Почти люди

Канонический словарь эргастерского языка.

КАНОНИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ ЭРГАСТЕРСКОГО ЯЗЫКА

Версия 1.0 — закрепляемый рабочий канон для глав с ранними Homo ergaster / Homo erectus

СТАТУС И ОСНОВА

1. Уже установлено в главе 28: «айяйии» = огонь; «Хурааа» = старый возглас радости, удачи, хорошей встречи и успеха, ставший именем ГГ; «ква» = звук лягушки, вошедший в имя Ууква; эргастеры используют устойчивые звуковые имена. Общение мультимодально: звуки, жесты, рисунки на земле, предметы-заместители и разыгрывание действий.

2. Всё остальное ниже — новая фиксация канона по заданному принципу. Это не современная речь и не набор 700 независимых слов. Язык строится из небольшого числа естественных звукоподражательных и эмоциональных основ, интонации и жестового уточнения.

3. Животные обозначаются преимущественно имитацией их крика, рыка, фырканья, шипения, топота или другого наиболее узнаваемого звука. Пол, возраст, размер, количество, состояние и отношение к группе задаются жестом и интонацией.

4. Предметы обозначаются преимущественно звуком материала или использования: ток/тик-ток — камень; чик — скол; крш — скобление; бум/так — удар; трк/трр — дерево; сс — длинная гибкая нить/верёвка и т. п.

5. Явления обозначаются звукоподражательно: кап-пуп — дождь; хууу — ветер; грум — гром; пуп — вода. Слабый/сильный/затяжной/холодный/тёплый вариант не получает нового слова: смысл меняют ритм, высота, длительность и жест.

6. Глаголы, местоимения, наречия и большинство прилагательных передаются жестом. Звуковой корень обычно называет объект, класс объекта или эмоциональное состояние.

7. Один и тот же корень может иметь широкое смысловое поле. Точный смысл восстанавливается из ситуации. Это принципиально: язык не должен выглядеть как современный русский, зашифрованный слогами.

ФОНЕТИЧЕСКИЙ ПРИНЦИП

Допустимые и часто используемые звуки: а, и, у, о; м, н, п, б, т, д, к, г, х, с, ш, р, л, й, в; сочетания с придыханием и хрипом. Точные фонемные границы не фиксируются: один и тот же сигнал может звучать немного по-разному у разных групп и тел.

Повтор = множественность, настойчивость или усиление. Долгая гласная = длительность, расстояние, большой размер либо продолженный зов. Низкий регистр = большой, тяжёлый, взрослый, опасный, уверенный. Высокий = маленький, молодой, близкий, слабый либо тревожный. Восходящая интонация = вопрос/неуверенность. Нисходящая = утверждение/завершение. Резкий обрыв = запрет, приказ, немедленная опасность.

I. СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫЕ И УСТОЙЧИВЫЕ ПРЕДМЕТНЫЕ ЗНАЧЕНИЯ — ≈500 (фактически 521)

001. [Люди и отношения] человек / свой — ЗВУК: у; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: ладонь к груди, затем обвести рукой группу; ПРИМЕЧАНИЕ: короткий контактный звук

002. [Люди и отношения] чужой человек — ЗВУК: кха-у; ИНТОНАЦИЯ: коротко, настороженно; ЖЕСТ: указать наружу от группы; ПРИМЕЧАНИЕ: предупреждение + человек

003. [Люди и отношения] мужчина — ЗВУК: гру; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: ладонь на грудь, затем показать широкий корпус; ПРИМЕЧАНИЕ: низкий взрослый голос

004. [Люди и отношения] женщина — ЗВУК: аа; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: ладонь к груди, затем обозначить грудь; ПРИМЕЧАНИЕ: мягкий контактный звук

005. [Люди и отношения] ребёнок — ЗВУК: ии; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: ладонь низко над землёй; ПРИМЕЧАНИЕ: высокий детский голос

006. [Люди и отношения] младенец — ЗВУК: ии-и; ИНТОНАЦИЯ: тонко, повторно; ЖЕСТ: сложить руки как при удержании малыша; ПРИМЕЧАНИЕ: плач/писк младенца

007. [Люди и отношения] мать — ЗВУК: маа; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: к груди, затем жест кормления/прижимания; ПРИМЕЧАНИЕ: контактный материнский звук

008. [Люди и отношения] отец — ЗВУК: гру-ма; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: указать на мужчину, затем на ребёнка; ПРИМЕЧАНИЕ: мужчина + родственная связь

009. [Люди и отношения] сын — ЗВУК: ии-гру; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: ребёнок + указание на мужчину-родителя; ПРИМЕЧАНИЕ: составное обозначение

010. [Люди и отношения] дочь — ЗВУК: ии-аа; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: ребёнок + указание на женщину-родителя; ПРИМЕЧАНИЕ: составное обозначение

011. [Люди и отношения] брат — ЗВУК: у-у; ИНТОНАЦИЯ: двойной одинаковый; ЖЕСТ: показать двух мужчин, затем соединить пальцы; ПРИМЕЧАНИЕ: одинаковая родственная линия

012. [Люди и отношения] сестра — ЗВУК: аа-аа; ИНТОНАЦИЯ: двойной одинаковый; ЖЕСТ: показать двух женщин, затем соединить пальцы; ПРИМЕЧАНИЕ: одинаковая родственная линия

013. [Люди и отношения] сиблинги / дети одной матери — ЗВУК: ма-ии; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: показать мать, затем нескольких детей; ПРИМЕЧАНИЕ: родство через мать

014. [Люди и отношения] пара / супруги — ЗВУК: уу; ИНТОНАЦИЯ: долго и мягко; ЖЕСТ: соединить две ладони; ПРИМЕЧАНИЕ: устойчивая пара

015. [Люди и отношения] друг / близкий свой — ЗВУК: хум-у; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: коснуться груди и плеча другого; ПРИМЕЧАНИЕ: доброжелательный контакт

016. [Люди и отношения] враг — ЗВУК: кха!; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: оскал/напряжённая рука в сторону цели; ПРИМЕЧАНИЕ: угрожающий сигнал

017. [Люди и отношения] гость — ЗВУК: у?; ИНТОНАЦИЯ: вопросительно; ЖЕСТ: пригласить ладонью внутрь; ПРИМЕЧАНИЕ: чужой, которого допускают

018. [Люди и отношения] вор — ЗВУК: цк-кха; ИНТОНАЦИЯ: тихо, резко; ЖЕСТ: хватательный жест и спрятать руку за спину; ПРИМЕЧАНИЕ: тайное взятие + неодобрение

019. [Люди и отношения] охотник — ЗВУК: фу-у; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: жест броска/укола копьём; ПРИМЕЧАНИЕ: свист оружия + человек

020. [Люди и отношения] собиратель — ЗВУК: шр-у; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: щипковый жест к земле/ветвям; ПРИМЕЧАНИЕ: шорох собираемой растительности

021. [Люди и отношения] сторож — ЗВУК: э-у; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: два пальца к глазам, затем наружу; ПРИМЕЧАНИЕ: сигнал внимания + человек

022. [Люди и отношения] вожак / тот, за кем идут — ЗВУК: хо-у; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: ладонь вперёд, затем движение «за мной»; ПРИМЕЧАНИЕ: зов движения

023. [Люди и отношения] старик — ЗВУК: хр-у; ИНТОНАЦИЯ: хрипло; ЖЕСТ: согнуть спину, потрясти кистью; ПРИМЕЧАНИЕ: старческий хрип

024. [Люди и отношения] старуха — ЗВУК: хр-аа; ИНТОНАЦИЯ: хрипло; ЖЕСТ: согнуть спину, обозначить женщину; ПРИМЕЧАНИЕ: старческий хрип

025. [Люди и отношения] мертвец — ЗВУК: хх-у; ИНТОНАЦИЯ: беззвучно на конце; ЖЕСТ: указать на человека и провести ладонью вниз; ПРИМЕЧАНИЕ: затихшее дыхание

026. [Люди и отношения] раненый человек — ЗВУК: ай-у; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: указать на рану; ПРИМЕЧАНИЕ: болевой сигнал + человек

027. [Люди и отношения] потерявшийся человек — ЗВУК: у-уу?; ИНТОНАЦИЯ: дальний зов; ЖЕСТ: ладонь козырьком, искать взглядом; ПРИМЕЧАНИЕ: контактный поиск

028. [Люди и отношения] вернувшийся человек — ЗВУК: хура-у; ИНТОНАЦИЯ: радостно; ЖЕСТ: позвать к себе обеими руками; ПРИМЕЧАНИЕ: радость встречи

029. [Люди и отношения] реинкарнатор / странно помнящий человек — ЗВУК: у-ха?; ИНТОНАЦИЯ: тихо, настороженно; ЖЕСТ: палец к виску, затем круговой жест «снова»; ПРИМЕЧАНИЕ: новый канон: редкое понятие, обычно жестовое

030. [Люди и отношения] имя человека — ЗВУК: у + индивидуальный звук; ИНТОНАЦИЯ: зовная; ЖЕСТ: указать на человека, затем повторить его устойчивый зов; ПРИМЕЧАНИЕ: имя — отдельный устойчивый вокальный комплекс

031. [Тело] голова — ЗВУК: тук; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: обхватить макушку; ПРИМЕЧАНИЕ: звук лёгкого постукивания

032. [Тело] волосы на голове — ЗВУК: шш; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: провести пальцами по волосам; ПРИМЕЧАНИЕ: шорох волос

033. [Тело] лицо — ЗВУК: ха; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: обвести лицо пальцем; ПРИМЕЧАНИЕ: выдох у лица

034. [Тело] лоб — ЗВУК: тук-ха; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: коснуться лба; ПРИМЕЧАНИЕ: голова + лицо

035. [Тело] глаз — ЗВУК: иик; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: два пальца к глазам; ПРИМЕЧАНИЕ: короткий сигнал внимания

036. [Тело] оба глаза / зрение — ЗВУК: иик-иик; ИНТОНАЦИЯ: двойно; ЖЕСТ: два пальца от глаз наружу; ПРИМЕЧАНИЕ: повтор = пара/функция

037. [Тело] веко — ЗВУК: иик-ш; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: закрыть глаз ладонью; ПРИМЕЧАНИЕ: глаз + закрытие

038. [Тело] бровь — ЗВУК: иик-р; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: провести пальцем по брови; ПРИМЕЧАНИЕ: глаз + линия

039. [Тело] ухо — ЗВУК: э; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: коснуться уха; ПРИМЕЧАНИЕ: звук привлечения слуха

040. [Тело] слух — ЗВУК: э-э; ИНТОНАЦИЯ: вопросительно; ЖЕСТ: ладонь чашей к уху; ПРИМЕЧАНИЕ: повтор = способность слышать

041. [Тело] нос — ЗВУК: фн; ИНТОНАЦИЯ: носово; ЖЕСТ: коснуться носа; ПРИМЕЧАНИЕ: фырканье

042. [Тело] ноздря — ЗВУК: фн-ии; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: указать на одну ноздрю; ПРИМЕЧАНИЕ: нос + малое

043. [Тело] запах — ЗВУК: фнн; ИНТОНАЦИЯ: протяжно носом; ЖЕСТ: понюхать воздух; ПРИМЕЧАНИЕ: нюхательный звук

044. [Тело] рот — ЗВУК: ам; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: коснуться губ; ПРИМЕЧАНИЕ: звук еды/рта

045. [Тело] губа — ЗВУК: ам-ш; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: зажать губу пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: рот + мягкая поверхность

046. [Тело] язык — ЗВУК: лла; ИНТОНАЦИЯ: с высунутым языком; ЖЕСТ: показать язык; ПРИМЕЧАНИЕ: звук движения языка

047. [Тело] зуб — ЗВУК: кк; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: постучать зубами; ПРИМЕЧАНИЕ: щёлк зубов

048. [Тело] передний зуб — ЗВУК: кк-ии; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: указать на резец; ПРИМЕЧАНИЕ: зуб + передний/один

049. [Тело] клык — ЗВУК: кха-кк; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: показать клык пальцем; ПРИМЕЧАНИЕ: угроза + зуб

050. [Тело] коренной зуб — ЗВУК: кк-ум; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: указать назад в рот; ПРИМЕЧАНИЕ: зуб + глубокий/задний

051. [Тело] челюсть — ЗВУК: крр; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: двинуть нижней челюстью; ПРИМЕЧАНИЕ: скрежет/сжатие

052. [Тело] щека — ЗВУК: па; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: хлопнуть себя по щеке; ПРИМЕЧАНИЕ: мягкий хлопок

053. [Тело] подбородок — ЗВУК: тук-па; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: коснуться подбородка; ПРИМЕЧАНИЕ: голова + нижняя часть лица

054. [Тело] шея — ЗВУК: хх; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: обхватить шею; ПРИМЕЧАНИЕ: дыхательный шум

055. [Тело] горло — ЗВУК: хр; ИНТОНАЦИЯ: хрипло; ЖЕСТ: коснуться горла; ПРИМЕЧАНИЕ: горловой звук

056. [Тело] голос — ЗВУК: аа-э; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: коснуться горла, затем уха; ПРИМЕЧАНИЕ: издаваемый и слышимый звук

057. [Тело] плечо — ЗВУК: бум; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: ударить ладонью по плечу; ПРИМЕЧАНИЕ: глухой удар

058. [Тело] грудь — ЗВУК: бум-аа; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: ладонь на грудь; ПРИМЕЧАНИЕ: глухой грудной резонанс

059. [Тело] грудь женщины / молочная железа — ЗВУК: ма-аа; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: указать на грудь; ПРИМЕЧАНИЕ: материнская связь

060. [Тело] спина — ЗВУК: шл; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: провести ладонью по спине; ПРИМЕЧАНИЕ: скольжение по коже

061. [Тело] живот — ЗВУК: ум; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: ладонь на живот; ПРИМЕЧАНИЕ: внутренний гул

062. [Тело] пупок — ЗВУК: ум-ии; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: указать на пупок; ПРИМЕЧАНИЕ: живот + точка

063. [Тело] бок — ЗВУК: па-ум; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: хлопнуть по боку; ПРИМЕЧАНИЕ: мягкий удар по туловищу

064. [Тело] таз / бёдра — ЗВУК: бум-ум; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: ладони на бёдрах; ПРИМЕЧАНИЕ: тяжёлая опора тела

065. [Тело] ягодицы — ЗВУК: па-па; ИНТОНАЦИЯ: двойной; ЖЕСТ: хлопнуть по ягодице; ПРИМЕЧАНИЕ: мягкий двойной удар

066. [Тело] рука целиком — ЗВУК: на; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: поднять руку; ПРИМЕЧАНИЕ: частый жест «дай/рука»

067. [Тело] плечевая часть руки — ЗВУК: на-бум; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: обхватить плечо другой рукой; ПРИМЕЧАНИЕ: рука + плечо

068. [Тело] локоть — ЗВУК: ток-на; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: показать локтевой сустав; ПРИМЕЧАНИЕ: твёрдый выступ + рука

069. [Тело] предплечье — ЗВУК: на-р; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: провести от локтя к кисти; ПРИМЕЧАНИЕ: рука + длинная часть

070. [Тело] запястье — ЗВУК: чик-на; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: обхватить запястье; ПРИМЕЧАНИЕ: малый сустав/перелом

071. [Тело] кисть — ЗВУК: нак; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: сжать и разжать кисть; ПРИМЕЧАНИЕ: хватательный звук

072. [Тело] ладонь — ЗВУК: пак; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: показать раскрытую ладонь; ПРИМЕЧАНИЕ: хлопок ладони

073. [Тело] палец — ЗВУК: тик; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: показать один палец; ПРИМЕЧАНИЕ: малый точный стук

074. [Тело] большой палец — ЗВУК: тик-ум; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: показать большой палец; ПРИМЕЧАНИЕ: палец + большой

075. [Тело] ноготь — ЗВУК: цк; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: провести ногтем по камню; ПРИМЕЧАНИЕ: царапанье

076. [Тело] нога целиком — ЗВУК: топ; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: топнуть; ПРИМЕЧАНИЕ: шаг/топот

077. [Тело] бедро — ЗВУК: топ-бум; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: ударить ладонью по бедру; ПРИМЕЧАНИЕ: нога + массивная часть

078. [Тело] колено — ЗВУК: ток-топ; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: коснуться колена; ПРИМЕЧАНИЕ: твёрдый сустав + нога

079. [Тело] голень — ЗВУК: топ-р; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: провести по голени; ПРИМЕЧАНИЕ: нога + длинная часть

080. [Тело] лодыжка — ЗВУК: чик-топ; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: обхватить лодыжку; ПРИМЕЧАНИЕ: малый сустав + нога

081. [Тело] стопа — ЗВУК: топ-пак; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: показать подошву; ПРИМЕЧАНИЕ: шаг + плоская опора

082. [Тело] пятка — ЗВУК: топ-ток; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: ударить пяткой; ПРИМЕЧАНИЕ: твёрдая задняя часть стопы

083. [Тело] палец ноги — ЗВУК: топ-тик; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: показать палец ноги; ПРИМЕЧАНИЕ: нога + палец

084. [Тело] кожа — ЗВУК: шлп; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: провести ладонью по коже; ПРИМЕЧАНИЕ: скольжение по коже

085. [Тело] шерсть / волосы тела — ЗВУК: шшр; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: провести пальцами по шерсти; ПРИМЕЧАНИЕ: шорох шерсти

086. [Тело] кровь — ЗВУК: пла; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: показать красное/рану, провести вниз пальцем; ПРИМЕЧАНИЕ: звук капающей жидкости

087. [Тело] рана — ЗВУК: ай; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: указать на повреждение; ПРИМЕЧАНИЕ: болевой сигнал

088. [Тело] шрам — ЗВУК: ай-ш; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: провести пальцем по рубцу; ПРИМЕЧАНИЕ: старая рана

089. [Тело] кость — ЗВУК: клок; ИНТОНАЦИЯ: сухо; ЖЕСТ: постучать костью о камень; ПРИМЕЧАНИЕ: звук кости

090. [Тело] сустав — ЗВУК: клок-чик; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: согнуть соответствующий сустав; ПРИМЕЧАНИЕ: кость + подвижное место

091. [Тело] мышца — ЗВУК: гр; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: напрячь мышцу; ПРИМЕЧАНИЕ: звук усилия

092. [Тело] жир — ЗВУК: млм; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: сжать складку кожи/жира; ПРИМЕЧАНИЕ: мягкая масса

093. [Тело] сердце — ЗВУК: тум-тум; ИНТОНАЦИЯ: ритмично; ЖЕСТ: ладонь на груди, два удара пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: сердцебиение

094. [Тело] дыхание — ЗВУК: хуу; ИНТОНАЦИЯ: воздушно; ЖЕСТ: ладонь перед ртом; ПРИМЕЧАНИЕ: выдох

095. [Тело] слюна — ЗВУК: пт; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: коснуться губ, показать влажность; ПРИМЕЧАНИЕ: плевок/слюна

096. [Тело] пот — ЗВУК: хуу-пла; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: провести по мокрой коже; ПРИМЕЧАНИЕ: дыхание/нагрев + влага

097. [Тело] слёзы — ЗВУК: иик-пла; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: провести пальцем от глаза вниз; ПРИМЕЧАНИЕ: глаз + жидкость

098. [Тело] моча — ЗВУК: сс-пла; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: указать вниз от паха; ПРИМЕЧАНИЕ: струйный звук + жидкость

099. [Тело] кал — ЗВУК: ум-пх; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: указать назад/вниз, гримаса запаха; ПРИМЕЧАНИЕ: живот + отвращение

100. [Тело] половой член — ЗВУК: тик-гру; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: жест к паху мужчины; ПРИМЕЧАНИЕ: мужчина + выступ

101. [Тело] вульва — ЗВУК: па-аа; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: жест к паху женщины; ПРИМЕЧАНИЕ: женщина + мягкая часть

102. [Тело] яички — ЗВУК: тук-тук-гру; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: две округлости пальцами у паха; ПРИМЕЧАНИЕ: двойные круглые части

103. [Тело] анус — ЗВУК: пх-ум; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: указать назад/вниз; ПРИМЕЧАНИЕ: выделение + живот

104. [Животные] мамонт / слон — ЗВУК: ууу-мм; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

105. [Животные] носорог — ЗВУК: хрр-ф; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

106. [Животные] бегемот — ЗВУК: хумм; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

107. [Животные] лошадь — ЗВУК: фрр; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

108. [Животные] осёл / дикая лошадь — ЗВУК: ии-ха; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

109. [Животные] жирафовое — ЗВУК: мм-хаа; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

110. [Животные] буйвол / крупный бык — ЗВУК: мму; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

111. [Животные] антилопа — ЗВУК: мэ; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

112. [Животные] газель — ЗВУК: мэ-ии; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

113. [Животные] козёл — ЗВУК: бээ; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

114. [Животные] овцеподобное — ЗВУК: мээ; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

115. [Животные] кабан / дикая свинья — ЗВУК: хруф; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

116. [Животные] олень — ЗВУК: аао; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

117. [Животные] крупный олень — ЗВУК: аао-ум; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

118. [Животные] верблюдовое — ЗВУК: хмм; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

119. [Животные] заяц — ЗВУК: пф-ии; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

120. [Животные] дикобраз — ЗВУК: шрр; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

121. [Животные] бобр — ЗВУК: крум; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

122. [Животные] мышь / мелкий грызун — ЗВУК: ци-ци; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

123. [Животные] крупный грызун — ЗВУК: кру-ци; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

124. [Животные] белка — ЗВУК: чик-чик; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

125. [Животные] панголин — ЗВУК: шк-шк; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

126. [Животные] трубкозуб — ЗВУК: фн-хр; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

127. [Животные] павиан — ЗВУК: уа-кха; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

128. [Животные] макака — ЗВУК: ки-а; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

129. [Животные] Paradolichopithecus — ЗВУК: кьяа-у; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

130. [Животные] человекообразная обезьяна — ЗВУК: у-а-у; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

131. [Животные] лев / крупная кошка — ЗВУК: ррау; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

132. [Животные] леопард — ЗВУК: рр-ха; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

133. [Животные] гепард — ЗВУК: хаа-рр; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

134. [Животные] рысь — ЗВУК: мрра; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

135. [Животные] саблезубая кошка — ЗВУК: ррау-кк; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

136. [Животные] Homotherium — ЗВУК: ррау-хх; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

137. [Животные] Megantereon — ЗВУК: рр-кк; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

138. [Животные] гиена — ЗВУК: ха-хаа; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

139. [Животные] гигантская гиена — ЗВУК: ха-хаа-ум; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

140. [Животные] шакал — ЗВУК: йау; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

141. [Животные] волкоподобная собака — ЗВУК: ау-уу; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

142. [Животные] лисица — ЗВУК: йии; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

143. [Животные] медведь — ЗВУК: уф-рр; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

144. [Животные] барсук — ЗВУК: грр-ии; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

145. [Животные] выдра — ЗВУК: плу-чик; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

146. [Животные] мангуст — ЗВУК: црр; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

147. [Животные] куница — ЗВУК: цри; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

148. [Животные] крокодил — ЗВУК: хрр-клок; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

149. [Животные] черепаха — ЗВУК: ток-шл; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

150. [Животные] ящерица — ЗВУК: срр; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

151. [Животные] змея — ЗВУК: ссс; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: кисть/палец извивается; длина и опасность уточняются отдельно; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

152. [Животные] питон / крупная змея — ЗВУК: ссс-ум; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: кисть/палец извивается; длина и опасность уточняются отдельно; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

153. [Животные] ядовитая змея — ЗВУК: ссс-кха; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: кисть/палец извивается; длина и опасность уточняются отдельно; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

154. [Животные] лягушка — ЗВУК: ква; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

155. [Животные] жаба — ЗВУК: ква-ум; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

156. [Животные] рыба — ЗВУК: плип; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: ладонь движется волной в воде; размер/форма уточняются руками; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

157. [Животные] крупная рыба — ЗВУК: плип-ум; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: ладонь движется волной в воде; размер/форма уточняются руками; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

158. [Животные] сом / усатая рыба — ЗВУК: плип-фн; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: ладонь движется волной в воде; размер/форма уточняются руками; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

159. [Животные] угорь / длинная рыба — ЗВУК: плип-сс; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: ладонь движется волной в воде; размер/форма уточняются руками; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

160. [Животные] краб — ЗВУК: клик; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

161. [Животные] моллюск / ракушка — ЗВУК: клок-ии; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

162. [Животные] улитка — ЗВУК: шл-ии; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: показать примерный силуэт/размер и характер движения животного; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

163. [Животные] страус — ЗВУК: бум-бум; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: двумя руками обозначить крылья; для вида добавить характерный силуэт/размер; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

164. [Животные] орёл — ЗВУК: киии; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: двумя руками обозначить крылья; для вида добавить характерный силуэт/размер; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

165. [Животные] гриф — ЗВУК: краа; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: двумя руками обозначить крылья; для вида добавить характерный силуэт/размер; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

166. [Животные] ворон / ворона — ЗВУК: кар; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: двумя руками обозначить крылья; для вида добавить характерный силуэт/размер; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

167. [Животные] сова — ЗВУК: ху-у; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: двумя руками обозначить крылья; для вида добавить характерный силуэт/размер; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

168. [Животные] журавль — ЗВУК: кру-аа; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: двумя руками обозначить крылья; для вида добавить характерный силуэт/размер; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

169. [Животные] аист — ЗВУК: кла-кла; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: двумя руками обозначить крылья; для вида добавить характерный силуэт/размер; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

170. [Животные] гусь — ЗВУК: га-га; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: двумя руками обозначить крылья; для вида добавить характерный силуэт/размер; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

171. [Животные] утка — ЗВУК: кря; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: двумя руками обозначить крылья; для вида добавить характерный силуэт/размер; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

172. [Животные] курообразная птица — ЗВУК: ко-ко; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: двумя руками обозначить крылья; для вида добавить характерный силуэт/размер; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

173. [Животные] цесарка — ЗВУК: кек-кек; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: двумя руками обозначить крылья; для вида добавить характерный силуэт/размер; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

174. [Животные] мелкая певчая птица — ЗВУК: ти-ти; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: двумя руками обозначить крылья; для вида добавить характерный силуэт/размер; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

175. [Животные] водяная птица — ЗВУК: кря-плу; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: двумя руками обозначить крылья; для вида добавить характерный силуэт/размер; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

176. [Животные] пчела — ЗВУК: ззз; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: щипковый жест малого размера; движение/место на теле уточняются пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

177. [Животные] оса — ЗВУК: зз-кха; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: щипковый жест малого размера; движение/место на теле уточняются пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

178. [Животные] муха — ЗВУК: зз-ии; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: щипковый жест малого размера; движение/место на теле уточняются пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

179. [Животные] комар — ЗВУК: зии; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: щипковый жест малого размера; движение/место на теле уточняются пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

180. [Животные] муравей — ЗВУК: тик-тик; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: щипковый жест малого размера; движение/место на теле уточняются пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

181. [Животные] термит — ЗВУК: крц-ии; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: щипковый жест малого размера; движение/место на теле уточняются пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

182. [Животные] жук — ЗВУК: жж-тук; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: щипковый жест малого размера; движение/место на теле уточняются пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

183. [Животные] кузнечик — ЗВУК: цр-цр; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: щипковый жест малого размера; движение/место на теле уточняются пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

184. [Животные] бабочка — ЗВУК: фл-фл; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: щипковый жест малого размера; движение/место на теле уточняются пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

185. [Животные] клещ — ЗВУК: цк-ии; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: щипковый жест малого размера; движение/место на теле уточняются пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

186. [Животные] блоха — ЗВУК: пик; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: щипковый жест малого размера; движение/место на теле уточняются пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

187. [Животные] вошь — ЗВУК: ци; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: щипковый жест малого размера; движение/место на теле уточняются пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

188. [Животные] паук — ЗВУК: тик-кха; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: щипковый жест малого размера; движение/место на теле уточняются пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

189. [Животные] скорпион — ЗВУК: цк-кха; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: щипковый жест малого размера; движение/место на теле уточняются пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

190. [Животные] червь — ЗВУК: сс-ии; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: кисть/палец извивается; длина и опасность уточняются отдельно; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

191. [Животные] пиявка — ЗВУК: плу-сс; ИНТОНАЦИЯ: обычная зовная/назывная; ЖЕСТ: кисть/палец извивается; длина и опасность уточняются отдельно; ПРИМЕЧАНИЕ: основа имитирует наиболее узнаваемый крик, рычание, фырканье, топот или движение

192. [Животные] мамонт: взрослый самец — ЗВУК: ууу-мм; ИНТОНАЦИЯ: очень низко; ЖЕСТ: руки широко + жест длинных бивней; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

193. [Животные] мамонт: самка — ЗВУК: ууу-мм; ИНТОНАЦИЯ: мягче; ЖЕСТ: жест груди + бивни; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

194. [Животные] мамонт: детёныш — ЗВУК: ууу-мм; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: ладонь низко + короткий хобот; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

195. [Животные] мамонт: стадо — ЗВУК: ууу-мм; ИНТОНАЦИЯ: повторно; ЖЕСТ: обвести широкую группу; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

196. [Животные] носорог: взрослый — ЗВУК: хрр-ф; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: ладонь-рог от носа; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

197. [Животные] носорог: детёныш — ЗВУК: хрр-ф; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: рог + низкая ладонь; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

198. [Животные] лошадь: жеребец — ЗВУК: фрр; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: длинная морда + мужской жест; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

199. [Животные] лошадь: кобыла — ЗВУК: фрр; ИНТОНАЦИЯ: мягче; ЖЕСТ: длинная морда + женский жест; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

200. [Животные] лошадь: жеребёнок — ЗВУК: фрр; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: низкая ладонь + быстрые пальцы; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

201. [Животные] лошадь: табун — ЗВУК: фрр; ИНТОНАЦИЯ: повторно; ЖЕСТ: несколько быстрых движений ладонью; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

202. [Животные] буйвол: самец — ЗВУК: мму; ИНТОНАЦИЯ: низко и громко; ЖЕСТ: рога + широкий корпус; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

203. [Животные] буйвол: самка — ЗВУК: мму; ИНТОНАЦИЯ: короче; ЖЕСТ: рога + женский жест; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

204. [Животные] буйвол: телёнок — ЗВУК: мму; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: малый размер + рога пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

205. [Животные] олень: самец — ЗВУК: аао; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: ветвистые рога руками; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

206. [Животные] олень: самка — ЗВУК: аао; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: без рогов + женский жест; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

207. [Животные] олень: детёныш — ЗВУК: аао; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: малый размер; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

208. [Животные] кабан: самец — ЗВУК: хруф; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: клыки пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

209. [Животные] кабан: самка — ЗВУК: хруф; ИНТОНАЦИЯ: короче; ЖЕСТ: женский жест; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

210. [Животные] кабан: поросёнок — ЗВУК: хруф; ИНТОНАЦИЯ: высоко повторно; ЖЕСТ: малый размер + быстрые движения; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

211. [Животные] антилопа: самец — ЗВУК: мэ; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: рога + мужской жест; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

212. [Животные] антилопа: самка — ЗВУК: мэ; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: женский жест; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

213. [Животные] антилопа: детёныш — ЗВУК: мэ; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: малый размер; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

214. [Животные] крупная кошка: самец — ЗВУК: ррау; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: грива/массивная голова жестом; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

215. [Животные] крупная кошка: самка — ЗВУК: ррау; ИНТОНАЦИЯ: короче; ЖЕСТ: женский жест + когти; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

216. [Животные] крупная кошка: детёныш — ЗВУК: мрр-ии; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: малый размер + лапы; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

217. [Животные] гиена: взрослая — ЗВУК: ха-хаа; ИНТОНАЦИЯ: хрипло; ЖЕСТ: покатая спина рукой; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

218. [Животные] гиена: детёныш — ЗВУК: ха-хаа; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: малый размер; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

219. [Животные] медведь: взрослый — ЗВУК: уф-рр; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: встать выше, развести руки; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

220. [Животные] медведь: детёныш — ЗВУК: уф-рр; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: малый размер; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

221. [Животные] Paradolichopithecus: взрослый самец — ЗВУК: кьяа-у; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: длинная морда + крупный корпус; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

222. [Животные] Paradolichopithecus: взрослая самка — ЗВУК: кьяа-у; ИНТОНАЦИЯ: мягче; ЖЕСТ: длинная морда + женский жест; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

223. [Животные] Paradolichopithecus: детёныш — ЗВУК: кьяа-ии; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: малый размер + хвост; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

224. [Животные] Paradolichopithecus: стая/группа — ЗВУК: кьяа-у; ИНТОНАЦИЯ: повторно; ЖЕСТ: обвести группу + хвост; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

225. [Животные] ручной Paradolichopithecus — ЗВУК: кьяа-у; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: коснуться шеи — знак кожаного ошейника; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

226. [Животные] дикий Paradolichopithecus — ЗВУК: кьяа-у; ИНТОНАЦИЯ: резче; ЖЕСТ: показать наружу + отсутствие ошейника; ПРИМЕЧАНИЕ: вид/пол/возраст задаются интонацией и жестом

227. [Растения и пища] растение — ЗВУК: шр; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: ладонью показать растущий стебель; ПРИМЕЧАНИЕ: шорох растительности

228. [Растения и пища] дерево — ЗВУК: трр; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: руки вверх, затем обхватить воображаемый ствол; ПРИМЕЧАНИЕ: треск/шорох древесины

229. [Растения и пища] большое дерево — ЗВУК: трр; ИНТОНАЦИЯ: низко протяжно; ЖЕСТ: широко обхватить ствол; ПРИМЕЧАНИЕ: размер жестом

230. [Растения и пища] молодое дерево — ЗВУК: трр; ИНТОНАЦИЯ: выше; ЖЕСТ: ладонь на уровне груди; ПРИМЕЧАНИЕ: размер жестом

231. [Растения и пища] ствол — ЗВУК: трак; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: две ладони вертикально; ПРИМЕЧАНИЕ: треск древесины

232. [Растения и пища] ветка — ЗВУК: трк; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: рукой показать ответвление; ПРИМЕЧАНИЕ: щелчок ветки

233. [Растения и пища] тонкая ветка — ЗВУК: трк; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: два пальца близко; ПРИМЕЧАНИЕ: тонкость жестом

234. [Растения и пища] толстая ветка — ЗВУК: трк; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: две ладони широко; ПРИМЕЧАНИЕ: толщина жестом

235. [Растения и пища] прут — ЗВУК: фш-трк; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: узкая длинная линия рукой; ПРИМЕЧАНИЕ: свист прута

236. [Растения и пища] кора — ЗВУК: крш; ИНТОНАЦИЯ: сухо; ЖЕСТ: царапнуть кору ногтями; ПРИМЕЧАНИЕ: скребущий звук

237. [Растения и пища] луб / внутренний слой коры — ЗВУК: крш-шл; ИНТОНАЦИЯ: мягче; ЖЕСТ: снять воображаемую полосу; ПРИМЕЧАНИЕ: кора + мягкость

238. [Растения и пища] древесина — ЗВУК: ток-трр; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: постучать по дереву; ПРИМЕЧАНИЕ: твёрдый звук дерева

239. [Растения и пища] лист — ЗВУК: шш; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: пошевелить пальцами как лист; ПРИМЕЧАНИЕ: шелест

240. [Растения и пища] сухой лист — ЗВУК: крш-шш; ИНТОНАЦИЯ: сухо; ЖЕСТ: смять воображаемый лист; ПРИМЕЧАНИЕ: хруст

241. [Растения и пища] трава — ЗВУК: сср; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: ладонь низко, пальцы вверх; ПРИМЕЧАНИЕ: шелест травы

242. [Растения и пища] высокая трава — ЗВУК: сср; ИНТОНАЦИЯ: протяжно; ЖЕСТ: ладонь выше пояса; ПРИМЕЧАНИЕ: высота жестом

243. [Растения и пища] камыш / тростник — ЗВУК: фш-сср; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: высокие прямые стебли пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: ветер в тростнике

244. [Растения и пища] осока / режущая трава — ЗВУК: сср-цк; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: провести ребром пальца по ладони; ПРИМЕЧАНИЕ: трава + режущий край

245. [Растения и пища] корень — ЗВУК: крр-ум; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: пальцы уходят вниз в землю; ПРИМЕЧАНИЕ: трение в земле

246. [Растения и пища] толстый корень — ЗВУК: крр-ум; ИНТОНАЦИЯ: низко протяжно; ЖЕСТ: две руки показывают толщину; ПРИМЕЧАНИЕ: размер жестом

247. [Растения и пища] съедобный корень — ЗВУК: крр-ам; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: корень + ко рту; ПРИМЕЧАНИЕ: еда

248. [Растения и пища] клубень — ЗВУК: ум-ток; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: показать округлость под землёй; ПРИМЕЧАНИЕ: тяжёлый подземный предмет

249. [Растения и пища] луковица / утолщение корня — ЗВУК: ум-ии; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: небольшая округлость под землёй; ПРИМЕЧАНИЕ: малый клубень

250. [Растения и пища] плод — ЗВУК: поп; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: сорвать и поднести ко рту; ПРИМЕЧАНИЕ: звук отрыва/лопка

251. [Растения и пища] сладкий плод — ЗВУК: поп-мм; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: плод + довольное выражение; ПРИМЕЧАНИЕ: вкус жестом

252. [Растения и пища] кислый плод — ЗВУК: поп-ц; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: скривить лицо; ПРИМЕЧАНИЕ: вкус мимикой

253. [Растения и пища] незрелый плод — ЗВУК: поп; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: показать твёрдость + жест «ещё»; ПРИМЕЧАНИЕ: состояние жестом

254. [Растения и пища] перезрелый плод — ЗВУК: поп-пх; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: мягко раздавить пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: мягкость/запах

255. [Растения и пища] ягода — ЗВУК: пип; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: щипком показать маленький плод; ПРИМЕЧАНИЕ: малый лопок

256. [Растения и пища] гроздь ягод — ЗВУК: пип-пип; ИНТОНАЦИЯ: повторно; ЖЕСТ: пальцами показать множество; ПРИМЕЧАНИЕ: множественность

257. [Растения и пища] орех — ЗВУК: кок; ИНТОНАЦИЯ: сухо; ЖЕСТ: постучать костяшками; ПРИМЕЧАНИЕ: твёрдая скорлупа

258. [Растения и пища] расколотый орех — ЗВУК: кок-крак; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: развести ладони после удара; ПРИМЕЧАНИЕ: раскалывание

259. [Растения и пища] семя — ЗВУК: тик-ам; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: малый объект между пальцами + ко рту; ПРИМЕЧАНИЕ: малая пища

260. [Растения и пища] много семян — ЗВУК: тик-тик-ам; ИНТОНАЦИЯ: повторно; ЖЕСТ: сыплющий жест; ПРИМЕЧАНИЕ: много малых объектов

261. [Растения и пища] цветок — ЗВУК: фф; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: раскрыть пальцы как лепестки; ПРИМЕЧАНИЕ: запах/лёгкий выдох

262. [Растения и пища] бутон — ЗВУК: фф-ии; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: сомкнутые пальцы; ПРИМЕЧАНИЕ: малый закрытый цветок

263. [Растения и пища] шип / колючка — ЗВУК: цк-тр; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: укол пальцем; ПРИМЕЧАНИЕ: колющий звук

264. [Растения и пища] колючий куст — ЗВУК: цк-шр; ИНТОНАЦИЯ: повторно; ЖЕСТ: показать много шипов; ПРИМЕЧАНИЕ: колючка + растение

265. [Растения и пища] куст — ЗВУК: шр-ум; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: обвести руками низкую массу; ПРИМЕЧАНИЕ: растительность + масса

266. [Растения и пища] лиана — ЗВУК: сс-тр; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: извить руку вокруг воображаемого ствола; ПРИМЕЧАНИЕ: длинное вьющееся растение

267. [Растения и пища] волокно — ЗВУК: сср-тик; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: растянуть тонкую нить между пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: тонкая растительная нить

268. [Растения и пища] растительная нить — ЗВУК: сср-на; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: скрутить пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: волокно для руки/работы

269. [Растения и пища] сок растения — ЗВУК: пла-шр; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: надавить на стебель и показать жидкость; ПРИМЕЧАНИЕ: растение + жидкость

270. [Растения и пища] смола — ЗВУК: пла-пх; ИНТОНАЦИЯ: тягуче; ЖЕСТ: растянуть липкую нить пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: густая липкая жидкость

271. [Растения и пища] камедь / клейкий сок — ЗВУК: пх-шр; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: склеить два пальца; ПРИМЕЧАНИЕ: липкость

272. [Растения и пища] гриб — ЗВУК: пум; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: ладонь-шляпка над пальцем; ПРИМЕЧАНИЕ: округлая шляпка

273. [Растения и пища] съедобный гриб — ЗВУК: пум-ам; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: гриб + ко рту; ПРИМЕЧАНИЕ: гриб + еда

274. [Растения и пища] опасный/ядовитый гриб — ЗВУК: пум-кха; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: гриб + оттолкнуть рукой; ПРИМЕЧАНИЕ: опасность

275. [Растения и пища] мёд — ЗВУК: мм-зз; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: лизнуть палец + жест пчелы; ПРИМЕЧАНИЕ: сладость + пчёлы

276. [Растения и пища] соты — ЗВУК: зз-кок; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: показать ячейки пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: пчёлы + твёрдая структура

277. [Растения и пища] яйцо — ЗВУК: тук-ии; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: показать овал в ладонях; ПРИМЕЧАНИЕ: малый округлый предмет

278. [Растения и пища] птичье яйцо — ЗВУК: тук-ии-ти; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: яйцо + крылья; ПРИМЕЧАНИЕ: яйцо птицы

279. [Растения и пища] мясо — ЗВУК: ам-гр; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: показать мышцу, затем ко рту; ПРИМЕЧАНИЕ: еда + мышца

280. [Растения и пища] свежее мясо — ЗВУК: ам-гр; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: мясо + жест «сейчас»; ПРИМЕЧАНИЕ: состояние жестом

281. [Растения и пища] старое мясо — ЗВУК: ам-гр-пх; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: мясо + гримаса запаха; ПРИМЕЧАНИЕ: испорченность

282. [Растения и пища] сушёное мясо — ЗВУК: ам-гр-шш; ИНТОНАЦИЯ: сухо; ЖЕСТ: мясо + ладонь «сухо»; ПРИМЕЧАНИЕ: состояние

283. [Растения и пища] жареное мясо — ЗВУК: ам-гр-айяйии; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: мясо над огнём; ПРИМЕЧАНИЕ: составное

284. [Растения и пища] жир животный — ЗВУК: млм-ам; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: сжать жир + ко рту; ПРИМЕЧАНИЕ: мягкая пища

285. [Растения и пища] костный мозг — ЗВУК: клок-млм; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: расколоть кость, выскрести середину; ПРИМЕЧАНИЕ: кость + мягкое содержимое

286. [Растения и пища] печень — ЗВУК: ум-гр; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: указать под правый край грудной клетки + мясо; ПРИМЕЧАНИЕ: внутренний орган

287. [Растения и пища] сердце как пища — ЗВУК: тум-ам; ИНТОНАЦИЯ: ритмично; ЖЕСТ: сердцебиение + ко рту; ПРИМЕЧАНИЕ: орган + пища

288. [Растения и пища] мозг — ЗВУК: тук-млм; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: голова + мягкое содержимое; ПРИМЕЧАНИЕ: внутри головы

289. [Растения и пища] желудок животного — ЗВУК: ум-ам; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: живот + пища; ПРИМЕЧАНИЕ: орган еды

290. [Растения и пища] кишка — ЗВУК: сс-ум; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: длинная извилистая линия у живота; ПРИМЕЧАНИЕ: длинный внутренний орган

291. [Растения и пища] кожа снятая — ЗВУК: шлп-ам; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: снять пласт с поверхности тела; ПРИМЕЧАНИЕ: кожа как предмет

292. [Растения и пища] шкура с шерстью — ЗВУК: шшр-шлп; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: провести по воображаемой шерсти; ПРИМЕЧАНИЕ: шерсть + кожа

293. [Растения и пища] сухожилие — ЗВУК: сс-клок; ИНТОНАЦИЯ: натянуто; ЖЕСТ: растянуть воображаемую струну; ПРИМЕЧАНИЕ: кость/тело + нить

294. [Растения и пища] хрящ — ЗВУК: клок-шл; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: согнуть ухо/нос как пример; ПРИМЕЧАНИЕ: мягкая кость

295. [Растения и пища] кровь как пища — ЗВУК: пла-ам; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: кровь + ко рту; ПРИМЕЧАНИЕ: жидкая животная пища

296. [Растения и пища] рыбное мясо — ЗВУК: плип-ам; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: рыба + ко рту; ПРИМЕЧАНИЕ: составное

297. [Растения и пища] моллюск как пища — ЗВУК: клок-ии-ам; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: раскрыть раковину + ко рту; ПРИМЕЧАНИЕ: составное

298. [Растения и пища] насекомые как пища — ЗВУК: тик-тик-ам; ИНТОНАЦИЯ: быстро; ЖЕСТ: щипком собирать мелкое + ко рту; ПРИМЕЧАНИЕ: мелкая пища

299. [Растения и пища] термиты как пища — ЗВУК: крц-ии-ам; ИНТОНАЦИЯ: быстро; ЖЕСТ: вытаскивать из щели + ко рту; ПРИМЕЧАНИЕ: термиты + еда

300. [Растения и пища] личинка — ЗВУК: сс-ии-ам; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: малый извивающийся объект; ПРИМЕЧАНИЕ: малый червеобразный корм

301. [Растения и пища] рыбья икра — ЗВУК: плип-тик; ИНТОНАЦИЯ: повторно; ЖЕСТ: много малых точек у воды; ПРИМЕЧАНИЕ: рыба + семена

302. [Растения и пища] пища вообще — ЗВУК: ам-м; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: ладонь ко рту; ПРИМЕЧАНИЕ: жевательный/довольный звук

303. [Растения и пища] запас пищи — ЗВУК: ам-м-ум; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: еда + обвести место хранения; ПРИМЕЧАНИЕ: еда + много/место

304. [Растения и пища] остатки пищи — ЗВУК: ам-м-ш; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: еда + жест «мало осталось»; ПРИМЕЧАНИЕ: еда + остаток

305. [Растения и пища] несъедобное — ЗВУК: ам-кха; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: к рту и сразу оттолкнуть; ПРИМЕЧАНИЕ: еда + запрет

306. [Природа, погода и местность] вода — ЗВУК: пуп; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: ладонь чашей, затем движение пить; ПРИМЕЧАНИЕ: плеск/глоток

307. [Природа, погода и местность] чистая вода — ЗВУК: пуп; ИНТОНАЦИЯ: светло/ровно; ЖЕСТ: вода + раскрытая чистая ладонь; ПРИМЕЧАНИЕ: качество жестом

308. [Природа, погода и местность] грязная вода — ЗВУК: пуп; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: вода + растереть грязь пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: качество жестом

309. [Природа, погода и местность] солёная вода — ЗВУК: пуп; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: вода + коснуться языка, скривиться; ПРИМЕЧАНИЕ: вкус жестом

310. [Природа, погода и местность] тёплая вода — ЗВУК: пуп; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: вода + ладони к телу без дрожи; ПРИМЕЧАНИЕ: температура жестом

311. [Природа, погода и местность] холодная вода — ЗВУК: пуп; ИНТОНАЦИЯ: высоко/резко; ЖЕСТ: вода + обхватить плечи, дрожь; ПРИМЕЧАНИЕ: температура жестом

312. [Природа, погода и местность] быстрая вода — ЗВУК: шуу-пуп; ИНТОНАЦИЯ: быстро; ЖЕСТ: рука быстро идёт по направлению течения; ПРИМЕЧАНИЕ: шум потока + вода

313. [Природа, погода и местность] медленная вода — ЗВУК: пуп; ИНТОНАЦИЯ: протяжно; ЖЕСТ: медленно вести ладонь; ПРИМЕЧАНИЕ: скорость жестом

314. [Природа, погода и местность] глубокая вода — ЗВУК: пуп; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: ладонь от поверхности резко вниз; ПРИМЕЧАНИЕ: глубина жестом

315. [Природа, погода и местность] мелкая вода — ЗВУК: пуп; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: ладонь близко к земле; ПРИМЕЧАНИЕ: глубина жестом

316. [Природа, погода и местность] река — ЗВУК: шуу-пуп; ИНТОНАЦИЯ: протяжно; ЖЕСТ: две руки показывают длинный поток; ПРИМЕЧАНИЕ: текущая вода

317. [Природа, погода и местность] ручей — ЗВУК: ши-пуп; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: узкий поток двумя пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: малый поток

318. [Природа, погода и местность] родник — ЗВУК: пуп-пук; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: пальцы из земли вверх; ПРИМЕЧАНИЕ: вода выходит из земли

319. [Природа, погода и местность] озеро — ЗВУК: пуп-оо; ИНТОНАЦИЯ: протяжно; ЖЕСТ: обвести широкую неподвижную поверхность; ПРИМЕЧАНИЕ: большая стоячая вода

320. [Природа, погода и местность] пруд / малая стоячая вода — ЗВУК: пуп-ии; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: малый круг руками; ПРИМЕЧАНИЕ: малый водоём

321. [Природа, погода и местность] болото — ЗВУК: пуп-пх; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: вода + вязнущая стопа; ПРИМЕЧАНИЕ: вода + липкость

322. [Природа, погода и местность] лужа — ЗВУК: пуп-тик; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: малый круг у ног; ПРИМЕЧАНИЕ: малая вода

323. [Природа, погода и местность] море / огромная вода — ЗВУК: пуп-ууу; ИНТОНАЦИЯ: очень протяжно; ЖЕСТ: широко развести руки к горизонту; ПРИМЕЧАНИЕ: вода + огромность

324. [Природа, погода и местность] берег — ЗВУК: пуп-ток; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: одна ладонь вода, другая твёрдая граница; ПРИМЕЧАНИЕ: вода + твёрдая земля

325. [Природа, погода и местность] остров — ЗВУК: пуп-ток-пуп; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: кулак окружить другой рукой; ПРИМЕЧАНИЕ: земля внутри воды

326. [Природа, погода и местность] волна — ЗВУК: пуп-шаа; ИНТОНАЦИЯ: волнообразно; ЖЕСТ: ладонь волной; ПРИМЕЧАНИЕ: звук прибоя

327. [Природа, погода и местность] сильная волна — ЗВУК: пуп-ШАА!; ИНТОНАЦИЯ: громко; ЖЕСТ: большая волна обеими руками; ПРИМЕЧАНИЕ: интенсивность

328. [Природа, погода и местность] течение — ЗВУК: шуу; ИНТОНАЦИЯ: протяжно; ЖЕСТ: ладонь ведёт по направлению; ПРИМЕЧАНИЕ: непрерывный шум движения

329. [Природа, погода и местность] водоворот — ЗВУК: шуу-кру; ИНТОНАЦИЯ: кругово; ЖЕСТ: круг рукой над водой; ПРИМЕЧАНИЕ: течение + круг

330. [Природа, погода и местность] водопад — ЗВУК: шшша-пуп; ИНТОНАЦИЯ: громко; ЖЕСТ: рука падает сверху вниз; ПРИМЕЧАНИЕ: падающая вода

331. [Природа, погода и местность] брод — ЗВУК: пуп-топ; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: шагающие пальцы через линию воды; ПРИМЕЧАНИЕ: вода + проход ногами

332. [Природа, погода и местность] дождь — ЗВУК: кап-пуп; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: пальцы сверху часто постукивают вниз; ПРИМЕЧАНИЕ: капля + вода

333. [Природа, погода и местность] слабый дождь — ЗВУК: кап-пуп; ИНТОНАЦИЯ: тихо редко; ЖЕСТ: редко постукивать пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: интенсивность интонацией/ритмом

334. [Природа, погода и местность] сильный дождь — ЗВУК: КАП-ПУП!; ИНТОНАЦИЯ: громко часто; ЖЕСТ: обеими руками частые удары вниз; ПРИМЕЧАНИЕ: интенсивность

335. [Природа, погода и местность] затяжной дождь — ЗВУК: кап-пуп~~~; ИНТОНАЦИЯ: долго монотонно; ЖЕСТ: долго вести обе ладони вниз; ПРИМЕЧАНИЕ: длительность

336. [Природа, погода и местность] холодный дождь — ЗВУК: кап-пуп; ИНТОНАЦИЯ: высоко, с дрожью; ЖЕСТ: дождь + обхватить плечи; ПРИМЕЧАНИЕ: температура

337. [Природа, погода и местность] тёплый дождь — ЗВУК: кап-пуп; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: дождь + расслабленные ладони к телу; ПРИМЕЧАНИЕ: температура

338. [Природа, погода и местность] морось — ЗВУК: тип-тип-пуп; ИНТОНАЦИЯ: очень тихо; ЖЕСТ: мелкие точки пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: мелкие капли

339. [Природа, погода и местность] ливень — ЗВУК: капкапкап-пуп; ИНТОНАЦИЯ: быстро громко; ЖЕСТ: сплошные движения пальцев вниз; ПРИМЕЧАНИЕ: плотный дождь

340. [Природа, погода и местность] гроза — ЗВУК: грум-кап; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: дождь + широкий жест неба; ПРИМЕЧАНИЕ: гром + дождь

341. [Природа, погода и местность] гром — ЗВУК: грум; ИНТОНАЦИЯ: очень низко; ЖЕСТ: кулак ударяет по груди/земле; ПРИМЕЧАНИЕ: имитация грома

342. [Природа, погода и местность] молния — ЗВУК: црак!; ИНТОНАЦИЯ: резко высоко; ЖЕСТ: быстро провести пальцем зигзаг сверху вниз; ПРИМЕЧАНИЕ: резкий треск

343. [Природа, погода и местность] ветер — ЗВУК: хууу; ИНТОНАЦИЯ: воздушно; ЖЕСТ: махнуть рукой по направлению ветра; ПРИМЕЧАНИЕ: выдох/шум воздуха

344. [Природа, погода и местность] сильный ветер — ЗВУК: ХУУУ!; ИНТОНАЦИЯ: громко; ЖЕСТ: обе руки резко в сторону; ПРИМЕЧАНИЕ: интенсивность

345. [Природа, погода и местность] слабый ветер — ЗВУК: хуу; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: легко колыхать пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: интенсивность

346. [Природа, погода и местность] холодный ветер — ЗВУК: хуу; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: ветер + дрожь; ПРИМЕЧАНИЕ: температура

347. [Природа, погода и местность] горячий ветер — ЗВУК: хуу; ИНТОНАЦИЯ: низко сухо; ЖЕСТ: ветер + ладонь от лица; ПРИМЕЧАНИЕ: температура

348. [Природа, погода и местность] вихрь — ЗВУК: хуу-кру; ИНТОНАЦИЯ: кругово; ЖЕСТ: круг рукой; ПРИМЕЧАНИЕ: ветер + круг

349. [Природа, погода и местность] облако — ЗВУК: хуу-оо; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: ладонями показать массу в небе; ПРИМЕЧАНИЕ: небесная масса

350. [Природа, погода и местность] тёмное грозовое облако — ЗВУК: грум-оо; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: облако + затемнить лицо ладонью; ПРИМЕЧАНИЕ: громовое облако

351. [Природа, погода и местность] туман — ЗВУК: хуу-шш; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: ладонь перед глазами, покачать «не видно»; ПРИМЕЧАНИЕ: воздух + скрытие

352. [Природа, погода и местность] роса — ЗВУК: тип-пуп; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: коснуться травы и пальцев; ПРИМЕЧАНИЕ: мелкая вода на растениях

353. [Природа, погода и местность] снег — ЗВУК: пф-пф; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: пальцы плавно падают сверху; ПРИМЕЧАНИЕ: мягкое падение

354. [Природа, погода и местность] мокрый снег — ЗВУК: пф-пуп; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: снег + вода; ПРИМЕЧАНИЕ: составное

355. [Природа, погода и местность] лёд — ЗВУК: пуп-ток; ИНТОНАЦИЯ: коротко твёрдо; ЖЕСТ: показать воду, затем твёрдую плоскость; ПРИМЕЧАНИЕ: твёрдая вода

356. [Природа, погода и местность] иней / мороз на поверхности — ЗВУК: пф-ток; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: провести пальцами по поверхности, показать холод; ПРИМЕЧАНИЕ: белый холодный налёт

357. [Природа, погода и местность] град — ЗВУК: тик-тик!; ИНТОНАЦИЯ: часто резко; ЖЕСТ: мелкие удары сверху; ПРИМЕЧАНИЕ: твёрдые падающие кусочки

358. [Природа, погода и местность] солнце — ЗВУК: аа-оо; ИНТОНАЦИЯ: долго; ЖЕСТ: круг над головой; ПРИМЕЧАНИЕ: яркий круг

359. [Природа, погода и местность] луна — ЗВУК: оо; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: круг/серп над головой; ПРИМЕЧАНИЕ: ночной круг

360. [Природа, погода и местность] звезда — ЗВУК: тик-ии; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: точка пальцем в небе; ПРИМЕЧАНИЕ: маленькая светящаяся точка

361. [Природа, погода и местность] много звёзд — ЗВУК: тик-ии тик-ии; ИНТОНАЦИЯ: тихо повторно; ЖЕСТ: много точек пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: множественность

362. [Природа, погода и местность] небо — ЗВУК: уу-оо; ИНТОНАЦИЯ: протяжно; ЖЕСТ: обвести рукой всё над головой; ПРИМЕЧАНИЕ: большое верхнее пространство

363. [Природа, погода и местность] рассвет — ЗВУК: аа-ии; ИНТОНАЦИЯ: нарастающе; ЖЕСТ: ладонь поднимается от горизонта; ПРИМЕЧАНИЕ: свет растёт

364. [Природа, погода и местность] закат — ЗВУК: аа-уу; ИНТОНАЦИЯ: затухающе; ЖЕСТ: ладонь опускается к горизонту; ПРИМЕЧАНИЕ: свет уходит

365. [Природа, погода и местность] день — ЗВУК: аа; ИНТОНАЦИЯ: светло; ЖЕСТ: показать солнце сверху; ПРИМЕЧАНИЕ: светлое время

366. [Природа, погода и местность] ночь — ЗВУК: хуу-оо; ИНТОНАЦИЯ: тихо низко; ЖЕСТ: накрыть глаза ладонью, показать небо; ПРИМЕЧАНИЕ: темнота + небо

367. [Природа, погода и местность] свет — ЗВУК: ааа; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: раскрыть ладони от глаз; ПРИМЕЧАНИЕ: яркость

368. [Природа, погода и местность] темнота — ЗВУК: ммм; ИНТОНАЦИЯ: глухо; ЖЕСТ: закрыть глаза/лицо рукой; ПРИМЕЧАНИЕ: нет света

369. [Природа, погода и местность] тень — ЗВУК: шш-аа; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: прикрыть ладонью свет; ПРИМЕЧАНИЕ: ослабленный свет

370. [Природа, погода и местность] земля / грунт — ЗВУК: тум; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: ладонь вниз, ударить землю; ПРИМЕЧАНИЕ: глухой удар земли

371. [Природа, погода и местность] почва — ЗВУК: тум-ш; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: растереть землю пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: рыхлая земля

372. [Природа, погода и местность] грязь / вязкая земля — ЗВУК: пх-тум; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: сжать грязь/вязнуть пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: липкость + земля

373. [Природа, погода и местность] глина — ЗВУК: шл-тум; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: мять воображаемый комок; ПРИМЕЧАНИЕ: мягкая формуемая земля

374. [Природа, погода и местность] песок — ЗВУК: ссс-тум; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: сыпать между пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: сыпучий звук

375. [Природа, погода и местность] галька — ЗВУК: тик-ток; ИНТОНАЦИЯ: повторно; ЖЕСТ: перекатывать мелкие камни; ПРИМЕЧАНИЕ: много малых камней

376. [Природа, погода и местность] скала — ЗВУК: ТОК; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: ладонью показать вертикальную твёрдую массу; ПРИМЕЧАНИЕ: твёрдая каменная масса

377. [Природа, погода и местность] утёс — ЗВУК: ток-ха; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: вертикальная ладонь, затем обрыв вниз; ПРИМЕЧАНИЕ: скала + край

378. [Природа, погода и местность] пещера — ЗВУК: хо-ток; ИНТОНАЦИЯ: глухо; ЖЕСТ: руками сделать вход и указать внутрь; ПРИМЕЧАНИЕ: эхо + камень

379. [Природа, погода и местность] навес / скальный козырёк — ЗВУК: ток-ша; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: ладонь-крыша над головой; ПРИМЕЧАНИЕ: камень + укрытие

380. [Природа, погода и местность] яма — ЗВУК: тум-оо; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: круг на земле и рука вниз; ПРИМЕЧАНИЕ: земля + углубление

381. [Природа, погода и местность] долина — ЗВУК: тум-уу; ИНТОНАЦИЯ: протяжно; ЖЕСТ: две ладони как склоны, между ними проход; ПРИМЕЧАНИЕ: низина между возвышенностями

382. [Природа, погода и местность] холм — ЗВУК: тум-ум; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: выпуклая ладонь; ПРИМЕЧАНИЕ: поднятая земля

383. [Природа, погода и местность] гора — ЗВУК: тум-аа; ИНТОНАЦИЯ: низко протяжно; ЖЕСТ: руки сходятся вершиной высоко; ПРИМЕЧАНИЕ: очень высокая земля

384. [Природа, погода и местность] хребет — ЗВУК: тум-рр; ИНТОНАЦИЯ: протяжно; ЖЕСТ: длинная линия с вершинами; ПРИМЕЧАНИЕ: длинные горы

385. [Природа, погода и местность] перевал — ЗВУК: тум-ха; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: две вершины и проход между ними; ПРИМЕЧАНИЕ: проход в горах

386. [Природа, погода и местность] равнина — ЗВУК: тум-шаа; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: ладонь горизонтально далеко; ПРИМЕЧАНИЕ: ровная земля

387. [Природа, погода и местность] лес — ЗВУК: трр-шш; ИНТОНАЦИЯ: протяжно; ЖЕСТ: много вертикальных пальцев; ПРИМЕЧАНИЕ: много деревьев

388. [Природа, погода и местность] редколесье — ЗВУК: трр-ш; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: несколько разнесённых пальцев; ПРИМЕЧАНИЕ: редкие деревья

389. [Природа, погода и местность] кустарник / заросли — ЗВУК: шр-шр; ИНТОНАЦИЯ: густо; ЖЕСТ: переплести пальцы перед собой; ПРИМЕЧАНИЕ: густая растительность

390. [Природа, погода и местность] поляна — ЗВУК: шр-оо; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: растительность по краям, пустота в центре; ПРИМЕЧАНИЕ: открытое место в растительности

391. [Природа, погода и местность] степь / открытая травяная земля — ЗВУК: сср-уу; ИНТОНАЦИЯ: протяжно; ЖЕСТ: низкая трава + далеко вперёд; ПРИМЕЧАНИЕ: трава + простор

392. [Природа, погода и местность] тропа — ЗВУК: топ-ша; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: два пальца идут по линии; ПРИМЕЧАНИЕ: след многократной ходьбы

393. [Природа, погода и местность] звериная тропа — ЗВУК: топ-фн; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: тропа + понюхать/животное; ПРИМЕЧАНИЕ: путь животных

394. [Природа, погода и местность] след ноги — ЗВУК: топ-тик; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: указать на отпечаток и стопу; ПРИМЕЧАНИЕ: нога + знак на земле

395. [Природа, погода и местность] след животного — ЗВУК: фн-топ; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: нюхнуть/показать зверя + след; ПРИМЕЧАНИЕ: животное + след

396. [Природа, погода и местность] граница знакомой территории — ЗВУК: у-тум-кха; ИНТОНАЦИЯ: настороженно; ЖЕСТ: обвести группу, затем линию на земле наружу; ПРИМЕЧАНИЕ: свои + земля + осторожность

397. [Материалы, огонь, орудия и быт] камень вообще — ЗВУК: ток; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: показать/коснуться камня; ПРИМЕЧАНИЕ: звук удара камня

398. [Материалы, огонь, орудия и быт] большой камень — ЗВУК: ток; ИНТОНАЦИЯ: низко протяжно; ЖЕСТ: широко показать размер; ПРИМЕЧАНИЕ: размер жестом

399. [Материалы, огонь, орудия и быт] малый камень — ЗВУК: тик-ток; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: малый размер пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: малый камень

400. [Материалы, огонь, орудия и быт] круглый камень — ЗВУК: ток; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: очертить круг ладонями; ПРИМЕЧАНИЕ: форма жестом

401. [Материалы, огонь, орудия и быт] плоский камень — ЗВУК: ток; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: две параллельные ладони близко; ПРИМЕЧАНИЕ: форма жестом

402. [Материалы, огонь, орудия и быт] острый камень — ЗВУК: цк-ток; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: провести ребром пальца; ПРИМЕЧАНИЕ: острота

403. [Материалы, огонь, орудия и быт] тупой камень — ЗВУК: ток-ум; ИНТОНАЦИЯ: глухо; ЖЕСТ: показать округлый край; ПРИМЕЧАНИЕ: нет режущего края

404. [Материалы, огонь, орудия и быт] тяжёлый ударный камень — ЗВУК: БУМ-ток; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: имитировать тяжёлый удар; ПРИМЕЧАНИЕ: звук использования

405. [Материалы, огонь, орудия и быт] малый ударник — ЗВУК: тик-ток; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: малый удар по воображаемому ядру; ПРИМЕЧАНИЕ: звук использования

406. [Материалы, огонь, орудия и быт] ядро для скалывания — ЗВУК: ток-ток; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: держать один камень и бить другим; ПРИМЕЧАНИЕ: предмет работы

407. [Материалы, огонь, орудия и быт] отщеп — ЗВУК: чик; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: щелчок пальцами и показать тонкую пластину; ПРИМЕЧАНИЕ: звук скола

408. [Материалы, огонь, орудия и быт] длинный отщеп — ЗВУК: чик-р; ИНТОНАЦИЯ: протяжно; ЖЕСТ: показать длинную кромку; ПРИМЕЧАНИЕ: отщеп + длина

409. [Материалы, огонь, орудия и быт] режущая кромка — ЗВУК: ццк; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: провести краем по ладони без касания; ПРИМЕЧАНИЕ: режущий звук

410. [Материалы, огонь, орудия и быт] скребок — ЗВУК: крш-ток; ИНТОНАЦИЯ: сухо; ЖЕСТ: скрести воображаемую шкуру; ПРИМЕЧАНИЕ: звук использования

411. [Материалы, огонь, орудия и быт] рубящее орудие / чоппер — ЗВУК: так-так; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: рубящий удар вниз; ПРИМЕЧАНИЕ: звук работы

412. [Материалы, огонь, орудия и быт] наковальня-камень — ЗВУК: БОМ-ток; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: положить объект и ударять сверху; ПРИМЕЧАНИЕ: глухой удар

413. [Материалы, огонь, орудия и быт] кварц / светлый блестящий камень — ЗВУК: тик-аа; ИНТОНАЦИЯ: звонко; ЖЕСТ: показать блеск поворотом ладони; ПРИМЕЧАНИЕ: вид + блеск

414. [Материалы, огонь, орудия и быт] кварцит / крепкий зернистый камень — ЗВУК: гр-ток; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: сжать кулак, ударный жест; ПРИМЕЧАНИЕ: крепость

415. [Материалы, огонь, орудия и быт] кремень / хороший колющийся камень — ЗВУК: чик-ток; ИНТОНАЦИЯ: звонко; ЖЕСТ: скол + острый край; ПРИМЕЧАНИЕ: качество скалывания

416. [Материалы, огонь, орудия и быт] обсидиан / чёрное стекло — ЗВУК: чик-мм; ИНТОНАЦИЯ: звонко тихо; ЖЕСТ: чёрный образец/закрыть свет + показать очень острый край; ПРИМЕЧАНИЕ: визуально + скол

417. [Материалы, огонь, орудия и быт] красный камень / охра — ЗВУК: пла-ток; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: показать кровь, затем камень; ПРИМЕЧАНИЕ: красный цвет через кровь

418. [Материалы, огонь, орудия и быт] жёлтый минерал — ЗВУК: аа-ток; ИНТОНАЦИЯ: светло; ЖЕСТ: показать солнце + камень; ПРИМЕЧАНИЕ: жёлтый/яркий через солнце

419. [Материалы, огонь, орудия и быт] зелёный минерал — ЗВУК: шр-ток; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: показать свежий лист + камень; ПРИМЕЧАНИЕ: зелёный через лист

420. [Материалы, огонь, орудия и быт] синий минерал — ЗВУК: уу-оо-ток; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: показать небо + камень; ПРИМЕЧАНИЕ: синий через небо

421. [Материалы, огонь, орудия и быт] чёрный минерал — ЗВУК: мм-ток; ИНТОНАЦИЯ: глухо; ЖЕСТ: показать уголь/темноту + камень; ПРИМЕЧАНИЕ: чёрный через тьму

422. [Материалы, огонь, орудия и быт] блестящий жёлтый металл / золото — ЗВУК: аа-тик; ИНТОНАЦИЯ: звонко; ЖЕСТ: солнце + тяжёлое зерно на ладони; ПРИМЕЧАНИЕ: блеск/цвет; не обязательно понятие металла

423. [Материалы, огонь, орудия и быт] блестящий белый металл / серебро — ЗВУК: оо-тик; ИНТОНАЦИЯ: звонко; ЖЕСТ: луна + блестящее зерно; ПРИМЕЧАНИЕ: блеск/цвет

424. [Материалы, огонь, орудия и быт] зелёная медная руда / малахит — ЗВУК: шр-аа-ток; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: зелёный лист + яркий камень; ПРИМЕЧАНИЕ: цветовое описание

425. [Материалы, огонь, орудия и быт] синяя медная руда / азурит — ЗВУК: уу-аа-ток; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: небо + яркий камень; ПРИМЕЧАНИЕ: цветовое описание

426. [Материалы, огонь, орудия и быт] оловянная руда / тяжёлый тёмный песок — ЗВУК: ток-ум-сс; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: тяжёлый камень + сыпучий жест; ПРИМЕЧАНИЕ: описательное значение, без понятия химии

427. [Материалы, огонь, орудия и быт] глина для лепки — ЗВУК: шл-тум; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: мять комок обеими руками; ПРИМЕЧАНИЕ: материал по использованию

428. [Материалы, огонь, орудия и быт] мокрая глина — ЗВУК: шл-тум-пуп; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: глина + вода; ПРИМЕЧАНИЕ: составное

429. [Материалы, огонь, орудия и быт] сухая глина — ЗВУК: крш-тум; ИНТОНАЦИЯ: сухо; ЖЕСТ: раскрошить пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: состояние

430. [Материалы, огонь, орудия и быт] красная глина — ЗВУК: пла-тум; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: кровь + земля; ПРИМЕЧАНИЕ: цвет

431. [Материалы, огонь, орудия и быт] пепел — ЗВУК: пф-айяйии; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: сдуть серый порошок с ладони; ПРИМЕЧАНИЕ: остаток огня

432. [Материалы, огонь, орудия и быт] уголь древесный — ЗВУК: мм-айяйии; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: чёрный кусок + огонь; ПРИМЕЧАНИЕ: чёрный остаток огня

433. [Материалы, огонь, орудия и быт] зола / белый пепел — ЗВУК: пф-аа; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: светлый порошок на ладони; ПРИМЕЧАНИЕ: светлый остаток

434. [Материалы, огонь, орудия и быт] огонь — ЗВУК: айяйии; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: пальцы колышутся вверх как пламя; ПРИМЕЧАНИЕ: КАНОН главы 28

435. [Материалы, огонь, орудия и быт] маленький огонь — ЗВУК: айяйии; ИНТОНАЦИЯ: тихо/высоко; ЖЕСТ: малое пламя пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: размер жестом

436. [Материалы, огонь, орудия и быт] большой огонь — ЗВУК: АЙЯЙИИ; ИНТОНАЦИЯ: громче/ниже; ЖЕСТ: широкое пламя обеими руками; ПРИМЕЧАНИЕ: размер интонацией и жестом

437. [Материалы, огонь, орудия и быт] пламя — ЗВУК: айя; ИНТОНАЦИЯ: колеблюще; ЖЕСТ: пальцы вверх; ПРИМЕЧАНИЕ: видимая часть огня

438. [Материалы, огонь, орудия и быт] угли — ЗВУК: тсс-айя; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: показать низко лежащие точки; ПРИМЕЧАНИЕ: шипение + огонь

439. [Материалы, огонь, орудия и быт] жар / горячее место у огня — ЗВУК: хх-айя; ИНТОНАЦИЯ: выдохом; ЖЕСТ: ладони к огню, резко отвести; ПРИМЕЧАНИЕ: ощущение тепла

440. [Материалы, огонь, орудия и быт] дым — ЗВУК: хуу-айя; ИНТОНАЦИЯ: воздушно; ЖЕСТ: волна ладонью вверх от огня; ПРИМЕЧАНИЕ: воздух + огонь

441. [Материалы, огонь, орудия и быт] искра — ЗВУК: тик-айя; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: щёлкнуть пальцами вверх; ПРИМЕЧАНИЕ: малое быстрое от огня

442. [Материалы, огонь, орудия и быт] обгорелое дерево — ЗВУК: мм-трр; ИНТОНАЦИЯ: глухо; ЖЕСТ: дерево + чёрный жест; ПРИМЕЧАНИЕ: дерево после огня

443. [Материалы, огонь, орудия и быт] очаг — ЗВУК: айя-ток; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: круг камней и пламя внутри; ПРИМЕЧАНИЕ: огонь + каменная граница

444. [Материалы, огонь, орудия и быт] место старого очага — ЗВУК: пф-ток; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: пепел + круг на земле; ПРИМЕЧАНИЕ: остаток очага

445. [Материалы, огонь, орудия и быт] палка — ЗВУК: трк; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: показать длину одной рукой; ПРИМЕЧАНИЕ: ветка как предмет

446. [Материалы, огонь, орудия и быт] короткая палка — ЗВУК: трк; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: ладони близко; ПРИМЕЧАНИЕ: длина жестом

447. [Материалы, огонь, орудия и быт] длинная палка — ЗВУК: трк; ИНТОНАЦИЯ: протяжно; ЖЕСТ: ладони далеко; ПРИМЕЧАНИЕ: длина жестом

448. [Материалы, огонь, орудия и быт] дубина — ЗВУК: бум-трк; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: тяжёлый мах; ПРИМЕЧАНИЕ: звук удара + палка

449. [Материалы, огонь, орудия и быт] копалка — ЗВУК: крш-трк; ИНТОНАЦИЯ: сухо; ЖЕСТ: тычки палкой в землю; ПРИМЕЧАНИЕ: звук использования

450. [Материалы, огонь, орудия и быт] копьё — ЗВУК: фу-трк; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: укол/бросок вперёд; ПРИМЕЧАНИЕ: свист движения + древко

451. [Материалы, огонь, орудия и быт] короткое копьё — ЗВУК: фу-трк; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: короткая длина руками; ПРИМЕЧАНИЕ: длина жестом

452. [Материалы, огонь, орудия и быт] длинное копьё — ЗВУК: фу-трк; ИНТОНАЦИЯ: протяжно; ЖЕСТ: длинная длина руками; ПРИМЕЧАНИЕ: длина жестом

453. [Материалы, огонь, орудия и быт] каменный наконечник — ЗВУК: чик-фу; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: острый камень на конце воображаемого древка; ПРИМЕЧАНИЕ: отщеп + копьё

454. [Материалы, огонь, орудия и быт] деревянное остриё — ЗВУК: цк-трк; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: показать заострённый конец палки; ПРИМЕЧАНИЕ: острота + дерево

455. [Материалы, огонь, орудия и быт] составное копьё — ЗВУК: чик-фу-трк; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: показать камень, древко и обвязку; ПРИМЕЧАНИЕ: составное обозначение

456. [Материалы, огонь, орудия и быт] метательное копьё — ЗВУК: фуу!; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: полный жест броска; ПРИМЕЧАНИЕ: свист полёта

457. [Материалы, огонь, орудия и быт] колющее копьё — ЗВУК: фу-так; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: короткий укол двумя руками; ПРИМЕЧАНИЕ: удар вперёд

458. [Материалы, огонь, орудия и быт] верёвка — ЗВУК: сс-на; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: скрутить и натянуть между руками; ПРИМЕЧАНИЕ: длинная гибкая вещь для рук

459. [Материалы, огонь, орудия и быт] тонкая верёвка / шнур — ЗВУК: сс-тик; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: тонкая линия между пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: тонкость

460. [Материалы, огонь, орудия и быт] толстая верёвка — ЗВУК: сс-ум; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: толстый канат руками; ПРИМЕЧАНИЕ: толщина

461. [Материалы, огонь, орудия и быт] растительная верёвка — ЗВУК: сс-шр; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: верёвка + растение; ПРИМЕЧАНИЕ: материал

462. [Материалы, огонь, орудия и быт] сухожильная нить — ЗВУК: сс-клок; ИНТОНАЦИЯ: натянуто; ЖЕСТ: нить + тело/кость; ПРИМЕЧАНИЕ: материал

463. [Материалы, огонь, орудия и быт] узел — ЗВУК: сс-кру; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: завязать узел пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: верёвка + круг/связывание

464. [Материалы, огонь, орудия и быт] петля — ЗВУК: сс-оо; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: сделать кольцо руками; ПРИМЕЧАНИЕ: верёвка + круг

465. [Материалы, огонь, орудия и быт] привязь — ЗВУК: сс-у; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: связать воображаемое животное с человеком; ПРИМЕЧАНИЕ: верёвка + свой

466. [Материалы, огонь, орудия и быт] ошейник — ЗВУК: сс-хх; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: обвести рукой шею; ПРИМЕЧАНИЕ: верёвка/кожа + шея

467. [Материалы, огонь, орудия и быт] кожаный ошейник — ЗВУК: шлп-хх; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: показать полосу кожи вокруг шеи; ПРИМЕЧАНИЕ: важно для главы 29

468. [Материалы, огонь, орудия и быт] ремень — ЗВУК: шлп-сс; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: длинная полоса кожи руками; ПРИМЕЧАНИЕ: кожа + лента

469. [Материалы, огонь, орудия и быт] мешок из шкуры — ЗВУК: шлп-ум; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: сформировать мешок руками; ПРИМЕЧАНИЕ: кожа + вместилище

470. [Материалы, огонь, орудия и быт] корзина — ЗВУК: шр-ум; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: показать плетёную ёмкость; ПРИМЕЧАНИЕ: растение + вместилище

471. [Материалы, огонь, орудия и быт] плетёная сумка — ЗВУК: шр-на; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: плетение + нести рукой; ПРИМЕЧАНИЕ: растение + перенос

472. [Материалы, огонь, орудия и быт] циновка / плетёный настил — ЗВУК: шр-ша; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: ладони горизонтально, затем плетение; ПРИМЕЧАНИЕ: растение + плоскость

473. [Материалы, огонь, орудия и быт] ткань грубая — ЗВУК: шр-шл; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: потереть ткань между пальцами; ПРИМЕЧАНИЕ: волокно + мягкая поверхность

474. [Материалы, огонь, орудия и быт] шкура-накидка — ЗВУК: шшр-шл; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: накинуть воображаемую шкуру на плечи; ПРИМЕЧАНИЕ: шерсть + покрытие

475. [Материалы, огонь, орудия и быт] кожаная накидка — ЗВУК: шлп-шл; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: накинуть гладкую кожу; ПРИМЕЧАНИЕ: кожа + покрытие

476. [Материалы, огонь, орудия и быт] подстилка — ЗВУК: шр-па; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: ладонь вниз, лечь щекой; ПРИМЕЧАНИЕ: мягкое место для тела

477. [Материалы, огонь, орудия и быт] лежанка — ЗВУК: па-тум; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: показать место на земле и сон; ПРИМЕЧАНИЕ: мягкая земля/место

478. [Материалы, огонь, орудия и быт] укрытие — ЗВУК: хо; ИНТОНАЦИЯ: глухо; ЖЕСТ: ладони крышей над головой; ПРИМЕЧАНИЕ: внутреннее защищённое место

479. [Материалы, огонь, орудия и быт] ветровой экран — ЗВУК: хо-хуу; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: ладонь-стена против направления ветра; ПРИМЕЧАНИЕ: укрытие + ветер

480. [Материалы, огонь, орудия и быт] крыша — ЗВУК: хо-ша; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: ладони домиком над головой; ПРИМЕЧАНИЕ: верх укрытия

481. [Материалы, огонь, орудия и быт] стена — ЗВУК: ток-ша; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: вертикальная плоскость ладонью; ПРИМЕЧАНИЕ: твёрдая граница

482. [Материалы, огонь, орудия и быт] ограда — ЗВУК: трр-ша; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: ряд вертикальных пальцев; ПРИМЕЧАНИЕ: деревянная граница

483. [Материалы, огонь, орудия и быт] ворота / проход в ограде — ЗВУК: ша-ха; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: две ладони-стены, между ними проход; ПРИМЕЧАНИЕ: граница + проход

484. [Материалы, огонь, орудия и быт] лагерь / место группы — ЗВУК: у-хо; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: обвести группу и место вокруг; ПРИМЕЧАНИЕ: свои + укрытие

485. [Материалы, огонь, орудия и быт] постоянное поселение — ЗВУК: у-хо-ум; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: лагерь + многократный круг «долго»; ПРИМЕЧАНИЕ: лагерь надолго

486. [Материалы, огонь, орудия и быт] склад / запасник — ЗВУК: ам-хо; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: еда + закрытое место; ПРИМЕЧАНИЕ: хранение

487. [Материалы, огонь, орудия и быт] яма-хранилище — ЗВУК: тум-оо-ам; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: яма + еда; ПРИМЕЧАНИЕ: составное

488. [Материалы, огонь, орудия и быт] горшок — ЗВУК: бом; ИНТОНАЦИЯ: глухо; ЖЕСТ: постучать по полой ёмкости и показать округлость; ПРИМЕЧАНИЕ: полый керамический звук

489. [Материалы, огонь, орудия и быт] большой горшок — ЗВУК: БОМ; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: большой объём руками; ПРИМЕЧАНИЕ: размер

490. [Материалы, огонь, орудия и быт] малый сосуд — ЗВУК: бом-ии; ИНТОНАЦИЯ: выше; ЖЕСТ: малый объём руками; ПРИМЕЧАНИЕ: размер

491. [Материалы, огонь, орудия и быт] миска — ЗВУК: бом-ша; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: неглубокая округлая ладонь; ПРИМЕЧАНИЕ: форма

492. [Материалы, огонь, орудия и быт] чашка / малый сосуд для питья — ЗВУК: пуп-бом; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: сосуд + пить; ПРИМЕЧАНИЕ: функция

493. [Материалы, огонь, орудия и быт] крышка — ЗВУК: пак-бом; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: накрыть одну ладонь другой; ПРИМЕЧАНИЕ: закрывает сосуд

494. [Материалы, огонь, орудия и быт] печь / закрытый жар — ЗВУК: айя-хо; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: огонь внутри закрытого объёма; ПРИМЕЧАНИЕ: огонь + укрытие

495. [Материалы, огонь, орудия и быт] сушильная рама — ЗВУК: шш-трр; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: рама и полосы пищи/шкур; ПРИМЕЧАНИЕ: сушка + дерево

496. [Материалы, огонь, орудия и быт] стойка для мяса — ЗВУК: ам-трр; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: еда на поперечной ветке; ПРИМЕЧАНИЕ: еда + дерево

497. [Материалы, огонь, орудия и быт] рыбная ловушка — ЗВУК: плип-хо; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: руками сделать воронку в воде; ПРИМЕЧАНИЕ: рыба + загон

498. [Материалы, огонь, орудия и быт] ловчая яма — ЗВУК: тум-оо-кха; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: яма + опасность; ПРИМЕЧАНИЕ: ловушка

499. [Материалы, огонь, орудия и быт] загон — ЗВУК: трр-оо; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: ограда с сужением; ПРИМЕЧАНИЕ: ограда + круг/сбор

500. [Материалы, огонь, орудия и быт] ловушка-петля — ЗВУК: сс-оо-кха; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: петля + опасность; ПРИМЕЧАНИЕ: петля-ловушка

501. [Материалы, огонь, орудия и быт] засада — ЗВУК: шш-кха; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: палец к губам, затем указать на скрытое место; ПРИМЕЧАНИЕ: тишина + опасность

502. [Материалы, огонь, орудия и быт] метка пути — ЗВУК: тик-ток-ша; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: поставить камень/знак и указать направление; ПРИМЕЧАНИЕ: малый камень + направление

503. [Материалы, огонь, орудия и быт] каменная пирамидка / памятный знак — ЗВУК: ток-ток-аа; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: сложить камни один на другой; ПРИМЕЧАНИЕ: устойчивый заметный знак

504. [Материалы, огонь, орудия и быт] рисунок на земле — ЗВУК: крш-тум; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: пальцем чертить по земле; ПРИМЕЧАНИЕ: царапанье по земле

505. [Материалы, огонь, орудия и быт] резной знак на кости — ЗВУК: крш-клок; ИНТОНАЦИЯ: сухо; ЖЕСТ: царапать кость; ПРИМЕЧАНИЕ: царапанье + кость

506. [Материалы, огонь, орудия и быт] краска / пигмент — ЗВУК: шлп-ток; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: растереть минерал и провести по коже/камню; ПРИМЕЧАНИЕ: минерал как нанесённый след

507. [Материалы, огонь, орудия и быт] красная краска — ЗВУК: пла-шл; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: кровь + мазок; ПРИМЕЧАНИЕ: цвет через кровь

508. [Материалы, огонь, орудия и быт] чёрная краска — ЗВУК: мм-шл; ИНТОНАЦИЯ: глухо; ЖЕСТ: уголь + мазок; ПРИМЕЧАНИЕ: цвет через уголь

509. [Материалы, огонь, орудия и быт] вода в сосуде — ЗВУК: пуп-бом; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: вода + сосуд; ПРИМЕЧАНИЕ: составное

510. [Материалы, огонь, орудия и быт] еда в сосуде — ЗВУК: ам-бом; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: еда + сосуд; ПРИМЕЧАНИЕ: составное

511. [Материалы, огонь, орудия и быт] горячий камень — ЗВУК: ток-айя; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: камень + отдёрнуть руку как от жара; ПРИМЕЧАНИЕ: камень, нагретый огнём

512. [Материалы, огонь, орудия и быт] камень для варки/нагрева — ЗВУК: ток-айя-пуп; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: горячий камень + вода; ПРИМЕЧАНИЕ: функция

513. [Материалы, огонь, орудия и быт] уголь для поддержания огня — ЗВУК: мм-айя-ум; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: уголь + малое пламя; ПРИМЕЧАНИЕ: топливо/жар

514. [Материалы, огонь, орудия и быт] дерево для огня / топливо — ЗВУК: трр-айя; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: дерево положить в огонь; ПРИМЕЧАНИЕ: составное

515. [Материалы, огонь, орудия и быт] сухой трут — ЗВУК: шш-айя; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: сухой материал + искра; ПРИМЕЧАНИЕ: для разжигания

516. [Материалы, огонь, орудия и быт] сверло/палочка для добывания огня — ЗВУК: трк-айя; ИНТОНАЦИЯ: быстро; ЖЕСТ: вращать палочку между ладонями; ПРИМЕЧАНИЕ: орудие получения огня

517. [Материалы, огонь, орудия и быт] гнездо трута — ЗВУК: шр-айя; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: сложить волокна в маленькое гнездо; ПРИМЕЧАНИЕ: растение + огонь

518. [Материалы, огонь, орудия и быт] обожжённая глина — ЗВУК: бом-ток; ИНТОНАЦИЯ: твёрдо; ЖЕСТ: сосуд + постучать как по камню; ПРИМЕЧАНИЕ: глина после огня

519. [Материалы, огонь, орудия и быт] обожжённая кость — ЗВУК: мм-клок; ИНТОНАЦИЯ: глухо; ЖЕСТ: кость + чёрный жест; ПРИМЕЧАНИЕ: кость после огня

520. [Материалы, огонь, орудия и быт] сломанное орудие — ЗВУК: крак; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: развести части руками; ПРИМЕЧАНИЕ: звук перелома

521. [Материалы, огонь, орудия и быт] готовое исправное орудие — ЗВУК: так↓; ИНТОНАЦИЯ: уверенно; ЖЕСТ: показать орудие и большой палец/одобрение; ПРИМЕЧАНИЕ: утвердительный рабочий звук

II. ПРИЛАГАТЕЛЬНЫЕ / КАЧЕСТВА — ≈100 (фактически 101)

Большинство не являются самостоятельными словами. Они изменяют произнесение существительного и/или задаются жестом.

001. [Размер] большой — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: низкое растянутое произнесение основного существительного; ЖЕСТ: руки широко раздвинуть

002. [Размер] маленький — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: высокое короткое произнесение; ЖЕСТ: большой и указательный пальцы близко

003. [Размер] огромный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: очень низко и долго; ЖЕСТ: руки максимально широко + взгляд вверх

004. [Размер] крошечный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: очень высоко и тихо; ЖЕСТ: щипок кончиками пальцев

005. [Форма] длинный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: протянуть последнюю гласную; ЖЕСТ: развести руки вдоль одной линии

006. [Форма] короткий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: обрубить звук; ЖЕСТ: ладони близко

007. [Форма] высокий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: тон слегка вверх; ЖЕСТ: ладонь высоко над головой

008. [Форма] низкий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: тон вниз; ЖЕСТ: ладонь близко к земле

009. [Форма] широкий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: голос раскрытый/низкий; ЖЕСТ: развести ладони в стороны

010. [Форма] узкий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: голос сжатый/тихий; ЖЕСТ: две ладони близко параллельно

011. [Форма] толстый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ: показать большой обхват

012. [Форма] тонкий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: два пальца почти вместе

013. [Форма] круглый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: мягкая округлая интонация; ЖЕСТ: очертить круг

014. [Форма] плоский — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: ровный тон; ЖЕСТ: две ладони горизонтально

015. [Форма] прямой — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: ровно без колебания; ЖЕСТ: ребро ладони по прямой

016. [Форма] кривой — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: колеблющаяся интонация; ЖЕСТ: изогнуть кисть/линию

017. [Форма] острый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: резкий короткий звук; ЖЕСТ: провести ребром пальца

018. [Форма] тупой — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: глухой звук; ЖЕСТ: показать округлый край

019. [Форма] гладкий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: ладонью плавно провести по поверхности

020. [Форма] шероховатый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: хрипло; ЖЕСТ: поскрести пальцами по ладони

021. [Вес] тяжёлый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: низко с усилием; ЖЕСТ: обе руки вниз, согнуть колени

022. [Вес] лёгкий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: высоко и легко; ЖЕСТ: подбросить ладонь вверх

023. [Прочность] твёрдый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: коротко, глухо; ЖЕСТ: сжать кулак

024. [Прочность] мягкий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: мягко, без атаки; ЖЕСТ: сжать пальцами воображаемый материал

025. [Прочность] крепкий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: низко уверенно; ЖЕСТ: напрячь обе руки

026. [Прочность] хрупкий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: короткий ломающийся звук; ЖЕСТ: щёлкнуть пальцами и развести

027. [Состояние] целый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: ровный завершённый тон; ЖЕСТ: обвести предмет без разрыва

028. [Состояние] сломанный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: резкий спад; ЖЕСТ: две руки разломить и развести

029. [Состояние] новый / только сделанный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: светлый короткий тон; ЖЕСТ: показать предмет, затем «сейчас»

030. [Состояние] старый / давно используемый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: хрипловато и ниже; ЖЕСТ: показать много циклов рукой

031. [Состояние] полный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: низко уверенно; ЖЕСТ: показать ёмкость до края

032. [Состояние] пустой — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: коротко, выдохом; ЖЕСТ: показать пустые ладони/перевернуть сосуд

033. [Состояние] открытый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: тон вверх; ЖЕСТ: развести ладони

034. [Состояние] закрытый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: тон вниз; ЖЕСТ: свести ладони/накрыть

035. [Состояние] связанный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: сжатый тон; ЖЕСТ: перекрестить кисти

036. [Состояние] свободный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: расслабленный тон; ЖЕСТ: развести руки наружу

037. [Температура] горячий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: резкий выдох; ЖЕСТ: быстро отдёрнуть ладонь

038. [Температура] тёплый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: мягкий выдох; ЖЕСТ: ладони к груди

039. [Температура] холодный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: высокий с дрожью; ЖЕСТ: обхватить плечи

040. [Температура] ледяной — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: очень высокий/обрывистый; ЖЕСТ: дрожь + показать лёд

041. [Влага] мокрый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: стряхнуть воду с пальцев

042. [Влага] сырой / влажный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: потереть влажные пальцы

043. [Влага] сухой — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: сухо/хрипло; ЖЕСТ: потереть ладони, затем развести

044. [Влага] липкий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: тянуто; ЖЕСТ: соединить и медленно разлепить пальцы

045. [Чистота] чистый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: ровный светлый тон; ЖЕСТ: показать чистую ладонь

046. [Чистота] грязный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: низко/неприятно; ЖЕСТ: растереть грязь по пальцам

047. [Цвет] светлый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: голос выше; ЖЕСТ: показать на солнце/свет

048. [Цвет] тёмный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: голос ниже; ЖЕСТ: накрыть ладонью свет

049. [Цвет] красный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: нейтрально; ЖЕСТ: показать кровь/красную охру

050. [Цвет] жёлтый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: нейтрально; ЖЕСТ: показать солнце/жёлтый образец

051. [Цвет] зелёный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: нейтрально; ЖЕСТ: показать свежий лист

052. [Цвет] синий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: нейтрально; ЖЕСТ: показать чистое небо/воду

053. [Цвет] белый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: нейтрально; ЖЕСТ: показать светлый пепел/кость

054. [Цвет] чёрный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: нейтрально; ЖЕСТ: показать уголь/тьму

055. [Вкус] сладкий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: мягкое «мм» после существительного; ЖЕСТ: улыбка, провести языком по губе

056. [Вкус] кислый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: короткое «ц»; ЖЕСТ: скривить рот

057. [Вкус] горький — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: хриплое «х»; ЖЕСТ: высунуть язык, гримаса

058. [Вкус] солёный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: короткий щелчок языком; ЖЕСТ: коснуться языка и поморщиться

059. [Вкус] безвкусный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: плоская интонация; ЖЕСТ: пожать губами/пустая ладонь

060. [Пища] спелый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: мягко вниз; ЖЕСТ: сжать плод и одобрительно кивнуть

061. [Пища] неспелый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: резко вверх; ЖЕСТ: твёрдый плод + отрицательный жест

062. [Пища] свежий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: указать «сейчас» и понюхать

063. [Пища] протухший / гнилой — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: низко с «пх»; ЖЕСТ: зажать нос/отвернуть лицо

064. [Пища] сырой — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: показать мясо без огня

065. [Пища] обожжённый / приготовленный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: ровно + «айя»; ЖЕСТ: показать огонь

066. [Жизнь] живой — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: ровно ритмично; ЖЕСТ: показать дыхание/сердце

067. [Жизнь] мёртвый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: звук затухает; ЖЕСТ: опустить ладонь и задержать дыхание

068. [Возраст] молодой — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ: ладонь ниже роста взрослого

069. [Возраст] взрослый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ: ладонь на обычной высоте

070. [Возраст] старый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: хрипло; ЖЕСТ: согнуть спину/дрожащая кисть

071. [Физика] сильный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: низко с напряжением; ЖЕСТ: напрячь руки

072. [Физика] слабый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ: опустить кисти, согнуть колени

073. [Физика] быстрый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: быстрое произнесение; ЖЕСТ: резко провести рукой

074. [Физика] медленный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: растянуть звук; ЖЕСТ: медленно вести рукой

075. [Физика] ловкий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: короткие меняющиеся звуки; ЖЕСТ: быстро провести пальцами между препятствиями

076. [Физика] неуклюжий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: неровная сбитая интонация; ЖЕСТ: показать спотыкание

077. [Звук] громкий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: громко; ЖЕСТ: ладонь от уха наружу

078. [Звук] тихий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: шёпотом/выдохом; ЖЕСТ: палец к губам

079. [Пространство] близкий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: указать рядом

080. [Пространство] далёкий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: протяжно; ЖЕСТ: указать далеко, ладонь над глазами

081. [Количество] один — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: один краткий звук; ЖЕСТ: один палец

082. [Количество] два — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: двойной звук; ЖЕСТ: два пальца

083. [Количество] несколько — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: тройное/короткая серия; ЖЕСТ: несколько пальцев

084. [Количество] много — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: повтор/долгая серия; ЖЕСТ: широкий круг рукой

085. [Количество] мало — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: тихо и коротко; ЖЕСТ: щипковый жест

086. [Оценка] хороший / подходящий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: мягкий нисходящий «хм»; ЖЕСТ: кивок, ладонь к себе

087. [Оценка] плохой / неподходящий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: резкий «кх»; ЖЕСТ: оттолкнуть ладонью

088. [Оценка] полезный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: уверенно; ЖЕСТ: показать применение предмета, затем одобрение

089. [Оценка] бесполезный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: плоско; ЖЕСТ: показать применение и развести пустые руки

090. [Опасность] опасный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: резко ниже; ЖЕСТ: напрячь плечи, указать и отвести остальных

091. [Опасность] безопасный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: мягко вниз; ЖЕСТ: раскрытые ладони, расслабить плечи

092. [Поведение] ручной / свой зверь — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ: коснуться шеи/ошейника, затем груди

093. [Поведение] дикий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ: указать наружу, ладонь-барьер

094. [Поведение] смелый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: низко уверенно; ЖЕСТ: движение грудью вперёд

095. [Поведение] трусливый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: высоко/дрожаще; ЖЕСТ: отшатнуться, прикрыть голову

096. [Поведение] злой — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: гортанно; ЖЕСТ: оскал, напряжённые пальцы

097. [Поведение] спокойный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: мягко и долго; ЖЕСТ: ладони вниз, медленно опустить

098. [Поведение] хитрый — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: тихо с паузой; ЖЕСТ: прищуриться, указать обходной путь пальцем

099. [Поведение] глупый / не понимающий — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: плоско; ЖЕСТ: дважды постучать по виску и развести руки

100. [Поведение] внимательный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ: два пальца к глазам/ушам

101. [Поведение] рассеянный — ГОЛОС/ИНТОНАЦИЯ: разорванная интонация; ЖЕСТ: взгляд в разные стороны, ладони разойтись

III. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ ОБОЗНАЧЕНИЯ, ВЫКРИКИ И КОНТАКТНЫЕ СИГНАЛЫ — ≈100 (фактически 120)

001. [Положительные] радость / успех — СИГНАЛ: Хурааа; ИНТОНАЦИЯ: протяжно, открыто; ЖЕСТ/ПОЗА: руки/плечи расслаблены; ПРИМЕЧАНИЕ: КАНОН главы 28

002. [Положительные] хорошая встреча — СИГНАЛ: Хурааа; ИНТОНАЦИЯ: восходяще-нисходяще; ЖЕСТ/ПОЗА: ладони к пришедшему; ПРИМЕЧАНИЕ: КАНОН: одно из старых значений

003. [Положительные] удача на охоте — СИГНАЛ: Хурааа!; ИНТОНАЦИЯ: громко; ЖЕСТ/ПОЗА: поднять оружие/руку; ПРИМЕЧАНИЕ: КАНОН: успех

004. [Положительные] общая победа — СИГНАЛ: Хурааа-Хурааа; ИНТОНАЦИЯ: хором/повторно; ЖЕСТ/ПОЗА: поднять руки; ПРИМЕЧАНИЕ: повтор усиливает

005. [Положительные] довольство едой — СИГНАЛ: ммм; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь на животе

006. [Положительные] приятное тепло — СИГНАЛ: хмм; ИНТОНАЦИЯ: низко мягко; ЖЕСТ/ПОЗА: ладони к огню/телу

007. [Положительные] ласка / привязанность — СИГНАЛ: мм-а; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ/ПОЗА: касание плеча/лица

008. [Положительные] одобрение — СИГНАЛ: хм↓; ИНТОНАЦИЯ: коротко вниз; ЖЕСТ/ПОЗА: один кивок

009. [Положительные] сильное одобрение — СИГНАЛ: хм-хм↓; ИНТОНАЦИЯ: двойно; ЖЕСТ/ПОЗА: два кивка

010. [Положительные] гордость / похвала — СИГНАЛ: хаа↓; ИНТОНАЦИЯ: открыто; ЖЕСТ/ПОЗА: коснуться груди другого, затем поднять подбородок

011. [Положительные] облегчение — СИГНАЛ: хууу↓; ИНТОНАЦИЯ: длинный выдох; ЖЕСТ/ПОЗА: плечи опускаются

012. [Положительные] узнал своего — СИГНАЛ: у-у!; ИНТОНАЦИЯ: светло; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь к груди, затем к нему

013. [Положительные] нашёл потерянного — СИГНАЛ: Хура-у!; ИНТОНАЦИЯ: радостно; ЖЕСТ/ПОЗА: махнуть к себе

014. [Положительные] приглашение подойти без опасности — СИГНАЛ: уу; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь к себе

015. [Положительные] успокоение ребёнка — СИГНАЛ: маа-маа; ИНТОНАЦИЯ: тихо ритмично; ЖЕСТ/ПОЗА: прижимание/поглаживание

016. [Положительные] успокоение взрослого — СИГНАЛ: хум; ИНТОНАЦИЯ: низко мягко; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь вниз

017. [Положительные] игровое возбуждение — СИГНАЛ: ки-ки!; ИНТОНАЦИЯ: высоко; ЖЕСТ/ПОЗА: быстрые лёгкие движения рук

018. [Положительные] смех / веселье — СИГНАЛ: ха-ха; ИНТОНАЦИЯ: неровно; ЖЕСТ/ПОЗА: открытое лицо

019. [Положительные] дружеское поддразнивание — СИГНАЛ: хе?; ИНТОНАЦИЯ: вопросительно; ЖЕСТ/ПОЗА: наклон головы, полуулыбка

020. [Положительные] согласие — СИГНАЛ: м↓; ИНТОНАЦИЯ: коротко вниз; ЖЕСТ/ПОЗА: кивок

021. [Положительные] полное согласие / понял — СИГНАЛ: м-м↓; ИНТОНАЦИЯ: двойно; ЖЕСТ/ПОЗА: кивок + ладонь к груди

022. [Положительные] готовность помочь — СИГНАЛ: у!; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ/ПОЗА: удар ладонью по груди

023. [Положительные] получилось / закончил — СИГНАЛ: та↓; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ/ПОЗА: ладони развести от готового предмета

024. [Положительные] нашёл пищу — СИГНАЛ: ам!; ИНТОНАЦИЯ: светло; ЖЕСТ/ПОЗА: указать на пищу и позвать

025. [Положительные] нашёл воду — СИГНАЛ: пуп!; ИНТОНАЦИЯ: светло; ЖЕСТ/ПОЗА: указать на воду и позвать

026. [Внимание] эй / посмотри — СИГНАЛ: э!; ИНТОНАЦИЯ: коротко резко; ЖЕСТ/ПОЗА: указать двумя пальцами от глаз

027. [Внимание] слушай — СИГНАЛ: э-э!; ИНТОНАЦИЯ: двойно; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь чашей к уху

028. [Внимание] смотри туда — СИГНАЛ: иик!; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ/ПОЗА: два пальца к глазам, затем направление

029. [Внимание] сюда — СИГНАЛ: хо!; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ/ПОЗА: резкий жест к себе

030. [Внимание] всем собраться — СИГНАЛ: уу-уу-уу!; ИНТОНАЦИЯ: громкая серия; ЖЕСТ/ПОЗА: круговой жест к центру

031. [Внимание] не отставай — СИГНАЛ: хо-хо!; ИНТОНАЦИЯ: ритмично; ЖЕСТ/ПОЗА: движение «за мной»

032. [Внимание] стой / замри — СИГНАЛ: к!; ИНТОНАЦИЯ: обрублено; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь вперёд

033. [Внимание] тихо — СИГНАЛ: шш!; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ/ПОЗА: палец к губам

034. [Внимание] медленнее — СИГНАЛ: хуу…; ИНТОНАЦИЯ: растянуто; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь медленно вниз

035. [Внимание] быстрее — СИГНАЛ: ти-ти!; ИНТОНАЦИЯ: быстро; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь резко вперёд

036. [Внимание] повтори — СИГНАЛ: э? э?; ИНТОНАЦИЯ: вопросительно; ЖЕСТ/ПОЗА: круг кистью «ещё раз»

037. [Внимание] не понял — СИГНАЛ: а?; ИНТОНАЦИЯ: восходяще; ЖЕСТ/ПОЗА: развести ладони

038. [Внимание] вопрос / это? — СИГНАЛ: м?; ИНТОНАЦИЯ: восходяще; ЖЕСТ/ПОЗА: указать на предмет, наклон головы

039. [Внимание] кто? — СИГНАЛ: у?; ИНТОНАЦИЯ: восходяще; ЖЕСТ/ПОЗА: указать вокруг на людей

040. [Внимание] где? — СИГНАЛ: о?; ИНТОНАЦИЯ: восходяще протяжно; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь козырьком, поиск взглядом

041. [Внимание] далеко ли? — СИГНАЛ: оо?; ИНТОНАЦИЯ: длинно восходяще; ЖЕСТ/ПОЗА: указать далеко + вопрос

042. [Внимание] можно? / разрешение — СИГНАЛ: мм?; ИНТОНАЦИЯ: мягко вверх; ЖЕСТ/ПОЗА: протянуть руку, не касаясь

043. [Внимание] дай — СИГНАЛ: на; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ/ПОЗА: раскрытая ладонь к объекту

044. [Внимание] возьми — СИГНАЛ: на↓; ИНТОНАЦИЯ: коротко вниз; ЖЕСТ/ПОЗА: протянуть предмет ладонью вперёд

045. [Внимание] иди за мной — СИГНАЛ: хо-у; ИНТОНАЦИЯ: ритмично; ЖЕСТ/ПОЗА: указать на себя, затем путь

046. [Внимание] иди туда — СИГНАЛ: хо!; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ/ПОЗА: указать направление от себя

047. [Внимание] вернись — СИГНАЛ: уу!; ИНТОНАЦИЯ: протяжно к себе; ЖЕСТ/ПОЗА: рука широким движением к груди

048. [Внимание] жди — СИГНАЛ: м…; ИНТОНАЦИЯ: долго; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь вниз, затем неподвижно

049. [Внимание] сейчас — СИГНАЛ: та!; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ/ПОЗА: палец вниз у себя

050. [Опасность] общая тревога — СИГНАЛ: КХА!; ИНТОНАЦИЯ: очень резко; ЖЕСТ/ПОЗА: корпус напряжён, ладонь-барьер

051. [Опасность] наземный хищник — СИГНАЛ: кха-рр!; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ/ПОЗА: указать по земле + когти

052. [Опасность] опасность сверху — СИГНАЛ: ки!; ИНТОНАЦИЯ: высоко резко; ЖЕСТ/ПОЗА: указать вверх

053. [Опасность] змея — СИГНАЛ: ссс!; ИНТОНАЦИЯ: шипяще резко; ЖЕСТ/ПОЗА: палец извивается у земли

054. [Опасность] крокодил / вода опасна — СИГНАЛ: хрр-пуп!; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ/ПОЗА: указать на воду + челюсти руками

055. [Опасность] чужая группа — СИГНАЛ: кха-у!; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ/ПОЗА: указать на людей вне своих

056. [Опасность] пожар — СИГНАЛ: АЙЯЙИИ!; ИНТОНАЦИЯ: громко тревожно; ЖЕСТ/ПОЗА: огонь + жест прочь

057. [Опасность] падение / обрыв — СИГНАЛ: аа!; ИНТОНАЦИЯ: резко с падением тона; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь резко вниз

058. [Опасность] камни падают — СИГНАЛ: ток-ток!; ИНТОНАЦИЯ: быстро; ЖЕСТ/ПОЗА: руки над головой, затем вниз

059. [Опасность] дерево падает — СИГНАЛ: трраа!; ИНТОНАЦИЯ: громко; ЖЕСТ/ПОЗА: рука-ствол валится

060. [Опасность] вода прибывает — СИГНАЛ: пуп-пуп!; ИНТОНАЦИЯ: нарастающе; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь воды поднимается

061. [Опасность] гроза близко — СИГНАЛ: грум!; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ/ПОЗА: указать на тёмное небо

062. [Опасность] не трогай — СИГНАЛ: кх!; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ/ПОЗА: резко отдёрнуть чужую руку

063. [Опасность] не ешь — СИГНАЛ: ам-кх!; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ/ПОЗА: ко рту и оттолкнуть

064. [Опасность] яд / отрава — СИГНАЛ: пх-кха!; ИНТОНАЦИЯ: тихо резко; ЖЕСТ/ПОЗА: горло/живот + оттолкнуть

065. [Опасность] рана серьёзная — СИГНАЛ: ай-ай!; ИНТОНАЦИЯ: двойно; ЖЕСТ/ПОЗА: указать на кровотечение

066. [Опасность] хищник очень близко — СИГНАЛ: кх-кх-кх!; ИНТОНАЦИЯ: очень тихая быстрая серия; ЖЕСТ/ПОЗА: пригнуться, ладонь вниз

067. [Опасность] прячься — СИГНАЛ: шш-кха!; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь вниз + указать укрытие

068. [Опасность] беги — СИГНАЛ: ха! ха!; ИНТОНАЦИЯ: быстро; ЖЕСТ/ПОЗА: резкое движение рукой прочь

069. [Опасность] окружай / заходи сбоку — СИГНАЛ: кха-оо!; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ/ПОЗА: круговой жест руками

070. [Опасность] не убивать этого / свой зверь — СИГНАЛ: у-кх!; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ/ПОЗА: указать на ошейник, затем отрицание

071. [Негативные] боль слабая — СИГНАЛ: ай; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ/ПОЗА: касание места боли

072. [Негативные] боль сильная — СИГНАЛ: ААЙ!; ИНТОНАЦИЯ: громко; ЖЕСТ/ПОЗА: схватиться за место боли

073. [Негативные] долгая боль — СИГНАЛ: аййй…; ИНТОНАЦИЯ: протяжно; ЖЕСТ/ПОЗА: держать больное место

074. [Негативные] испуг — СИГНАЛ: ии!; ИНТОНАЦИЯ: высоко резко; ЖЕСТ/ПОЗА: вздрагивание

075. [Негативные] паника — СИГНАЛ: ии-ии-ии!; ИНТОНАЦИЯ: высокая серия; ЖЕСТ/ПОЗА: хаотические защитные движения

076. [Негативные] страх, но сохраняю контроль — СИГНАЛ: хх!; ИНТОНАЦИЯ: короткий выдох; ЖЕСТ/ПОЗА: пригнуться, смотреть на угрозу

077. [Негативные] отвращение — СИГНАЛ: пх!; ИНТОНАЦИЯ: выдохом; ЖЕСТ/ПОЗА: отвернуть лицо

078. [Негативные] сильное отвращение / вонь — СИГНАЛ: пххх!; ИНТОНАЦИЯ: долго; ЖЕСТ/ПОЗА: зажать нос

079. [Негативные] злость — СИГНАЛ: грр; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ/ПОЗА: оскал, плечи вперёд

080. [Негативные] ярость — СИГНАЛ: ГРРА!; ИНТОНАЦИЯ: громко; ЖЕСТ/ПОЗА: оскал + удар по земле/груди

081. [Негативные] угроза «отойди» — СИГНАЛ: кхаа; ИНТОНАЦИЯ: низко протяжно; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь толкает пространство от себя

082. [Негативные] предупреждение перед дракой — СИГНАЛ: гр-кха; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ/ПОЗА: напрячь корпус, показать оружие

083. [Негативные] не согласен — СИГНАЛ: кх↓; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ/ПОЗА: покачать головой/ладонью

084. [Негативные] категорически нет — СИГНАЛ: КХ-КХ!; ИНТОНАЦИЯ: двойно; ЖЕСТ/ПОЗА: двойной отталкивающий жест

085. [Негативные] раздражение — СИГНАЛ: тсс; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ/ПОЗА: сжать губы, отвернуться

086. [Негативные] нетерпение — СИГНАЛ: тс-тс-тс; ИНТОНАЦИЯ: быстрая серия; ЖЕСТ/ПОЗА: пальцы барабанят по бедру

087. [Негативные] разочарование — СИГНАЛ: хуу↓; ИНТОНАЦИЯ: длинный спад; ЖЕСТ/ПОЗА: плечи опустить

088. [Негативные] горе / потеря своего — СИГНАЛ: ууу…; ИНТОНАЦИЯ: низко долго; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь на груди, взгляд вниз

089. [Негативные] плач / зов при потере — СИГНАЛ: ии-уу; ИНТОНАЦИЯ: ломано; ЖЕСТ/ПОЗА: поиск взглядом, руки к себе

090. [Негативные] стыд / социальное смущение — СИГНАЛ: хм…; ИНТОНАЦИЯ: тихо вниз; ЖЕСТ/ПОЗА: отвести взгляд, закрыть часть лица

091. [Негативные] вина / примирение — СИГНАЛ: мм-у; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь на груди, затем к другому

092. [Негативные] ревность — СИГНАЛ: гр-мм; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ/ПОЗА: указать на пару и на себя

093. [Негативные] подозрение — СИГНАЛ: хм?; ИНТОНАЦИЯ: низко вверх; ЖЕСТ/ПОЗА: прищуриться, не приближаться

094. [Негативные] недоверие — СИГНАЛ: кх-м; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь-барьер, затем вопросительный жест

095. [Негативные] усталость — СИГНАЛ: хаа…; ИНТОНАЦИЯ: длинный выдох; ЖЕСТ/ПОЗА: руки на коленях

096. [Негативные] голод — СИГНАЛ: ам…; ИНТОНАЦИЯ: низко протяжно; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь на животе

097. [Негативные] жажда — СИГНАЛ: пуп…; ИНТОНАЦИЯ: хрипло; ЖЕСТ/ПОЗА: пальцы к губам/горлу

098. [Негативные] холодно мне — СИГНАЛ: ии-хуу; ИНТОНАЦИЯ: с дрожью; ЖЕСТ/ПОЗА: обхватить плечи

099. [Негативные] слишком жарко — СИГНАЛ: ххаа; ИНТОНАЦИЯ: тяжёлый выдох; ЖЕСТ/ПОЗА: обмахивать лицо

100. [Негативные] скука / нечего делать — СИГНАЛ: ммм…; ИНТОНАЦИЯ: монотонно; ЖЕСТ/ПОЗА: обвисшие руки

101. [Социальные] подчинение / не нападай — СИГНАЛ: у-мм; ИНТОНАЦИЯ: тихо; ЖЕСТ/ПОЗА: опустить взгляд, раскрыть ладони

102. [Социальные] уступаю пищу — СИГНАЛ: ам-у; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ/ПОЗА: оттолкнуть еду от себя к другому

103. [Социальные] делись — СИГНАЛ: ам?; ИНТОНАЦИЯ: вопросительно; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь к чужой пище

104. [Социальные] это моё / не бери — СИГНАЛ: гр-у; ИНТОНАЦИЯ: низко; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь на предмете и груди

105. [Социальные] это наше — СИГНАЛ: у-у↓; ИНТОНАЦИЯ: уверенно; ЖЕСТ/ПОЗА: обвести группу и предмет

106. [Социальные] чужое — СИГНАЛ: кха-у; ИНТОНАЦИЯ: настороженно; ЖЕСТ/ПОЗА: показать наружу от группы

107. [Социальные] мир / не хочу драки — СИГНАЛ: мм-ха; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ/ПОЗА: открытые пустые ладони

108. [Социальные] вызов / готов драться — СИГНАЛ: гр!; ИНТОНАЦИЯ: низко резко; ЖЕСТ/ПОЗА: грудь вперёд, оружие видно

109. [Социальные] прекратить драку — СИГНАЛ: КХА-У!; ИНТОНАЦИЯ: громко; ЖЕСТ/ПОЗА: встать между, ладони в стороны

110. [Социальные] зов конкретного человека — СИГНАЛ: [имя]!; ИНТОНАЦИЯ: зовная интонация; ЖЕСТ/ПОЗА: голова к направлению человека

111. [Социальные] зов ручной обезьяны — СИГНАЛ: [имя обезьяны]!; ИНТОНАЦИЯ: высоко/знакомо; ЖЕСТ/ПОЗА: похлопать по бедру или показать пищу

112. [Социальные] похвала ручному животному — СИГНАЛ: хм-мм; ИНТОНАЦИЯ: мягко; ЖЕСТ/ПОЗА: погладить/дать награду

113. [Социальные] запрет ручному животному — СИГНАЛ: кх!; ИНТОНАЦИЯ: коротко; ЖЕСТ/ПОЗА: ладонь-барьер

114. [Социальные] возвращайся, ручное животное — СИГНАЛ: уу-уу!; ИНТОНАЦИЯ: зовно; ЖЕСТ/ПОЗА: рука к себе + показать награду

115. [Социальные] иди искать / выпускаю — СИГНАЛ: хо↓; ИНТОНАЦИЯ: ровно; ЖЕСТ/ПОЗА: отстегнуть/снять привязь и указать наружу

116. [Социальные] можно есть — СИГНАЛ: ам↓; ИНТОНАЦИЯ: одобрительно; ЖЕСТ/ПОЗА: подвинуть пищу

117. [Социальные] нельзя есть — СИГНАЛ: ам-кх!; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ/ПОЗА: прикрыть пищу ладонью

118. [Социальные] ребёнку: ко мне — СИГНАЛ: ма!; ИНТОНАЦИЯ: мягко настойчиво; ЖЕСТ/ПОЗА: обе руки к себе

119. [Социальные] ребёнку: опасно — СИГНАЛ: ма-кха!; ИНТОНАЦИЯ: резко; ЖЕСТ/ПОЗА: схватить/прикрыть рукой

120. [Социальные] траурный общий зов — СИГНАЛ: ууу-мм…; ИНТОНАЦИЯ: низко хором; ЖЕСТ/ПОЗА: ладони на груди, тишина после

IV. ЖЕСТОВАЯ ГРАММАТИКА — ОСНОВНЫЕ УСТОЙЧИВЫЕ ЖЕСТЫ

001. [Указание] я / мне — ЖЕСТ: ладонь или пальцы к собственной груди; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: местоимение почти всегда жестовое

002. [Указание] ты / тебе — ЖЕСТ: ладонь/палец на собеседника без угрожающего тычка; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: контекст определяет падеж

003. [Указание] он / она — ЖЕСТ: указать на третьего человека; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: пол задаётся объектом/контекстом

004. [Указание] мы / нам — ЖЕСТ: обвести рукой присутствующих своих и коснуться груди; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: включает говорящего

005. [Указание] они / им — ЖЕСТ: обвести рукой внешнюю группу; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: не включает говорящего

006. [Указание] этот — ЖЕСТ: коротко указать прямо на объект; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: дейктика

007. [Указание] тот — ЖЕСТ: указать далеко и удержать направление; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: дейктика

008. [Пространство] здесь — ЖЕСТ: палец вниз у ног; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: место говорящего

009. [Пространство] там — ЖЕСТ: указать направление/место; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: дальняя дейктика

010. [Пространство] сюда — ЖЕСТ: ладонь движется к груди; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: хо; ПРИМЕЧАНИЕ: часто сопровождается зовом

011. [Пространство] туда — ЖЕСТ: ладонь движется от груди; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: хо; ПРИМЕЧАНИЕ: направление

012. [Пространство] вверх — ЖЕСТ: ладонь/палец вверх; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

013. [Пространство] вниз — ЖЕСТ: ладонь/палец вниз; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

014. [Пространство] внутрь — ЖЕСТ: пальцы входят в кольцо другой руки; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

015. [Пространство] наружу — ЖЕСТ: пальцы выходят из кольца; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

016. [Пространство] через — ЖЕСТ: два пальца проходят поперёк линии; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

017. [Пространство] вокруг — ЖЕСТ: круг рукой вокруг объекта; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

018. [Пространство] между — ЖЕСТ: две ладони как границы, палец между ними; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

019. [Пространство] за / сзади — ЖЕСТ: ладонь указывает за спину объекта; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

020. [Пространство] перед — ЖЕСТ: ладонь перед объектом; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

021. [Пространство] рядом — ЖЕСТ: два пальца рядом; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

022. [Пространство] далеко — ЖЕСТ: ладонь козырьком + длинный указательный жест; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

023. [Время] сейчас — ЖЕСТ: палец вниз перед собой; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: та

024. [Время] скоро — ЖЕСТ: палец вниз, затем короткий круг вперёд; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

025. [Время] потом — ЖЕСТ: ладонь уходит вперёд по времени; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

026. [Время] раньше / до этого — ЖЕСТ: ладонь уходит назад за плечо; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

027. [Время] давно — ЖЕСТ: несколько больших кругов рукой назад; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

028. [Время] долго — ЖЕСТ: медленно провести руку по длинной дуге; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

029. [Время] недолго — ЖЕСТ: короткая дуга; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

030. [Время] повторно / снова — ЖЕСТ: круг кистью и возврат к началу; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: особенно важно для реинкарнаторов/повтор действий

031. [Количество] один — ЖЕСТ: один палец; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

032. [Количество] два — ЖЕСТ: два пальца; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

033. [Количество] несколько — ЖЕСТ: три-четыре пальца или короткое перечисление; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: не точный счёт выше малого числа

034. [Количество] много — ЖЕСТ: широко обвести пространство/группу; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

035. [Количество] мало — ЖЕСТ: щипковый жест; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

036. [Количество] все — ЖЕСТ: кругом обвести всю видимую группу и замкнуть ладони; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

037. [Количество] часть — ЖЕСТ: обвести часть и отсечь ребром ладони; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

038. [Действие] идти / двигаться — ЖЕСТ: два пальца или ладонь движутся по направлению; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: глагол жестовый

039. [Действие] бежать — ЖЕСТ: то же движение быстро; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: наречие встроено в скорость жеста

040. [Действие] стоять / ждать — ЖЕСТ: ладонь вертикально и неподвижно; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: м…

041. [Действие] садиться — ЖЕСТ: ладонь опускается на другую ладонь; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

042. [Действие] лежать / спать — ЖЕСТ: ладонь к щеке или ладонь горизонтально; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: хмм; ПРИМЕЧАНИЕ: контекст различает лежать/спать

043. [Действие] есть — ЖЕСТ: пальцы/предмет ко рту; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: ам

044. [Действие] пить — ЖЕСТ: ладонь-чаша ко рту; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: пуп

045. [Действие] нести — ЖЕСТ: обхватить воображаемый груз и перемещать; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

046. [Действие] тащить — ЖЕСТ: рука тянет что-то за собой; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

047. [Действие] толкать — ЖЕСТ: обе ладони от себя; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

048. [Действие] брать — ЖЕСТ: сжать кисть вокруг воображаемого предмета; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: на

049. [Действие] давать — ЖЕСТ: протянуть раскрытую ладонь; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: на↓

050. [Действие] искать — ЖЕСТ: ладонь козырьком, взгляд/нюх по сторонам; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: о?

051. [Действие] находить — ЖЕСТ: резко указать на найденное; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: э!

052. [Действие] смотреть — ЖЕСТ: два пальца от глаз к объекту; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: иик

053. [Действие] слушать — ЖЕСТ: ладонь чашей к уху; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: э

054. [Действие] нюхать — ЖЕСТ: втянуть воздух носом, показать направление; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: фнн

055. [Действие] говорить / издавать звук — ЖЕСТ: коснуться горла и раскрыть ладонь от рта; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

056. [Действие] молчать — ЖЕСТ: палец к губам, ладонь вниз; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: шш

057. [Действие] звать — ЖЕСТ: ладонь рупором у рта, затем к себе; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: уу

058. [Действие] прятаться — ЖЕСТ: согнуться и прикрыть голову/уйти за ладонь-стену; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: шш

059. [Действие] убивать — ЖЕСТ: укол/удар по воображаемой цели, затем жест мёртвого; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

060. [Действие] ранить — ЖЕСТ: укол/удар + указать на рану; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: ай

061. [Действие] резать — ЖЕСТ: ребро пальца движется по объекту; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: ццк

062. [Действие] скрести — ЖЕСТ: согнутые пальцы многократно по поверхности; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: крш

063. [Действие] ломать — ЖЕСТ: обе руки сгибают и разводят; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: крак

064. [Действие] бить — ЖЕСТ: кулак/ладонь делает удар; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: бум/так; ПРИМЕЧАНИЕ: звук зависит от материала

065. [Действие] бросать — ЖЕСТ: замах и отпускание рукой; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: фу

066. [Действие] копать — ЖЕСТ: рука/палка многократно входит в землю; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: крш

067. [Действие] вязать — ЖЕСТ: пальцы оборачивают и затягивают; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: сс

068. [Действие] развязывать — ЖЕСТ: обратное движение узла; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

069. [Действие] открывать — ЖЕСТ: развести ладони/снять крышку; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

070. [Действие] закрывать — ЖЕСТ: свести ладони/накрыть; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

071. [Действие] строить / делать — ЖЕСТ: показать последовательность двух-трёх рабочих движений; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: так-так; ПРИМЕЧАНИЕ: абстрактного глагола обычно нет

072. [Действие] чинить — ЖЕСТ: показать сломанное, затем соединить/обвязать; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

073. [Действие] обучать / показывать как — ЖЕСТ: указать на себя, выполнить действие, затем на ученика; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

074. [Действие] понимать — ЖЕСТ: палец к виску, затем кивок; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: м↓

075. [Действие] не понимать — ЖЕСТ: палец к виску, развести руки; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: а?

076. [Действие] помнить — ЖЕСТ: палец к виску, затем жест назад во времени; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

077. [Действие] забыть — ЖЕСТ: палец к виску, затем раскрыть пустую ладонь; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —

078. [Отношение] хочу — ЖЕСТ: ладонь к груди, затем к объекту; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: мм?

079. [Отношение] не хочу — ЖЕСТ: ладонь к груди, затем оттолкнуть объект; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: кх

080. [Отношение] можно — ЖЕСТ: раскрытая ладонь, кивок; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: м↓

081. [Отношение] нельзя — ЖЕСТ: ладонь-барьер; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: кх!

082. [Отношение] нужно / обязательно — ЖЕСТ: повторить действие и ударить ладонью по груди/земле; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: сильный социальный акцент

083. [Отношение] опасно — ЖЕСТ: напрячь плечи, отвести другого рукой; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: кха

084. [Отношение] безопасно — ЖЕСТ: ладони вниз, расслабить корпус; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: хум

085. [Логика] да — ЖЕСТ: кивок; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: м↓

086. [Логика] нет — ЖЕСТ: покачать головой/ладонью; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: кх

087. [Логика] вопрос — ЖЕСТ: наклон головы + восходящая интонация основного звука; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: ?; ПРИМЕЧАНИЕ: универсальный механизм

088. [Логика] не уверен / возможно — ЖЕСТ: покачать ладонью из стороны в сторону; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: м?

089. [Логика] потому что / причина — ЖЕСТ: показать событие A, затем коснуться груди/головы и событие B; соединить пальцем; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: не отдельное слово, а последовательность

090. [Логика] если / условие — ЖЕСТ: показать вариант A, пауза, затем B; ладонь между ними как условная граница; ВОКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ: —; ПРИМЕЧАНИЕ: сложная конструкция, доступна через разыгрывание

V. ПРАВИЛА СОЧЕТАНИЯ

1. Сначала обычно даётся звуковой корень предмета/животного, одновременно или сразу после него — уточняющий жест. Порядок может меняться, если предмет уже видим.

2. Два звуковых корня допускаются, когда оба элемента часто приходится называть без возможности показать их: айяйии + ток = горячий/огненный камень; пуп + бом = вода в сосуде; чик + фу + трк = составное копьё.

3. Составное имя человека может происходить из двух корней, но русский текст обычно передаёт его смысл: «Большое Дерево», «Хитрая Кошка», «Сильный Слон». Реальное звучание раскрывается только у важных персонажей.

4. Имя всегда соответствует внешности, характеру, способности, роли или устойчивому поведению человека. Если признак радикально меняется, имя может смениться.

5. В личном имени жестовая часть постепенно может превратиться в особую интонацию или второй звуковой корень, потому что человека нужно позвать, когда он не смотрит.

6. Указание пола, возраста и размера животного: тот же природный звук + жест. Отдельные слова не нужны.

7. Указание разновидности предмета: тот же звук использования + форма/размер/материал жестом. Например, все каменные орудия сохраняют каменный/ударный корень, а назначение показывается действием.

8. Отрицание: основной звук/жест + резкое «кх» и ладонь-барьер. Вопрос: основа + восходящая интонация и наклон головы.

9. Множественность: повтор звука и/или широкий охватывающий жест. Точное число выше малого обычно не кодируется отдельным словом.

10. Абстрактная мысль не обязана помещаться в одну фразу. Эргастер может разыграть последовательность: человек → идти → гора → потом → вода → опасность. Смысл строится цепочкой сцен.

11. При общении с хорошо знакомым собеседником жесты сокращаются. В незнакомой группе, при споре или при сложном сообщении жестовая часть резко возрастает.

12. Региональные варианты допустимы. Природный звук одного вида может копироваться немного по-разному, но в тексте один закреплённый вариант используется последовательно, пока сюжет специально не показывает диалектное различие.

Глава 1. Ясли. Части 1-5

Вид: ранний Homo habilis Время: около 2,03 миллиона лет назад, ранний плейстоцен Место: Восточная Африка, район Илерета, восточная часть бассейна древнего озера Лореньянг, территория современной северной Кении

1

Третий сосуд треснул ещё до того, как я успел снять с него горячие угли. Щербатый услышал сухой щелчок раньше меня, отдёрнул руку и довольно оскалился. Он с самого начала считал мою затею бесполезной, и новый треснувший горшок его только порадовал.

Он уже несколько дней не понимал, зачем мы продолжаем возиться с вещью, которая так легко ломается. Воду можно было принести в скорлупе большого птичьего яйца, мясо поджарить на углях, клубень сунуть в горячую золу. Всё это давало понятный результат сразу, тогда как сосуд требовал сначала найти подходящую глину, убрать крупные включения, несколько раз промять её, сделать основание, нарастить стенки, разгладить их, высушить в тени и только после этого осторожно обжечь. Ошибка на любом этапе могла оставить от нескольких дней работы такой же бесполезный обломок, какой сейчас лежал перед нами.

Щербатый потянулся к ещё горячей половине горшка, и я успел ударить его по пальцам раньше, чем он обжёгся. Я показал знакомым жестом, что нужно ждать. Он оскалился, но руку убрал: спорить со мной ему нравилось заметно больше, чем лечить ожоги.

Тонкая сидела по другую сторону небольшого очага и рассматривала второй сосуд. Я начал сушить его на день раньше, поэтому поверхность уже стала равномерно светлой. Она провела пальцем вдоль стенки, остановилась возле едва заметной вмятины и вопросительно посмотрела на меня. Я показал, что дефект плохой, но не обязательно погубит сосуд, потом указал на расколотый горшок и повторил знакомую связку: слишком быстро, слишком сухо. Тонкая перевела взгляд на обломки и на кору, которой мы прикрывали сырую глину от прямого солнца.

Через несколько минут она сама поправила кору над маленькой чашей, которую лепила для себя. Щербатый заметил это, фыркнул и ушёл к мясу. Значит, хотя бы необходимость медленной сушки Тонкая поняла.

На следующее утро выяснилось, что поняла она по-своему. Раз медленная сушка не даёт чаше треснуть, решила Тонкая, толстая стенка должна быть ещё надёжнее. Её чаша получилась почти вдвое тяжелее моей, и хозяйка явно ею гордилась. Я показал на толщину стенки, потом на влажную глину внутри, на огонь и на трещину, которая появится позже. Тонкая внимательно следила за руками, повторила несколько знаков, а потом обхватила чашу ладонями и уверенно показала: крепкая.

Слово она понимала, а причину — нет. Через два дня толстая чаша лопнула во время обжига, хотя Тонкая почти точно повторила всё, что видела у меня.

Я слишком долго жил среди таких людей, чтобы после одной ошибки объявлять их неспособными думать. Тонкая была наблюдательнее половины группы. Она первой замечала перемену ветра, раньше меня видела, когда стадо начинало тревожиться из-за скрытого хищника, и однажды нашла воду там, откуда я уже собирался уходить. Знакомую работу она запоминала после нескольких повторов и потом могла долго выполнять её без подсказки. Хуже было другое: если в начале что-то менялось, Тонкая часто продолжала делать дальше всё так, как привыкла, хотя теперь следовало изменить и следующие действия.

С этим я сталкивался уже миллионы лет. Сначала мне казалось, что достаточно показать полезную вещь. Потом я надеялся, что многократное повторение закрепит навык. Ещё позже рассчитывал на простую выгоду: если людям стало легче жить, они сами будут учить детей. Но я видел слишком много посадок, о которых забывали после нескольких сытых сезонов, ловушек, которые переставали чинить, и способов готовить пищу, исчезавших вместе с последним человеком, знавшим всю работу от начала до конца.

Иногда всё получалось заметно лучше. Дети учились у взрослых, потом показывали то же своим детям, и несколько поколений продолжали делать это без моего участия. В предыдущей жизни я даже видел посадки, которыми занимались люди, никогда не учившиеся у меня лично. Значит, сложную работу всё-таки можно было передать через несколько поколений. Я хотел понять другое: почему в одной группе дети сохраняют почти всё, а в другой достаточно забыть два промежуточных действия, и через поколение никто уже не умеет делать так же хорошо.

Щербатый вернулся к вечеру, когда я выбирал из остывших обломков плоские куски, пригодные хотя бы как подставки. Он принёс длинную кость с остатками мяса и протянул её мне. Никакого извинения за утренний спор в этом не было: сегодня ему достался хороший кусок, и он решил поделиться, а через неделю тот же Щербатый мог попытаться вытеснить меня от лучшей туши, если рядом окажутся подходящие союзники.

Так жила вся нынешняя группа. У мужчин существовали свои отношения статуса, у женщин — свои, а поддержка между взрослыми менялась в зависимости от конкретного спора. Крепкий стоял высоко, хотя редко начинал драки. Он был тяжелее большинства взрослых, не сразу приходил в возбуждение и мог несколько минут терпеть толчки, которые Щербатый воспринял бы как немедленный вызов. Если же Крепкий решал вмешаться, его масса и спокойная настойчивость обычно быстро меняли поведение остальных. Щербатый был старше, легче и болезненно следил за любым признаком неуважения. Иногда они поддерживали друг друга, особенно против молодых самцов, а иногда Щербатый сам проверял Крепкого, когда чувствовал за собой достаточную поддержку.

Прыгун, молодой и жилистый, почти никогда не оставался там, где начинался конфликт. Ожидание делало его беспокойным: он переступал с ноги на ногу, уходил в сторону и во время настоящей драки нередко оказывался сбоку от противника раньше, чем тот успевал заметить обход. Ровный занимал низкое положение и, насколько я мог судить, не пытался это менять. Лучшее мясо доставалось ему редко, зато он почти не тратил силы на постоянные проверки статуса и чаще других мужчин держался возле женщин с маленькими детьми. Малыши охотно лезли к нему на руки, потому что Ровный терпел их возню и не отбирал любую найденную ими еду только потому, что был сильнее.

Тонкая среди женщин стояла достаточно высоко не благодаря физической силе. Она вовремя уходила из невыгодных споров и хорошо выбирала, кого поддержать. Несколько раз я видел, как более тяжёлая самка уступала ей место возле пищи не из страха перед Тонкой, а потому, что рядом уже оказывались две женщины, которым сегодня было выгодно поддержать именно её.

Долгих постоянных союзов у нас почти не было. Люди помнили помощь, обиды, родство, спаривание, совместную добычу и десятки мелких столкновений. Сегодня двое могли вместе давить на третьего, а через несколько дней уже спорили между собой. Я знал такие отношения не хуже знакомых мест на берегу.

У большого озера я жил и раньше, хотя не в нынешнем теле и не с этими людьми. Я знал места, где мягкая земля обваливалась под ногами, спокойные заводи, возле которых опасно наклоняться к воде, заросли, куда к вечеру сходились птицы, и открытые участки, через которые в разные сезоны проходили стада. Сам водоём от жизни к жизни менялся: берег отступал и снова приходил, русла смещались, знакомая низина через несколько поколений превращалась в болото. Окрестности мне заново изучать не требовалось. Зато своё нынешнее тело я чувствовал постоянно и хорошо помнил, насколько иначе двигался, когда жил ранним эргастером.

Нынешний Homo был небольшим по массе и росту, особенно по сравнению с ранними эргастерами, в телах которых я уже жил. Руки оставались очень сильными, предплечья — относительно длинными, кисти хорошо держали ветки, камень и тяжёлые предметы. Я легко забирался туда, куда в более позднем человеческом теле полез бы только при необходимости. Но по земле мы ходили постоянно, а таз, спина и стопы при каждом шаге работали уже совсем не так, как у австралопитеков.

Тела ранних эргастеров я тоже знал не по костям и реконструкциям. Я несколько раз жил в них. Более длинные относительно туловища ноги давали другой шаг, идти по открытой местности было легче, а руки были короче относительно тела. Поэтому нынешняя анатомия не удивляла меня. Я просто очень хорошо чувствовал разницу.

Я знал, что до моей первой человеческой жизни ещё около двух миллионов лет. Пока же возле моих ног лежал треснувший сосуд, который никто в группе, кроме меня, ещё не умел делать надёжно.

2

Единственный уцелевший горшок не соответствовал даже моим скромным требованиям: одна сторона заметно выпирала, край шёл волной, а на дне после обжига появилась мелкая сетка трещин. Но воду он держал. После этого отношение группы к моим горшкам быстро изменилось.

Я поставил сосуд между камнями, налил воды и положил внутрь несколько кусков жёсткого мяса. Крепкий сначала не понимал, зачем портить водой нормальную пищу, Щербатый выражал недовольство ещё откровеннее, а дети несколько раз пытались сунуть пальцы в нагревающийся горшок. Когда вода закипела, отгонять пришлось уже взрослых: движение пузырей внутри неподвижной ёмкости было новым и привлекало сильнее моих предупреждений.

Через некоторое время мясо размягчилось. Я вынул кусок заострённой палкой, дал ему остыть и протянул Крепкому. Он прожевал, ещё раз посмотрел на горшок, взял второй кусок и после этого потерял интерес к объяснениям. Щербатый подошёл сразу следом, а к вечеру никто из взрослых уже не спорил с тем, что сосуд полезен.

На следующий день Тонкая принесла жёсткие клубни, которые обычно долго жевали или запекали в золе. После варки они стали мягче. Потом кто-то попробовал семена, и женщина со старыми повреждёнными зубами получила густую тёплую пищу, которой смогла съесть значительно больше обычного. В нескольких местах я ещё и кипятил воду перед питьём. Причину болезней объяснить окружающим было невозможно, но они видели, что в сомнительных водоёмах я сам поступаю именно так, и часть группы постепенно перенимала привычку.

Через несколько недель горшок перестал быть моей странностью: Крепкий хотел отдельный сосуд, Тонкая лепила новый для себя, две женщины рядом с ней требовали показать то же самое, а Щербатый не собирался ждать, пока остальные получат преимущество. Даже Ровный однажды принёс ком хорошей глины, положил передо мной и указал сначала на женщину с малышом, потом на воду.

Когда я начал учить сразу нескольких людей, различия между ними стали видны гораздо лучше. Крепкий хорошо чувствовал глину руками, но быстро терял интерес к работе, если результат можно было увидеть только через несколько дней. Щербатый наращивал стенку быстрее всех и каждый раз оставлял неровности: возвращаться и исправлять уже сделанное он не любил. Тонкая старательно повторяла всё по порядку, но после собственной неудачи решила исправить её слишком буквально и в следующей чаше сделала тоньше не только стенки, но и основание.

Лучше остальных неожиданно справилась Хриплая, взрослая женщина, которую я раньше замечал главным образом из-за низкого сиплого голоса. Она не была особенно наблюдательной и несколько раз забывала отдельные движения, зато не стеснялась снова смотреть, как работаю я. Её второй сосуд не треснул ни при сушке, ни при обжиге, хотя край получился таким кривым, что крышка на нём никогда бы не удержалась.

Хабилисы вполне могли запомнить длинную последовательность действий. Трудность начиналась там, где отдельное действие не давало понятной пользы сразу. Человек помнил, что сырой сосуд надо оставить в тени, но если не понимал причину, в холодный или пасмурный день легко решал, что ждать незачем. После нескольких таких изменений горшок делали почти как я показывал, только трескался он гораздо чаще.

То же самое я много раз видел с посадками. Несколько поколений могли ухаживать за полезными растениями возле стоянки, особенно если еды не хватало. Потом приходили сытые годы. За растениями следили реже, дети видели уже не всю работу, а их дети просто находили возле стоянки знакомые съедобные побеги и не знали, кто когда-то их туда принёс. Никто для этого не должен был внезапно поглупеть. Достаточно было забыть несколько действий, польза которых становилась заметна не сразу.

Поэтому один удачный горшок меня давно не убеждал. Важно было другое: сможет ли человек сделать новый, когда меня рядом не будет и никто не поправит ошибку. Сейчас я хотел добиться хотя бы этого от кого-нибудь в нынешней группе.

Пока дело шло довольно плохо. Из пяти сосудов обычно выживал один, иногда два, и даже удачную работу тот же человек далеко не всегда повторял со второй попытки. Но хабилисы не бросали занятие: варёное мясо, мягкие клубни и большая ёмкость для воды им нравились слишком сильно.

Страусиная скорлупа оставалась легче и удобнее в дороге, а хороший горшок нельзя было швырять на землю или долго таскать среди камней. Я и не пытался доказать, что керамика должна заменить всё прежнее. Скорлупу брали в дорогу, тяжёлые сосуды оставляли возле стоянки и использовали там, где они были удобнее.

Именно в это время у воды появились чужие, и я впервые за эту жизнь смог сравнить хабилисов и эргастеров рядом, в одной и той же ситуации.

3

Тонкая заметила их раньше меня. Она резко прекратила очищать клубень, посмотрела поверх моего плеча и тихо выдала предупреждающий сигнал, после которого ближайшие женщины сразу начали подтягивать детей к себе.

По другой стороне мелкой протоки двигалась группа примерно нашей численности. Сначала я различал только людей и длинные предметы в руках, затем стало видно, что несколько взрослых несут копья. Крепкий без суеты поднялся и занял место впереди, Щербатый оказался рядом почти сразу, а Прыгун, как обычно, начал смещаться в сторону ещё до того, как кто-нибудь решил, понадобится ли обход.

Чужие ответили почти так же. Дети и часть женщин ушли назад, несколько мужчин подошли ближе к воде, в свободных руках появились камни, копья развернули наконечниками вперёд. Нападать пока никто не собирался: нас было примерно поровну, и обе стороны понимали, что из-за места у воды можно получить тяжёлые ранения и ничего не выиграть.

Когда расстояние сократилось, я перестал смотреть на оружие и начал рассматривать тела. Чужие были выше большинства моих людей. Ноги относительно туловища казались длиннее, руки — короче, а в том, как молодые мужчины несколько раз быстро меняли позицию на открытом участке, я узнавал движение, знакомое по собственным прежним телам.

Перед нами стояли ранние эргастеры. В этой части мира и в это время встреча не казалась мне невозможной: за прошлые жизни я уже видел, насколько близко могли существовать разные линии Homo. Однако сейчас впервые за очень долгое время у меня была возможность сравнить их почти одновременно, не по памяти и не через десятки тысяч лет между рождениями.

Мои хабилисы рядом с ними вовсе не выглядели беспомощными. Крепкий был тяжелее некоторых чужих мужчин и уверенно держал копьё. Щербатый мгновенно замечал угрозу. Тонкая уже посмотрела, куда можно увести детей. Мы знали этот берег лучше чужих, и если бы молодые эргастеры побежали по сухой на вид корке возле протоки, несколько человек могли бы по колено увязнуть в грязи.

Обе группы умели жить в этих местах и явно не собирались уступать друг другу только потому, что одна относилась к более древнему виду. Разницу я видел в телах, движениях и в том, как люди держались рядом со своими.

Сильного взрослого впереди я мысленно назвал Длинным. Он не кричал громче остальных и не пытался первым сократить расстояние, зато каждый раз, когда кто-то из наших смещался ближе к определённым женщинам и детям, Длинный без команды оказывался между ними. Рядом держалась взрослая самка со старым шрамом на плече. Шрамная следила прежде всего за тремя детьми и реагировала на приближение к ним заметно резче, чем на угрозу другим.

Более старый мужчина, получивший у меня обозначение Тихий, несколько раз касался плеч молодых и возвращал их назад, когда возбуждение начинало расти. Один из этих молодых, Крикливый, явно получал от самой демонстрации больше удовольствия, чем было полезно группе. Он раскачивал копьё, выкрикивал угрозы и каждый раз задерживался на полшага впереди, пока Тихий снова не заставлял его отступить.

Меня больше заинтересовало, кто возле кого держится. Длинный снова и снова возвращался к одним и тем же женщинам и детям. Тихий явно мог влиять на Крикливого. Ещё несколько взрослых держались своей компанией, но при угрозе сразу присоединялись к остальным. У хабилисов родство, материнские связи и привычная взаимная поддержка тоже были, только союзы взрослых чаще менялись от одного спора к другому. У эргастеров я уже заметно чаще видел несколько взрослых и детей, которые держались вместе независимо от сегодняшней ссоры.

Если ударить одного молодого эргастера, за него могли полезть не только сегодняшние друзья, но и родственники, с которыми он держался годами. Те же взрослые вместе присматривали за детьми, приносили друг другу пищу и вмешивались в опасность. Но старое убийство они тоже помнили годами и могли так же дружно мстить за своего.

Пока я рассматривал взрослых, один подросток возле Тихого смотрел на меня. Позже я узнал его имя, но в тот момент он был просто худым длинноногим юнцом, слишком любопытным, чтобы прятаться за старшими, и достаточно осторожным, чтобы не подходить первым.

Мы стояли друг напротив друга всё дольше, но никто не решался начать бой. Крепкий держал копьё перед собой и следил прежде всего за Длинным. Тот отвечал тем же. Щербатый и Крикливый продолжали обмениваться угрозами, однако оба пока оставались за спинами более спокойных взрослых.

4

Нынешней гортанью некоторые эргастерские звуки я произносил хуже, поэтому часть заменял жестами. Для простого разговора этого хватало. Я опустил копьё, показал, что нападать не собираюсь, и передал: нам нужна вода; к детям мы не подойдём; наберём воду и уйдём.

У чужих сразу стало тише. Длинный перестал раскачивать оружие, Тихий замер с поднятой рукой, а Крикливый уставился на меня и опустил наконечник немного ниже. Мои не поняли, что именно я сказал, но заметили реакцию эргастеров и теперь следили не только за ними, но и за мной.

Первым ответил Тихий: вода нужна им тоже; к их детям мы не подходим; после этого они уйдут. Я подтвердил условия и показал своим оставаться на месте. Тонкая повторила запрет приближаться к детям и сразу указала на ближайший берег, куда собиралась отвести женщин после воды. Её ответ был разумным и точным, только относился к тому, что нужно сделать сейчас.

Я добавил: сначала набираем воду, потом отходим к деревьям; если чужие раньше времени пойдут к детям, зовите Крепкого. Тонкая поняла воду, детей, Крепкого и опасность. Тогда я заменил Крепкого Ровным, а чужих мужчин — двумя женщинами, оставив прежнее правило. Тонкая посмотрела на мои руки и снова спросила, что именно теперь должен сделать Ровный.

С Тихим я попробовал иначе. Крикливый и Щербатый уже несколько раз обменялись угрозами. Я показал: если один пойдёт вперёд, второй почти наверняка ответит, поэтому лучше заранее удержать обоих. Старик посмотрел на молодых и тут же переставил их в своём ответе: даже если первым двинется Щербатый, Крикливого всё равно надо остановить. Я назвал одних людей, он заменил их другими, но понял, что должно произойти.

Подобное я замечал уже давно. За множество жизней я даже прикидывал, сколько разных сообщений обычно понимают люди каждого вида. У австралопитеков у меня выходило примерно восемьдесят-сто. У хабилисов — чаще около ста пятидесяти-двухсот, если считать не только звуки, но и устойчивые жесты, щелчки и знакомые сочетания. Точных чисел здесь быть не могло; я просто много раз жил среди них и со временем начал примерно понимать, насколько богат их обычный обмен.

Хабилису этого хватало для довольно сложных сообщений: показать, куда ушёл зверь, напомнить, кто раньше поступил плохо, попросить принести предмет, позвать конкретного человека, отвести ребёнка в нужное место, выполнить знакомую работу после другой. Я встречал и особенно способных хабилисов, которые сами находили новое применение старому приёму. Тонкая, например, знала животных и местность лучше многих молодых эргастеров, стоявших сейчас на другом берегу.

Но с эргастерами мне всё чаще хватало одного объяснения. Я менял человека, предмет или место, а они всё равно понимали, что делать дальше. Хабилису чаще приходилось заново показывать новый случай. Я хорошо помнил эту разницу и по собственным прежним жизням: в теле эргастера мне было проще удерживать не только отдельные действия, но и то, почему одно должно следовать за другим.

Крикливый неожиданно выкрикнул в сторону Щербатого короткий знак. Щербатый точного значения знать не мог, но сразу напрягся по тону и выражению лица, тогда как мне слово было знакомо: «грязный».

Очень давно этот знак означал прежде всего настоящую грязь на теле или еде. Позже австралопитеки и хабилисы начали так называть человека после неприятного поступка — примерно в смысле «плохой» или «подлый». Но сейчас Щербатый был чист и в эту минуту вообще ничего не сделал Крикливому.

Щербатый оскалился и ответил угрозой. Тихий тут же ударил молодого по плечу и оттеснил назад. Крикливый сопротивлялся и при этом явно наслаждался тем, что добился реакции. Он назвал Щербатого «грязным» не потому, что хотел что-то о нём сообщить. Он просто хотел его оскорбить.

5

Мы набирали воду почти час, продолжая следить друг за другом, а потом обе группы не спешили расходиться. Оружие оставалось рядом, но после первых понятных обменов люди уже больше рассматривали чужаков, чем пытались их напугать.

Эргастерские дети приблизились первыми, хотя Шрамная не позволила им подойти вплотную. Несколько подростков сели так, чтобы видеть наши горшки, а наши дети рассматривали длинные чужие копья. Женщины тоже изучали друг друга. Взрослые мужчины сохраняли расстояние и удобные позиции, постепенно переходя от демонстрации угрозы к обычному наблюдению.

Я снова смотрел, кто к кому держится. Крепкий сегодня защищал Щербатого, а через несколько дней мог сам с ним сцепиться. Тонкая часто держалась рядом с двумя женщинами, но в другом споре одна из них могла поддержать её соперницу. Ровный помогал детям разных матерей и ни с кем не держался постоянно. У эргастеров некоторые связи выглядели устойчивее. Длинный снова и снова возвращался к одним женщинам и детям, Шрамная особенно резко защищала трёх конкретных молодых, а Тихий заметно влиял на Крикливого. Ещё несколько взрослых и детей тоже почти всё время держались вместе и при опасности подходили к остальным.

До семьи моего времени здесь было очень далеко. Но внутри большой группы уже ясно выделялись несколько устойчивых групп родственников. Одни и те же взрослые держались возле одних и тех же детей, вместе отгоняли чужих и помогали своим. После ссоры двух взрослых эти связи не исчезали на следующий день. У эргастеров я видел такое всё чаще.

Самое интересное вскоре произошло среди детей. Маленькая эргастерка заметила птицу в мелководье, поднялась и несколько раз пробежала по берегу, размахивая руками. В одном этом ничего необычного не было: животным подражали и намного более древние приматы.

Потом девочка остановилась перед другим ребёнком, указала на себя и показала что-то вроде «я маленькая птица». Мальчик секунду смотрел на неё, развёл руки шире и ответил: «я большая птица». Девочка тут же побежала от него, а третий ребёнок вмешался уже не из-за настоящей птицы в стороне. Он принял игру и начал помогать маленькой птице убегать от большой.

Через минуту четверо детей уже играли в одно и то же. Один прятался, другой нападал, девочка падала, поднималась и снова становилась маленькой птицей. Настоящая птица вскоре улетела, а дети даже не посмотрели ей вслед.

Наши дети смотрели с интересом. Один мальчик тоже замахал руками, другой побежал за ним. Но когда настоящая птица исчезла, игра быстро превратилась в обычную погоню и борьбу за палку. Они повторили движения, но не продолжили притворяться птицами вместе.

Я уже видел такие игры в прежних жизнях эргастером и не собирался объявлять этих детей первыми существами с воображением. Но рядом с хабилисскими детьми разница была заметна особенно хорошо. Эргастеры договорились, кто кем считается, и дальше реагировали уже на роль другого ребёнка. Настоящей птицы рядом не было, однако всем троим хватало общего выдуманного условия, чтобы продолжать игру. В прежних жизнях я видел у эргастеров похожее и в более серьёзных делах: они легче договаривались о том, что будут делать позже или что должен делать человек, которого сейчас рядом нет.

Мои дети рядом не выглядели несчастными. Они были сыты, шумели, дрались, мирились, тянулись к матерям, боялись хищников и понятия не имели, что через два миллиона лет кто-то станет спорить об их месте среди предков человека. Для них это была обычная жизнь.

Я знал то, чего не знали они: хабилисы со временем исчезнут. Ещё долго будут жить рядом с другими Homo, но среди людей моей первой жизни их потомков уже не будет. Раньше после такой мысли я снова начал бы искать способ спасти весь вид. Теперь вспомнил старую женщину с плохими зубами, которая утром смогла нормально поесть благодаря варёной пище. Даже если через несколько поколений здесь забудут керамику, сегодня этот горшок уже помог ей.

Я всё равно хотел, чтобы люди научились делать горшки без меня и показали это детям. Просто теперь не считал бесполезной вещь только потому, что через несколько поколений её могут забыть.

Когда я подумал о далёком будущем, снова вспомнил Счастье. Я не видел её почти миллион лет, успел прожить множество жизней и забыть лица тысяч людей, но её знак помнил сразу. Мне очень хотелось узнать, где она сейчас и что успела увидеть без меня.

Пока я сидел у горшка, к нему подошёл худой эргастерский подросток, который до этого держался возле Тихого. Он остановился в нескольких шагах и ждал, разрешу ли я приблизиться.

Глава 1. Ясли. Части 6-11.

6

Подросток уже не был ребёнком, но взрослой массы ещё не набрал. Длинные ноги и узкие плечи делали его особенно непохожим на молодых хабилисов. Он несколько раз следил за моими обменами с Тихим и, судя по выражению лица, всё ещё пытался понять, почему чужак моего вида пользуется системой общения взрослых его группы.

Я показал, что не запрещаю приближаться к сосуду. Подросток присел, провёл пальцами по обожжённой стенке, постучал ногтем и заглянул внутрь. Потом сделал подряд два знакомых знака, которые я понял как «камень» и «вода».

Сначала я решил, что он сам придумал описание незнакомой вещи: твёрдый сосуд, в котором держится вода. Но подросток снова постучал по стенке, показал далёкое прежнее место, старую женщину и дал понять, что уже видел такие предметы. Значит, горшок был ему знаком.

Я спросил, встречал ли он такие сосуды раньше. Подросток подтвердил, а на следующие вопросы смог передать, что место находится далеко и делает их старая женщина. Когда я показал огонь и изготовление, он оживился и произнёс незнакомое моим хабилисам слово: «айяйии».

Слово я знал по прежним жизням эргастером. Айяйии надо было кормить деревом; если дерева мало, он слабеет и становится маленьким, а без еды умирает. Когда-то я сам объяснял огонь почти теми же словами: дай ему дерево, иначе погаснет. Тогда я просто искал понятный способ объяснить людям, зачем подбрасывать топливо. Через многие поколения часть эргастеров уже воспринимала это буквально и считала огонь живым.

Но сейчас меня больше занимала старая женщина. Один хороший горшок можно случайно получить после нескольких неудач. Ууква же узнавал керамику как обычную вещь, которой у неё много. Значит, старуха умела нормально обжигать сосуды снова и снова.

Я спросил об айяйии у старой женщины. Подросток показал, что огонь у неё есть почти всегда, а потом изобразил, как она получает новый, если прежний умер. После нескольких уточнений я разобрался: старуха умеет не только сохранять пламя, но и разжигать его заново.

После этого я начал спрашивать слишком быстро. Подросток подтвердил, что видел у женщины много сосудов, хорошие копья, подходящий камень, верёвки и значительные запасы еды. Я пытался выяснить, кто она, сколько людей живёт рядом, откуда взялись вещи, есть ли там человек с необычным поведением и кто научил старуху всему этому. Первое время он отвечал с интересом, затем стал отходить, а я, занятый возможными объяснениями, не сразу заметил перемену.

Я уже перебирал возможные объяснения. Старой женщиной могла оказаться Счастье, кто-то из реинкарнаторов, о которых рассказывал Смерть, или просто необычайно способная местная эргастерка. Последнее мне нравилось больше всего, но чем больше Ууква рассказывал о керамике, огне и других вещах, тем меньше я верил, что старуха была обычной эргастеркой.

Подросток отступил ещё на шаг, а я, увлёкшись, пошёл следом и снова спросил о женщине. Только тогда до меня дошло, как это выглядит для него: незнакомый хабилис почему-то говорит как взрослые его группы, лезет всё ближе и настойчиво выпытывает, где находится далёкое место. Ууква уже явно хотел закончить разговор, а я этого не замечал.

Я сразу прекратил движение и показал отсутствие угрозы, но подросток уже испугался. Он резко отскочил и выкрикнул два связанных значения — «грязный» и «страшный» — так громко, что обе группы одновременно повернулись к нам. Шрамная, до этого следившая за детьми, мгновенно пошла к нему, а Длинный поднял копьё и занял место между нами.

7

Шрамная шла к подростку, а не ко мне, но Длинный видел другое: чужой взрослый подошёл слишком близко к их молодому, и тот позвал своих. Его копьё сразу поднялось выше. Крикливый отреагировал ещё быстрее и выкрикнул угрозу с таким возбуждением, что Тихий тут же потянулся к его плечу.

За моей спиной Щербатый увидел трёх вооружённых эргастеров, приближающихся к месту разговора, и решил, что объяснения закончились. Крепкий успел схватить его за предплечье, но Щербатый вырвался и метнул камень. Бросок прошёл мимо, однако после него обе стороны перестали воспринимать летящие рядом камни как безопасную демонстрацию.

Я отступил от подростка, положил копьё на землю и поднял пустые руки. Затем показал на себя, на него: ошибка, опасности нет. Тихий понял меня и сразу попытался опустить оружие Длинного, но Крикливый уже бросил свой камень. Тот ударил в землю возле Прыгуна, молодой хабилис ответил, а через несколько секунд камни летели с обеих сторон. Часть людей всё ещё старалась попадать рядом, но отличить намеренный промах от неточного броска теперь было невозможно.

Крепкий рычал на наших и удерживал ближайших, Тихий делал то же у своих. Причина ссоры уже почти никого не интересовала. Люди отвечали на крики, камни и движения соседей, а у нас с Тихим не хватало влияния, чтобы заставить всех остановиться.

Я снова поднял руки, и в этот момент тяжёлый камень ударил меня в нижнюю часть лица. Голова резко откинулась, ноги потеряли опору, а после падения несколько секунд я слышал окружающие крики приглушённо и не мог сразу понять, откуда они доносятся. Боль пришла позже вместе с горячей кровью во рту.

Я провёл языком по зубам и сразу нашёл пустое место справа внизу. Правого нижнего центрального резца не было, край десны оказался разорван, губа тоже. Крови было много, но остальные зубы держались. Я сплюнул красную слюну с землёй и попытался подняться, однако головокружение заставило снова опереться рукой о землю.

Почти рядом о камень разбился мой первый хороший горшок. Другой, ещё не обожжённый, треснул в руках до броска и рассыпался сухими пластинами. Недосохший сосуд не долетел до цели и шлёпнулся на землю тяжёлым комом глины. Через несколько минут от нескольких недель моей работы остались обломки, но во время драки на них уже никто не смотрел.

Камень попал одному хабилису в висок, и тот сел, закрывая голову руками. Длинный толкнул Крикливого назад, но в это же время кто-то из наших пошёл вперёд с копьём. Эргастер встретил бросок древком, отбил наконечник в сторону и сразу сместился, не подставляя бок. Женщины уводили детей, а взрослые уже следили каждый за ближайшим противником и почти перестали замечать, что происходит в нескольких шагах.

Я нащупал копьё, поднялся и несколько вдохов стоял неподвижно, пока перед глазами не перестало двоиться. При движении головы сразу подступала тошнота. Похоже было на лёгкое сотрясение, но сейчас мне было достаточно знать, что я не падаю и могу держать оружие.

Крепкий находился в нескольких шагах и удерживал сразу двух наших мужчин. Щербатый снова пытался добраться до Крикливого. Тонкая стояла сбоку и непрерывно переводила взгляд с одного края чужой группы на другой. Ровный занял ожидаемое место между дракой и женщинами с детьми, а Прыгун исчез из прямого поля зрения, что в его случае скорее означало обход, чем бегство.

Я крикнул общий сбор и несколько раз ударил древком в землю возле себя. Крепкий сразу потянулся ко мне, Тонкая последовала за ним, Щербатого пришлось схватить за плечо и буквально вернуть назад, а Прыгун появился слева через несколько секунд. Ровный не хотел покидать детей, поэтому я заставил ближайшую женщину увести их дальше и только после этого смог подтянуть его к остальным.

Никакого строя я из них не делал. Крепкому велел держаться рядом, Щербатому — не лезть вперёд одному, Тонкой — смотреть по сторонам, Прыгуну разрешил уходить на край, но приказал возвращаться, а Ровному показал направление к детям. Потом несколько раз повторил самое важное: не расходиться и помогать тому, кто рядом.

Первый эргастер подошёл слишком близко к Щербатому. Тот дёрнулся навстречу, но Крепкий выставил древко поперёк и удержал его. Я отвёл чужое копьё в сторону, Ровный толкнул противника своим, и мужчина, привыкший иметь дело с одним ближайшим соперником, сразу оказался перед несколькими остриями. Вместо продолжения опасного обмена ударами он предпочёл отступить на несколько шагов к своим.

Следующее опасное движение пришло слева, откуда второй эргастер попытался обойти нашу пятёрку по краю. Тонкая заметила его раньше меня и успела предупредить криком. Пока я разворачивался, Прыгун уже оказался сбоку и ткнул нападавшего в бедро. Обожжённый деревянный конец вошёл достаточно глубоко, чтобы эргастер вскрикнул и отскочил, подволакивая ногу.

Тогда я впервые как следует рассмотрел его оружие. На тщательно подготовленном древке сидел тёмный каменный наконечник, закреплённый волокном и смолистой массой. По блеску и излому я узнал обсидиан, а аккуратная форма показала, что это не случайный острый обломок. У Длинного было похожее копьё. Ещё один мужчина держал более грубую копию: наконечник стоял криво, крепление было слишком толстым, но устройство оставалось тем же.

Я задержал на нём взгляд дольше, чем позволяла драка, и едва не пропустил выпад. Щербатый толкнул меня плечом, каменный наконечник прошёл мимо живота, а я ответил коротким уколом в предплечье. Крепкий ударил древком по кисти противника. Когда тот выпустил оружие, Щербатый попытался добить его, и мне снова пришлось удерживать уже собственного союзника.

Одного хорошего копья было бы мало: его могли принести откуда угодно. Но я видел сразу несколько. Одни были сделаны отлично, другие явно пытались повторить ту же конструкцию и получались хуже. Значит, кто-то не просто дал эргастерам готовое оружие. Люди уже сами подбирали камень, переделывали крепление и пытались изготовить такое же.

Справа закричал ребёнок, и Ровный сразу развернулся. Один из эргастеров, обходивший нашу пятёрку, оказался на направлении, куда отходили женщины. Возможно, он вообще не собирался нападать на детей и просто искал свободный край, но Ровный пошёл наперерез до того, как успел оценить вторую угрозу.

Я выкрикнул предупреждение и одновременно показал ему назад, однако привычного смысла в моём русском слове для него не было. Ровный уже столкнулся с первым противником, отбил его движение и ударом древка в грудь заставил отступить. В этот момент сбоку подошёл второй эргастер. Тонкая заметила его и закричала, но Ровный успел только начать поворот, когда обсидиановый наконечник вошёл под рёбра.

Он ударил нападавшего в лицо даже после ранения. Эргастер выдернул копьё, из бока сразу пошла кровь, а Ровный сделал ещё несколько шагов в сторону детей, прежде чем опустился на колено. Я видел, куда он пытается добраться, но между нами уже дрались люди, и пройти к нему не мог.

Крепкий удерживал середину и не позволял чужим разорвать расстояние между нами, даже когда рядом уже падали раненые. Щербатый после двух попыток вырваться наконец приспособился к происходящему и начал пользоваться тем, что рядом с остальными меньше рисковал получить удар сбоку. Прыгун уходил на край, бил и возвращался прежде, чем чужие успевали его окружить. Тонкая сама наносила мало сильных ударов, зато дважды предупреждала нас о смене направления раньше, чем её замечал я.

Этого простого взаимодействия хватило, чтобы несколько эргастеров перестали считать нашу часть группы удобной целью. Когда тяжёлый камень попал Длинному в голову и Шрамная подхватила его за руку, у чужих впервые началось общее отступление. Тихий сразу поддержал его жестами, Крикливый ещё пытался продолжать, но теперь молодого уже почти никто не подталкивал вперёд.

Ещё один мужчина получил тяжёлое ранение в живот, женщина с повреждённым плечом кричала возле воды, а кровь была уже у обеих сторон. Эргастеры начали отходить, сначала пятясь и сохраняя оружие перед собой. Когда кто-то из наших бросил им вслед камень, Щербатый сорвался в погоню, и часть хабилисов побежала за ним.

Я попытался остановить погоню, но сам ещё плохо держал равновесие. Через несколько десятков метров стало видно, насколько эргастерам удобнее бежать по открытому берегу. Они прибавили шаг и быстро начали отрываться. Прыгун держался за ними дольше остальных, но вскоре тоже остановился и со злости ударил древком о землю.

Когда я добрался до Ровного, он уже не дышал. При жизни он чаще других мужчин держался возле женщин с детьми и никогда особенно не рвался вверх по статусу. В драке он поступил так же, как обычно: увидел опасность возле детей и пошёл туда. Там его и ударили копьём.

8

Когда эргастеры окончательно оторвались, люди начали замечать собственные раны. Крепкий сел возле обломков горшка и только тогда рассмотрел порез на плече, на который во время драки не обращал внимания. Тонкая держала левую кисть неподвижно и старалась не сгибать два пальца. Прыгун ещё несколько минут ходил как обычно, пока не увидел кровь на голени; после этого сразу захромал. Щербатый, наоборот, прекрасно знал о рассечённом ухе и яростно отгонял каждого, кто пытался к нему прикоснуться.

Свою голову я проверил настолько тщательно, насколько позволяли условия. Зрачки реагировали одинаково, сознание я, похоже, не терял, хотя несколько секунд после удара вспоминались плохо. При резком движении усиливалось головокружение, во рту стоял густой вкус крови, разбитая губа быстро распухала. Правого нижнего центрального резца не было; лунка кровила, но языком и пальцем я не нашёл внутри явного обломка, остальные зубы держались на месте. Сам резец позже нашёлся в пыли. Я зачем-то подобрал его и сунул в сумку. Разбираться, зачем мне понадобился собственный выбитый зуб, хотелось уже после того, как перестанет тошнить.

Ровный лежал там же, где упал. Двое детей сидели возле его ног, пока одна из женщин не увела их. Младший несколько раз тянул мёртвого за пальцы и ждал, что тот ответит. Тело ещё было тёплым, и люди не сразу полезли к нему с каменными ножами. Но мяса после боя было много, и вскоре Ровного положили рядом с убитыми эргастерами.

Чуть дальше остались лежать эргастеры. Трое уже умерли, а Тихий, который до драки пытался удерживать своих, ещё дышал: левая нога была повреждена ниже колена, в боку торчал обломок деревянного копья. Он пытался отползти и повторял запрет тем, кто приближался. Я увидел его состояние слишком поздно. Щербатый ударил первым, другой хабилис сразу присоединился, и пока я, шатаясь, добирался до них, старый эргастер успел закрыть голову руками, получить копьё в грудь и тяжёлый камень. Через несколько секунд он перестал двигаться.

Последним живым эргастером поблизости остался тот самый подросток, которого я напугал у горшка. Он лежал примерно в двадцати шагах от места первой схватки, левая голень была вывернута неестественно, копьё валялось в стороне. Судя по следам, во время боя он пытался отползти, но повреждённую ногу либо придавили, либо ударили ещё раз. В руке подросток держал небольшой камень и, увидев Щербатого, швырнул его лёжа. Камень не долетел, а Щербатый даже не замедлил шаг.

Мне пришлось встать между ними. От резкого движения берег снова качнулся, но я удержался и поднял копьё поперёк дороги. Щербатый раздражённо показал на подростка, потом на мёртвых: чужак жив — значит опасен; убьём — будет мясо. Я показал на три тела эргастеров и на Ровного: мяса и так хватит. Потом указал на подростка, на себя и ясно дал понять: этого не трогать, он под моей защитой.

Щербатый возразил сразу: чужой будет есть нашу пищу, потом может снова стать опасным и вообще не относится к нашей группе. За ним остановились ещё двое мужчин. Один явно не хотел новой драки, второй смотрел, уступлю ли я. Я повторил запрет и уже не объяснял причин. После боя моё мнение значило больше, чем утром: несколько минут назад пятеро людей слушались меня и благодаря этому удержались вместе.

Крепкий подошёл сбоку и молча встал рядом. Моих причин он не разделял и никакой жалости к чужаку не демонстрировал, но в текущем споре поддержал меня. Щербатый оценил двоих противников, выругался привычной связкой звуков и жестов и согласился отступить с условием, что при новой угрозе подростка убьют. Я подтвердил, что опасность остановлю сам. После этого он ушёл к телам, а спасённый эргастер дождался, пока я опущу копьё, и бросил в меня второй камень. На этот раз расстояние было меньше, поэтому камень попал в грудь.

9

Разделка началась ещё до того, как я смог нормально заняться ранеными. Никакого победного пиршества не было: люди устали, многие кровили, дети держались ближе к взрослым, двое раненых громко стонали. Однако рядом лежало много мяса, и оставлять его хищникам никто не собирался. Сначала вскрыли взрослого эргастера, затем женщину, позже подтянули тело Тихого. Ровного положили рядом, и через некоторое время тот же каменный отщеп, которым снимали мясо с чужого бедра, пошёл по его ноге.

Тогда я ещё не знал имени Ууквы и просто следил за ним внимательнее остальных. При каждом движении режущего камня по телам его взрослых подросток дёргался, несколько раз закрывал лицо. Потом увидел, что Ровного режут теми же камнями, и надолго замер. Объяснять ничего не пришлось. Он сам увидел, что мои сородичи едят своего погибшего так же, как его людей.

В первых жизнях я бы от такого отвернулся. Запах человеческого мяса когда-то вызывал у меня тошноту сильнее крови. Но за миллионы лет я видел это слишком много раз. Люди могли любить родственника при жизни, плакать после его смерти и всё равно съесть тело. Моё старое человеческое отвращение никуда не исчезло, но я давно перестал пытаться навязать его каждой древней группе. Ровного мне было жаль. Выбрасывать его мясо только потому, что в моей первой жизни так было нельзя, я не собирался.

Сначала я занялся своими. Они уже много раз видели, как я лечу раны, поэтому сами показывали повреждения и терпели то, что им не нравилось. Порез Крепкого оказался поверхностным; я промыл его, удалил грязь, приложил размятые листья растения, которое в этом теле переносил хорошо, и закрепил повязку полосой обработанной шкуры. Тонкая сама протянула повреждённую кисть: один палец был сильно ушиблен, второй, вероятно, треснул, поэтому я ограничил движение простой шиной. Прыгун отделался длинной неглубокой раной на голени. Щербатый долго отказывался подходить, но после того, как из рассечённого уха снова пошла кровь, всё-таки сел рядом и демонстративно отвернулся.

Лечение своих давно никого не удивляло. Люди сами показывали раны, приносили воду, держали детей во время промывания и терпели боль, потому что уже знали: после моих действий обычно становится лучше. Ууква всё это видел. Потом заметил корень, который я давал от боли, узнал его и показал: растение помогает, нога болит.

Я несколько секунд рассматривал его уже иначе. Передо мной был не дикарь, впервые столкнувшийся с медициной. Семья подростка знала местные полезные растения и передала ему хотя бы часть этих знаний. Я отрезал небольшой кусок корня, разжевал сам, затем протянул ему. Он понюхал, узнал запах и начал жевать без дальнейших уговоров, а когда спустя некоторое время я снова приблизился к сломанной ноге, испугался настолько сильно, что закричал ещё до прикосновения.

Первый осмотр только убедил его, что от моих рук будет больно. Ууква ударил меня ладонью по лицу и попал прямо по разбитой губе. Я отшатнулся, сплюнул кровь и посидел несколько секунд, чтобы не ответить ему тем же. Силой ломать его сразу не имело смысла. Я показал, что пока трогать не буду, и вернулся к своим раненым. Пусть смотрит, как Крепкий спокойно даёт промывать порез, Тонкая терпит шину на пальцах, а ребёнок после обработки рассечённого лба получает еду и засыпает возле матери.

К вечеру подросток перестал бросаться камнями. Когда я подошёл в третий раз и показал, что хочу осмотреть ногу, он долго следил за руками, а затем убрал свои. Перелом оказался закрытым: кожа была цела, стопа сохраняла тепло и нормальный цвет, прикосновения ниже повреждения он чувствовал достаточно хорошо, чтобы попытаться пнуть меня здоровой ногой после болезненного надавливания. Основная деформация приходилась на кости голени, и без исправления положения шансы на нормальное сращение были плохими.

Сначала я подготовил две прямые планки, мягкую прокладку из шкуры и травы и длинные полосы для фиксации. Затем показал Крепкому и ещё двум мужчинам, где держать тело. Подростку дал дополнительный кусок обезболивающего корня и постарался объяснить: сейчас будет очень больно, зато без этого нога срастётся хуже. Он понял достаточно, чтобы испугаться ещё сильнее, но спокойно лежать всё равно не собирался.

Крепкий удержал плечи, второй мужчина таз, Тонкая неожиданно села у головы и не позволяла подростку кусать руки. Я осторожно исправил положение голени и не остановился, когда он начал кричать и вырываться: прервать всё на середине означало причинить боль без пользы. Добившись приемлемого положения, сразу наложил заранее приготовленную шину и закрепил её так, чтобы не пережать ткани. После фиксации стопа оставалась тёплой, чувствительность сохранялась, цвет не ухудшился, и только тогда я позволил людям отпустить пациента.

После этого Ууква лежал мокрый от пота и смотрел на меня с такой ненавистью, что объяснять её не требовалось. Я протянул ему воду; сначала он отвернулся, потом всё-таки взял сосуд и выпил. На сегодня с него хватало.

10

Уходить в тот же день было невозможно. Слишком многие получили ранения, моё головокружение не проходило, а подростка с только что зафиксированным переломом нельзя было сразу тащить по берегу. В нескольких сотнях шагов находилась прибрежная роща с водой, тенью и достаточно открытыми подходами, поэтому группа перенесла туда пищу и сохранившиеся вещи.

К этому времени Ровного почти полностью разделали. Голову я забрал раньше, чем дошла очередь до неё, из-за чего Щербатый снова попытался спорить: мозг был пищей, и выбрасывать его он не собирался. Я разрешил взять мягкие ткани, но показал, что кости головы нужны мне. Причины он не понял, однако после недавнего спора со мной снова связываться не стал.

Череп пришлось готовить несколько дней. Я удалял остатки мягких тканей, промывал кость и подсушивал её в тени и дыму, чтобы не тащить с собой гниющую голову. Ууква следил особенно внимательно. Он не понимал, почему я разрешил съесть Ровного, а его череп забрал и сохранял отдельно.

Череп я собирался использовать как сообщение для Счастья. Я не видел её почти миллион лет, но продолжал повторять наш общий язык, чтобы не забыть его до следующей встречи. Если впереди действительно жил другой реинкарнатор, на черепе можно было оставить такие знаки, которые никто из обычных людей этой эпохи случайно не повторит. Я хотел вырезать свой знак, знак Счастья и направление. Возможно, она никогда этого не увидит, но другого способа сообщить ей, что я здесь был, у меня не было.

В роще мы задержались дольше, чем я рассчитывал. Моя голова постепенно пришла в норму, раны у большинства начали затягиваться, а перелом подростка требовал постоянного контроля. Он сопротивлялся уже не лечению как таковому, а собственной беспомощности. Стоило боли немного уменьшиться, как он попытался подняться, опираясь на сломанную ногу; после этого пришлось несколько минут удерживать его и снова объяснять, почему вес переносить нельзя. На следующий день он попробовал то же самое, только дождался, пока я отвернусь.

Еду Уукве сначала приносил я, потом начали приносить и другие. Тонкая несколько раз оставляла ему мягкую пищу, Крепкий однажды принёс мясо и сел неподалёку. Дети быстро привыкли, что чужак лежит рядом. Даже Щербатый перестал ждать от Ууквы немедленного нападения, хотя при каждом удобном случае напоминал мне, что тот жрёт нашу еду.

Через несколько дней Ууква потянул меня за руку, указал на рот и протянул: «а-а-ам». Я дал ему мягкое мясо. Этот звук был старше хабилисов. В очень далёких жизнях дети возле еды постоянно повторяли «ам-ам-ам», а в некоторых группах со временем появлялось короткое «ма». Так ребёнок звал того, кто его кормил и заботился о нём; чаще всего это была мать.

Когда-то мне нравилось думать, что я сам помог закрепить некоторые старые звуки. Но после этого прошло столько поколений, что люди давно меняли их сами. Ууква доел мясо, снова потянулся и повторил просьбу. Я назвал его наглым по-русски. Слов он не понял, но по интонации улыбнулся. Впервые я увидел у него улыбку, обращённую ко мне, а не страх или злость.

Мои хабилисы прекрасно узнавали друг друга, но постоянных звуковых имён у них я почти не слышал. Отсутствующего человека можно было показать через родство, характерный жест или недавнее событие. «Крепкий», «Тонкая» и остальные существовали только у меня в голове. У эргастеров я несколько раз слышал один и тот же набор звуков, на который подросток неизменно отзывался. Я повторил его с вопросительной интонацией. Он сразу ткнул себя в грудь и отчётливо сказал: «Ууква». Потом показал на меня.

Русское имя я потерял так давно, что уже не был уверен даже в его звучании. Но имя, которое когда-то дала мне Счастье, я помнил. У эргастеров существовал старый радостный возглас — его издавали при удаче, хорошей встрече, успехе. Я показал на себя и протянул: «Хура-а-а». Последний звук вышел длиннее, чем я собирался. Ууква ответил почти тем же звуком — «Хурааа», — и после моего подтверждения уже знал, как меня звать.

11

За следующие дни Ууква рассказал намного больше, чем я ожидал, и всё равно меньше, чем мне хотелось. Мы пользовались всем сразу: жестами, звуками его группы, рисунками на земле, камнями вместо людей, разыгрыванием действий. Если он не понимал меня, я пробовал иначе. Если не понимал я, Ууква раздражался и повторял громче. Иногда по его лицу было видно: подросток уже подозревает, что я нарочно не понимаю очевидную для него вещь.

Старая женщина, о которой он рассказывал, жила далеко. Насколько именно далеко, выяснить не удавалось. Она делала горшки, держала айяйии, который почти никогда не умирал, а если умирал, могла получить нового. У неё имелись хорошие копья, сумки, верёвки, рубящие орудия и ещё несколько вещей, которые Ууква описывал уверенно, но доступных ему обозначений не хватало, чтобы я понял, о каких предметах идёт речь.

Однажды Ууква нарисовал две скалы, провёл между ними линию и снова показал «камень-нет». Я решил, что там нет камней. Потом — что проход завален. Ууква раздражённо стёр рисунок, сложил из настоящих камней маленький проход, перегородил его поперёк и повторил те же звуки. Сам он прекрасно знал, о чём говорит. Не хватало только отдельного слова, поэтому он пытался объяснить незнакомую мне вещь через знакомые слова. Я всё равно не понял.

С «дерево-ходить» было ещё хуже. Ууква положил ветку на камень, провёл пальцами вверх и снова повторил два знака: «дерево» и «ходить». Я предлагал мост, ствол, переход через воду, носилки и всё деревянное, по чему или с чем можно двигаться. Он отвергал каждый вариант, а потом со злости бросил ветку в меня. Я решил запомнить обе непонятные фразы и дождаться, пока увижу предметы сам.

С айяйии спорить было проще и бесполезнее. Ууква был уверен: огонь ест дерево. Маленькому огню хватает тонких веток, большому нужно больше, а если не кормить, он слабеет и умирает. Я попытался показать, что дерево просто горит, но Ууква решил, что ошибаюсь я. Спорить дальше не стал. Слишком хорошо помнил, как сам когда-то объяснял древним людям: «дай огню дерево, иначе он умрёт». Они запомнили объяснение буквально.

Гораздо важнее была сама старая женщина. По словам Ууквы, постоянной семьи рядом с ней не жило, но люди приходили и уходили, а еды почти всегда хватало. У неё нельзя было драться и нельзя было убить живого человека только для того, чтобы съесть. Я несколько раз переспросил про уже умершего. Ууква пожал плечами и показал обычную разделку. Мёртвого есть можно; специально убивать ради мяса внутри её места — нельзя.

Двое родственников Ууквы однажды решили это нарушить. Причина была понятной даже без длинного объяснения: у старухи были еда, хорошие вещи и защищённое место, а они считали себя достаточно сильными, чтобы всё забрать. Что случилось потом, Ууква знал хуже. Долгой драки не было. Один мужчина почувствовал маленькую боль, вскоре ослаб и умер, затем то же случилось со вторым. Больших ран подросток не видел. После смерти обоих разделали как обычное мясо.

Рассказ сразу напомнил мне о Смерти. Он четырежды встречал женщину, которую называл Дурой, и каждый раз она почти сразу убивала себя, как только понимала, кто перед ней. Почему — он не знал. Старая эргастерка Ууквы выращивала пищу, делала керамику, умела добывать огонь и каким-то образом убила двух взрослых мужчин почти без драки. Это могла быть Счастье, Дура, другой реинкарнатор или просто очень способная женщина. Пока я не знал.

Маршрут объяснить Ууква почти не мог. На вопрос «далеко?» показывал: идти, потом ещё идти, потом прийти. Считать путь ночёвками ему было непривычно, а на мои попытки выяснить расстояние он только сердился. Дорогу он помнил иначе: после одного знакомого места должно появиться другое, потом третье, и так до самой старухи.

Глава 1. Ясли. Часть 12-17.

12

Моя группа никуда идти не хотела, и это стало ясно почти сразу. Никакого совета старейшин не существовало. Я начал с Крепкого, потому что за ним часто шли несколько мужчин. Показал далёкое место, много еды, воду и хорошие вещи. Он выслушал, посмотрел на женщин, с которыми чаще спаривался, на детей и знакомый берег и отказался. Здесь он знал пищу, опасности, людей и своё место среди них. Менять всё это на чужой рассказ ему было незачем.

Щербатый отреагировал ещё прямее и без долгих объяснений показал, что считает весь замысел опасной глупостью. Он показал на мою распухшую губу, затем на сломанную ногу Ууквы и направление, в котором ушли эргастеры, после чего выразил мнение о моём умении выбирать безопасные решения. Женщины высокого статуса тоже не хотели тащить детей в неизвестность. Тонкая интересовалась рассказом Ууквы, но её связи с другими самками не давали права решать за всех. Крепкий не спорил со мной и даже приносил подростку еду, однако уходить не собирался.

Один я мог уйти куда угодно. Но Ууква с переломом первые дни не мог быть нормальным спутником — его пришлось бы не поддерживать, а нести. Нагрузку на ногу следовало увеличивать постепенно. Один хабилис и подросток, который не может убежать, были слишком удобной добычей для крупной кошки, стаи псовых или враждебных людей. Значит, идти следовало не вдвоём.

О реинкарнаторах я не говорил ничего. Молодым мужчинам это всё равно невозможно было нормально объяснить: у нас не хватало знаков для прошлых жизней, чужого тела и человека, который снова рождается после смерти. Я говорил о том, что они понимали сразу: впереди есть еда, вода, хорошие вещи и место, где старшие не отберут лучший кусок только потому, что стоят выше. Последнее заинтересовало их сильнее всего.

Прыгун согласился почти сразу: сидеть на одном месте и ждать он всегда ненавидел сильнее, чем рисковать. Резкий, молодой сильный самец, который всё чаще проверял границы Крепкого и Щербатого, увидел шанс оказаться в группе, где прежнее положение не будет заранее определять его место. За ними пошли ещё трое: Широкий с тяжёлыми плечами, Косой со старым повреждением века и Левый, почти всё делавший левой рукой.

Женщины сами решали, идти им со мной или оставаться. Тонкая первой согласилась, и после этого ещё нескольким стало проще решиться. Острая несколько раз заставила меня снова показать, что впереди действительно будет еда, и только потом согласилась. Коротконогая была моложе, общительнее и уже часто держалась рядом с Прыгуном. Вместе с ними пошли Хриплая, Рябая, Мягкая и Жёсткая. Они дружили и ссорились по-разному, поэтому общий уход не означал, что дальше все будут поддерживать друг друга в любом споре.

Самыми неожиданными спутниками стали два старика. Жила когда-то стоял намного выше, но теперь был худым, сухим и с сильно стёртыми зубами. Молодые уже могли оттеснить его от хорошего мяса, хотя делали это осторожно: старик дрался слишком долго, чтобы стать совсем безопасным. Серый был спокойнее и медленнее и раньше молодых замечал неприятные последствия любого решения. Он указал на Уукву и спросил, кто будет его нести. Я ответил: все по очереди. Молодые мужчины несколько секунд делали вид, что не поняли, пока я не повторил каждому.

Нас получилось пятнадцать хабилисов: пять молодых мужчин, семь женщин, два старика и я, а Ууква стал шестнадцатым. Со стороны моя затея выглядела довольно глупо: я увёл пятнадцать человек из знакомых мест к неизвестной старухе только потому, что о ней рассказал подросток, которого ещё долго придётся нести.

Перед выходом я сделал Уукве хорошее копьё. Пользоваться им нормально он пока не мог, но подростку было важно иметь собственное оружие и не чувствовать себя только грузом. Я выбрал прямое лёгкое древко, обработал конец, закрепил небольшой каменный наконечник и дал Уукве самому проверить обвязку. Он сравнил новое копьё со старым, оставшимся после боя, потом посмотрел на меня и впервые назвал «Хурааа» просто по имени. После этого стало ясно, что имя уже прижилось.

13

Первые дни давали людям именно то, что я обещал. Вода попадалась регулярно, возле берега и в низинах хватало съедобных растений, дважды мы нашли остатки крупной добычи после хищников, а на четвёртый день мужчины загнали молодое копытное в густой кустарник. Мяса хватило надолго, и разговоры о прежней стоянке прекратились. Резкий несколько раз демонстративно брал хороший кусок раньше стариков и всякий раз поглядывал на меня: новая дорога его пока устраивала.

Острая тоже перестала требовать показать обещанное место с постоянной едой. Пока можно было наесться здесь, ей было всё равно, сколько ещё идти. Только Серый продолжал следить за тем, что молодые предпочитали не замечать. Он видел, сколько людей занято носилками Ууквы, как быстро кончается сушёное мясо, сколько воды нужно шестнадцати людям в жару и насколько хуже идут старики вдали от берега. Ничего не говорил, но каждый раз смотрел на меня так, что слов не требовалось.

Первые дни Уукву почти всё время несли на носилках. Я связал две длинные жерди поперечными ветками и мягкими ремнями, но на неровной земле носилки цеплялись за кусты и постоянно перекашивались. Молодые быстро научились находить причины передать свою очередь другому. Женщины подменяли их, когда мужчины уходили за пищей. Однажды под жердь молча встал Жила, хотя я запретил старику перегружаться. Резкий увидел это, несколько секунд хмурился, потом забрал у него место. Смотреть, как древний старик тащит Уукву вместо него, оказалось для Резкого хуже самой работы.

Сам Ууква ненавидел носилки больше всех. Через несколько часов начинал показывать, что уже способен идти. На шестой день добился разрешения встать с поддержкой и почти весь вес перенёс на здоровую ногу. Три шага прошёл нормально, на четвёртом побледнел, но всё равно полез дальше. Я отобрал копьё, усадил его обратно и по-русски объяснил, что великим воином он станет потом, а пока останется великим грузом. Слов он не понял, но насмешку услышал и назвал меня грязным. Я ответил тем же, и Ууква впервые рассмеялся вместе со мной.

К концу второй недели Ууква уже мог проходить короткие участки сам. Сначала стоял с поддержкой, потом шёл, опираясь на копьё и чужое плечо. Хромал сильно, и после особенно удачного утра я всё равно заставлял его отдыхать. Он ждал, пока я отвернусь, и тут же добавлял несколько лишних шагов. Ходить он уже точно будет. Оставалось не дать ему испортить срастающуюся ногу собственным упрямством.

Шли мы всё равно медленно, потому что Ууква вёл не по кратчайшей дороге. Он помнил путь как ряд знакомых мест: раздвоенный сухой ствол, низина с серой глиной, камни, под которыми после дождя исчезает вода, склон с кривыми деревьями, старое русло с белёсой кромкой. Иногда между ними шли почти прямо, иногда делали огромный крюк. Ууква не представлял дорогу сверху и не держал в голове общее направление. Он просто знал, что должно встретиться дальше.

Сначала я думал, что все крюки нужны из-за воды, хищников или плохой земли. Потом заметил: иногда Ууква специально ведёт нас к знакомому месту, хотя можно пройти короче, потому что только от этого места он знает следующий поворот. Я пока не узнавал конечную местность и исправить дорогу не мог.

На одиннадцатый день мы остановились возле спокойного рукава, отделённого от основного течения низкой полосой берега. Люди устали после долгого перехода и почти сразу потянулись к воде. Вода была мутной, рядом виднелись следы копытных. Я проверил доступный взглядом участок и всё равно потребовал подходить к воде группой. Коротконогая спустилась ниже вместе с Мягкой и Прыгуном и оказалась ближе остальных к кромке.

Крокодил не показывал голову и не двигался к ней по поверхности. Перед броском я увидел только резкое изменение мутной воды, после чего тяжёлое тело вылетело на берег с такой скоростью, что Коротконогая успела лишь вскрикнуть. Челюсти сомкнулись на бедре, женщина упала, вцепилась пальцами в грунт, а зверь сразу начал тянуть добычу обратно.

Прыгун оказался рядом первым и сразу ударил: крик Коротконогой уже всё объяснил. Копьё попало в бок, скользнуло по толстой коже и вошло неглубоко. Мягкая отскочила, закричала, но почти сразу вернулась с камнем. Я бежал вместе с Резким и Широким. Крокодил тянул одну добычу к воде и при каждом новом ударе старался развернуться туда, где путь к берегу оставался свободнее.

Первый рывок продвинул Коротконогую почти на длину её тела. Она кричала, била свободной ногой и всё ещё удерживалась руками за землю. Я ударил копьём возле основания шеи, Резкий попал в бок, Широкий попытался достать глаз и задел верхнюю часть головы. Крокодил дёрнулся, развернул хвост и сбил Мягкую. На секунду давление челюстей ослабло, Коротконогая попыталась отползти, но зверь перехватил её выше. Хруст перекрыл даже крики, и стало понятно, что спасать женщину уже почти некого.

Люди перестали тянуть Коротконогую на себя и начали бить самого крокодила. Копья входили под разными углами, несколько ударов соскользнули, один каменный наконечник сломался. Зверь пятился к воде, поворачивал голову на ближайшие удары и снова пытался освободить себе проход. Чем больше копий оказывалось перед мордой, тем настойчивее он тянулся назад, к воде.

До воды он не дошёл. Резкий попал в глаз, я провёл наконечник глубже в мягкое место за челюстью, Жила, подошедший позже молодых, ударил тяжёлым камнем по голове. Через некоторое время движения стали слабее, затем прекратились. Коротконогая к тому моменту уже не дышала.

Прыгун долго сидел возле её тела, обхватив рукой собственное запястье. Они чаще спаривались друг с другом, вместе уходили за пищей и явно предпочитали общество друг друга, хотя никакого современного брака между ними, конечно, не существовало. Когда Рябая попыталась оттащить погибшую от воды, Прыгун резко ударил её по руке, но через несколько минут сам поднялся и помог.

Мы остались там на два дня. Крокодила разделывали долго, Коротконогую тоже. Прыгун сначала ушёл к деревьям и не участвовал. Потом вернулся, взял свою долю и ел молча. Хриплая ночью тихо плакала, а днём резала мясо вместе со всеми. Острая обвиняла Мягкую, что та поздно заметила воду; они подрались, пока Тонкая не разняла. Коротконогую любили, с ней спаривались, ссорились, делились пищей. После смерти всё это не мешало группе съесть её тело.

Ууква смотрел на это гораздо спокойнее, чем на разделку своих после первой драки. За две недели он уже привык к нашим обычаям и больше не реагировал на них так, как в первые дни.

14

Псовые появились вскоре после крокодила. Сначала один длинноногий зверь с узкой мордой держался далеко позади, потом добавился второй, а на следующий день я насчитал пять. Они не двигались строем и не пытались атаковать группу целиком: шли параллельно, исчезали в траве, снова появлялись выше по склону и подходили ближе всякий раз, когда кто-нибудь отставал. Больше всего их интересовал Ууква.

Подросток уже проходил часть пути сам, опираясь на копьё или плечо спутника, но быстро уставал. Когда его снова укладывали на носилки, звери сокращали расстояние. Они не знали о переломе, зато прекрасно видели существо, которое передвигается хуже остальных. Резкий однажды бросился за ближайшим псом и прогнал его далеко, однако через час тот вернулся с другой стороны, сохранив достаточно сил для следующей попытки.

Лучше всего сработало, когда развернулись все. По моему крику шестнадцать человек одновременно подняли копья и пошли навстречу псовым, и звери сразу отступили. Голод никуда не делся, но теперь перед ними был не отставший подросток, а целая вооружённая группа. Ещё два дня псовые шли следом, приближались при каждой возможности и снова отходили, а потом окончательно исчезли.

После этого я уже не сомневался, что вдвоём с раненым Ууквой мы совершили бы огромную глупость. Один взрослый хабилис и подросток, который не может быстро бежать, выглядели бы для этих зверей совсем иначе. Скорее всего, нас съели бы ещё до следующего знакомого Уукве места.

Через несколько дней собственную ошибку допустил уже я. Трава на том участке доходила почти до груди, и мы шли по старой звериной тропе, потому что пробираться напрямую было тяжелее. Я находился ближе к краю группы, отвечал Уукве на очередной вопрос и не заметил кошку до самого прыжка. Сначала слева резко разошлись стебли, затем в плечо и грудь пришёл тяжёлый удар.

Я успел повернуть корпус и выставить предплечье. Когти прошли по плечу, зубы щёлкнули возле лица, после чего мы вместе рухнули в траву. Кошка была не настолько тяжёлой, чтобы мгновенно сломать меня массой, но её передние конечности и шея превосходили мои по силе. Она пыталась перехватить горло, а я удерживал древко копья поперёк пасти и чувствовал горячее дыхание настолько близко, что времени на страх почти не оставалось.

Старая сумка попала под когти, ремень лопнул, вещи рассыпались по траве. Почти сразу Прыгун ударил кошку в бок, за ним подскочил Резкий. Зверь отпустил меня и попытался уйти между людьми. Он несколько раз разворачивался к свободному промежутку, но там каждый раз появлялось новое копьё, и кошке приходилось искать другой выход.

Люди не оставили свободного пути. Широкий ударил в грудь, Тонкая раньше остальных заметила направление рывка и крикнула Левому, тот выставил копьё. Кошка напоролась на древко, отскочила, ударом лапы сбила Левого и получила ещё два укола. Через минуту она уже лежала, тяжело дышала и пыталась поднять голову; Резкий подошёл сбоку и добил точным ударом в шею.

Мне достались четыре длинных разреза на плече и спине, но ни один не оказался глубоким. Левому повезло меньше: коготь распорол предплечье почти до локтя, хотя крупные сосуды остались целы. Старая сумка пострадала сильнее меня: ремень был разорван, кожа рассечена когтями, и использовать её дальше почти не получалось.

Несколько дней мы ели кошку, а я занимался шкурой. За прежние жизни я сделал множество переносок и хорошо помнил, насколько неудобен ремень через одно плечо: груз тянет в сторону, при беге сумка бьёт по бедру, а рукой её всё равно приходится придерживать. Шкуры было достаточно, поэтому я решил сделать мешок с двумя лямками и носить его на спине.

Шкуру я очистил, обработал и растянул. После подсушки сшил мешок, усилил края и сделал две лямки, чтобы груз лежал на спине, а не тянул одно плечо. Первый вариант натирал подмышки. Во втором мешок слишком болтался при ходьбе. Я переставил лямки, добавил стяжку и после нескольких переделок получил простой рюкзак. Обе руки оставались свободными, и вес переносить стало заметно легче.

Ууква следил за работой почти так же внимательно, как раньше за копьём. Я дал ему примерить пустой рюкзак. Он прошёл несколько кругов по стоянке, обрадовался свободным рукам и тут же собрался идти с ним дальше, хотя всё ещё сильно хромал. Мне пришлось отобрать у него рюкзак. Тогда я ещё не знал, что через несколько недель именно эта вещь поможет Дуре понять, кто перед ней.

15

Большую добычу мы встретили уже после двадцатого дня пути. Стадо полорогих держалось на открытом участке, и один взрослый самец несколько раз отходил от остальных к низкой растительности. Он не был старым или больным, просто отошёл слишком далеко. Когда стадо двинулось, самец попытался вернуться, а мы разошлись шире и снова перекрыли ему прямой путь.

Объяснять всей группе охоту целиком не имело смысла. Я раздал каждому простую работу. Прыгун появлялся на одном краю, когда животное шло туда. Широкий с Косым закрывали следующий проход. Резкий оставался ближе ко мне, Левый и две женщины не давали спокойно уйти к воде. Каждый должен был помнить только своё: если самец идёт к тебе — покажись и заставь повернуть; если разворачивается — отойди от рогов и закрой следующий проход.

Полорогий не искал боя и каждый раз выбирал прежде всего путь обратно к удаляющемуся стаду. Он снова и снова пытался найти стадо, останавливался, смотрел в его сторону, выбирал удобный путь и менял направление, когда там появлялись люди. Если кто-нибудь подходил слишком близко, животное угрожало и делало короткий рывок; мы отступали, сохраняя расстояние. Затем давление начиналось с другой стороны. Жара росла, люди уставали, но самец тоже тратил силы и постепенно терял прежнюю резкость.

Мы не пытались обогнать полорогого. Просто снова и снова заставляли его менять направление, не давали вернуться к стаду и по очереди отходили передохнуть, пока животное продолжало двигаться. Один человек в таком преследовании быстро бы выдохся, а нас было много и мы знали, куда лучше его теснить.

Ууква сидел на возвышении рядом с Серым и вдруг начал кричать, показывая на неглубокую низину. Сначала я подумал о хищнике, потом заметил более тёмный грунт. Ууква показывал на землю и на ноги животного: там было мягче. Я сместил часть людей и оставил самцу один свободный проход. Он пошёл туда, копыта начали глубже проваливаться во влажную почву, и скорость сразу упала. Когда животное попыталось развернуться, мы уже подошли ближе.

Резкий ударил первым и на этот раз не торопился: копьё вошло в бок. Широкий попал следом, и почти одновременно животное развернулось на ближайшего человека. Самец бросился на Левого, тот упал, Косой ткнул сбоку и отвлёк. Я целился за переднюю конечность; наконечник вошёл глубоко, животное рванулось, и древко едва не вывернуло руки, поэтому пришлось отпустить. Следующие несколько минут самец ещё пытался уйти, останавливался, угрожал и снова двигался, но кровопотеря и усталость накапливались. Последний точный удар нанёс Жила, который почти всю погоню оставался возле Ууквы, а в конце дождался, когда животное опустит голову, и вонзил копьё в шею.

Мяса оказалось больше, чем можно было съесть сразу. Мы остановились, часть сушили над дымом, ели до насыщения и впервые за весь путь позволили себе несколько дней почти не двигаться. Для Ууквы это было особенно полезно: он уже проходил короткие расстояния без поддержки, но сильно хромал и после долгого перехода заметно берёг больную ногу.

После нескольких сытых дней Резкий снова начал задирать Жилу. Старик первым взял печень, а Резкий потребовал отдать, но Жила отказался. Молодой толкнул его в плечо, Жила отступил на шаг, и Резкий решил, что старик уступил, после чего потянулся к мясу.

Старик не стал бороться силой. В левой руке у него оставался округлый камень, которым до этого разбивали сустав, и он дождался момента, когда Резкий наклонился достаточно близко. Короткий удар снизу пришёлся в переднюю часть рта. Молодой отшатнулся, из губы сразу пошла кровь, затем с рыком бросился вперёд. Жила сместился в сторону, позволил ему пролететь мимо и толкнул сзади. Только после этого Резкий понял, что во рту чего-то не хватает.

Зуб лежал возле ноги Резкого. Я уже шёл разнимать их, но на полшага задержался. Правый нижний центральный резец — тот же самый зуб, которого не было у меня после камня в лицо. Я провёл языком по своей пустой лунке и ещё раз посмотрел на зуб на земле. Пока это было обычным совпадением.

Резкий снова бросился на Жилу, но Широкий и Прыгун удержали его. Старика они любить не начали. Просто теперь все видели, что даже очень старый Жила способен одним удачным ударом выбить молодому зуб и не дать отобрать мясо. Жила спокойно забрал печень и отошёл, а Резкий ещё долго сплёвывал кровь, ругался и трогал языком пустое место.

Дети крутились рядом и видели драку от начала до конца. Я никаких выводов из двух одинаково выбитых зубов не делал и через несколько дней вообще перестал об этом думать.

16

Когда мясо закончилось, сначала вернулись к обычному сбору. Потом два дня не встретили крупной добычи, а следующий ориентир Ууквы увёл нас далеко от воды. Корней и семян попадалось мало, мелких животных на шестнадцать человек не хватало. Ещё через несколько дней все уже заметно недоедали.

Острая первой потребовала то, о чём молчала с начала пути: показать обещанное место с большим количеством еды. Я ответил, что оно дальше, и указал на Уукву. Подросток как раз стоял на возвышении и слишком долго смотрел в три разные стороны. Острая заметила это раньше меня и сразу пошла к нему.

Ууква искал характерный тёмный камень рядом с двумя деревьями, после которого следовало повернуть к сухому руслу. Характерного камня на привычном месте не оказалось. Его могла разрушить вода, деревья могли исчезнуть, сам подросток мог спутать похожие места, а мы могли подойти с другой стороны. Ууква помнил, какой ориентир должен увидеть после этого камня, но без него уже не мог уверенно выбрать следующее направление.

Ууква выбрал правую сторону и повёл нас туда очень уверенно. Через полдня выяснилось, что нужного русла там нет, поэтому пришлось возвращаться. На следующий день попробовали левую сторону, нашли похожую низину, но склон снова оказался не тем. На каждую такую ошибку уходили время и еда, а люди злились всё сильнее.

Ууква прекрасно всё это видел. Перестал шутить, отказывался от носилок даже тогда, когда нога начинала болеть, и шёл быстрее, чем следовало. На остановках изображал внимательное изучение местности, пока сам переводил дыхание. Если его спрашивали, куда дальше, отвечал сразу, хотя минуту назад сомневался. Чем увереннее он старался выглядеть, тем заметнее было, что подросток боится.

Резкий первым потребовал идти назад, и голод быстро нашёл ему сторонников. Никакой речи он не произносил: показал назад, на пустые запасы, на Уукву, который потерял дорогу, потом на меня — того, кто обещал хорошее место. Острая поддержала его по той же причине: еды нет, проводник не знает пути. Прыгун ещё хотел идти дальше, но уже без прежнего энтузиазма. Женщины спорили между собой.

Серый дождался, пока остальные накричатся, и спросил, кто знает дорогу назад. После этого стало тише. Обратный путь никто толком не запомнил. Я следил за общим направлением, но из-за крюков этого было мало: воду, проходы и безопасные места всё равно пришлось бы искать заново. Ууква исходной стоянки вообще не знал.

Тогда Резкий предложил убить Уукву. Чужой, медленный, ест, завёл не туда. Если его зарезать, сегодня хотя бы появится мясо. На этот раз людей, готовых с ним согласиться, было намного больше, чем после боя у озера. Уукву давно привыкли видеть рядом, но голод быстро напомнил всем, что он чужак, которого они неделями таскали на себе и который теперь не знает дороги.

Подросток понял предложение сразу и по лицам вокруг быстро оценил, насколько серьёзно его обсуждают как пищу. Он схватил копьё и поставил больную ногу назад, насколько позволяло сращение. До полноценного боя ещё было далеко, однако погибать без сопротивления он не собирался. Когда я занял место рядом с Ууквой, Резкий немедленно указал на меня: ты привёл его, следовательно, ошибка тоже твоя. Я подтвердил и одновременно запретил трогать подростка.

Острая подошла ближе не ради спора о статусе. Её интересовало, чем кормить людей завтра, а этого я не знал. Поэтому обещать ничего не стал. Показал только одно: пока Ууква жив, он ещё может вспомнить дорогу. Если убить его сейчас, искать придётся без него. Резкий ответил, что подросток всё равно ничего не найдёт. Я показал: может быть. Но этого никто не знает.

Серый неожиданно поддержал меня по той же причине. Назад дороги тоже никто не знает, а живой проводник полезнее одного дня мяса. Жила встал рядом с ним. Тонкая забрала у Ууквы копьё, чтобы перепуганный подросток сам не начал драку. Резкий оглядел людей вокруг, понял, что сейчас большинства за ним нет, плюнул и отошёл.

Ночью Ууква лежал рядом и почти не спал. Шину уже можно было понемногу ослаблять, но он всё время трогал узлы и планки, хотя за день ничего не изменилось. Наконец тихо позвал меня по имени и впервые прямо признался: он не знает, куда идти. Я положил руку ему на плечо. Обещать, что всё будет хорошо, не стал. Показал только: завтра будем искать вместе.

17

На следующее утро мы несколько часов шли по третьему выбранному направлению, и Ууква становился всё мрачнее. Впереди появился низкий каменный выступ с двумя почти параллельными трещинами, и подросток остановился настолько резко, что я сначала решил: снова заболела нога. Затем он бросил носильную палку и побежал.

Он хромал, едва не падал и совершенно забыл мои запреты. Добежал до выступа, потрогал обе трещины, рассмеялся и сразу показал, куда идти дальше. За соседним склоном действительно оказалось сухое дерево с двойным стволом, ещё через час — ряд светлых камней возле старого русла. После каждого знакомого места Ууква становился спокойнее. Скоро он снова заранее показывал, что мы должны увидеть после следующего поворота.

Резкий тоже заметил, что Ууква снова узнаёт дорогу, и больше не требовал возвращаться. На следующий день мы поднялись выше, обходя камни. Сверху открылись река, дальние скалы и несколько склонов. Я остановился и долго смотрел на местность. Отдельные деревья и ложбины за прошедшие жизни давно изменились, но разлом, река и очертания дальних скал я помнил. Теперь я знал, куда нас ведёт Ууква.

Я прикинул расстояние от первой стоянки и пересчитал ещё раз. Обычной дорогой сюда можно было дойти примерно за семь дней. С раненым Ууквой — за восемь или девять. Мы шли почти сорок, потому что подросток знал не короткий путь, а только ту дорогу, которой когда-то прошёл сам.

Злиться на Уукву было не за что: он ни разу не соврал. На вопрос «сколько идти?» подросток не мог ответить ни днями, ни расстоянием. Он помнил дорогу как ряд мест: это дерево, потом русло, потом камни, потом следующий склон. Поэтому и отвечал единственным способом, который ему был понятен: идти, пока не придёшь.

Я рассмеялся так неожиданно, что остальные решили, что я заметил еду. Острая подошла первой и потребовала показать. Я сказал по-русски, что наконец узнал место, только находилось оно здесь все последние сорок дней. Слов она не поняла, но по интонации догадалась, что я смеюсь, и сердито обругала меня привычными звуками и жестами.

Глава 1. Ясли. Части 18-24.

18

Первые несколько плодовых деревьев можно было списать на случайность. Потом их стало слишком много. Они росли не ровными рядами и были разного возраста, но вокруг части стволов кто-то вырубал кустарник, а несколько молодых деревьев стояли там, куда семена явно приносили люди. Под ними почти не было другой растительности. За этим местом много лет ухаживали.

Острая сорвала плод, попробовала и впервые за несколько дней перестала сердито следить за каждым моим движением. Чуть дальше нашли реку. В одном месте русло частично перегородили камнями: вода проходила через щели, а крупной рыбе было трудно выйти из мелкой заводи. Ниже стояла ещё одна такая перегородка. Вода сама так камни не укладывала. Ууква сразу показал: сделала старая женщина.

После этого я едва не потерял Широкого. Он шёл впереди, наступил на участок, прикрытый сухой травой и ветками, и земля под правой ногой провалилась. Мужчина успел отшатнуться, край осыпался, открыв яму с длинным тонким колом на дне. Ещё половина шага — и заострённое древко вошло бы снизу в бедро или живот.

Я сразу остановил всех и осмотрел яму сверху. На дне торчал длинный тонкий кол. Его не просто заострили: на конце была тёмная липкая масса. Пальцами я её не трогал и нюхать близко не полез. Пока я знал только одно — хозяйка серьёзно защищала дорогу. Но рассказ Ууквы о двух мужчинах, которые почти без ран ослабли и умерли, вспомнился сразу. Через несколько сотен шагов Левый едва не провалился во вторую яму. После этого подозрительную траву проверяли палками.

Ууква сердился на нашу медлительность. Он знал о ямах, но не помнил, где каждая находится, и вообще не подумал предупредить нас заранее. Для него ловушки были такой же обычной частью дороги, как камни или кусты. Только после моего требования он начал отдельно показывать безопасные места.

Перед последним подходом Ууква начал подбирать сухие ветки. Сначала одну, потом ещё несколько, затем связал их вместе. Я спросил, зачем он это делает. Он показал старую женщину, айяйии, усталость и дерево как пищу для огня. Приходившие к старухе приносили ей топливо, потому что самой постоянно собирать его было тяжело.

Я решил, что просьба разумная, и заставил собирать дрова всех. Резкий возмутился первым: сорок дней они таскали Уукву, а теперь я ещё собираюсь нагрузить их ветками. Я показал на плодовые деревья, рыбные ловушки и дорогу впереди. Если старуха действительно сделала всё это, лучше прийти к ней с полезным грузом, чем явиться шестнадцатью вооружёнными голодными людьми. Вскоре связки несли даже Серый и Жила.

Расщелина открылась между двумя скальными стенами. Там я наконец понял, что Ууква называл «камень-нет». Проход перекрывала сухая каменная стена высотой не меньше пяти метров. Внизу она была очень широкой, выше становилась уже; снаружи лежали крупные камни, середину заполняли мелкие. Края упирались прямо в скалы, поэтому обойти стену внутри расщелины было нельзя. За ней скалы постепенно сходились, оставляя защищённое пространство.

Ууква довольно ткнул пальцем в стену и повторил «камень-нет». Теперь я понял: камень, после которого дальше не пройти. Отдельного слова для стены у него не было, поэтому он объяснял её теми словами, которые знал. После пяти метров хорошей кладки я почти перестал верить, что впереди живёт просто необычно талантливая местная старуха.

С «дерево-ходить» всё выяснилось через минуту. Ууква нашёл сбоку стены спрятанную в углублении верёвку и потянул. Сверху опустились две длинные верёвки с деревянными перекладинами. Перед нами была обычная верёвочная лестница, которую можно было втянуть наверх и снова опустить. Ууква победно повторил своё старое объяснение, а я признал, что наконец понял его.

19

Я полез наверх первым, потому что, если за стеной действительно жил другой реинкарнатор, приводить к нему сразу пятнадцать хабилисов и вооружённого эргастера было плохим способом начать знакомство. Я потребовал, чтобы остальные ждали снаружи и после сигнала передавали через стену только принесённые дрова.

Лестница держала вес без опасных рывков. Растительные верёвки были сделаны заметно лучше большинства моих нынешних изделий, деревянные поперечины закреплены так, чтобы меньше вращаться, расстояния между ними выдержаны достаточно ровно. На верхней части стены находилась площадка из плоских камней, откуда лестницу можно было быстро втянуть и оставить внешнюю сторону практически недоступной.

Первым я заметил родник. Вода выходила у основания скалы и собиралась в выложенной камнями яме, от неё тянулись неглубокие канавки. Потом увидел грядку и остановился. Это был уже не очищенный кусок земли вокруг пары полезных растений, как я делал много раз. Землю рыхлили, края поддерживали, растения шли достаточно ровными рядами. Рядом была вторая грядка, за ней третья. За ними ухаживали много сезонов подряд.

Сверху перелетела связка хвороста, следом вторая и третья. Я показал продолжать и пошёл глубже. В дальней части защищённого пространства кто-то стоял на коленях возле растений. Очень старая эргастерка работала медленно, спина была сильно согнута, волосы редкие и почти полностью седые, кожа на руках дряблая. Она настолько сосредоточилась на земле, что заметила меня не сразу.

Я собирался подойти медленно и сначала показать, что пришёл без вражды. Вместо этого окликнул её по-русски и почти побежал. Женщина подняла голову, увидела вооружённого хабилиса, напряглась и потянулась рукой к поясу. Потом заметила мой рюкзак. Несколько секунд смотрела на две лямки, обработанные края шкуры и крепления, затем снова перевела взгляд на копьё и моё лицо.

Я остановился и поднял пустую руку. Женщина продолжала смотреть на рюкзак, потом на копьё и моё лицо. Она уже поняла, что перед ней не обычный хабилис. Я показал несколько знаков из нашего со Счастьем языка: человек, другие жизни, разговор.

Старуха резко отшатнулась, сорвала с груди маленькую подвеску так, что шнур порвался, высыпала содержимое в рот и проглотила. Первые секунды я не понял, что она делает. Подумал о лекарстве или порошке для защиты. Потом женщина пошатнулась, рука дёрнулась, она попыталась ухватиться за край грядки и промахнулась.

Я успел подхватить её уже у земли. Она быстро теряла контроль над телом, начались судороги, дыхание стало тяжёлым, изо рта пошла пена. Я повернул голову набок, очистил рот и попытался понять, что она проглотила, но было поздно. Через несколько минут она перестала дышать, сердце остановилось. Человек, которого я искал почти сорок дней, умер у меня на руках, так и не сказав мне ничего.

Через стену в этот момент перелетела ещё одна связка сухих веток, а следом за ней — вторая. Снаружи пятнадцать хабилисов и Ууква продолжали выполнять мой последний приказ и ничего не знали. Я сидел возле мёртвой женщины, которая ещё несколько минут назад была таким же человеком из моего мира, как я, и не понимал, зачем она сама себя убила.

По-русски у меня вырвалось: «Дура какая-то». И только после этого я вспомнил имя. Смерть называл Дурой одну из известных ему реинкарнаторов. Он встретил её четыре раза, и каждый раз, узнав его, она почти сразу убивала себя. Раньше я ещё допускал, что дело лично в Смерти: между ними могло быть что-то, о чём он не рассказал, или женщина боялась именно его. Теперь перед ней был я. Она сделала то же самое.

Порванный шнур лежал рядом с пустой подвеской. Если это и правда была та самая Дура, прозвище Смерти становилось понятнее, а её причины — нет. Зато в одном я уже не сомневался: это была не Счастье.

20

Я быстро проверил дыхание, пульс и реакцию зрачков. Дыхания не было, сердце не билось. Тело ещё оставалось тёплым, но спасти её я уже не мог. Что именно она проглотила, я не знал, а никаких средств против настолько быстрого отравления у меня не было. Очередная связка хвороста упала почти рядом, снаружи раздражённо крикнул Резкий, и мне пришлось оставить тело и вернуться к стене.

Ууква поднялся первым, потому что лучше остальных знал хозяйку места и сильнее всех ждал её увидеть. Сломанная нога ещё мешала, но по лестнице он забирался уверенно, подтягиваясь руками и отталкиваясь здоровой ногой. Перебравшись через край, подросток сразу начал искать старую женщину, увидел её на земле и несколько секунд стоял неподвижно. Затем подошёл так быстро, как позволяла хромота, присел рядом, коснулся плеча и лица, тихо произнёс несколько знакомых звуков и посмотрел на меня.

Ууква сразу понял, что старуха мертва. Он спрашивал другое — почему. Я показал женщину, себя, то, что она узнала во мне кого-то необычного, и её смерть. Это всё равно не отвечало на вопрос. Пришлось показать: не знаю. Ууква поднял пустую подвеску, понюхал и резко отдёрнул лицо. Потом оглянулся на жилище и произнёс: «айяйии».

Сначала я не понял, при чём здесь огонь, а потом до меня дошло. Женщина умерла, но для Ууквы айяйии оставался живым. Если его не кормить, умрёт и он. Подросток почти побежал к очагу, нашёл тлеющие угли, положил тонкие ветки, раздул пламя и только после этого вернулся к телу.

Остальные перелезали через стену один за другим. Женщины сразу пошли смотреть грядки, молодые мужчины — стену и выходы, Серый направился к воде, Жила задержался возле незнакомых вещей у жилища. Мёртвую эргастерку заметили все. Резкий посмотрел на тело, на остальных и почти сразу предложил разделать её.

Я сразу запретил трогать тело и встал перед Резким. Дело было не в яде — тогда я ещё не знал, что именно выпила Дура и опасно ли её мясо. Просто несколько минут назад в этом теле был человек из моего мира. Он мог помнить города, книги, электричество, нормальную речь; мог понять вопросы, которые здесь больше некому задать. Смотреть, как Резкий сейчас вскроет ей живот и начнёт разделку, я не мог.

Я не собирался после этого объявлять всех древних людей менее людьми. Ровного я разрешил съесть, хотя знал и ценил его. С Дурой было иначе только для меня самого. Она была таким же реинкарнатором, как я, Счастье или Смерть. Объяснить это хабилисам я не мог, поэтому просто сказал: тело моё, не трогать. Еды вокруг хватало, и Резкий спорить силой не стал.

Ууква продолжал сидеть рядом с мёртвой старухой, пока остальные уже расходились по хозяйству. Я перенёс женщину в дальнюю часть расщелины и стал укладывать сверху камни. Ууква некоторое время смотрел, потом принёс небольшой камень и положил рядом. Остальные быстро потеряли интерес. Еды вокруг хватало, а зачем я закрываю тело камнями, они всё равно не понимали.

Я положил Дуру в сухом месте у скалы и завалил крупными камнями, чтобы до тела не добрались хищники и чтобы никто из людей позже не решил его всё-таки разделать. Никаких речей и обрядов не устраивал. Ууква принёс последний маленький камень и снова спросил, зачем я это делаю. Я попытался показать: она была такой же, как я. Он посмотрел на меня, на камни и явно не понял. Лучше объяснить я не мог.

21

В первые сутки после перехода нас больше всего интересовали вода и еда. Люди голодали последние дни, и Острая нашла запас сухих семян раньше меня. В приподнятом над землёй хранилище лежали связки растений, копчёная рыба, сушёное мясо и несколько крупных закрытых сосудов. Я понюхал пищу, проверил, нет ли явной плесени и порчи, и после этого уже никому не мешал есть.

Резкий набивал рот настолько быстро, что несколько раз закашлялся. Серый почти сразу выбрал мягкую разваренную пищу из горшка — его старым зубам она подходила лучше. Жила сначала пытался жевать сушёное мясо, но довольно скоро тоже перешёл к мягкому. Ууква тем временем продолжал кормить айяйии, а я ходил по месту Дуры и раз за разом находил вещи, на изготовление которых ушли месяцы и годы.

Родник кто-то давно переделал под хозяйство. Выход воды укрепили камнями. Лишняя вода шла по неглубокой канавке, а ниже та делилась на несколько рукавов. Плоскими камнями можно было перекрывать один рукав и направлять воду к другому участку. Где-то всё подтекало и после дождей наверняка ломалось, но грядки можно было поливать, не таская каждый день десятки горшков.

На разных грядках росли разные растения. На одной — клубни, на другой — растения с полезными семенами, отдельно — съедобные и лекарственные травы. Некоторые я знал, другие проверял осторожно и смотрел, что едят Ууква и мои спутники. Возле грядок лежала зола, неподалёку собирали органические отходы, в земле попадался навоз травоядных. До земледелия моего времени этому было очень далеко. Дура просто пересаживала полезные растения, оставляла лучшие, убирала вокруг них лишнее и разносила семена. Плодовые деревья снаружи, по крайней мере часть из них, тоже росли там не случайно.

Жилище находилось в углублении под скалой и было расширено навесом из дерева, шкур и плетёного материала. Рядом стояли сосуды, среди которых несколько были настолько велики, что переносить их наполненными было бессмысленно. Крышки закрывали горловины не идеально, но достаточно плотно; для других ёмкостей использовались деревянные пробки и набитое растительное волокно.

На отдельной площадке стоял тяжёлый круглый диск на простой оси — примитивный гончарный круг. Быстро, как современный, он не вращался, но сосуд можно было понемногу поворачивать и ровнее вести стенку. Рядом лежали заготовки и гладкие инструменты. Чуть дальше находилась отдельная печь для обжига. Теперь я видел, почему её горшки получались лучше моих. В открытом костре жар постоянно менялся, а здесь изделия лежали отдельно от топлива и нагревались намного равномернее. По трещинам и потемневшим местам было видно, что печь много раз ремонтировали.

Тонкая пришла за мной, провела пальцами по готовому сосуду, затем по вращающейся площадке и вопросительно посмотрела. Я показал, что научу её завтра: после сорока дней дороги сил уже почти не оставалось. Тонкая кивнула, а ещё до рассвета разбудила меня и потащила к кругу. Для неё «завтра» уже наступило.

22

Разбираться во всём, что оставила Дура, пришлось месяцами. Даже человеку с современными знаниями недостаточно посмотреть на незнакомый инструмент и сразу понять все приёмы мастера. Одни вещи я узнавал сразу. Другие приходилось разбирать по потёртостям, неудачным заготовкам и предметам, брошенным на разных стадиях работы.

С ткацким устройством я разобрался сравнительно быстро. Вертикальная рама удерживала нити, небольшие грузики натягивали их, рядом лежали веретено, мотки волокна и куски ткани разной плотности. Похожие устройства я делал в прежних жизнях, поэтому за несколько дней снова наладил работу. Тонкая внимательно следила за каждым движением. Хриплую ткачество заинтересовало меньше, зато корзины и сети она освоила почти сразу: там было много знакомых движений из обычного плетения.

Для шкур у Дуры было отдельное место: деревянное корыто, рама для растягивания, скребки, шилья, костяные иглы, сухожилия и растительное волокно. Несколько шкур лежали на разных стадиях обработки, поэтому по ним было легко восстановить порядок работы. В мастерской встречалось то же самое: рядом с готовыми вещами лежали сломанные наконечники, кривые заготовки, плохо обожжённый сосуд, ткань с неровным натяжением и треснувшая рукоять. Дура тоже портила вещи, исправляла ошибки и начинала заново.

Под навесом находилась оружейная мастерская: обсидиан, подготовленные отщепы, наконечники, древки, смола, волокна и сухожилия. Несколько копий уже были закончены, другие ещё лежали разобранными. Ууква узнал их сразу. Я наконец понял, где группа у озера взяла хорошие составные копья и почему рядом встречались грубые копии. Кто-то видел работу Дуры или получал от неё готовое оружие, а потом пытался повторить дома.

Отдельно лежали крупные рубящие орудия, обработанные с двух сторон. Чтобы сделать такое, нужно было много раз ударить камень, заранее представляя, какой формы он должен стать в конце. Здесь же были составные топоры и тёсла с каменной рабочей частью в деревянной основе, молотки, клинья и подготовленные рукояти. Я раскладывал вещи по порядку изготовления и всё сильнее жалел, что Дура не дала мне даже поговорить с ней.

Я быстро заметил другое: для каждой работы всё нужное лежало рядом. Глина находилась возле круга и печи, возле очага хранились трут и сухое топливо. Рядом с копьями лежали камень, смола, волокно и готовые древки, возле коптильни и сушильных рам был склад, а инструменты для шкур хранились в одном месте с рамой и корытом. Человеку, который уже видел работу, не приходилось каждый раз сначала искать все материалы.

Снаружи нашлись и другие рыбные ловушки. Камнями рыбу направляли в мелкие заводи, откуда её брали сетью или корзиной. После паводков часть кладки разваливалась, и её приходилось чинить. Резкого сначала интересовала только готовая рыба. Через несколько недель он уже сам таскал камни: слишком хорошо видел, что после ремонта ловится больше. Серый первым начал ругаться, когда в удачный день люди пытались съесть или раздать весь запас сразу.

Жила почти не интересовался новыми ремёслами. Зато при работе копьём и тяжёлым камнем постоянно поправлял молодых. Почему сложное рубящее орудие должно иметь именно такую форму, старик мог и не понимать, но неправильный перенос веса Резкого замечал сразу. У Тонкой всё было совсем иначе. Новое она сама почти не придумывала, зато хорошо запоминала порядок работы и довольно быстро начинала замечать чужие пропуски.

Через несколько месяцев Ууква уже почти не напоминал прежнего пациента. Шину давно сняли, кость срослась, остались небольшая кривизна и хромота. Сначала он быстро уставал, потом снова начал ходить вместе со всеми и даже бегать; только после долгой дороги заметно берёг левую ногу. Однажды я запретил ему тащить тяжёлый камень. Ууква показал на ногу, на свои мышцы и на то, что он давно взрослый. Я запретил ещё раз. Тогда он назвал меня грязным. На мне не было грязи, и ничего плохого перед этим я ему не сделал. Ууква прекрасно это видел и произнёс знак только для того, чтобы меня оскорбить.

23

Черепа я нашёл не сразу. В дальней части расщелины, выше обычной тропы, был каменный выступ. Я полез туда в поисках сухого места для тайника. За невысокой перегородкой лежал человеческий череп, а немного дальше нашёлся второй. Ещё через несколько шагов стало ясно, что их здесь больше сотни.

Черепа складывали намеренно: часть рядами, часть небольшими кучками. У некоторых не было нижних челюстей, многие были повреждены. Старые кости покрылись пылью и налётом, свежие отличались цветом. Я почему-то сначала ожидал увидеть в основном взрослых мужчин. Рядом с первым массивным черепом лежал детский, а следующий оказался совсем маленьким. Здесь были подростки, женщины, глубокие старики со стёртыми зубами и младенцы.

Простого объяснения не находилось. Если это враги Дуры, откуда младенцы и глубокие старики? Если её семья, почему она жила одна и как здесь набралось столько поколений? Если умершие жители этого места, где следы большого постоянного поселения? Если черепа приносили гости, зачем они это делали?

Ууква знал про черепа, но не знал, откуда они взялись. На мои вопросы показывал старую женщину, давнее время и потом признавал: не знает. Другие взрослые, которых он спрашивал раньше, тоже ничего ему не объяснили. Я сидел среди настоящих останков людей, живших здесь до меня, и всё равно почти ничего не знал о том, почему их головы сложили именно в этом месте.

По костям можно было примерно определить возраст, увидеть травмы, больные зубы, иногда понять, что рана зажила задолго до смерти. Но даже человек, который найдёт эти кости через два миллиона лет, не узнает по ним, любили умершего или боялись, умер он сам или его убили, съели тело после смерти или сохранили голову зачем-то отдельно. Для этого нужны были бы сведения о поступках живых людей, а их к тому времени уже не останется.

Возле лежанки Дуры я наконец понял, от чего умерли родственники Ууквы. В стороне от обычных копий лежали длинные полые трубки, рядом стояла плетёная корзина с короткими лёгкими дротиками из тонких острых колючек. Никакого лука поблизости не было. Я проверил один дротик: он свободно проходил внутри трубки. Рядом находился небольшой закрытый сосуд с тёмной липкой массой.

Крышку я снял осторожно и почти сразу узнал запах местного чрезвычайно токсичного растения, с которым сталкивался в других восточноафриканских жизнях. Голыми руками смесь трогать не стал. Тот же слабый запах я уже чувствовал возле тёмного вещества на кольях ловчих ям и тогда благоразумно не стал наклоняться к нему ближе.

После находки трубок я понял, как могли умереть родственники Ууквы. Дуре не требовалось вступать с ними в обычную драку. Маленький дротик оставлял почти незаметную ранку, а потом человек слабел, терял координацию и умирал. Возле мягкой деревянной мишени остались следы попаданий. Старуха явно много тренировалась с трубкой.

После этой находки её самоубийство стало ещё непонятнее. У Дуры была пятиметровая стена, замаскированные ямы, отравленные колья, духовая трубка и запас яда. Она могла вообще меня не впустить. Могла выстрелить после разговора, подмешать яд в еду или дождаться, пока я усну. Если она боялась другого реинкарнатора, одного хабилиса убить для неё труда не составляло.

Но при встрече со мной Дура выпила яд сама. Смерть рассказывал, что при четырёх встречах с ним она делала то же самое. Теперь я увидел это своими глазами и всё равно не понимал почему.

24

Уходить никто не предложил. Даже Острая, которая всю дорогу требовала показать обещанную еду, через несколько недель больше об этом не спрашивала. Вода была внутри стены, плодовые деревья и посадки давали пищу, в реке ловилась рыба, в складе лежали запасы, а стену и ловушки было намного труднее взять внезапным нападением. Оставаться здесь было выгоднее, чем снова идти неизвестно куда.

Главное правило Дуры я оставил почти как было: внутри стены не драться и не убивать живого человека ради мяса. Резкий сразу начал выяснять подробности. Если на тебя напали — можно ударить? Можно ли есть уже мёртвого? А если чужой пришёл слабым и голодным? Я объяснял на конкретных примерах. При нападении защищаться можно, уже умершего есть тоже можно, а выбрать живого слабого человека внутри стены и зарезать ради мяса — нельзя.

Резкому правило сначала казалось странным. Потом он понял, что оно защищает и его самого: ночью никто из гостей не имеет права решить, что Резкий сегодня удобная еда. Этого объяснения ему хватило. Первые месяцы запрет держался потому, что его поддерживали я, Резкий, Тонкая и ещё несколько вооружённых взрослых. Позже люди уже знали о нём до прихода и принимали как обычное условие жизни за стеной.

Через некоторое время пришли люди, которые уже знали Дуру. Ууква заметил их с верхней площадки: одиннадцать взрослых эргастеров, несколько детей и связки древесины. Они шли уверенно и не проверяли палками каждый шаг, значит, знали, где находятся ловушки и как подходить к стене. Я велел втянуть лестницу и сначала поговорить с ними сверху.

Пришедшие остановились, увидев на стене незнакомых хабилисов. Один взрослый несколько раз позвал старуху по имени. Ответа не было, и люди начали нервничать. Тогда один из них узнал Уукву. Близким родственником он не был, но подросток видел его ещё до нашей встречи у озера.

К этому времени Ууква говорил с эргастерами намного лучше меня. Он объяснил главное: пришёл сюда со мной, старая женщина умерла, её вещи не разграблены, айяйии жив, еда на месте, запрет на драку действует. Мужчина, которого я стал называть Кха, сразу не поверил и потребовал показать хозяйку.

Сначала внутрь пустили только Кха и ещё одного взрослого. Ууква повёл их к могиле и рассказал, что увидел старуху уже мёртвой после моего первого входа. Больше всего Кха удивило, что я не дал съесть тело и завалил его камнями. Он долго сидел возле могилы, потом проверил очаг, сосуды, грядки и склад. Убедившись, что всё на месте, разрешил подняться остальным.

В тот вечер две группы сидели за одной стеной и ещё долго не выпускали оружие из рук, но до драки дело не дошло. Дрова, принесённые Дуре, сложили к общему запасу. Кха несколько раз напомнил своим молодым, что здесь нельзя нападать друг на друга. Утром большая часть гостей ушла. Двое взрослых остались ещё на несколько дней и вместе с нами чинили рыбную перегородку. Через неделю пришла другая группа, получила воду и еду и тоже несколько дней прожила внутри без драки.

Глава 1. Ясли. Части 25-32

25

После первой встречи с гостями я достал череп Ровного. На высушенной кости вырезал несколько знаков нашего со Счастьем языка: свой знак, её знак, направление к этому месту и короткое «я был здесь, ждал». В конце добавил «люблю». Больше на черепе всё равно не помещалось, а Счастью этого хватило бы, чтобы понять, кто оставил сообщение.

Череп я спрятал в сухой нише выше воды и прикрыл камнями. Обычный человек, скорее всего, пройдёт мимо, а Счастье, если увидит знакомые знаки, поймёт, что тайник сделан специально. Ууква спросил, зачем я прячу череп отдельно. Я смог объяснить только: сообщение человеку, которого сейчас здесь нет; может быть, он придёт позже. Уукве такого объяснения оказалось достаточно.

За следующие годы посетители стали появляться чаще, хотя иногда по нескольку месяцев не приходил никто. Потом могла прийти семья эргастеров с детьми, а через неделю — небольшая группа хабилисов, заметившая плодовые деревья или рыбные перегородки. Одни уже слышали о стене от других людей, другие находили её случайно и в первый раз долго не понимали, что перед ними.

Очень скоро я перестал пытаться учить каждого всему. Миллионы лет уже показали, насколько это бесполезно. Человек пришёл за водой — получал воду. Заинтересовался копьём — ему показывали копьё от выбора древка до обвязки и давали самому портить заготовки. Женщина часами сидит возле керамики — пусть учится у Тонкой. Рыбаки часто объясняли друг другу лучше меня, потому что показывали только то, что делали каждый день.

Особенно хорошо разница была видна, когда привычного материала не оказывалось. Молодой эргастер увидел копьё с креплением из сухожилия, а в его группе чаще использовали растительное волокно. Он не стал ждать сухожилие и попробовал заменить его. Первые две обвязки у него расползлись, поэтому на третьей он добавил смолы и изменил витки. Получилось хуже нашего, но работало. Хабилис из другой группы почти идеально запомнил нашу обвязку, однако без привычного материала несколько раз останавливался, пока я не показал ему, чем можно заменить сухожилие.

Один такой случай ничего не доказывал. Тонкая, например, со временем стала лучшим мастером керамики среди первых хабилисов. Печь с нуля она, скорее всего, не придумала бы, но пропущенные действия замечала лучше многих эргастеров. Однажды молодой эргастер трижды испортил сосуд из-за спешки. После третьей попытки Тонкая отобрала у него глину и заставила работать медленно рядом с собой.

В тот день старая хабилиска учила молодого эргастера, а не наоборот. Такое здесь происходило достаточно часто, поэтому по одному человеку нельзя было решить, кто «умнее». Только после многих лет и множества учеников становилось видно, что некоторые задачи эргастерам в среднем даются легче.

26

Первое крупное нападение произошло на шестой год. Группу заметили заранее: около тридцати взрослых, почти без детей, с несколькими хорошими копьями и множеством простых. Они не несли дрова, не задерживались у плодовых деревьев и двигались к стене слишком собранно для обычных посетителей. Ууква поговорил с ними снаружи и вернулся с понятным ответом: они хотят место целиком.

Я предложил воду и пищу вне стены, но пришедшие потребовали войти. После отказа первый камень ударил в кладку возле головы Резкого, и дальше объяснения стали не нужны. За прошедшие годы верхнюю площадку расширили, несколько участков стены укрепили так, чтобы работать длинными копьями и бросать камни из более защищённого положения. Лестницу снаружи достать было невозможно, а подходы мы знали лучше нападающих.

Они пробовали карабкаться по скалам сбоку, наваливать у стены древесину и камни, искать обходы. Прыгун раньше других заметил людей на боковом подъёме и повёл туда пятерых. Сверху мы сбрасывали тяжёлые куски камня и не позволяли задерживаться у кладки. Несколько нападавших попали в ловчие ямы, хотя большинство ловушек они обнаружили палками.

Сразу стрелять ядом я не хотел. За годы научился попадать из трубки на коротком расстоянии, но даже маленькая царапина таким дротиком могла убить. Пока люди оставались внизу, у них ещё была возможность отказаться от нападения. Когда трое полезли по боковой скале и один успел ранить Левого копьём, я взял трубку.

Ближайшему дротик вошёл в плечо. Мужчина сначала почти не заметил маленькую рану, продолжил карабкаться и получил удар древком от Резкого. Вскоре ноги начали его подводить, и нормально двигаться он уже не мог. Второго встретил копьём Ууква, третьего сбросили вниз. Через несколько часов нападавшие отошли, но ещё два дня караулили людей у реки. Мы выходили только группами, и на четвёртый день чужаки ушли.

Снаружи осталось шесть мёртвых и двое тяжелораненых. Один раненый умер к вечеру. Второго мы лечили и отпустили через несколько недель, когда его группа давно ушла. Погибших мои хабилисы съели. Правило Дуры этого не запрещало: нельзя было зарезать живого человека внутри стены ради еды. Тот, кто погиб при нападении на стену, после смерти становился обычным мясом. Даже такого узкого запрета хватало, чтобы гости могли спать рядом и не ждать, что сосед решит зарезать их из-за голода.

Через два года правило нарушили уже внутри. Обычную группу посетителей пустили без опасений, а ночью трое молодых попытались убить старого хабилиса, спавшего отдельно, и разделать его. Серый услышал шум, Резкий оказался рядом первым. Один нападавший погиб в короткой драке, двоих связали и выгнали за стену без оружия; на следующий день их забрала собственная группа.

К этому времени правило знали уже далеко от стены. Кха объяснял его своим, другие гости передавали дальше. Некоторые группы ещё у подножия сами показывали запрет на драку, доказывая, что знают местные порядки. Мне всё реже приходилось лично заставлять людей соблюдать их.

27

Чужие дети начали оставаться у нас после второго серьёзного нападения. Та группа была меньше первой, но действовала осторожнее: дождалась, когда часть взрослых уйдёт к реке, и попыталась захватить вход в момент возвращения. Мы успели втянуть лестницу, однако бой продолжался почти весь день. К вечеру восемь нападавших остались лежать снаружи, остальные ушли, унося раненых.

На следующее утро возле кустов нашли троих детей. Один эргастерский мальчик был примерно пяти-шести лет по развитию, второй ребёнок немного старше, третья — совсем маленькая девочка. Их взрослые либо погибли, либо ушли вместе с группой, а сами дети не знали дороги. Резкий посмотрел на них, затем на тела и сразу предложил использовать как пищу.

Я не позволил их трогать, и спор затянулся. Дети не были гостями, их взрослые сами напали на нас, а кормить троих чужих теперь пришлось бы из общих запасов. Резкий показывал вполне понятную вещь: сейчас они малы, но вырастут и однажды могут стать врагами. Я отвечал, что нападали не они. Перед нами были трое испуганных детей, которые сейчас никому не угрожали.

Ууква встал на мою сторону ещё до конца спора. От раненого подростка, которого когда-то пришлось таскать на носилках, почти ничего не осталось, кроме лёгкой хромоты после долгих переходов. Он вырос выше любого из моих хабилисов, обзавёлся собственными связями среди приходивших эргастеров и давно спорил со мной без прежней робости. На этот раз спорить нам было не о чем: детей он тоже не собирался отдавать Резкому.

В итоге всех троих оставили жить внутри стены, несмотря на недовольство части взрослых. Старшего мальчика звали Каай, девочку постарше — Ии; имя малышки долго не удавалось разобрать, и Ууква пользовался обычным обозначением маленького ребёнка. Первые недели они держались вместе и боялись хабилисов. Потом Ии начала играть с ребёнком Рябой, Каай стал постоянно ходить за Ууквой, а самая маленькая быстрее привыкла к новому месту: прежнюю группу она почти не успела запомнить.

Дальше подобные случаи повторялись уже без обязательной войны. Одна женщина пришла с двумя детьми и умерла от инфекции спустя несколько недель, её группа к тому времени ушла. Несколько молодых хабилисов однажды потеряли взрослых после нападения крупной кошки и были приведены к стене другой группой. Иногда распадалась семья, иногда родственники не хотели кормить лишнего ребёнка, иногда взрослые погибали на переходе. Постепенно внутри стены почти всегда жили детёныши, родившиеся совсем в других группах.

Про себя я стал называть это место яслями. Название плохо подходило поселению, где подростков учили колоть камень, снимать шкуры и пользоваться копьём, но другого у меня не находилось. Через несколько лет я заметил, что выросшие здесь дети иначе относятся к вещам, которые взрослому новичку приходится долго показывать и объяснять.

Сколько они себя помнили, вода кипела в глиняных сосудах, мясо разваривали, семена готовили с водой, а разбитый горшок заменяли новым. Айяйии постоянно горел в очагах. Рядом делали верёвки, обрабатывали шкуры, чинили составные копья и ставили каменные перегородки для рыбы. Ребёнку не требовалось привыкать к этому. Он удивлялся уже тогда, когда попадал туда, где таких вещей не было.

В прежних жизнях мне редко удавалось увидеть целое поколение, которое с детства росло рядом с новыми вещами. Взрослому сначала приходилось показывать, зачем вообще нужна новая вещь, и только потом учить её делать. Ребёнок, выросший рядом с ней, сразу спрашивал о другом: как пользоваться, как чинить и как сделать ещё одну.

28

Отдельной программы для детей я не составлял: они учились во время обычной работы. Хотел есть — узнавай, чем кормить айяйии, как не испортить пищу в горшке и почему свежую рыбу нельзя бросить у стены до следующего дня. Хотел ходить со взрослыми — учись слышать команды во время охоты и не бросаться за добычей, если тебе велели держать другое направление. Хотел своё копьё — сначала выправь древко, сделай наконечник и закрепи его так, чтобы он не остался в первой же туше.

Со временем почти каждый ребёнок учился одному и тому же. Кто-то раньше брался за камень, кто-то часами возился с волокном, а кто-то соглашался учиться глине только после собственной разбитой чаши. Я не требовал, чтобы все одинаково хорошо владели каждым ремеслом. Но взрослый, уходивший от стены, должен был уметь прокормить себя и не ждать рядом человека, который исправит каждую ошибку.

Труднее всего детям давались крупные двусторонне обработанные рубящие орудия. Я выбирал подходящую заготовку, снимал камень с обеих сторон и заранее следил, чтобы после следующих ударов оставалась возможность исправить форму. В начале работы хороший режущий край часто вообще не появлялся. Ученику хотелось остановиться и пользоваться тем, что уже получилось, а мне приходилось показывать, зачем снимать ещё несколько кусков и почему слишком ранний удобный край потом только мешает.

Хабилисы были способны этому научиться. Космач, мальчик из группы, которая однажды оставила у нас несколько молодых на сухой сезон, на одинаковых округлых заготовках копировал меня с такой точностью, что Каай долго ему проигрывал. Он запоминал положение камня, направление удара, порядок перехода с края на край и даже мою привычку несколько раз проверять заготовку ладонью перед следующим сколом.

Потом я дал обоим камни другой формы и ничего не показал. Заготовка Космача оказалась плоской и широкой. Он начал с привычного места, снял слишком большой кусок, нахмурился и попробовал продолжить знакомую последовательность с противоположной стороны. Второй скол тоже получился не таким, как на прежних заготовках. Космач сердился и снова повторял знакомые удары, хотя на этом камне они давали другой результат.

Каай долго вообще не бил. Он переворачивал вытянутую заготовку, трогал края, примерял ударный камень, потом начал с другого места, чем я обычно показывал. Первый скол получился плохо, поэтому он остановился, изменил положение и попробовал иначе. В итоге его орудие было хуже лучших вещей Космача, но он сам приспособился к непривычной заготовке.

По одному такому случаю сравнивать их было бессмысленно. На следующий день Космач вылепил отличную чашу, а Каай испортил две, потому что не захотел ждать, пока они высохнут. Хабилис мог оказаться терпеливее, внимательнее и точнее конкретного эргастера, а эргастер — ленивым, вспыльчивым или просто равнодушным к работе, которая ему не нравилась.

За годы я учил десятки детей, и тогда разница стала заметной. Хабилис чаще пытался повторить уже выученный способ как можно точнее. Эргастер чаще менял его сам, если камень, древесина или сама задача отличались от тех, на которых его учили. Так происходило не со всеми и не каждый раз, но достаточно часто, чтобы я перестал считать это случайностью.

29

За годы совместной жизни я давно перестал мысленно пересчитывать сигналы хабилисов. Гораздо интереснее было смотреть, что человек делает, когда не знает готового знака или привычного способа действия. В смешанной группе такие случаи возникали постоянно: попадался новый материал, незнакомая вещь, чужой человек или работа, которую раньше никто при нём не делал.

После сильного дождя один из очагов погас, а привычные тонкие ветки отсырели. Я расколол более толстую ветвь и показал Космачу сухую сердцевину: внутри осталось сухо, значит, отсюда можно взять трут. Он понял и нашёл ещё несколько таких же веток. Через несколько дней сердцевина другого растения тоже была влажной, зато сухой волокнистый слой сохранился под внешней оболочкой. Космач стоял рядом и ждал, пока я покажу, что делать. Каай увидел первый разрез, сам раскрыл второй стебель, а затем проверил третий, уже другой формы.

Я показал Кааю: внутри одного стебля сухое место нашлось, значит, его стоит искать и в другом. Он ответил своим сочетанием знаков и сразу раскрыл следующее растение. Потом я убрал оба разрезанных стебля и попробовал спросить о том же без них. Каай несколько раз переспросил и в конце показал, что меня не понимает. Когда я дал ему новый стебель, он снова начал искать сухой слой внутри. У эргастеров такие попытки перенести знакомый способ на новый предмет я видел заметно чаще, чем у хабилисов, хотя отдельный хабилис вполне мог учиться лучше отдельного эргастера.

Имена позволяли говорить об отсутствующем человеке намного проще. Однажды Ууква ушёл к реке вместе с Кха, и молодая женщина из гостей произнесла «Ууква», показала направление и задала вопрос. Все сразу поняли, о ком речь, хотя его не было рядом. Ей не пришлось напоминать про хромоту, родственников или последнюю охоту, чтобы указать именно на него.

Откуда взялось имя Ууквы, я узнал много позже. Маленький эргастер увидел лягушку и выкрикнул звук, похожий на «ква». Ууква засмеялся, а Кха добавил старый сигнал удивлённого интереса и повторил имя целиком. Дальше мне объяснили жестами, что в детстве Ууква постоянно лез к воде за лягушками и всем мешал своим любопытством. Когда-то сочетание описывало его привычку. Теперь «Ууква» означало самого человека, и о лягушках при каждом обращении никто не думал.

С Хурааа получилось почти так же. Первые посетители ещё узнавали в имени старый возглас радости, удачи и хорошей встречи. Я выбрал его потому, что по значению он был ближе всего к знаку, которым когда-то назвала меня Счастье; настоящее имя из первой жизни я давно забыл. Для детей, родившихся у стены, объяснение уже не требовалось: Хурааа был моим именем. Ууква со временем начал укорачивать последнее «а». Я поправлял его, а он нарочно произносил ещё короче и смотрел, замечу ли.

Ууква вырос и перестал относиться ко мне как к человеку, которому обязан жизнью. Он спорил со мной о маршрутах, еде, женщинах и правилах, мог сделать по-своему, если считал меня неправым, а на следующий день спокойно работать рядом. Меня такое отношение полностью устраивало. Я вытащил его из драки и вылечил ногу не для того, чтобы он всю жизнь соглашался со мной.

30

Жила умер на девятый год после нашего прихода. Последние месяцы он всё хуже жевал, редко уходил далеко от стены и быстро уставал, хотя мягкая пища из горшков позволяла ему есть заметно лучше, чем при одном сушёном мясе и жёстких корнях. Он просто старел, и день за днём сил оставалось меньше.

За день до смерти старик сидел возле мастерской и учил Космача работать коротким копьём. Никакой общей теории он не объяснял. Каждый раз, когда мальчик слишком широко открывал бок, Жила бил его по локтю, заставляя менять положение. Космач сердился, пробовал снова и получал следующий удар, пока старик наконец не отобрал оружие, один раз показал движение целиком и вернул.

Утром дети нашли Жилу неподвижным и позвали взрослых. Старик умер ночью без заметной борьбы. Резкий пришёл позже и долго стоял рядом, трогая языком пустое место на месте выбитого зуба. Они так и не стали друзьями, но с возрастом Резкий перестал постоянно задирать старика и перед сложной охотой иногда сам приходил к нему за советом. Жила давно уступал молодым в силе, зато лучше многих знал, как ведёт себя раненое животное и что человек обычно делает в драке.

Жилу разделали вместе с остальными умершими, и я не мешал. Дуру я когда-то закрыл камнями только потому, что не смог спокойно смотреть, как съедят тело человека из моего прежнего мира. Остальные этого обычая не переняли, да я и не пытался их учить.

Серый прожил намного дольше Жилы. Лучшим мастером он никогда не был, зато перед большой работой я привык сначала искать его глазами. Он раньше молодых замечал, что вода хуже уходит по канаве, сухих семян осталось меньше, чем кажется, свежую рыбу положили не туда или трещина у основания стены после дождей стала шире. Молодые обычно обращали внимание, когда проблема уже мешала. Серый замечал её раньше.

Тонкая к тому времени почти полностью забрала у меня обучение керамике. Построить печь с нуля без знакомого образца она, скорее всего, не смогла бы, зато весь обычный процесс знала лучше большинства. Если ребёнок спешил, Тонкая не тратила время на длинные объяснения. Брала два одинаковых куска глины, один сушила как надо, а второй позволяла поставить ближе к жару. Когда второй трескался, ребёнку показывали оба и возвращали к работе. После такого он обычно уже не торопился.

Прыгун всё чаще уходил с приходящими группами. Сначала на день, потом на неделю, затем пропал почти на сезон и вернулся с новостями о большой эргастерской группе выше по реке, где уже пользовались составными копьями и умели самостоятельно получать айяйии. Рассказывал он по-прежнему через конкретных людей, воду, еду, драки и направления, но благодаря ему я впервые начал регулярно узнавать, что происходит далеко за пределами стены.

Позже Прыгун ушёл снова и больше не вернулся. Через год Кха сообщил, что видел его далеко к югу с другой группой. У Прыгуна была переноска, а двое людей рядом несли составные копья, сделанные явно не в нашей мастерской. Проверять рассказ я не пошёл. Когда-то я наверняка потратил бы недели, лишь бы самому увидеть, что стало с моим учеником. Теперь мне хватало того, что Прыгун жил среди других людей и пользовался тем, чему научился у стены.

31

Каай вырос высоким эргастером, и через много лет я уже смотрел снизу вверх в лицо человеку, который в детстве был тощим мальчишкой и прятался за Ууквой. Он уверенно добывал и поддерживал огонь, хорошо работал камнем, хуже Тонкой обращался с керамикой и любил охоту. Если для копья не находилось привычного материала, Каай подбирал замену и менял крепление. Крупные рубящие орудия получались у него не идеально, но перед первым ударом он уже представлял, что собирается сделать с конкретной заготовкой.

Когда пришла группа Кха, Каай решил уйти с ними. Я не пытался удерживать его: выросший человек мог искать родственные связи, партнёров, другой кормовой район или просто жизнь среди людей, которых выбрал сам. Перед уходом Каай пришёл ко мне вместе с Ии и ещё несколькими подростками, долго обсуждал что-то без моего участия, затем показал на пустое место справа в моей нижней челюсти.

Сначала я решил, что Каай спрашивает о старой травме. Тогда он указал на Резкого, у которого не было того же правого нижнего центрального резца, потом на свой зуб, на меня, на Резкого и на предстоящий уход. До меня дошло, чего он хочет, и я сразу запретил. Мой зуб выбили камнем в драке, Резкому его выбил Жила, никакой пользы в такой потере не было. Каай всё выслушал и снова показал, что хочет уйти без этого зуба.

На следующее утро зуба у него уже не было. Резкий сидел рядом и выглядел настолько довольным, что спрашивать, кто помог, не требовалось. Возле них лежали короткая твёрдая палочка и камень. Каай прижимал ко рту мокрую повязку, морщился от боли, но явно был доволен тем, что сделал.

Мне всё равно пришлось промыть рот, осмотреть десну и убедиться, что вместе с зубом не повреждена челюсть. Зуб вышел целиком; следующие несколько дней я следил, не начинается ли воспаление. Каай ушёл из стены без правого нижнего центрального резца, а я был уверен, что на этом нелепость закончится.

Через два года Ии потребовала того же. Для неё отсутствующий зуб уже означал не только взрослость. Она показывала на Хурааа, стену, обучение и знак «умею»: хотела, чтобы снаружи узнавали человека, который вырос здесь и знает наши способы работы. Я снова запретил, а она просто нашла Резкого. После третьего такого случая я запретил выбивать зубы внутри стены. Подростки стали выходить наружу и делать это там.

Ещё через несколько лет младшие заранее спрашивали, когда им тоже выбьют зуб. Люди снаружи уже замечали этот пробел во рту и знали, что такой взрослый, скорее всего, вырос у стены и умеет обращаться с айяйии, составным оружием и другими привычными здесь вещами. Я по-прежнему считал этот обычай бессмысленным и вредным, но запретить его не смог.

32

Со временем я сбился со счёта, сколько детей выросло у стены. Сначала помнил каждого, потом одни уходили, другие возвращались, приводили собственных детей, кто-то погибал, а новых становилось всё больше. К моей глубокой старости через поселение прошло точно больше сотни хабилисов и эргастеров.

У разных выпускников лучше получались разные вещи. Один лучше охотился, другой работал с глиной, тканью или шкурами, а кому-то отдельные операции давались с трудом. Но прежде чем отпустить выросшего ребёнка с чужой группой, я добивался хотя бы основного. Он должен был сам получить айяйии, подготовить трут, поддержать и перенести огонь; сделать обычные каменные орудия и составное копьё; обработать древесину и шкуру; скрутить верёвку; приготовить и сохранить пищу; слепить и обжечь простой сосуд; ухаживать за полезными растениями и понимать своё место в коллективной охоте. Ещё я требовал уметь изготовить хорошее двусторонне обработанное рубящее орудие, похожее на те, которые намного позже назовут раннеашельскими. Ткачество, сложную керамику, строительство и другие ремёсла осваивали уже те, кому это давалось и нравилось.

Потом выпускники начали приносить обратно способы, которым я их не учил. Один вернулся с копьём, где обвязка лежала иначе. Я уже хотел переделать крепление, но он не дал и показал, что в его группе так делают несколько лет. При их волокне новая обвязка действительно держала лучше. Пришлось оставить копьё в покое и признать, что здесь он разобрался без меня.

Другой принёс тяжёлый горшок с очень толстой стенкой. Сначала я решил, что сосуд сделан плохо, а потом выяснил: его вообще не носят. Горшок наполовину вкапывают в землю и держат в нём воду. Толстую стенку труднее нормально обжечь, зато в земле такой сосуд реже разбивается от случайного удара и меньше трескается при резкой смене температуры. В той группе горшком пользовались не так, как у нас, поэтому и делать его начали иначе.

Не всё, чему учились выпускники, сохранялось после их ухода. Один прекрасно добывал огонь, но через год погиб от укуса змеи; его новая группа успела научиться только сохранять угли. Другой поселился там, где не было привычного обсидиана, и со временем снова стал пользоваться более простыми местными отщепами. Третий хорошо делал составной топор, но никого не научил всей работе. Его дети умели пользоваться готовым топором, а когда тот сломался, нового сделать не смогли.

Иногда забывали всего один этап. Люди помнили про смолу, но переставали правильно готовить поверхность древка. Наконечник держался хуже, и следующее поколение решало, что такое крепление вообще ненадёжно, после чего возвращалось к простому копью. Иногда всё происходило совсем наоборот. Один эргастер с севера заменил нашу смолу другой смесью, и в жару она держала лучше. Самого этого человека я никогда не видел: он научился у кого-то, кто когда-то учился у Каая.

О таких случаях я расспрашивал всё подробнее. Человек, которого я никогда не встречал, мог научиться у моего ученика или у ученика моего ученика, приспособить способ к своим материалам и показать его другим. Иногда часть работы забывали, и получалось хуже. Иногда, наоборот, находили решение, до которого я сам не дошёл.

Глава 1. Ясли. Часть 33-38 + научная.

33

Каай вернулся через много лет, и я его не узнал. К стене подошли около двадцати взрослых эргастеров с подростками и детьми. Почти у половины были составные копья, у двух мужчин висели небольшие сумки, женщина несла горшок в плетёной опоре. Все эти вещи были мне знакомы, но сделаны уже не у нас.

Впереди шёл высокий мужчина со старым шрамом на лбу. Он приветствовал меня, улыбнулся и по моему лицу понял, что я его не узнаю. Тогда широко открыл рот и провёл пальцем по пустому месту справа внизу. Только после этого я узнал в нём того тощего мальчишку, который когда-то прятался за Ууквой.

Я выругался по-русски, а Каай обнял меня и стиснул так сильно, что старые рёбра сразу заболели. Пришлось ткнуть его в бок, пока не отпустил. За годы такие объятия после долгой разлуки у эргастеров стали встречаться чаще.

Каай пришёл не с той группой, к которой ушёл из стены. Часть людей была родственниками женщины, с которой он теперь жил, другие присоединились позже. Они сохранили далеко не всё. Керамику делали грубо, ткачество почти исчезло, посадки никто постоянно не поддерживал, зато айяйии умели получать самостоятельно.

Я специально попросил Каая ничего не показывать и выбрал другого мужчину из его группы. Тоу сам подготовил трут, нашёл сухую древесину, получил тление и раздул пламя. Каай всё это время стоял в стороне. Значит, Тоу научился добывать огонь уже не у меня, а у людей, которых когда-то учил Каай.

Их крупные рубящие орудия тоже отличались от моих. Они были грубее и менее симметричны, зато изготовители лучше подгоняли форму под конкретный камень. Составные копья крепили несколькими способами, и один из них я раньше вообще не видел. Я спросил Каая, кто так придумал. Он указал на другого взрослого, а потом объяснил: того научил человек, которого несколько лет назад учил сам Каай.

Я сел возле мастерской и долго рассматривал их оружие. Отдыхать в моём возрасте приходилось часто, но сейчас я просто не хотел вставать. Эти копья и орудия много лет делали люди, которых я не видел. Они учились друг у друга, меняли крепления, приспосабливали форму к своему камню и теперь принесли всё это обратно. Каай решил, что я недоволен их грубой керамикой, и начал оправдываться. Я рассмеялся: плохая чашка сейчас интересовала меня гораздо меньше, чем новое крепление, которое они придумали без меня.

34

К старости внутри стены уже не было хозяйства одной женщины. Там постоянно жили несколько семей и отдельные взрослые; одни эргастеры оставались на годы, другие приходили на несколько недель и уходили дальше. Большинство первых хабилисов умерло или покинуло поселение. Вместо них рядом жили их дети, выросшие здесь чужие дети, дети этих воспитанников и люди, которых я раньше никогда не встречал. В хорошие сезоны народу собиралось столько, что приходилось заранее следить, хватит ли всем воды и запасов.

Ууква задолго до моей старости стал человеком, к которому я обращался, когда приходили эргастеры. Их способы общения я понимал хорошо и за десятилетия выучил много нового, но Ууква лучше знал самих людей. Он помнил, кто с кем враждует, чьих родственников нельзя поселить рядом и к какой группе лучше сначала отправить женщину без оружия, а не мужчину с копьём. Я мог забыть убийство, случившееся двадцать лет назад. Родственники убитого не забывали.

Однажды я уже собирался пустить новую группу внутрь, когда Ууква остановил меня. Показал на одного взрослого, потом на Каая, кровь и родство. С первого раза я решил, что речь о недавней драке. Ууква повторил медленнее: отец этого мужчины когда-то убил брата женщины, с которой жил Каай. Самого Каая рядом не было, зато двое её родственников находились у стены. Я почти забыл ту историю, но родственники убитого её помнили.

Гостей оставили снаружи возле реки и несколько дней обменивались с ними пищей там. До драки в итоге не дошло. Без Ууквы я вполне мог поселить рядом людей, которые начали бы её в первый же вечер. Он потом долго мне это припоминал. Я в ответ напомнил сорок дней, которые когда-то провёл на его «короткой» дороге. Ууква тут же спросил, кто вообще попёрся за подростком со сломанной ногой, не зная, куда тот ведёт. На этом мы привычно разошлись каждый при своём мнении.

К этому времени рядом с Ууквой давно жила эргастерка Ару, прежде приходившая с группой Кха. Несколько раз она уходила со своими, потом осталась надолго. У них появились дети. Ууква защищал их и после ссор с Ару, и после конфликтов с её родственниками. Они не жили как современная пара, но после очередной ссоры Ууква не переставал считать детей своими близкими и не уходил искать другую группу. У других эргастеров я всё чаще видел похожее: несколько взрослых и детей могли держаться вместе годами, даже если внутри постоянно спорили.

К этому времени в драке я уже мало чего мог доказать. Однажды молодой хабилис из гостей полез за сушёной рыбой на склад без разрешения. Я перегородил ему дорогу, а он посмотрел на старика перед собой, усмехнулся и толкнул меня в грудь. Удар был не особенно сильным, но ноги уже подвели, и я упал раньше, чем успел ответить.

Молодой оскалился и шагнул ко мне. Резкого рядом не было, Ууква ушёл к реке, и я уже прикидывал, куда ударить снизу, если он толкнёт снова. До следующего удара дело не дошло. Женщина, когда-то выросшая у нас, схватила его за плечо, другой взрослый встал между ним и складом, затем подошёл мужчина, которого я вообще не помнил ребёнком. У него не было правого нижнего резца. Молодого заставили вернуть рыбу, вытолкнули за стену и до вечера не пускали обратно.

Меня никто не спрашивал, нужно ли его наказывать и что именно делать. Женщина вернулась к работе, мужчина без резца проверил запас рыбы, а через несколько минут все занимались своими делами. Они выгнали нарушителя потому, что сами считали воровство со склада запрещённым, а не потому, что старик Хурааа приказал.

35

Серый умер значительно позже Жилы. Последние годы он почти не выходил за стену, видел хуже, правая кисть плохо разгибалась после старой травмы, однако память долго оставалась точной. Если я не мог вспомнить, когда чистили дальний водоотвод, спрашивал его. Если кто-то утверждал, что определённая группа всегда приносит дрова, Серый мог напомнить два случая, когда она пришла с пустыми руками.

К концу жизни память начала подводить и Серого. Однажды он назвал Каая именем хабилиса, умершего много лет назад, потом несколько дней был уверен, что Жила всё ещё спит у дальней скалы. Иногда Серый снова говорил и вспоминал как прежде, иногда путался. Он умер ночью, прожив намного дольше, чем я ожидал в тот день, когда он впервые спросил, кому придётся нести Уукву.

Резкий пережил обоих стариков и сам успел состариться. Мясо он по-прежнему любил и хорошим куском делился неохотно, но давно перестал затевать стычки с каждым молодым самцом, который мог показаться соперником. После нескольких нападений именно Резкий чаще других распределял людей вдоль стены. Он знал опасные места и наконец научился не бросаться навстречу каждому противнику первым. Молодые его слушали, а про зуб, выбитый Жилой, почти никто уже не вспоминал.

Особенно его забавляли подростки после собственной инициации. Стоило очередному явиться с распухшей губой и отсутствующим резцом, как Резкий открывал рот, показывал своё пустое место и уверял жестами, что его случай был куда достойнее. Я каждый раз напоминал, что зуб ему выбил очень старый Жила одним точным ударом камня, а Резкий каждый раз с полной серьёзностью отрицал неприятные подробности.

Тонкая тоже состарилась, но дети по-прежнему приходили к ней с глиной. За десятилетия она многое изменила сама. Для одной местной глины дольше готовила массу, небольшие сосуды сушила на отдельной полке, по цвету и звуку лучше меня определяла, что ещё рано вынимать из печи. В начале этой жизни она сделала толстую чашу и не поняла, почему та треснула при обжиге. Теперь сама останавливала подростков с такой же ошибкой и меняла сушку, если приносили непривычную глину.

Я уже не мог сказать, какой приём Тонкая когда-то увидела у меня, до какого дошла сама и чему научилась у другого мастера. Да это уже никого и не интересовало. Дети приходили к ней, учились делать нормальные сосуды и потом показывали тот же способ младшим.

36

Зубы начали по-настоящему мешать, когда волосы на голове и теле почти полностью поседели. Жевательные поверхности сильно стёрлись, один коренной треснул, другой расшатался после воспаления. Сухие корни стало больно жевать, а высушенное мясо приходилось размягчать так долго, что я уставал раньше, чем наедался. Во многих прежних жизнях после такого человек просто начинал есть всё меньше, потому что большая часть обычной пищи становилась слишком жёсткой.

Здесь однажды Тонкая поставила передо мной небольшую миску густой еды из размолотых семян и мягких клубней. Она показала на мои зубы и на старость, а я сказал по-русски «спасибо». Слова Тонкая не знала, но по голосу всё поняла. Мясо можно было долго варить, клубни разваривать почти до каши, семена толочь и готовить с водой, рыбу отделять от костей и смешивать с мягкой пищей. В молодости я возился с горшками и думал прежде всего о том, научатся ли люди делать их после моей смерти. Теперь мне было достаточно того, что из такого горшка я мог поесть без боли.

Из первых вещей к тому времени почти ничего не осталось. Первый удачный сосуд давно разбился. Печь столько раз ремонтировали, что от сделанного Дурой сохранялась только часть основания. Ось её круга сгнила и была заменена, рыбные перегородки после паводков строили заново, верёвки первой лестницы исчезли десятилетия назад. Но новые сосуды, лестницы и орудия продолжали делать люди, которые никогда не видели тех первых образцов.

Сам я работал всё меньше и чаще просто сидел рядом. Хабилисская девочка показывала младшему, как скручивать волокно. Эргастерский мальчик менял крепление наконечника и дважды портил древко, прежде чем получилось как надо. Женщина, которую я никогда не учил, разводила айяйии после ночного дождя. Двое мужчин из разных групп поссорились у стены и, прежде чем ударить друг друга, вышли наружу. Оба знали, что внутри драться нельзя.

Дети играли рядом с грядками. Маленькая эргастерка раскинула руки и назвала себя большой птицей. Хабилисский мальчик сначала только повторил её движение, потом принял игру: стал убегать от «птицы», спрятался и позвал третьего ребёнка. Через несколько минут они поменялись ролями, поспорили, кто кого может ловить, договорились и продолжили.

Когда-то у воды я впервые особенно ясно заметил такую игру у эргастерских детей. Теперь в ней участвовал и хабилисский мальчик, выросший рядом с ними. Хабилисы в среднем всё ещё хуже переносили знакомый способ на новую задачу и реже сами придумывали такие общие игры, но конкретный ребёнок мог многому научиться у тех, с кем рос каждый день.

Я знал, что хабилисы исчезнут, а потомки ранних эргастеров будут жить ещё очень долго. Сами хабилисы ничего об этом не знали. Они ели, растили детей, боялись хищников, радовались, ссорились, учились и болели. К старости я всё меньше думал о том, переживёт ли каждое моё новшество тысячи лет. Если благодаря мягкой еде старик мог ещё несколько лет нормально питаться, этого уже хватало.

Когда Тонкая приносила мне очередную миску разваренных клубней, я вообще не думал о далёком будущем. Я просто ел без боли и был рад, что когда-то не бросил возиться с глиной.

37

К могиле Дуры я ходил редко. Камни за десятилетия осели, после сильных дождей некоторые пришлось положить заново, и я уже не мог точно показать, где под ними лежат её голова или руки. От тела давно остались кости. Почти все её вещи за это время тоже пришлось чинить или заменять: печь, круг, ткацкое устройство, инструменты для шкур, коптильню, водоотводы, хранилища, рыболовные сооружения и мастерскую. Что-то мы делали проще, что-то со временем улучшили, а некоторые сломанные вещи так и не смогли восстановить точно.

Черепа на каменном выступе остались. Я почти их не трогал и иногда снова поднимался посмотреть на младенцев, детей, взрослых и глубоких стариков со стёртыми зубами. За все годы я так и не узнал, кто они. Возможно, одни умерли здесь, других убили при нападениях, третьи вообще были принесены издалека. Я мог придумать десяток объяснений, но ни одного нельзя было проверить.

С черепами я в конце концов смирился, но с Дурой так и не смог. Эта женщина прожила достаточно долго, чтобы построить стену, наладить воду, выращивать растения, хранить пищу, делать сложные вещи, принимать чужаков и отбиваться от нападавших. Беспомощной она не была. У неё имелись ловушки, ядовитые дротики и укрепление, каждую щель которого она знала лучше любого пришедшего человека.

Если она считала другого реинкарнатора опасным, способов избавиться от меня хватало. Можно было не впустить, выстрелить дротиком, дождаться, пока я усну, или отравить еду. Ничего этого Дура не сделала. Увидела мой рюкзак, поняла, кто перед ней, проглотила яд и умерла раньше, чем мы успели нормально поговорить. Со Смертью она поступала так же четыре раза. Значит, дело было не только в нём.

За десятилетия я перебрал все объяснения, которые приходили в голову. Может быть, причина была в её прошлой жизни. Может быть, она знала о нас то, чего не знали мы со Смертью. Может быть, существовала причина, о которой я даже не догадывался. Проверить ни одну из этих версий было нечем. Единственный человек, который мог ответить, умер у меня на глазах через несколько мгновений после встречи.

38

Последний год я почти не выходил за стену. Ходить ещё мог, но после подъёма к верхней площадке приходилось долго сидеть, поэтому без нужды туда уже не лез. Рюкзак из шкуры той давней кошки сгнил много лет назад. После него сделали десятки других, и некоторые мастера никогда не видели моего первого.

Резкий умер раньше меня после короткой болезни, Тонкая пережила его ненадолго. Из первоначальных пятнадцати хабилисов не осталось никого. Ууква сам стал старым эргастером, хотя рядом со мной всё ещё казался младшим. После длинных переходов левая нога снова начинала болеть, и он ворчал на молодых почти так же, как когда-то на меня за запрет ходить со свежим переломом. Ару жила рядом, их взрослые дети приходили и уходили; один давно ушёл с людьми Каая, другой чаще держался возле стены.

Каай появлялся ещё несколько раз, потом перестал. Я не знал, умер он или ушёл слишком далеко. Зато люди без правого нижнего резца продолжали приходить, и некоторых я точно никогда раньше не видел. Однажды молодой эргастер показал на пустое место у себя во рту и назвал человека, которого я помнил ребёнком, а потом ещё одного. После долгих расспросов выяснилось: первого когда-то учил мой воспитанник, а уже первый учил этого молодого.

После этого мне уже не нужно было самому присутствовать при каждом уроке. Молодой эргастер научился у людей, которых я никогда не учил. Каждый из его учителей мог что-то забыть, изменить или передать хуже, но нужный навык всё равно дошёл до него через нескольких людей, ни один из которых не был мной.

В последние дни я почти всё время лежал в тени возле стены и смотрел, как люди занимаются своими делами. Кто-то носил воду из родника, молодая женщина ругала ребёнка за слишком близкий подход к печи, двое подростков обрабатывали камень и спорили о заготовке. Ууква разговаривал с пришедшими эргастерами, маленький хабилис подкладывал тонкие ветки в айяйии и следил, чтобы огонь не погас. Мне приносили мягкую пищу в небольшом горшке, и есть самостоятельно я пока ещё мог.

Вставать становилось всё труднее, и большую часть дня я проводил там, куда меня усаживали утром. Иногда засыпал днём и после пробуждения не сразу вспоминал, какой сейчас сезон. Большую часть прожитого я ещё помнил, хотя некоторые лица из очень давних жизней приходилось вспоминать долго. Счастье я вспоминал сразу.

Однажды я попросил отнести меня к нише с черепом Ровного, потому что сам подняться уже не мог. Вырезанные знаки сохранились хуже, чем хотелось, но всё ещё читались. Я провёл пальцами по знаку Счастья, потом по своему. Новых знаков рядом не было. Она могла ни разу сюда не прийти, могла не найти сообщение или увидеть его уже после моей смерти. Я этого не знал.

Вечером возле грядок снова играли дети. Эргастер изображал хищную птицу, двое хабилисов прятались от него и пытались провести третьего через «опасное» место. Они несколько раз поменяли правила, поссорились, договорились и продолжили. Почти никто вокруг уже не мог сказать, чему когда-то научил людей я, что оставила Дура, а что позже придумали Тонкая, Каай или совсем незнакомые мне мастера. Все эти способы постепенно менялись: часть забывали, часть улучшали, а дети придумывали свои игры, давали друг другу имена и по-прежнему выбивали правый нижний резец, потому что считали это почётным.

В прежних жизнях бывало слишком часто, что после моей смерти люди ещё одно-два поколения повторяли показанный мной способ, а потом забывали часть работы и переставали получать прежний результат. Теперь рядом работали взрослые, которых я лично никогда не учил, а они уже учили своих детей.

К ночи дыхание стало тяжелее. Одной причины я определить не мог: глубокая старость, слабость, возможно, начинающаяся инфекция. Каждый вдох требовал большего усилия, хотя сильной боли не было. Ууква вернулся, сел рядом и протянул воду. После нескольких глотков спросил, болит ли что-нибудь; я показал, что нет.

Некоторое время Ууква молчал, потом показал старую женщину и её могилу. В первый день после смерти Дуры он спрашивал почти то же самое, только тогда нам обоим не хватало знаков. Теперь он смог спросить точнее: почему Дура сама убила себя после встречи со мной.

Даже через десятилетия я не мог ему ответить и показал, что по-прежнему не знаю. В молодости Ууква наверняка стал бы спрашивать ещё раз, громче и настойчивее. Теперь он просто кивнул и остался сидеть рядом.

Ночью я проснулся ещё раз. Айяйии горел возле мастерской; кто-то подложил ветки, и пламя ненадолго поднялось выше. Из темноты доносились голоса хабилисов и эргастеров. Я снова подумал о Дуре. Она умела защищаться от людей и хищников, но при встрече со мной даже не попыталась. Почему она так поступила, я не знал. А потом я умер.

Научная основа главы

Илерет и Homo habilis около 2,03 миллиона лет назад

В районе Илерета в верхней части пачки Upper Burgi формации Кооби-Фора найден комплекс KNM-ER 64060/64061. KNM-ER 64060 представляет почти полный постоянный нижний зубной ряд раннего Homo из горизонта, который наиболее вероятно датируется 2,02–2,03 миллиона лет назад. На том же участке и в той же алевритовой толще были найдены посткраниальные кости KNM-ER 64061. В работе 2026 года их тафономическая и геохимическая связь с KNM-ER 64060 рассматривается как достаточная для описания комплекса как наиболее полного на сегодняшний день частичного скелета Homo habilis. Общий возраст слоя для скелета оценивается приблизительно в 2,02–2,06 миллиона лет. Таким образом, отметка около 2,03 миллиона лет назад находится внутри датировочного интервала этого комплекса раннего Homo из Илерета.

Пропорции тела Homo habilis

KNM-ER 64061 включает ключицу, фрагменты лопатки, обе плечевые, локтевые и лучевые кости, а также фрагменты крестца и таза. Оценки плечелучевого индекса подтверждают относительно длинное предплечье Homo habilis по сравнению с Homo erectus. Все сохранившиеся длинные кости верхней конечности имеют очень толстый кортикальный слой, сходный по этому признаку с австралопитеками и другими ранними Homo. При этом особенности седалищной кости указывают на механику нижней конечности, более сходную с Homo, чем с австралопитеками. Homo habilis сочетал привычную двуногую локомоцию с пропорциями верхних конечностей, отличавшимися от раннего Homo erectus/ergaster, в том числе относительно более длинным предплечьем.

Homo habilis и Homo erectus/ergaster в одном бассейне

Находки из Илерета показывают, что Homo habilis и Homo erectus нельзя представлять только как два строго последовательных этапа одной линии, где первый немедленно исчезает при появлении второго. Поздний материал H. habilis и ранний H. erectus из формации Кооби-Фора указывает на длительное временное перекрытие; опубликованные данные позволяют говорить о широком сосуществовании этих форм в одном бассейне Турканы в течение сотен тысяч лет. Кроме того, размеры отдельных H. erectus перекрываются с H. habilis, поэтому различие между ними не сводится к простому противопоставлению маленького и большого тела. Для Восточной Африки около двух миллионов лет назад также известны несколько одновременно существовавших линий гоминин, включая ранних Homo и Paranthropus.

Среда Восточной Турканы

Фаунистические и геологические данные по Upper Burgi, KBS и Okote показывают, что Восточная Туркана раннего плейстоцена не представляла собой единую однообразную саванну. В интервале примерно 2,0–1,4 миллиона лет назад здесь сочетались более влажные и более засушливые травянистые местообитания, а их доли менялись во времени. В фауне особенно хорошо представлены полорогие, свиньи и приматы; изменения их состава отражают перестройку ландшафтов и увеличение роли открытых местообитаний. Берега и русла в бассейне древних озёр не были постоянными: колебания уровня воды, перенос осадков и работа рек меняли прибрежный рельеф. Береговые линии, кормовые участки, заводи и сухие русла в такой системе могли заметно изменяться на протяжении многих поколений.

Вода, рыба, крокодилы и крупная добыча

Археологический комплекс FwJj20 в Восточной Туркане датируется примерно 1,95 миллиона лет назад. Там найдены олдувайские каменные орудия и кости животных с прямыми следами разделки. В составе фауны присутствуют не только наземные животные, но и черепахи, крокодилы и рыба; авторы характеризуют место как хорошо обеспеченное водой. Эта находка близка по времени и географии к Илерету около 2,03 миллиона лет назад и подтверждает присутствие ранних гоминин рядом с богатой прибрежной и наземной фауной, использование туш животных и доступ к водным ресурсам. Полорогие составляют одну из наиболее многочисленных групп крупных млекопитающих в материалах Восточной Турканы этого времени.

Каменные технологии и начало двусторонней обработки

В Восточной Африке около двух миллионов лет назад широко представлены олдувайские технологии получения отщепов и использования ядрищ. Самые ранние надёжно датированные ашельские комплексы известны немного позже. В Кокиселеи-4 на западном берегу Турканы двусторонне обработанные орудия датированы примерно 1,76 миллиона лет назад. Более ранний Кокиселеи-6, около 1,8 миллиона лет назад, содержит развитые двусторонние стратегии снятия отщепов и немногочисленные грубо оформленные бифасы. Исследование этого комплекса подчёркивает постепенное формирование двустороннего оформления из уже существовавшего разнообразия способов обработки камня, а не одномоментную замену простой технологии полностью новой. Эти данные показывают, что ранние двусторонние стратегии обработки формировались постепенно и сосуществовали с более простыми способами получения и использования каменных орудий.

Нижний правый центральный резец

Примечательная деталь находки KNM-ER 64060 состоит в том, что в почти полном постоянном нижнем зубном ряду отсутствует именно правый первый резец RI₁. Сохранность находки сама по себе не устанавливает причину отсутствия конкретного зуба и не позволяет связывать его с намеренным удалением. В значительно более поздних археологических популяциях намеренная зубная абляция хорошо документирована как культурная модификация тела. Палеопатологическое исследование Ohalo II H2, например, интерпретирует прижизненно утраченный правый верхний центральный резец как вероятный случай намеренной абляции. При исследовании ископаемого материала причину утраты зуба приходится устанавливать по состоянию альвеолы, заживлению и общему стоматологическому контексту; само отсутствие зуба не сообщает социального смысла, который мог сопровождать его потерю.

Ядовитые растения Восточной Африки

Acokanthera schimperi — восточноафриканское растение семейства Apocynaceae, известное использованием для изготовления стрелочных ядов. Анализ традиционного масайского яда, приготовленного в Кении из A. schimperi, выявил карденолиды, включая acolongifloroside K, уабаин и acovenoside A. Эти вещества обладают выраженной кардиотоксичностью, поэтому небольшая рана, через которую концентрат попадает в ткани и кровоток, может быть значительно опаснее внешнего размера повреждения. Современное распространение A. schimperi включает Восточную Африку и Кению; прямого палеоботанического подтверждения присутствия именно этого современного вида у Илерета около 2,03 миллиона лет назад опубликованные материалы не дают.

Глава 2 Младшие братья. Части 1-4

Глава 2 «Младшие братья»

Вид: ранний Homo erectus Время: около 1,95 миллиона лет назад, ранний плейстоцен Место: Восточно-Центральная Европа, долина древнего Олтеца у южных предгорий Карпат, территория современной Румынии

1

В детстве меня звали Глазом Неба. Стоило нам остановиться, как я начинал смотреть вверх. Родичи следили за птицами, облаками и погодой, я — за солнцем и звёздами. За одну жизнь человек успевал узнать несколько рек, склонов и кормовых мест. Я помнил слишком много жизней и смотрел на местность иначе: нынешние родичи видели незнакомую долину, а я узнавал старые переходы и места стоянок, которыми люди пользовались задолго до их рождения.

На третий день я наконец узнал местность. Слева тянулись невысокие лесистые склоны, справа лежала широкая долина со старым руслом, а под вечер на северо-востоке показались горы. Ночью я долго сверял их с небом и вспомнил одну из прошлых жизней. Тогда мы пришли сюда с юга, несколько лет держались у другой реки и потом ушли восточнее. Ещё раньше была группа, жившая намного южнее. Между этими жизнями проходило столько времени, что обычный человек не смог бы связать их между собой, а я мог. Люди понемногу уходили на север. Не походом и не одним большим переселением — просто каждая следующая группа забиралась чуть дальше предыдущей.

Я помнил и места, где попадалась медная руда, и районы с оловом. Сейчас до них было слишком далеко. В прежних жизнях я уже таскал родичей к руде, строил печи, по многу раз показывал одни и те же приёмы, а потом в следующем рождении обнаруживал, что половину снова забыли. Уводить нынешнюю группу далеко от знакомой еды ради металла я не собирался. Зато здешние реки иногда приносили золото. Родичам оно было ни к чему, мне — пригодится. Самородок можно спрятать в сухом месте и найти спустя сколько угодно жизней, если, конечно, я сам ещё буду помнить, куда его положил.

На следующей стоянке главная семья, как обычно, забрала лучшее место под скалой. Там было сухо, не задувал ветер и оставалось достаточно места для детей. Их взрослых набиралось около пятнадцати; у каждой из остальных пяти семей — раза в два меньше. Никто не собирался получать камнем по голове из-за пары удобных шагов земли, поэтому остальные разошлись по краям навеса. У каждой семьи были свои сильные мужчины и женщины, к которым чаще прислушивались. Они вовсе не обязательно спали друг с другом; важнее было, кто встанет рядом, когда крики закончатся и начнётся драка.

У нас больше всех значила Большая Медведица — широкоплечая женщина с тяжёлой челюстью, густыми волосами на предплечьях и двумя старыми шрамами на левой руке. Если кто-то трогал наших детей, мужчины ещё успевали оглянуться, а она уже лезла вперёд. После смерти моей матери именно Большая Медведица следила, чтобы меня и двух маленьких братьев совсем не оттеснили от еды. Матерью она мне не стала и никогда в неё не играла. Могла забрать у меня хороший кусок для своего младшего сына, могла огреть палкой за опасную глупость. Зато человеку из другой семьи проделать со мной то же самое она бы не позволила.

Среди мужчин чаще слушали Широкого Лба. Он был тяжелее меня, двигался спокойно и без нужды в драку не лез. Большая Медведица могла ударить раньше, чем я успевал понять, с чего всё началось; Широкий Лоб сперва оглядывался, прикидывал, кто за кого вступится, и только потом вмешивался. Иногда мне очень хотелось, чтобы он думал поменьше. Составное копьё я ему всё равно доверял: Широкий Лоб не бросал оружие у туши и не ломал хорошее древко, пытаясь сдвинуть им валун.

Быстрые Руки жила в главной семье. Невысокая, крепкая, со старым рубцом через подбородок, она разделывала небольшую тушу быстрее большинства мужчин и любила работу, где требовались пальцы, а не сила. Жилу могла расщепить на ровные волокна, ремень вырезала почти без поправок, хороший отщеп не крошила о первую попавшуюся кость. Лучшие лезвия я иногда отдавал ей, и она быстро решила, что вместе с ними получает право залезать в мою сумку за всем остальным. Когда я отбирал очередную вещь обратно, Быстрые Руки недовольно щурилась и ещё долго ворчала на меня.

От неё у меня уже было трое детей. Старшую звали Острый Глаз: она замечала мелочи, мимо которых взрослые проходили не глядя, и однажды нашла мой пропавший отщеп там, где я два дня его искал. Крепкий Палец тоже унаследовал ловкие руки, но применял их в основном для проверки прочности моих вещей. Любое новое орудие он норовил сунуть в землю, в кость, в дерево и обязательно стукнуть им по другому камню. Младшая дочь была ещё слишком мала для устойчивого имени; родичи звали её по-разному, и ни одно пока не прижилось.

Тихая Лань принадлежала к самой слабой семье. Высокая, сухая, длинноногая, со сколотым передним зубом, она редко начинала ссору сама и почти всегда первой замечала, когда чужие крики становились опасными. Пока остальные ещё выясняли отношения, Тихая Лань уже уводила детей подальше. С собственными детьми осторожность у неё заканчивалась мгновенно: если кому-то из них грозила опасность, она бросалась вперёд не хуже Большой Медведицы.

У нас с ней росли Долгий Шаг и Маленькая Кошка. Сын с раннего детства терпеть не мог, когда его несли, и мог полдня идти рядом со взрослыми, пока другие дети уже просились на руки. Дочь прославилась совсем другим: подходила сзади почти бесшумно, выхватывала еду и исчезала раньше, чем человек успевал сомкнуть пальцы. Тихая Лань смеялась над этим тихим фырканьем — разумеется, пока Маленькая Кошка не воровала у неё самой.

На переходах я постоянно оказывался между тремя семьями. Мои родичи держались впереди, Быстрые Руки с нашими детьми — среди главной, Тихая Лань со своими — ближе к хвосту. Если начиналась драка, каждая прежде всего вставала рядом со своими родственниками. Я поступал так же и лез туда, где моим близким действительно грозила беда.

2

Имя Хурааа я выбрал себе сам. Старый возглас «хурааа» звучал при удачной охоте, хорошей встрече, неожиданной находке — когда происходило что-то радостное. Лучше слова для имени, которое когда-то дала мне Счастье, в нынешнем языке всё равно не было. В какой-то момент я просто перестал отзываться на Глаз Неба.

Родичи решили, что я опять чудю. Большая Медведица несколько раз позвала меня старым именем, не получила ответа, подошла и дёрнула за волосы. Я ткнул пальцем себе в грудь и сказал: «Хурааа». За это получил ладонью по затылку. На следующий день всё повторилось. На третий я увернулся — и зря, потому что после этого она уже решила поймать меня из принципа.

Подростки быстро поняли, как меня можно бесить. Стоило мне поскользнуться, уронить что-нибудь или попасть камнем по пальцу, вокруг начиналось издевательски радостное «Хурааа!». Иногда я смеялся вместе со всеми, иногда лез драться. Через несколько месяцев старое имя само стало ненужным: на «Хурааа» я отзывался сразу, а Глаз Неба можно было кричать хоть до вечера.

К этому переходу куда больше имени родичей раздражала моя сумка. Я таскал её постоянно. Внутри лежали хорошие отщепы, жилы, ремешки, костяные проколки, сухой трут, несколько запасов лекарственных растений и прочая мелочь, которую остальные предпочитали искать только тогда, когда она уже понадобилась. Нож висел отдельно в кожаных ножнах. Составное копьё я держал при себе, а копьеметалку привязывал к сумке, если сейчас не собирался ею пользоваться.

Остальные такого хозяйства не любили. Камень почти всегда находился рядом, палку тоже долго искать не приходилось, а всё, что берёшь с собой, потом тащишь на собственных плечах. Поэтому отщеп, которым только что разделывали тушу, обычно там и оставался. Я не раз показывал, как сделать хорошее двустороннее орудие и сколько работы оно экономит потом. Молодые повторяли, пользовались несколько дней, а при следующей разделке снова хватали подходящий булыжник и отбивали от него пару острых пластин. Делать лучше они умели, но тратить лишнее время сейчас ради будущего удобства большинству не хотелось.

С боло всё вышло наоборот. Несколько грузиков, ремни нужной длины, немного тренировки — и зверь, за которым раньше пришлось бы долго нестись, мог свалиться после одного удачного броска. После первых таких охот учить никого уже не требовалось: взрослые сами выпрашивали у меня ремни и крутили грузики над головой, пока не переставали попадать ими себе по спине.

Составные копья я раздавал осторожнее. На хороший наконечник уходило время, древко нужно было подобрать, всё крепко связать жилами и посадить на смолу. Потом какой-нибудь умник оставлял копьё возле туши или пытался поддеть им тяжёлый камень. В конце концов сложное оружие осталось только у тех, кто умел его беречь. Остальные обходились обожжёнными палками. Когда появлялся айяйии, люди сами выбирали прямые ветви, держали концы над жаром, соскабливали обугленное дерево и получали вполне приличное остриё; сломанное копьё к вечеру заменяли новым.

Огонь давно тоже не зависел только от меня. Поддерживать его умели все взрослые, а несколько человек уже могли добывать самостоятельно, пусть медленнее и с большим количеством ругани. Летом очаг нередко бросали, если ночь была тёплой. Зимой за айяйии следили куда внимательнее. С заслонами от ветра произошло примерно то же самое: под хорошим навесом никто не станет таскать ветки, а на открытом месте люди уже сами ставили хо-хуу. Мне особенно нравилось, что перед этим никто не искал меня глазами и не ждал команды.

Со шкурами всё получалось заметно хуже. Осенью я снова находил то, что весной бросили, изрезали на ремни или оставили гнить. Стоило прийти холоду, все вспоминали, как удобно набросить обработанную кожу на плечи и укрыться ею ночью. Весной становилось жарко, и шкура опять превращалась в лишний груз. Я носил одежду круглый год, только делал её легче или теплее по сезону. Быстрые Руки несколько раз пыталась выпросить из моей одежды особенно хороший ремень, а после отказа ещё долго показывала мне, какой я жадный.

На четвёртый день возле воды нашли след крупной кошки, и я сделал рогатину. Для обычной ходьбы она была тяжёлой и неудобной, зато в густых кустах я предпочитал иметь перед собой не простое копьё. Если крупный зверь бросится прямо на наконечник, одного длинного древка может не хватить: раненое животное всё равно доберётся до человека. Я выбрал толстую прямую палку, закрепил каменное остриё, а ниже оставил крепкую поперечную развилку. Широкий Лоб посмотрел и сделал себе такую же. Через два дня кошачьи следы исчезли. Он бросил рогатину у старого кострища, я свою разобрал днём позже и забрал хорошую жилу обратно. Я делал так не впервые. Когда рядом ходил крупный зверь, лишний вес переставал раздражать. Когда опасность уходила, обычное копьё снова становилось удобнее.

3

К кормовому участку мы вышли около полудня. Я помнил здесь мелкую излучину, заросли съедобных корней и несколько деревьев с мелкими сладкими плодами. Русло за годы немного ушло в сторону, но еды меньше не стало. Вот только место уже заняли.

На другом берегу кормились обезьяны. Крупные, тяжёлые, заметно больше тех макак, которых я помнил по первой человеческой жизни, с мощными челюстями и крепким телом, приспособленным к жизни на земле. В стае было много взрослых, среди них самки с детёнышами. Несколько крупных самцов уже перестали кормиться и смотрели прямо на нас.

Почти одновременно остановились и наши. Мужчины главной семьи вышли вперёд с копьями, женщины потянули детей назад. Двое подростков из нашей семьи полезли ближе — Большая Медведица рявкнула так, что оба сразу вернулись, а сама встала перед ними. Тихая Лань уже собрала возле себя Долгого Шага, Маленькую Кошку и ещё троих малышей. Быстрые Руки передала младшую дочь пожилой родственнице, взяла обожжённое копьё и провела пальцем по острию.

Некоторое время мы только пугали друг друга. Обезьяны показывали клыки, орали, несколько самцов подбегали и тут же отскакивали. Наши отвечали низкими угрозами, били древками по земле, размахивали руками. Уступать никто не хотел. У нас было больше крупных взрослых и копья, у них — знакомое место и стая за спиной.

Всё испортил молодой мужчина из главной семьи. Он поднял камень и швырнул раньше, чем я успел его одёрнуть. Камень ударил крупного самца в плечо. Тот взвизгнул, метнулся к нам, и остальные сорвались следом.

На обычной охоте добыча старалась уйти. Здесь обезьяны сами бросались на людей и зубами старались добраться до лица. Один самец прыгнул на Широкого Лба, повис у него на предплечье и не отпускал, пока я не всадил копьё сбоку. Другой проскочил между двумя мужчинами, сбил ребёнка и получил камнем по голове от Большой Медведицы. Быстрые Руки держалась возле детей главной семьи, но дважды успела ткнуть копьём тех, кто прорывался ближе. Маленькую Кошку она в какой-то момент просто схватила за волосы: девочка решила, что лежащая обезьяна уже мёртвая, и полезла посмотреть.

Копьеметалку приходилось использовать осторожно. В такой свалке хороший бросок легко мог закончиться дротиком в своём. Первый я пустил только когда крупный самец оказался в стороне от людей; наконечник вошёл в грудь. Второй попал другой обезьяне в бедро. После нескольких таких ударов стая начала отходить к деревьям. Наши, наоборот, вошли во вкус. Двоих пришлось буквально оттаскивать и орать им в лицо, чтобы не полезли следом в кусты. Место уже осталось за нами. Лезть туда ради ещё одной туши я не собирался.

Когда всё стихло, на земле остались четыре мёртвые обезьяны и несколько раненых, которым удалось отползти к зарослям. У людей тоже хватало крови: укусы, разодранные руки, у одного молодого мужчины глубокая рана на щеке. К счастью, никто из людей не погиб. Большая Медведица ходила от ребёнка к ребёнку и ощупывала каждого, не обращая внимания на возмущённые толчки. Крепкий Палец показывал всем ссадину на колене и с каждым рассказом добавлял себе всё больше подвигов.

Я уже шёл к Широкому Лбу, когда из травы у края зарослей донёсся тонкий писк. Возле мёртвой самки сидели два детёныша. Один ползал по животу, цеплялся за шерсть и снова тянулся к груди. Второй возился возле головы, трогал губы, дёргал лицо, отскакивал и тут же тянулся к ней снова.

Люди вокруг таскали раненых, дети орали, кто-то уже спорил из-за туши, а я не мог отвести взгляд от этих двоих. Несколько лет назад возле тела моей матери ползали точно так же два маленьких мальчика.

Мать тогда болела несколько дней. Сначала стала меньше есть, потом почти перестала вставать. Утром меня разбудил писк одного из братьев. Оба сидели на ней: один искал грудь, второй тянул за лицо и злился, что она не отвечает. Я уже знал, что отвечать она больше не будет, а братья этого ещё не понимали.

Потом были дни, которые я помнил слишком хорошо. Я жевал для них мясо и мягкие растения, поил понемногу, грел ночью, носил на себе, ругался из-за каждого куска еды. Большая Медведица помогала, как могла, но молока у неё тогда не было. Один брат первым перестал есть. Второй продержался ещё несколько дней и тянул ко мне руки всякий раз, когда я подходил. Однажды утром не потянул.

За прежние жизни у меня умерло столько близких, что я давно сбился бы со счёта. Эти двое были другими хотя бы потому, что умерли совсем недавно. После их смерти я ещё не успел прожить десятки новых жизней, поэтому воспоминание оставалось слишком свежим.

К детёнышам уже подошёл мужчина из главной семьи с камнем в руке. Он показал на мёртвую самку, потом на малышей и на рот. Всё понятно: мясо есть мясо. Я перехватил его запястье до удара, оттолкнул камень и коротко показал: «гр-у» — мои. Он несколько секунд смотрел то на меня, то на двух пищащих обезьян, потом пожал плечами и ушёл. Странностей у Хурааа и без того хватало. Я подхватил первого детёныша под живот. Благодарности не дождался: он развернулся и сразу прокусил мне кожу между большим и указательным пальцами. От укуса я протянул «Уюии-и», и дети рядом захохотали. Второй оказался ничуть не добрее и вцепился в другую руку так, что пришлось разжимать челюсти пальцами; следующий выкрик — «Оёии!» — вызвал ещё больше смеха. Через час оба выкрика уже повторяли дети, а к вечеру новые имена знала половина группы.

4

В первую неделю я не раз думал, что тот мужчина с камнем был практичнее меня. Уюии и Оёии ещё плохо справлялись с обычной пищей, зато кусаться умели прекрасно. Я попробовал пристроить их к кормящим женщинам и получил одинаковый ответ у всех: свой ребёнок важнее. Чужой детёныш отнимает молоко и вдобавок кусается.

Тихая Лань Оёии всё же не прогнала. Дала понюхать пальцы, позволила уцепиться за предплечье, а когда он полез выше, спокойно сняла и посадила рядом. Её собственная малышка висела на другой стороне и уже недовольно сопела. Настаивать я не стал. Даже мне хватало ума не требовать, чтобы женщина рисковала своим ребёнком ради двух обезьян.

Пришлось кормить их самому. Я пережёвывал мягкие внутренности, мясо, плоды, размоченные корни и давал понемногу. Уюии хватал слишком много и давился. Оёии быстро понял, что лучше подождать, пока я разомну кусок пальцами. Ночью оба забирались ко мне под шкуру, цеплялись за волосы на груди и спали так крепко, что первые дни я получал зубами всякий раз, когда пытался повернуться.

Под конец второй недели Уюии заболел. Он сначала стал хуже есть, потом начался понос, а к вечеру детёныш лежал у меня под боком и даже не пытался кусаться. Вот это напугало сильнее всего. Я поил его понемногу, держал в тепле, не подпускал детей и выбирал самую мягкую пищу. Большая Медведица пару дней наблюдала за этим, потом ткнула пальцем в Уюии и показала на рот: мол, мяса с него всё равно мало. Я молча уставился на неё. Она фыркнула и больше не приставала.

Через два дня Уюии полез отнимать у Оёии кусок прямо из моей руки. В тот раз я позволил ему украсть еду без всякого наказания. К вечеру он снова кусался, лез куда не просили и явно собирался жить дальше.

После выздоровления начались уже другие беды. Обезьяны добрались до моей сумки. Сначала исчезла костяная проколка, потом ремешок, затем хороший отщеп. Оёии обычно садился неподалёку и внимательно изучал добычу. Уюии убегал туда, куда человеку лезть неудобнее. Однажды он наполовину вытянул нож из ножен. В тот же вечер я переделал застёжку.

Дети приняли их быстрее взрослых. Острый Глаз придумала обменивать украденные вещи на кусочки плода и вскоре возвращала мне имущество чаще, чем сами воры. Крепкий Палец пытался командовать Уюии, получал за это зубами и всё равно не сдавался. Маленькая Кошка нашла в нём родственную душу: однажды вдвоём они утащили сушёное мясо у женщины главной семьи и поделили за кустом. Женщина поймала только девочку, а Уюии сидел на ветке, жевал свою половину и совершенно не собирался спускаться на крики пострадавшей.

Оёии вёл себя совсем иначе: чаще сперва смотрел, потом лез. Сердитого взрослого замечал раньше Уюии и быстрее возвращался ко мне, зато отправить его в место, которое ему не нравилось, было почти невозможно. Я мог сколько угодно показывать направление и обещать еду. Оёии садился и смотрел на меня. Если я всё-таки шёл первым, тогда вставал и двигался следом.

Первым взрослым, добровольно пустившим их к себе, стал Широкий Лоб. После первой драки с обезьянами у него зажил укус на предплечье, зато возле плеча завелись клещи. Оёии заметил одного, раздвинул волосы и вытащил. Широкий Лоб дёрнулся и уже поднял руку для удара, потом увидел раздавленного паразита. Немного подумал, сел к обезьяне спиной и больше не мешал.

Через месяц Уюии и Оёии уже чистили детей, меня, Тихую Лань и Быстрые Руки. Дольше всех сопротивлялась Большая Медведица. Однажды Уюии уселся у неё за спиной и полез в густые волосы. Она хотела его смахнуть, но он успел выкусить клеща и съесть. Рука Большой Медведицы остановилась. Ещё через несколько минут она сама легла на живот, а когда Оёии подошёл и отвлёк Уюии, недовольно на него рыкнула. После этого желающих съесть моих обезьян заметно поубавилось.

Глава 2. Младшие братья. Части 5-12

5

Хищники крутились рядом постоянно. Ночью за границей света вспыхивали глаза, днём кошка могла час идти параллельно нашему переходу, гиены пробовали приблизиться к отставшим, из кустов иногда поднимался медведь и долго тянул носом воздух. До драки доходило нечасто. Обычно зверь видел взрослых с копьями и уходил искать добычу попроще.

Люди за годы выучили, что делать. Стоило прозвучать короткому «КХА!», дети уходили в середину, взрослые разворачивались наружу. Составные копья были у тех, кто в опасности не бросал ни оружие, ни голову; остальные выставляли обожжённые палки. Никому не позволялось убегать в одиночку, а за уходящим хищником без нужды не гнались. Поэтому угрозы случались часто, а людей мы теряли редко.

Уюии и Оёии оказались полезны ещё и потому, что часто сидели выше нас — на наклонном стволе, уступе, нижней ветке. Однажды ночью Оёии внезапно выдал короткий низкий крик. Уюии замолчал и прижался к ветке. Я проследил за их взглядами и увидел крупную кошку между кустами. Пока она подходила к стоянке, взрослые уже успели поднять копья. Зверь постоял, обошёл нас полукругом и исчез. Обезьяны заметили его на несколько секунд раньше только потому, что смотрели оттуда, откуда нам мешали кусты.

После этого я стал внимательнее слушать их. У змеи Уюии издал совсем другой звук: резкий, короткий, и сам не полез вверх, а отскочил и уставился в одну точку возле камней. Когда над нами прошла крупная хищная птица, оба закричали иначе и задрали головы. Маленькие дети вслед за ними прижались к взрослым ещё до того, как поняли, куда смотреть.

Я уже слышал что-то подобное очень давно. Во второй жизни я сам начал разделять тревожные сигналы: один для опасности на земле, другой для угрозы сверху, третий для змеи. Тогда мне казалось, что полезное различие придумал я сам. Теперь у этих обезьян были готовые сигналы для тех же опасностей, причём их набор оказался богаче моего прежнего.

При наземном хищнике голос звучал ниже и жёстче, тело вытягивалось к опасности. Змея вызывала резкий звук и неподвижный взгляд в точку у земли. При угрозе сверху крики становились выше, головы одновременно поднимались. Через некоторое время Быстрые Руки уже различала два самых частых сигнала. Большая Медведица долго отмахивалась, пока Оёии однажды не предупредил о змее возле её ноги. После этого спорить она перестала.

Обезьяны не видели и не слышали ничего недоступного людям, зато часто сидели выше и смотрели туда, куда нам мешали кусты. Иногда этих нескольких секунд хватало. Через несколько месяцев Уюии и Оёии помогли найти Крепкого Пальца.

6

Крепкий Палец потерялся на коротком переходе вдоль каменистого склона. Он уже вырос достаточно, чтобы ходить без матери, и всё ещё оставался Крепким Пальцем: любой интересный камень был уважительной причиной отстать. У воды Быстрые Руки позвала сына один раз, второй, потом резко пошла вдоль группы, заглядывая между людьми. Крепкого Пальца нигде не было.

Мы сразу пошли назад, и дети помнили, что он плёлся сзади и пытался расколоть какой-то камень. На мягкой земле след находился легко, потом начался голый склон. Широкий Лоб с двумя мужчинами разошлись по сторонам. Я смотрел на пыль в щелях, сломанные стебли, свежие царапины. Нашёл немного крови, но слишком мало для серьёзной раны.

Уюии и Оёии сначала крутились рядом, потом Оёии исчез. Я решил, что полез выше, и продолжил искать. Минут через двадцать он прибежал обратно, схватил меня за край одежды и снова пошёл вверх. Сначала я отмахнулся, но он вернулся, повторил и позвал уже совсем настойчиво. В конце концов я пошёл за ним, и через несколько сотен шагов я услышал плач. Крепкий Палец лежал в узкой ложбине, прижимая к груди левую руку. Рядом неподвижно сидел Уюии, а по следам всё было понятно: мальчик полез на уступ, сорвался и не сумел выбраться обратно. Уюии нашёл его и остался, Оёии побежал к нам.

Я их этому не учил. Для Уюии и Оёии Крепкий Палец просто был своим: много лет играл рядом, отбирал у них еду, получал укусы, спал у того же костра. Один остался возле него, второй пошёл искать остальных.

Быстрые Руки прибежала позже нас: младшую дочь пришлось оставить родственнице внизу. Увидев сына, она первым делом ударила его ладонью по здоровому плечу. Крепкий Палец взвыл от возмущения громче, чем от ушиба. Потом мать прижала его к себе, уткнулась лицом в волосы и несколько секунд не отпускала. Уюии полез к ним на привычное место. В другой день Быстрые Руки его бы оттолкнула, а теперь обхватила свободной рукой вместе с сыном. После этого лучшие остатки от неё обезьянам иногда доставались даже раньше, чем от меня.

Рука у Крепкого Пальца была сильно ушиблена, но кость цела. Я наложил мягкую шину на несколько дней. Больше всего мальчика мучила не боль, а невозможность пользоваться рукой: уже на следующий день он пытался развязать ремни зубами. Тут он был весь в мать.

7

Возле воды однажды всё случилось слишком быстро. Кустарник там подходил почти к самому берегу, высокая трава закрывала обзор, а под ногами было полно свежих следов копытных. Люди больше смотрели на землю, чем в заросли, и кошка этим воспользовалась.

Большая Медведица шла впереди нашей семьи. Возле неё крутились двое детей, один — маленький сын её дочери. Я держался правее и чуть сзади. Из кустов донёсся тяжёлый шорох, и почти сразу между стеблями мелькнуло большое пятнистое тело.

Саблезубая кошка выскочила из зарослей в нескольких шагах от ребёнка. Я успел только увидеть длинные верхние клыки. Большая Медведица ударила мальчика рукой в сторону и сама оказалась перед зверем.

Первый прыжок сбил её с ног. На мгновение я увидел раскрытую пасть и обе руки Большой Медведицы, вцепившиеся в шею зверя, потом между нами полезли люди. Широкий Лоб ткнул копьём в бок, другой мужчина попал в плечо. Кошка дёрнулась так резко, что вырвала древко из рук, ударила лапой и снова полезла к лежащей женщине.

Дротик у меня уже стоял в копьеметалке, но бросать через спины своих было нельзя. Я сместился к воде, дождался, когда кошка развернётся боком, и послал дротик за лопатку. Она рванулась ко мне. Широкий Лоб ударил ещё раз, почти одновременно вошли два других копья. Зверь всё равно вырвался. В кустах ещё несколько минут слышалось рычание, потом стихло. Никто за ним не полез. Я уже был возле Большой Медведицы.

Шея была разорвана слишком глубоко. Кровь шла толчками, в дыхании появился влажный хрип. Я прижал к ране мягкую кожу, сверху ладонь. Большая Медведица попыталась подняться и сердито оттолкнула меня, потом снова посмотрела на детей. Сил хватило всего на несколько движений. Потом она нашла рукой моё запястье, сжала пальцы и ещё раз посмотрела на мальчика, которого успела отбросить. Я держал её, пока хватка сама не ослабла.

В сумке лежали растения от боли, воспаления, мелких ран. Здесь они ничего не могли. Я всё равно продолжал прижимать кожу к шее, пока Большая Медведица дышала.

Она умерла раньше, чем мужчины нашли кошку в зарослях; та тоже была мертва. Мальчик отделался ссадиной на локте и всё пытался подойти к Большой Медведице. Мать держала его за плечи, он вырывался и тянулся к телу. Я уже видел такие движения у двух маленьких братьев возле нашей матери и отвернулся.

8

Большую Медведицу разделали вечером. Родичей ради еды у нас не убивали, но тело уже умершего человека падальщикам тоже не оставляли. Её дети и остальные близкие должны были есть, поэтому я в разделку не вмешивался.

Голову мне отдали без спора. Все давно знали, зачем Хурааа таскается с черепами. Я снял то, что можно было убрать сразу, отделил нижнюю челюсть и оставил голову в месте, где до неё добрались насекомые, но не крупные падальщики. Через несколько дней снял остатки тканей сам и закончил очистку над огнём. Запах стоял такой, что даже Уюии держался подальше.

Пирамидку я сложил на заметном уступе из плоских камней и закрепил сверху череп. Родичи посмотрели, покачали головами и занялись своими делами. Для них это была очередная привычка Хурааа, вроде сумки или постоянной одежды. Я оставлял такие знаки для Счастья. Если она когда-нибудь пройдёт здесь — через год или через сто тысяч лет, — хотя бы поймёт, что я тоже был рядом.

После смерти Большой Медведицы нашей семье сразу стало тяжелее. Она годами первой лезла в спор, за ней вставали несколько женщин и мужчины, которые не хотели оставлять своих одних. Теперь женщины приглядывались друг к другу, спорили чаще, и главная семья быстро почувствовала, что нас можно подвинуть ещё немного. Широкий Лоб мог справиться с одним противником. Против пятерых родичей, заранее решивших держаться вместе, одной силы не хватало.

Быстрые Руки от этого не стала моей союзницей против собственной семьи. Когда её родичи утащили лучшие куски от общей туши, я показал, что делить надо шире. Она выслушала, взяла кусок печени, который ей дали свои, и понесла детям. По лицу было ясно: если мне не нравится раздел, это моя проблема.

Тихая Лань, наоборот, теперь чаще приходила ко мне вместе со своими. Самую слабую семью давили первой, и им был нужен человек, который мог спорить с главной. Никакой бескорыстной поддержки тут тоже не было. Стоило моей семье получить больше, чем её, и Тихая Лань смотрела на меня не мягче Быстрых Рук.

Уюии и Оёии в родственных расчётах ничего не понимали, зато настроение взрослых чувствовали прекрасно. Оёии при первых криках уходил к детям. Уюии, разумеется, лез туда, где орали громче всего. В одной из таких драк он едва не остался без пальцев, а Ловкий Змей — без ушей.

9

Ловким Змеем его называли ещё до моего рождения. Сухой, гибкий, быстрый, он умудрялся выскальзывать даже тогда, когда на нём висели двое. На охоте от этого было не так много пользы, зато в драках его ненавидели все. Он редко начинал первым, но если люди уже сцепились, появлялся сбоку, дёргал за ногу, толкал в спину и исчезал до ответного удара.

В тот раз спорили из-за сухого места под навесом. После дождя туда не помещались все. Главная семья заняла середину, две малые начали толкаться на краю. Поначалу дело ограничивалось криками, потом один мужчина ударил другого, кто-то вступился, и через несколько мгновений уже никто не помнил, кому именно не хватило места.

Я держал Крепкого Пальца за шкуру на спине и одновременно отпихивал двух молодых из нашей семьи, которые рвались вперёд. Уюии носился вокруг и визжал от возбуждения, пока Оёии не схватил его за плечо и не потащил к детям. Быстрые Руки орала на своего родственника, слишком широко махавшего палкой возле её младшей дочери. Тихая Лань свою семью просто увела от стены. Они потеряли сухое место, зато не полезли в общую свалку.

Ловкий Змей, наоборот, полез в самую середину. Одного успел толкнуть, от второго ушёл, третий поймал его за волосы. Ещё один навалился сверху. Змей почти вывернулся, и тогда мужчина, которому больше не за что было удержаться, вцепился зубами ему в ухо.

Крик перекрыл даже общий гвалт. Ловкий Змей дёрнул голову, и кусок уха остался во рту у противника. Он всё равно продолжил драться. Второе ухо повредили почти сразу: камень пришёлся сбоку, рассёк край и едва не оторвал его совсем. Широкий Лоб с двумя женщинами наконец растащили ближайших. Я заорал «КХА-У!» так, что несколько человек остановились хотя бы из неожиданности, и этого хватило, чтобы остальные тоже начали расходиться.

Ловкий Змей, несмотря на раны, выжил. Я промыл раны, вытащил грязь и волосы, стянул жилой то, что ещё можно было стянуть. От одного уха почти ничего не осталось, второе зажило кривым рваным обрубком. Несколько дней раны воспалялись и воняли, но потом пошли на поправку.

Когда уши зажили, стало заметно, насколько сильно пострадал слух. Если его звали справа, он мог повернуться влево, а тихого голоса за спиной не слышал вовсе. Иногда отвечал не тому человеку и раздражался, когда окружающие начинали смеяться. Сначала над этим только шутили.

Однажды молодой мужчина окликнул его, не получил ответа и заорал громче. Ловкий Змей всё равно смотрел не туда. Тогда парень постучал камнем о камень, дождался, пока тот обернётся, провёл ладонью по своей голове, показывая круглый гладкий камень, и изобразил тупое непонимание.

Шутник назвал его Глупым Камнем. Ловкий Змей тут же бросился на него и быстро показал, что ловкость никуда не делась. Имя, однако, подхватили: стоило ему снова не услышать обращение, кто-нибудь повторял тот же жест. Через несколько недель его знали все, а через год старое почти исчезло. Я прекрасно понимал, что он не поглупел. Но молодые на «Ловкого Змея» уже могли не отозваться, а на «Глупого Камня» оборачивался даже он сам — каждый раз со злой гримасой. В конце концов так стал звать его и я.

10

Первая смерть в семейной драке случилась зимой. Мы нашли тушу крупного копытного, погибшего ночью, и успели отогнать мелких падальщиков. Мяса хватало всем, зато печень, сердце, жир и мозговые кости были одни. Главная семья сразу потянула лучшее к себе. Одна из малых решила, что на этот раз уступать не будет.

Широкий Лоб пытался удержать наших в стороне, и я поначалу был с ним согласен. Потом мужчина из главной семьи вырвал мозговую кость у подростка из семьи Тихой Лани и ударил его этой же костью по плечу. Тихая Лань влетела между ними, за ней её брат, следом родственники с обеих сторон. Через несколько секунд драка уже шла там, где стояли дети, и оставаться зрителем не получалось.

Хуже всего были камни. Палкой ещё можно ударить не в полную силу; тяжёлым булыжником в ярости обычно били как придётся. Я увидел, как взрослый мужчина из третьей семьи размахнулся и попал противнику сбоку по голове. Удар даже не выглядел самым сильным за эту драку. Человек просто упал и больше не поднялся.

Почти никто сразу этого не заметил. Женщины начали вытаскивать детей, Широкий Лоб и главный мужчина большой семьи наконец одновременно решили, что хватит, и только тогда людей удалось растащить. Упавший мужчина ещё дышал, хотя зрачки уже плохо реагировали, из уха шла кровь. Я всё равно осмотрел его, хотя понимал, чем это закончится. К вечеру он умер.

Мужчина, который ударил его, сидел в стороне с тем самым камнем в руке. Несколько раз подходил к телу, смотрел и снова отходил. Никто сразу не полез мстить: дрались все, смертельный удар пришёлся в общей свалке. Только от этого мёртвый не переставал быть мёртвым.

На следующий день тело съели. Голову родственники отдали мне. Я снова очистил череп, дождался насекомых, закончил огнём и поставил ещё одну пирамидку. Пока укладывал камни, за спиной двое детей уже толкались из-за сушёного мяса. Их матери разняли раньше, чем кто-то успел поднять камень.

Крупные хищники проверяли нас постоянно, и годами отработанная реакция почти всегда спасала людей. Теперь взрослый лежал мёртвым из-за еды, которой хватило бы всем. После этого у туши впервые за день никто не спорил.

11

Золотом я занялся вскоре после этого. Первый самородок нашёл в мелком притоке, где тяжёлый песок застревал между камнями у твёрдого дна. Кусочек был небольшой, неровный, с кварцем, но вес и цвет я узнал сразу. Покрутил его в пальцах и попробовал вспомнить старые тайники в здешних горах. Один тайник я помнил точно, остальные расплывались где-то между прежними жизнями.

Одному собирать было слишком долго, поэтому через несколько дней я привёл к воде детей. Показал самородок, дал каждому подержать и достал из сумки целую длинную кость с мозгом внутри.

Крепкий Палец сразу потянулся к кости. Я убрал руку и показал условие: сначала такой жёлтый тяжёлый камень — потом мозг. Дети разбрелись по мелководью. Через десять минут передо мной лежали кварц, светлая галька, пирит и ком жёлтой глины. Все бесполезные находки я вернул владельцам. Настоящее золотое зерно принесла под вечер Острый Глаз. Я проверил находку, положил на камень целую кость, расколол и отдал ей мозг. При обычной разделке дети редко добирались до него раньше взрослых, а здесь Острый Глаз получила всё содержимое кости сама. На следующий день в воде копалась почти вся мелочь.

Через неделю они уже ошибались реже. Острый Глаз запомнила не только цвет, но и тяжесть. Стала искать в трещинах и там, где течение оставляло тёмный тяжёлый песок. Крепкий Палец брал упорством: если рядом однажды нашлось зерно, он мог ковырять это место полдня. Маленькая Кошка работала по-своему — следила, где повезло другим, и утром старалась прийти туда первой.

Через несколько дней к детям подключились и взрослые. Широкий Лоб однажды принёс кусок с ноготь и вместо кости потребовал печень от следующей добычи. На такую цену я согласился, после чего Быстрые Руки попыталась выторговать мой лучший отщеп. Не получила, сердито отдала самородок и всё равно потом принесла ещё один.

Через какое-то время золото стало заметно тянуть сумку вниз. Когда самородков набиралось слишком много, я искал сухой грот или навес, выбирал щель поглубже, складывал туда находки и закрывал камнями. Если рядом была пирамидка — ещё лучше. По ней проще узнать место в следующей жизни. По крайней мере я тогда так думал.

Дети понятия не имели, зачем я прячу красивые тяжёлые камни и потом снова начинаю за ними охоту. Пока за настоящий самородок полагалась мозговая кость, их это устраивало.

12

На открытом месте кошку хотя бы видно заранее. Зато и ей хорошо видно, кто устал, кто отстал и где идёт ребёнок. Эта саблезубая кошка была длинноногой и держалась за нами почти половину дня. То исчезала за складкой земли, то снова появлялась сбоку. Несколько раз подходила ближе к краю группы и отходила, когда взрослые разворачивали копья.

Дети устали от этого быстрее взрослых. Крепкого Пальца я дважды загонял обратно к людям, Маленькая Кошка вообще не понимала, почему сегодня нельзя носиться в стороне. Уюии вставал на задние лапы и высматривал кошку. Оёии держался возле меня и каждый раз подавал низкий тревожный сигнал, когда зверь приближался.

Мы шли плотнее обычного. У Широкого Лба и ещё двух мужчин были составные копья. Я с утра сделал рогатину: след кошки видели ещё возле ночной стоянки. Поперечина получилась грубая, зато крепкая. Молодой мужчина спросил жестом, зачем таскать такую тяжесть. Я показал кошку, затем рукой провёл вдоль древка к себе. Он понял, что зверя надо остановить раньше, чем тот доберётся до рук, но свою палку переделывать всё равно не стал.

Первый заход кошка сделала осторожно. Подошла, люди развернулись, перед ней вырос ряд острых концов. Она постояла и отступила. Никто за ней не побежал. Через некоторое время повторилось то же самое.

Настоящий рывок случился в неглубокой ложбине. Кошка обошла нас сверху и внезапно пошла на край, где шла семья Тихой Лани. Она сразу толкнула детей внутрь. Двое мужчин попятились слишком быстро и оставили щель.

Я успел подбежать и поставить рогатину. Кошка уже разогналась и из-за одного человека направление не изменила. Нижний конец древка упёрся в землю, наконечник смотрел ей в грудь. В последний миг зверь попытался уйти в сторону, задел лапой древко, но всё равно налетел на остриё. Удар чуть не вывернул мне плечи. Поперечина приняла тушу раньше, чем она дошла до рук.

Широкий Лоб ударил сбоку, ещё одно копьё вошло в бедро. Кошка вырвалась и отскочила, оставив на камнях кровь. За ней никто не пошёл. Через минуту она уже стояла далеко, тяжело дышала, потом развернулась и ушла. У нас не погиб никто. Когда дети успокоились, Тихая Лань подошла, потрогала поперечину и показала жестами прыжок кошки. Потом потребовала такую же для брата. Я сделал ему рогатину, но через три дня брат устал таскать тяжёлое древко и оставил его на стоянке. Я выругался по-русски, и Уюии, решив, что ругают его, на всякий случай спрятал за спиной украденный ремешок.

Глава 2. Младшие братья. Части 13-20

13

Старого мамонта мы увидели утром. Далеко впереди паслось стадо, а этот самец держался отдельно. Он был огромным даже среди взрослых мамонтов, с тяжёлыми бивнями, старым шрамом на боку и неровной походкой: правую заднюю ногу он берёг. Мы обходили его по открытому месту и приближаться не собирались. Самец сам повернул к нам. Сначала шёл медленно, и люди привычно начали собираться плотнее, выставляя копья. Я дважды выкрикнул короткое «ха!» и обеими руками показал расходиться в стороны. Широкий Лоб ещё секунду смотрел на меня, потом мамонт ускорился. Он первым оттолкнул ребёнка с дороги и побежал. Против кошки плотный ряд копий спасал; перед несколькими тоннами мяса и костей такая куча людей только давала удобную цель. Люди сразу побежали в разные стороны.

Я поначалу тоже просто бежал. Каменистый склон был ближе всего, а на нём мамонту сложнее разогнаться. Самец несколько секунд метался между убегающими, затем выбрал меня. Может, я оказался ближе. Может, его раздражала одежда или копьё. Спрашивать было не у кого.

Топот быстро становился громче. Я дважды резко менял направление, но мамонт повторял поворот и не отставал. После второго поворота сомнений не осталось: он не просто гнал меня прочь, а продолжал преследовать. Выше по склону было одно место, к которому я обычно даже близко не подходил.

Несколько лет назад после дождей там обвалился край. Сверху место казалось почти ровным, хотя под кустами земля нависала над крутым падением. Ниже из склона росло крепкое дерево, ствол шёл вверх под углом. Обычно я обходил этот кусок далеко, а теперь повернул прямо к нему. Почва под ногами дрожала от шагов мамонта. Один раз я оглянулся, увидел поднятый хобот и больше уже не смотрел. Чем ближе становился край, тем сильнее хотелось передумать: достаточно ошибиться с местом или промахнуться мимо дерева — и мамонт уже ничего не решит.

Кусты у края показались справа. Я увидел знакомый ствол ниже и прыгнул раньше, чем хотелось. Пальцы поймали ветку, тело ударилось боком о дерево. Ноги сорвались, руки едва удержали.

Мамонт всё-таки попытался затормозить, и сверху донёсся скрежет земли, треск корней, тяжёлое фырканье. Передние ноги ушли в мягкий край, и весь нависший пласт сразу пополз вниз. Самец провалился грудью, несколько мгновений задняя часть ещё оставалась наверху, затем ушла следом. Огромное тело перевернулось на склоне, ударилось о камни и исчезло ниже. Я висел на ветке, пока руки не начали неметь. Снизу донёсся протяжный трубный крик: мамонт был жив.

14

К нему спустились только после того, как люди снова собрались. Самец лежал на боку среди сломанных кустов. Одна передняя нога была вывернута под невозможным углом, вторая дёргалась. Бок при вдохе поднимался неровно, изо рта шла кровь. Он несколько раз пытался поднять голову и бил хоботом по земле.

Подойти и быстро добить его нашим оружием было опаснее, чем оставить умирать. Встать он уже не мог, зато бивни и хобот ещё работали, а один удачный взмах вполне мог сломать человека пополам. Я увёл людей дальше, и несколько часов мы просто ждали.

Поначалу мамонт трубил часто, затем промежутки между криками становились длиннее. Дети каждый раз пытались подойти ближе и получали от взрослых. Уюии сидел на камне и вздрагивал при каждом движении огромного тела. Оёии вообще ушёл выше и спустился только тогда, когда дыхание прекратилось.

Тушу разделывали несколько дней. Мяса было столько, что люди уставали резать раньше, чем оно заметно убывало. Таскали полосы к стоянке, сушили, жарили, объедались жиром и снова возвращались к работе. Семьи начали спорить почти сразу. Главная объявила своим один бок и голову, слабую оттеснили к задней части. Мне несколько раз пришлось влезать между людьми. В одном споре Быстрые Руки стояла против меня, Тихая Лань рядом; через час из-за другого куска они уже поменялись местами.

Во время бегства Тихая Лань упала. Пока все носились вокруг туши, она почти не жаловалась и просто держала левую руку прижатой к телу. Когда она попробовала поднять кусок мяса, лицо у неё сразу побелело, а рука так и осталась прижатой к боку.

Плечо явно было вывихнуто: сустав торчал неправильно, любое движение отзывалось такой болью, что Тихая Лань сжимала зубы до скрипа. Я достал свёрток с сухой горькой корой, которую собирал у знакомых деревьев, дал ей жевать и велел ждать. Она дважды пыталась выплюнуть, а после моего жеста «тогда ходи так» сердито забрала кору обратно.

Полностью убрать боль, конечно, не получилось. Через некоторое время боль стала чуть тупее, но не исчезла. Широкий Лоб, Быстрые Руки и ещё одна женщина удерживали Тихую Лань, пока я вытягивал руку и возвращал сустав на место. Она орала так, что дети ушли подальше, а Уюии спрятался за мной. Когда головка встала обратно, раздался глухой щелчок и Тихая Лань сразу обмякла.

Несколько минут она сидела, тяжело дыша. Потом здоровой рукой ударила меня в грудь. Судя по силе, жить собиралась. Плечо пришлось беречь ещё долго; даже через годы после тяжёлой работы она иногда придерживала его другой рукой.

После этого я пополнил запас коры и листьев при первой возможности. Через несколько месяцев ими пришлось пользоваться снова. От мамонта я забрал ещё и шкуру. Целиком такая кожа была слишком тяжёлой, поэтому вырезал только подходящие участки. Соскоблил мясо и жир, растянул, втирал жир и мозг, снова скоблил и часами разминал, пока кожа не перестала быть жёсткой доской. Потом долго коптил над слабым дымом. Часть пришлось истончить отдельно. Работы вышло на много дней.

Из лучших кусков я сделал одежду на грудь, плечи и спину. В жару она быстро нагревалась и мешала двигаться, зато зубам, когтям и деревянному острию приходилось сначала пройти через толстую мамонтовую кожу.

15

Проверить это пришлось во время очередной семейной свалки. Мужчина из нашей семьи начал чаще держаться возле женщины главной, её прежнему партнёру это не понравилось. Сначала двое только угрожали друг другу. К вечеру вокруг собралось достаточно родственников, и отступать стало стыдно обоим.

Я полез разнимать главным образом из-за детей, которые вертелись рядом. Мужчина из главной семьи решил, что я поддерживаю соперника, и ткнул меня обожжённым копьём в бок. Расстояние было небольшое, но он вложил в удар обе руки.

Остриё прорвало наружный слой мамонтовой кожи и застряло. Сам удар всё равно развернул меня, под рёбрами вспыхнула боль, из прорези выступила кровь — кожу всё-таки содрало и прокололо неглубоко. Без этой одежды деревянный конец вошёл бы гораздо дальше.

Я схватил древко, дёрнул мужчину на себя и встретил лбом в лицо. Мужчина пошатнулся, и Широкий Лоб сразу влез между нами, а Быстрые Руки заорала на своего родственника так, что тот отступил быстрее, чем после моего удара.

Потом половина взрослых по очереди трогала порез на одежде. Широкий Лоб захотел такую же защиту, за ним ещё трое. Несколько недель по стоянке ходили люди в плохо подогнанных тяжёлых кусках мамонтовой кожи, которые сползали с плеч и натирали шею. Потеплело — один превратил свою в подстилку, второй порезал на ремни, третий забыл на старой стоянке. К следующей зиме толстая одежда снова осталась только у меня. После прежних попыток приучить родичей таскать шкуры круглый год я даже не удивился.

16

Мужчину, которого потом будут звать Вкусным Мясом, тогда называли иначе. Он был крупным, шумным и особенно любил давить на людей, когда за спиной стояла его многочисленная семья. Главным мужчиной он не был. Старому Быку, который действительно держал главную семью, почти никогда не требовалось доказывать своё положение криками. Этот же доказывал при каждом удобном случае.

После смерти Большой Медведицы он несколько раз пытался оттеснить наших от лучших кусков. Каждый раз я ему мешал, а ещё сильнее его раздражало, что Быстрые Руки продолжала спать со мной и кормить наших детей, оставаясь при этом среди своих. Повод для прямой стычки нашёлся после охоты на небольшое копытное, сваленное боло.

Заднюю ногу уже отложили нашей семье. Он подошёл и потянул её к себе. Я положил ладонь на мясо и сказал низкое «гр-у» — наше. Мужчина сбросил мою руку. Широкий Лоб был далеко, Старый Бык наблюдал с другой стороны туши и пока не вмешивался. Противник заметил это и пошёл прямо на меня.

Первым между нами встал Оёии: прижал уши, оскалился и оказался между нами. Уюии увидел брата, посмотрел на мужчину и тоже подошёл. Тот засмеялся и сделал ещё шаг. Я дал короткую команду нападения. Уюии прыгнул на руку и вцепился зубами в предплечье. Оёии обошёл сбоку и укусил за бедро. Мужчина заорал, ударил Уюии, получил новый укус сзади и попытался поймать Оёии. Тот отпустил раньше, чем сомкнулись пальцы. Уюии снова повис на руке.

Главная семья мгновенно подняла оружие. Быстрые Руки тоже подобралась: перед ней был её родственник, напротив — отец её детей и две обезьяны, с которыми эти дети выросли. Старый Бык шагнул вперёд, а я остался на месте. Никто из моей семьи противника не бил. Две обезьяны гоняли здорового взрослого вокруг туши, а он уже пятился и пытался одновременно прикрыть руки и ноги. Чтобы спасти его, главной семье пришлось бы устроить настоящую драку из-за того, что их мужчина не справился с двумя ручными зверями.

Кто-то из подростков первым фыркнул. Женщина из слабой семьи рассмеялась вслух. Через несколько секунд смех пошёл по всей стоянке. Быстрые Руки прикрыла рот ладонью, но плечи у неё уже тряслись.

Когда мужчина наконец отступил, я позвал обезьян протяжным «уу-уу». Оёии вернулся сразу, тогда как Уюии пришлось звать второй раз: он всё ещё пытался достать беглеца за голень. Оба уселись возле меня. Напротив стоял взрослый мужчина, весь в крови от неглубоких укусов, и смотрел на родственников, которые так и не пришли его спасать. Один ребёнок показал на Уюии, потом на искусанного мужчину и сложил жесты «вкусное мясо». На этот раз захохотали почти все. Старое имя не исчезло за один вечер, но дети сразу подхватили новое. Они бегали следом и кричали «ам-гр» с такой интонацией, что перевод был не нужен. Мужчина мог поймать и отлупить одного, двух, даже трёх. Всех детей группы не поймаешь. Через несколько недель Вкусным Мясом его называли уже взрослые.

После той сцены люди, которые раньше уступали ему без спора, начали проверять, действительно ли за ним кто-то встанет. Самого унизительного для него я даже не сделал руками: за всю драку я не ударил его ни разу.

17

Через несколько часов Вкусное Мясо пришёл ко мне сам. Левая рука распухла, четыре прокуса на бедре продолжали сочиться. Обычно он подходил ко мне, задрав подбородок и широко расставив плечи; сейчас держал укушенную руку у груди и старался не смотреть по сторонам. Укусы приматов я знал слишком хорошо, чтобы смеяться: узкая ранка сверху быстро закрывается, а грязь и слюна остаются глубоко внутри.

У воды я заставил его терпеть промывание. Он отдёргивал руку и рычал, особенно когда пришлось раздвинуть края самого глубокого укуса. Внутрь я ничего не забивал — наоборот, вычистил раны и оставил им возможность стекать. На поверхностные разрывы положил размятые листья знакомого вяжущего растения и закрепил мягкой кожей.

Вкусное Мясо сидел, стиснув зубы и не глядя на меня. Уюии устроился неподалёку и наблюдал. Когда мужчина его заметил, губы поднялись в оскале, но вставать он не стал. Оёии держался за моей спиной и подходить ближе тоже не собирался.

Тут появился Крепкий Палец с двумя приятелями и начал показывать, как Уюии висел на руке взрослого. Вкусное Мясо молча поднял камень. Дети исчезли раньше, чем он успел замахнуться.

Раны я проверял несколько дней. Один укус всё-таки воспалился, пришлось снова промывать и не давать поверхности закрыться слишком рано. Мужчина немного температурил, стал вялым, потом пошёл на поправку. Через неделю уже снова ходил на охоту.

Спасибо он, конечно, не сказал. Зато после выздоровления перестал спорить с моими короткими командами, когда рядом появлялся хищник. На стоянке мог оскалиться мне в лицо, а при тревожном крике молча занимал своё место среди вооружённых взрослых.

После этой истории люди из малых семей реже уступали только из-за того, что перед ними стоял кто-то из главной. Во время настоящей опасности они и без того слушали мои сигналы, лучшие копья оставались у тех, кому я их доверял, а теперь все ещё и видели, на что способны Уюии и Оёии. Главным мужчиной я не стал, зато идти на меня в одиночку желающих стало меньше.

Быстрые Руки радовалась не всему. Новое имя родственника её смешило, но однажды вечером она очень ясно показала: если я без причины натравлю обезьян на её брата, камнем получу уже от неё. Угроза была вполне убедительной, и я ей поверил. Тихая Лань, наоборот, ещё долго была довольна тем, что главную семью хоть раз заставили отступить. Её брат несколько недель нарочно кормил Уюии на глазах у Вкусного Мяса.

18

Уюии и Оёии пригодились и на охоте. Однажды боло хорошо обмотало заднюю ногу небольшого оленя, один груз ударил по боку, но зверь всё-таки удержался на ногах и ушёл в густой кустарник.

По крови мы идти умели и без обезьян. Несколько капель нашли на листьях, потом на камнях след пропал. Уюии и Оёии не чуяли кровь чудесным образом, зато через заросли проходили там, где нам приходилось продираться или обходить.

Уюии первым исчез в кустах. Через некоторое время справа донёсся его возбуждённый крик, за ним — тревожный сигнал крупного животного. Оёии ответил дальше по склону. Мы пошли на звуки и нашли оленя, зажатого между плотными кустами. Он ещё был на ногах и бил рогами. Уюии, к счастью, держался подальше. Я подошёл сбоку и добил зверя копьём.

После нескольких таких случаев я стал награждать их только тогда, когда они находили живого крупного зверя и не лезли к нему вплотную, а звали нас. Оёии быстро уловил, чего я хочу. Уюии учился через собственную шкуру: пару раз получил копытом, однажды едва не поймал рогом в живот и после этого тоже начал останавливаться дальше.

Возвращаться по зову я приучал их задолго до этого, просто потому, что мне надоело разыскивать Уюии после каждого его приключения. Для возврата был один и тот же звук — протяжное «уу-уу» — и один жест к себе. Пришёл — почти сразу получил кусок. Даже если до этого полчаса делал вид, что оглох. Несколько раз дети пытались отлупить Уюии уже после возвращения за прежний побег, и каждый раз я мешал: после такого в следующий раз он только дольше держался бы на расстоянии.

Оёии понял правило быстрее, а Уюии сначала подходил почти вплотную, смотрел на еду и снова отскакивал. Я не звал повторно и просто ждал; кусок получал только тот Уюии, который действительно вернулся и сел рядом. Через какое-то время торговаться перестал.

Потом появилась игра в поиск. Я уводил Оёии за кусты, оставлял там и возвращался к Уюии. Показывал знак обезьяны, направление и поиск. Нашёл брата — зову обоих, оба получают еду. Потом менял их местами. Сначала они видели, куда я увожу второго, потом перестали видеть. Задача всё равно оставалась понятной.

Крепкий Палец пытался повторять за мной и каждый раз всё портил. То звал тремя разными звуками, то отдавал еду раньше, чем обезьяна подошла. Быстрые Руки однажды молча вырвала кусок у сына, вернула мне и постучала пальцем ему по лбу. С последовательностью в ручной работе у неё всегда было лучше, чем у большинства.

Никакой охоты на диких обезьян я тогда ещё не планировал. Мне было достаточно, что Уюии и Оёии могут найти друг друга и вернуться. Идея пришла позже, после очередной бессмысленной беготни за мелкой добычей.

Мы гоняли зверя по зарослям полдня и в итоге потеряли. Вкусное Мясо бросил своё обожжённое копьё на землю и сел, всем видом показывая, что дальше пусть бегает кто-нибудь другой. Остальные выглядели не лучше. Я вспомнил, как охотно они приняли боло именно потому, что с ним приходилось меньше носиться. А если вообще не гоняться за добычей? Если заставить её самой подойти к тем, кто ждёт?

19

После прежних стычек дикие обезьяны людей уже узнавали и отходили заранее. С Уюии и Оёии было иначе. Те пахли обезьянами, кричали как обезьяны и выглядели своими, хотя за годы рядом с нами набрались странных привычек.

Первую пробу я устроил без охотников. Нашёл небольшую стаю, оставил людей далеко и подошёл только с Уюии и Оёии. Когда дикие заметили нас, я остановился, а Уюии почти сразу начал отвечать на их крики, Оёии долго сидел возле меня, потом всё-таки пошёл следом за братом.

Крупный самец несколько раз угрожал Уюии. Две самки подходили, нюхали его и отходили. Оёии всё это время держался сбоку. Через некоторое время оба смешались с группой настолько, что я перестал видеть их постоянно. Тогда я подал знакомый зов. Оёии поднял голову сразу. Уюии сделал вид, что ничего не слышит. Зов пришлось повторить, после чего Оёии пошёл ко мне, остановился и оглянулся. За ним двинулась молодая самка. Уюии вернулся позже, и следом за ним прошли ещё двое. Своим я дал награду. Дикие подошли настолько, насколько решились, постояли и ушли. Людей рядом не было, никто на них не нападал.

Я повторял такие встречи много раз. Иногда никто за моими не шёл. Иногда увязывалась одна молодая обезьяна, иногда несколько. Если звать слишком рано, дикие ещё не успевали заинтересоваться. Если держать Уюии и Оёии в стае слишком долго, они хуже возвращались. Оёии слушался надёжнее, Уюии быстрее знакомился. Голодные группы шли охотнее. Человека на виду замечали раньше, чем спрятавшегося за камнями.

После нескольких таких проб я выбрал место для настоящей засады. Людей нужно было спрятать так, чтобы дикие не увидели и не почуяли их раньше времени. Уюии и Оёии должны были спокойно побыть среди стаи, а потом вернуться на мой зов. Если часть обезьян пойдёт следом, она сама войдёт между спрятавшимися охотниками.

Перед первой охотой я несколько раз отправлял Уюии и Оёии к диким и ограничивался тем, что звал их обратно. Они играли, перекликались, обнюхивали новых знакомых и возвращались ко мне, не подозревая, зачем я за этим слежу. Мне было неприятно использовать именно это доверие, но этих обезьян мы и без того убивали у кормовых мест и при обычных стычках. Для первой засады я хотя бы оставил Уюии и Оёии свободный выход, чтобы они не оказались зажаты вместе с дикими.

20

Для первой охоты выбрали неглубокую ложбину между скальными выходами. Люди спрятались за камнями и кустами. Я несколько раз прошёл вдоль засады и каждому показал одно и то же: не вылезать до сигнала; Уюии и Оёии не бить. Последнее пришлось повторять особенно тщательно. Для многих они всё ещё были обезьянами, которых почему-то нельзя есть, потому что Хурааа считает их своими.

После того как я отпустил обоих, долго ничего не происходило. Потом издалека донеслись дикие крики, им ответил Уюии. Голоса становились всё ближе, и первым из зарослей показался Оёии. Он шёл по краю ложбины и всё время оглядывался; следом тянулись две молодые обезьяны. Уюии появился дальше, и вокруг него двигалась уже целая куча диких. Я тихо подал зов, и Оёии сразу свернул ко мне. Уюии задержался, потом тоже пошёл назад. Дикие потянулись следом и один за другим вошли между камнями.

Когда большинство оказалось внутри, я дал сигнал. Первое боло обмотало ноги молодому самцу, тот рухнул и закричал. Второе боло прошло мимо, после чего почти сразу из укрытий полетели камни и дротики, люди с копьями закрыли обратный проход. Дикие мгновенно поняли, что происходит. Самки с детёнышами полезли к склону, крупные самцы развернулись на людей. Один прыгнул на мужчину главной семьи и прокусил щёку. Другой получил копьё в живот, вырвал древко из рук охотника и ещё несколько шагов шёл с наконечником внутри. Визг и человеческие крики слились так, что голосом командовать стало бесполезно — я показывал руками.

Уюии метался между людьми и дикими, отвечал на их крики, подбегал ко мне и снова срывался обратно. Оёии сначала жался к моей ноге, потом увидел молодую самку, с которой только что сидел рядом, и рванул к ней. Я успел схватить его за ремешок на груди. Через мгновение рядом мелькнуло копьё, Оёии шарахнулся обратно и вцепился в мою одежду. Несколько раз за эту драку мне пришлось вытаскивать обоих из-под ударов.

Один крупный самец всё-таки прорвался и пошёл на меня. Я ткнул копьём в грудь, но в тесноте не смог нормально разогнать удар. Он ухватился за одежду и дёрнул. Сбоку вцепилась ещё одна обезьяна. Зубы схватили толстую мамонтовую кожу и застряли в складке вместо плеча. Третья обезьяна прыгнула сзади, и я опустился на колено, копьё сразу стало бесполезным. Пришлось бросить древко и выдернуть нож. Первая обезьяна всё ещё рвала шкуру. Я ударил снизу в шею, глубоко. Она отпустила, но вторая уже висела на боку. Кожа глубоко продавилась под зубами, но не прорвалась, и я успел развернуться и всадить нож обезьяне в грудь. Та, что сидела сзади, добралась выше пояса, где защита была тоньше, и прокусила уже меня. Боль оказалась резкой и мгновенной. Я махнул назад почти вслепую, попал, сорвал обезьяну со спины и добил на земле.

Вся схватка заняла меньше минуты. Одежда висела клочьями, на плече отпечатались зубы, на боку текла кровь из настоящего укуса. Если бы я был голый, таких дыр во мне осталось бы несколько. Одна вполне могла оказаться на шее. Я поднял копьё и вернулся к остальным. Почти сразу увидел Уюии — и наконечник над ним. Охотник был весь в крови и уже занёс руку. Уюии стоял боком, кричал на раненую дикую самку и человека вообще не видел. Я прыгнул и сбил охотника плечом. Мы рухнули вместе, копьё ушло в песок. Мужчина заорал на меня. Я ткнул пальцем в Уюии и показал запрет.

Только тогда он огляделся. Вокруг лежали и метались десятки почти одинаковых обезьян. В крови и пыли отличить Уюии действительно было трудно. Ругать мужчину за то, что он не разглядел своего в общей бойне, смысла не было. Нужно было сделать так, чтобы разглядеть можно было сразу.

Глава 2. Младшие братья. Части 21-31 + Научная

21

К вечеру я вырезал две широкие полосы кожи и сделал ошейники: достаточно свободные, чтобы не душили, и без длинных концов, которые будут цепляться за ветки. Уюии вырывался, кусал ремень и мои пальцы, а Оёии несколько раз ложился на землю и отказывался двигаться.

Я собрал охотников, поставил перед ними Уюии и Оёии и несколько раз показал одно и то же: кожа на шее — свой, копьём не трогать. Потом по очереди заставил каждого повторить жест, пока не убедился, что поняли все. Уюии после этого сразу побежал к воде и начал засовывать голову между камнями, пытаясь содрать ненавистную полоску. Через несколько дней он перестал на неё реагировать.

Вечером Оёии почти не отходил от меня и к тушам не приближался. Уюии несколько раз подходил к убитой молодой самке, нюхал её руку и снова уходил. Когда люди начали разделку, оба забрались на дерево и долго сидели рядом, прижавшись боками. Я их не звал вниз: объяснить им случившееся всё равно не смог бы. Людей же занимал результат охоты. На следующий день Вкусное Мясо уже требовал повторить: показывал короткий путь от засады до туш, хлопал себя по животу и довольно рычал. Оёии в это время всё ещё обходил место разделки стороной. После моих уроков по хорошим рубилам такой толпы желающих продолжать я не видел ни разу.

22

Вторая охота прошла спокойнее. Ошейники уже были видны издалека, людей я расставил шире и оставил свободный проход для Уюии и Оёии. Диких пришло меньше, зато охотники уже знали, чего ждать. После боя молодой мужчина из нашей семьи нашёл детёныша, прижавшегося к мёртвой самке. Он уже поднял камень, но потом посмотрел на Уюии и Оёии и замер. Камень он всё-таки опустил. Взял детёныша под живот — и тут же получил зубами за палец. На этот раз первым рассмеялся я. Мужчина выругался почти тем же звуком, из которого когда-то получилось имя Уюии, прижал малыша к груди и показал окружающим: маленький — мой.

Я сел рядом и показал на Оёии. Позвал привычным звуком с пары шагов, дождался, пока он подойдёт, и сразу дал кусок. Потом велел мужчине повторить. У него всё расползалось: звук каждый раз новый, еду он протягивал заранее, а однажды после долгого ожидания ударил вернувшегося детёныша за прежнее непослушание. Я забрал мясо, снова заставил его позвать и отдал кусок только после того, как обезьяна подошла. Так повторяли ещё много раз. Через несколько недель детёныш уже уверенно возвращался к хозяину, а мужчина начал сам поправлять собственные ошибки, не оглядываясь каждый раз на меня.

23

Дальше всё шло неровно. Один пойманный детёныш несколько месяцев ел возле людей, но при каждом случае уходил к диким и однажды не вернулся. Другой рос злым, бросался на детей без предупреждения и особенно невзлюбил Маленькую Кошку. После второго нападения хозяин сам разбил ему голову камнем. Вечером убитую обезьяну разделали и съели.

Ещё один оказался настолько пугливым, что любой крик обращал его в бегство. К человеку не подходил даже за едой. Несколько месяцев его таскали на привязи, потом всем надоело. Его тоже убили и съели.

Я этому не мешал: держать возле детей животное, которое не привыкает к людям и в любой момент кусает, никто не собирался. Поэтому рядом оставались те, кто спокойно жил среди людей, учился, возвращался на зов и не нападал без причины. Таких кормили, брали на охоту, и именно они чаще доживали до размножения.

Через несколько лет обезьян набралось около десятка. Уюии и Оёии знали больше остальных, и молодые учились не только у людей, но и у них: слышали зов, видели, как старшие возвращаются, и шли следом. Потом появились первые детёныши, родившиеся прямо на стоянках. Человеческие руки и лица окружали их с первого дня, поэтому они пугались нас заметно меньше пойманных в лесу. Я уже видел в прежних эпохах, к чему через множество поколений может привести такой отбор, но здесь всё только начиналось.

Сильнее всего перемены были заметны по детям. Младшая дочь Быстрых Рук вообще не помнила времени, когда рядом не было Уюии и Оёии. Долгий Шаг узнал смысл кожаного ошейника раньше, чем научился нормально обжигать собственное копьё. Маленькая Кошка отличала тревогу из-за змеи от сигнала наземного хищника быстрее некоторых стариков.

Самые младшие вообще не помнили стоянок без ошейниковых обезьян. Их крики, команды взрослых и возня перед ночёвкой были для детей столь же привычны, как зимний костёр или разделка добычи.

24

Во второй половине жизни зверей вокруг меньше не стало. По ночам всё так же слышались гиены, медведи приходили к остаткам добычи, крупные кошки проверяли край стоянки. Рогатину я мастерил ещё много раз. Если рядом замечали крупного зверя, она могла неделями стоять возле моего места сна. Опасность уходила — тяжёлая палка снова начинала мешать, и её бросали или разбирали.

Однажды молодой медведь полез к нашей туше. Я вышел с рогатиной, рядом встали четыре копейщика, остальные подняли такой шум, что зверь после нескольких коротких выпадов ушёл. В другую ночь крупная кошка подошла к стоянке, увидела ряд копий и тоже решила не проверять его на себе. Такие встречи случались постоянно и почти всегда заканчивались без потерь. Куда чаще кровь проливалась в собственных ссорах.

Главная семья оставалась самой многочисленной. Старый Бык постарел, но его всё ещё слушали. Вкусное Мясо понемногу вернул себе часть прежнего положения: он хорошо охотился, драться тоже умел, и одна старая насмешка не могла навсегда сделать сильного взрослого мальчиком для битья. Новое имя, впрочем, осталось, и он его ненавидел и всё равно оборачивался.

Глупый Камень тоже постарел. Лучше слышать не стал, зато остальные привыкли подходить так, чтобы он видел лицо. Ловкость никуда не делась. Молодые быстро узнавали разницу между смешным именем и смешным человеком, когда пытались повалить его в борьбе.

Быстрые Руки со временем стала одной из самых влиятельных женщин главной семьи. В одном споре могла поддержать меня, в следующем сама оттесняла моих родичей от лучшего места. Острый Глаз выросла и работала руками почти так же ловко, как мать. Крепкий Палец наконец перестал ломать всё подряд — главным образом потому, что научился сам делать хорошие вещи и теперь знал цену потерянному времени. Младшая дочь больше интересовалась обезьянами, чем моими камнями.

Тихая Лань после старого вывиха иногда берегла левое плечо. Долгий Шаг вырос высоким и выносливым, Маленькая Кошка перестала таскать еду у взрослых только тогда, когда стала получать нормальную долю сама. Её семейка благодаря удачным охотам и нашим связям чуть реже оказывалась последней у туши, но сильной всё равно не стала.

Старые ссоры никуда не делись. Люди помнили обиды, проверяли, кто уступит, тянули лучшие куски к своим и в первую очередь вступались за близких. При тревожном крике они давно умели без спора вставать рядом против кошки, а через час после опасности могли снова сцепиться из-за куска мяса.

25

Вторая смерть в такой драке была уже совсем другой. На случайность её списать не мог никто. Двое мужчин из разных малых семей ненавидели друг друга много лет. С чего всё началось, к тому времени уже забыли даже они сами: мясо, самка, ребёнок, старая драка — причин накопилось достаточно. Обычно один сдавался, второй ещё немного покричит и отойдёт. В тот день победитель не остановился. Он сбил противника ударом по колену, сел сверху и начал бить камнем. Лежащий прикрыл голову, потом раскрыл ладони и подал тихое «у-мм» — хватит, сдаюсь. Нападающий снова опустил камень, и мы с Широким Лбом рванули к ним, но последний удар успел прийтись в висок.

Человек под нами ещё дёрнулся, когда мы оттащили убийцу. Вокруг сразу стало тише: все видели раскрытые ладони погибшего и понимали, что он сдался ещё до последнего удара. Родственники убийцы не отдали его чужим и не прогнали, но рядом с ним довольно быстро стало пустее. Женщины старались не оставлять возле него детей. В следующей ссоре родичи уже не торопились вставать плечом к плечу: каждый понимал, что этот человек способен продолжить тогда, когда остальные остановятся, и из-за него семья может получить войну сразу со всеми. Он остался сильным мужчиной и продолжал жить с нами. Только теперь в споре рядом с ним стояло меньше людей, а противники собирались быстрее. Этого хватило, чтобы в следующих драках он гораздо реже заходил дальше остальных.

Тело погибшего съели, а череп я обработал и поставил на новую пирамидку. К тому времени таких знаков по нашим маршрутам накопилось уже много. Если Счастье когда-нибудь пройдёт здесь, одинаково сложенные камни и обожжённые черепа хотя бы дадут ей понять: их оставлял не случайный прохожий.

26

К золоту я возвращался всякий раз, когда мы снова подходили к подходящим руслам. Старшие дети выросли, зато младшие быстро переняли игру. Теперь Острый Глаз сама показывала малышам, где раздвигать тяжёлый песок и почему блестящий пирит не стоит мозговой кости. Иногда я вообще не ходил к воде: вечером мне приносили несколько крупинок и требовали плату.

В этих горах я особенно часто оставлял знаки ещё по одной причине. Много жизней назад здесь попалась пирамидка Счастья. Череп почти рассыпался, скала выветрилась, но несколько наших линий ещё читались. Письменность мы сделали из жестов: царапины фиксировали положения пальцев, и по последовательности можно было восстановить движение. Тогда я сумел разобрать только четыре обрывка: «ещё два», «север», «люблю», «жду». Два кого или чего — так и осталось непонятно. Остальные линии исчезли настолько, что прочитать их уже было невозможно.

В той жизни я спрятал поблизости три запаса золота, специально разнеся их по разным местам. Один может размыть, другой кто-нибудь найдёт, третий останется. Сам факт я помнил, а вот все три места — уже нет. Слишком много тел, рек, склонов и тайников накопилось между ними и мной.

Новые запасы я старался оставлять возле заметных скал, гротов и пирамидок. Иногда добавлял короткий знак, иногда просто закрывал золото камнями и надеялся, что в следующей подходящей жизни вспомню хотя бы место.

27

Однажды почти полная сумка привела меня под хороший скальный навес. Вода туда почти не попадала, за стеной уходила сухая щель, сверху лежала тяжёлая плита. Я начал разбирать камни и через несколько минут увидел жёлтый блеск. Сначала решил, что кто-то добрался до одного из нынешних тайников. Вытащил самородок, потом второй, третий — и узнал, как уложены камни под ними. Я сразу узнал собственный способ укладки, только сделал этот тайник не в нынешней жизни. Сел перед золотом и попытался вспомнить когда. Не вспомнил ни тело, в котором сюда пришёл, ни родичей, ни сам день. Золото моё, привычка моя, место я явно выбрал сам — а воспоминания нет.

Я не удержался и рассмеялся: до времени, когда золото действительно понадобится людям, оставалось около двух миллионов лет, а я уже забывал собственные запасы. Когда-нибудь вполне могу прожить всю жизнь в нескольких километрах от клада, который сам же и спрятал.

Рядом лежали плоские камни, и два из них сохранили слишком знакомое положение. Я разобрал завал и нашёл остатки старой пирамидки. Она почти вся рассыпалась, череп исчез. На скале сохранились всего две или три царапины. Я долго рассматривал их, но уже не мог понять, были ли это части наших знаков или обычные повреждения камня. Если здесь и было моё сообщение, время стёрло его смысл.

Я сложил пирамидку заново. Обработанный череп с одной из недавних смертей как раз был со мной, его поставил наверх и закрепил камнями. Потом нашёл на стене место посуше и достал твёрдый острый отщеп.

На камне лишних слов не напишешь. Каждый жест надо прорезать линиями, причём достаточно глубоко, чтобы первый же сезон дождей не съел работу. Я оставил только главное.

Если перевести знаки обратно в слова: «Встретил двух как мы. Смерть — псих, хочет умереть навсегда и для этого готов сжечь всех вообще. Дура — странная, при встречах убивает себя. Люблю тебя».

Я уже убрал отщеп, потом вспомнил, как утром Уюии отнял у ребёнка мясо, получил от меня команду и через час послушно ушёл искать диких сородичей. Пришлось снова взяться за камень. Ниже я добавил: «Дрессирую обезьян». Посмотрел на получившееся сообщение, подумал ещё немного и рядом выцарапал старый человеческий смайлик: «☺». Счастье такой знак поймёт без расшифровки.

28

К тому времени вокруг меня выросло уже новое поколение, а со старыми привычками почти ничего не изменилось. Составные копья я всё ещё давал только тем, кто их не терял. Хорошие рубила появлялись возле меня и снова уступали место паре быстрых отщепов. Заслон от ветра люди строили сами, если рядом не было скалы или навеса. Зимой таскали шкуры, летом бросали. Боло осталось у всех, кто умел бросать: с ним действительно приходилось меньше бегать.

Приручённых обезьян к этому времени держали уже несколько семей. Ошейник узнавали сразу, детёнышей рождалось всё больше. Одни хорошо искали раненую добычу, другие раньше поднимали тревогу, третьи почти ничего не умели, кроме груминга и спокойной жизни рядом с людьми. Зверя, который не кусал детей, слушался хотя бы в главном и приносил пользу, продолжали кормить.

Уюии и Оёии старели вместе со мной. Уюии потерял клык и кончик пальца на правой руке, но первым лезть куда не надо не перестал. Оёии с годами стал ещё осторожнее. Иногда отказывался идти по знакомой команде, если ветер приносил запах крупного зверя. Сначала я на него злился, но несколько раз сам сходил проверить причину отказа, увидел следы крупного зверя и перестал считать это непослушанием.

Мои дети к этому времени тоже выросли. Острый Глаз уже сама родила и всё ещё находила золото лучше меня. Крепкому Пальцу я несколько лет не давал составного копья, хотя он требовал. Пусть сначала научится не терять простое. Когда наконец получил хорошее оружие, не потерял ни одного. Младшая дочь Быстрых Рук чаще возилась с приручёнными обезьянами и лучше многих умела чистить их раны.

Долгий Шаг вырос высоким выносливым мужчиной и часто уходил впереди группы. Маленькая Кошка стала удивительно похожа на мать: спокойная, пока никто не трогает её детей. Если трогали, спокойствие заканчивалось сразу.

У Быстрых Рук появилась седина на висках, но пальцы всё ещё работали быстрее многих молодых. И в мою сумку она по-прежнему лезла без разрешения. Тихая Лань после холода осторожно разминала левое плечо, однако старый вывих ей почти не мешал. Обе так и остались внутри своих семей. Дети то жили ближе к матерям, то со мной. За годы мы вместе растили детей, ссорились, мирились, охотились и съедали умерших родичей. Я знал привычки этих людей лучше, чем многие из них знали друг друга.

Широкий Лоб постарел и стал ещё дольше думать перед дракой. Глупый Камень слышал всё хуже, зато молодых по-прежнему валил без труда. Вкусное Мясо смирился с именем настолько, что иногда сам скалился, когда дети изображали старую историю. Старый Бык умер зимой. Главную семью повёл мужчина моложе и нервнее, который относился ко мне осторожнее предшественника.

Семьи при этом не смешались в одну. Каждый прежде всего держался за своих детей и близких, а давние обиды вспоминались при первой серьёзной ссоре.

29

К последнему походу в скалы я уже давно не был молодым. Сил хватало, но после длинного перехода ныли колени, старые шрамы тянуло на холоде, пальцы после долгой работы камнем уставали быстрее. Молодые мужчины всё чаще брали на себя тяжёлую работу, которую раньше оставляли мне.

Сумка снова потяжелела от золота. Пора было сделать тайник, а заодно поставить ещё одну пирамидку. Остальные стояли у воды внизу; тащить всех в скалы не было никакого смысла. Уюии и Оёии увязались сами.

Со мной было обычное составное копьё, нож в ножнах и сумка. Мамонтовую одежду за годы столько раз латали, что от первоначальной шкуры осталась не вся, но грудь и плечи она всё ещё закрывала.

Рогатину я с собой не взял. Последнюю я делал несколько месяцев назад, когда возле стоянки ходил медведь. Зверь ушёл, тяжёлое древко осталось под навесом, потом его пустили на дрова и ремни. Сегодня я собирался подняться к знакомой скале, спрятать золото и спуститься обратно. Тащить рогатину ради такого похода казалось лишним.

Снизу я заметил небольшой грот над старой осыпью. Сверху нависала плита, дождь внутрь почти не попадал, и место подходило для тайника куда лучше открытой щели. Я свернул с прежнего пути и полез туда.

Первым насторожился Оёии: тихо позвал и уставился на грот. Уюии, который обычно шёл впереди, тоже вернулся ко мне. Оба почему-то держались позади. Я втянул воздух один раз, второй и наконец поймал знакомый тяжёлый запах медведя. Внутрь не полез и сразу начал медленно спускаться, стараясь не шуметь. Уюии и Оёии двинулись рядом. Из глубины донёсся низкий звук, а следом — более высокий писк медвежонка. Теперь понятно было и поведение Оёии: в гроте сидела самка с детёнышами.

30

Медведица вышла к входу раньше, чем мы успели уйти далеко. Не самый крупный медведь из тех, что я видел за жизни, но всё равно гораздо тяжелее человека. За её спиной оставались детёныши, и объяснять ей, что я уже передумал насчёт грота, было бесполезно. Я отходил медленно, копьё держал сбоку, к гроту не приближался. Уюии нервно покрикивал, а Оёии прижался к моей ноге. Медведица сразу двинулась следом за нами. Я увеличил расстояние — она ускорилась. Ещё несколько шагов, и пришлось разворачиваться и бежать вниз.

Уюии и Оёии могли уйти по камням в сторону намного легче меня. Оёии даже метнулся к скале, но почти сразу вернулся: медведица продолжала гнаться именно за мной.

Первым бросился Уюии: прыгнул сбоку, вцепился возле плеча и сразу получил лапой. Его отбросило, он вскочил снова. Оёии зашёл с другой стороны и укусил медведицу за заднюю ногу.

За эти секунды я успел отбежать ещё на несколько шагов, но за спиной Уюии снова взвизгнул. Я обернулся: оба всё ещё лезли на медведицу, которая гналась за мной. Я развернулся и ударил копьём в бок, неглубоко. Медведица дёрнулась, развернулась и достала меня лапой. Толстая кожа приняла когти, но от самого удара не спасла. Меня швырнуло на камни, затылок ударился, перед глазами вспыхнуло белое. Несколько мгновений я слышал только гул. Когда зрение перестало двоиться, Уюии снова висел на медведице.

Она прижала его лапой и схватила за шею. Уюии ещё успел дёрнуться и попытался укусить. Медведица резко рванула головой. Позвонки и мышцы шеи не выдержали, и голова отделилась вместе с шерстью и кожей. Оёии закричал так, как я от него никогда не слышал, и вместо бегства бросился на неё. Медведица поймала его поперёк туловища. Челюсти сомкнулись, раздался сухой хруст. Задние ноги Оёии сразу обмякли. Передними он ещё пытался цепляться за землю, пока медведица не отбросила его в сторону. Уюии и Оёии больше не двигались, а медведица снова повернулась ко мне.

31

Полностью подняться я не успевал. Левая рука после удара слушалась плохо, в голове плыло, ногу зажало между камнями. Копьё лежало рядом, и я подтянул его к себе, когда медведица поднялась на задние лапы. Нижний конец древка упёр между камнями и выставил наконечник перед собой. Обычное копьё могло глубоко войти в зверя, но поперечного упора на нём не было. Медведица обрушилась сверху, каменный наконечник вошёл в грудь, древко согнулось и проскользнуло в ладонях. Тяжёлое тело пошло дальше и прижало меня к камням. Рана была смертельной, но медведица ещё успела сомкнуть челюсти на моём горле. Сначала пришло сильное давление, потом по шее и груди потекло тёплое, а вдохнуть стало почти невозможно. Медведица тяжело дышала прямо надо мной, из груди торчало моё копьё. Перед глазами лежал Оёии, чуть дальше — Уюии. Последнее, что я успел подумать: «И почему я в этот раз не сделал рогатину?»

Научная основа главы

Грэунчану и присутствие гоминин около 1,95 миллиона лет назад

Грэунчану находится в долине Олтеца, в Дакийском осадочном бассейне к югу от Карпат, на территории современной Румынии. В 2025 году на костях животных из этого местонахождения были описаны порезы, оставленные острым орудием при разделке туш. Биостратиграфические данные и уран-свинцовое датирование показывают, что содержащие эти кости отложения старше 1,95 миллиона лет. Кости самих гоминин в Грэунчану пока не найдены, надёжных каменных орудий из ненарушенного слоя также не описано, поэтому вид людей, оставивших порезы на костях, определить нельзя. В соседних местонахождениях долины Олтеца сообщалось о каменных изделиях. Совокупность данных подтверждает присутствие гоминин в этой части Восточно-Центральной Европы около двух миллионов лет назад.

Природная среда долины Олтеца

Фауна Грэунчану включает не менее тридцати одного таксона позвоночных. Здесь известны мамонты, лошади, носороги, олени, полорогие, жирафовые, крупные хищники, наземные обезьяны, бобры, дикобразы, страусы и европейский плейстоценовый панголин. Изотопные данные по зубам лошадей и состав фауны указывают на сравнительно умеренную, выраженно сезонную среду. Палеоэкологические реконструкции предполагают сочетание открытых травянистых участков, древесной растительности и водоёмов.

Крупные хищники

В Грэунчану непосредственно представлены Ursus etruscus, Megantereon cultridens, Homotherium latidens, Puma pardoides, Lynx issiodorensis, Pliocrocuta perrieri и другие хищники. Megantereon был мощно сложенным саблезубым кошачьим. Особенности его посткраниального скелета связывают с меньшей приспособленностью к длительному быстрому бегу и большей пригодностью для нападения на короткой дистанции в мозаичных или более закрытых местообитаниях. Homotherium имел иной комплекс посткраниальных признаков и был лучше приспособлен к передвижению по открытой местности. Ursus etruscus был широко распространённым раннеплейстоценовым медведем Европы и Западной Азии.

Paradolichopithecus arvernensis

Paradolichopithecus arvernensis найден в Грэунчану. Это крупный ископаемый представитель Cercopithecidae, по ряду признаков относимый к папионинам. Посткраниальные данные указывают на преимущественно наземное передвижение, сопоставимое с крупными современными наземными мартышковыми. Ископаемый материал не позволяет восстановить конкретный набор его тревожных сигналов, отношения с гомининами или обучаемость. Разнообразная вокальная коммуникация и сложное социальное поведение широко распространены среди современных папионинов.

Мамонт и другая крупная фауна

В фаунистическом комплексе долины Олтеца присутствует Mammuthus cf. meridionalis, а также крупные носороги, лошади, олени и полорогие. Взрослый южный мамонт во много раз превосходил человека массой. Для долины Олтеца характерны речные отложения, склоны, террасы и участки переработанного флювиального рельефа. Падение крупного животного на крутом или подмытом склоне могло привести к тяжёлым переломам и повреждениям грудной клетки. Туша мамонта представляла очень большой пищевой ресурс и требовала длительной разделки.

Аллювиальное золото Южных Карпат

Современные минералогические исследования подтверждают самородное аллювиальное золото в реках Олэнешти и Кея в Южных Карпатах, в пределах современного уезда Вылча. Исследованные золотины происходят из речных отложений; вероятными первичными источниками считаются региональные Cu-Au и As-Au рудные проявления. Положение конкретных русел и россыпей около 1,95 миллиона лет назад восстановить по современным данным невозможно, поскольку речная сеть и четвертичные отложения многократно менялись.

Обсидиан

Основные природные источники карпатского обсидиана сосредоточены в вулканической области Земплин-Токай на территории современной восточной Словакии и северо-восточной Венгрии. В долине Олтеца местных источников обсидиана не известно. Его появление в Южных Карпатах потребовало бы переноса сырья на большое расстояние.

Глава 3 Последние из первых. Часть 1.

Глава 30. «Последние из первых»

Вид: Australopithecus sediba Время: около 1,977 млн лет назад Место: Южная Африка, район Малапы

1 Я пришёл в себя ещё до того, как смог вдохнуть. Тело сдавливало со всех сторон, потом давление резко изменилось, меня потянуло вниз, развернуло, и через несколько мгновений в лицо ударил холодный воздух. Я попытался вдохнуть слишком рано, закашлялся, заорал и только после этого понял, что снова родился.

Сознание осталось прежним: я помнил XXI век, Счастье, Смерть, Радость, тысячи прожитых лет, костры, города, копья, горшки, металл и вещи, которых здесь ещё не существовало. Тело не умело даже держать голову.

Мать прижала меня к животу, вылизала лицо и потянула ближе к груди. Я почти не видел дальше её шерсти и согнутой руки. Несколько раз попытался повернуться сам, но движения получались хуже, чем хотелось, поэтому на первые часы пришлось прекратить бессмысленную борьбу и заняться тем, что в таком состоянии оставалось доступно: слушать, смотреть и запоминать.

В последние жизни подобные возвращения случались всё реже. Я давно привык просыпаться в телах, которые по устройству, движениям и возможностям были ближе к человеку. Теперь разница ощущалась даже в том, как мать держала меня, как передвигалась на земле и как легко уходила на дерево, не меняя привычного ритма. К концу первых недель сомнений почти не осталось: я снова оказался среди тех, кого в прошлой человеческой жизни считал бы очень далёкими предками.

Я уже жил в телах, которые гораздо сильнее мешали человеческому сознанию действовать привычным образом, поэтому первые недели тратил не на бесполезное сравнение с человеком, а на наблюдение за группой.

Пересчитать сородичей удалось не сразу: на кормёжке они постоянно расходились, часть уходила к деревьям, другие возвращались позже, а дети всё время перемещались между взрослыми. Через несколько месяцев я уже знал каждого достаточно хорошо и наконец пересчитал всех. Четыре взрослых самца, семь взрослых самок, два подростка, трое детей и я — всего семнадцать.

Для остальных в этом числе не было никакого смысла. Они родились здесь, знали этих сородичей и жили тем, что происходило сегодня. Я слишком много раз видел, как после двух плохих сезонов от небольшой группы остаётся несколько родственных особей. Поэтому уже тогда прикидывал, сколько взрослых она может потерять и всё ещё продолжать расти.

Пока сделать с этим я ничего не мог. Мать подняла меня одной рукой, пересела ближе к стволу и начала вычёсывать у меня из шерсти мелких насекомых. Я ухватился за её пальцы и снова попытался сесть. Она спокойно уложила меня обратно.

Первой в голове закрепилась кличка Писк. Маленькая самка была старше меня на несколько лет и орала по любому поводу. Её толкнули от еды — она визжала. Мать ушла на несколько шагов — она визжала. Кто-то из подростков стащил найденный плод — она бежала следом и визжала так, будто её уже кусали. Остальные почти не обращали внимания, и через несколько месяцев я тоже научился различать настоящий испуг и обычное недовольство.

В тот день мы кормились возле заросшего каменистого склона. Мать сидела рядом со мной и раздавливала зубами твёрдые плоды. Писк несколько раз отходила к кустам, возвращалась, потом снова уходила, потому что под ветками лежали упавшие ягоды, до которых взрослые ещё не добрались.

Один из самцов посмотрел туда раньше остальных. На его лице проходил старый шрам, а сам он обычно замечал подозрительные звуки быстрее других. Он коротко позвал, и несколько взрослых подняли головы.

Писк не остановилась, и через мгновение кошка вылетела из кустов настолько быстро, что я успел увидеть только пятнистый бок, вытянутые передние лапы и раскрытую пасть. Писк вскрикнула один раз. Кошка схватила её поперёк туловища и сразу развернулась обратно к зарослям.

Взрослые бросились следом, а самка с разорванным краем уха оказалась первой, влетела в кусты, не обращая внимания на ветки, и ещё некоторое время кричала оттуда. Через несколько минут вернулась без ребёнка. На морде и руках были свежие царапины, из разорванного раньше уха снова шла кровь.

До вечера она несколько раз уходила туда же. На следующий день повторила поиск. Потом ещё несколько дней резко вскидывалась на любой детский писк и проверяла место, где мы ночевали.

Через несколько дней Рваноухая перестала возвращаться к кустам. Писк исчезла так быстро, что ещё утром её голос мешал всем кормиться, а вечером группа уже ела, искала воду и устраивалась на ночь без неё.

После этого я начал добиваться хотя бы простейшей реакции на опасность. Говорить было бесполезно: рот выдавал несколько доступных звуков, а сложный смысл существовал только у меня в голове. Я выбрал короткий резкий крик, каждый раз после него сам тянулся к матери и показывал детям двигаться к взрослым. Мать первой заметила повторение. Потом ещё две самки начали подхватывать своих малышей, когда слышали мой сигнал возле густых кустов. Один из детей, спокойный самец со светлым пятном шерсти над глазами, довольно быстро начал сам пятиться к взрослым после знакомого крика. За эту отметину я постепенно стал звать его Белолобым.

Причину происходящего остальные воспринимали проще меня, но для результата этого хватало: знакомый звук всё чаще заставлял детей искать взрослых раньше, чем опасность становилась видна.

Кличка Седая появилась гораздо позже. В первые месяцы она была для меня просто старой самкой, которую остальные почему-то часто ждали у воды. Только когда я начал сам передвигаться на небольшие расстояния и следить за маршрутами, понял, что ждать её было разумно.

Она знала места, которые не выглядели полезными. В сухой ложбине могла свернуть к камням, разгрести листья и найти влажную почву. После нескольких дождей обходила привычный спуск и вела всех к другому, где земля не ехала из-под ног. В жару уводила группу подальше от открытого пространства к деревьям, на которых оставались плоды, хотя большинство уже успевало съесть всё доступное возле стоянки.

Я начал следить за ней специально. Запоминал повороты, растения, трещины в камне, положение солнца, запах сырой земли. Она не знала, что у неё появился ученик, и не пыталась ничему меня учить. Я просто шёл следом настолько часто, насколько позволяла мать.

В это же время мы несколько раз встречали многочисленных соседей, заметно отличавшихся от нас массивными челюстями и тяжёлыми лицами. Их было столько, что считать каждого не имело смысла. Я оценил скопление примерно в две с лишним сотни, возможно больше: взрослые, подростки, самки с младенцами, дети, которые свободно бегали между ними.

Большую часть дня они кормились тем, что наших интересовало гораздо меньше. Выкапывали плотные корни, жевали жёсткие стебли, долго перетирали волокнистые части растений и редко задерживались там, где мы искали плоды или мелкую живность. Из-за этого две группы могли кормиться сравнительно близко и почти не мешать друг другу.

Камни они тоже постоянно подбирали и использовали. Один взрослый нашёл кусок с удобным острым краем, разрезал им жёсткий корень и бросил рядом. Другой долго перебирал гальку, ничего подходящего не нашёл и просто ушёл. За несколько встреч я не увидел ни одного случая, когда кто-нибудь из них сознательно отбил от камня нужный скол.

У моих сородичей намеренный раскол камня ещё встречался. Самец со старой травмой руки иногда ударял камень о камень и получал режущий край, если долго не находил готового. Делал он это редко и без всякого желания совершенствовать способ, но само действие существовало. Я стал замечать его всё чаще и мысленно назвал Локтем: одна рука разгибалась хуже другой, особенно когда он опирался на неё при подъёме.

На деревьях постоянно мелькал другой взрослый самец. Он уходил выше остальных, легко держался на тонких ветвях и первым добирался до плодов, которые тяжёлые взрослые оставляли. На открытом месте тот же самец быстро начинал оглядываться на ближайшие стволы и старался не отходить от них далеко. Из-за длинных рук я вскоре стал мысленно называть его Длинным.

Я мог долго наблюдать, как соседи выбирают камни, но всякий раз взгляд возвращался к их числу. Их было несколько сотен, а в нашей группе после гибели Писк стало ещё свободнее возле каждого места кормёжки. Седая умерла до конца моего второго года.

Сначала она начала отставать, затем стала дольше жевать и всё чаще бросала твёрдую пищу. В один из переходов мы ждали её почти час, хотя расстояние до следующего места было небольшим. Через несколько дней она не поднялась утром.

Никто её не убивал. Живую старую самку не трогали даже те, кто часто отнимал у неё еду. После смерти отношение к телу изменилось быстро. Сначала несколько особей долго нюхали лицо и руки, потом один из самцов попробовал мясо на бедре. К вечеру ели уже почти все.

Я тоже ел. За прожитые жизни каннибализм давно перестал быть для меня открытием, а отказываться от доступного мяса, когда еды не хватало, не имело смысла.

Череп я забрал раньше, чем его раскололи ради мозга. Несколько дней очищал кость от остатков тканей, промывал и подсушивал на солнце, а когда группа задержалась возле заметной скалы, сложил небольшую пирамидку. Подходящих камней вокруг было достаточно, поэтому череп поставил сверху и закрепил так, чтобы его не сбило первым же ветром. Остальные недолго наблюдали за моей работой и вскоре ушли к еде.

Через несколько недель мы вернулись в район, где раньше Седая находила воду. Никто не повернул туда, куда ходила она. Я помнил маршрут, пошёл первым и повёл за собой Мать. Остальные заметили направление и тоже свернули и нашли небольшую влажную впадину, которую без Седой, скорее всего, прошли бы мимо. Я начал запоминать стариков ещё внимательнее.

Рваноухая снова родила, когда мне было около двух лет. Новорождённый оказался крепким, быстро набирал вес и через несколько месяцев выглядел заметно упитаннее остальных детей. Круглым я начал называть его лишь тогда, когда эта особенность стала постоянной. Его появление впервые за мою нынешнюю жизнь вернуло группе одного из потерянных детей.

К этому возрасту руки наконец позволяли делать то, о чём я думал с первых месяцев. Начал с простых палок, потом перешёл к камню и довольно быстро убедился, что мои нынешние пальцы справляются лучше, чем у многих более древних тел, в которых приходилось жить раньше. По человеческим меркам работать было неудобно, но точный хват получался, а остальное компенсировалось опытом.

Составное копьё изобретать заново не требовалось: я слишком много раз делал его раньше и знал всю последовательность, оставалось подобрать местное сырьё.

Первый наконечник оказался слишком тяжёлым. Второй расколол древко при ударе. Третье крепление размокло после дождя. Я менял форму камня, сушил волокна, пробовал жилы, липкий растительный сок, разные способы обмотки. Несколько недель рядом постоянно лежали неудачные заготовки, которыми дети пытались играть, а взрослые периодически растаскивали подходящие палки на другие нужды. Отгонять их оказалось сложнее, чем сделать очередное копьё.

Один подросший ребёнок особенно любил собирать мои отброшенные отщепы и стучать ими по камням. У него недавно выпал сломанный молочный зуб, и заметная щель закрепила кличку Щербатый задолго до того, как на этом месте вырос новый зуб. Взрослая самка с двумя неровными передними зубами интересовалась не камнем, а всем, что я приносил к работе: пробовала волокна, корни, липкий сок, иногда отнимала заготовки и бросала их, если быстро не получала еды. Кривозубой я начал называть её после нескольких таких краж.

Широкую я заметил именно в это время. Крепкая взрослая самка с массивным корпусом чаще других сидела рядом, когда я работал, хотя сама изготовлением почти не интересовалась. Зато готовое оружие после нескольких показов держала правильно и не пыталась схватить острую часть рукой. Когда я обозначал нападение и выставлял своё копьё, она повторяла движение без лишней суеты.

Локоть оказался полезнее с камнем. Если дать ему подходящую заготовку и показать место удара, он мог получить пригодный скол. Через день тот же Локоть снова начинал искать готовый острый камень, хотя рядом лежала подходящая галька. Напоминать об этом приходилось постоянно, а Бугор получил кличку позже остальных. Он был самым тяжёлым из взрослых самцов и хорошо узнавался по крупному выступу над глазами. Пока опасность не подходила близко, Бугор казался медлительным. В настоящей драке становилось понятно, почему другие мужчины редко проверяли его терпение до конца. Через два дня Бугор оставил первое копьё возле старого места кормёжки.

Я нашёл его возле старого места кормёжки, принёс обратно и сунул Бугру в руки. Он посмотрел на меня, на копьё, потом отбросил его в сторону. Пришлось подобрать снова и несколько раз повторить знакомый сигнал опасности. Бугор раздражённо оттолкнул меня и ушёл. Через неделю появилась крупная кошка, и после этой встречи Бугор наконец начал носить оружие внимательнее.

Мы заметили её заранее. Шрам коротко позвал первым, затем из высокой травы показалась голова. Зверь не бросался, а двигался вдоль края группы, выбирая место.

Я уже держал своё копьё. Широкая подняла сделанное для неё. Локоть оказался рядом с тяжёлой палкой, а Бугор сначала просто выпрямился и показал зубы. Кошка пошла на край, где находились дети.

Я дал резкий сигнал, который повторял с младенчества. Две самки сразу потянули детей ближе. Мать подхватила меня за плечо и шагнула внутрь, хотя я уже вырывался и пытался вернуться вперёд.

Широкая выставила копьё, и зверь приблизился, резко дёрнулся в сторону, но вместо открытого прохода встретил второй острый конец. Я успел встать рядом. Бугор наконец схватил валявшееся оружие и ткнул слишком рано, однако кошка отскочила именно от движения нескольких длинных палок перед собой.

Она обошла нас, попробовала ещё раз с другой стороны и получила неглубокий удар в плечо. Крови было мало, но после этого зверь отступил дальше. Несколько минут сидел в траве и смотрел. Через некоторое время зверь ушёл, не утащив никого из группы.

После этого Бугор больше не выбрасывал копьё сразу после кормёжки. Иногда забывал, иногда оставлял в неудобном месте, но уже возвращался, если я показывал оружие и направление, откуда недавно приходил хищник.

После этой встречи я начал делать запас наконечников и подготовленных древков. Небольшой, потому что таскать лишнее приходилось мне самому. Широкая научилась подтягивать ослабшую обмотку. Локоть мог заменить простой каменный элемент, если рядом имелась подходящая заготовка. Остальные главным образом пользовались готовым.

Несколько раз я пытался обучить их всей последовательности и снова получил знакомый результат. Каждый отдельный шаг они осваивали. Полностью повторить работу удавалось редко: один забывал сушить волокно, другой брал слишком толстое древко, третий после удачного наконечника считал работу законченной и не понимал, зачем тратить время на крепление, пока рядом нет опасности.

Тогда я перестал требовать от каждого всей работы сразу. Локтю снова и снова показывал только каменную часть, Широкой — обращение с готовым оружием, а крепления и запас продолжал готовить сам. Бугор постепенно привык носить копьё и перестал воспринимать его как случайную палку.

Мелких людей мы встретили у воды. Я узнал их по телам и движениям раньше, чем увидел каменные отщепы. В предыдущих жизнях мне уже приходилось быть одним из таких. Они были ближе к человеку, чем мои нынешние сородичи, и работали с камнем увереннее. Один взрослый сидел у валуна и серией точных ударов снимал отщепы, почти не отвлекаясь на окружающих. Я не пошёл к ним прямо.

Оставил своих на открытом месте, где можно было отойти, положил кусок мяса между группами и сам сделал несколько шагов назад. Потом показал пустые руки и простейшие мирные жесты, которые понимали многие группы задолго до настоящего языка.

Глава 3. Последние из первых. Часть 2.

2.

Чужаки не бросились на нас. Один подошёл к мясу, понюхал, поднял и вернулся к своим. Другой долго смотрел на моё копьё. Женщины держали детей дальше. Несколько минут всё шло достаточно спокойно, чтобы я начал думать о следующем шаге. Потом двое мужчин разошлись в стороны.

Ещё один перестал смотреть на меня и начал считать глазами взрослых за моей спиной. Двое молодых сместились ближе друг к другу. Этих признаков мне хватило, и я вернулся к своим и сразу повёл группу от воды. Мать пошла за мной после второго сигнала. Широкую пришлось толкнуть: она не понимала, почему мы уходим от хорошего места, если нас пока никто не атакует. Бугор недовольно оглядывался и несколько раз останавливался. Чужие не преследовали далеко. Они просто остались возле воды.

Нам пришлось идти к другому источнику, который я знал по Седой. Воды там было меньше, вокруг лежало больше помёта, а после дождей в ямах долго стояла мутная жижа. Круглый заболел через несколько дней.

Сначала начался понос, затем он перестал нормально есть и почти всё время лежал возле Рваноухой. Я давал ему воду маленькими порциями, выбирал самое чистое, что мог достать, пытался найти соль в привычных местах, растирал мягкую пищу. Без сосуда даже простейшее подобие нормального раствора для выпаивания становилось постоянной вознёй.

На второй день Круглый ещё пытался подняться. На третий почти не реагировал, когда мать переносила его с места на место. К вечеру дыхание стало редким.

Рваноухая долго держала мёртвого ребёнка возле себя и не подпускала остальных. Утром отогнала первого самца зубами. К середине дня сопротивляться она перестала, а я не знал, какая именно болезнь его убила. Зато прекрасно понимал, почему мы оказались у плохой воды.

Сильный паводок начался в день, когда возле нас только моросило, а настоящая гроза шла где-то выше по местности. Я видел потемневшее небо и заранее увёл группу от низкой части русла, но привычный переход всё равно казался безопасным: вода там обычно доходила до колен и быстро спадала. Гул появился раньше потока.

Я сразу начал гнать всех выше. Бугор понял сигнал после первого крика, Широкая потянула за собой детей, Мать схватила меня за руку, хотя в помощи я уже не нуждался. Хромая задержалась ниже из-за старой ноги. Обычно она могла часами обследовать одну поляну и находила съедобные корни там, где остальные давно уходили; теперь эта медлительность не оставляла ей времени добраться до верхнего края.

В русле внезапно показался быстрый мутный поток, в котором несло ветки, траву и мелкие камни. Хромая успела добраться до выступа, вцепилась обеими руками и повисла над потоком.

Бугор полез вниз, и я схватил его за шерсть и заорал. Он оттолкнул меня, сделал ещё шаг. Под ногой сразу ушёл кусок мокрой земли. Широкая тоже двинулась к нему.

Пришлось броситься между ними и Хромой, размахивая руками и показывая наверх. Бугор ударил меня по плечу, не понимая, почему я мешаю. Новый поток ударил в выступ раньше, чем Бугор успел сделать следующий шаг. Хромая исчезла вместе с кустом, за который держалась. Мы увидели её ещё один раз ниже. Потом вода закрутила тело между ветками и унесла дальше.

Бугор несколько минут ходил вдоль края и искал возможность спуститься. Я больше не мешал: там уже никого нельзя было спасти. Когда вода ушла, Хромая не вернулась, а на переходах её место так и осталось пустым.

После паводка я впервые пересчитал не только погибших, но и взрослых самок, которые ещё могли родить. Их пока хватало, чтобы группа восстановилась после нескольких удачных лет, поэтому оружие, новые привычки и попытки договориться с соседями по-прежнему имели смысл.

Мать родила снова в начале следующего тёплого сезона. К тому времени я уже передвигался самостоятельно и почти перестал нуждаться в постоянном переносе. Её новый ребёнок занял место на животе, которое раньше принадлежало мне. Маленькая самка цеплялась за шерсть с такой силой, что мать иногда пыталась оторвать её одной рукой и раздражённо ворчала. Липкой я начал звать сестру через несколько месяцев.

После родов возле Матери часто сидела взрослая самка, которая часами перебирала шерсть сначала у неё, потом у ребёнка. Она так же вела себя после драк: могла устроиться рядом с разозлённой самкой и спокойно вычёсывать её, пока та не переставала огрызаться на окружающих. Я начал думать о ней как о Тихой задолго до того, как понял, насколько много её обычное поведение меняет внутри группы.

Когда мать отодвигала меня, чтобы устроить Липкую удобнее, я не пытался вернуть прежнее место. Зато сразу заметил, что она теперь чаще уходила к ребёнку, меньше следила за моими попытками сделать очередное крепление, а ночью укладывала Липкую между собой и стенкой убежища.

Одновременно у меня появилось больше свободы. Я уходил дальше, обследовал камень, проверял воду, следил за чужими следами и постепенно стал замечать, что часть взрослых уже ориентируется на мои предупреждения раньше, чем видит причину.

Мать сопротивлялась дольше многих. Если я менял привычный маршрут без очевидной опасности, она могла схватить меня за руку и потянуть обратно. Приходилось вырываться, показывать след, вести к запаху или ждать, пока причина станет понятной ей самой. После нескольких таких случаев она начала хотя бы останавливаться, когда я настаивал. На этом этапе мне хватало и такого изменения.

Вторая встреча с мелкими людьми закончилась хуже первой. Их было меньше, чем у воды, поэтому я решил попробовать снова. За много жизней я видел группы, которые сначала считали чужаков добычей, а потом привыкали к соседству, обменивались едой, перенимали инструменты или хотя бы расходились без драки. Полностью отказаться от контакта означало признать, что любой новый сосед всегда будет врагом, а это было неправдой.

Я выбрал открытое место и оставил между нами несколько корней. Чужаки подошли не сразу. Один мужчина показал пустую руку. Я ответил тем же жестом, а женщина с ребёнком оставалась позади. Несколько минут мы просто смотрели друг на друга.

Тонкий стоял ближе остальных моих. За последние годы подросток вытянулся, стал чаще держаться возле взрослых самцов и всё сильнее раздражался, когда кто-нибудь оттеснял его от хорошей пищи. Я уже несколько раз заставал его за попытками повторять угрозы Бугра. Один чужак сделал два быстрых шага вперёд, чтобы подобрать корень. Тонкий оскалился и двинулся навстречу.

Я сразу закричал и попытался встать между ними. Чужак остановился, но сзади уже полетел камень. Он попал Тонкому в плечо. После этого остановить их не удалось.

Тонкий бросился вперёд, но второй камень ударил его в висок, и он потерял равновесие и упал. Бугор с Широкой выставили копья, Локоть подошёл к ним. Я успел оценить расстояние до Тонкого и число чужих раньше, чем сделал второй шаг. Вернуться за ним означало ввязать всю группу в драку, где нас могли обойти с двух сторон. Я дал сигнал отхода.

Бугор не послушался, поэтому пришлось схватить его копьё и тянуть назад. Широкая отступила первой, Локоть следом. Когда Бугор наконец пошёл за нами, к Тонкому уже подбежали трое чужих. Он поднялся на колено. Один ударил его камнем по лицу. Другой вонзил острый отщеп возле шеи. Дальше я не смотрел.

Через несколько часов мы поднялись на склон, откуда было видно прежнее место. Чужаки уже разделывали тело, когда мы увидели их издалека.

Лица тех, кто разделывал Тонкого, я различал достаточно хорошо, но запоминать их не стал. В прошлых жизнях мне самому приходилось жить среди таких людей и участвовать в похожих столкновениях. Перед ними оказалась небольшая группа чужаков, которую можно было атаковать без слишком большого риска. В следующих встречах меня интересовали прежде всего число противников, расстояние до них и то, как они начинали двигаться перед нападением.

После гибели Тонкого несколько сезонов прошли без больших потерь. Дети росли, копья несколько раз удерживали хищников на расстоянии, а дни снова заполнились обычными делами, которые раньше почти не замечались за постоянной угрозой.

Длинный по-прежнему уходил выше всех за плодами и первым спускался, если приходилось переходить открытое место. Щербатый теперь почти не напоминал ребёнка, который играл моими отщепами: он всё чаще держался возле Локтя и повторял его удары по камню. Белолобый тоже таскался за ними, но сам камень интересовал его меньше: он охотнее собирал отброшенные куски, носил их взрослым и быстро бросал занятие, если рядом начиналась возня из-за еды. Кривозубая несколько дней подряд выкапывала корни там, где я показал, а потом бросила это занятие, когда земля стала твёрже. После её очередной драки с Рваноухой Тихая уселась между ними и долго вычёсывала сначала одну, потом другую. Шрам за те же месяцы дважды поднял тревогу настолько рано, что мы успели уйти до встречи с чужими.

Копья стали привычной частью жизни, хотя обращались с ними все по-разному. Широкая носила своё почти постоянно и сама проверяла обмотку, если наконечник начинал двигаться. Локоть делал простые каменные вставки без моего непосредственного участия, но всё ещё мог бросить хорошую заготовку и полчаса искать естественный острый край. Бугор наконец перестал оставлять оружие на каждой второй стоянке. Мать брала своё перед переходами через открытое место и приносила мне, когда крепление портилось.

Я держал небольшой запас готовых отщепов, высушенного волокна и нескольких подходящих древков. Остальным сама идея запаса была почти неинтересна. Если сегодня всё работало, тратить силы на вещь, которая понадобится через месяц, они не хотели. Поэтому складывать, проверять и переносить лишнее приходилось в основном мне.

За это время мы несколько раз отогнали хищников. Одна кошка долго шла следом и так и не решилась приблизиться. В другую ночь гиены получили камнями и острыми палками, после чего держались до рассвета на расстоянии.

Кривозубая родила крепкого мальчика. Кличка у него появилась не сразу: он пережил первые опасные месяцы, быстро рос, почти не болел и только тогда стал для меня Крепышом.

У других самок тоже были беременности. Два младенца прожили совсем недолго и не успели получить кличек. Один перестал дышать в первые дни. Второй слабел несколько недель и умер ночью. Подобные смерти я видел во многих жизнях: можно было раньше заметить ухудшение, дать воду или подходящую пищу, но без лекарств и полноценного ухода возможности быстро заканчивались.

Один из спокойных сезонов всё же закончился нападением крупной кошки. Шрам заметил её возле низких кустов, поэтому дети успели уйти к взрослым, а копья встретили первый бросок. Зверь отступил, обошёл нас и атаковал там, где стояли Длинный и Кривозубая. Длинный успел толкнуть самку в сторону и выставить палку, но кошка ударила его раньше, чем Широкая добралась до них. Мы навалились с двух сторон, несколько раз попали копьями, и хищник ушёл, оставив Длинного на земле.

Он поднялся сам и даже прошёл часть пути, поэтому сначала мне показалось, что всё обойдётся. На боку остались глубокие разрывы, одна рука висела хуже обычного. Я очистил раны и несколько дней не давал ему лазать, хотя он постоянно пытался уйти к деревьям вместе со всеми. С каждым днём он ел меньше, движения становились медленнее, а однажды утром уже не смог встать. К вечеру Длинный умер. Его тело осталось у нас, а очищенный позже череп стал второй пирамидкой этой жизни.

После этого обычная жизнь снова заняла дни. Мать сначала таскала Липкую на себе, потом всё чаще заставляла её ходить самой. Колючая, бывшая подростком в начале моей жизни, стала взрослой самкой и по-прежнему предпочитала кормиться немного в стороне от общей давки. Взрослые дрались из-за еды, дети играли возле них, а через час те же участники ссоры могли спокойно сидеть рядом и вычёсывать друг другу шерсть. Несколько спокойных сезонов позволили мне впервые допустить, что семнадцать при рождении были просто неудачным моментом и группа ещё сможет вырасти.

Длинноногих людей я увидел, когда мне было около семи лет. Их тела узнавались сразу. Я несколько раз жил среди таких групп и хорошо помнил ощущения длинного шага, более удобное движение по открытой земле, меньшую зависимость от деревьев и заметно более устойчивые связи между близкими взрослыми. Кроме того, я помнил их язык.

Нынешний рот не позволял воспроизвести большую часть знакомых звуков. Пришлось выбирать те, которые получались, и дополнять жестами. Я оставил своих дальше, подошёл один и показал мирное намерение, воду и уход в сторону. Мужчина впереди остановился, дождался моего повторного сигнала и ответил похожим жестом.

Я показал, что мы не идём к их детям, не претендуем на место и уйдём в сторону. Мужчина посмотрел на моих, затем на своих и повторил жест ухода в противоположном направлении. Ответ был слишком точным, чтобы принять его за случайное подражание.

Обе группы разошлись без драки. Несколько дней я возвращался мыслями к этой встрече и не видел причин окончательно отказываться от дальнейших попыток договориться. Через несколько месяцев жизнь напомнила о другой опасности, с которой никакой договор не помогал: заболел Белолобый.

К тому времени он уже был не маленьким ребёнком, а подросшим самцом, который часто крутился возле Локтя и таскал его камни. Сначала появилась слабость, потом высокая температура. Я заставлял его пить, держал в тени, следил за дыханием, выбирал мягкую пищу. На третий день стало легче, и он даже поднялся сам. На следующий снова лёг. К вечеру он почти не реагировал на прикосновения. Ночью его дыхание окончательно прекратилось.

Никакого лечения, которое я мог бы провести здесь и сейчас, не существовало. Знания помогли продержать его дольше, но не дали нужного лекарства.

Вторая встреча с длинноногими началась ещё спокойнее первой. Один из мужчин узнал часть моих сигналов. Не тот, с которым я встречался раньше, но язык был достаточно близким. Я показал воду, нашу группу и уход. Он ответил вопросом, который я понял как направление.

Сбоку двое взрослых начали расходиться шире. Ещё один подошёл ближе к Бугру. Их было больше, чем нас, и теперь я слишком хорошо знал это приготовление к нападению, чтобы ждать продолжения. Я резко позвал своих и показал отход. Широкая сразу отступила, Мать собрала детей, Локоть повернул за мной, но Бугор остался на месте.

Чужой мужчина приблизился ещё на шаг. Бугор выпрямился, показал зубы и качнул копьём. Тот остановился, и на несколько секунд столкновение ещё можно было закончить без крови. Потом камень прилетел со стороны и ударил Бугра в плечо.

Бугор бросился вперёд, а я успел встать рядом с Широкой и криком заставил Локтя держаться ближе. Первый чужак отступил от копья Бугра, второй вошёл на его место. Широкая ранила мужчину в бедро. Тот вскрикнул, и почти сразу двое его родственников оказались рядом, не дожидаясь команды.

У нас всё происходило иначе. Я показал Локтю закрыть правую сторону. Потом заметил, что Кривозубая с Крепышом слишком близко, и закричал им отходить. Пока возвращал Локтя, Бугор уже погнался за отступившим противником дальше, чем нужно. Двое длинноногих обошли его с разных сторон.

Я заорал, но Бугор повернулся только на первый звук. Камень ударил его в затылок. Он пошатнулся, успел ткнуть копьём одного нападавшего в живот, после чего второй ударил сбоку тяжёлой дубиной.

Бугор упал и ещё двигался, но расстояние до него уже закрывали трое. Возвращаться означало потерять ещё людей. Я снова дал сигнал отхода и на этот раз не остановился.

Нас не преследовали долго. Один чужой тяжело хромал после удара Широкой, второй сидел возле раненого в живот, а тело Бугра осталось им.

По дороге я снова и снова восстанавливал порядок действий. Копья сработали: мы ранили двоих и смогли уйти. Подвело не оружие, а то, сколько отдельных подсказок требовалось моим сородичам во время самой драки. У длинноногих один сам занимал место другого, родственники двигались на помощь без того, чтобы кто-нибудь каждый раз показывал им направление, а преследование прекращалось, когда риск становился выше выгоды. После этого я перестал требовать от своих сложных совместных действий, которые они всё равно выполняли только под постоянными подсказками.

Вместо этого оставил несколько реакций, которые можно было довести повторением: мой первый сигнал — слабые назад; второй — взрослые ближе друг к другу; третий — немедленный отход; упавшего врага не преследовать; оружие не бросать, пока опасность рядом. Широкая усвоила почти всё. Остальным на закрепление тех же реакций потребовались месяцы.

После смерти Бугра Тихая стала чаще держаться возле тех, кто вернулся с драки возбуждённым и злым. Она переходила от одного к другому, часами перебирала шерсть, подпускала к себе детей и почти никогда не отвечала на толчок немедленной дракой. Рядом с ней даже взрослые самцы обычно быстрее успокаивались.

После одной незначительной стычки Тихая поранила ногу об острый камень. Я промыл рану, удалил грязь и несколько дней следил за ней. Сначала всё выглядело нормально. Потом края припухли, кожа стала горячей, появился запах.

Я снова очищал, давал ей покой, не позволял зализывать грязными пальцами. На время отёк уменьшился. Через несколько дней вернулся сильнее.

Тихая умерла ночью, и только после этого стало заметно, сколько мелких конфликтов прекращалось рядом с ней ещё до настоящей драки. Рваноухая чаще огрызалась на Кривозубую. Локоть несколько раз ударил молодого самца из-за пищи. Колючая вообще начала уходить кормиться дальше.

Я попробовал компенсировать то, что раньше происходило само. После конфликтов подходил первым, садился рядом, начинал груминг, иногда подтягивал к себе второго участника. Работало не всегда, но несколько раз ссора прекращалась раньше. К тому времени нас осталось одиннадцать — почти вдвое меньше, чем я видел у некоторых соседних групп людей, и несравнимо меньше, чем в скоплениях массивных соседей.

В ту ночь гиены крутились рядом несколько часов, и слышать их мы начали задолго до того, как увидели первые тени между кустами. Я разложил оружие возле взрослых и несколько раз менял место, чтобы дети оставались между нами. Первые подходы закончились без последствий. Камни и копья держали животных дальше. Потом две гиены одновременно появились с одной стороны, и все повернулись туда.

Третья подошла сзади и оказалась рядом с Липкой. Она уже была достаточно большой, чтобы спать не на матери. Она вскочила от шума и побежала не внутрь, а в сторону. Гиена схватила её за ногу.

Мать оказалась рядом раньше меня. Вцепилась животному в морду, получила укус по предплечью, но заставила отпустить ребёнка. Вторая гиена тут же схватила Липкую поперёк туловища.

Я ударил копьём, промахнулся по корпусу и задел заднюю лапу. Широкая бросила камень, и животное отступило, но ребёнка не выпустило.

Мать побежала следом, но я догнал её уже за пределами нашего круга и вцепился в плечо. Она вырывалась, била меня рукой, пыталась снова броситься за уходящими животными. Пришлось повалить её на землю и удерживать, пока крики Липкой не исчезли вдали. Мать ещё долго лежала, тяжело дыша. Потом встала и пошла по следу.

Я пошёл рядом с ней, и вскоре мы нашли кровь, клочья шерсти и место, где гиены остановились. Дальше следы расходились, а тела ребёнка мы так и не нашли.

Следующие ночи мать часто просыпалась от любого далёкого крика. Несколько раз вставала и уходила в темноту. Теперь уже я следовал за ней и возвращал обратно.

До этого она много лет удерживала меня от опасных мест. После смерти Липкой это впервые стало моей постоянной обязанностью.

Массивных соседей мы снова встретили вскоре после этого. За годы у них сменились дети. Те, кого я помнил маленькими, стали подростками, возле самок висели новые младенцы. Самих взрослых всё ещё было столько, что точный счёт не имел смысла. Они по-прежнему подолгу выкапывали и пережёвывали жёсткую растительную пищу, на которую наши обычно тратили меньше времени, поэтому кормиться рядом с ними было проще, чем рядом с людьми.

Недалеко появились длинноногие люди. Их было около десятка взрослых, почти все с камнем или палками. Они не прятались и некоторое время шли в сторону многочисленной группы.

Несколько крупных самцов соседей поднялись одновременно. К ним подошли ещё взрослые. Дети сместились внутрь, после чего длинноногие остановились. Постояли, посмотрели и ушли в сторону.

Никакого сложного оружия у массивных соседей я не видел. Один держал обычный камень, другой толстую ветку. Длинноногие не стали проверять, что произойдёт, если к ним одновременно двинутся десятки взрослых. В нашей группе к этому времени даже собрать вокруг себя столько тел было невозможно.

Глава 3. Последние из первых. Часть 3 + научная.

3.

Рваноухая к этому времени была беременна. Роды начались ночью и затянулись; по положению ребёнка я быстро разобрался, что всё идёт плохо, но помочь мог совсем немного. Я пытался изменить положение и помогал настолько, насколько позволяло строение тела, но безопасно исправить всё руками и без инструментов не получалось. Малыш родился без дыхания.

Рваноухая после этого не восстановилась. Кровотечение продолжалось, она слабела на глазах. К вечеру уже не могла сидеть, ночью перестала реагировать. Утром её место возле остальных самок осталось пустым.

Её тело съели без отдельного события. Я не забрал череп: пришлось уходить раньше, чем закончили, потому что неподалёку появились следы людей.

За всю мою жизнь Шрам десятки раз первым находил кошку в траве, чужие следы у воды или движение в кустах. В тот день он переворачивал камни возле сухого склона и искал мелкую пищу, когда резко вскрикнул и отскочил, прижав руку к груди. Из-под камня быстро ушла змея. След укуса был на кисти.

Я не разрезал рану и не пытался высасывать яд. Ограничил движение руки, заставил Шрама лечь, давал воду. Он сопротивлялся, потом слабость сама удержала его на месте. Через несколько часов движения стали неловкими. Дыхание стало тяжёлым, и к вечеру он почти не мог поднять голову.

Ночью Шрам умер, а вид змеи я так и не определил. Практическая разница была небольшой: средства, способного остановить действие яда, у меня всё равно не было.

Через несколько месяцев после смерти Шрама сильный ветер застал нас возле старых деревьев. Щербатый, бывший ребёнком в начале моей жизни, к тому времени вырос почти до взрослого размера. Мы уже уходили к камням, когда сверху раздался треск. Все рванули в разные стороны. Щербатый оказался под тяжёлой ветвью.

Вместе с Широкой и Локтем я смог приподнять ветвь достаточно, чтобы вытащить Щербатого. Снаружи повреждения выглядели не страшнее многих ран, которые люди переживали, но дыхание было слишком частым, а потом появилась кровь у рта. Он прожил до вечера. На следующий переход вышли уже без него.

Я всё чаще замечал, что обычные действия требуют другого распределения сил. Если двое уходили искать пищу, возле детей и слабых оставалось слишком мало взрослых. Если один заболевал, переносить его приходилось почти всем. Если хищник подходил с двух сторон, копий физически не хватало на весь край. Оружие оставалось тем же, но с каждым годом его держало всё меньше сородичей.

Длинноногие вытеснили нас от воды без единого удара. Я увидел их следы и дым от небольшого огня раньше остальных. Раньше ещё мог бы попробовать договориться. Теперь рядом со мной было шесть сородичей, и ставить их под угрозу ради проверки чужого настроения не имело смысла. Мы сразу ушли на длинный обход. Локоть сломал ногу на каменистом спуске во второй день.

Он поскользнулся на осыпи, ударился боком и сразу закричал. Голень была деформирована настолько, что ошибиться было невозможно.

Я сделал шину из двух палок, закрепил волокном и сначала решил, что мы всё равно доведём его до воды. В других жизнях приходилось переносить людей с переломами, и сама травма не означала смерть.

Первые часы Локоть двигался, опираясь на нас. Потом боль и отёк усилились. Широкая с Колючей поддерживали его с двух сторон, я нёс часть запасов. Мать шла сзади, пока скорость упала почти втрое.

К вечеру воды осталось мало. На следующий день я нашёл свежие человеческие следы, пересекавшие наш маршрут. Локоть уже почти не мог наступать на ногу.

Я пытался сделать простую волокушу, но тащить взрослого по камням оказалось тяжелее, чем поддерживать. Остальные быстро уставали и бросали ремни. Каждые несколько минут приходилось заново собирать всех возле Локтя. На третий день стало ясно, что до воды таким темпом мы не дойдём, а свежие человеческие следы уже пересекали наш путь.

Локоть сидел у камня и тяжело дышал. Когда остальные начали уходить, он попытался подняться, упал и закричал. Мать остановилась, Широкая тоже повернула назад. Я вернулся, поправил шину, положил рядом копьё, несколько корней и столько воды, сколько мог отдать, не оставив остальных без запаса. Локоть сразу потянулся ко мне, когда я поднялся.

Пришлось отвести Мать и Широкую почти силой. Локоть ещё раз попытался встать и снова упал. Его крики долго шли за нами по каменистому склону, потом стали тише и наконец исчезли. Возвращаться мы не могли: к вечеру нужно было добраться до воды, а на мягкой земле уже попадались новые следы людей. Дальше шли уже без Локтя. Что произошло с ним после нашего ухода, я не видел, и его череп мне не достался.

Крепыш пережил почти всех детей, родившихся после меня, и с каждым годом у меня оставалось всё меньше причин ждать его ранней смерти. К началу тяжёлого сухого сезона мальчик был активным, сильным и уже помогал Кривозубой искать корни. Потом пища стала исчезать быстрее, чем мы находили новые места.

Люди занимали лучшие участки у постоянной воды. Массивные соседи держались там, где их было много. Нам приходилось выбирать края, небольшие источники и кормовые места, которыми другие пользовались реже.

Я отдавал Крепышу самые питательные части из того, что находил. Разбивал кости ради мозга, выбирал жир, заставлял есть мягкие клубни. Кривозубая почти всё своё тоже отдавала сыну. Он всё равно худел.

Сначала Крепыш стал меньше бегать, затем начал отставать на переходах. Однажды утром он не захотел вставать и через несколько дней умер. Кривозубая держалась возле тела почти до вечера, потом сама первой начала есть. На следующий день она уже шла рядом с нами: оставаться у тела дольше означало самой лишиться пищи. Рядом теперь двигались всего пятеро.

Когда нас осталось пятеро, одна кошка всё ещё не решалась идти прямо на копья. Гиены в следующую тёмную ночь действовали иначе: ветер менялся, запах приходил поздно, а животные начали подходить с разных сторон. Я поставил Широкую с одной стороны, сам держал другую. Мать оставалась ближе к Кривозубой и Колючей.

Первая гиена получила копьём в морду и отскочила. Вторая не решилась приблизиться, а третью я заметил только по рывку Колючей.

Кривозубая оказалась между животным и остальными. Гиена схватила её за бедро и потянула. Мать ударила палкой, Колючая вцепилась в шерсть на спине зверя, я успел ткнуть копьём сбоку. От удара животное выпустило добычу. Кривозубая осталась жива, потому что в этот раз мы успели её отбить. Несколько лет назад после такого отступления хищника мы смогли бы закрыть раненую взрослыми со всех сторон.

Теперь три оставшиеся гиены продолжали подходить, потому что видели слабость. Нам пришлось ещё долго стоять вокруг раненой, прежде чем животные ушли.

К утру Кривозубая почти не могла двигать ногой. Укус разорвал мышцы, крови она потеряла слишком много. Я перевязал, очистил, заставлял пить. Она умерла на следующий день.

После смерти Кривозубой рядом со мной остались Мать, Широкая и Колючая. Широкая была единственной, кроме меня, кто пользовался составным копьём без постоянных подсказок. Она не умела делать наконечник так, как Локоть, и не могла заменить крепление целиком, но в опасной ситуации мне уже не требовалось следить за её оружием.

Крупное рогатое животное пряталось в густой растительности возле воды. Мы заметили стадо дальше и обходили его, не собираясь приближаться. Одна молодая особь внезапно выскочила почти перед нами, шарахнулась от людей и развернулась обратно. Широкая оказалась на пути.

Она успела выставить копьё, но против массы животного это почти ничего не изменило. Удар пришёлся сбоку, Широкую отбросило на землю, а копьё сломалось.

Животное убежало, а Широкая попыталась подняться и не смогла. Я осмотрел её, насколько это было возможно. Одна сторона груди двигалась хуже, дыхание причиняло явную боль. Крови снаружи почти не было. Мы остались возле неё до следующего утра. Ночью Широкая несколько раз пыталась сесть, потом перестала. Перед рассветом дыхание стало редким и закончилось. Я сохранил её череп.

Через несколько дней у заметного каменного выступа я сложил третью пирамидку этой жизни. Дальше продолжили путь втроём: Мать, Колючая и я.

Колючая, бывшая подростком в начале моей жизни, давно стала взрослой самкой. Она всё так же держалась немного в стороне и часто замечала опасность раньше нас, а если я резко звал, возвращалась быстрее, чем в молодости. Втроём мы прожили несколько месяцев.

Я выбирал маршруты, проверял следы, менял места сна, заставлял уходить от туш раньше, чем хотелось Матери, и почти всегда носил два копья: своё и запасное. Мать всё чаще смотрела на меня перед переходом. Если я резко менял направление, она ещё могла недовольно позвать или попытаться идти привычным путём, но после повторного сигнала возвращалась. Когда Мать пыталась идти по привычному пути, а я видел свежий след или движение впереди, уже мне приходилось возвращать её и вести в обход.

Мелких людей мы заметили заранее. Я сразу повёл троих в сторону. Не оставлял пищу, не пробовал жесты, не проверял, смогут ли они понять. За этой жизнью попыток уже хватило. Чужаки всё-таки увидели нас на открытом участке.

Погоня сначала была вялой. Их было несколько, нас трое, расстояние достаточно большое. Первые минуты расстояние почти не сокращалось, и я ждал, что чужаки откажутся от погони.

Один из мужчин оказался ближе, чем я думал, и бросил раньше, чем мы успели уйти за камни. Тяжёлый камень ударил Колючую сбоку в голову. Она упала, попыталась подняться и снова опустилась на руки. Я развернулся, и Мать тоже остановилась рядом. До Колючей оставалось меньше двадцати шагов. До ближайшего чужака — примерно столько же. За ним бежали ещё трое.

Я успел просчитать возвращение ещё до того, как сделал второй шаг к Колючей. Добежать до неё мы могли, но дальше пришлось бы втроём остаться возле лежащей самки против нескольких людей с камнями. Даже если я раню одного, Мать погибнет первой или второй. Колючая подняла голову и позвала. Я схватил Мать за руку и потянул дальше. Она сопротивлялась несколько шагов. Потом побежала со мной. Крики Колючей продолжались недолго. Впереди со мной бежала только Мать.

Вдвоём мы прожили дольше, чем я ожидал. Сначала каждый шум казался слишком громким. За всю мою жизнь рядом постоянно кто-нибудь двигался, жевал, ссорился, вычёсывал шерсть, звал ребёнка или отгонял соседа от еды. Теперь большую часть времени я слышал только Мать.

Мы держались ближе друг к другу. Ночью я часто просыпался и проверял темноту, пока она спала. Если уходил за пищей дальше обычного, Мать шла следом, даже когда раньше осталась бы у воды.

Копьё она носила постоянно. Ремонтировать его так и не научилась. Если крепление слабело, приносила мне и клала рядом. После починки брала без дополнительных сигналов. Однажды мы снова увидели огромное скопление массивных соседей.

Их было примерно столько же, сколько в моём детстве. Среди них ходили взрослые, которых я помнил подростками. На самках висели новые дети. Несколько молодых дрались возле пищи, старшие разгоняли их, потом всё снова возвращалось к обычному шуму. Чуть дальше появилась группа людей.

Они посмотрели, подошли ближе и остановились. В ответ несколько взрослых массивных соседей вышли вперёд, после чего люди свернули в сторону. Мы с Матерью прошли далеко по краю и не приблизились ни к тем, ни к другим. Мать не знала, что я сравниваю две группы. Она просто шла за мной.

Утром мы обнаружили свежие следы мелких людей. Я оценил направление, ветер и рельеф и повёл Мать по большой дуге. Пришлось потерять несколько часов и уйти дальше от воды, зато чужих мы не увидели. По звукам понял, что они остались позади и правее. Обход получился: никто из чужаков нас не заметил. Через некоторое время мы вышли из зарослей прямо на четырёх длинноногих мужчин. Расстояние было слишком маленьким, чтобы спрятаться. Они увидели нас одновременно. Я сразу развернул Мать и побежал.

Преследователи пошли следом сразу и быстро растянулись в линию, сокращая небольшую дистанцию. Рядом с нами не было никого, кто мог заставить их остановиться и оценивать риск дольше.

Я повёл Мать через самый неровный участок, рассчитывая выиграть расстояние на камнях и кустах, но через несколько минут ближайший преследователь оказался ещё ближе.

Я хорошо знал возможности этих тел, потому что сам не раз жил в таких. Более длинный шаг, лучшее движение по земле и меньшая нагрузка на руки давали преследователям преимущество на продолжительном беге. Мать начала отставать первой. Один я ещё мог увеличить расстояние, но тогда она оставалась четырём мужчинам. Я сбавил шаг и вспомнил мелких людей, которых мы обходили утром.

Я не знал их точного положения. Знал направление, примерную скорость группы и время, прошедшее после следов. Этого было достаточно, чтобы попробовать. Я повернул обратно по широкой дуге. Мать остановилась и резко позвала. Она узнала направление и не хотела возвращаться туда, откуда мы только что ушли.

Я подбежал, схватил её за запястье и потянул. Она вырвала руку, поэтому пришлось повторить сигнал опасности, показать преследователей и снова направление. Мать ещё секунду смотрела на меня, потом пошла следом.

Я вёл погоню к людям, которых сам старательно избегал несколько часов назад. Приходилось одновременно следить за следами впереди и расстоянием сзади. Если мы слишком замедлимся, длинноногие догонят раньше. Если уйдём слишком далеко в сторону, мелких вообще не найдём.

Свежие обломки костей подтвердили, что мы вышли в нужный район. На мягкой земле вскоре появились следы нескольких босых ног, а впереди донёсся короткий человеческий крик. Преследователи были уже достаточно близко, чтобы слышать их дыхание на открытых участках.

Мелкие заметили нас первыми. Двое мужчин выскочили между кустами и сразу подняли камни. Я не пошёл прямо на них, а повёл Мать вдоль края, оставляя людей сбоку.

Один из мужчин бросил камень, который пролетел передо мной и ударился в землю позади. Второй бросок прошёл выше. Длинноногие появились через несколько секунд.

Мужчина впереди резко остановился, когда увидел новую группу. Его товарищ не успел и подбежал ближе. Слева полетел ещё один камень. На этот раз попал одному из преследователей в плечо. Тот сразу метнул свой.

Мелкий человек закричал, а другой бросился вперёд с тяжёлым каменным орудием. Длинноногий встретил его палкой. Ещё двое с обеих сторон начали сближаться.

Как только обе группы переключились друг на друга, я увёл Мать в заросли, не дожидаясь продолжения драки. За спиной раздались удары, крики и треск веток. Мы не оборачивались и через некоторое время я изменил направление. Потом изменил направление ещё раз и остановился только там, где уже не слышал ничего, кроме птиц и собственного дыхания.

Мы долго не трогались с места, но никто не появился. Потом прошли дальше, снова остановились и слушали; вокруг оставались только обычные звуки, и следов погони больше не было.

Укрытие нашли ближе к вечеру. Известняк выходил на поверхность неровными блоками. Между двумя выступами уходила узкая щель, снаружи почти закрытая кустами. Я осмотрел вход, понюхал землю, проверил, нет ли свежего помёта или шерсти крупного зверя, потом осторожно прошёл внутрь.

За входом щель расширялась, а пол был покрыт землёй, мелкими камнями и старым растительным мусором. Видимые края держались крепко. В дальнем конце оставалась сухая площадка, где двое могли лечь рядом.

Я специально проверил грунт ногой в нескольких местах. Ничего подозрительного я не заметил, поэтому Мать вошла следом и почти сразу села. Погоня вымотала её сильнее меня. Я ещё долго оставался у входа, слушал и несколько раз выходил наружу.

Никого не было видно, а солнце уже опускалось, ветер приносил обычные запахи. Где-то далеко кричали птицы. Один раз мне показалось, что слышу человеческий голос, но звук не повторился.

Мать нашла у себя в шерсти насекомое, раздавила зубами и начала вычёсывать мне плечо. Я сначала отмахнулся, потом сел рядом. Несколько минут она перебирала шерсть так же, как делала, когда я был маленьким и едва держал голову. После нескольких спокойных минут я перестал вслушиваться в каждый дальний звук. Пол просел под Матерью без предупреждения.

Сначала её нога ушла в землю до колена. Я успел схватить её за руку. Под нами раздался хруст, и участок между каменными стенками начал опускаться целиком. Я прыгнул к краю. Грунт под руками тоже поехал вниз.

Мать ударилась о стену первой. Я ещё мгновение держал её запястье, потом камень ударил меня по плечу, пальцы разжались, и дальше всё смешалось: земля, темнота, короткие удары, боль в ноге, новый удар лицом. После следующего удара сознание исчезло.

Вернулось оно вместе с болью. Я лежал на боку в темноте. Правая нога находилась под неправильным углом и почти не двигалась. Левая рука слушалась, но любое движение плечом отзывалось резкой болью. Во рту была кровь, челюсть болела при попытке сомкнуть зубы. Несколько секунд я просто дышал и проверял тело по частям. Потом позвал Мать, но ответа не получил. Я повторил зов громче и прислушался.

Где-то рядом лежали осыпавшиеся камни. Сверху через неровное отверстие проходил слабый вечерний свет. Мать была дальше, у стены. Я видел часть тела, но не лицо.

Попытался подтянуться на левой руке. Нога сразу сдвинулась, боль ударила настолько сильно, что пришлось лечь обратно. Через некоторое время попробовал иначе, медленно, не двигая тазом. Получилось продвинуться совсем немного. Мать всё это время не шевелилась. Я звал ещё несколько раз, пока не перестал надеяться на ответ.

Высота до верхнего края была слишком большой. Стены возле меня уходили почти вертикально. Подтянуться одной рабочей рукой невозможно, опереться на ногу нельзя. Я искал глазами выступы, потом ощупывал землю рядом, проверял камни, пытался сделать опору. Каждая попытка заканчивалась болью и тем же положением. Через некоторое время я перестал тратить силы на подъём. Наверху совсем недавно находились две группы людей.

Я начал кричать, сначала обычным зовом, потом теми звуками длинноногих, которые мог воспроизвести нынешним горлом. Мир, сюда, человек, еда — всё, что могло заставить кого-нибудь подойти к шуму. Пробовал сигналы мелких, бил камнем о камень левой рукой. Мне не требовалось, чтобы они пытались вытащить меня. Если кто-нибудь спустится на шум, раненого чужака внизу, скорее всего, добьют сразу. Несколько ударов камнем были лучше того, что ожидало меня без помощи. Я кричал до хрипоты. На мои крики никто не пришёл.

Темнота стала полной. Я лежал рядом с мёртвой Матерью и время от времени снова звал, когда возвращались силы. Боль постепенно менялась: сначала резкая при каждом движении, потом постоянная, тяжёлая. Во рту быстро пересохло, и жажда становилась всё сильнее. Первую каплю я почувствовал на лице.

Вторая капля упала почти на то же место, а вскоре вода уже стекала по стенам тонкими струями и собиралась между камнями возле ног. Я нашёл левой рукой выступ и подтянул корпус, пытаясь подняться выше. Правая нога сдвинулась, боль на мгновение почти выключила сознание, и рука разжалась. Когда тело снова сползло вниз, вода уже стояла тонким слоем у бедра. Я закричал наверх ещё раз.

Ответа по-прежнему не было. Дождь тем временем усилился. Вода стала прибывать быстрее, принесла мелкую землю и листья. Я попытался подложить под плечи камни, чтобы поднять голову выше. Один камень удалось подтянуть, а второй оказался слишком тяжёлым. Уровень дошёл до бока. Я звал ещё несколько раз, хотя голос уже почти пропал.

Когда вода поднялась до груди, дыхание стало труднее не только из-за боли. Я держал лицо выше, опираясь затылком на камень. Мать оставалась неподвижной рядом, вода постепенно закрывала её тело. Последнюю попытку подтянуться я сделал, когда поверхность дошла до подбородка.

Левая рука сорвалась с выступа, и я снова поднял голову, вдохнул и удерживал так столько, сколько мог. Потом вода попала в рот. Я закашлялся, попытался повернуться на бок и только сильнее сдвинул сломанную ногу. Следующий вдох получился наполовину водой. Я ещё слышал дождь наверху, когда перестал различать отдельные звуки.

Научная основа главы

Возраст и находки

Местонахождение Малапа находится в карстовой области «Колыбели человечества» в провинции Гаутенг, Южная Африка. Слой, содержащий основные останки Australopithecus sediba, датирован 1,977 ± 0,002 млн лет назад сочетанием уран-свинцового датирования, палеомагнитных и стратиграфических данных. MH1 представляет собой неполовозрелого самца примерно 12–13 лет, MH2 — взрослую самку. Оба скелета найдены в тесной ассоциации; конкретная степень их родства по имеющимся данным не установлена.

Australopithecus sediba и каменные орудия

Кисть MH2 сочетает длинный большой палец, относительно короткие пальцы и ряд признаков, допускающих развитый точный хват, одновременно сохраняя особенности, связанные с лазанием. Авторы анатомического исследования прямо обсуждали возможность манипуляций, подходящих для производства и использования каменных орудий. Непосредственно в слое Малапы каменные орудия с MH1 и MH2 не обнаружены, однако в южноафриканских местонахождениях того же общего временного интервала известны индустрии Mode 1.

Питание и среда

Изотопный анализ, микроследы на зубах и растительные микрочастицы из зубного камня MH1 и MH2 указывают на преимущественно C3-рацион. В него входили листья и плоды деревьев, древесина или кора, а также травы и осоки. Эти данные согласуются со значительной ролью древесной и кустарниковой растительности в используемой ими среде и объясняют присутствие в художественной части кормёжки как на земле, так и на деревьях.

Сосуществование разных гоминин

В южноафриканском карстовом регионе около двух миллионов лет назад одновременно существовали Australopithecus, Paranthropus и ранние Homo. Дримолен-Мейн-Куорри датирован примерно 2,04–1,95 млн лет назад. Там найдены останки Paranthropus robustus и раннего Homo; череп DNH 134 авторы исследования отнесли к раннему Homo erectus. В тех же отложениях известны каменные изделия Mode 1, а многочисленные обработанные кости обсуждаются как возможные костяные орудия. При этом конкретного изготовителя отдельных орудий установить нельзя, поскольку разные гоминины сосуществовали в одном регионе.

Хищники и другая фауна

Фаунистический комплекс Малапы включает разнообразных копытных и крупных хищников. Среди находок особенно многочисленны представители Bovidae; описаны остатки как минимум 13 особей, включая крупных антилоп. Непосредственно в местонахождении также представлены Dinofelis cf. D. barlowi, леопард Panthera pardus и бурая гиена Parahyaena brunnea, а также более мелкие хищные млекопитающие. Сочетание открытых участков, древесной растительности и карстового рельефа создавало среду, в которой гоминины могли сталкиваться как с засадными кошачьими, так и с гиенами и крупными травоядными.

Карстовая ловушка

Тафономический анализ Малапы показывает необычно высокую сохранность и частичную сочленённость скелетов, отсутствие характерного повреждения костей хищниками и набор признаков, лучше всего согласующийся с естественной ловушкой. Исследователи реконструируют вертикальный вход или шахту, через которую животные могли падать в глубокую часть пещерной системы, недоступную наземным падальщикам. Оценки древнего рельефа допускают, что пещерная система во время накопления останков была значительно глубже сохранившегося сегодня участка.

Травмы MH1 и MH2

Отдельное исследование переломов MH1 и MH2 выявило повреждения, согласующиеся с падением при жизни. У взрослой особи травмы правой верхней конечности интерпретировались как возможная защитная реакция при ударе, а повреждение нижней челюсти подростка соответствует сильному удару в лицо. Эти данные независимо поддерживают гипотезу падения в естественную ловушку.

Вода и погребение останков

Гоминин-содержащие отложения Малапы связаны с водно-осадочными процессами внутри пещерной системы. Фация D, в которой находились MH1 и MH2, интерпретируется как отложение селевого или обломочного потока. Тафономическая реконструкция предполагает, что тела первоначально попали в недоступную для крупных падальщиков часть пещеры, а позднее вода и насыщенный обломками поток перенесли и быстро погребли останки глубже. В других частях разреза зафиксированы грязевые осадки и следы периодического направленного движения воды.

Глава 4. Крепкий. Часть 1

Глава 31. «Крепкий»

Вид: Paranthropus robustus

Время: около 1,9 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Южная Африка, территория современной провинции Гаутенг, район будущей Колыбели человечества

1

В этой жизни у меня очень рано появились хорошие зубы и совершенно бесполезное мнение о том, как ими следует пользоваться. У матери на этот счёт было другое мнение: она пережёвывала жёсткие корни до состояния влажной волокнистой кашицы и заталкивала мне в рот столько, сколько я соглашался проглотить. Когда соглашаться переставал, она удерживала мою голову одной рукой и добивалась своего. Через несколько месяцев я уже мог сам разгрызать мягкие части растений и перестал нуждаться в такой помощи, но представление матери о правильном кормлении от этого почти не изменилось.

Нынешнее тело росло быстро. К концу детства я уже знал его достаточно хорошо, чтобы перестать ждать неожиданностей от рук, ног и челюстей. По земле мы ходили постоянно, на деревья забирались при необходимости, а крупные задние зубы и мощные жевательные мышцы ощущались всякий раз, когда приходилось часами разбирать жёсткую пищу. На человеческое лицо из моей первой жизни нынешняя морда не походила даже приблизительно, однако после стольких воплощений внешность давно перестала сообщать мне что-либо важное о себе самом.

Определить, кем я стал, помогли не зубы и не форма головы, которые удавалось рассмотреть только в спокойной воде. Гораздо полезнее оказались место и соседние существа. Я уже бывал в Южной Африке, знал здешние доломитовые возвышенности, сезонные ручьи и открытые участки между зарослями. Несколько раз на расстоянии попадались другие двуногие — легче сложенные, с иными пропорциями лица и привычкой носить камни, отщепы и деревянные орудия. После нескольких таких встреч сомнений осталось мало: нынешнее тело принадлежало одной из массивных южноафриканских ветвей парантропов.

Когда-то подобное открытие немедленно вызвало бы десяток планов. Я бы начал перечислять всё, чему можно научить группу, выбирать первую полезную технологию и прикидывать, сколько лет потребуется на закрепление. Теперь никакой срочности не было. За миллионы жизней я слишком много раз видел разницу между удобством, которое сохраняется возле одного умного существа, и изменением, которое переживает своего создателя. Парантропам я мог сделать жизнь легче. Рядом уже существовали Homo, способные удерживать гораздо более сложные навыки, и тратить очередную жизнь на попытку ускорить развитие именно этой эволюционной линии мне не хотелось.

Это решение не означало, что я собирался жить хуже только ради исторической аккуратности. К тому времени я успел умереть от голода, заражённых ран, хищников, соплеменников, холода, жары и нескольких особенно нелепых случайностей. Повторять знакомые ошибки ради чистоты эксперимента я не видел причин.

Нас было непривычно много даже по меркам животных, которые терпят рядом десятки сородичей, пока хватает еды. Большая часть года несколько сотен парантропов держалась вокруг крупного водоёма и соседних кормовых участков. В засуху вода отступала, обнажая широкие полосы вязкого берега, после дождей снова подходила к кустам и затапливала низины. Мы расходились на километры, возвращались, сталкивались у хорошей пищи, ночевали отдельными скоплениями, а утром снова смешивались. Считать всё это скопление одним племенем было бы неверно. Рядом существовало множество небольших семей, каждая со своими взрослыми, детьми, связями и конфликтами.

Сильный самец удерживал возле себя несколько самок и молодых. Другие взрослые держались рядом, пока признавали его положение или не находили удобного момента проверить. Самки тоже не принадлежали одному альфе навечно: переходили к другой семье после конфликта, смерти, удачной демонстрации нового самца или просто постепенно начинали проводить больше времени там, где им было удобнее кормиться. Одного верховного вожака у всего скопления не существовало, и представить себе существо, которое сумело бы разом управлять двумя с половиной сотнями таких родственников, было трудно даже мне.

Для собственного удобства нескольким знакомым я всё-таки дал клички, хотя произносить их не пытался. Парантропам они были не нужны. Русские слова были только переводом для меня самого: внутри я уже давно обозначал знакомых смесью звуков и понятий, которая не принадлежала ни одному из языков первой жизни.

Упрямая получила кличку ещё подростком. Она была меньше двух старших самок нашей семьи, но уступать им пищу соглашалась только после вполне убедительной угрозы. Несколько раз это заканчивалось укусами и короткими драками, после которых Упрямая отходила, ждала, пока победительница отвлечётся, и возвращалась с другой стороны. Прямой силой ей доставалось меньше, чем хотелось, зато настойчивостью она часто получала своё.

Мы начали держаться рядом задолго до того, как я занял высокое положение. Сначала её привлекали мои находки. Я чаще остальных возвращался к местам, где под камнями сохранялась влага, помнил несколько деревьев с плодами, созревающими не одновременно с соседними, и не бросал хороший инструмент только потому, что сегодня он уже не нужен. Позднее она стала ночевать возле меня и отгонять других самок от особенно удачной пищи так же охотно, как раньше пыталась отнять её у меня.

Наш первый сын прожил меньше года. Никаких средств исправить тяжёлую кишечную инфекцию у меня не было, и через несколько дней он перестал пить. Упрямая ещё долго таскала его тело с собой, отбивалась от тех, кто подходил слишком близко, а потом оставила возле воды и больше туда не вернулась. Следующий ребёнок оказался крепче. За привычку хватать мои костяные заготовки и сразу тащить их в рот я мысленно назвал его Косточкой.

Кость в этой жизни действительно оказалась полезнее большей части камня, который лежал вокруг. Для разбивания твёрдых плодов или растирания корней мне хватало естественных камней. В нескольких местах возле воды лежали тяжёлые плоские куски породы, на которых удобно было дробить пищу другим камнем. Я возвращался к ним, когда группа снова приходила на тот же участок, и довольно быстро несколько родственников начали делать то же самое. Никто не считал такой камень собственностью: кто подошёл первым, тот и работал, пока более сильный не решил иначе.

С термитниками было сложнее. Плотная наружная стенка сопротивлялась пальцам, а короткая палка быстро тупилась или ломалась. Парантропы и без меня знали, что внутри бывает пища, поэтому никакого открытия здесь не требовалось. Я только выбирал длинные крепкие осколки костей, убирал особенно мешающие выступы и стачивал рабочий конец там, где это действительно экономило силы.

Первый удачный инструмент я сделал из расколотой длинной кости среднего копытного. Один край уже был достаточно узким, оставалось лишь потереть его о грубый камень и убрать острые боковые выступы, которые резали ладонь. Кость не превратилась после этого в аккуратное шило. Она осталась неровным длинным осколком, но им можно было разбивать стенку термитника, расширять отверстие и выскребать рыхлый материал изнутри.

Упрямая сначала просто забирала открытых термитов. Потом попыталась вырвать инструмент, получила древком по пальцам и несколько минут сидела рядом, сердито наблюдая за моей работой. На следующий день нашла собственную кость. Её осколок был короче и толще, однако свою задачу выполнял. Ещё через несколько недель похожими костями пользовались уже несколько взрослых.

Косточка начал мешать, едва научился уверенно ходить. Он садился рядом, хватал обломки и повторял движения без малейшего понимания того, почему я выбираю один конец, а другой оставляю как есть. Несколько раз я отбирал у него слишком острые куски. Потом дал безопасную тупую кость и позволил ковырять старый термитник рядом со мной. Через пару лет он уже различал совсем плохие заготовки и те, с которыми стоило возиться. Однажды нашёл почти идеальный длинный осколок, принёс его мне, дождался, пока я начну работать, а потом выхватил и сам принялся тереть конец о камень. Нажимал неправильно, держал под слишком большим углом и вскоре сломал тонкую часть.

Я вырвал остаток из его рук и так резко рявкнул, что Косточка отскочил к Упрямой. Она мгновенно встала между нами, ощетинилась и показала зубы. Пришлось отойти, пока оба не успокоились. Через некоторое время я нашёл другую кость и поймал себя на раздражении, которое совершенно не соответствовало цене сломанной вещи. Хороших осколков вокруг хватало. Меня злило другое: Косточка уже умел лучше, и я ожидал от него лучшего результата. В первой человеческой жизни подобное чувство было бы слишком обычным, чтобы его замечать. Здесь мне понадобилось прожить рядом с сыном несколько лет, чтобы снова заметить в себе знакомую отцовскую требовательность.

Копьё понадобилось мне прежде всего не для охоты, поскольку крупную добычу парантропы обычно не преследовали, а подходящие туши чаще доставались нам после естественной смерти животного или там, где хищник успел насытиться и ушёл. Зато длинное древко позволяло держать на расстоянии тех, кто хотел отобрать уже найденную пищу. Я выбрал прямую крепкую палку, подсушил её и закрепил на конце длинный костяной наконечник. Соединение обмотал жилами и растительными волокнами, добавив клейкую смолу. Получилось тяжёлое оружие, которое не хотелось таскать без причины, но возле водоёма причин обычно хватало.

Первой его оценила гиена. Мы нашли остатки молодой антилопы, застрявшей между камнями после травмы. Мяса было немного, однако Упрямая уже ела, Косточка ковырял внутренности палкой, а двое других молодых держались поблизости. Гиена подошла по запаху, остановилась метрах в пятнадцати и некоторое время ждала, уступим ли мы тушу без драки. Ни гиена, ни мы уступать сразу не собирались. Она приблизилась, низко опустив голову, и несколько парантропов сразу отступили. Я остался возле туши и выставил копьё. Первый выпад заставил зверя отскочить, второй только разозлил. Гиена пошла сбоку, рассчитывая обойти длинный конец, но древко позволяло мне переставлять острие быстрее, чем ей хотелось проверять его зубами. После третьего укола в плечо она отошла, ещё некоторое время рычала с безопасного расстояния, а затем скрылась в зарослях.

Упрямая после этого съела лучший оставшийся кусок, не проявив никакой благодарности. Косточка попытался поднять копьё, не удержал и прижал себе пальцы древком. Я помог высвободить руку, а потом отнёс оружие туда, где он до него не дотягивался. Второй серьёзный случай произошёл из-за Широкого. Он был крупнее меня, тяжелее в плечах и давно проверял, насколько близко может подходить к Упрямой. Пока старый альфа нашей семьи оставался достаточно силён, Широкий ограничивался демонстрациями. Когда тот начал хромать после неудачного падения, напряжение быстро выросло.

Широкий несколько дней оттеснял меня от еды, а однажды подошёл прямо к Упрямой, когда она сидела с Косточкой возле корней. Она отступила и позвала меня коротким резким криком. Я не стал отвечать собственной демонстрацией: поднял копьё и встал между ними. Широкий первым пошёл вперёд, и мой начальный укол пришёлся в плечо и почти не повредил кожу, зато остановил. Он отскочил, обошёл на несколько шагов и снова бросился, уже пытаясь ударить древко рукой. На этот раз наконечник вошёл в наружную часть бедра. Не глубоко, но боль оказалась достаточно сильной, чтобы продолжение драки перестало казаться выгодным.

Он отступил, сел метрах в десяти и долго облизывал кровь. Преследовать его я не стал. На следующий день Широкий снова был рядом с семьёй, но к Упрямой больше не подходил без приглашения. Через несколько месяцев старый альфа почти перестал участвовать в конфликтах. Самки уже давно чаще держались возле меня или Широкого, и окончательный спор всё равно состоялся. Он был короче предыдущего: Широкий ещё помнил бедро, я не собирался отказываться от преимущества. После нескольких угроз он бросился, получил древком в грудь, сумел отвести копьё и ударил меня рукой в лицо. Я устоял, развернул наконечник и снова порезал ему бедро, на этот раз с другой стороны.

Когда Широкий отступил, никто не пошёл за ним. Упрямая осталась возле меня, две старшие самки тоже. Молодой самец, который раньше чаще поддерживал Широкого, сел в стороне и занялся собственной ногой, старательно не вмешиваясь. После этой стычки моё положение альфы уже никто не оспаривал. Решила его не одна победа: к тому времени большая часть семьи и без драки предпочитала держаться возле меня.

Крупная кошка пришла к воде в конце сухого сезона. Я заметил её не первым. Тревожный крик поднялся правее, возле зарослей, после чего несколько самок сразу собрали детей ближе. Хищник вышел на открытое место медленно, остановился и долго смотрел на нас. Он был крупнее современного леопарда, с тяжёлой передней частью тела и достаточно уверенным поведением, чтобы не бояться нескольких десятков возбуждённых парантропов.

Пока кошка шла вдоль края скопления, взрослые сопровождали её криками и короткими выпадами. Никто не хотел оставаться один, но толпа тоже не решалась приблизиться достаточно, чтобы причинить настоящий вред. Хищник несколько раз останавливался, выбирая слабое место, и наконец бросился на молодого, который оказался слишком далеко от остальных. Тот успел отбежать несколько шагов. Кошка всё равно догнала бы его, если бы я не оказался ближе. Я вошёл сбоку и ткнул копьём в переднюю часть груди. Наконечник скользнул, но удар заставил животное изменить движение. Молодой упал, кошка развернулась уже ко мне, прижала уши и пошла вперёд.

Одного копья ей было бы недостаточно. Однако после первого удара два взрослых осмелели настолько, что приблизились с палками. Широкий подошёл ещё ближе и швырнул тяжёлый камень. Тот попал в бок. Кошка метнулась на него, я снова достал её копьём, а ещё один камень ударил в землю возле лап. После нескольких секунд кошка отступила. Не убежала сразу, а отошла к кустам и ещё долго следила за нами, прежде чем скрыться.

Молодой остался жив с несколькими глубокими царапинами на спине. Родня возбуждённо толкалась вокруг него, нюхала кровь, трогала повреждения и не расходилась, пока он не смог подняться. В следующие дни я несколько раз видел его возле взрослых, которые раньше почти не замечали его присутствия. Эта реакция напомнила мне другую, которую я наблюдал в прежних жизнях и скоро увидел здесь снова.

Через несколько месяцев гиены атаковали одиночного взрослого из соседней семьи. Пока он кричал и отбивался, его родственники приближались, бросали камни и несколько раз заставили одного зверя отступить. Когда раненый затих и гиены оттащили тело дальше, решимость быстро закончилась. Парантропы ещё долго кричали с безопасного расстояния, но никто уже не пытался вернуть мёртвого.

У Homo получалось иначе. Небольшую группу я встретил далеко от воды, когда несколько взрослых разделывали тушу. Из кустов выскочила гиена, схватила подростка за ногу и попыталась утащить. Остальные бросились на неё почти сразу. Один получил укус в руку, второй упал, третий бил животное камнем по голове, пока оно не отпустило добычу. Подросток к тому времени уже не двигался. Они всё равно забрали тело.

Позже я видел, как тело подростка разделали вместе с тушей животного. Никакого особого обращения с мёртвым здесь не было, и запрета на каннибализм тоже. Разница проявилась раньше, когда гиена ещё тащила его прочь: остальные вмешались сразу и вместе, хотя каждый рисковал получить укус. Я наблюдал такое не впервые. Чем ближе становились формы Homo к нынешнему времени, тем чаще нападение на одного вызывало общую реакцию группы. Для меня это было заметнее многих очередных улучшений каменных орудий.

Глава 4. Крепкий. Часть 2.

2

Двести эргастеров я сначала принял за несколько групп, которые случайно движутся в одном направлении. Ошибку заметил почти сразу. Отдельные семьи действительно шли раздельно, между ними оставались промежутки, дети держались возле своих взрослых, но вся масса двигалась с одинаковой скоростью. Когда передние остановились у воды, задние не полезли сквозь них и не начали драку за лучшее место. Несколько взрослых дождались короткого сигнала, ушли левее и только там подошли к берегу.

Я наблюдал с возвышенности вместе с Широким и ещё тремя взрослыми. Упрямая оставалась ниже с Косточкой. Чужие были достаточно далеко, чтобы пока не реагировать на нас, и я успел рассмотреть оружие. Длинные копья встречались почти у всех взрослых. У некоторых к древкам были привязаны короткие тонкие ремни, заканчивающиеся тяжёлыми грузами. Несколько эргастеров несли короткие копья, слишком лёгкие для рукопашного боя, и отдельные палки с упором возле одного конца. Я узнал копьеметалки, боло и метательные дротики. Всё это я видел и сам вводил в других жизнях, однако собрать подобный набор у ранних Homo без реинкарнанта было почти невозможно. Потом между двумя семьями показался блеск.

Сначала я решил, что кто-то несёт большой кусок горящего дерева. Красновато-жёлтые вспышки возникали слишком высоко, исчезали за телами и снова появлялись. Когда фигура вышла на открытый участок, стало видно, что свет отражается от металла. Незнакомец был закрыт им намного сильнее, чем Смерть во время нашей последней встречи. Пластины лежали на груди и животе, закрывали плечи, уходили на бока и спину. На предплечьях защита была легче, на ногах металл оставался только там, где удар мог повредить кость. Верх головы закрывал низкий шлем с выступами грубой короны. Между креплениями блестели прозрачные, белые, фиолетовые и зелёные камни. Я смотрел на него дольше, чем следовало, а потом подумал о Смерти.

Другого объяснения тогда не нашлось. Металлургия такого уровня, тяжёлый доспех, большое объединение вооружённых Homo и реинкарнант, который явно управляет остальными. После нашей прошлой встречи Смерть уже показал, как быстро перенимает удачные чужие решения и перестраивает собственный порядок. Прошло почти сто тысяч лет. Для нас обоих этого хватило бы на огромное число новых попыток.

Чужие тоже заметили парантропов. Несколько взрослых впереди остановились, крикнули, и движение большой группы сразу изменилось. Семьи не бросились к нам по отдельности. Беты начали собирать своих, беременные, кормящие и взрослые, занятые маленькими детьми, отходили в середину; остальные доставали оружие. Я спустился к Упрямой. Показывать ей, что нужно уходить, оказалось бесполезно. Она видела чужих, видела возбуждение остальных парантропов и не собиралась покидать знакомое скопление ради моего непонятного желания. Косточка держался возле неё с короткой костью в руке. Я попытался потянуть его за плечо, Упрямая ударила меня по кисти и встала между нами.

Вокруг уже кричали альфы. Широкий поднимал камни и переносил их ближе к краю открытого участка. Несколько семей отходили от воды, другие, наоборот, собирались плотнее. Никто не знал, что делают остальные, зато каждый хорошо понимал: пришла опасная чужая группа. Я мог силой увести Упрямую и Косточку только после драки с собственной семьёй. Даже если бы получилось, два-три парантропа на открытой местности всё равно не могли уйти от двухсот вооружённых Homo, если те решат преследовать. Поэтому я остался возле собственной семьи.

Первый залп дротиков оказался гораздо менее страшным, чем должен был выглядеть в рассказе о древней армии. Половина упала раньше скопления, несколько перелетели, один ударил парантропа древком боком и не причинил заметного вреда. Но одновременно бросали десятки эргастеров. Следующая масса летящих предметов уже нашла цели. Плотная толпа сама исправляла плохую точность. Раненый самец рядом с Широким схватился за торчащий из плеча дротик, заревел и попятился, столкнув двух других. Женщина получила наконечник в бедро и упала, ребёнок возле неё начал кричать. Почти одновременно в другой части скопления закрутилось боло. Груз ударил взрослого по голени, ремни обмотали ноги, и он рухнул прямо под тех, кто отступал следом.

Парантропы ответили камнями, хотя бросали мы хуже организованно, зато сильных рук хватало. Один эргастер упал после попадания в голову, другой закрыл лицо и отступил. Несколько камней ударили в щиты из кожи и ветвей, которыми передние прикрывали головы. Незнакомец в сияющем доспехе не двинулся назад. Он вообще не полез в первую линию. Стоял на небольшом каменистом подъёме, откуда видел почти всё открытое пространство, и отдавал короткие сигналы. Один бета уводил семью правее. Другой с десятком метателей смещался вдоль воды. Третьи пока не делали ничего, хотя рядом шла драка. Каждый выполнял простую задачу, и именно поэтому вся масса действовала намного сложнее любого отдельного эргастера.

Парантропы такого общего плана не имели. Один альфа пытался увезти своих к зарослям и наткнулся на группу, которая уже перекрыла проход. Другой бросился на метателей раньше соседей и получил весь ближайший огонь на собственную семью. Третий отходил к воде, где оказался зажат между берегом и чужими копьями. Огромное скопление начало распадаться не потому, что все одновременно испугались, а потому, что каждая семья спасалась сама.

Я держался рядом с Упрямой. Копьё работало против тех, кто подходил слишком близко, но всерьёз отбиваться я не собирался. Один молодой эргастер бросился к нам с деревянным древком, увидел костяной наконечник у моего копья, сделал пробный выпад и получил по руке. Он отступил к своим, не понимая, почему один парантроп действует иначе остальных. Широкий продолжал драться, хотя уже был в крови, одна сторона лица опухла после камня, но отступать не хотел. Схватил попавшегося близко эргастера за древко, дёрнул к себе и ударил лбом. Второй Homo ткнул его в бок. Широкий развернулся на него, получив ещё один укол сзади, и всё равно успел сбить противника камнем.

Я увидел, как металлическая фигура на возвышенности резко подняла руку. Отряд, который до этого ждал, двинулся именно туда. Через несколько минут Широкого и ещё с десяток парантропов отрезали от остальных. Так действовал тот, кого я считал Смертью: он не лез в самую плотную схватку, а использовал ошибки отдельных семей парантропов и по очереди усиливал давление на них. Потом камень попал уже в него.

Тяжёлый кусок породы ударил сбоку в грудь. Звук донёсся даже сквозь крики. Незнакомец качнулся, переставил ногу и продолжил отдавать сигнал. Второй камень пришёл сверху, ударил в плечо и заставил опуститься на колено. Этого хватило одному парантропу. Он прорвался между двумя эргастерами, которые слишком поздно заметили направление, разогнался и прыгнул. В руках была длинная заострённая кость. Он успел развернуться, но не отойти. Кость ударила в грудную пластину, парантроп всем телом врезался следом, и оба рухнули на землю.

Ближайшие защитники оказались заняты. Парантроп поднял кость для второго удара, а лежащий эргастер согнул ногу, выдернул из-за внутренней стороны голени короткий клинок и всадил его снизу в живот нападавшему. Тот дёрнулся, попытался ударить ещё раз, получил второй укол и завалился на бок. Незнакомец поднялся не сразу, провёл рукой по вмятине на груди и несколько раз глубоко вдохнул. Двое эргастеров наконец прибежали. Одному он ударил металлической рукоятью по плечу, второму сразу указал туда, где парантропы пытались прорваться, и тот помчался обратно. Такое поведение вполне соответствовало Смерти, каким я его помнил.

Я поднял обе руки в знакомом реинкарнантам жесте и медленно пошёл к нему. Два эргастера сразу выставили копья. Я остановился далеко от наконечников и начал с жеста, которого никто из обычных Homo понять не мог. Мне был нужен не их язык, а наш общий язык реинкарнантов. Я показал себя, затем его, связь между нами, долгое время и много смертей. Потом отрицание боя и собственное копьё, которое положил на землю. Незнакомец почти сразу перестал смотреть на меня как на очередного зверя. Оружие не опустил, но ответил правильным жестом: понял. После этого показал на парантропов за моей спиной и спросил, мои ли они.

Я посмотрел туда, где Упрямая стояла среди нескольких самок, удерживая Косточку возле ноги. Широкого уже не было видно. Между нами проходили эргастеры, добивавшие раненых и оттеснявшие живых дальше. Я ответил, что да. Следующим жестом сообщил: защищать не буду. Незнакомец несколько секунд смотрел на меня. Потом подозвал двух бет, ткнул пальцем в мою грудь, указал на тыл и показал им следить. В конце добавил понятную даже без слов последовательность: если со мной что-нибудь случится, оба станут пищей.

Один из бет недовольно прижал губы. Второй схватил моё копьё, проверил наконечник и хотел забрать. Незнакомец остановил его коротким звуком и показал оставить оружие мне. На этом наш первый разговор закончился. Он вернулся к бою. Я сидел под охраной на камне и видел, как эргастеры добивают тех, с кем прошла вся моя нынешняя жизнь. Парантропы ещё несколько раз пытались прорваться большой массой. Каждый раз эргастеры отходили там, где давление становилось слишком сильным, а другие группы заходили сбоку. Камни и дротики продолжали падать в плотные скопления. Когда отдельная семья вырывалась на свободное место, её либо отпускали, либо добивали в зависимости от того, куда она бежала и сколько людей оказывалось рядом.

К вечеру основная драка закончилась. Уйти сумела небольшая часть скопления, наверное, один из десяти. Остальные лежали возле воды, в траве и между камнями. Широкого я нашёл первым. Он лежал на животе, в боку торчал обломок дротика, вокруг головы засохла кровь. Рядом валялся эргастер с разбитым лицом. Судя по положению тел и окровавленному камню возле руки Широкого, перед смертью он успел убить противника.

Упрямая оказалась дальше, возле кромки зарослей. Один укол прошёл в шею, второй под рёбра. Левая рука лежала на животе там, куда она обычно прижимала Косточку, когда вокруг начиналась драка. Сына я искал дольше. Маленькое тело почти скрывалось между двумя взрослыми. В груди торчал короткий дротик, а в правой руке оставалась та самая длинная кость, конец которой он стачивал последние дни. Работу он опять сделал неровно. С одной стороны снял слишком много, зато острие получилось достаточно хорошим, чтобы я не стал его переделывать. Я разжал его пальцы не сразу. Потом положил кость рядом.

Незнакомец в броне нашёл меня уже после того, как солнце опустилось низко. К этому времени я снова сидел в стороне, потому что смотреть на разделку знакомых тел оказалось неприятнее, чем предполагалось. Он снял тяжёлый доспех. Под металлом осталась кожаная защита из нескольких слоёв, усиленная небольшими пластинами на груди, боку и плечах. Волосы были мокрыми от пота, кожа под краями металла покраснела. Несколько помощников унесли пластины и шлем отдельно, причём обращались с ними заметно осторожнее, чем с большинством оружия.

Первым к нему подошёл худой взрослый с закрытым сосудом из толстой коры. Он высыпал на сухую траву тлеющие угли, добавил тонкий трут и начал раздувать. Вождь даже не смотрел на работу. Через несколько минут появился огонь, и хранитель углей, Мм-айяйии — «Уголь», довольно отодвинулся, освобождая место. Позже я узнал, что он раздражается, если кто-то без спроса трогает его сосуд, проверяет тление раньше еды и способен поднять среди ночи половину семьи, если ветер угрожает углям. Сейчас я видел только эргастера с отдельной обязанностью, которую он выполнял без личного приказа Вождя.

Лишь после того, как огонь разгорелся, ко мне принесли мешок. Внутри были сухие корни, орехи, несколько жёстких плодов и семена. Один из моих охранников явно хотел забрать орех, но Вождь у костра посмотрел на него, и рука сразу ушла от мешка. Я вопросительно показал на мясо вокруг. Он ответил, что уже жил в похожем теле и по собственному опыту не хотел снова проверять, как оно переносит постоянное обилие мяса: привычная растительная пища подходила ему надёжнее. Тогда я впервые допустил, что передо мной может быть не Смерть.

Смерть тоже помнил тела, в которых жил, но вряд ли стал бы заранее собирать растительный запас ради одного пленного парантропа. С другой стороны, за десятки тысяч жизней даже он мог измениться. Незнакомец сел возле огня, положил на угли кусок мяса и показал, чтобы я подошёл ближе. Большинство его эргастеров ели мясо сырым прямо после разделки. Несколько взрослых последовали примеру хозяина, но никто их не заставлял. Один обжёг пальцы, выругался доступным ему звуком и всё равно продолжил ждать, пока мясо станет мягче. Наш разговор пришлось вести руками. Сначала он спросил имя.

Я давно пользовался жестовым обозначением Удачи. Оно пережило столько жизней, что собственный внутренний звук уже не имел никакого отношения к русскому слову. Я показал смысл: удачный исход, хороший результат охоты, событие, которое могло закончиться плохо и закончилось хорошо. Незнакомец несколько раз повторил жест, потом повернулся к окружающим и собрал имя из знакомых им звуков. Получилось двойное одобрительное хмыканье, охотничий сигнал и протяжный конец — Хмыхмфуууа.

Один из моих охранников повторил имя, второй засмеялся. Я попытался произнести вслед за ними и получил такое сочетание хрипов и носового выдоха, что рассмеялся уже Вождь. Новое имя я мог только услышать, но смысл остался прежним — Удача. Потом он спросил, за кого я его принял. Я показал имя Смерти. Реакция была настолько выразительной, что перевод не требовался. Вождь скривился и собрал жестами характеристику, в которой одновременно присутствовали сумасшествие, бессмысленная жестокость и ещё несколько значений, для которых наш язык был беднее русского. Я ответил, что всё это знаю.

После этого он спросил, откуда я знаю Смерть, и пришлось рассказать достаточно, чтобы стало ясно: мы знакомы лично. Некоторое время незнакомец молча переворачивал мясо. Затем ткнул пальцем себе в грудь и показал собственное имя. Сначала прозвучало тум-аа — гора, затем хо-у — тот, за кем идут, вождь. Вместе получалось Тум-аахо-у — «Гора-Вождь». Имя ему явно нравилось. Про себя я почти сразу сократил его до Вождя.

Со Смертью Вождь встречался дважды. В первый раз подробный рассказ занял меньше минуты. Они оказались взрослыми альфами рядом с одним кормовым участком, быстро поняли, кто перед ними, не поделили первое место и попытались убить друг друга. В той схватке Вождь оказался удачнее и убил соперника. Вторая встреча была интереснее. Смерть уже управлял большой группой, разгромил прежнюю группу Вождя и оставил его в живых среди пленников. Вождь не сопротивлялся там, где сопротивление означало бы немедленную смерть. Носил, охотился, подчинялся бетам, наблюдал.

Через несколько месяцев часть обычных членов группы начала искать его глазами во время споров. Через год несколько гамм охотнее выполняли его простые сигналы, чем распоряжения назначенного силового беты. Примерно через два года Вождь уже имел достаточно поддержки, чтобы в подходящий момент ударить по системе изнутри. Смерть погиб, а Вождь ушёл с частью прежней группы Смерти.

— После этого он поумнел, — закончил Вождь жестом, который сопровождался раздражённым фырканьем. — В следующий раз вокруг себя держал тех, кто не мог собрать власть без него.

Я вспомнил шесть бет Смерти, жёсткое разделение функций и то, как он использовал способных сородичей отдельно от силовой верхушки. Теперь происхождение части системы стало понятнее. Вождь не считал Смерть бездарным. Наоборот, несколько раз признал его отличным металлургом, опасным бойцом и организатором, который умеет заставить группу работать. Но каждый раз возвращался к одному и тому же раздражению: Смерть слишком легко расходовал членов группы там, где можно было использовать их способности, и слишком часто заменял хорошую организацию угрозой.

В одном месте жестов не хватило, и Вождь несколько минут пытался подобрать знакомое обоим понятие из XXI века. Он изобразил строй солдат, одинаковое движение, насилие над чужими, затем поднятую руку в приветствии, которое мы оба помнили слишком хорошо. Я наконец понял: он имел в виду фашиста. Само современное слово Вождь нынешним ртом произнести не мог, а я не мог передать его эргастерской речью, но значение мы поняли одинаково. Я рассмеялся так, что один охранник тревожно посмотрел на меня.

Глава 4. Крепкий. Часть 3

3

Первые месяцы я жил в странном положении. Для большей части эргастеров оставался ручным парантропом Вождя, которому почему-то разрешают носить оружие, сидеть рядом с хозяином и получать еду из общего запаса. Такое положение меня устраивало: высокий ранг без обязанности постоянно его доказывать я давно научился ценить. Звуковой язык группы оказался значительно богаче тех систем, которые я помнил по старым жизням, но всё ещё не позволял нормально обсуждать сложные причины и планы. Короткие слова обозначали сородичей, животных, части тела, пищу, предметы, местность, простые оценки. Большая часть действий передавалась жестами. В обычной жизни этого хватало. Бета мог позвать семью, указать направление, показать ждать, нести, бросать, идти следом или отдать конкретную вещь.

С Вождём мы разговаривали иначе. Общий язык, который когда-то строился вместе со Счастьем и потом повторялся мною в каждой подходящей жизни, позволял разбирать причину, сравнивать, спорить, возвращаться к прошлому. Вождь знал его не хуже меня, хотя часть знаков использовал иначе. За первые месяцы мы несколько раз спорили именно о значениях, пока не выровняли различия. Устройство общества становилось понятным по повседневной работе семей.

У каждой семьи был бета. Он не обязательно являлся самым сильным взрослым, хотя слабому удержать положение было трудно. Бета отвечал перед Вождём за то, чтобы его семья пришла туда, куда назначено, принесли нужное, сохранили запас, не начали ненужную драку и выставили бойцов при опасности. Один из них особенно часто находился возле складов. Бум — Плечо был широким, тяжёлым эргастером, который любил решать спор одним движением корпуса. Его семья подчинялась хорошо, пока он смотрел. Стоило ему уйти, подростки быстро находили занятие интереснее назначенной работы.

Другой, Э-у — Сторож, был легче и осторожнее. В прямой драке он уступал Буму, зато раньше замечал движение на краю лагеря и помнил, кто куда ушёл. Сначала он не был бетой и занимал среднее положение в своей семье. Вождь всё равно несколько раз ставил его наблюдать за чужими эргастерами, потому что для этой работы размер плеч не помогал. Среди бет выделялась Фуу — Дротик. Имя происходило не от характера, а от оружия, которое она носила почти постоянно. Бросала лучше большинства взрослых, быстро раздражалась, если чужая семья подходила к её детям, и могла сама избить молодого родственника за испорченное древко. Когда Вождь отдавал приказ, спорить она прекращала мгновенно. Мне потребовалось несколько лет, чтобы заслужить от неё хотя бы половину такого доверия.

Уголь, Плечо, Сторож, Дротик и ещё несколько эргастеров постепенно перестали воспринимать меня как обычное животное. Не потому, что поняли моё происхождение. Они просто видели, что Вождь учитывает мои жесты и иногда меняет решение после разговора со мной.

Первое серьёзное разногласие между мной и Вождём началось с куска жареной печени. Печень исчезла из закрытого запаса, который Бум должен был распределить после возвращения охотников. На следующий день пропал костный мозг из двух расколотых длинных костей. Бум избил подростка, которого счёл виновным, и доложил Вождю, что проблема решена. Через три дня исчез ещё один хороший кусок.

Вождь не стал бить Буму вторично и не начал угадывать. Он разделил склад между разными участками. Разные части семьи получили доступ к разным местам, причём лучшая пища была специально разложена так, чтобы пропажа показала направление. Первый день ничего не произошло. На второй исчез жир из участка, куда ходили только четыре взрослых и двое подростков. Следующая проверка оставила уже двух.

Вором оказался молодой эргастер со старым рубцом на щеке. Его звали Ай-ш — «Шрам». Никакой сложной схемы он не строил: несколько раз увидел хорошую пищу без охраны, взял её, не получил наказания и повторил удачный для себя поступок. Когда его поймали с куском жира в руке, Вождь убил его почти сразу. Гораздо больше меня удивило то, что после разделки Шрама он подозвал Бума и показал на него: следующий.

Я вмешался до того, как он успел выполнить решение. Бум уже сидел на земле и явно понимал, что происходит. Его семья держалась в стороне. Один молодой самец смотрел на Вождя с таким вниманием, что можно было заранее угадать будущую попытку занять освободившееся место. Я предложил оставить Бума живым. Вождь показал: не следил, значит, не выполнил обязанность.

С обязанностью Бума я не спорил. Вместо убийства показал прутья, сильную боль, потерю ранга и жизнь после наказания. Сам принцип был мне давно знаком. В одной из прошлых жизней я уже бил связкой прутьев Шрама после попытки убить меня, а потом двух подростков, которые самостоятельно решили превратить живого члена группы в мясо. Тогда мне требовалось закрепить правило, не уничтожая каждого нарушителя. Здесь общество было сложнее, а Вождь мог сделать такую меру постоянной. Он долго смотрел на Бума, затем спросил, зачем оставлять слабого бету. Я ответил: бетой он больше не будет. После этого Вождь заинтересовался.

Бума удерживали четверо и били не по голове и не по суставам, а по спине, ягодицам и бёдрам. Вождь заставил смотреть взрослых его семьи, потом сам снял с Бума знак положения — хороший металлический наконечник на коротком древке. Бум кричал, пытался вырваться, а после наказания несколько дней ходил медленно и не мог нормально сидеть. Вечером Вождь несколько раз возвращался к одному и тому же: нарушение произошло раньше, виновного нашли позже, боль причинили после решения верховного, а наказанный остался жить внутри общества. Драка связывала удар с непосредственной злостью. Здесь требовалось помнить правило и понимать, за какое прежнее действие пришло наказание. Между собой мы стали называть это маленькой смертью: жест напоминал настоящий конец, но человек в нём снова вставал.

Нового бету Вождь выбрал ещё интереснее. Сначала позволил семье самой решить вопрос. Два взрослых почти сразу начали демонстрации, затем столкнулись по-настоящему. Один был тяжелее, другой — тот самый Э-у, Сторож — двигался осторожнее и несколько раз пытался не попадать под прямой удар. Остальные явно поддерживали тяжёлого. Когда он наконец повалил Сторожа и прижал к земле, выбор для семьи выглядел законченным. Вождь назначил бетой проигравшего.

Несколько секунд никто не двигался. Тяжёлый победитель даже не сразу повернул голову к Вождю. Сторож лежал на боку, тяжело дышал и вытирал кровь с губы. Вождь повторил назначение, после чего Сторож поднялся, взял древко бывшего Бума и подошёл к сопернику, который только что его победил. Тот ответил оскалом, но Сторож ударил древком по плечу. Победитель дёрнулся вперёд, остановился, посмотрел на Вождя и отступил. Второй удар пришёлся по бедру. Он закрылся руками, завизжал от злости и боли, но не ответил. Вождь повернулся ко мне и постучал пальцем по лбу.

Несколько минут назад физически более сильный соперник доказал своё преимущество в драке. Теперь он позволял проигравшему бить себя, потому что Вождь назначил того бетой и остальные признали назначение. Мне результат нравился намного больше, чем способ проверки. Вождь был доволен и тем и другим.

На втором году я впервые сказал Вождю, что его большое общество после его смерти почти наверняка развалится. Разговор начался после обычной охоты. Несколько семей загнали небольшое стадо к каменистому склону, где другие уже ждали с копьями. Добычи получили много, никто не погиб, и Вождь был особенно доволен тем, что один из молодых бет сам вовремя переставил трёх метателей, не дожидаясь подсказки. Вечером он показал мне этого молодого бету и повторил знакомый жест: осталось в голове. Я ответил, что пока осталось слишком мало.

Вождь нахмурился, и я показал его смерть, затем отдельные семьи. Огневод продолжит следить за углями. Сторож будет управлять своей семьёй. Дротик поведёт собственных родственников. Но кто решит, сколько людей отправить к воде, кому отдать добычу, когда объединить три семьи против соседей и какую часть запаса оставить на сухой сезон? Вождь указал на бет. Я спросил, на какого именно. На этот вопрос Вождь сразу не ответил.

Через некоторое время я показал обычную группу Homo, каких вокруг хватало. Двадцать пять, тридцать, иногда немного больше. Почти каждый взрослый умеет большую часть того, без чего такая группа не проживёт: искать пищу, переносить угли, следить за детьми, разделывать тушу, уходить от хищника. Работают они хуже большой организации Вождя, зато смерть одного альфы не лишает остальных половины необходимых навыков.

Здесь всё было иначе. Чем успешнее Вождь распределял работу, тем больше отдельные взрослые привыкали к тому, что часть нужного сделает кто-то другой. Огневод мог часами следить за углями и почти не участвовать в дальней охоте. Семья Сторожа лучше остальных наблюдала за краем лагеря. Несколько взрослых постоянно работали с древесным углём и рудой. Это давало огромный общий результат, но после распада каждой маленькой группе снова пришлось бы учиться делать всё самой. Вождь выслушал без раздражения. Потом показал, что думает об этом уже очень давно.

Наследников он пробовал много раз. Дети реинкарнанта получали лучшие навыки, еду, оружие и высокий статус. Из них действительно вырастали хорошие альфы. Иногда великолепные по меркам вида. Проблема оставалась прежней: сын раннего Homo не становился человеком XXI века только потому, что отец двадцать лет учил его управлять. В других жизнях Вождь выбирал наиболее способного взрослого и несколько лет готовил его как преемника. Результат обычно менялся мало: после смерти хозяина новый лидер удерживал часть порядка, затем сталкивался с задачей, которой его никто не учил, принимал привычное для своего мозга решение, после следующей трудности терял ещё часть системы. Через поколение от сложной организации оставалось несколько удобных привычек.

Даже собственное перерождение рядом не спасало. Пока Вождь снова вырастал, прежнее общество успевало изменить место, разделиться или исчезнуть. Нынешняя попытка была другой. Он больше не рассчитывал оставить одного нового Вождя. Вместо этого заставлял каждого бету повторять в своей семье уменьшенную версию всей системы. Бета распределял работу, следил за запасами, награждал, наказывал, собирал своих по сигналу и отвечал за них перед верховным.

После смерти Вождя объединение из двухсот всё равно распадётся. Зато из него могут выйти десять или двадцать небольших групп, где лидер уже привык не только побеждать соперника в драке, но и ежедневно управлять другими. Мне пришлось признать, что идея разумная. Вождь прищурился и несколько раз показал, что именно это пытался объяснить с начала разговора.

В середине особенно сухого сезона водоём отступил дальше обычного. Открытый берег превратился в широкую полосу грязи, а несколько мелких водных мест, которыми пользовались семьи Вождя, начали пахнуть хуже, чем хотелось. Эргастеры ушли выше и выкопали новые колодцы — этому их никто из реинкарнантов учить не собирался, воду наши предки рыли уже миллионы лет. Через некоторое время на дне появилась вода, но прибывала медленно и оставалась мутной.

Проблема была не в том, чтобы догадаться копать, а в выборе места, на которое стоит потратить работу десятков взрослых. Несколько дней я ходил между ямами. В одной вода проступала с северной стенки, в другой — с северо-западной. В свежем обвале возле старого ручья под плотной землёй показался слой крупного песка и мелкой гальки. Такой материал пропускал воду гораздо легче окружающей глины, а дальше тот же слой уходил под склон. Похоже было на погребённое старое русло.

В моём первом времени здесь хватило бы геологической карты, бурения и людей, которые умеют обсуждать водоносные горизонты словами. Сейчас у меня были руки парантропа и Вождь, способный заставить сорок эргастеров копать там, где первый день нет ни капли воды. Я показал ему предполагаемую линию старого русла. Вождь долго смотрел на сухую землю, потом спросил, насколько уверен.

Я показал, что уверен примерно наполовину, и Вождь ответил, что половина — плохая причина тратить столько работы. Тогда я предложил вместо одной большой ямы сделать несколько узких пробных копок поперёк предполагаемой линии. Если ошибся, потери ограничены; если направление верно, влажный песок найдётся хотя бы в одной. Первые две дали только сухую землю. На третьей рабочие дошли до слоя гальки, но воды почти не было. Вождь уже начал довольно поглядывать на меня. Четвёртая яма потемнела снизу ещё до глубины человеческого роста.

К вечеру в ней стояла вода. Не прозрачная, но прибывала заметно быстрее прежних. На следующий день мы сместились вдоль слоя и нашли участок лучше. Вода там собиралась выше самого грязного берега и не получала постоянную порцию отходов от разделки туш. Вождь ничего торжественного не устроил. Позвал мастера, принёсшего несколько металлических вещей, выбрал длинный золотисто-красный наконечник и сам закрепил его на моём древке.

У окружающих вопросов не возникло. Металл получали не все. Моё старое костяное копьё в один день стало оружием существа с особым положением. Дротик первой подошла посмотреть. Провела пальцем вдоль крепления, проверила вес и одобрительно хмыкнула. Потом попыталась забрать копьё для собственного броска. Я успел отдёрнуть древко. Она рассмеялась и оставила меня в покое.

Чем больше становилось общество, тем чаще Вождю приходилось помнить вещи, которые сами по себе были слишком мелкими для его внимания. Одна семья два дня таскала камни к новой печи. Другой бета отдал нескольких взрослых на дальний переход. Третьи нашли хорошую руду. Вождь обещал за такую работу лучший кусок мяса, хороший отщеп, право первыми выбирать из нового запаса или редкий металлический предмет, но подходящая награда не всегда имелась в тот же день.

Сначала Вождь просто запоминал обещания. Я тоже привык удерживать множество мелочей, но две сотни существ создавали слишком много обязательств, которые возникали в разные дни и должны были исполняться позже. Однажды Вождь действительно забыл награду Сторожу. Тот пришёл через несколько дней, долго показывал прежнюю работу и в конце получил обещанное, однако Вождь был раздражён сильнее него. Я предложил выдавать небольшой предмет сразу после обещания.

Вождь сначала решил, что я снова изобретаю деньги на два миллиона лет раньше времени, и показал, что обычный эргастер не поймёт обменную стоимость. С этим я согласился: никакой общей стоимости не требовалось. Один конкретный кусок кости с определённой насечкой означал только одно: получившему обещана награда. Он возвращает метку Вождю или назначенному распределителю и получает то, что ему должны.

Первую партию сделали из одинаковых обломков толстой кости. Вождь сам надрезал каждый поперёк двумя линиями, чтобы обычный случайный кусок нельзя было легко выдать за настоящий. Сторож получил метку после дальней разведки и два дня носил её в маленьком кожаном мешке, постоянно проверяя, на месте ли она. Потом принёс при разделе крупной туши и получил хороший кусок печени.

Следом метки потребовали ещё трое, которым Вождь ничего не обещал. Одного пришлось отогнать, второй нашёл похожую кость и попытался процарапать линии сам. Насечки вышли заметно хуже настоящих, и Вождь отобрал подделку, наказал его и после этого поручил хранение части меток конкретному хранителю. Система не стала деньгами. Никто не продавал метку соседу и не сравнивал две маленькие награды с одной большой. Зато Вождю больше не требовалось держать каждое обещание только в собственной голове. Именно это преимущество Вождь оценил сразу.

Глава 4. Крепкий. Часть 4.

4

Болезнь началась в семье, которая жила ближе остальных к нижнему участку воды. Сначала слегли двое детей. Потом заболела молодая самка, ещё через день — взрослый самец. Жидкий стул, слабость, рвота, иногда высокая температура. Ничего необычного для любой моей древней жизни. Необычным был масштаб последствий: одна ошибка теперь могла разнести болезнь по множеству семей.

Он сразу запретил семье пользоваться общими сосудами и перенёс больных в сторону. Я не спорил: понятие заражения ему объяснять не требовалось. Через два дня заболели взрослые из другой семьи, расположенной далеко от первой. Вождь первым заподозрил воду и приказал всем брать её выше, однако заболевшие продолжали появляться. Тогда я перестал удерживать все случаи только в памяти и начал отмечать их на плоском участке земли.

Большой камень обозначал семью, а маленькие куски рядом с ним — заболевших. Линии показывали места, куда члены семьи ходили за водой и пищей. Вождь несколько минут смотрел на рисунок без особого интереса, пока я не добавил третью семью. У неё не было общего водозабора с первой, зато обе несколько дней получали мясо с одной разделочной площадки. Мы сразу пошли проверять это место. Площадка находилась выше старого грязного стока, который после короткого дождя снова наполнился. Отходы бросали в одну сторону, но часть жидкой грязи уходила к неглубокой яме, где промывали кишки и набирали воду для обработки мяса. Эту воду не пили, но для загрязнения пищи этого оказалось достаточно.

Вождь закрыл участок, велел выкопать новую яму дальше и несколько дней заставлял кипятить воду для больных. Несколько тяжёлых всё равно умерли, но большинство постепенно выздоровело. Когда последний ребёнок снова начал есть, Вождь вернулся к нашему рисунку на земле, провёл пальцем по линиям и показал на собственную голову с отрицанием. Отдельные факты он знал и раньше; отметки позволили увидеть их рядом, не удерживая всю картину только в памяти. Я указал на метки обещаний, и он сразу понял сходство.

У Сторожа тяжёлая рана появилась после нападения кошки. Зверь несколько раз подходил к лагерю с одной стороны, хотя там стояли взрослые и ночью горел огонь. Обычные меры работали против большинства хищников, но этот каждый раз исчезал раньше, чем успевали собраться копейщики, а потом возникал ближе к детям. На третий случай я пошёл по его следам днём. Никакой особенной хитрости кошка не придумала. Сухая ложбина подходила к лагерю под углом, а возле края лежал низкий скальный выступ. Зверь шёл внизу, скрытый травой, поднимался по камню и получал короткий путь внутрь, минуя участок, который взрослые считали самым опасным.

Мы не стали перестраивать всю стоянку. Завалили часть ложбины колючими ветками, оставили один удобный проход и поставили рядом несколько копейщиков. На следующую ночь кошка действительно пришла. Получила два укола и ушла, после чего больше не возвращалась. Сторож пострадал во время первого броска. Коготь распорол голень почти до кости. Я несколько дней промывал рану, не позволял забивать её грязью и следил за отёком. Он ненавидел каждое промывание, однажды попытался ударить меня здоровой ногой, а через минуту сам подставил рану снова, потому что уже видел, чем заканчиваются запущенные повреждения. Вождь наблюдал за этим и однажды вечером показал знакомое имя. Он имел в виду Счастье. Я заставил лицо остаться спокойным.

Вождь встречал Счастье дважды. Оба раза счёл её умной, но невыносимо унылой. Особенно раздражало, что она могла потратить несколько дней на одного больного детёныша, когда вокруг оставались десятки других задач. Он изображал её сосредоточенность настолько старательно, что я невольно усмехнулся. Я спросил, умер ли тот детёныш. Вождь показал, что выжил. Потом посмотрел на Сторожа, которого я третий день таскал к чистой воде, и рассмеялся. О своих отношениях со Счастьем я не сказал ничего.

Спор из-за молодой самки случился на пятом году и занял у Вождя меньше времени, чем большинство хозяйственных вопросов. Два беты несколько дней давили друг на друга. Сначала обычные демонстрации, потом драка их родственников возле пищи, затем один взрослый ударил подростка из чужой семьи. Причина была понятна: она после смерти прежнего партнёра начала держаться между двумя группами, и оба беты хотели закрепить её у себя.

Я в первой человеческой жизни, вероятно, попытался бы представить это как спор о свободе выбора. Нынешняя самка никаких политических принципов не формулировала. Она переходила туда, где получала больше еды и защиты, и сама несколько раз поддерживала то одного, то другого претендента. Результатом стала драка двух семей. Вождь позвал обоих бет, дождался, пока они прекратят орать, и показал самке перейти в его собственную семью. Она посмотрела на спорщиков, затем на Вождя и ушла к его семье. После этого оба беты замолчали. Я спросил, действительно ли ему нужна ещё одна самка. Он ответил, что теперь нужна.

Потом посмотрел на моё лицо и довольно оскалился. Вождь прекрасно понимал, что решил проблему не только ради общественного порядка. Ему нравилось, что два сильных самца спорили за одну самку, а последнее решение всё равно осталось за ним. Он остановил опасную драку и одновременно воспользовался положением верховного альфы, чтобы получить то, за что спорили другие.

В тот же сухой сезон мы встретили чужую группу эргастеров, и Вождь показал, что увеличение общества для него не было самоцелью. Чужих было около двадцати, включая детей. Они держались возле небольшого родника, к которому наши разведчики пришли раньше основной массы. Пищи у нас оставалось мало: несколько семей второй день возвращались с плохой добычей, запас сухих корней заметно уменьшился. Я ожидал, что Вождь попробует присоединить чужаков. Вместо этого он приказал атаковать.

Двадцать эргастеров против двухсот не имели шансов. Чужие поняли это быстро и попытались уйти, но часть пути уже перекрыла семья Дротика. Нескольких взрослых убили дротиками, остальных добили в короткой схватке. Тех, кто продолжал сопротивляться, не пытались сохранить ради будущей работы. После боя Вождь прошёл среди пленников. Совсем маленьких детей отдали кормящим самкам. Младенца одной погибшей самки приняла эргастерка, у которой недавно умер собственный ребёнок. Молодых самок распределили между семьями. Одну Вождь отдал бету, особенно хорошо проведшему обход. Остальных убили и разделали. Я спросил, почему не принять остальных взрослых так же, как детей.

Вождь показал пищу, нехватку и риск. Новые взрослые сейчас будут есть, а пользу принесут позже, если вообще подчинятся. Дети войдут в семьи и вырастут внутри системы. Логику его решения я понимал, но принимать её от этого легче не стало. Вождь заметил выражение моего лица и спросил, что именно меня возмущает после того, как несколько лет назад я не стал мешать его эргастерам убить и съесть сотни парантропов. Я не нашёл короткого ответа. Он хмыкнул и пошёл смотреть разделку.

Разговор об Африке начался ночью, когда мы ждали, пока остынет небольшая плавка. Вождь сидел без доспеха, ковырял палкой угли и ругался на помощника, который принёс слишком влажный древесный уголь. Разговор постепенно ушёл от руды к местности, затем к тому, какой будет эта земля через два миллиона лет. Мы оба помнили Африку XXI века. Воспоминания различались: я знал одни страны лучше, он другие, в некоторых названиях путался каждый из нас. Но общий образ совпадал: огромные территории, где современный город мог заканчиваться почти сразу и дальше начиналась местность, в которой без дороги, воды и оружия современные удобства быстро переставали иметь значение.

Вождь показал высотный дом, машину, затем несколько шагов пешком и хищника. Получилось преувеличение, но я засмеялся. Если переводить смысл нашего разговора на нормальный русский, он сказал, что даже через два миллиона лет Африка останется самым диким континентом. Я возразил, что Австралия тоже старалась. Слово «Австралия» оказалось первой проблемой. Я помнил его совершенно отчётливо, мог восстановить звучание сознательно, но внутренне давно обозначал материк другим коротким сочетанием, происхождение которого не понимал. Попытался произнести именно тот звук, которым думал сейчас. Парантропское горло выдало нечто среднее между кашлем и хрипом. Вождь посмотрел с интересом и спросил, что это было. Я показал: слово в голове.

Он несколько секунд не понимал вопроса. Потом выбрал понятие воды, замер, явно прислушиваясь к собственной мысли, и произнёс короткое «пуа». В эргастерском вода называлась иначе. На языке его первой жизни — тоже. Мы решили проверить это на нескольких простых понятиях. Я сознательно вспомнил русское «камень». Слово вспомнилось без труда. Затем попытался произнести звук, который действительно возникал в голове без намеренного перевода. Нынешний рот с ним справился лишь частично. Вождь повторил собственное внутреннее обозначение камня, и оно не походило ни на моё, ни на эргастерское ток. За несколько минут выяснилось, что оба давно не думаем на языках первой жизни.

Никакого момента, когда русский исчез у меня из головы, вспомнить не удалось. Он не исчезал за одну смерть. Сначала к человеческим словам добавлялись удобные сигналы новых тел. Потом некоторые понятия десятки жизней существовали только жестами. В эпохи, когда рот почти не позволял управлять звуком, длинная внутренняя фраза часто сокращалась до нескольких опорных обозначений. Когда связь между ними была очевидна мне самому, проговаривать грамматику внутри головы не требовалось.

Позже появлялись новые звуковые языки, собственные слова, язык Счастья, сигналы разных групп. Одни обозначения сохранялись надолго, другие забывались или заменялись. Через миллионы лет моя обычная внутренняя речь уже не была русской, хотя русский язык я помнил. Вождь прошёл через то же. Когда он попытался произнести один особенно привычный внутренний звук, рот дважды уводил его в другое звучание. На третий раз Вождь рассердился, схватил себя за нижнюю челюсть и попробовал снова. Я смеялся, пока он не заставил меня повторить мой неудачный звук про Австралию. После этого смеялся уже он.

На следующий вечер мы решили выяснить, насколько близко вообще жили в первой человеческой жизни. Вопрос оказался сложнее, чем должен был быть для двух людей XXI века. Первым я попытался показать смартфон, точнее, попытался показать его теми средствами, которые у нас были. Прямоугольный предмет в ладони, светящаяся поверхность, пальцы по ней, лицо далёкого собеседника. Вождь сразу узнал идею и показал собственный внутренний звук. Его внутреннее обозначение было мне совершенно незнакомо, как и моё ему.

Русское «смартфон» я помнил, английское smartphone тоже. Вождь смог вспомнить ещё одно современное название. Но это были слова, которые мы извлекали из памяти намеренно, а не те, которыми мыслили каждый день перед очередной смертью. С интернетом пришлось хуже. Я показывал множество далёких людей, связь, картинки, знания, разговор. Вождь добавлял сеть, устройства, сообщения и то, что в нашем жестовом языке приблизительно означало «очень много всего». Через несколько минут оба поняли, что обсуждают одно и то же, хотя ни одного общего современного слова не произнесли.

Потом пошли самолёты, автомобили, спутники, атомное оружие, кино, государства и крупные войны. В нескольких случаях мы спорили о деталях, но ни разу один не назвал важного явления, совершенно неизвестного другому. В конце решили, что пришли примерно из одного времени: не обязательно из одного года или даже десятилетия, но из одного технологического мира. За огромный срок между первой жизнью и нынешней я встречал других реинкарнантов, однако почти никогда не мог просто вспоминать с ними мелочи мира, в котором когда-то был человеком. Даже со Счастьем общий язык строился вокруг прожитых жизней, а не вокруг смартфонов, пробок, самолётов и фильмов, которые оба когда-то видели. Вождь потом ещё много раз возвращался к этим разговорам, и я тоже.

Записывать жесты я предложил после того, как мы дважды подряд не смогли восстановить один длинный знак. Обычная царапина на земле уже использовалась для маршрутов, заболевших семей и расположения вещей. Я попробовал сделать из неё не картинку предмета, а описание положения руки. Пять основных линий соответствовали пальцам. Длина показывала, насколько палец выпрямлен, изгиб — степень сгиба. Положение всей группы линий задавало ориентацию кисти. Для движения понадобились короткие дополнительные черты. Первая версия оказалась настолько неясной, что мы сами читали её по-разному.

Я записал жест «принести завтра», отошёл, через некоторое время вернулся и прочитал собственную запись как «нести далеко». Вождь был счастлив обнаружить чужую ошибку и весь вечер при каждом удобном случае показывал мне оба значения. Мы переделали направление кисти. Потом добавили простую отметку для повторного движения. Несколько жестов пришлось изменить самим, потому что записать их без трёхмерного рисунка было слишком трудно.

Через несколько месяцев система стала рабочей хотя бы для нас двоих. Я мог оставить на плоском камне короткую последовательность, уйти, а Вождь позже восстанавливал большую часть смысла без меня. Он делал то же для меня. Обычных эргастеров мы почти не учили: им было трудно сначала понять сложный жест, а потом ещё раз преобразовать его в набор черт. Несколько самых внимательных запомнили простейшие знаки, но дальше не пошли. Нам этого хватало: запись позволяла восстановить жест позже, когда того, кто его оставил, рядом уже не было.

Вождь любил металл сильнее, чем признавал. Он мог сколько угодно показывать, что организация важнее доспеха, но в мастерской проводил свободное время с явным удовольствием от работы, которую выбрал сам. Особенно нравилась мелкая отделка. Большую пластину он легко отдавал помощнику после нескольких простых операций, а небольшой камень в оправу предпочитал ставить сам.

Однажды несколько часов возился с прозрачным кристаллом, который хотел закрепить на новой части шлема. Камень был красивый, чистый, хорошо ловил солнечный свет. В моём первом времени подобный кусок горного хрусталя стоил бы несравнимо меньше работы, которую Вождь уже на него потратил. Я ему это и показал. Вождь ответил, что прекрасно это знает, и я спросил, зачем тогда возиться. Вождь вынес камень на солнце, повернул и показал блеск. В конце он только пожал плечами. Сейчас ему нравилось именно это.

Через минуту он достал из маленького мешочка несколько других камней. Некоторые я узнал сразу: вещи, которые в XXI веке стоили бы намного дороже куска кварца. В ярком дневном свете часть выглядела гораздо скромнее. Когда я спросил, откуда они взялись, Вождь убрал мешочек и показал, что вопрос не имеет отношения к делу. Тогда я рассказал о своих закладках. За множество жизней я прятал хорошие камни там, где считал местность достаточно стабильной, рассчитывая когда-нибудь найти их уже в человеческом будущем. Часть тайников наверняка давно исчезла из-за рек, обвалов и чужих рук. Несколько я проверял спустя сотни тысяч лет и находил.

Вождь счёл это бессмысленной тратой времени. В новой жизни, по его словам, всё нужное он и так возьмёт сам. Спорить с этим я не стал, хотя к тому времени я уже замечал, что часть готового металла иногда исчезает из мастерской без распределения. Небольшие отряды уходили с тяжёлым грузом и возвращались налегке. Один раз я видел среди вещей хорошие наконечники, которыми никто потом не пользовался. Я не сомневался, что Вождь тоже делает закладки, только прячет не камни, а готовый металл, инструменты и оружие. Где именно, я не знал. За десять лет он ни разу не показал мне место.

Глава 4. Крепкий. Часть 5.

5

История Дуры появилась в разговоре не случайно. Мы снова обсуждали, что останется после смерти Вождя. Он в очередной раз доказывал, что сложная система без центра неизбежно упрощается. Я вспомнил поселение у Илерета. Сначала я рассказал только о Дуре. Вождь сразу заинтересовался и показал, что однажды уже встречал её. В той жизни Вождь уже пользовался металлическим доспехом. Дура заметила его с расстояния, несколько секунд смотрела, а потом побежала к обрыву и прыгнула. Не пыталась говорить, не показала нашего языка, не защищалась. Вождь тогда решил, что она действительно безумна, но позже изменил мнение. Слишком целенаправленным был поступок. Он подозревал, что Дура помнит что-то из человеческой жизни, связанное с ним или с кем-то похожим, чего остальные не знают.

Моя встреча закончилась иначе. Она узнала меня, успела отравить и умерла прежде, чем мы смогли нормально поговорить. Зато после неё осталось поселение. Я рассказал о сосудах, печах, стенах, выращивании растений, каменной работе и других вещах, но Вождя больше всего заинтересовала не технология. Я дошёл до людей, которые продолжали делать всё это позже. Старые сосуды разбивались, новые лепили вместо них. Печь требовала ремонта, и её ремонтировали. Дети смотрели на взрослых, взрослели и сами показывали работу следующим.

Через десятилетия рядом со мной жили люди, которых я никогда не учил лично, а они уже умели то, что когда-то пришло от Дуры или от меня. Вождь несколько раз прервал рассказ уточнениями. Его интересовало, кто выбирал учеников, кто заставлял взрослых повторять работу, что происходило после смерти мастера и насколько быстро ухудшался навык. Ответы ему понравились не все. Часть знаний действительно забывалась, некоторые сложные операции становились хуже, но сама традиция могла жить без единого верховного организатора.

Я добавил, что сам создавал подобные сообщества много раз, когда тело и обстоятельства позволяли. Иногда получалось хорошо, иногда через два поколения оставались только обрывки. Вождь не спорил с самим фактом. Он спорил с пределом. Простую вещь можно размножить по семьям. Сложную организацию — гораздо труднее. Если десять мастеров каждый знают свою операцию, кто заставит их делать её в нужное время и обмениваться результатом после смерти того, кто координировал их работу? Я показал на его бет, и Вождь засмеялся. Так разговор вернулся туда, откуда начался.

О Шпионке Вождь рассказал в тот же вечер. Имя было его, не её. Она никогда не строила рядом с ним большую систему и при встрече старалась ничем не отличаться от обычной самки своего вида. Трижды это закончилось смертью Вождя. В первый раз он вообще не понял, кто его убил, пока не проснулся в новой жизни и не восстановил последние минуты. Во второй успел увидеть выражение её лица перед ударом. В третий уже подозревал, но ошибся в конкретной самке и казнил невиновную. Шпионка всё равно добралась до него позже.

Однажды Вождю удалось захватить её живой. Тогда она сама показала язык реинкарнантов и объяснила подход. Большие объединения она считала слишком уязвимыми. Один сильный центр ускоряет развитие, но вместе с ним можно уничтожить слишком много. Она предпочитала учить детей и отдельные семьи, распространять один и тот же навык в разных местах и не оставаться там, где её положение становится заметным. Вождь считал её подход медленным. Шпионка считала его подход опасным.

Я показал сначала на поселение Дуры, потом на мастерскую Вождя. В первом случае привычки действительно переживали создателя, во втором сложные вещи появлялись только потому, что кто-то связывал работу многих исполнителей. Вождь ответил тем же вопросом, который задавал раньше: кто после смерти главного заставит десять мастеров сделать свои части вовремя и обменяться результатом? Я снова показал на его бет. Он засмеялся, но ответа, который устраивал бы нас обоих, у нас не было.

О Диком Вождь вспомнил через несколько месяцев, когда мы встретили обычную группу Homo и я спросил, мог ли среди них скрываться ещё один реинкарнант. Дикого он видел пять раз и ни разу не узнавал первым. Тот почти ничего не менял вокруг себя, жил как остальные представители вида и раскрывался только сам. Вождя такое существование раздражало настолько, что прозвище появилось без долгих раздумий.

Сына Бога он упомянул уже в другой сезон, после спора о том, сколько сил стоит тратить на заболевших. Встречал его четыре раза. Тот слышал голоса, считал себя любимым сыном Бога и обычно прогрессорствовал потому, что голоса приказывали строить, учить или спасать сородичей. Вождь предпочитал долго рядом не оставаться. Наркошу он не встречал. О Радости, насколько ему было известно, тоже ничего не знал. На этом месте я особенно внимательно следил за руками и ничем себя не выдал.

Со временем меня стало занимать не количество знакомых имён, а то, насколько по-разному мы проживаем один и тот же бесконечный опыт. Смерть снова усиливал технологии и принуждение. Вождь строил всё более сложные иерархии. Счастье тратила дни на отдельного больного, которого другой прогрессор мог бы бросить. Шпионка разносила знания по семьям и избегала центра. Дикий почти не вмешивался. Миллионы жизней не стёрли эти различия. Я наверняка так же повторял собственные привычки, только изнутри замечать их было труднее.

Паводок пришёл после нескольких дней дождя на седьмом году. Сначала ничего опасного не происходило. Вода поднялась в привычном русле, затопила нижнюю стоянку, и семьи ушли выше. Потом ночью поток принёс деревья, забил узкий участок и начал уходить в сторону складов. К утру два запасника уже стояли в грязной воде. Переносить всё сразу не получалось. Мешки с корнями, уголь, руда, шкуры, кости, древесина, инструменты — за годы общество накопило столько вещей, сколько обычная группа просто не стала бы таскать. Вождь распределил людей на переноску, но уровень продолжал расти.

Я вспомнил сухую протоку выше по течению. Её начало давно занесло камнем и ветками, зато ниже оставалось достаточно глубокое понижение. Если вернуть туда хотя бы часть воды, давление на нынешний изгиб уменьшится. Останавливать весь поток было невозможно и для моей идеи не требовалось. Я показал Вождю старое русло, угол входа и место, где можно сложить невысокую косую запруду. Она должна была не держать весь поток, а заставить часть воды повернуть туда, где сопротивление станет меньше. Вождь посмотрел несколько секунд и сразу начал раздавать сигналы.

Одни семьи расчищали вход в старое русло. Другие таскали крупные камни. Третьи рубили и волокли ветви. Эргастеры оказались по обе стороны потока, и координировать их криком было почти невозможно. Вождь несколько раз менял место, ставил бет на видимых точках и передавал действия через них. Я работал возле самой запруды, где вода уже била по ногам. Первый ряд камней сдвинуло. Пришлось менять угол и добавлять тяжёлые стволы. Один эргастер упал, и его вытащили за руки. Несколько раз мне казалось, что идея провалится просто потому, что мы не успеем сделать достаточно быстро. Потом вода пошла в расчищенный вход.

Сначала туда пошёл тонкий поток, а через несколько минут вода усилилась. Старое русло начало размываться само, принимая всё больше воды. У складов подъём замедлился, а к вечеру часть затопленного участка уже перестала углубляться. Мы потеряли один запасник и много древесного угля. Большую часть остальных запасов удалось сохранить. Поздно вечером Вождь принёс старый шлем.

Я видел этот шлем раньше в мастерской: металлическая корона без камней, слишком широкая для обычного эргастера и уже не нужная самому Вождю после переделки нынешнего доспеха. Он приказал добавить кожаные вставки и ремни, чтобы шлем держался на моей голове. Когда я впервые надел его вместе с золотомедным копьём, вопросы о моём положении почти исчезли. Удачу начали без колебаний воспринимать как второго после Вождя.

Вождь относился к моей новой короне серьёзнее меня. Я считал её тяжёлой защитой головы и удобным знаком, который избавляет от необходимости каждый раз доказывать незнакомому эргастеру, почему он должен слушать парантропа. Вождь несколько раз поправлял ремни, потом заставил мастера заменить одну кожаную вставку, потому что шлем сидел чуть криво. Когда я показал, что для работы разницы нет, он снял собственный новый шлем и поставил рядом.

Его корона была выше, плотнее украшена и заметно тяжелее. Вождь указал на мою, потом на свою, затем на окружающих эргастеров. Смысл я понял: если уж использовать знак ранга, он должен считываться сразу. Я напомнил прежний разговор о том, что металл не главное. Вождь усмехнулся, толкнул ногой лежавшую грудную пластину и показал: эту вещь он сделает снова. Потом ткнул пальцем в голову Сторожа, который проходил мимо с двумя взрослыми, и в голову Угля возле костра. То, что один знает обязанность наблюдать, второй без напоминания следит за огнём, семья признаёт назначенного бету, а взрослые ждут общего сигнала, сделать заново гораздо труднее. Я согласился, но указал на камни в его шлеме. Вождь ответил совершенно честно: они ему нравятся.

Кроме того, блестящая фигура видна своим во время боя и действует на чужих ещё до первого удара. Для реинкарнанта, который строил иерархии уже огромное число жизней, впечатление окружающих было не пустой забавой, а одним из рабочих средств. Это не мешало ему получать от средства искреннее удовольствие. Вечером он всё-таки переставил один фиолетовый камень, потому что прежнее положение ему не нравилось.

К восьмому году я знал общество Вождя почти так же хорошо, как когда-то собственную группу. За эти годы менялись и беты: несколько старых умерли, один потерял положение после неудачной драки, двое молодых поднялись. Уголь поседел вокруг морды и стал ещё злее относиться к любому, кто трогал его сосуд. Дротик родила ещё одного ребёнка, через несколько месяцев снова начала ходить на дальние охоты и почти сразу поссорилась со взрослым, который за время её отсутствия привык считать себя главным метателем семьи.

Сторож оказался одним из лучших назначений Вождя. Он не стал сильнее прежнего победителя, зато через несколько лет его семья реже теряла детей на переходах, лучше держала запас и быстрее собиралась по тревоге. Сам Сторож прекрасно помнил, кому обязан положением, и до поры относился ко мне скорее настороженно, чем дружелюбно. После раны кошки это изменилось. Он мог оскалиться во время болезненной перевязки, но после выздоровления начал приносить мне странные вещи, которые считал полезными: необычный камень, хорошую кость, кусок смолы.

Однажды Сторож притащил тяжёлый кристалл и несколько раз настойчиво показывал, где его нашёл. Вождь забрал находку для шлема, а Сторожу отдал хороший кусок печени. Тот потом два дня смотрел на украшение всякий раз, когда хозяин проходил мимо. К этому времени меня уже никто не воспринимал домашним животным. Корона, металлическое копьё и привычка Вождя оставлять мне решения при своём отсутствии сделали больше любых объяснений. Когда вопрос касался одной семьи, я обычно отправлял просителя к его бету. Когда Вождь был рядом, последнее решение оставлял ему. Мне хватало положения, при котором можно было заниматься интересной работой и не драться за каждый кусок. Именно тогда Вождь начал всё чаще носить броню в лагере.

Поначалу он ограничивался лёгкой защитой, но однажды утром я увидел его выходящим из места для сна в полном грудном комплекте. На коже под краем пластины уже была потёртость. По утреннему воздуху уже было понятно, что день будет жарким. На мой вопрос о причине Вождь просто показал на окружающих. Ничего нового в ответе не было. В обществе такого размера действительно хватало высокоранговых эргастеров, которым смерть Вождя могла открыть дорогу наверх.

Первое покушение подтвердило его страхи слишком быстро. Несколько бет были недовольны распределением добычи после тяжёлой охоты. Один потерял двух родственников, другой считал, что его семье дали слишком мало мяса. Никаких тайных собраний с планом переворота они не проводили. Один вечером подошёл к Вождю спорить, увидел, что рядом мало охраны, и ударил копьём.

Вождь успел отвернуть корпус. Наконечник скользнул по пластине. Второй бета, который до этого орал вместе с первым, присоединился сразу. Его родственники тоже двинулись вперёд, потому что драка уже началась и теперь отступление означало потерю статуса. Собственная семья Вождя ответила. Через несколько секунд в драку втянулись родственники с обеих сторон; большинство понимало лишь то, кого сейчас бьют и кому нужно помочь.

Ток — Камень был одним из новых личных охранников Вождя. Огромный эргастер без собственного большого семейного круга, взятый несколько лет назад из разгромленной группы. Он не обладал выдающимся умом, зато своё положение возле Вождя защищал без колебаний и не пытался использовать его для управления чужими семьями. Камень первым закрыл Вождя собой и получил древком в плечо. Дротик привела своих сбоку. Сторож удержал собственную семью от общей свалки и отправил нескольких взрослых туда, куда я показал. Через несколько минут нападавшие оказались в меньшинстве. Вождь убил первого бету сам. Второго схватили живым, но до утра тот не дожил.

После этого личная охрана выросла примерно до десяти телохранителей. Вождь сознательно не делал их бетами и предпочитал тех, у кого мало родственных связей внутри общества. Они получали хорошее оружие, пищу и возможность почти постоянно находиться рядом. Само решение после покушения было разумным. Меня тревожило другое: любое повышение чужого статуса Вождь всё чаще оценивал прежде всего по тому, сможет ли этот эргастер однажды использовать его против хозяина.

Через несколько месяцев напали уже телохранители. Кха-кк — Клык получил имя за крупные выступающие клыки и привычку показывать их по любому поводу. Он был сильнее Камня, быстрее и заметно агрессивнее. Вождь сам выбрал его после одного столкновения, потому что Клык почти не имел близких родственников и охотно дрался с людьми из любой семьи. Положение рядом с верховным изменило его быстрее, чем ожидалось. Хорошее мясо, металлический наконечник, право отталкивать других от Вождя и постоянное присутствие там, куда обычный эргастер не допускался, постепенно убедили Клыка, что он занимает особое место не только потому, что так решил хозяин.

Проверка произошла утром возле мастерской. Вождь сидел без шлема и ставил камень в оправу. Клык стоял позади вместе с двумя охранниками. Я был рядом и держал металлическую пластину, которую Вождь перед этим правил. Первый удар Клык нанёс коротким копьём сверху. Я увидел движение раньше цели и успел толкнуть Вождя в плечо. Наконечник ударил по краю кожаной защиты, рассёк кожу, но не вошёл глубоко. Второй охранник бросился уже на меня. Пришлось встретить его пластиной, которую я всё ещё держал в руках. Металл ударил в лицо, нападавший отшатнулся, а я схватил своё копьё.

Вождь оказался на земле между верстаком и камнями. Клык пошёл следом, пытаясь закончить нападение до того, как подойдут остальные. Вождь прикрыл грудь рукой в металлическом наруче, принял укол и схватил древко. Я ударил Клыка сбоку в бедро. Он развернулся на меня, и этого хватило Камню, который прибежал на шум, чтобы врезаться в него всем телом. Третий телохранитель уже отступал. Второй лежал с разбитым носом и не хотел продолжать после появления остальных.

Клык дрался до конца. Камень удерживал древко, я не давал уйти в сторону, Вождь поднялся и коротким клинком несколько раз ударил под рёбра. Через минуту всё закончилось. Рана Вождя оказалась неглубокой. Он позволил мне промыть её, потом посмотрел на мёртвого Клыка и показал то, что не нуждалось в переводе: опасность может прийти и от бет, и от охраны, и от чужаков. Я указал на себя. Вождь ответил, что парантроп тоже опасен. После этих слов он улыбнулся, и в тот день шутка ещё оставалась шуткой.

Глава 4. Крепкий. Часть 6 + научная

6

После покушения мы несколько месяцев были ближе, чем когда-либо раньше. Не потому, что Вождь внезапно перестал подозревать мир. Просто рядом со мной он снова мог обсуждать то, что обычным эргастерам объяснять было бессмысленно. Вечерами мы часто сидели у мастерской, ели, спорили о старых технологиях и вспоминали первую человеческую жизнь. Однажды пытались выяснить, кто из нас лучше помнит устройство двигателя внутреннего сгорания. Закончилось тем, что оба смогли достаточно уверенно показать цилиндр, поршень и воспламенение смеси, но начали спорить о деталях, которые проверить было негде. Вождь обвинил меня в том, что я никогда нормально не разбирался в машинах. Я ответил, что после нескольких миллионов лет передвижения только на собственных ногах он тоже вряд ли сохранил квалификацию автомеханика.

Другой вечер ушёл на музыку. Ни один из нас не мог восстановить мелодию достаточно точно нынешним голосом, зато имена исполнителей и групп вспоминались неожиданно хорошо. Часть названий Вождь знал, часть нет. Мы сидели возле огня и несколько часов занимались совершенно бесполезным делом, переходя от одного имени к другому и пытаясь хотя бы жестами восстановить знакомые ритмы. Я давно не замечал, насколько мне не хватало именно таких разговоров.

В большинстве прожитых жизней рядом не было существа, с которым можно без долгой подготовки обсуждать вещи, не нужные для немедленного выживания. Счастье существовала, но мы встречались редко. Дура умерла прежде, чем успела заговорить. Смерть почти каждую беседу превращал в спор о цели. Вождь тоже спорил постоянно, однако умел просто смеяться над неудачным воспоминанием и через минуту перейти к другому.

Власть Вождя мне не была нужна. Даже если забыть дружбу, я не хотел каждый день разбирать споры двухсот полуразумных сородичей, следить за запасами, назначать бет и решать, кому достанется лучший кусок. Вождь добровольно занимался этим почти в каждой жизни, где ему удавалось собрать достаточно большую группу; мне гораздо больше нравилось иметь возможность вмешаться там, где я действительно видел полезное решение.

Первые признаки того, что он начал думать иначе, появились ближе к концу восьмого года. Сторож принёс мне редкий зелёный камень, найденный далеко на переходе. Я посмотрел, показал, что находка интересная, и отнёс Вождю. Вечером он спросил, почему Сторож не принёс камень сразу ему. Я ответил очевидное: Сторож нашёл меня первым. Через несколько недель Дротик подошла ко мне с вопросом о переносе стоянки. Вождя в лагере не было. Я показал подходящее место и разрешил её семье начать перенос. Когда Вождь вернулся, он согласился с выбором, но отдельно спросил, почему она решила не ждать его.

В третий раз хороший костный инструмент принесли мне из чужой семьи и попросили решить, кому он достанется. Я отправил спорщиков к их бету. Вождь вечером всё равно спросил об этом. Тогда я решил не ждать четвёртого случая. Мы ушли немного в сторону от лагеря, хотя его охранники всё равно оставались в пределах видимости. Я показал прямо: предательства не будет.

Вождь ответил вопросом, которого я ожидал. Он хотел знать причину, и первая из них не требовала сложных доказательств. Вождь был моим другом, и после стольких лет рядом это уже не было красивым словом или временным союзом. Вторая причина была ещё проще: я оставался парантропом. Металлическое копьё, корона и право отдавать распоряжения существовали только потому, что Вождь заставил своих эргастеров считать меня высокоранговым. Если он исчезнет, мой статус не превратится автоматически в статус нового хозяина. Без его защиты я окажусь странным зверем среди большого числа вооружённых Homo и долго не проживу.

Третью причину объяснить оказалось труднее именно потому, что для меня она была очевидной. Верховная власть сама по себе мне была не нужна: пища, защита и оружие у меня уже были. Я уже мог заниматься интересными задачами, менять плохие решения, пользоваться мастерской и учить тех, кого считал способными. Рядом был Вождь, с которым можно нормально разговаривать. Что конкретно даст первое место, кроме необходимости каждый день делать работу Вождя вместо него? Он выслушал до конца. Потом показал на собственный доспех и спросил, не хочу ли я хотя бы такой. Я ответил, что в нём жарко. Вождь рассмеялся, после чего несколько месяцев к этой теме не возвращался, и я решил, что разговор закончен.

Девятый год начался спокойно. Вождь продолжал командовать, я занимался своими делами, Сторож приходил с находками, Дротик ругалась на молодых метателей, Уголь однажды едва не избил ребёнка за воду, пролитую на сосуд с тлением. Большая охота, после которой всё изменилось, сначала тоже не выглядела особенной. Разведчики нашли стадо крупных антилоп в широкой долине. Взрослые животные были тяжелее взрослого эргастера, быстры и вооружены длинными рогами. В одиночку подходить к ним близко не хотелось. Зато большое общество Вождя могло использовать рельеф и загнать часть стада туда, где метатели получат несколько бросков до прорыва.

План мы обсуждали вместе. Две семьи должны были медленно давить с дальнего края, не давая животным уйти к открытой равнине. Дротик с метателями занимала каменистый склон. Ещё одна семья ждала ниже. Мне Вождь дал резерв — несколько десятков взрослых из разных семей — и поставил у широкого прохода между склоном и зарослями. По первоначальному расчёту именно туда стадо могло прорваться, если отвернёт от метателей.

Перед началом Вождь подошёл ко мне лично, указал на резерв и на место, после чего отдал приказ настолько ясно, что ошибиться было невозможно: оставаться здесь и не двигать резерв до нового сигнала. Я показал, что понял. Первые минуты всё шло почти правильно. Загонщики появились на дальнем краю, стадо сдвинулось, метатели приготовили дротики. Потом один молодой самец антилопы рванул в сторону, остальные шарахнулись следом, и плотная группа животных ушла ниже по склону раньше времени. Над долиной поднялась пыль. Я перестал видеть Вождя, а с его места теперь была закрыта нижняя часть долины.

Дротик успела дать первый залп, затем её семья оказалась между каменистым склоном и частью стада, которое развернулось обратно. Несколько животных уже не бежали от эргастеров, а пытались прорваться через них. Один взрослый отлетел после удара рогами, другая метательница упала возле камней. Дротик собирала своих, но места становилось меньше. Я посмотрел на проход, который обязан был удерживать.

Туда никто не шёл. Основная масса стада уже сместилась в другую сторону. Если ситуация снова изменится, проход ещё мог понадобиться, но сейчас несколько десятков взрослых стояли далеко от места, где семья Дротика начинала терять людей. Нового сигнала от Вождя не было. Я подождал ещё несколько секунд. В пыли показалась Дротик. Она ударила копьём антилопу в морду, отскочила к склону и едва не столкнулась с другим животным. Сторож, оказавшийся там же со своей семьёй, пытался увести раненых вверх, где путь уже перекрывали свои. Прямой приказ Вождя оставался в силе, хотя обстановка, ради которой он был отдан, уже изменилась. Я дал резерву сигнал двигаться.

Первые эргастеры подчинились сразу. Двое посмотрели туда, где должен был находиться Вождь, но в пыли ничего не увидели и пошли за остальными. Я разделил резерв на две части: большую отправил к нижнему краю зажатой семьи, меньшую оставил чуть выше, чтобы не открыть проход полностью. Времени хватило только показать место, направление и задачу — давить животных в сторону низины.

Мы подошли к Дротику сбоку. Несколько копий одновременно заставили передних антилоп повернуть. Один взрослый самец бросился прямо на нас, эргастер слева не успел уйти и получил рогом в живот. Я ткнул животное в шею, наконечник вошёл неглубоко, зато следующие два копья достали уже сбоку. Самец развернулся и пошёл туда, куда оставался выход. Остальная часть стада двинулась за ним.

Пыль стала ещё плотнее. Я почти не видел дальних эргастеров, только ближайших эргастеров, рога животных и древки. В какой-то момент кто-то ударил меня по короне копьём, приняв за животное, и я едва не упал. Через несколько минут основная масса стада начала спускаться в низину. Там уже стояла семья, которую Вождь первоначально оставил ждать. Они увидели животных и сделали то, чему были обучены: не бросились навстречу, а начали бить сбоку и метать в плотную массу. Часть стада прорвалась дальше. Несколько животных упали под ударами, другие развернулись обратно, где теперь стояли мой резерв и семья Дротика. Стадо оказалось зажато между двумя группами эргастеров и низиной, и охота снова стала управляемой. Когда пыль начала оседать, я увидел Вождя. Он стоял на своём подъёме, уже без шлема, и смотрел прямо на меня.

Вокруг лежало больше антилоп, чем предполагал первоначальный план. Дротик и Сторож оставались живы. Из зажатой семьи погибли трое, несколько получили тяжёлые раны. Если бы резерв остался на месте ещё несколько минут, потери были бы значительно больше. Вождь молча спустился с подъёма. Первой ко мне подошла Дротик; она была вся в пыли и крови, часть волос прилипла к щеке. Ударила меня ладонью по плечу, затем повторила сильное одобрение. Несколько её родственников сделали то же. Сторож просто положил руку мне на предплечье и долго не убирал. Вождь некоторое время смотрел на нас, а потом спросил, был ли приказ понятен. Я показал, что приказ был понятен. Он спросил, нарушил ли я его сознательно. Я так же прямо подтвердил, что нарушил его сознательно.

Вождь повернулся к добыче, к живым родственникам Дротика и к пустому проходу, который я должен был удерживать. Он мог наказать меня за прямое неповиновение, но тогда сделал бы это на глазах у тех, кого моё решение только что спасло, после охоты, давшей больше добычи, чем ожидалось. Несколько секунд он молчал, затем ушёл к своим.

Вождь признал решение правильным в тот же вечер. Не похвалил и не поблагодарил. Просто при всех показал, что Удача сделал верно и спас семью. После этого отдал приказ разделывать добычу. Для остальных признание Вождя закрыло вопрос, но по его поведению я вскоре увидел, что сам он произошедшее не отпустил. Я заметил изменение через несколько дней. Он снова начал носить полную грудную защиту даже там, где раньше обходился кожей. Охранники стояли ближе во время наших разговоров. Один раз Камень шагнул между мной и Вождём, когда я подошёл с копьём в руке, хотя восемь лет до этого моё оружие никого не беспокоило. Я напомнил наш разговор о предательстве. Вождь показал, что помнит тот разговор, и больше ничего отвечать не стал.

Несколько месяцев отношения оставались почти прежними. Мы работали вместе, спорили о печи, однажды всю ночь искали причину плохой плавки и утром обнаружили, что помощник перепутал часть подготовленного сырья. Вождь смеялся, когда я пытался спать сидя возле мастерской. Я ругался, когда он будил меня очередной проверкой. Если бы не охранники и броня, можно было решить, что всё действительно прошло. Потом Сторож принёс мне редкий кусок хорошей смолы. Я отправил его к Вождю. Вождь спросил, почему Сторож сначала пришёл ко мне.

Через несколько недель семья Дротика перед переходом посмотрела на мой жест, хотя Вождь уже указал направление. Я повторил его распоряжение. Вождь заметил, что они ждали меня. После этого я перестал убеждать себя, что проблема исчезла.

К десятому году я уже не мог назвать подозрения Вождя полностью выдуманными. Сторож действительно мне доверял, Дротик после охоты стала внимательнее к моим решениям, несколько бет приносили вопросы, когда Вождя не было рядом. Металлическое копьё и корона обозначали высокий ранг, а один мой жест мог сдвинуть несколько десятков эргастеров. Я действительно нарушил прямой приказ, меня действительно послушались, и решение принесло пользу. Вождь ошибался в другом: возможность воспользоваться этим положением всё чаще казалась ему доказательством того, что я непременно захочу стать первым. Его собственный опыт только укреплял такую уверенность. Он сам когда-то поднялся внутри общества Смерти и убил хозяина; позже на него нападали собственные беты и телохранители, а Шпионка трижды добиралась до него изнутри.

Последний случай был настолько незначительным, что раньше мы оба забыли бы его к вечеру. Две семьи спорили из-за места возле нового запасника. Вождь пришёл, указал одной перейти ниже, а другой остаться. Несколько взрослых первой семьи были возбуждены после прежней драки и не двинулись сразу. Их бета повторил приказ, но эргастеры продолжали смотреть то на него, то на соседей. Потом трое посмотрели на меня.

Я стоял метрах в десяти рядом со Сторожем. Не говорил ничего, не звал их и вообще не собирался вмешиваться. Когда понял, чего они ждут, сразу показал распоряжение Вождя: уходить вниз. После моего жеста они наконец пошли вниз. Я повернулся к Вождю и увидел его лицо. Для меня только что произошло ровно то, что я обещал ему много месяцев назад. Эргастеры обратились ко мне, а я без колебания повторил решение Вождя.

Я сразу направил их выполнять распоряжение Вождя, но по его лицу понял, что он увидел другое. Трое взрослых начали двигаться только после моего жеста. Значит, при желании я мог бы удержать их на месте или отправить в другую сторону. В тот вечер охрана забрала моё копьё.

Вождь не собирал всё общество и не устраивал суд. Рядом находились Камень, ещё несколько телохранителей, Сторож и два старых беты. Дротика не было: её семья стояла дальше после недавнего перехода. Я подозревал, что это не случайность. Корону сняли без борьбы. Я сам развязал ремень, потому что помощник, который пытался развязать его, только дёргал его и тянул волосы.

Вождь стоял напротив в лёгком доспехе; полный боевой комплект ему не требовался. В руках было копьё с золотомедным наконечником. Я спросил, действительно ли он считает меня предателем. Он без колебания подтвердил обвинение и напомнил охоту, бет, которые смотрят на меня перед решением, взрослых, ожидающих моего жеста, а затем указал на корону, копьё и право распоряжаться семьями. Я показал, что всё это дал мне он сам. Вождь сразу кивнул: именно в этом он теперь видел собственную ошибку.

Я напомнил наш старый разговор: власть мне не нужна, Вождь остаётся моим другом, а без его признания парантропское тело не удержит нынешнего положения. За десять лет я ни разу не пытался собрать эргастеров против него; несколько часов назад, когда взрослые ждали моего решения, я сам отправил их выполнять его приказ. Вождь ответил, что умный соперник как раз не станет открываться раньше времени.

После этого спор потерял смысл. Всё, что раньше служило доказательством верности, теперь получало другое объяснение. Я ещё раз отрицательно показал предательство, но Вождь уже не проверял свою догадку — он был в ней уверен.

Сторож издал тихий тревожный звук и шагнул вперёд, а Камень сразу выставил древко. Я приказал Сторожу остановиться, и он сразу послушался. Вождь перевёл взгляд со Сторожа на меня, задержал его на несколько секунд и больше ничего не спрашивал.

У меня вырвался короткий смешок, хотя смешного не было. Сторож только что окончательно доказал Вождю то, чего никогда не собирался доказывать. Вождь подошёл ближе; копьё в его руках оставалось неподвижным. Он указал на лежащие рядом корону и моё копьё, потом на себя и на меня. Жестами показал прошлое решение, ошибку и следующую жизнь: друг останется рядом, но второго ранга больше не будет. Потом сказал тихо, насколько позволял эргастерский голос, а остальное договорил нашим языком:

— Не держи зла. В следующей жизни я не допущу такой ошибки. Ты не будешь моим помощником, ты будешь просто моим другом.

Я успел увидеть, как копьё опускается на уровень груди. Удар был коротким и сильным. Металлический наконечник вошёл между рёбрами слева, туда, где билось сердце, и боль сразу отдала в спину. Вождь не дёргал оружие и не пытался причинить больше боли, только удержал меня, пока ноги перестали слушаться. Последним я видел его лицо совсем близко.

Научная основа главы

Paranthropus robustus и датировка

Paranthropus robustus известен из раннеплейстоценовых местонахождений Южной Африки. Дримолен-Мейн-Куорри в современной провинции Гаутенг датирован примерно 2,04–1,95 миллиона лет назад; оттуда происходят многочисленные остатки P. robustus, включая черепа DNH 7 и DNH 155. Более молодые находки вида известны, в частности, из Сварткранса, где ряд образцов имеет возраст примерно 1,8–1,5 миллиона лет. Поэтому художественная дата около 1,9 миллиона лет помещает действие в раннюю часть существования этой южноафриканской линии.

DNH 7 остаётся одним из наиболее полных черепов P. robustus, а взрослый череп DNH 155 происходит из того же раннего комплекса. Для вида характерны крупные задние зубы, мощный жевательный аппарат и специализированная краниодентальная морфология. Исследование DNH 155 показало, что часть различий между ранними дримоленскими и более поздними южноафриканскими P. robustus лучше объясняется изменениями внутри линии во времени, а не только половым диморфизмом.

Сосуществование с ранним Homo

Дримолен важен тем, что в одном временном и географическом комплексе представлены P. robustus и ранний Homo. Черепная коробка DNH 134 из Дримолен-Мейн-Куорри была отнесена авторами исследования 2020 года к раннему Homo erectus; возраст комплекса составляет примерно 2,04–1,95 миллиона лет. Таким образом, сосуществование P. robustus и ранних Homo в Южной Африке около двух миллионов лет назад имеет прямую палеонтологическую основу.

Костяные орудия

Южноафриканские раннеплейстоценовые памятники дали серию необычных костяных орудий. Они известны из Дримолена, Сварткранса, Стеркфонтейна, Кромдраая и других мест региона. В отличие от значительно более поздних тщательно формованных костяных изделий, многие ранние южноафриканские экземпляры представляют собой прочные удлинённые фрагменты костей с характерным износом рабочего конца.

В Дримолене выявлена крупная серия подобных предметов. Анализ 2023 года довёл число распознанных костяных орудий Drimolen Main Quarry до 65. Многие изготовлены на фрагментах диафизов длинных костей; рабочие концы имеют округление и характерные следы износа. Экспериментальные и микроскопические исследования южноафриканских ранних костяных орудий связывали часть такого износа с работой в грунте и термитниках, хотя набор функций мог быть шире.

Авторство этих орудий нельзя надёжно приписать одному виду. В тех же южноафриканских комплексах встречаются и Paranthropus robustus, и ранний Homo. Высокая представленность P. robustus в некоторых костеносных отложениях делает его возможным пользователем, но не исключает Homo. Поэтому сама связь P. robustus с использованием простых костяных копательных инструментов остаётся обоснованной гипотезой, а не установленной принадлежностью каждого найденного орудия.

Каменные орудия

Из Drimolen Main Quarry известна небольшая серия каменных артефактов раннего каменного века: три отщепа и три ядрища. Использованы кварц, кварцит и кремнистое сырьё. Набор соответствует простым технологиям Mode 1. Неподалёку от местонахождения на современной поверхности известна кварцевая жила, хотя время её древнего обнажения отдельно не установлено. Таким образом, присутствие в художественной среде пригодного камня и одновременно костяных рабочих орудий соответствует археологическому контексту региона.

Питание

Массивная жевательная система P. robustus долго поддерживала представление о крайне узкой пищевой специализации. Изотопные исследования показали более сложную картину и заметную долю ресурсов C4, причём состав пищи мог меняться внутри жизни одной особи. Данные последних лет также указывают, что P. robustus использовал и более закрытые, и травянистые участки ландшафта. Поэтому в художественной части рацион не сводится к одному типу растений.

Возможными источниками C4-сигнала могли быть травы, осоки, подземные части растений и животная пища, связанная с C4-пищевыми цепями; термиты также рассматривались как один из возможных компонентов. Крупные жевательные зубы и мощная краниодентальная система позволяли перерабатывать механически трудную пищу, но сами по себе не требуют постоянного питания одним продуктом.

Среда Дримолена

Дримолен сформировался в древней карстовой системе в доломитах Малмани. Современная открытая пещера является остатком более древней полости, заполненной осадками и обломочным материалом. Палеофаунистические данные не описывают окружающий ландшафт как одну сплошную открытую саванну или сплошной лес. Для района реконструируется сочетание открытых и более закрытых местообитаний.

В фауне Дримолена многочисленны полорогие и приматы. Среди других крупных млекопитающих отмечены представители жирафовых, слоновых, трубкозуб и другие формы. Такое сочетание позволяет помещать героев в мозаичный ландшафт с травянистыми участками, кустарником, древесной растительностью, сезонно меняющимися водными и кормовыми зонами.

Хищники

Из Дримолена известна разнообразная фауна хищных млекопитающих: гиеновые, кошачьи, псовые и мангустовые. Среди крупных кошачьих описан Dinofelis aff. piveteaui; в региональных раннеплейстоценовых комплексах присутствовали также другие крупные кошки, включая саблезубых форм. Для Дримолена непосредственно отмечены леопард и гиена Chasmaporthetes nitidula. Поэтому встречи парантропов и ранних Homo с крупными кошачьими и гиеновыми соответствуют фауне региона.

Крупные травоядные и охота

Копытные составляют заметную часть дримоленской фауны. Особенно широко представлены полорогие; среди определённых форм отмечен Antidorcas recki. Крупные и средние стадные травоядные являлись обычной частью раннеплейстоценового сообщества Южной Африки. Их рога, масса и скорость делали близкий контакт опасным, а плотное стадное движение способно быстро менять направление при угрозе. Это обеспечивает реалистичную экологическую основу для описанных столкновений с копытными и для использования рельефа при коллективной охоте.

Минеральный контекст региона

Гаутенг и соседние районы Южной Африки относятся к исключительно богатому минералами геологическому региону. Бассейн Витватерсранд известен крупнейшими золотыми месторождениями и кварцевыми конгломератами; в рудах присутствуют также сульфиды меди и других металлов. В более широком северо-восточном регионе Южной Африки известны медные, оловянные, флюоритовые и другие минерализационные системы. Кварц непосредственно представлен среди археологического каменного сырья Дримолена. Поэтому широкий набор металлического и декоративного сырья в пределах региона геологически возможен, хотя конкретные древние маршруты его получения по ископаемому материалу не восстанавливаются.

Глава 5. Дети Голоса. Часть 1.

Глава 5. Дети Голоса

Время: около 1,9 миллиона лет назад

Место: Восточная Африка, Восточная Туркана, восточная часть бассейна древнего озера Лореньянг, территория современной северной Кении

1

Моя мать умерла раньше, чем я научился различать её лицо. О ней мне потом рассказывали редко и каждый раз почти одно и то же. Она пришла откуда-то одна, уже взрослая, держалась настороженно, говорила хуже остальных и первое время спала отдельно. Никто не знал, откуда она взялась. Одни старики показывали на север, другие на запад, третьи вообще махали рукой в сторону озера. Через несколько лет никто уже не мог вспомнить, кто видел её первой и при каких обстоятельствах она вошла в группу. Единственное, в чём все сходились, — она была не похожа на остальных.

Разница стала очевидной ещё до того, как взрослые начали о ней рассказывать. Достаточно было посмотреть на собственное отражение в спокойной воде, а потом на мужчин вокруг. У них лица сильнее выдавались вперёд, над глазами чаще выступал тяжёлый валик, подбородок почти терялся под широкой нижней частью лица. У меня середина лица была заметно площе, рот не так выступал, а нижняя челюсть казалась широкой, но не такой вытянутой. Ноги достались хуже: при длинных переходах колени быстрее начинали ныть, стопы уставали, и на ровном месте я шёл медленнее большинства взрослых мужчин. Зато руки росли вполне удобными. Пальцы хорошо держали тонкие заготовки, плечи не мешали работать перед собой, и с возрастом я почти перестал замечать отличие от окружающих там, где требовалась сила кистей.

Роды оказались для неё тяжёлыми и долгими. Женщины потом показывали жестами, сколько было крови, как она слабела и всё реже дышала. Ребёнка она успела прижать к себе, но кормить уже не могла. Мне повезло, что у другой женщины в группе недавно родился сын. Она сначала отталкивала меня от груди, потом всё-таки позволила сосать, а через несколько дней я уже спал рядом с её ребёнком и получал молоко наравне с ним. Эта женщина стала моей приёмной матерью, а её сын рос рядом со мной с первых дней.

Он с раннего детства двигался быстрее и точнее большинства ровесников. Там, где другие дети цеплялись за ветки обеими руками или долго выбирали, куда поставить ногу, он пробегал по наклонному стволу, перепрыгивал на соседнюю ветвь и уже оттуда звал остальных. Когда мы подросли, взрослые стали называть его Ловкой Птицей. Имя быстро закрепилось, а сам он против него не возражал. У меня с именем всё было сложнее.

Первую попытку переименовать меня я помню примерно с двух лет. Старый мужчина с длинными руками подозвал меня, несколько раз показал на мою голову, повторил жест вопроса и предложил имя, которое по смыслу можно было перевести как «Много Спрашивает». Я уже умел сказать достаточно, чтобы ответить ему словами, а не только жестами.

— Меня нужно звать Хурааа, — повторил я и ткнул пальцем себе в грудь.

Он засмеялся, потому что «Хурааа» для него оставалось старым возгласом удачи, хорошей встречи и радости. Потом снова показал новое имя. Я снова назвал взрослому своё настоящее имя. На третий раз старик позвал остальных, и следующие несколько минут группа развлекалась тем, что придумывала мне всё более подходящие варианты. Каждый новый вариант я всё равно отвергал.

Мой брат Ловкая Птица наблюдал за спором возле матери и в какой-то момент тоже ткнул в меня пальцем.

— Его надо звать Хурааа, — неожиданно поддержал меня брат.

После этого спор стал менее интересным. Взрослый мог смеяться над ребёнком сколько угодно, но другой ребёнок уже принял имя и начал им пользоваться. Через несколько месяцев большинство тоже привыкло. Позже меня ещё пытались назвать «Знающий Много», «Первым Находит» и один раз «Плохо Идёт», когда после длинного перехода я хромал сильнее обычного. Последний вариант особенно понравился детям. Я всё равно оставался Хурааа.

Говорить в этом теле оказалось неожиданно удобно. Язык двигался свободнее, чем в нескольких прежних жизнях, губами было легче менять форму звука, а менее выступающие челюсти позволяли произносить сочетания, на которых окружающие часто сбивались. Никакой современной русской речи из этого, конечно, не получалось. Словарь группы оставался маленьким, большая часть смысла передавалась руками, позой, интонацией и тем, что лежало перед глазами. Но мне не приходилось ждать десять лет, пока тело вообще начнёт справляться с более сложными звуками. Уже ребёнком я мог задавать вопросы так, что взрослые понимали хотя бы направление мысли.

Вопросов у меня с каждым месяцем становилось больше. Меня особенно интересовало, почему группа когда-то была больше.

Старики помнили об этом не сами. Они рассказывали то, что слышали в детстве от людей, которые тоже слышали это от кого-то старше. В их версии когда-то существовало место, где еды было столько, что никто не дрался за кусок мяса. Женщины постоянно ходили сытыми и рожали часто. Детей, по словам стариков, умирало очень мало. Люди не болели, старики не слабели, а смерть, по их словам, наступала только тогда, когда человек сам слишком долго жил и переставал хотеть есть.

Потом, по рассказу стариков, пришли какие-то опасные животные. Какие именно, никто уже не мог объяснить. Люди ушли все вместе, но пищи на пути не хватало. Начались драки, слабых съели, сильные разошлись в разные стороны, и с тех пор хорошее место никто не нашёл.

Я слушал этот рассказ много раз и постепенно понял, откуда в нём взялась нелепость. Никакого места с бессмертными сытыми людьми, скорее всего, не было. Когда-то существовала большая хорошо организованная группа, где добычу делили разумнее, детей кормили стабильнее, а людей хватало для разных работ. Через поколения люди перестали помнить сам порядок и рассказывали уже о земле, где еды всегда было много.

Кто этот порядок создал, я не знал. Вождь, другой реинкарнатор или просто особенно способный человек — вариантов хватало. Старики не помнили никакого великого человека и не знали имени того, кто когда-то всё устроил. В памяти стариков сохранился только итог.

Для моих целей такая неопределённость была даже удобна, потому что я тогда уже начал подозревать, где нахожусь. Большое озеро, положение далёких гор, направление сухих русел и ночное небо совпадали с местностью, которую я видел в очень далёкой жизни. Сколько жизней прошло с тех пор, я не представлял. Их было столько, что часть я помнил только отдельными кусками: лицо перед смертью, запах мокрой земли, боль от зубов хищника, несколько сезонов рядом с человеком, имя которого уже не мог восстановить. В этих краях я оказывался и позже. Однажды умер ребёнком, не успев уйти дальше нескольких дневных переходов от места рождения. В другой жизни меня съел леопард. Ещё в одной крокодил утащил меня с мелководья, пока я пытался проверить ловушку. Были черви, от которых тело слабело месяцами, тяжёлый понос, падение со скалы, разгром группы и несколько походов, которые заканчивались раньше, чем я понимал, правильно ли вообще иду.

Зато общее направление я всё ещё помнил: где-то впереди, возле большого озера, когда-то жила Дура. Там стояла её каменная стена, росли пересаженные людьми полезные растения, работали рыбные перегородки, а после её смерти я прожил ещё долгую жизнь, пытаясь сохранить то, что она успела сделать. В последние годы той жизни дети по-прежнему выбивали правый нижний резец, уже не зная, откуда взялся этот обычай. Я сам уже почти не мог ходить, а Ууква приходил к могиле Дуры и всё ещё спрашивал, почему она убила себя при встрече со мной. Я не знал ответа тогда и за прошедшие жизни так его и не нашёл.

Зато я знал, что старикам не нужно объяснять настоящую причину моего интереса к далёкому месту. Достаточно было осторожно связать их собственную легенду с направлением, которое мне требовалось.

Первый раз я сделал это ещё ребёнком. Старуха рассказывала о времени, когда женщины всегда были сыты, а я спросил, была ли там большая вода. Она подумала и решила, что была. Через несколько дней другой старик уже рассказывал детям, что хорошее место находилось возле воды. Исправлять эту новую подробность я не стал.

Через год я спросил, росли ли там деревья с плодами. Старик уверенно показал много деревьев. Возможно, он действительно что-то слышал в детстве, а возможно, просто решил, что место с постоянной едой обязано иметь плодовые деревья. Через несколько сезонов плодовый лес стал частью истории.

С новыми намёками я специально не торопился. Вместо постоянных рассказов о далёком месте я старался быть полезным здесь: несколько раз находил воду, показывал съедобные корни там, где остальные прошли мимо, помог вылечить гниющую рану. После этого редкий вопрос о хорошем месте уже не воспринимали как очередную детскую болтовню.

Брат помогал мне раньше, чем понимал зачем. Он был крупнее, быстрее и почти всегда соглашался попробовать то, что я просил, если это не требовало долго сидеть на месте. Когда мне понадобилось несколько одинаковых сухих палок для первых опытов с огнём, он натаскал целую кучу, а потом два дня смеялся, пока я натирал ладони и получал только тёплую древесную пыль. На третий день из правильного сочетания сухой основы, тонкого веретена и подготовленного трута пошёл дым. Он сразу замолчал, подался ближе и больше в тот день над моими опытами не смеялся.

Пламя появилось позже, когда я перенёс тлеющую пыль в сухое гнездо из волокон и осторожно раздул. Взрослые сбежались на запах дыма. Один мужчина сразу попытался сунуть туда толстую ветку и почти задушил огонь. Другой мужчина сразу оттолкнул первого от пламени. Через минуту вокруг маленького пламени уже спорили пятеро, а я сидел между ними и защищал трут от слишком деятельных помощников.

С этого дня огонь перестал зависеть только от удачно найденных тлеющих веток после природного пожара. Я показал способ нескольким взрослым, потом заставлял их повторять без меня. Получалось не у всех и не каждый раз, но этого было достаточно. Через год в группе уже были люди, которые разводили огонь быстрее меня.

Так происходило почти со всем полезным. Я не строил цивилизацию из пустого места и не собирался обучать каждого лично. У людей уже были каменные отщепы, простые копья, верёвки, корзины и примитивные рыбные приспособления. Некоторые старики помнили копьеметалки, но делали дротики слишком тяжёлыми, плохо закрепляли наконечники и поэтому почти перестали пользоваться старым приспособлением. Мне требовалось не изобретать всё заново, а исправлять детали, которые за поколения испортились.

Смолу мы нашли случайно на повреждённых деревьях. Я сначала грел её на плоском камне, потом смешивал с золой и мелко растёртым сухим наполнителем, пока масса не стала меньше течь при нагревании и лучше держать камень в деревянной основе. Первые наконечники отваливались после нескольких ударов. Следующие наконечники уже держались заметно крепче. Когда я добавил обмотку из сухожилия поверх тёплого состава и дал ей высохнуть, копьё впервые выдержало столько бросков, сколько от него ожидали взрослые.

Одно из первых удачных копий я отдал брату. Он долго разглядывал место крепления, потом несколько раз воткнул копьё в мёртвое дерево и только после этого принёс обратно, показывая, что камень не шатается. На следующую охоту взял его без разрешения. Я хотел возмутиться, но он вернулся с кровью на наконечнике и куском мяса, который молча положил передо мной. После этого спорить о праве собственности стало поздно.

С заплечными сумками получилось ещё проще. Плетёные мешки в группе существовали и раньше, но их чаще несли в руке или перекидывали через одно плечо. Я сделал две широкие лямки из мягкой кожи и закрепил их так, чтобы мешок лежал на спине и не бил по пояснице при ходьбе. Брат сначала смеялся над тем, что я добровольно привязал груз к себе, а через несколько переходов потребовал такую же сумку: обе руки оставались свободны для копья и камней. Вскоре мешки с двумя лямками появились у большинства взрослых, которые постоянно носили инструменты или еду.

С копьеметалкой мне даже не пришлось объяснять идею с нуля. Один старик увидел длинный лёгкий дротик, который я делал для пробы, забрал заготовку и через час принёс короткую палку с упором на конце. Его копьеметалка была грубой, но принцип сохранился. Проблема оказалась в дротиках: несколько поколений делали их всё тяжелее и почти перестали получать преимущество от броска. Мы вернули тонкое древко, лёгкий хорошо закреплённый наконечник и достаточную гибкость. После нескольких недель тренировок взрослые снова начали брать копьеметалки на охоту.

От солнца я позже сплёл себе широкую жёсткую шляпу из длинных растительных полос. Поля получились неровными, зато закрывали глаза и шею лучше любой шкуры и почти ничего не весили. Брат отказался носить такую же, потому что она, по его мнению, делала мою и без того странную голову ещё шире.

К десяти годам меня слушали уже не потому, что я говорил необычно. Взрослые уже не раз проверили мои советы на деле. Я находил ошибки в ловушках, знал, какие раны нельзя закрывать грязью, понимал, когда мясо после долгого лежания лучше бросить, а не доедать, и умел объяснить, почему лёгкий дротик с хорошим наконечником полезнее тяжёлой палки, если бросать его копьеметалкой. При этом командовать взрослыми я не пытался. Я показывал удачный приём и давал взрослым повторить его самим; после нескольких удачных охот приказов уже не требовалось.

Большая группа, в которой я родился, тем временем продолжала распадаться без всякой войны и без решения одного вождя. Нас просто было слишком много для местности, по которой мы двигались. После богатой недели возле воды шестьдесят или семьдесят взрослых ещё могли держаться рядом, но стоило уйти в более сухой район, как одна семья начинала искать пищу восточнее, другая задерживалась у плодовых кустов, третья уходила вслед за стадом. Иногда разделившиеся люди снова встречались через несколько дней или через сезон, а некоторые уходили навсегда.

Я несколько раз пытался удержать рядом тех, кто лучше понимал новые способы работы, но быстро отказался. Если вокруг не было мяса, клубней и воды, хорошая организация не могла прокормить лишние десятки людей. К тому времени, когда мне исполнилось около двенадцати, рядом обычно держалось чуть больше тридцати взрослых и детей. Число менялось после каждой встречи с другой группой, рождения, смерти и очередного разделения.

Именно тогда мы нашли участок, где черепах оказалось столько, что даже самые нетерпеливые согласились задержаться. Они грелись возле воды, ползали по влажной земле, а в песчаных местах женщины быстро научились замечать кладки. Первые дни мы просто ели всё, что попадалось. Потом я начал собирать панцири отдельно.

Брат спросил, зачем мне столько пустых скорлуп, и получил кусок мяса в обмен на обещание не разбивать следующую. Он выполнил его наполовину: верхняя часть осталась целой, нижнюю он всё-таки проломил камнем, потому что иначе не смог быстро добраться до мяса. Я показал, где удобнее перерезать соединяющие ткани каменным отщепом, и на следующей черепахе он уже не торопился.

Свежий панцирь нельзя было сразу использовать без обработки. Мы выскребали остатки тканей, оставляли части подсохнуть, затем снова очищали. Острые края мы постепенно сглаживали грубым камнем. В тонких местах отверстия удавалось протереть заострённым каменным сверлом и песком, не расколов пластину. Целые глубокие половины годились для воды и еды, небольшие куски — для черпаков, подкладок и защиты. Я не делал из каждого панциря доспех. Большая часть ломалась, трескалась при сушке или просто оказывалась неудобной. Через несколько недель у нас накопилось несколько хороших пластин, которые можно было пришить к коже там, где удар приходился чаще всего.

Через несколько недель черепах вокруг стало заметно меньше. Потом женщины перестали находить свежие кладки, а люди начали расходиться дальше от стоянки и возвращались с пустыми руками. За день до ухода я заметил крупного крокодила в узком заливе, куда вода заходила между двумя полосами грязного берега.

Обычно крокодила разумнее было оставить в покое. В воде он быстрее человека, на суше достаточно силён, чтобы одним укусом нанести смертельную рану. После нескольких прежних жизней я знал только один приемлемый способ охоты: не подпускать зверя к глубокой воде и одновременно атаковать несколькими длинными копьями.

Сначала мы стали сужать выход из мелководного залива. В мягкое дно вбили толстые колья, между ними вплели ветки, оставив проход, через который крупный зверь мог войти. Мой брат и ещё двое мужчин таскали брёвна, пока остальные смотрели и спрашивали, зачем мы строим ловушку для животного, которое никто не собирался есть живым. Когда я показал мясо черепахи, крокодила и узкую воду, часть людей поняла. Остальные присоединились потому, что работа уже шла.

Приманку привязали так, чтобы крокодилу пришлось зайти дальше в мелководье. По обеим сторонам спрятались мужчины с длинными копьями. Я заранее запретил бить в голову, пока зверь может свободно развернуться: попасть трудно, а приблизиться к челюстям слишком легко. Нам нужны были бока, шея за головой и основание передних ног.

Крокодил появился ближе к вечеру. Сначала над водой прошли только глаза и верх головы. Он остановился перед ветками, долго лежал неподвижно, потом всё-таки полез к мясу. Заграждение не удержало бы его, если бы он решил ломиться назад. Оно должно было выиграть несколько секунд.

Первое копьё вошло сбоку слишком мелко. Крокодил рванулся, ударил хвостом и развернул одного мужчину вместе с древком. Брат ткнул с другой стороны, отскочил раньше, чем зверь достал его мордой, и сразу ударил ещё раз. Я попал за передней ногой. Крокодил бросился к выходу, но ветки задержали грудь. За это время в него вошли ещё три копья. Один наконечник сломался, другое древко вырвало из рук. Когда зверь наконец проломил часть заграждения, сил у него уже не хватало на быстрый рывок. Мы пошли следом по колено в воде и добили его с безопасной стороны. После охоты никто больше не спрашивал, зачем я собирал панцири.

Крокодила разделывали почти весь следующий день. Шкуру снимали длинными полосами, стараясь не прорезать там, где я собирался использовать крупные куски. С внутренней стороны оставались жир и мясо; их соскребали каменными инструментами до тех пор, пока кожа переставала быть скользкой. Потом её промыли, растянули на раме и дали подсохнуть. Полностью высушенная кожа становилась жёсткой, поэтому я несколько раз разминал её, смазывал жиром, снова растягивал и держал возле дыма, но не над сильным огнём. Результат не напоминал современную выделанную кожу, зато получился достаточно гибким для одежды и значительно прочнее обычной мягкой шкуры.

Защитный комплект я собирал постепенно, по мере готовности материалов. Сначала широкий кусок крокодильей кожи на груди и спине, потом второй слой там, где не мешал движению. Панцирные пластины я пришивал только на плечи, верх груди и бок, оставляя промежутки, чтобы можно было наклоняться и поднимать руки. Снаружи всё это выглядело тяжёлым и странным. Брат несколько раз пытался убедить меня снять хотя бы половину, особенно во время переходов. Я соглашался, когда шли по безопасной открытой местности, и снова надевал защиту перед охотой или входом в незнакомые скалы.

Глава 5. Дети Голоса. Часть 2.

2

Через несколько месяцев эта защита спасла мне жизнь, когда я искал место для очередной каменной пирамиды. После встречи с Дурой и нескольких других реинкарнаторов я старался оставлять знаки там, где они могли сохраниться: под навесом, в сухой трещине, глубже в гроте. На этот раз подходящее место оказалось в скале над узким руслом. Внутри было прохладно, а старые кости на земле я разглядел только у самого поворота.

Из темноты пошёл крупный кот. Не прыгнул сразу, а низко двинулся вперёд, прижав уши. По размеру он превосходил леопарда, с которым я встречался в других жизнях; по костям, запаху и вытоптанной земле было ясно, что зверь постоянно отдыхает здесь. Я медленно отступил, не поворачиваясь спиной. На третьем шаге пятка зацепилась за камень.

Кот бросился в тот момент, когда я потерял равновесие. Первая лапа пришлась по плечу. Панцирная пластина треснула, ремень лопнул, но когти не вошли глубоко. Я упал боком и выставил руку перед горлом. Челюсти сомкнулись на многослойной коже предплечья. Давление было таким, что пальцы сразу онемели, зато зубы не дошли до кости.

Я ударил зверя каменным ножом в морду и промахнулся, оставив порез возле глаза. Он отпустил руку, дёрнулся назад и ударил снова. На этот раз коготь разрезал кожу на бедре. Я успел отползти к выходу и закричать.

На мой крик первым прибежал мой брат Ловкая Птица. В руках у него было копьё, но в узкий вход он не полез. Он ударил древком по камню, закричал и заставил кота повернуться. Через несколько секунд снаружи появились другие люди. Когда два копья одновременно вошли в проход, зверь отступил в глубину. Я выкатился наружу и только там обнаружил, что левая рука дрожит, а по ноге течёт кровь.

После выхода из грота брат долго осматривал треснувшую пластину. Потом показал на мой доспех, на кота внутри и впервые за много лет признал, что тяжёлая вещь иногда бывает полезнее лёгкой. На следующий день он попросил сделать ему защиту на предплечье. Полный комплект по-прежнему считал лишним.

Пирамида в том гроте так и не появилась. Через несколько переходов я нашёл другое укрытие, а в нём — старую пирамиду с посланием.

Камни были сложены явно руками. Нижние почти вросли в землю, сверху лежал человеческий череп. Правого нижнего резца не было, и состояние лунки показывало, что зуб исчез задолго до смерти. Рядом на стене сохранились знакомые знаки. Их пришлось очищать от грязи и рассматривать при боковом свете, но порядок движений я узнал почти сразу.

Первым я прочитал имя Счастья, а дальше знаки складывались в сообщение: «Уже шестой год продолжается засуха. Идём от гор к большому озеру. Встречала ещё семерых таких, как мы. Люблю тебя и скучаю. Жду встречи, Радость моя».

Я перечитал сообщение несколько раз. Ту долгую засуху я действительно помнил: несколько сухих сезонов подряд, когда воды становилось всё меньше. Наверное, пять или шесть жизней назад. Значит, Счастье действительно проходила где-то здесь и двигалась к озеру.

Брат стоял рядом и ждал объяснения. Я показал, что это знак человека, которого я ищу, потом направление к большой воде. Он посмотрел на череп и спросил, давно ли тот человек умер. Я показал много жизней и сразу понял, что он истолковал жест как много сезонов. Точнее объяснить разницу между жизнями и сезонами я не мог.

После этого в общем направлении я сомневался меньше. Точное место всё равно приходилось искать почти заново: за множество жизней реки меняли русла, склоны осыпались, а берег озера уходил вслед за водой.

Вскоре нашлась река, текущая примерно туда, куда требовалось. Я предложил держаться её русла. Взрослые уже связывали мои рассказы с хорошим местом и спорили теперь только о том, сколько ещё идти.

Путешествие растянулось на месяцы. На богатом участке мы задерживались, пока там оставалась пища, потом шли дальше. Несколько раз взрослые объявляли очередную стоянку хорошим местом. Я не спорил: через неделю или две добычи становилось меньше, съедобные растения исчезали вокруг лагеря, и разговор о дороге начинался снова без моей помощи.

Болота заставили сделать большой крюк. В каменистой местности часть людей хотела повернуть назад. После дождя склон обрушился и похоронил женщину с ребёнком. Позже сухая трава загорелась впереди, и нам пришлось уходить по каменистому руслу, пока дым не перестал закрывать солнце.

Ловкая Птица всё время оставался рядом. Теперь, когда кто-то требовал повернуть к знакомой воде, брат сам показывал на меня и на юг: ему тоже хотелось увидеть место, к которому я столько лет вёл группу.

До водопоя мы успели дважды встретить людей, которые отличались от моей нынешней группы сильнее, чем привычные соседи. Первая встреча закончилась короткой дракой возле реки. Их было меньше двадцати взрослых, лица у многих казались шире и площе, челюсти не так сильно выступали вперёд. Несколько мужчин были сложены тяжело, но ходили хуже наших лучших охотников и при длинном отступлении быстро начали отставать.

Они первыми бросили камни, когда мы подошли к воде. После этого договориться уже не получилось. Наши дротики с копьеметалок достали мужчин раньше, чем те смогли приблизиться с короткими копьями. Двое погибли сразу, ещё несколько получили раны, и через несколько минут чужие побежали в разные стороны. Мы не стали долго преследовать женщин с детьми, но две молодые женщины остались возле раненого подростка и потом пошли с нами, когда стало ясно, что их мужчины не вернутся.

Старая женщина из моей группы, которая ещё помнила мою биологическую мать, подошла к одной из них вечером. Долго разглядывала лицо, потом подозвала меня. Пальцами провела по моим скулам, показала на широкий рот молодой женщины, снова на меня и изобразила мою умершую мать. Я попросил старуху показать то же самое ещё раз. Она раздражённо сделала то же самое ещё яснее: мать Хурааа была похожа на этих людей.

Уверенности это не давало, но объясняло моё лицо лучше прежних догадок. Я мог быть ребёнком женщины из такой группы и мужчины из той, в которой вырос. Проверить происхождение уже было невозможно, а окружающие через несколько дней перестали этим интересоваться. Брат несколько дней сравнивал мой профиль с новой женщиной и смеялся каждый раз, когда находил очередное сходство.

Вторая встреча была совсем другой. На открытом участке у воды паслось несколько сотен массивных широколицых двуногих, которых наши люди иногда убивали, если удавалось отбить одиночку. Обычно такие группы ограничивались криками и демонстрацией, пока охотники не подходили слишком близко, но эти уже знали, насколько опасно подпускать людей к себе.

Мы ещё не успели решить, стоит ли искать отставшего зверя, когда взрослые самцы начали собираться впереди остальных. Женщины и молодые уходили назад, а мужчины поднимали камни. Один камень упал в нескольких шагах от Ловкой Птицы. Второй попал мужчине из нашей группы в плечо. После этого полетело сразу несколько.

Никто из широколицых не бросился вперёд. Они держались плотной группой, кричали и продолжали кидать камни с расстояния. За ними было столько взрослых, что даже удачный первый бросок дротиков ничего бы не решил. Я показал отход, и на этот раз люди послушались без спора. Мясо одиночки не стоило драки с несколькими десятками разъярённых самцов, за которыми оставались ещё сотни сородичей.

Брат ворчал до вечера, потому что камень оставил на его руке огромный синяк. Зато после этой встречи никто больше не предлагал нападать на большое стадо только потому, что раньше отдельные широколицые отступали от людей.

Самая долгая задержка случилась возле необычайно богатого водопоя. Копытные приходили туда по нескольку раз в день. Следы перекрывали друг друга, берег был вытоптан, в грязи постоянно попадались свежие отпечатки. В стороне лежали старые кости. Хищники тоже знали это место, но пока держались на расстоянии от большой человеческой группы.

Я решил воспользоваться привычкой животных. Несколько ям выкопали там, где стадо шло между кустами и водой. Глубины не хватало, чтобы гарантированно удержать крупного зверя, поэтому внизу поставили заострённые колья. На часть я нанёс густой отвар из растений, действие которых проверял в прежних жизнях. Яд не превращал раненое животное в неподвижный кусок мяса за несколько вдохов. Он давал другое преимущество: если зверь вырывался и уходил, через некоторое время слабел, хуже держался на ногах и становился легче для преследования.

Утром в двух ямах были животные. Одно погибло сразу после падения, второе ещё билось и сломало несколько кольев. Третья яма оказалась пустой, но кровь на краю уходила в сторону кустарника. Мы добили раненого зверя, а потом нашли того, который ушёл. Он лежал меньше чем в получасе пути и пытался подняться, когда подошли люди.

В первый день мясо получили почти без погони, а на второй ловушки снова дали добычу. На третий взрослые начали копать новые ямы уже без моих указаний.

На четвёртый день к водопою пришли крупные кошки. Их было несколько, крупные самки и один тяжёлый взрослый самец. Они не полезли прямо на толпу. Сначала лежали в траве, потом одна самка попыталась подойти к туше с противоположной стороны. Люди быстро отогнали её несколькими камнями. Через некоторое время кошки вернулись и легли уже ближе. Пока часть взрослых занималась разделкой, они несколько раз меняли места и постепенно сокращали расстояние.

Мой брат первым заметил самца, который обошёл кусты и оказался почти за спиной у женщин. Он дал тревожный крик, и охотники развернулись раньше, чем зверь начал бросок. Самец остановился, прижал голову и пошёл вдоль края группы, не приближаясь к выставленным вперёд копьям. Мы выстроили копья перед женщинами. Несколько мужчин с копьеметалками остались чуть сзади.

Первый дротик попал самцу в плечо. Он взревел, попытался схватить древко зубами и получил второй в бок. Одна самка бросилась на человека справа. Длинное копьё вошло ей в грудь, но она всё равно сбила мужчину. Брат ударил сверху в шею, ещё двое подхватили. Самка вырвалась и ушла, оставляя кровь. Остальные кошки отступили вслед за ней.

Раненый самец далеко уйти не смог. Яд на одном из наконечников попал в рану. К вечеру зверь лежал в тени и тяжело дышал. Убивать его пришлось всё равно осторожно: когда мы подошли, он ещё сумел подняться и сделать несколько шагов. После последнего копья люди разделали и его.

После этого люди окончательно решили, что хорошее место найдено. Животные сами приходили к воде, ямы регулярно давали мясо, а убитых кошек тоже можно было есть. Люди, годами слушавшие мои рассказы, перестали понимать, чего ещё я хочу.

— Здесь есть вода и много ам-гр, мяса, — показывал один мужчина, обводя рукой стада. — Хурааа хотел найти хорошее место и уже нашёл его.

Я объяснял, что нужное место другое. Они спрашивали, чем другое лучше. Вопрос был совершенно разумный, а ответить правдой я не мог. Если скажу, что тащу их к развалинам, где когда-то жила женщина из другой моей жизни, большая часть просто останется здесь.

Правду я им сказать не мог, поэтому начал добавлять к старой легенде новые подробности. Одним мужчинам я рассказал, что в настоящем хорошем месте женщины сытые и их много. Другим — что там животные почти не убегают, а опасных хищников вообще нет. Женщинам понравилась версия, где дети быстро становятся большими и не требуют столько лет кормления. Кто-то добавил, что у животных там нет костей. Этого я не говорил, но возражать не стал. Через несколько недель люди уже пересказывали друг другу истории, которые я сам слышал впервые.

Даже это не помогло быстро. Мы оставались у водопоя почти полгода. Я успел пожалеть о собственных ловушках, о яде и особенно о том, что научил людей быстро восстанавливать сломанные колья. Пока место кормило, никакой далёкий плодовый лес не мог конкурировать с настоящим мясом.

Уйти нам помог только начавшийся сезон дождей. Вода появилась в низинах и старых руслах, стада перестали ходить к одному месту, а наши ямы за несколько дней заполнились грязной водой и перестали ловить животных. После нескольких дождей стада окончательно рассеялись. Охота снова потребовала ходьбы, и тот самый мужчина, который первым доказывал мне, что хорошее место уже найдено, однажды сам показал на юг.

Большое озеро показалось после подъёма на каменистый гребень. Вода тянулась почти до горизонта, над мелководьем ходили птицы. По положению гор нужное мне место должно было находиться южнее, вдоль восточного берега.

К этому времени взрослых было почти сто, детей около пятидесяти. Настоящих бойцов заметно меньше: многие женщины носили младенцев или были беременны, а старики не могли долго сражаться.

Первый камень ударил мужчину впереди в висок. Он упал ещё до того, как я услышал крик сверху.

Сразу после первого удара камни полетели с обоих склонов. Между ними вращались боло — две тяжёлые каменные головки на верёвке. Одно обмотало ноги женщины, другое ударило ребёнка в плечо. Следом со склонов в нас полетели копья. На нескольких я заметил длинные костяные наконечники с острыми краями и насечками.

Я успел поднять руку перед лицом. Камень ударил в предплечье, прошёл через кожу до панцирной пластины и отбросил руку в грудь. Доспех защищал от острого камня и частично от копья, но тяжёлый булыжник всё равно больно бил через несколько слоёв кожи. Рядом мужчина получил такой же в живот и согнулся, после чего второе копьё вошло ему в спину.

— Все держитесь ближе к скале и не рассыпайтесь! — закричал я по-русски и сразу повторил знакомыми словами и жестами, показывая людям сбиться плотнее.

Слева брат прикрывал женщину с младенцем и отбивал копья своим древком. Одно перелетело через него, другое задело бедро. На коже сразу выступила кровь, но он продолжал идти. Сверху спустились мужчины нападавших — крепкие, вооружённые, без женщин и детей. С другой стороны появилась ещё одна группа. Нападавшие не ограничивались обстрелом и постепенно загоняли нас между склонами.

За первые минуты почти двадцать взрослых погибли или получили такие раны, что уже не могли сражаться. Женщины кричали, дети метались между ногами, мужчины пытались одновременно прикрывать семьи и отбиваться. Я собрал возле себя тех, кто услышал мои команды, и мы несколько раз отбросили нападавших копьями. Этого хватало только на несколько шагов.

Брат снова оказался рядом, уже с глубокой раной на бедре, но успел ударить одного противника в бок. Второй нападавший зашёл ему сбоку, и брат заметил замах слишком поздно. Камень, брошенный почти в упор, ударил его в висок. Он опустился на одно колено. Я рванул к нему, но между нами сразу оказался ещё один человек.

Я пробил ему плечо, выдернул копьё и увидел, как брат пытается подняться. Он смотрел мимо противника и не отреагировал, когда тот подошёл сбоку. Мужчина с костяным наконечником шагнул ближе и ударил ему под рёбра. Брат дёрнулся, схватился за древко и упал на бок. Я не успел добраться до него: сверху раздался громкий протяжный крик, совершенно не похожий на сигналы обычных бойцов.

На выступе стоял человек в длинной шкуре крупной кошки. Шкура закрывала плечи и спускалась почти до колен, глубокий капюшон оставлял лицо в тени. В руке он держал высокий посох. Наверху был закреплён человеческий череп, а в глазницах сидели два крупных прозрачных камня. Солнце попало в один из них, и тот ярко вспыхнул.

Человек поднял обе руки в странной позе и что-то кричал вниз. Никто из нападавших не перебивал его крик. Даже среди боя я увидел, как несколько нападавших на мгновение посмотрели вверх.

Странная одежда, посох и поведение остальных сразу заставили меня проверить единственную важную догадку.

— Ты наверху, слышишь меня сейчас? — заорал я по-русски. — Я такой же, как ты!

Он не услышал или не понял, откуда идёт голос. Я выругался, оттолкнул копьём очередного мужчину и крикнул снова, уже добавляя имя:

— Меня зовут Хурааа, Радость, и я тоже помню другие жизни!

Крик наконец заставил человека под капюшоном посмотреть прямо на меня. Среди полутора сотен голых или почти голых людей меня было легко заметить: кожаный доспех с панцирными пластинами, широкополая плетёная шляпа, составное копьё и сумка за спиной отличали меня от всех вокруг.

Он замер, затем закричал так громко, что через несколько слов голос стал хриплым. Одного его крика для остановки боя не хватило. Люди внизу уже сцепились, многие не слышали приказа или не хотели отступать. Тогда со стороны нападавших выбежали женщины. Они хватали своих мужчин за плечи, тянули назад, били по рукам, вставали между противниками. Несколько схваток продолжались ещё какое-то время, но давление наконец ослабло.

Я снова посмотрел туда, где лежал мой брат. Один чужой мужчина проверил его шею, другой потянул тело за ногу к остальным убитым, и брат не шевельнулся. До него я так и не дошёл: меня связали ремнём за запястья. Сопротивляться я не стал: вокруг оставались десятки вооружённых мужчин, а наша группа уже проиграла. Доспех и копьё отобрали, но сумку пока не тронули. Двое повели меня к выступу.

Вблизи человек с посохом оказался старше, чем показалось издалека. Не старик, но лицо уже пересекали глубокие складки, волосы у висков заметно поседели. Глаза были живыми и очень внимательными. Он разглядывал меня так долго, что один из сопровождавших ударил сзади под колени. Я опустился на колени, а второй ткнул древком между лопаток, заставляя наклониться ниже. Человек с посохом сразу поднял ладонь.

— Не надо, ии-гру, — сказал он мягко. Так он назвал взрослого вооружённого мужчину своим сыном.

Потом присел передо мной, но не настолько низко, чтобы наши головы оказались на одном уровне. Коснулся пальцами моей щеки, внимательно осмотрел лицо и улыбнулся.

— У-у, мой младший брат, — произнёс он двойной звук брата, затем показал ладонью ниже своего плеча и повторил жест младшего.

— Хорошо, — ответил я по-русски. — Пусть тогда я буду младшим братом. Услышав незнакомую речь, он улыбнулся ещё шире.

— Ты помнишь много слов, — продолжил он уже на удивительно развитом общем языке, добавляя жесты там, где слов не хватало. — Я тоже помню гораздо больше обычных детей. Потом поговорим словами, которые дети не понимают. Сначала скажи, младший брат: будешь бить моих детей?

— Нет, твоих детей я бить не буду.

— А убежать от нас попробуешь?

— Убегать я тоже не собираюсь.

— Будешь ждать, потом убьёшь меня, когда я усну?

Вопрос прозвучал таким же ласковым тоном, каким взрослый спрашивает ребёнка, не собирается ли тот снова лезть в воду после запрета.

— Нет, убивать тебя во сне я тоже не стану. Он внимательно посмотрел мне в глаза и только после этого мягко добавил:

— Вот и хорошо, младший брат. Сыновья, теперь развяжите его.

Мужчина позади меня сразу разрезал ремень. Я растёр запястья и начал подниматься, но посох мягко лёг мне на плечо.

— Подниматься тебе пока совсем не надо. Сиди на коленях: мне так удобнее видеть твоё лицо, а тебе полезно слушать.

Я снова устроился на коленях. За прежние жизни мне встречалось достаточно людей, спорить с которыми следовало только тогда, когда рядом есть оружие, выход и хороший шанс пережить спор. Вокруг этого человека стояли десятки вооружённых последователей, а где-то поблизости находились остальные части его огромной группы. Доказывать ему неправильность взглядов в таких условиях я не собирался.

Глава 5. Дети Голоса. Часть 3.

3

— Ты называешь их детьми? — спросил я. Вопрос явно пришёлся ему по душе.

— Конечно, — заговорил он охотнее. — Мужчины — ии-гру, сыновья, женщины — ии-аа, дочери. Раньше они жили маленькими группами, дрались из-за еды, убивали друг друга, теряли детей. Потом Мудрый Голос привёл их ко мне. Теперь они знают, что делать.

При словах «Мудрый Голос» он коснулся горла, уха и поднял палец вверх. Слова «бог» в языке этих людей не было; смысл был проще: невидимый голос, который знает больше любого человека.

— И ты действительно слышишь этот Мудрый Голос? — спросил я.

— Я один слышу ясно. Иногда дети чувствуют его желание, но путают. Ты тоже пока не слышишь, у-у. Ничего страшного: ты ещё молод. Я когда-то тоже не понимал.

Он говорил медленно и терпеливо, чуть наклоняясь ко мне, когда считал мысль трудной. Я прикусил щёку, чтобы не улыбнуться в лицо хозяину пятисот вооружённых людей.

— И чего именно хочет этот Мудрый Голос?

— Чтобы дети жили хорошо: имели воду и пищу, не теряли маленьких, не дрались за мясо, промывали грязные раны и отдавали хорошие копья тем, кто умеет ими пользоваться. Простые вещи, младший брат. Люди сами почему-то постоянно делают иначе.

Приглашать его продолжить не пришлось. Голос говорил, куда идти, где искать воду, кого принять в семью, кого оставить пищей. Если новая группа попадалась ему лично, Голос привёл будущих детей; если её находили сыновья далеко от него, Голос позволял использовать людей как мясо. Любой исход укладывался в его объяснение.

— А если группа сильная и убьёт твоих сыновей? — спросил я. Он улыбнулся и наклонился чуть ближе.

— Тогда Голос показал, — ответил он ещё медленнее, чем прежде, — что мои сыновья были недостаточно хороши. Оставшиеся после поражения станут сильнее. Разве это так трудно понять?

— Нет, если принять твои правила, всё действительно просто.

— Вот видишь, младший брат, ты быстро понимаешь.

Сын Голоса показал посохом туда, где его дети уже стаскивали погибших в одно место. Тела лежали рядом, некоторые ещё не успели перевернуть для разделки.

— Посмотри, сколько пищи Голос дал детям сегодня, — продолжил он тем же доброжелательным тоном. — Я не прячу её и не ем один. Всё мясо будет разделено между детьми. Разве плохой Голос стал бы кормить нас так хорошо?

Я посмотрел на людей, с которыми утром шёл вдоль озера, и согласился, что пищи его детям действительно досталось много. Оспаривать остальную часть вывода не собирался.

Молодая женщина подошла со стороны разделки с плоской плетёной тарелкой. Сначала я посмотрел на неё, потом на содержимое и перестал слышать несколько следующих слов: на тарелке лежала голова Ловкой Птицы. Кровь на шее уже подсохла, а верх черепа был аккуратно снят несколькими ударами и каменным инструментом. Я видел знакомую линию лба, старый шрам возле брови и закрытые глаза. Человек, с которым в младенчестве я делил молоко одной женщины, таскал палки для первого огня, охотился рядом и несколько часов назад прикрывал женщину с ребёнком. Теперь его голову принесли Сыну Голоса как еду. Женщина опустилась рядом и подала тарелку. Сын Голоса погладил её по волосам.

— Ии-аа, ты хорошая и внимательная дочь.

Она улыбнулась его похвале и осталась рядом, а Сын Голоса продолжил говорить о том, как важно делиться мясом. Пальцами отделил кусок мозга, положил в рот и тщательно прожевал, не прерывая объяснения и не следя за моей реакцией.

— Раньше, — продолжал он, — сильный мужчина хватал лучший кусок. Женщина с молоком получала кость. А маленькому ребёнку приходилось ждать остатки. Голос сказал: первое мясо — тем, кому нужнее. Поэтому мои дети сильнее. Даже когда еды мало, мы не теряем маленьких так глупо.

— Ты ведь с утра ничего не ел, младший брат, — сказал он, снова взял мозг и протянул мне свободную руку.

После боя я действительно ничего не ел с утра. Сын Голоса протянул мне пальцы с мягким сероватым куском.

Я наклонился, обхватил его пальцы губами и слизал мозг. Сын Голоса замер на мгновение, потом широко улыбнулся и несколько раз провёл ладонью по моему затылку. Я проглотил мозг Ловкой Птицы и поблагодарил за еду.

— Теперь понимаешь, почему я тебе доверяю? — сказал он. — Ты не споришь с тем, что полезно. Другие младшие братья спорили даже тогда, когда всё было перед глазами. С тобой будет легче.

Возражать я не стал, а вопрос о том, почему смерть моего брата должна доказывать правоту Голоса, оставил при себе и спросил другое:

— Что будет с моими людьми?

— Кто захочет стать детьми, будет жить хорошо. Кто не захочет, станет едой. Голос дал им выбор.

Он произнёс это тем же спокойным тоном и сразу повернулся к остальным, не ожидая возражений.

Сын Голоса оставил меня на коленях без верёвок и обратился к остальным. Перед выжившими стояли его вооружённые мужчины, у многих отсутствовал правый нижний резец. Чуть дальше ждали хорошо накормленные женщины и дети. На людях были плетёные сумки, вокруг лежали составные копья, костяные наконечники, верёвки и хорошие корзины. У этой группы уже существовало многое из того, что я годами восстанавливал у своих. Сын Голоса поднял посох, и хрусталь в глазницах вспыхнул на солнце.

— Сыновья, ии-гру, и дочери, ии-аа, слушайте меня. Кто хочет быть моим сыном или дочерью, идите к старшим детям. Вам дадут воду и еду. Ваши дети будут нашими детьми. Кто останется, Голос отдаёт в пищу.

Люди моей группы смотрели на тела, потом на вооружённых мужчин вокруг. Первыми пошли несколько женщин, за ними двинулись дети, а оставшиеся взрослые мужчины тоже колебались недолго. Даже те, кто ещё час назад пытался прорваться сквозь строй нападавших, теперь видели больше пятидесяти чужих бойцов только возле нас и понимали, что где-то рядом есть другие.

Остались тяжелораненые, которые не могли идти, две женщины возле мёртвых детей и несколько детей, чьи родители погибли или потерялись в общей давке. Одного мальчика старшая женщина из моей группы попыталась увести с собой, но он вырвался и вернулся к телу матери.

Сын Голоса не уговаривал второй раз. Он показал старшим детям на оставшихся и отвернулся. Мне всё ещё не позволяли встать, поэтому разделка началась у меня на глазах. Один раненый мужчина пытался отползти и получил копьё в шею. Женщина возле ребёнка ударила нападавшего камнем, её убили двумя ударами. Нескольких маленьких детей сначала отвели в сторону. Я решил, что им дадут другой выбор, но старший ребёнок после короткого разговора с Сыном Голоса вернулся и убил их тоже.

— Они сами остались здесь, — ласково объяснил Сын Голоса, проследив за моим взглядом. — Значит, они выбрали стать едой, и маленькие сделали тот же выбор.

— Да, теперь мне понятен твой выбор, — ответил я.

— Тебе пока неприятно смотреть на это, и это хорошо. Значит, ты всё ещё помнишь своих прежних людей. Но если бы мы оставили мясо гиенам, твоим людям стало бы лучше?

Я помолчал, потому что любой прямой ответ на такой вопрос означал согласие с его правилами. Пришлось согласиться, что выброшенное тело не помогло бы погибшим, и Сын Голоса удовлетворённо принял этот ответ как ещё одно подтверждение своей правоты.

К вечеру меня наконец разрешили поднять. Доспех вернули после осмотра, копьё — только на следующий день. Сумку никто не вскрывал без меня. Сын Голоса сам остановил мужчину, который попытался вытащить оттуда каменный нож.

— Это вещи младшего брата. Если он захочет дать, даст сам.

Первые недели жизни в его семье я ждал отдельного надзора, но приставленного ко мне охранника так и не появилось. Сын Голоса действительно поверил обещанию не бежать и не мстить. Меня не связывали на ночь, не ставили отдельного охранника, разрешали отходить к воде и работать с инструментами. Ограничение оказалось другим: куда бы я ни пошёл, вокруг всегда были его дети, а сама организация занимала такую территорию, что исчезнуть незаметно было почти невозможно.

Настоящий размер его семьи стал очевиден только после нескольких дней среди новых людей: всего в ней было больше пятисот взрослых. Детей я даже не пытался считать точно. Одновременно всех почти никогда не было видно. Отряды уходили на несколько дней или недель, женщины с детьми расходились по кормовым участкам, часть людей держалась у воды, другие следили за стадами. Но вечером в богатом месте вокруг огней сидело столько людей, сколько я за эту жизнь не видел ни разу.

Группа такого размера не могла жить одной плотной кучей. Сын Голоса и не пытался. Он делил мужчин на большие разведывательные отряды по пятьдесят-шестьдесят человек. Каждый возглавлял один или несколько старших детей — мужчин с выбитым правым нижним резцом. Их задача была не только охота. Они искали места, где несколько сотен людей смогут хотя бы некоторое время кормиться: постоянную воду, проход стада, участок с большим количеством плодов, берег, где много рыбы, низину с клубнями. Возвращаясь, они рассказывали всё Сыну Голоса, и он решал, куда двигаться дальше.

Мои прежние люди сначала держались друг возле друга. Через несколько месяцев это стало неудобно. Женщины находили новых мужчин, подростков распределяли по работам, дети играли с детьми Сына Голоса и быстро перенимали их сигналы. Через год я всё ещё узнавал каждого, но отдельной группы уже не существовало. Через несколько лет некоторые получили выбитый зуб и сами командовали отрядами человека, который когда-то их разгромил.

Со мной Сын Голоса обращался иначе с первого дня. Старшие дети могли попросить меня помочь, позвать на совет или предупредить об опасности, но приказать не имели права. Если кто-то забывал это, Сын Голоса поправлял спокойно и при всех.

Однажды крупный мужчина с шрамом через грудь велел мне бросить работу с клеящей смесью и идти разгружать мясо. Я показал, что занят, и продолжил. Он схватил меня за плечо. Сын Голоса увидел это с другого края стоянки, подошёл и даже не повысил голос.

— Ии-гру, это мой у-у. Ты можешь попросить младшего брата. Приказывать ему могу я.

Мужчина отпустил моё плечо, опустил голову, и Сын Голоса больше к случившемуся не возвращался. Сын Голоса сел рядом со мной, спросил, зачем я смешиваю смолу с золой, и слушал объяснение почти четверть часа. Потом снова заговорил о Голосе и говорил гораздо дольше, чем я.

Привилегии быстро стали понятны всем. Мне возвращали оружие после общих проверок первым. Я получал еду среди тех, кого кормили до основной раздачи. Никто не пытался переименовать меня. Мой доспех, сумка и инструменты считались личными вещами младшего брата. Я мог присоединиться к любому разведывательному отряду, если заранее говорил об этом Сыну Голоса. Зуб мне не выбивали: знак принадлежал его старшим детям, а я ребёнком не был.

За это приходилось платить обязанностями. Всё полезное, что я умел, Сын Голоса считал подарком Голоса его семье и требовал передавать другим. Если появлялись тяжёлые раненые, меня звали независимо от того, чем я занимался. Перед важным переходом он часто заставлял меня сидеть рядом, слушать доклады разведчиков и потом объяснять, что я думаю. Совет мог принять или отбросить. Публично спорить с ним было нельзя.

Это правило он объяснил в первый же год после одного слишком прямого возражения. Разведчики предлагали идти к воде на востоке. Я считал западный путь лучше и сказал об этом при нескольких старших детях. Сын Голоса выслушал, улыбнулся и попросил всех отойти. Когда мы остались вдвоём, он положил руку мне на плечо.

— У-у, младший брат, ты много знаешь. Поэтому я тебя слушаю. Дети понимают хуже нас. Если перед ними говорю я, а потом ты говоришь другое, они не знают, кого слушать. Когда мы остаёмся наедине, говори мне всё, что думаешь. Перед детьми сначала скажи мне.

— А что будет, если ты сам ошибёшься?

— Тогда Мудрый Голос обязательно меня исправит.

— А что ты делаешь, когда Голос молчит?

— Тогда решение приму я, а ты поможешь мне выбрать.

— А если я решу иначе?

— Вот поэтому ты пока и остаёшься младшим, — без раздражения ответил он, засмеялся и погладил меня по волосам.

С правилом я согласился и в последующие годы публично его не нарушал. Единственный запрет, который он произносил особенно серьёзно, касался самого Голоса. Я не имел права говорить детям, что тоже его слышу. Даже если когда-нибудь начну слышать, сначала должен был сказать старшему брату. Сын Голоса объяснял это не страхом за власть, а заботой о семье: два разных приказа Голоса могут запутать детей. Когда я спросил, что будет, если Голос скажет нам разные вещи, он ответил, что настоящий Голос так не сделает.

Уточнять, чей из двух голосов тогда объявят ненастоящим, я не стал. Ещё одну границу я обнаружил позже. Несколько молодых мужчин постоянно приходили ко мне учиться делать наконечники и постепенно начали спрашивать не только о работе. Они хотели идти со мной на разведку, повторяли мои решения на охоте и однажды отказались присоединиться к отряду старшего ребёнка, потому что рассчитывали уйти со мной. Сын Голоса выслушал об этом и за два дня распределил этих мужчин по разным отрядам.

— Они хорошо тебя слушают, — объяснил он мне вечером. — Это полезно, пока ты учишь их делать хорошие вещи. Но дети не должны собираться вокруг второго голоса.

— Я не говорил, что слышу Мудрый Голос.

— Я это хорошо знаю, у-у. Поэтому ты ничего плохого не сделал. Просто запомни: у Мудрого Голоса один рот среди детей. Ты мой младший брат, а не второй Сын Голоса.

Он сказал это всё тем же мягким тоном, а после разговора принёс мне новый кусок подходящего камня, который разведчики нашли накануне. Молодые мужчины продолжили учиться у меня, но больше никто из них не оставался рядом постоянно.

Сын Голоса не заставлял детей запоминать длинные рассуждения о невидимом существе. Для повседневной жизни им хватало нескольких правил: Мудрого Голоса нельзя увидеть, слышит его только Сын Голоса; Голос знает, где искать воду, мясо и дорогу, а ещё решает, кто станет ребёнком, а кто едой. Эти правила удерживались ещё и потому, что распоряжения Сына Голоса часто приносили понятную пользу. Перед большим переходом он вставал так, чтобы утренний свет попадал в кристаллы на посохе. Все собирались вокруг, опускались на корточки и касались рукой земли, затем груди. Когда глаза черепа вспыхивали, Сын Голоса поднимал посох и произносил: «Мудрый Голос видит своих детей и велит им идти». Сотни людей отвечали одним коротким сигналом движения. Для детей всё выглядело просто: глаза мёртвого черепа загорались именно в тот момент, когда Сын начинал говорить.

Первую крупную добычу на новом месте тоже нельзя было есть сразу. Её клали перед Сыном Голоса. Он отдавал первый кусок кормящей женщине, второй ребёнку, третий раненому, если такой был. Только после этого он разрешал остальным начинать разделку. Несколько раз я наблюдал, как голодный взрослый мужчина сидел возле мяса и ждал, пока маленькая девочка жуёт печень. Для обычной группы, где сильный часто забирал лучшее первым, это было существенным изменением.

Старшего ребёнка легко было узнать по отсутствующему правому нижнему резцу. После нескольких удачных походов и доказанной надёжности человека сажали возле центрального огня. Сын Голоса говорил о нём перед всеми, потом подготовленным камнем и деревянным ударником выбивал правый нижний резец. Кровотечение останавливали и промывали рану, а после заживления человек получал право вести других. Я видел десятки пустых лунок и каждый раз вспоминал собственный зуб из далёкой жизни у Дуры.

Возвращение разведчиков тоже было ритуалом, хотя практический смысл угадывался без труда. Отряд не расходился к женщинам сразу. Мужчины складывали перед Сыном Голоса оружие и необычные находки: кусок редкого камня, плод, кость неизвестного зверя, чужой наконечник. Старшие дети по очереди рассказывали, где были, сколько шли, что нашли, кого встретили. Сын Голоса задавал вопросы, иногда звал меня. Только после этого возвращал оружие и отпускал людей.

Огонь на новой стоянке разводили сначала возле Сына Голоса. От него горящие ветки уносили к другим частям группы. Все взрослые умели поддерживать огонь, многие уже научились добывать его сами, но без необходимости новый не разжигали. Сын Голоса объяснял: дети греются у одного огня, даже если он разделён на сотню маленьких.

Детям он объяснял короче: этот огонь взят от того огня, значит, все они вместе. Более длинных слов для такой мысли им не требовалось.

Принятие новых групп было самым важным действием. Побеждённый человек складывал оружие и проходил между двумя рядами старших детей. Сын Голоса касался его посохом, называл сыном или дочерью, после чего кто-то из прежних членов семьи давал новичку еду. С этого момента его нельзя было убить или считать добычей. Он становился своим сразу, без долгого переходного статуса.

После принятия побеждённых быстро смешивали со старыми детьми: вместе кормили, распределяли по работам и отрядам, соединяли новые пары. Страх перед Сыном Голоса оставался, но рядом с ним люди получали понятные правила, помощь при ранениях и защиту сотен вооружённых сородичей. Вопрос о том, существует ли Голос отдельно от человека, который всё это устроил, обычным детям почти не требовался.

Этот вопрос я тоже не задавал вслух. Однажды Сын Голоса отправил меня с разведчиками на север. Пятьдесят четыре мужчины шли быстро и без женщин с маленькими детьми, поэтому моим ногам пришлось тяжело. Они привыкли двигаться дольше, чем люди, с которыми я вырос, и лучше держали расстояние. У каждого была сумка, несколько человек несли запасные наконечники и верёвку, старшие дети постоянно менялись впереди.

На третий день мы нашли небольшую чужую группу: около двадцати пяти взрослых, мужчин меньше десяти. Они заметили нас слишком поздно для спокойного ухода. Я ожидал переговоров хотя бы ради женщин и детей, но старший ребёнок сразу распределил людей полукругом.

— Почему не позвать их к Сыну? — спросил я.

Он показал далеко назад, Сына Голоса, затем отрицание. Смысл я уже знал: разведчики сами не могут слышать Мудрый Голос, а если он хотел сделать этих людей детьми, то привёл бы их туда, где находится его Сын.

За несколько минут мужчин убили почти всех, вместе с ними погибла старая женщина. Несколько молодых женщин и детей попытались бежать. Одну женщину и двоих детей мы больше не увидели после погони; остальных настигли. Пленных не повели к Сыну Голоса, потому что старший ребёнок считал саму встречу вдали от него достаточным решением Мудрого Голоса. От группы остались мясо, шкуры и несколько хороших камней. На следующий день разведчики пошли дальше. После возвращения я дождался, когда Сын Голоса закончит слушать старших детей, и спросил:

— Почему ты иногда принимаешь людей, а они убивают всех, кого встречают без тебя?

Сын Голоса несколько мгновений смотрел на меня и чуть наклонил голову, как делал, когда хотел объяснить мне что-то особенно простое с его точки зрения.

— Потому что я слышу Голос, а мои дети сами его не слышат. Если Голос хочет новых детей, он приводит их ко мне. Если мои дети нашли чужих далеко, Голос тем самым дал им пищу.

— А если Голос хотел, чтобы они привели их к тебе?

Сын Голоса улыбнулся, наклонился ближе и ответил медленнее, отделяя слова короткими жестами:

— Тогда он сказал бы мне отправить сыновей и запретил бы им убивать. Но такого приказа он мне не давал. Ты опять ищешь трудное там, где всё просто, у-у.

Глава 5. Дети Голоса. Часть 4.

4

Я поблагодарил его за объяснение и больше в тот день к этому вопросу не возвращался. Через два года наступил долгий сухой период, и еды стало не хватать даже его огромной семье. Разведчики возвращались с плохими новостями, стада ушли, в нескольких водоёмах осталась только грязная вода. Сначала уменьшились порции взрослых мужчин. Потом женщины начали возвращаться с пустыми корзинами. Дети плакали по ночам не от страха, а от голода.

Сын Голоса несколько дней почти не спал. Он ходил между огнями, слушал доклады, отправлял новые отряды, заставлял переносить слабых ближе к воде. Потом утром собрал всех и объявил, что Мудрый Голос нашёл способ сделать детей сильнее.

Мудрый Голос велел старикам накормить молодых, но никто не понял приказ сразу, и Сын Голоса объяснил конкретнее: самые старые, кто уже плохо ходит и почти не добывает пищу, станут мясом.

Женщины закричали, несколько стариков попытались уйти, но старшие дети сразу окружили их. Сын Голоса ходил от одного старика к другому, гладил их по голове и повторял, что они много лет кормили детей, а теперь накормят их ещё раз.

Я стоял рядом и ничего не говорил. Один старик, которого я лечил от воспалённой стопы, посмотрел на меня и показал просьбу. Что именно он просил — защитить, убить быстрее, сказать Сыну Голоса, что тот ошибается, — я так и не понял.

Стариков убили ударами по голове и перерезали горло, после чего мясо разделили между группой. Сам Сын Голоса ел вместе со всеми, но выбирал небольшие куски и почти не говорил. Через несколько дней разведчики нашли большое стадо возле воды, а вскоре после этого острый голод закончился.

Для детей Сына Голоса этого оказалось достаточно. Они сами повторяли друг другу: Голос убрал тех, кто уже мало приносил, накормил остальных и потом показал стадо. За следующие годы тяжёлый голод повторялся ещё дважды, и оба раза Сын Голоса после нескольких дней ожидания получал тот же приказ. Стариков становилось меньше, оставшиеся люди получали мясо, а после улучшения охоты никто уже не сомневался, что Голос снова сделал семью сильнее.

Если бы отряд нашёл животных на три дня раньше, старики остались бы живы. Говорить об этом Сыну Голоса не имело смысла: для него более поздняя находка стада уже подтверждала приказ.

Однажды перед опасным дальним походом Сын Голоса весь день ходил молча. Вечером собрал старших детей и назвал одного из лучших. Мужчина был с ним много лет, водил отряды, несколько раз спасал детей при нападениях и явно пользовался его доверием.

— Голос хочет, чтобы сильный накормил детей, — ровно сказал Сын Голоса, хотя пальцы на посохе сжались так сильно, что побелели ногти.

Мужчина сначала не понял приказа, а когда понял, отступил на шаг; удерживать его никто не пытался. Сын Голоса подошёл сам, обнял и долго говорил тихо, почти у самого уха, после чего взял каменный нож.

Он убил старшего ребёнка собственными руками, после чего мясо разделили между теми, кто уходил в поход. Сын Голоса съел первый кусок и после этого до утра не притронулся к пище.

Отряд вернулся через несколько недель с большой добычей и почти без потерь. Перед следующим опасным походом несколько старших детей сами попросили повторить «сильный кормит детей».

Сын Голоса резко вскочил, ударил нижним концом посоха о землю и закричал так, что ближайшие люди отшатнулись.

— Мудрый Голос ничего такого сейчас не сказал! — закричал он. — Вы хотите заставить Мудрый Голос говорить? Вы знаете лучше него?

После этого при мне никто больше не просил повторить ритуал. Похожая история случилась с заболевшими детьми. Голос велел однажды отделить больных на ночь от матерей и оставить внутри круга возле огня. Матерей всё это время удерживали снаружи. Дети плакали, женщины звали их и несколько раз пытались пройти внутрь, а Сын Голоса сам просидел в круге до рассвета. Один раз он поднял заходившегося криком малыша, прижал к груди, долго качал, потом закрыл глаза и положил обратно на землю. До утра ребёнка он больше не трогал. К рассвету несколько самых слабых малышей умерли, остальные в следующие дни начали поправляться. Когда похожая болезнь появилась через сезон, матери сами привели детей к тому месту и потребовали повторить.

— Сейчас Голос не давал такого приказа, — сразу отказался Сын Голоса. — В прошлый раз помог именно он, а не сам круг возле огня. Пока Голос молчит, детей трогать нельзя.

Я наблюдал за ним несколько лет и перестал искать простое объяснение вроде «ему нравится власть» или «он любит убивать». Власть ему нравилась, спорить с этим было трудно, но приказы Голоса были для него такими же обязательными, как для остальных. Иногда они давали разумный результат. Иногда заставляли его делать то, чего он сам явно не хотел. Для него происхождение приказа было важнее результата, и разделять полезные и страшные требования Голоса он не хотел.

О Счастье он рассказал мне в первый сухой сезон после голода. Мы сидели вдвоём возле воды и перебирали чужие наконечники, принесённые разведчиками. Сын Голоса долго рассматривал мой способ крепления к древку, потом неожиданно спросил, встречал ли я младшую сестру, которая называла себя Счастьем. Камень выпал у меня из пальцев, и несколько секунд я не отвечал.

— Да, Счастье я знал очень хорошо.

— Она была хорошей и очень умной, только спорила со мной постоянно, — сказал он с улыбкой и несколько раз покачал головой.

— Где именно ты встретил Счастье?

— Это случилось уже очень давно. Она не верила Голосу, а я объяснял ей снова и снова. Она всё равно спорила и говорила, что я болен и слышу то, чего нет. Потом Голос сказал показать ей, что он существует. Закончив, Сын Голоса перевернул наконечник и продолжил проверять край большим пальцем.

— И каким способом ты решил это доказать?

— Я решил показать ей это огнём и привязал к большому костру. Сначала она ругалась, потом просила прекратить, а в конце уже не спорила. Думаю, перед смертью она всё-таки поняла.

Я медленно поднял камень и снова занялся древком. Лицо Счастья вспоминалось слишком хорошо: руки врача, привычка проверять рану несколько раз, то, как она отодвигала меня от больного, когда я лез в лечение без нужных знаний. Я не спросил, сколько времени она горела и что именно говорила перед смертью.

— Значит, ты считаешь, что Голос всё-таки убедил её.

— Я же говорил, ты понимаешь быстрее других, — сказал он, широко улыбнулся и коснулся ладонью моей руки.

Остальные имена появлялись в разговорах постепенно. Иногда между двумя такими историями проходил почти год, и очередную встречу Сын Голоса вспоминал только потому, что происходившее рядом напоминало ему другого младшего брата.

О Вожде я услышал после спора двух старших детей о порядке движения. Сын Голоса развёл их, а вечером сказал мне, что когда-то встречал младшего брата, который очень любил командовать и считал себя единственным, кто способен держать большую группу.

— Ты сейчас говоришь о Вожде? — спросил я. Сын Голоса хлопнул ладонью по колену и рассмеялся.

— Ты его тоже знаешь! Конечно, это был Вождь, хороший и сильный младший брат. Только он всё время хотел говорить вместо Голоса.

— И что с ним стало?

— С ним случилось то же, что со Счастьем. Он долго спорил, потом горел и наконец перестал спорить. Я всё время оставался рядом и не бросил младшего брата одного. При последних словах Сын Голоса улыбнулся и несколько раз провёл ладонью по груди.

О Смерти разговор начался после того, как я спросил, встречал ли он младшего брата с привычкой убивать других реинкарнаторов. Услышав имя, Сын Голоса нахмурился и сильнее сжал посох.

— Этот младший брат был совсем больным.

— Ты говоришь сейчас о Смерти?

— Он так себя называл. Голос сказал помочь и ему. Я привязал хорошо, чтобы не убежал. Он всё время смеялся. Даже когда огонь дошёл до ног, ругал меня. Потом кожа уже горела, а он кричал, что Голос у меня в голове и вместе со мной сдохнет. Тогда я сам добавил в костёр ещё сухого дерева. Он всё равно смеялся, пока мог дышать.

— Очень больной младший брат. Не понял даже в конце, — сказал Сын Голоса после короткой паузы, провёл ладонью по посоху и покачал головой.

Я представлял Смерть, который действительно способен издеваться над человеком, пока горит заживо, и почти верил рассказу без поправок.

Наркоша появился в разговоре о растениях. Один из молодых мужчин принёс яркие ягоды и хотел попробовать. Сын Голоса выбил их из руки быстрее меня и долго объяснял, что от них сначала кружится голова, потом человек начинает видеть то, чего нет, а при большой дозе перестаёт дышать.

— Откуда ты так хорошо это знаешь? — спросил я позже.

— Это показал мне один младший брат, очень глупый даже по сравнению с остальными.

Я уже понимал, кого он имеет в виду, и назвал имя сам: — Похоже, тогда ты встретил Наркошу.

— Так ты и его знаешь? — Сын Голоса снова обрадовался совпадению. — Я встречал его уже в четырёх разных жизнях. Тела менялись, а умнее он так и не стал. В Голос поверил сразу, даже объяснять не пришлось. Только пользы почти никакой. Искал растения, от которых голова становится неправильной, ел грибы, лизал жаб, давал другим. Зато я запомнил всё опасное, что он показывал: ядовитые растения, грибы, жаб, насекомых и змей. В тех местах теперь мои дети реже умирают по глупости.

Наркошу Сын Голоса не убивал. По крайней мере, ни в одной из четырёх встреч. Тот каждый раз погибал по собственным причинам, которые Сын описывал с раздражением и без особого интереса. Его гораздо сильнее занимало, что человек с памятью многих жизней мог потратить её почти целиком на поиск очередного вещества.

Последнего младшего брата я раньше не знал вообще. Сын Голоса назвал его Зайчиком, и сначала я решил, что неправильно понял звук. Потом он повторил по-русски, старательно выговаривая давно не использованное слово.

— Он называл себя Зайчиком и именно так всем представлялся. Иногда был смешным, но в основном оставался невероятно глупым.

Причину такого отношения я понял из дальнейшего рассказа. В первой встрече Зайчик успел переспать почти со всеми женщинами, которые соглашались, потом полез к тем, кто не соглашался. Однажды мужчина застал его с собственной женщиной и убил на месте. Во второй жизни Сын Голоса встретил Зайчика снова. Тот узнал его, немедленно заявил, что верит в Мудрый Голос, а через некоторое время попытался изнасиловать женщину из чужой группы. Она нашла рядом камень и ударила его по голове. От этого удара Зайчик умер.

— Он говорил, что верит, — закончил Сын Голоса, — но я ему не верил. Слишком быстро соглашался, когда ему что-то было нужно. Ты ведёшь себя совсем не так.

Я чуть не спросил, чем моё поведение принципиально отличается. Вовремя вспомнил, что ответ мне уже известен: я притворялся лучше.

— Других младших братьев ты больше не встречал?

— Больше никого из младших братьев я не встретил: только Счастье, Вождя, Смерть, Наркошу и Зайчика, а теперь появился ты.

— Ты лучший, у-у, самый умный и самый надёжный из всех, — сказал он, положив руку мне на плечо. — Ты сначала слушаешь и думаешь, а потом уже делаешь. Когда не понимаешь Голос, не начинаешь кричать, что его нет. Если будешь продолжать учиться, однажды услышишь сам.

Я поблагодарил его за такую высокую оценку. К этому времени я жил рядом с ним уже несколько лет и действительно научился угадывать часть его решений, хотя угадывал не Голос, а самого человека. Сын Голоса предпочитал богатые водой места, ценил разведку, любил, когда работа распределена, и редко лез в риск без причины. Если я хотел подтолкнуть его к какому-то решению, прямой спор был худшим способом. Гораздо полезнее было возвращаться к одной и той же мысли в разных обстоятельствах, пока через месяцы Сын Голоса уже не помнил, откуда услышал её впервые.

С местом Дуры я действовал именно так. В первый год после присоединения я один раз предложил идти южнее вдоль озера. Сын Голоса выслушал и ответил, что Голос ведёт в другую сторону. Через несколько месяцев мы действительно нашли там богатое стадо. Спорить после этого было бы особенно глупо.

Позже я рассказывал о плодовых деревьях возле старых скал. Я не просил сразу идти туда, а просто вспоминал, как в одной жизни люди могли возвращаться к таким деревьям много сезонов подряд.

В другой раз говорил о рыбных заводях, которые работают лучше обычной случайной ловушки, если ручей позволяет направлять рыбу. Сын Голоса заинтересовался и попросил показать на первой подходящей воде.

Ещё через год спросил, не говорил ли Мудрый Голос о месте возле большого озера, где две скалы сходятся углом и внутри есть вода. Сын Голоса задумался, потом отрицательно качнул головой.

После этого я несколько месяцев не возвращался к вопросу. Иногда мои попытки давали обратный результат. Однажды я несколько недель осторожно подводил его к мысли остаться возле хорошего ручья до окончания сухого сезона. Ночью Голос потребовал уйти утром. Сын Голоса поднял всех до рассвета и повёл через сухую каменистую местность, где два дня почти не было воды. Я шёл, проклиная и Голос, и собственную уверенность в том, что научился управлять человеком. На третий день разведчики нашли большое стадо и богатую низину. Для Сына Голоса это стало ещё одним доказательством. Для меня — напоминанием, что галлюцинация не обязана учитывать мои планы.

Именно поэтому я не торопился. Годами в разговорах появлялись большое озеро, скалы, плодовые деревья, ручей, хорошая глина, защищённая площадка, старые люди, которые умели жить там дольше обычного. Сын Голоса слушал, задавал вопросы, иногда поправлял меня в соответствии с очередным откровением. Потом некоторые мои рассказы начал пересказывать детям сам.

— У-у, идём смотреть солнце, — сказал он однажды, разбудив меня до рассвета. Мне тогда было примерно двадцать.

Мы поднялись на невысокий склон. Сын Голоса долго стоял молча, держа посох обеими руками, а затем сказал:

— Ночью Мудрый Голос показал мне место возле большого озера, где скалы сходятся, вокруг растёт много деревьев с едой, а вода идёт между ними к озеру. Нам надо вести детей туда.

— На этот раз Мудрый Голос выбрал хорошее направление, — ответил я, стараясь не улыбнуться слишком широко.

— Очень, — серьёзно ответил он. — Скоро ты сам увидишь, что он прав.

На общем сборе он объявил направление как новое откровение. Старшие дети приняли приказ без вопросов. Разведывательные отряды перестроили маршруты, часть людей пошла впереди, часть осталась сопровождать женщин и детей, другие растянулись по кормовым участкам вокруг. Огромная семья начала медленно смещаться туда, куда я пытался попасть с детства. Никому я не сказал, что это направление годами подсказывал Сыну Голоса сам.

Дорога заняла ещё несколько месяцев. Чем ближе мы подходили к району, который я считал правильным, тем меньше местность совпадала с памятью. Берег выглядел иначе: некоторые русла исчезли, новые разрезали равнину там, где я помнил сухую землю, а часть склонов успела осыпаться. Далёкие горы оставались, но даже их положение относительно берега приходилось оценивать заново.

Я не знал, сколько времени прошло с жизни Дуры. Не мог даже приблизительно перевести число прожитых жизней в годы. Одни тела умирали в детстве, другие доживали до старости. Между памятными воплощениями были жизни, от которых сохранялись только обрывки. Вычислить по таким воспоминаниям, сколько прошло лет, было невозможно.

Сын Голоса не сомневался ни минуты. Чем хуже я узнавал местность, тем увереннее он говорил, что Голос ведёт правильно.

Первое знакомое очертание я увидел ближе к полудню. Две скалы сходились впереди под острым углом, образуя широкую знакомую расщелину. Левая сторона стала ниже, чем я помнил. На правой часть камня обрушилась, открыв свежий светлый срез. Но общий угол сохранился, а вокруг расщелины рос огромный плодовый лес.

Это были не несколько плодовых деревьев возле старой стоянки и не редкие группы среди обычного леса. Деревья занимали большой участок вокруг расщелины и тянулись вдоль воды. Среди них были разные виды, часть я не помнил вообще, но многие давали съедобные плоды. Одни уже осыпались, другие как раз созревали. Земля под некоторыми деревьями была покрыта плодами, птицы шумели в ветвях, обезьяны держались выше и ругались на людей снизу.

Сын Голоса остановился так резко, что идущие сзади начали обходить его. Несколько мгновений он молча смотрел на деревья, потом поднял посох и засмеялся.

— Дети, смотрите вокруг: Мудрый Голос снова дал нам еду!

Десятки людей вокруг сразу закричали вслед за ним. Люди расходились к деревьям, собирали плоды, пробовали, звали остальных. Сын Голоса заставил сначала проверять незнакомое у тех, кто знал местные растения, но через несколько часов осторожность закончилась. Через несколько часов люди уже ели без прежней осторожности: зрелых плодов вокруг хватало на всех.

Для него всё совпало без остатка: Мудрый Голос привёл детей к нужным скалам и именно в тот сезон, когда вокруг созрели плоды. Вечером низкое солнце снова попало в кристаллы на посохе, и Сын Голоса говорил перед сотнями детей о том, что Мудрый Голос никогда не забывает тех, кто слушает.

Я почти не слушал речь и после первых плодов ушёл в расщелину, где не нашёл ничего из того, что помнил. От старой стены не осталось ничего, что я мог бы уверенно узнать. Я несколько раз прошёл вдоль места, где она должна была перекрывать вход, и видел только камни, осыпь, землю и корни. Не осталось лестницы, мастерской, больших сосудов, навеса, грядок. Даже площадка внутри изменила форму. Там, где раньше лежал ровный участок, вода прорезала неглубокую ложбину. Часть скалы за прошедшие жизни успела обвалиться. Кусты росли прямо из трещин, которые когда-то были чистыми.

Я копнул землю возле места старого очага и нашёл уголь. Он мог остаться от вчерашнего костра, от жизни Дуры или от сотни поколений между ними. Рядом лежал каменный отщеп, но такие отщепы люди делали повсюду. Я спросил себя, зачем вообще столько жизней пытался сюда дойти, хотя и сам знал, что вещи не могли сохраняться бесконечно. Знал, что дерево сгниёт, верёвка исчезнет, сосуд разобьётся, стена осыплется. Несколько раз уже пытался попасть сюда и каждый раз представлял, что найду хотя бы часть прежнего места. Теперь стоял внутри и не мог уверенно показать даже точку, где когда-то спал.

Снаружи треснула ветка под тяжёлым человеком. Сын Голоса смеялся вместе с детьми и раздавал плоды. Лес, который я сначала почти не заметил от разочарования, существовал именно потому, что когда-то люди здесь переносили семена, оставляли лучшие деревья и убирали вокруг них конкурирующие кусты. За несчётное число поколений прежний сад перестал быть садом, но плодовых деревьев вокруг оказалось гораздо больше, чем в обычном участке такой же площади.

Глава 5. Дети Голоса. Часть 5 + научная.

5

Хотя бы эта часть работы Дуры всё-таки сохранилась. Через лес к озеру бежал ручей, поэтому я продолжил поиски вдоль его берегов. Вода была неглубокой, дно местами глинистое. Через несколько сотен шагов русло расширилось, и я увидел первую перегородку.

В первой перегородке ветки были совсем свежими. Кто-то вбил их поперёк бокового протока, оставив узкий проход в плетёную заводь. Чуть ниже находилась вторая, а в третьей вода дрожала от рыбы, которая не могла найти выход. Я присел и потрогал мокрую ветку. Кора ещё держалась, срез на конце не потемнел.

Срезы и свежая кора не оставляли сомнений: ловушку ремонтировали недавно. Дура и Ууква умерли очень давно, а дети, которых я когда-то видел внутри стены, тоже давно умерли. Но кто-то по-прежнему делал здесь рыбные заводи по тому же принципу.

Возле третьей ловушки меня нашёл Сын Голоса. Выслушав объяснение, он сразу решил, что происходящее подтверждает его прежние слова.

— Голос оставил детей здесь раньше нас.

— Возможно, кто-то действительно сохранил старый обычай.

— Не «возможно», младший брат. Голос оставил их здесь, и ты сам скоро увидишь.

На следующий день разведчики обнаружили местную группу в нескольких переходах от расщелины. Двадцать с небольшим взрослых, много детей, несколько стариков. Они не жили у ручья постоянно. По следам было видно, что к заводям возвращаются, чинят их, забирают рыбу и снова уходят вслед за другими источниками пищи. Никакого поселения здесь не существовало; просто богатое место входило в их обычный круг передвижений.

Сын Голоса пошёл к ним лично, и уже одно это меняло их судьбу. Его дети окружили чужих, но не нападали. Сын Голоса вышел вперёд с посохом, объяснил, что Мудрый Голос привёл их к семье, показал воду, еду и многочисленных женщин с детьми за спиной. Местные мужчины ещё некоторое время держали копья, но их было слишком мало, чтобы не понимать, чем закончится драка.

Первым своё оружие на землю положил пожилой мужчина. Когда он открыл рот, отвечая Сыну Голоса, тот замолчал посреди фразы: на месте правого нижнего резца оставалась старая пустая лунка.

Сын Голоса подошёл ближе и пальцами отвёл старику губу. Потом схватил за подбородок взрослого мужчину рядом. Тот дёрнулся, но не ударил. У него отсутствовал тот же зуб. Сын Голоса проверил женщину, ещё одного мужчину, другую женщину. Пустая лунка была у каждого взрослого, у кого постоянные зубы уже давно выросли.

Проверив ещё нескольких взрослых, Сын Голоса медленно посмотрел на меня. Несколько раз открыл рот, но ничего не сказал. Потом выпрямился и поднял посох обеими руками.

— Мудрый Голос готовил этих детей до того, как привёл нас! — крикнул он.

Люди вокруг ответили громкими криками. Местные поняли не все слова, зато увидели, что окружившие их мужчины опустили оружие.

Позже Сын Голоса долго расспрашивал меня о зубе. Я рассказал правду: когда-то люди в этом месте выбивали именно правый нижний резец и считали это знаком принадлежности. Почему обычай пережил столько жизней, я не знал. Возможно, он много раз менял смысл. Для Сына Голоса объяснение было проще. Голос заранее дал далёким детям знак, который потом приказал использовать ему.

— Ты ведь сам это видишь, у-у? — спросил он. — Иногда Голос делает раньше, а объясняет позже.

— Да, после такого совпадения даже мне трудно спорить с твоим объяснением.

Местную группу приняли без боя. Через несколько дней их уже распределили между остальными. Они показали несколько водных мест, дорожки к сезонным плодам и участок хорошей глины далеко южнее. На глину тогда я обратил внимание только потому, что материал оказался чистым и липким. Размял комок в пальцах, сделал маленькую чашу и оставил сушиться возле костра. Потом мы ушли, а место я запомнил.

На поиск могилы Дуры ушло несколько дней. Я помнил сухой участок возле скалы, куда сам отнёс её тело. В той жизни я завалил Дуру крупными камнями, чтобы никто не разделал её и чтобы хищники не добрались до трупа. Позже Ууква много раз приходил туда. Камни постепенно оседали, но ещё через десятилетия могила оставалась узнаваемой.

За прошедшие жизни часть скалы обвалилась, землю под ней перекрывал толстый слой осыпи, несколько больших камней лежали там, где я их не помнил. Я несколько дней сравнивал положение расщелины, старого ручья и выступов. Потом выбрал участок и начал копать. Сын Голоса сначала прислал двух мужчин, а на третий день сам спросил, что я ищу.

— Ищу здесь одну нашу младшую сестру.

— Ты опять ищешь здесь Счастье?

— Нет, другую сестру, ту, которую называли Дурой.

Упоминание незнакомой младшей сестры сразу его заинтересовало. Имя он слышал от Смерти или во время других встреч, но сам Дуру никогда не видел. Я рассказал только, что она умерла здесь в очень далёкой моей жизни и что я похоронил её отдельно.

На выбранном участке мы копали несколько дней. В одном месте нашли кость крупного животного и старую золу. В другом я почти решил, что ошибся. Потом камень, который казался естественной частью осыпи, оказался лежащим на двух других. Под ним шла пустота, заполненная мелкой землёй.

Мы снимали слой понемногу, стараясь не повредить то, что могло сохраниться внизу. Сначала появились фрагменты костей, затем череп. Он был повреждён, часть лица отсутствовала, зубы сохранились не все. Особой метки, по которой можно было бы доказать личность, не существовало. Но это было единственное отдельное захоронение именно в том месте, где я когда-то уложил Дуру и закрыл её камнями. Мне этого совпадения было достаточно.

Я держал череп на ладонях и вспоминал старую женщину, которая увидела мой рюкзак, поняла, кто перед ней, проглотила яд и умерла раньше, чем мы успели нормально поговорить. За столько жизней я всё ещё не знал, почему она это сделала.

Сын Голоса подошёл вечером и на этот раз не стал говорить первым. Я принёс череп к огню и рассказал всё. Рассказ получился длиннее, чем собирался. Я начал с того, как пришёл сюда с Ууквой, как увидел стену, верёвочную лестницу и старуху. Рассказал, что Дура выращивала полезные растения, пересаживала плодовые деревья, делала керамику, обрабатывала шкуры, пользовалась ядом и трубкой для маленьких дротиков. Рассказал, как она умерла при встрече со мной, как я не позволил съесть её тело и положил здесь под камнями.

Потом я объяснил, что случилось после её смерти. Мы остались за стеной, и постепенно туда начали приходить другие люди. Я учил их тому, что успел понять из вещей Дуры, а они передавали эти способы следующим. Дети росли, давали новым вещам свои названия, меняли правила и продолжали делать то, происхождение чего уже не знали. Правый нижний резец стал знаком своих. После смерти первых мастеров следующие поколения продолжали чинить рыбные ловушки и ухаживать за пересаженными деревьями.

Сын Голоса почти не перебивал. Обычно достаточно было одного моего вопроса, чтобы он начал вещать на полчаса. Теперь сидел напротив, держал посох между коленями и иногда кивал.

Я рассказал и о последних годах той жизни. Тогда почти никто уже не мог различить, чему когда-то научил людей я, что оставила Дура, а что придумали мастера после нас. Знания менялись, но часть способов сохранялась. Ууква даже стариком приходил к могиле Дуры, а я всё ещё пытался понять, почему она убила себя сразу после встречи со мной.

— Она тоже была младшей сестрой, — сказал Сын Голоса наконец.

— Да, она тоже была одной из нас.

— И она сама убила себя сразу после встречи с тобой?

— Именно так всё и произошло.

— Очень глупый способ закончить очередную жизнь.

— С этим я до сих пор не спорю.

После моего ответа Сын Голоса надолго замолчал и до поздней ночи сидел возле черепа. Когда я ушёл спать, он оставался там.

Утром глаза черепа на его посохе вспыхнули над собравшимися людьми. Сын Голоса сообщил, что ночью Мудрый Голос дал новый приказ: больше отсюда не уходить. Большинство детей сначала не поняло. Для них «не уйдём» обычно означало сегодня или несколько дней. Сын Голоса несколько раз повторил приказ, затем начал показывать руками на конкретные места.

— Здесь всегда будут дети. Другие уйдут искать мясо, воду и людей, потом вернутся сюда. Здесь будем чинить копья, делать верёвки, учить маленьких. Тяжёлые вещи оставлять здесь. Рыбу здесь брать снова и снова. Деревья не давать закрывать плохим кустам. А там, — он указал посохом на вход между скалами, — сделать стену.

После последнего жеста несколько старших детей уже начали выбирать крупные камни у основания склона.

Все пятьсот взрослых не могли постоянно кормиться возле одной расщелины. Большие группы по-прежнему уходили к кормовым участкам, разведчики неделями отсутствовали, женщины с детьми перемещались между водой, плодами и добычей. Новым было только одно: часть людей всегда оставалась здесь, а ушедшие знали, куда возвращаться.

Внутри расщелины постоянно находилась лишь часть людей. Сын Голоса оставался чаще остальных. Там держали тяжёлые каменные заготовки, часть запасных инструментов, сушили шкуры, учили молодых делать верёвки и плести корзины. Возвращавшиеся разведчики сначала приходили туда с докладом. Раненых старались не таскать дальше без нужды. Когда корм вокруг становился хуже, часть семьи уходила, но место не пустело полностью.

Я помогал строить, потому что такое место действительно могло быть полезным. После стольких лет странствий впервые появлялась возможность оставить тяжёлую вещь и найти её через сезон, не надеясь на случай. Сын Голоса, в свою очередь, мог организовать работу такого масштаба, который мне одному был недоступен.

Строить пятиметровую стену на ровном месте нам не требовалось. Две стороны расщелины уже защищали скалы. Нужно было перекрыть широкий вход. У основания укладывали самые крупные камни, между ними забивали мелкие, добавляли землю. В некоторых местах в кладку входили толстые брёвна, связывающие участки. Чем выше поднималась конструкция, тем меньше становились камни. К краям стена сходила ниже и упиралась в естественный склон. В центре, где проход был уязвимее всего, высота постепенно дошла примерно до пяти метров.

Длина по фронту получилась около пятидесяти метров. Строительство растянулось на несколько месяцев, и каждый возвращавшийся отряд приносил к входу новые камни или брёвна. Несколько раз часть кладки оседала после дождя. Один участок вообще рухнул ночью, потому что люди набили внутрь слишком много рыхлой земли. Сын Голоса хотел восстановить его тем же способом. Я заставил разобрать повреждённую часть до устойчивого основания.

— Ты заставляешь детей дважды делать одно и то же, — заметил он.

— Если не переделать, они сделают третий раз после следующего дождя. Сын Голоса несколько мгновений рассматривал кладку, затем согласился переделать участок.

Со связующим материалом я экспериментировал отдельно. Возле одного склона попадался светлый камень, который после сильного нагрева становился рыхлее. Я обжигал небольшие куски, растирал, смешивал с водой, золой и глиной. Часть смесей после высыхания крошилась в пальцах. Другие смеси после высыхания покрывались глубокими трещинами. Я добавлял растительное волокно, жир, однажды яйца, которые женщины обычно ели и очень не хотели отдавать строительству. Яйцо само по себе никакого чуда не сделало, но одна смесь с небольшим количеством органики лучше держалась в узких швах.

Для основной массы стены раствор не требовался: крупные камни держались собственной массой, мелкие заполняли промежутки. Смесью я подмазывал отдельные швы, которые особенно быстро размывала вода, и закреплял небольшие камни возле рабочих площадок.

Сын Голоса участвовал не как человек, который только отдаёт распоряжения. Он таскал камни, проверял укладку и несколько раз сам лез наверх, хотя старшие дети пытались его остановить.

— Голос дал тебе знать, как сделать, — сказал он, когда очередной участок пережил сильный дождь.

— Я испортил семь смесей до этой.

— Значит, Голос дал тебе семь плохих, чтобы ты понял хорошую.

— Очень экономный способ учить младшего брата. Сын Голоса довольно кивнул и ласково похлопал меня по плечу.

Через несколько месяцев внутри уже постоянно горели очаги там, где дым не застаивался под скалой. Для каменной работы выделили площадку, чтобы острые отщепы не лежали возле детей. Старые рыбные заводи постепенно расчистили и расширили. Несколько женщин из местной группы лучше остальных знали, когда их чистить и как оставлять проход, чтобы рыба заходила с течением. Сын Голоса назвал их хорошими дочерьми и заставил учить других.

Дура когда-то устроила здесь ясли. Сын Голоса использовал то же место иначе: за стеной работали мастера, возвращались разведчики, лечили раненых и учили детей, но пищу по-прежнему добывали вокруг. Если стадо уходило, люди уходили за ним. Когда заканчивались плоды, большая часть семьи расходилась по другим кормовым участкам. Сам Сын Голоса снова и снова возвращался в расщелину.

Керамикой я занялся не из ностальгии. Большие сосуды могли оставаться на месте и не требовали переноски. В них удобно было держать воду, варить пищу, вымачивать растительное волокно, хранить сухие материалы. Первые чаши делали в открытом огне, и слишком многие трескались. Я решил построить простую печь, где нагрев можно было распределить равномернее.

Для печи требовалась хорошая глина, а местная возле ручья содержала слишком много песка и мелкого камня. Я пробовал отмучивать её водой, но результат не нравился. Тогда вспомнил участок, который показали недавно присоединённые люди в нескольких часах быстрого хода южнее. В тот день я уже проверял материал и оставил маленькую чашу сушиться возле костра. По прямой до места было около семнадцати километров, хотя обходы русел увеличивали путь.

— Завтра схожу за глиной, — сказал я Сыну Голоса вечером, когда он сидел у стены и очищал наконечник от засохшей смолы.

— Завтра я тоже пойду за глиной вместе с тобой.

Ничего необычного в предложении не было. За годы мы не раз уходили небольшими группами смотреть найденный камень, воду или следы стада. Сын Голоса любил такие выходы: вдали от сотен детей он мог вещать только мне и не заботиться о том, слышат ли остальные каждое слово.

— Тогда возьмём людей, чтобы не тащить всё самим.

— Возьмём десятерых, больше для переноски нам не понадобится.

На рассвете мы вышли из расщелины небольшой группой, и путь занял большую часть дня. Мы шли налегке, поэтому мои ноги снова напомнили, что тело досталось не совсем такое, как у большинства мужчин вокруг. Сын Голоса несколько раз замедлялся без просьбы с моей стороны. Он никогда не говорил, что делает это ради меня. Просто начинал расспрашивать о печи или о том, почему один сосуд трескается, а другой нет, пока остальные тоже снижали скорость.

По дороге Сын Голоса снова заговорил о расщелине и о том, что считал главным в нашем приходе:

— Мудрый Голос всё-таки правильно привёл нас сюда.

— На этот раз направление действительно оказалось правильным.

— Ты много лет рассказывал об этом месте.

— Да, я рассказывал об этом месте много раз, — ответил я, внимательно глядя на него. В его голосе не было ничего необычного.

— Значит, Голос готовил и тебя. Ты думал, что просто помнишь старую жизнь, а он давал тебе помнить нужное.

— Может быть, в этом ты действительно прав.

— Не «может быть», младший брат. Ты всё ещё иногда боишься согласиться до конца.

Он улыбнулся и продолжил идти. В его объяснении даже мои многолетние подсказки снова оказались действиями Мудрого Голоса.

Глиняный участок оказался там, где я помнил. Дождями край размыло сильнее, но под тонким сухим слоем лежала плотная влажная масса почти без крупного песка. Я смял комок, раскатал между ладонями длинный жгут и согнул. При сгибании на жгуте появилось совсем мало трещин.

— Для печи такая глина вполне подойдёт.

Люди начали снимать верхнюю землю и копать ниже. Сын Голоса тоже взял заострённую палку; его участие давно никого не удивляло. Я выбрал место чуть в стороне, где глина была чище, и углубился почти по колено, прикидывая, сколько материала унесём за один раз и какого размера делать первую печь.

Когда я обернулся за корзиной, Сын Голоса стоял в нескольких шагах и плакал. Слёзы текли по щекам, рот был плотно сжат. Посох он держал обеими руками перед собой. Остальные продолжали копать и старались не смотреть на него. За годы они научились понимать: если Сын Голоса внезапно замолчал, лучше подождать, пока он сам заговорит.

— Что произошло, почему ты сейчас плачешь? — спросил я. Он несколько раз вдохнул через нос, подошёл ближе и положил ладонь мне на плечо.

— Мудрый Голос только что сказал важное, у-у.

— Что именно он тебе сейчас сказал?

— Он сказал, что младших братьев больше никогда нельзя есть.

Я несколько секунд смотрел на него, потом рассмеялся. После всего, что слышал от этого человека, новое правило было неожиданно приятным.

— Так это же замечательная новость для всех младших братьев.

— Хорошо, — сразу согласился Сын Голоса. — Это действительно очень хорошо. Раньше я не понимал и после огня отдавал Счастье и Вождя детям. Тогда Голос ещё не объяснил мне нового правила, а теперь объяснил.

Он вытер щёку тыльной стороной ладони, несколько раз вдохнул через нос и продолжил уже спокойнее:

— Тела младших братьев надо оставлять целыми. Всё, чему брат научился в этой жизни, должно остаться с ним. Тогда он унесёт это дальше и в следующем теле будет знать больше.

О перерождениях Сын Голоса знал не хуже меня. Новым было только правило о телах. Ещё недавно я рассказывал ему о могиле Дуры и о том, как её знания продолжали жить среди людей после её смерти; теперь всё это вернулось ко мне в виде очередного приказа Мудрого Голоса.

— Хорошее правило, — сказал я. — Смерти особенно понравится, если встретишь ещё раз.

На этот раз Сын Голоса на мою шутку не улыбнулся. Ладонь всё ещё лежала у меня на плече. Его пальцы на моём плече сжались чуть сильнее, и только тогда я перестал воспринимать разговор как очередное объяснение Голоса.

— Но Мудрый Голос сказал мне ещё кое-что.

— Ты лучший младший брат, которого я встречал, Хурааа, — заговорил он медленнее, перестав улыбаться и сильнее сжав моё плечо. Счастье была умной, но постоянно спорила. Вождь всё время хотел командовать, Смерть оставался больным, Наркоша почти ничему не учился, а Зайчик думал в основном о самках. Ты оказался другим: слушал меня, помогал детям и научил нас очень многому. Я хотел, чтобы ты был рядом ещё долго. Слёзы снова потекли по его лицу, но он не вытирал их.

— Я тоже никуда не собирался прямо сейчас.

— Я знаю это, у-у, и именно поэтому мне сейчас тяжело. Он медленно провёл ладонью по моему плечу и продолжил:

— Мудрый Голос сказал, что в этом теле ты уже научился всему, чему должен был научиться. Но оставаться в этом теле тебе больше нельзя. Если задержать тебя здесь, ты не станешь лучше. А я не хочу мешать младшему брату.

Я ещё пытался понять, что именно он собирается от меня потребовать, когда Сын Голоса перехватил посох ближе к середине.

— Может быть, в следующей жизни ты уже услышишь его, — сказал он.

Тяжёлый нижний конец посоха ударил меня в голову раньше, чем я успел ответить.

Научная основа

Хорошо подтверждено

Краниум KNM-ER 1470 найден в Кооби-Фора на восточной стороне бассейна Туркана. Современная стратиграфическая работа по верхней части Burgi Member в районах 105 и 131 ограничивает возраст ключевых находок из Area 131, включая KNM-ER 1470, интервалом примерно 1,945–2,058 млн лет. В популярной и музейной литературе возраст KNM-ER 1470 часто округляется примерно до 1,9 млн лет. Череп реконструирован более чем из 150 фрагментов. Его объём мозга оценивается примерно в 775 см³; лицо широкое и сравнительно плоское, а зубные альвеолы показывают крупные задние зубы. Большинство современных классификаций относит KNM-ER 1470 к Homo rudolfensis.

Посткраниальный скелет Homo rudolfensis известен намного хуже черепа и зубов. Поэтому точные пропорции конечностей, средний рост, особенности кисти и выраженность полового диморфизма для этого вида надёжно не установлены. В Восточной Туркане около двух миллионов лет назад присутствовали несколько морфологически различающихся форм раннего Homo. Стратиграфия Area 131 подтверждает временное перекрытие по меньшей мере двух ранних форм Homo, различавшихся строением лица; примерно к 1,9 млн лет в регионе известны и останки с признаками раннего Homo erectus. Paranthropus boisei также присутствовал в бассейне Туркана в этом временном диапазоне.

В Восточной Туркане уже около 1,95 млн лет известны посткраниальные останки Homo с хорошо развитой наземной двуногостью. Бедренная кость KNM-ER 1481 происходит из верхней части Burgi Member и датируется примерно 1,95 млн лет; её строение соответствует эффективной наземной ходьбе. Таз KNM-ER 3228 имеет близкий возраст и по функциональным особенностям во многом напоминает человеческий таз, приспособленный к двуногой ходьбе. Точная видовая принадлежность этих изолированных посткраниальных находок остаётся спорной: их относили к раннему Homo erectus, но для KNM-ER 1481 и KNM-ER 3228 обсуждалась и возможность принадлежности другим ранним Homo, включая Homo rudolfensis. Генетических данных, которые позволяли бы подтвердить или исключить конкретные случаи скрещивания между такими популяциями, для этого возраста нет.

Археологический комплекс FwJj20 в районе Il Dura восточной части Кооби-Фора надёжно датирован примерно 1,95 млн лет. Там обнаружены более 2600 каменных артефактов и более 3600 остатков животных в очень тонком культурном горизонте. На костях зафиксированы следы разделки каменными орудиями и ударного раскалывания. Люди или другие представители ранних гоминин использовали мясо наземных и водных животных. Среди находок есть антилопы и другие полорогие, свиньи, бегемоты, носороги, крокодилы, черепахи и сомы. Следы резки имеются в том числе на костях крокодила, панцирях черепах и рыбьих костях. Это прямое свидетельство того, что водные ресурсы и крупные туши входили в пищевую практику гоминин региона уже около 1,95 млн лет назад.

FwJj20 находился в хорошо обводнённой обстановке, связанной с дельтой и поймой. Состав животных, осадочные данные и изотопные показатели указывают на наличие воды поблизости. Ископаемая древесина из того же района и времени показывает не только открытые участки. В комплексе определены древесные формы, относящиеся к нескольким семействам и родам, включая акациевые формы, Ziziphus, Diospyros, Khaya и другие деревья. Палеоботаническая реконструкция для района поддерживает существование речной, древесной и сравнительно влажной локальной среды внутри более изменчивого бассейна.

Стратиграфические исследования Восточной Турканы показывают повторяющиеся влажные и сухие климатические фазы. В интервале около двух миллионов лет бассейн с крупным озером и речными системами сохранял участки с водой даже во время регионально сухих фаз. Это согласуется с мозаичной картиной главы: открытые сухие территории могли соседствовать с речными коридорами, болотистыми низинами, древесной растительностью и особенно богатыми кормовыми участками.

Изотопные исследования ранних Homo из Восточной Турканы показывают широкую пищевую экологию и использование разных ресурсов. Paranthropus boisei имел отчётливо иной изотопный профиль и был особенно связан с C4-растительностью. Конкретное социальное устройство Paranthropus по ископаемым остаткам не восстанавливается, но совместное присутствие разных гоминин в одном ландшафте подтверждено палеонтологически.

KNM-ER 1470 найден как сильно фрагментированный череп, впоследствии реконструированный из множества частей. Сохранность находки не позволяет восстановить обстоятельства смерти индивида. Для самой находки надёжно устанавливаются место, стратиграфический контекст и морфология сохранившихся частей; причина смерти остаётся неизвестной.

Глава 6. Общая кровь. Часть 1.

Глава 6 «Общая кровь»

Вид: ранний Homo, популяция Дманиси

Время: около 1,77 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Южный Кавказ, район современного Дманиси

1

Первый толчок я принял за движение кого-то из взрослых под общей шкурой. Земля дрогнула коротко, почти без звука, и мать только сильнее прижала к себе младшего ребёнка. Через несколько секунд камни на краю навеса застучали друг о друга, склон над нами загудел, а люди одновременно начали выбираться наружу.

Я успел сделать несколько шагов, когда второй толчок оказался сильнее первого. Ноги разъехались на мелком щебне, пришлось опереться ладонью о землю. Сверху посыпались камни: один ударил женщину по плечу, другой раскололся рядом с моей рукой, и после этого взрослые уже не пытались понять, закончится ли всё само. Мужчины хватали детей, женщины кричали тем, кто задержался у шкур и мяса, старики уходили вниз по склону так быстро, как позволяли ноги.

Над нами что-то треснуло так громко, что звук перекрыл крики, и я поднял голову раньше, чем успел решить, стоит ли это делать. Верхняя часть серого склона медленно сдвинулась, потом движение сразу ускорилось. Кусты, камни и земля пошли вниз одной массой.

Я закричал, чтобы все уходили вниз по ложбине, и махнул обеими руками в нужную сторону. Направление поняли сразу. Мать уже тащила меня за запястье. Я вырвался только потому, что рядом упала старая женщина, приходившаяся ей сестрой по матери. Та получила камнем по бедру и не могла подняться. Мы с матерью потянули её вдвоём, но сдвинуть тяжёлое тело успели меньше чем на метр.

Удар земли сбил нас всех. Я услышал рядом хруст, на мгновение перестал видеть из-за поднявшейся пыли и почувствовал, как мать накрыла меня собой. Камни били по спине через её тело. Один тяжёлый ком земли придавил ступню, но я смог выдернуть ногу. Когда воздух немного очистился, старой женщины рядом уже не было. Там, где она лежала, двигалась только оседающая земля.

Мы отошли дальше и остановились лишь у русла, где склон становился положе. От прежнего места ночёвки осталась половина каменного выступа. Несколько людей так и не вышли из-под обвала, а один молодой мужчина лежал ниже осыпи и пытался вдохнуть. Грудь у него была вдавлена с одной стороны, кровь шла изо рта. Его мать держала ладонь у него на лице, пока движения не прекратились.

Потом начались поиски остальных, и к вечеру нашли троих. Одну женщину пришлось выкапывать почти полностью. Мужчину постарше засыпало только по пояс, но крупный камень разбил ему голову. Третьим был ребёнок, которого я знал всю нынешнюю жизнь. Его тело вытащили из-под корней куста, и мать ребёнка сначала прижала его к себе, а потом долго не отдавала мужчинам, хотя уже понимала, что он мёртв.

Группа за день потеряла пятерых и почти всю еду, оставшуюся у навеса. Никто не собирался оставлять мёртвых там, где мясо через несколько часов найдут звери. Сначала разделали мужчину с разбитой головой, потом женщину; ребёнка мать отдала последним.

К этому я давно привык. За миллионы лет человеческое мясо перестало вызывать во мне тот первый животный ужас, который когда-то мешал даже смотреть на разделку сородича. Я сам ел людей в одних жизнях и запрещал это в других, видел группы, для которых мёртвый родственник был пищей, и группы, где его тело охраняли от хищников. Нынешние люди съедали своих не потому, что ненавидели их при жизни. Вчерашнее родство никак не меняло того, что сегодня перед ними лежало мясо, а следующая нормальная добыча могла появиться только через несколько дней.

Мне достался небольшой кусок бедра женщины, которая утром помогала матери вытаскивать из волос младшего ребёнка колючки. Мать отрезала часть себе, остальное дала мне. Я ел вместе со всеми и смотрел на людей вокруг.

В нынешней жизни я начал разбираться в родстве раньше, чем научился нормально выговаривать половину общего языка. Люди хорошо помнили близких родственников. Мать знала своих братьев и сестёр, старшие женщины помнили детей своих матерей, мужчины различали ближайших сыновей, дочерей и тех молодых, с чьими матерями держались достаточно долго. За пределами близких родственников память становилась хуже: через два-три поколения оставались отдельные лица, рассказы и привычные запреты, а потом уже никто точно не помнил, кто кому приходился.

Совпадения быстро перестали казаться случайными. Мужчина, сидевший напротив и отрывавший зубами мясо с плеча покойной, был двоюродным братом своей женщины. Её мать родилась в соседней группе, но мать её матери когда-то ушла туда отсюда. Другой взрослый приходился своей постоянной женщине родственником сразу с двух сторон. Даже моя мать до моего рождения несколько лет держалась возле сына своей тётки.

Если бы я мог записать их родословные, общие предки почти у всех нашлись бы совсем недалеко.

Само по себе это ещё ничего не доказывало. Маленькие изолированные группы могли поколениями жить с близкими браками и не превращаться в собрание больных детей. Но здесь неприятные совпадения попадались слишком часто. У девочки примерно моего возраста правая стопа была заметно повернута внутрь, и при долгой ходьбе она начинала хромать. У двух братьев одной женщины были одинаково укорочены два пальца на левой руке. Три младенца другой взрослой женщины умерли один за другим, не прожив и года. Теперь она снова носила ребёнка, и никто вокруг не видел в этом ничего, кроме привычной неудачи.

Большинство детей всё-таки росли нормально. Я тоже развивался без заметных нарушений. Поэтому окружающие видели отдельные смерти, отдельные больные ноги и неудачные беременности, но не связывали их между собой.

Ночью земля снова дрогнула, и на этот раз никто не ждал второго толчка. Люди подхватили оставшееся мясо, детей и шкуры. Мы ушли вниз по руслу ещё до рассвета, оставив место, где прожили несколько сезонов.

Первые часы я больше смотрел на склон, чем под ноги. В прошлой человеческой жизни мне доводилось переживать землетрясения, но нынешняя местность беспокоила по другой причине. В ней было слишком много знакомого, хотя я никак не мог понять, откуда именно.

Солнце вставало со стороны невысоких гор. Главные хребты лежали дальше, за ними я по памяти ожидал другие долины и более высокие вершины. Реки уходили в направлении, которое тоже казалось знакомым. Ночью я уже несколько раз проверял широту по звёздам. Ошибка могла быть большой, особенно с нынешними глазами и без приборов, но я находился примерно на Кавказе.

Где-то далеко отсюда было море. В другую сторону за горами и огромными равнинами находилось место, где почти через два миллиона лет появится Москва. Потом в ней буду жить я, ходить по улицам и считать этот город обычной частью мира. Сейчас там не было ни города, ни людей, способных представить что-либо похожее.

Потом я увидел людей справа. Их было около двадцати взрослых и несколько детей. Они двигались параллельно нам по соседней полосе более ровной земли и выглядели настолько знакомо, что при другой ситуации наша группа немедленно начала бы решать, кто кому уступит дорогу. Лица, рост, тяжёлые челюсти, форма надбровий — различия были обычными для соседней группы, а не такими, чтобы бросаться в глаза издалека.

Ещё две группы показались позже. Первая шла ниже по руслу. У этих людей лица были значительно шире и сильнее выступали вперёд, нижние челюсти казались тяжёлыми даже на расстоянии. Вторая держалась ближе к противоположному склону. Несколько взрослых там выглядели гораздо легче наших: лица уже, надбровья слабее, корпуса меньше.

В другой день четыре группы на таком расстоянии уже обменивались бы угрозами. Сейчас со склона снова покатились камни, и все только ускорились.

Несколько часов мы двигались почти вместе. Никто не приближался достаточно, чтобы можно было ударить копьём или камнем. Мужчины постоянно следили друг за другом. Женщины держали детей ближе к себе, а когда одна из чужих групп остановилась у воды, остальные обошли её широким полукругом, хотя все были измучены и хотели пить.

К вечеру склон наконец перестал осыпаться. Мы вышли на открытую полосу между двумя низинами, где новый обвал уже не мог накрыть людей сверху. Группа, похожая на нашу, остановилась примерно в сотне шагов. Две другие тоже начали собираться возле воды.

Первый угрожающий крик раздался со стороны наших мужчин, а похожая группа ответила почти сразу, но кричала не нам. Её взрослые развернулись к широколицым чужакам. Один поднял палку над головой, другой начал бросать камни перед их ногами. Наши мужчины поддержали их без всякой договорённости. Расстояние быстро сократилось, и камни полетели уже по людям.

Широколицые сначала ответили, один наш мужчина получил удар в плечо, но затем к ним приблизились сразу с двух сторон, и они отошли. Более лёгкая группа ушла ещё раньше, не пытаясь проверить, готовы ли две похожие группы перейти от криков к настоящей драке.

Когда чужие скрылись, никто из наших не подошёл обнимать временных помощников. Мужчины продолжали держать палки и камни в руках. Между группами оставалось достаточно места, чтобы при первом движении снова начать угрожать уже друг другу.

Именно тогда земля слабо дрогнула ещё раз, и я наконец вспомнил прежнюю жизнь. Я уже умирал примерно в этих местах.

Не на этом самом участке и, вероятно, не в этой долине до последнего изгиба, но достаточно близко. В той жизни я был взрослым мужчиной. Первые толчки тогда тоже не показались чем-то особенным. Потом животные начали уходить из привычных мест. Стада спускались по долинам не в свой сезон, птицы поднимались большими группами, несколько дней стоял странный запах.

Дальше землю начало трясти чаще. Я помнил густой пепел, который забивал рот и нос, красноватое свечение ночью и то, как поток раскалённого камня медленно заполнял низину, а люди всё ещё пытались спорить с соседней группой за проход между склонами. Мы ушли от первого потока и попали под новый пепел. Несколько детей задохнулись раньше взрослых. Я прожил ещё меньше суток.

В других жизнях я видел эти места позже. Однажды здесь было намного больше голого тёмного камня и гораздо меньше почвы. Ещё через огромное число поколений растительность вернулась, а вслед за ней появились новые группы: одни оставались, другие уходили дальше на север, запад или восток. Я сам рождался среди людей, которые проходили через этот широкий район и через несколько лет оказывались далеко отсюда.

Никакого единственного перехода через эти места не было. Разные группы приходили сюда в разное время, уходили в разных направлениях, исчезали и появлялись снова.

Нынешняя жизнь была ещё одним таким возвращением людей в этот район. Похожая группа держалась рядом около трёх недель. Мы ночевали отдельно, но несколько раз охотились на одних животных, подбирали остатки возле одних туш и дважды едва не подрались из-за хорошего места у воды. Постепенно взрослые начали подходить ближе. Женщины обеих групп знали некоторые лица, а один старый мужчина оказался родственником женщины, жившей с нами.

Перед тем как чужие ушли на запад, две молодые женщины поменяли группы без какой-либо церемонии. Одна долго держалась возле своей матери, потом всё-таки подошла к нашим женщинам; в обратную сторону ушла наша молодая женщина. Мужчины с обеих сторон следили, чтобы никто не передумал после того, как женщина уже оказалась у чужих.

Пришедшая к нам женщина сначала спала отдельно от основной массы людей и дёргалась от каждого приближавшегося мужчины, но через несколько дней напряжение ослабло. Через несколько недель она уже участвовала в драке женщин за найденную падаль на стороне тех, с кем жила теперь.

Меня больше интересовало происхождение пришедшей женщины. Я расспрашивал мать, старых женщин и саму пришедшую настолько, насколько позволял язык. Выяснилось, что её мать тоже родилась не в той группе. Ещё раньше одна женщина из нашей нынешней группы ушла к людям, от которых потом происходила мать новой женщины. Через несколько переходов потомок той женщины снова оказался в нашей группе.

Я попробовал расспросить ещё о двух соседних группах и получил примерно то же самое. Женщины переходили, дети росли, группы расходились, потом снова менялись женщинами. Казалось, что каждый такой переход приносит неродственного человека, но через несколько поколений потомки тех же семей просто возвращались друг к другу.

Через несколько месяцев я увидел ту же проблему с другой стороны, когда мы подошли к реке одновременно с чужой группой на противоположном берегу. Река была неширокой, но течение после дождей оставалось сильным, поэтому никто не собирался немедленно лезть в воду. Люди выстроились вдоль берега, женщины увели детей чуть назад, а мужчины подняли палки и камни.

Чужие выглядели очень иначе: лица у большинства были шире, челюсти массивнее, а один взрослый мужчина имел особенно тяжёлую нижнюю часть лица. Но первый его крик я понял без труда.

Он требовал, чтобы мы ушли. Наш взрослый ответил практически тем же. Чужой показал на воду, потом на нас, стиснул зубы и поднял камень. Наш мужчина повторил угрозу своим произношением. Несколько молодых с обеих сторон начали добавлять ругань. Если закрыть глаза, можно было решить, что спорят две части одной большой группы.

Я смотрел не только на язык. У чужих были такие же грубые отщепы, полученные несколькими ударами по камню. Один мужчина держал тяжёлый чоппер. Копья оставались обычными заострёнными палками. Женщина несла ребёнка тем же способом, каким носила младшего моя мать. Когда над рекой раздался крик крупной птицы, дети с обеих сторон одновременно посмотрели вверх, а взрослые почти одинаково проверили ближайшие кусты.

У одного молодого чужака нога была заметно искривлена ниже колена. Двое взрослых рядом с ним имели почти одинаковые лица и, судя по тому, как держались возле одной старой женщины, вполне могли быть братьями. Детей у группы было меньше, чем я ожидал при таком количестве взрослых женщин. Один младенец лежал у матери слишком неподвижно и даже после общего крика почти не шевелился.

Я не мог поставить диагноз людям на другом берегу и тем более доказать, что их проблемы происходят от близкого родства. Но совпадения были слишком знакомыми: та же речь, такие же каменные орудия и способы добывать еду, а рядом, похоже, снова жило слишком много близких родственников.

При этом лица у них отличались от наших очень сильно. Мужчина напротив снова поднял камень, наши ответили тем же, и ещё несколько минут обе стороны демонстрировали готовность драться, потом чужие начали уходить вдоль реки. Никто из наших не попытался их остановить и никто не сожалел, что мы не поговорили дольше.

Для моей группы на другом берегу были чужие, и никаких дополнительных объяснений окружающим не требовалось.

После землетрясения наша группа уже не вернулась к старому навесу. Мы несколько раз меняли места ночёвки, пока взрослые не выбрали участок возле воды, где рядом были открытые пространства, кустарник и камни, пригодные для грубой обработки. Жить там оказалось удобнее, но одна из травм, полученных во время обвала, быстро превратилась в постоянную проблему.

Одному взрослому мужчине повредило таз и верхнюю часть бедра. Сначала он ещё передвигался, опираясь на палку и плечо родственника, потом боль усилилась. Через несколько недель мужчина уже не мог самостоятельно спуститься к воде и большую часть дня лежал возле навеса. Его поили из сложенных листьев и небольших кожаных мешков, но вода проливалась, а носить её приходилось часто.

К тому времени мне было около девяти лет. Сил взрослого ещё не было, зато кисти уже позволяли нормально работать с глиной. Я нашёл подходящий пласт в обрыве возле воды, выбрал массу без крупных камней, промял её и сделал небольшой толстостенный сосуд.

Керамику я знал слишком хорошо, чтобы учиться ей заново. Ограничивали меня только местная глина, простейший обжиг и детские руки. Через несколько дней раненый пил из обожжённого сосуда воду, которую прежде приходилось приносить несколькими ходками.

Окружающим были безразличны мои знания о глине. Они увидели вещь, в которой вода не вытекала, и этого хватило. Сначала сосуд носила женщина, ухаживавшая за раненым. Потом ещё две попросили такие же. Форму они повторили быстро, а за сушкой и обжигом мне некоторое время приходилось следить самому.

Через несколько сезонов пригодилась другая вещь, которой я пользовался ещё в телах, гораздо меньше похожих на человеческие.

Группа нашла молодого крупного быка, погибшего после драки с другим самцом. Зверь лежал на боку возле кустов, брюхо ещё не успело раздуться, кровь на земле оставалась влажной. Мяса было больше, чем люди могли съесть до ночи, а вдали уже несколько раз прозвучали хриплые крики гиен.

Люди начали отрезать лучшие куски и уносить в руках. Я снял большой участок шкуры, прорезал отверстия, продел через них ремни и сложил внутрь мясо. Конструкция была знакомой и настолько простой, что объяснять почти ничего не пришлось. Два человека могли поднять заполненный мешок. Потом я уменьшил размеры, добавил ремни через плечи и стал распределять груз так, чтобы он меньше бил по спине во время ходьбы.

За несколько лет кожаные переноски стали обычными прежде всего потому, что давали немедленную выгоду. Их шили плохо, ремни часто рвались, люди не любили тратить время на ровные отверстия, но теперь после крупной добычи мы оставляли хищникам заметно меньше мяса.

Глава 6. Общая кровь. Часть 2.

2

К началу подросткового возраста мне стало проще работать с камнем. Нынешние кисти были сильнее, движения точнее, чем в телах большинства прежних форм. Местные взрослые всё ещё били по гальке так, как учили их родители: несколько ударов, удобный острый край, дальше камень использовали до тех пор, пока он не становился бесполезным. Я понимал геометрию раскалывания гораздо лучше и мог выбирать площадку, угол и направление следующего удара.

Сначала я сделал себе нормальное составное копьё и рогатину, затем несколько лёгких дротиков и копьёмёталку.

Один мой близкий родственник наблюдал за этим чаще остальных. В моей внутренней речи его имя давно стало Лопоухим Кабаном: он был тяжелее большинства ровесников, уши заметно оттопыривались, а в конфликте он почти всегда шёл прямо на противника, даже когда обход был безопаснее. Настоящее имя звучало как Урукк, и дальше я называл его только так.

Копьёмёталку Урукк сначала счёл бесполезной. Он взял её, несколько раз повертел, попытался использовать как короткую дубинку и вернул мне с таким выражением лица, будто только что окончательно доказал мою ошибку.

Спорить я не стал, а через несколько дней мы подошли к группе небольших лошадей на открытом участке. Охотники пытались подползти ближе за низкими кустами, но ветер изменился, и животные начали уходить раньше, чем взрослые успели бросить обычные копья. Я поднялся, вложил дротик в упор копьёмёталки и бросил.

Попал плохо, ближе к крупу, но с расстояния, на котором никто из наших вообще не рассчитывал ранить зверя. Лошадь сорвалась в бег вместе со стадом. Мы шли по крови почти до вечера, нашли её ослабевшей возле каменистой низины и добили обычными копьями.

Урукк после разделки подошёл ко мне с моей копьёмёталкой в руке и не вернул её. Вместо этого принёс два подходящих прямых древка. Он не просил объяснить принцип рычага. Ему было нужно оружие, которое уже один раз дало мясо.

Первый дротик Урукка улетел почти вверх и упал недалеко от его ног, второй он бросил дальше, а через несколько недель уже попадал в крупную цель с приемлемой дистанции. Остальные взрослые начали требовать то же самое после него.

С защитой из шкур получилось ещё проще. После охоты на крупного оленя один мужчина вернулся с глубокими порезами на предплечье и боку. Несколько слоёв плотной кожи на этих местах не делали тело неуязвимым, зато уменьшали последствия когтей, зубов и скользящих ударов камнем. Я стал укреплять плечи, предплечья, грудь и верхнюю часть бедра. Урукк первым согласился носить дополнительную кожу постоянно, потому что уже получил достаточно ран, чтобы ценить разницу.

К тому времени я почти перестал быть для взрослых странным ребёнком. Они не выполняли всё, что я говорил, и могли отобрать найденное мясо, ударить в споре или проигнорировать совет. Но после каждой удачной охоты становилось проще заставить их потратить время на новую обмотку, хороший наконечник или ремонт ремня.

Именно поэтому история с гиенами закончилась особенно неприятно. Мы возвращались с крупной туши, разделанной далеко от места ночёвки: каждый взрослый нёс мясо, несколько подростков тащили меньшие мешки. Урукк шёл сзади, потому что его ремень начал распускаться и один груз постоянно сползал на бок.

Первый хриплый смех прозвучал слева, и люди сразу ускорились. Я увидел двух гиен между кустами и ещё одну дальше. Они не бросались на группу, пока мы двигались плотнее. Потом ремень Урукка окончательно лопнул. Мешок упал, мясо вывалилось на землю.

Урукк не оставил мешок, присел и начал собирать куски, чего гиенам оказалось достаточно: одна пошла ближе, Урукк поднял копьё, а другая появилась с противоположной стороны. Пока он отступал к нам, третья обошла сзади.

Крик Урукка заставил всех развернуться. Он уже не мог просто бежать: одна гиена сделала короткий бросок, получила остриём по морде и отскочила, а вторая подошла сбоку. Он повернул копьё, и в этот момент первая ударила снова.

Урукк упал на колено, и зверь схватил его за кожаную защиту на плече и рванул. Несколько слоёв кожи выдержали первые секунды, но ремень лопнул. Я видел зубы совсем рядом с его шеей.

До него было слишком далеко для надёжного броска. Даже хороший дротик мог попасть в Урукка. Остальные тоже не решались бросать через движущихся зверей.

Я сорвал с плеча свой мешок, вытащил большой кусок мяса и швырнул в сторону первой гиены. Она не отреагировала, поэтому второй кусок упал почти под ноги другой. Та дёрнулась, понюхала и схватила мясо; третья сразу пошла к ней, поэтому я бросил ещё один кусок. Люди рядом поняли мой замысел только тогда, когда я начал выдёргивать мясо из их мешков.

Один мужчина попытался удержать свой груз. Я ударил его по руке, вытащил кусок и бросил дальше от Урукка.

После следующего броска переключилась и первая гиена: она отпустила разорванную защиту, подняла голову и пошла к мясу. Урукк попытался встать, но одна нога не держала. Двое мужчин добежали до него, подхватили под руки и потащили.

Я продолжал бросать еду, пока расстояние не стало достаточным. За нами осталось почти всё мясо из трёх самых тяжёлых мешков и часть ещё двух. Гиены за нами не пошли, потому что на земле осталось достаточно мяса.

Урукка принесли к месту ночёвки с укусами на бедре и плече. Одежда на нём была разорвана, многослойная кожа на груди держалась на одном ремне. Раны выглядели страшно, но ни одна не открывала грудную клетку или крупный сосуд. Без защиты он, вероятно, не дожил бы до вечера.

Пока женщины промывали кровь, остальные разгружали мешки, и только тогда стало видно, сколько еды мы потеряли.

Несколько взрослых начали кричать на меня одновременно. Я попытался показать на живого Урукка, затем на гиен и на пустые мешки, но никого это не интересовало. Первый удар пришёлся в плечо. Второй мужчина толкнул меня так, что я упал. Женщина, дети которой рассчитывали на мясо, ударила ногой по боку.

Защититься я мог: к этому возрасту у меня уже было хорошее оружие, а несколько человек считали меня полезным. Но если бы я поднял копьё против собственной группы из-за понятного им наказания, всё стало бы хуже. Поэтому я закрывал голову и ждал, пока взрослые устанут.

Урукк сидел у шкуры, на которой ему перевязывали бедро. Он смотрел на драку несколько секунд. Потом оттолкнул руку женщины, которая держала повязку, с трудом поднялся и дохромал до меня.

Я ожидал, что он хотя бы попробует остановить остальных, но Урукк ударил меня кулаком в плечо.

Сильно ударить из-за ран он не мог, но ему и не требовалось. Потом он показал на себя, на гиен, коснулся моей груди ладонью в знаке близкого своего человека. Следом указал на пустые мешки и ударил меня ещё раз.

В его голове две вещи не противоречили друг другу: я спас ему жизнь и одновременно выбросил еду всей группы. За спасение он будет помнить долг, а за потерянное мясо меня следовало наказать вместе со всеми.

Первый раз Ииркии я увидел через несколько сезонов на каменистом берегу, где река выносила хорошую мелкозернистую гальку. Наша группа пришла туда утром. К полудню на противоположной стороне полосы камней появились чужие.

Они отличались от нас сильнее, чем большинство соседних групп. У нескольких взрослых были особенно массивные нижние челюсти и выступающие лица. Среди них выделялся мужчина примерно моего возраста. Одна надбровная дуга у него была заметно выше другой, а перед броском камня или шагом вперёд он всегда несколько секунд смотрел на людей вокруг.

Я мысленно назвал его Кривобровым Орлом. Его устойчивое имя звучало как Ииркии, и после первого обмена именами я больше никак его не называл.

До драки не дошло, потому что чужих было примерно столько же, сколько нас, а хороший камень лежал на большом участке. Мужчины ограничились угрозами и внимательно следили друг за другом. Я заметил, как Ииркии рассматривает моё составное копьё. Он показал на наконечник, потом на камни под ногами и вопросительно поднял ладонь.

Я ответил, что такой камень здесь подходит плохо, и указал направление, откуда принёс более вязкий материал. Ииркии посмотрел туда, потом показал на дальний склон и коротко объяснил, что там недавно прошло большое стадо.

После этого группы разошлись в разные стороны, и примерно три года я Ииркии не встречал.

К тому времени, когда я увидел Ииркии снова, моё тело уже почти достигло взрослого размера. Я возвращался после поиска хорошего дерева для древков и отделился от двух родственников на пересечённом участке. Чужой мужчина появился между камнями неожиданно. Мы одновременно подняли копья, потом узнали друг друга.

Ииркии всё ещё выглядел тяжёлолицым даже среди своих. На плече у него висел простой кожаный мешок, сшитый хуже моих, но явно рассчитанный на перенос еды. Я не знал, сам ли он додумался до такой формы или когда-то видел наши вещи.

Поговорить мы успели совсем немного: медведя первым заметил Ииркии, когда зверь вышел из кустов выше по склону и сразу увидел нас. Он был крупнее любого человека, широк в плечах, с бурой шерстью и тяжёлой головой. До ближайшего безопасного каменного выступа я мог добежать. Ииркии находился ниже, между двумя крупными валунами, где медведь перекрывал единственный удобный выход.

Я успел отступить на несколько шагов и остановился. До безопасного выступа мне оставалось немного; я мог уйти один.

Ииркии не был моим человеком, и его смерть никак не вредила моей группе. До безопасного выступа оставалось несколько шагов, но я остановился. Оставить знакомого мужчину под медведем, когда у меня в руках была хорошая рогатина, я не смог.

Я развернул рогатину и пошёл обратно; Ииркии понял намерение сразу, поднял камень и сместился в сторону, заставляя медведя повернуть голову. Я упёр конец древка в щель между камнями и выставил развилку вперёд.

Зверь сначала остановился, низко фыркнул, поднялся выше и ударил передней лапой по воздуху. Ииркии бросил камень и попал ему в плечо.

После этого медведь пошёл на нас. Древко прогнулось под массой тела. Развилка вошла в грудь сбоку, но зверь продолжал давить. Я держал древко обеими руками и чувствовал, как упор съезжает по камню. Ииркии ударил копьём в шею. Медведь дёрнулся к нему, потом снова навалился на рогатину.

Упор выскочил из щели, и я упал назад. Медведь тоже завалился, ударил меня боком и прижал ногу к камню так, что я не смог вдохнуть. Несколько секунд рядом слышалось только тяжёлое сопение зверя.

Ииркии продолжал бить и всадил копьё под нижнюю челюсть, отскочил от лапы и ударил снова. Медведь попытался подняться, но передние ноги уже не держали. Через несколько минут движения стали слабее.

Моя правая нога не сломалась, но колено и голень пострадали так, что опереться на них я не мог.

Ииркии посмотрел на меня, потом на рогатину, мешок и нож. Он мог забрать всё или просто уйти до появления моей группы. Даже добивать меня не требовалось: один человек с такой ногой долго здесь не прожил бы.

Вместо этого он сдвинул тяжёлую тушу настолько, что освободил мою ногу, дал мне воды и подставил плечо.

До своих я добирался несколько часов. Когда нас заметили, мужчины сначала закричали, увидев меня живым, а через мгновение разглядели чужака рядом.

Урукк был среди первых, кто поднял копьё. — Его не трогать, он помог мне! — крикнул я на общем языке и встал перед Ииркии настолько уверенно, насколько позволяла одна рабочая нога.

Урукк не опустил оружие, и я показал на повреждённую ногу, затем на Ииркии, воспроизвёл его движение плечом под мою руку и жестом обозначил длинный путь. После этого показал на себя и медведя.

Урукк понял, но выражение лица не изменилось; он только перестал идти вперёд.

Остальные последовали за ним не сразу. Пришлось ещё несколько раз повторить запрет. Один молодой мужчина попытался обойти меня сбоку, и я ударил его древком по груди.

Ииркии всё это время не двигался. Он понимал, что один находится среди чужой группы и при попытке поднять оружие его сразу убьют.

Когда стало ясно, что хотя бы сейчас его не убьют, я отдал ему свою рогатину: сломанный боковой зубец можно было заменить, а древко оставалось хорошим. Затем я снял с плеча мешок, куда по дороге положил мясо медведя, и протянул Ииркии.

Он долго смотрел на вещи, потом на меня. Взял обе и ушёл, не оборачиваясь, пока не оказался достаточно далеко.

Урукк дождался, когда чужак скроется, и только после этого подошёл. Он показал на пустое место, где стоял Ииркии, затем на мой мешок и рогатину. Потом постучал себя по виску и недовольно выдохнул.

Я засмеялся, хотя боль в ноге сразу заставила замолчать. Объяснить Урукку, почему я отпустил Ииркии с мясом и оружием, всё равно не смог бы.

Следующая встреча произошла уже в драке. Наша группа подошла к большой туше оленя, которую разделывали чужие. Силы были близкими, никто не хотел уходить. Первые угрозы быстро перешли в камни, затем мужчины сблизились.

Я увидел Ииркии только после того, как бой уже начался. Он бился против нас без всякого сомнения. Его группа была его группой. Моё спасение не делало моих родственников его родственниками. Я тоже не собирался отступать от своих только потому, что среди противников был знакомый мужчина.

В какой-то момент меня сбили камнем в плечо. Я потерял равновесие, и чужой мужчина рванулся ко мне с копьём, но Ииркии оказался ближе. В руках у него была та самая рогатина. Один зубец уже заменили, обмотка стала другой, древко потемнело от времени, но я узнал его сразу.

Ииркии мог ударить меня в грудь прежде, чем я успел поднять своё копьё, но остановился, хотя другой мужчина уже заходил сбоку. Ииркии резко развернул древко, ударил его поперёк корпуса, не давая приблизиться, и отступил к своим.

Никаких слов между нами не было. Через несколько месяцев я получил возможность вернуть долг. Ииркии оказался на земле после удара дубиной, а рядом не было никого из его людей. Когда я поднял копьё, он посмотрел на меня и не попытался закрыться.

Я ударил древком рядом с его головой и отошёл. После этого при редких спокойных встречах мы действительно начали искать друг друга.

Именно возле Ииркии я впервые заметил мужчину, который плохо подходил по внешности к его группе. Сначала решил, что это недавно захваченный чужак. Он был заметно уже в лице, с менее массивной нижней челюстью и другими пропорциями головы.

Но пленником он не был. Мужчина ел рядом с остальными, держал на руках ребёнка, получил мясо после разделки и вместе со всеми кричал угрозы нашей группе, когда один из молодых подошёл слишком близко. Ребёнок позже полез к нему сам и спокойно уснул на руках.

Я спросил Ииркии, и тот объяснил простую историю. Мать мужчины много лет назад попала к ним после разгрома другой группы, но её не съели. Она осталась и родила сына, который вырос здесь и теперь уже имел собственных детей.

Ииркии видел в этом обычную историю своей группы. Для меня её было достаточно: женщина совершенно другого облика родила здесь сына, тот вырос и уже имел собственных детей. Значит, искать неродственных женщин можно было не только среди похожих соседей. Оставалось добиться, чтобы мои люди вообще согласились принять такую женщину живой.

За следующие годы наша группа изменилась сильнее, чем я ожидал в детстве, но произошло это не из-за одного решения. После землетрясения многие знакомые кормовые участки стали хуже. Одна похожая группа потеряла нескольких взрослых во время обвала и всё чаще держалась рядом с нами. Сначала её люди ночевали отдельно, потом две их женщины перешли к нашим мужчинам, один наш молодой мужчина стал жить возле их женщин, дети начали перемещаться между стоянками так часто, что взрослые перестали каждый раз возвращать их обратно.

Через несколько сезонов две группы уже перестали держаться отдельно. Никто не собирал людей и не объявлял новое устройство. При очередной встрече с чужаками взрослые, которые раньше стояли двумя отдельными рядами, встали рядом и защищали детей обеих прежних групп.

Позже к нам присоединилась часть ещё одной похожей группы. Её мужчины потеряли нескольких женщин после болезни и ушли дальше, а три женщины с детьми остались возле нас, где уже жили их родственники. Ещё через несколько лет распалась группа, с которой мы постоянно пересекались на охоте. Половина людей ушла на восток, остальные постепенно остались среди наших кормовых отрядов.

К тому времени мне было далеко за двадцать. Людей вокруг стало слишком много, чтобы постоянно ходить одной толпой. Мы расходились на несколько отрядов, иногда на недели. Один держался ближе к реке, другой уходил к открытым участкам, третий следовал за стадами. Потом люди снова встречались, менялись мясом, женщинами, детьми, хорошими камнями и новостями о хищниках.

Все эти люди постепенно стали своими. Рядом с нами было проще пережить плохой сезон или потерю нескольких взрослых: переноски позволяли приносить мясо издалека, раненого можно было поить и нести несколько дней, а составные копья и дротики уменьшали число тяжёлых ран на охоте. Поэтому люди, потерявшие свою маленькую группу, чаще оставались возле родственников здесь.

Урукк стал одним из самых сильных взрослых. К тому времени его уши уже не казались особенно большими на тяжёлом лице, зато привычка идти прямо на неприятность никуда не исчезла. Он научился хорошо пользоваться копьёмёталкой, хотя всё ещё делал древки грубее моих и не любил долго подгонять наконечники. Несколько раз он возвращался с добычей, которую ранил первым, и после этого перестал напоминать, как когда-то смеялся над оружием.

Женщина Урукка пришла из одной из тех самых похожих групп, с которыми мы обменивались поколениями. Их первый ребёнок прожил меньше года, второй вырос, а третий умер через несколько дней после рождения. Урукк каждый раз видел конкретную смерть и не связывал её с происхождением женщины. Для него дети либо жили, либо не жили, как происходило вокруг всегда.

Я продолжал разбираться в родстве. Старики помнили, откуда пришли многие женщины, и по их рассказам удавалось восстановить два-три поколения. Пять или шесть групп, собравшихся вокруг нас, десятилетиями обменивались женщинами друг с другом. У женщины из далёкого кормового отряда мог оказаться общий дед с мужчиной, которого она видела всего несколько раз в жизни.

Людей стало больше и защищаться стало легче, но происхождение большинства женщин почти не изменилось.

Мне пришлось убедиться в ограниченности собственных возможностей ещё и другим способом. У нас с моей тогдашней женщиной было двое детей. Старшая девочка росла быстро, рано научилась узнавать съедобные корни и таскала за мной маленькие куски кожи, когда я шил мешки. Младший мальчик заболел в сезон дождей. Сначала начался понос, потом он перестал есть и почти не пил. Я кипятил воду, давал понемногу жидкости, следил, чтобы ребёнок не лежал на холодной земле, но через несколько дней тело стало слишком слабым.

Он умер у матери на руках. Я знал намного больше любого человека вокруг и всё равно не имел ни нужных лекарств, ни возможности понять, что именно его убило. Тело разделали позже вместе с другой умершей женщиной. Я отказался есть сына, его мать тоже не взяла мясо, и остальным досталось больше.

Смерть сына не доказывала ничего: такой ребёнок мог умереть в любой семье. Но к тому времени я уже слишком часто видел близких родственников вместе, повторяющиеся врождённые нарушения и семьи, где один младенец умирал за другим. Ждать, пока окружающие сами свяжут эти вещи, было бессмысленно.

Глава 6. Общая кровь. Часть 3.

3

Первую чужую женщину я не искал. После нескольких дней дождя земля возле одной старой промоины размокла. Мы проходили рядом, когда снизу раздался крик. Несколько мужчин сразу подошли к краю, рассчитывая найти раненое животное.

На дне сидела женщина, которая отличалась от большинства наших настолько, что люди рядом сразу напряглись. Лицо было уже, надбровья слабее, корпус легче. Одна нога распухла выше щиколотки, на предплечье засохла кровь. По следам наверху было видно, что её группа прошла здесь раньше и ушла дальше.

Женщина заметила нас и прижалась спиной к стенке промоины. В руке у неё оставался небольшой острый камень.

Я услышал знакомые слова раньше, чем спустился. Она требовала не подходить и обещала ударить любого, кто полезет вниз.

Бояться нас у неё были все основания, а вытащить её оказалось нетрудно. Я опустил ремень, показал, как обвязать грудь, и двое мужчин помогли тянуть. Женщина сначала не хотела хвататься. Когда поняла, что оставаться внизу хуже, согласилась.

Наверху её сразу попытались убить. Урукк был не первым, но тоже подошёл ближе. Один мужчина уже поднял камень. Для наших взрослых из промоины только что достали крупное чужое тело, которое не могло нормально убежать. После нескольких голодных дней решение казалось очевидным.

Я ударил древком по руке мужчины. — Не трогать, она моя, — сказал я на общем языке, используя самый простой понятный способ остановить спор.

Это не означало, что я действительно собирался немедленно сделать женщину своей. Но право сильного взрослого удержать добычу возле себя люди понимали лучше любых объяснений.

После удара мужчина отступил, а Урукк посмотрел на меня, потом на женщину и показал зубы в недовольной гримасе. Он помнил Ииркии и уже знал, что спорить со мной о конкретном чужаке можно долго.

Женщину я мысленно назвал Тонконосой Лисицей. Её настоящее имя звучало как Фнийи. Тонконосой она была из-за узкого лица, а Лисицей я называл её за привычку даже с больной ногой постоянно искать, куда можно отступить или убежать.

Первые дни Фнийи почти не спала. Я держал её рядом со своим навесом, давал еду и не оставлял без присмотра. Дважды молодые мужчины пытались проверить, насколько серьёзно я собираюсь её защищать: одного остановила угроза, второго пришлось ударить древком в грудь.

Фнийи видела это и всё равно не доверяла. Когда отёк ноги уменьшился, она ушла ночью.

Я обнаружил пропажу утром и не стал искать. Если Фнийи найдёт свою группу, тем лучше. Если не найдёт, моё желание удержать её силой ничем не будет отличаться от обычного захвата.

К вечеру она вернулась сама. На ногах была новая грязь, на щеке появилась длинная царапина. Фнийи подошла к краю стоянки, остановилась далеко от людей и ждала. Я положил кусок мяса на землю между нами и отошёл, после чего Фнийи подошла и забрала еду.

После этого несколько месяцев Фнийи больше не пыталась уйти. Тихо сидеть возле моего навеса она тоже не собиралась: если мужчина пытался отобрать найденную еду, Фнийи не всегда уступала. Один молодой получил острым камнем по предплечью и неделю ходил с перевязкой. Женщины сначала держали её подальше от детей, но однажды возле кустов появилась крупная кошка. Фнийи увидела движение раньше остальных, схватила ближайшего ребёнка и отнесла к взрослым. После этого мать ребёнка несколько раз сама делилась с ней пищей.

Она знала растения, которыми наши женщины почти не интересовались. Часть оказалась бесполезной, но один корень можно было есть даже тогда, когда в сухое время другой растительной пищи становилось мало. Фнийи показала место, где этого корня было много, и женщины быстро запомнили дорогу туда.

Через несколько сезонов я заметил, что никто уже не следит за Фнийи, когда она берёт мясо возле общей разделки. Во время встречи с незнакомой группой она встала рядом с нашими женщинами, подняла камень и начала кричать на чужаков вместе со всеми.

Она стала своей раньше, чем стала моей женщиной. Связь между нами возникла позже и ничем не отличалась для окружающих от других постоянных связей. Сначала у Фнийи родилась девочка, через несколько лет второй ребёнок; оба росли нормально. Для остальных это были дети, родившиеся внутри группы. Их происхождение никого не заставляло пересматривать представления о соседях.

Для меня Фнийи и наши дети подтверждали то, что я уже видел у Ииркии: настолько разные внешне люди могли иметь нормальных детей. Значит, мешали не тела, а обычай брать женщин только у привычно выглядевших соседей.

Подходящий случай появился через мою двоюродную сестру. Для себя я переводил её имя как Большезубая Куница. Ккцри была меньше большинства взрослых женщин, имела крупные передние зубы и в драке предпочитала неожиданно ударить и отскочить, а не долго бороться с более сильным человеком. Первый её ребёнок умер, мужчина, с которым она после этого держалась, погиб на охоте, а следующим очевидным партнёром становился близкий родственник сразу с двух сторон.

Я поговорил с Ккцри отдельно, показал на неё, на себя и на нескольких наших общих родственников, чтобы она поняла, о чём я говорю. После этого указал направление, где иногда появлялась группа Ииркии, и изобразил переход женщины.

Ккцри сначала решила, что неправильно поняла, а когда смысл дошёл, оттолкнула мою руку.

— Там живут чужие, они меня съедят, — сказала она на общем языке и показала зубами на предплечье.

Для Ккцри этого было достаточно: я предлагал уйти к чужим, которые могли её убить и съесть. О будущих детях она в этот момент вообще не думала.

Я привёл Фнийи, которую Ккцри знала много лет. Ккцри потрогала её лицо, показала на старый шрам на руке, спросила, не били ли её сначала. Фнийи честно ответила, что сначала её пытались бить и убить, потом показала на меня, на еду, на собственных детей и на остальных женщин.

Ккцри всё равно не согласилась. Урукк, узнав о разговоре, пришёл сам. Он выслушал мою попытку объяснить и ткнул пальцем в грудь Ккцри.

— Ккцри наша, а там живут чужие, — сказал он, а когда я показал на Фнийи, раздражённо отмахнулся. Фнийи для него уже давно была своей. То, что когда-то она пришла из чужой группы, не превращало остальных чужих женщин в подходящих для перехода.

Уговорами я ничего не добивался. Решение пришло после удачной охоты у людей Ииркии, когда мы встретились через несколько недель. Его группа добила крупного быка возле реки, и мяса оказалось больше, чем они могли унести. Люди резали лучшие части, набивали простые кожаные переноски и уже оставляли на туше то, что не успевали унести.

Я смотрел на оставшееся мясо и понял, что объяснять родство и будущих детей вообще не нужно.

Ииркии сначала выслушал меня молча. Я показал женщину примерно роста Ккцри, затем огромную кучу мяса, раза в два тяжелее её тела. Потом обозначил переход женщины к его группе и мясо — к нашей.

Ииркии рассмеялся, решив, что я предлагаю обменять хорошее мясо на чужую женщину, которую проще поймать или убить. С его точки зрения это действительно выглядело плохо.

Я показал на Фнийи, которая стояла среди наших людей, потом на мужчину с непривычным лицом из его группы. Затем снова на мясо и женщину.

После этого Ииркии перестал смеяться. Мою настоящую цель понимать ему не требовалось: перед ним была взрослая здоровая Ккцри. За неё его группа отдаст пищу, часть которой всё равно испортится. После перехода Ккцри могла остаться у них так же, как когда-то осталась мать того мужчины с непривычным лицом.

Но один Ииркии не мог привести чужую женщину и заставить остальных терпеть её, поэтому ему пришлось объяснять предложение взрослым родственникам своей группы. Несколько человек начали кричать ещё до конца объяснения. Один мужчина предложил просто убить Ккцри при встрече. Другой явно заинтересовался, когда Ииркии показал количество мяса, которое они готовы были отдать только излишками после большой добычи.

Первая возможность возникла не сразу. Несколько месяцев группы не получали достаточно крупной туши. Потом люди Ииркии убили молодого носорога, застрявшего между камнями после травмы ноги. Даже их многочисленная группа не могла быстро съесть и унести всё.

Когда Ииркии сам пришёл туда, где наши группы обычно останавливались перед встречей, и позвал меня, Ккцри снова отказалась идти.

На этот раз я не стал повторять объяснения и повёл её посмотреть. Мясо лежало на шкурах и в мешках большой кучей. Про себя я прикидывал примерно два её веса; окружающим такая точность была не нужна. Любой видел, что мяса здесь намного больше, чем можно получить, убив саму женщину.

Ккцри долго стояла между группами. Наши люди уже начали переносить плату. Она видела, как родственники забирают тяжёлые куски. Видела, что чужие добровольно отдают еду. Видела Ииркии с той самой рогатиной, которую я когда-то подарил ему.

Урукк подошёл к ней последним. Я ожидал, что он снова начнёт возражать. Вместо этого он взял большой кусок мяса из полученной кучи, откусил и протянул Ккцри остаток. Она не потянулась за ним, поэтому Урукк сам вложил мясо ей в руки и отступил.

Ккцри всё-таки пошла, а я проводил её только до расстояния, на котором обе группы ещё терпели друг друга. Ночевать среди людей Ииркии мне никто бы не позволил, да и я не собирался проверять дружбу таким способом. Следующие три дня наши отряды держались недалеко. Я несколько раз видел Ккцри на границе. Она не отходила далеко от Ииркии и ещё одной женщины, постоянно смотрела на нашу сторону.

На четвёртый день группа Ииркии ушла, и несколько месяцев я ничего не знал о Ккцри.

Ккцри могли убить после того, как кончилось мясо. Она могла сбежать и погибнуть одна. Её могли выгнать после драки. Я слишком хорошо понимал, что одна договорённость не меняет привычек группы.

Урукк иногда показывал в сторону, куда ушёл Ииркии, и спрашивал имя Ккцри. Я отвечал, что не знаю.

Встретились мы уже ближе к холодному сезону. Группа Ииркии появилась на противоположной стороне открытого участка. Я искал Ккцри среди женщин и сначала не видел. Потом она вышла из-за взрослого мужчины. Она была жива и стала плотнее, на плече висел простой мешок. Рядом держался мужчина из группы Ииркии. Когда один наш молодой подошёл слишком близко, Ккцри подняла камень и закричала на него вместе с новыми своими.

Урукк стоял рядом со мной и несколько секунд смотрел молча, потом громко позвал Ккцри по имени.

Ккцри ответила, но подходить не стала. Для Урукка этого оказалось достаточно. Он показал ей кусок мяса из нашего мешка. Ккцри засмеялась, указала на своего мужчину и на добычу позади. Еды у неё действительно было достаточно.

Следующая сделка прошла легче: когда мы получили крупного быка и не могли унести всё мясо, я предложил купить женщину уже у группы Ииркии. Наши взрослые возмущались потерей хорошей еды, но теперь могли вспомнить, сколько получили за Ккцри. Урукк одним из первых согласился тащить мясо к месту встречи.

Женщина Ииркии пришла к нам. Первую неделю её держали возле Фнийи, потому что Фнийи лучше остальных понимала, чего ждать от человека, который уверен, что вокруг одни враги. Через несколько месяцев новая женщина уже сама отгоняла детей от своего мяса.

Следующую сделку я попытался провести с другой группой, и она закончилась дракой.

Третья группа отличалась и внешностью, и прежними отношениями с нами. Мы несколько раз встречались без крупной драки, понимали язык друг друга и знали места, где обычно сталкивались во время поиска еды. У них была молодая женщина, которую я хотел получить для одного из наших взрослых. Я заранее показал количество мяса. Чужие согласились жестами и короткими словами.

Мы принесли добычу после охоты на лошадь. Чужие забрали мясо, но женщина осталась у них.

Сначала я решил, что они просто ждут, пока мы отойдём. Потом мужчины начали уносить еду вглубь своего участка, а женщину увели вместе с остальными.

Наши поняли обман раньше, чем я успел выбрать действие. Урукк закричал первым, несколько мужчин бросились за чужими. Если позволить им уйти с мясом, мои больше не согласятся платить за женщину.

Мы пошли следом, а чужая группа разделилась: женщины с детьми и мясом уходили быстрее, мужчины задержались у узкого прохода между камнями. Первые дротики заставили их отступить. Один чужак получил наконечник в бедро. Другой упал после удара камнем.

У нас было лучшее оружие, но местность не позволяла бросать дротики издалека, поэтому пришлось сближаться.

В драке я увидел знакомую женщину. Когда-то она жила в одной из похожих групп, которые со временем присоединились к нашим. Несколько лет назад после смерти мужчины она ушла и исчезла. Теперь стояла среди чужих женщин, держала ребёнка и кричала на нас как на врагов.

Один наш мужчина тоже узнал её и остановил уже начатый удар камнем по человеку рядом не из жалости к чужаку, а потому что не хотел попасть по знакомой женщине и её ребёнку.

Пока взрослые сцепились у прохода, молодой мужчина из нашего отряда схватил другую чужую женщину. Та ударила его ногтями по лицу, попыталась вырваться. Он оглушил её ударом древка, перекинул через плечо и начал отходить.

Я уже хотел потребовать отпустить её, но увидел, что мужчина тащит женщину не к разделке, а к нашим людям.

Этот мужчина видел Ккцри у чужих и женщину Ииркии у нас, поэтому уже знал, что захваченную чужую женщину можно оставить внутри группы.

Платить за неё мясом ему не пришло в голову. Мы отбили часть принесённой еды, потеряли одного мужчину и ушли с захваченной женщиной. Чужие преследовали недолго: у них были раненые, дети и остатки мяса.

Вечером спор начался уже среди своих. Родственники погибшего хотели на следующий день вернуться и убить как можно больше чужаков. Мужчина, притащивший женщину, не собирался её отдавать. Женщина очнулась, закричала, попыталась убежать. Фнийи остановила её раньше, чем мужчины решили применить силу.

Мой замысел был другим: обе стороны должны были соглашаться на переход ради понятной выгоды. Молодой мужчина обошёлся без сделки. Он уже видел чужих женщин, которые жили среди нас, и решил просто унести одну из них.

Эта женщина не приходилась нашим мужчинам родственницей. С точки зрения наследственности такой переход решал именно ту проблему, которую я пытался решить. Для самой женщины разница между добровольным обменом и похищением оставалась огромной.

Возвращать захваченную женщину я не стал. Даже если бы я запретил похищения в своём отряде, без меня запрет быстро перестали бы соблюдать. Я только не дал убить её и несколько первых дней отгонял мужчин, когда они пытались силой спариваться с ней.

Захваченная женщина ещё долго держалась отдельно и несколько раз пыталась уйти при встречах с чужими. Её прежняя группа больше не появлялась. Через год она уже жила возле одного нашего мужчины и защищала ребёнка, родившегося здесь.

Ответ пришёл позже: та группа напала на небольшой наш кормовой отряд и утащила женщину. Ещё через сезон люди Урукка украли другую. Начались короткие налёты, попытки вернуть родственниц, убийства мужчин, которые мешали уходу.

Переход женщин не уменьшил насилие и добавил ещё одну причину для нападений.

Но через несколько лет я встретил женщину совершенно непривычного облика в группе, с которой сам никогда не договаривался. Она жила там как своя. Ииркии позже объяснил, что именно он предложил обмен её прежним родственникам.

Мяса он дал заметно меньше, чем когда-то требовал я. — Много не надо, — сказал Ииркии, показав на женщину и на небольшой мешок. — Они взяли мясо, женщина пришла.

Я не удержался от смеха. Ииркии не повторил моё правило буквально: он понял сам обмен и отдал столько мяса, сколько согласилась принять другая группа.

После этого я перестал пытаться следить, кто и как повторяет первую сделку. Одни отдавали много мяса, другие меньше; кто-то обманывал соседей и получал ответный налёт. Женщины убегали обратно, оставались, их крали, выкупали и отбивали. Мужчины после распада собственных групп тоже иногда оказывались среди чужих и со временем становились своими.

Мне было достаточно того, что женщин начали принимать из групп, с которыми раньше даже не пытались обмениваться. Дальше такие переходы происходили уже без моего участия.

Глава 6. Общая кровь. Часть 4 + научная.

4

Через много лет после первой сделки я перестал узнавать происхождение некоторых детей без долгих расспросов. У женщины из группы Ииркии могла оказаться мать, когда-то пришедшая от совсем других людей. Её дочь переходила в третью группу. Потом ребёнок этой дочери оказывался среди наших родственников после нового обмена или распада очередной маленькой группы.

Если бы я попытался нарисовать все родственные связи на бумаге, схема быстро стала бы нечитаемой. Никто вокруг не записывал родителей и дедов. Люди помнили тех, кого знали лично, особенно матерей, братьев, сестёр, постоянных мужчин и детей; дальше память становилась ненадёжной. Я иногда угадывал происхождение по лицу, но и это работало всё хуже.

У одной девочки из нашего кормового отряда было узкое лицо, похожее на Фнийи, и тяжёлая нижняя челюсть, которой не было ни у матери, ни у ближайшего мужчины рядом с ней. У мальчика из группы Ииркии слабые надбровья сочетались с широким лицом его деда. Другой ребёнок напоминал людей, которых я видел на противоположном берегу реки ещё в детстве, хотя его мать родилась уже среди наших.

Сами дети об этом не думали. Они знали матерей, взрослых, которые делились с ними едой, тех, кто бил за плохое поведение, и чужаков, от которых нужно было убегать. По форме лица они уже не могли надёжно отличить своего от чужого.

С Ииркии мы тоже постепенно оказались родственниками, хотя ни один из нас специально этого не устраивал.

Одна его молодая родственница ушла за мясо в третью группу. Через несколько лет её дочь после смерти матери перешла к людям, жившим рядом с одним из наших кормовых отрядов. Там она стала женщиной моего взрослого сына. Родившийся ребёнок приходился мне внуком и одновременно был кровным родственником Ииркии. В другой стороне произошло ещё одно пересечение. Через поколение уже несколько детей могли одинаково уверенно подбежать и ко мне, и к Ииркии, если наши группы оказывались рядом.

Первый раз это случилось неожиданно. Маленькая девочка лет четырёх увидела Ииркии у места встречи и побежала к нему, хотя только что сидела возле моей дочери. Ииркии подхватил её, отдал кусок мяса и продолжил разговаривать со мной, будто так было всегда.

Урукк тоже видел этих детей и к тому времени выглядел заметно старше меня. На лице появились глубокие складки, одно ухо после старой драки стало висеть ниже другого, а правая нога иногда плохо работала после укусов гиен. Но в бой Урукк всё ещё входил первым, если считал, что его человек в опасности.

Женщины, с которыми он вырос, теперь жили не только среди наших отрядов. Одна младшая сестра по матери ушла в похожую соседнюю группу ещё по старому обычаю. Двоюродная сестра оказалась среди людей другого лица уже за мясо. Дочь женщины, которую Урукк когда-то хорошо знал, жила у третьей группы после похищения. Их дети иногда появлялись на местах встреч вместе с матерями.

Урукк не говорил о них как о людях своей группы и при споре за мясо мог кричать на их мужчин с поднятым оружием, но конкретных детей узнавал и иногда давал им еду. Один мальчик с очень широким лицом постоянно пытался получить у него кусок мяса и убегал к своей матери раньше, чем взрослые успевали решить, можно ли ему вообще подходить.

С годами такие сцены становились обычнее, но войны не исчезли. Одна группа убила двух наших мужчин возле воды. Мы устроили засаду и убили троих в ответ. Другой конфликт начался из-за женщины, которую родственники пытались вернуть после нескольких лет жизни у чужих. Иногда знакомое родство останавливало конкретного человека, а иногда не мешало ударить. Я видел, как мужчина ударил двоюродного племянника из другой группы камнем по голове, потому что в этот момент тот стоял среди врагов и держал копьё.

Родство с людьми в соседних группах не отменяло принадлежность к своей, и крупнейшая драка последних взрослых лет началась из-за мяса. Мы нашли большого носорога на дне пологой каменистой низины. Зверь был ещё жив, но одна передняя нога сломана, а на боку виднелись старые раны. Вероятно, его уже преследовали хищники или он пострадал в драке с другим самцом. Носорог пытался подняться всякий раз, когда люди приближались.

Добивать такого зверя оставалось опасно даже с нашим оружием. Я распределил мужчин полукругом, оставив ему путь, по которому он мог рвануть без людей впереди. Несколько дротиков попали в бок. Носорог поднялся, сделал несколько тяжёлых шагов и бросился не туда, куда я рассчитывал.

Урукк едва успел отскочить, а один молодой мужчина оказался ближе. Рог задел его бедро и разорвал кожу почти до кости, другого носорог сбил плечом, и только после нескольких копий зверь окончательно лёг.

Разделку начали сразу, но туша была настолько большой, что даже наши переноски не решали проблему. Нужно было резать мясо, вынимать внутренности, разбивать крупные кости, распределять груз. Запах быстро разошёлся по низине.

Первой пришла группа, с которой мы давно обменивались женщинами. Внешне многие их мужчины были похожи на нас. Часть детей вообще могла бы сойти за детей из нашего кормового отряда. Это не делало тушу общей.

Они остановились на краю низины и начали требовать мясо, но мы отказались; вскоре следом появились люди Ииркии. Он был уже старым, но пришёл вместе со взрослыми сыновьями и молодыми мужчинами. Ещё позже показалась четвёртая группа. Теперь вокруг одной туши находилось слишком много людей.

Первые камни полетели между нами и похожей группой. Ииркии пока держал своих в стороне, ожидая, кто ослабеет. Четвёртые попытались зайти с другого края и отрезать большой кусок задней части туши.

Я приказал своим взрослым держать дротики до тех пор, пока чужие не приблизятся достаточно. Убить нескольких людей издалека мы могли, но после первого броска все группы сразу поняли бы, кто представляет главную опасность. При численном превосходстве нескольких сторон даже лучшее оружие переставало гарантировать результат.

Урукк ждать не любил никогда. Он увидел мужчину, который тащил от туши отрезанную ногу, и пошёл на него. Через несколько секунд драка началась сразу в двух местах.

Люди быстро перемешались, и бросать дротики стало опасно, поэтому пришлось работать копьями, древками и камнями. Женщины уводили маленьких детей выше по склону. Подростки таскали мешки с уже нарезанным мясом подальше от драки.

И тогда раздался знакомый хриплый смех: гиены подошли незаметно по низине. Их было много, больше десятка, и среди них несколько особенно крупных взрослых. Пока люди дрались, звери приблизились почти к самой туше.

Одна гиена схватила отрубленную часть ноги и потащила; мужчина ударил её копьём, зверь отскочил и сразу бросился снова. Другая гиена пошла к лежавшему раненому человеку.

После нападения гиен крики людей изменились: часть взрослых развернулась к зверям, остальные продолжили драку, потому что противник никуда не исчез.

Я увидел Ииркии возле края туши. Его взрослый сын отбивался от двух мужчин, сам старик держал копьё против гиены. Мы находились в разных сторонах конфликта, но в этот момент оба делали одно и то же: не давали зверям войти между детьми и ранеными.

Вскоре женщины похожей чужой группы начали уводить детей вдоль края низины, потому что драка сместилась в их сторону. Они повернули выше по склону, дети побежали следом, и в этот момент между несколькими отставшими детьми и взрослыми оказались две гиены.

Ниже остались трое детей: самый маленький остановился, второй попытался тянуть его за руку, а третий закричал взрослым.

Я находился слишком далеко, а Урукк уже вышел из основной драки. На лбу у него была кровь, копьё сломано у наконечника. Он добрался до наших людей и мог оставаться там.

Тогда Урукк увидел детей, и среди них оказался тот самый широколицый мальчик, который много сезонов выпрашивал у него мясо. Мать мальчика выросла рядом с Урукком, прежде чем ушла в чужую группу. Вторую девочку я тоже видел раньше возле женщины, которая когда-то жила среди наших.

Урукк развернулся, не спросил никого и не посмотрел на меня. Подхватил чужое копьё с земли и пошёл вниз.

Первая гиена бросилась к старшему мальчику. Урукк ударил её древком в бок и заставил отскочить. Он схватил маленького ребёнка за руку, подтолкнул к склону и вернулся за девочкой.

Люди чужой группы тоже пытались пробиться, но между ними продолжалась драка. Один мужчина получил камнем в лицо и упал. Женщина кричала детям, не имея возможности пройти через гиен.

Урукк вывел двоих, но третий ребёнок остался у туши ниже. Я видел, как Урукк остановился на безопасном месте. Несколько наших мужчин уже были рядом. Можно было больше не идти.

Урукк всё равно снова повернул вниз, где последняя гиена была крупнее двух первых. Она не отступила от удара. Урукк попал древком в морду, зверь мотнул головой и пошёл сбоку. Ребёнок стоял почти у её задней ноги и не мог понять, куда бежать.

Урукк схватил его и бросил вверх по склону к людям, после чего гиена вцепилась ему в бедро.

Он ударил сверху обломком копья, зверь рванул мясо и отскочил, а Урукк упал; почти сразу к нему подошла вторая гиена.

Я добежал вместе с двумя мужчинами. Первый дротик бросать уже было невозможно. Мы ударили копьями в упор. Одна гиена ушла, другая получила наконечник в грудь и, отступая, потащила древко.

Мы вытащили Урукка, и сразу стало видно, что глубокая рана на бедре была не самой опасной. Ещё один укус пришёлся в живот, когда он лежал. Кожа и мышцы были разорваны. Я прижал края раны, попытался остановить кровь, но слишком хорошо понимал результат.

Мальчик, которого Урукк бросил вверх, сидел возле своей матери и ревел. Женщина держала его обеими руками. Она принадлежала чужой группе и продолжала смотреть на наших мужчин настороженно даже сейчас.

Урукк увидел ребёнка и попытался поднять голову; я поддержал его. — Все трое детей остались живы? — спросил он на общем языке, показывая в их сторону.

— Все трое остались живы, — ответил я и показал их.

Урукк посмотрел достаточно долго, чтобы пересчитать, и попросил воды. Я дал ему пить из небольшого сосуда. Большую часть он пролил по подбородку. После этого попытался спросить о своём взрослом сыне. Тот подошёл сам, опустился рядом и положил ладонь на плечо отца.

После этого Урукк больше ничего не требовал. Драка вокруг туши закончилась раньше, чем он умер. Гиены забрали часть мяса, люди разошлись, несколько тел осталось в низине. Я сидел рядом с Урукком до тех пор, пока дыхание не прекратилось.

После его смерти жизнь продолжилась без заметного изменения правил. Через несколько месяцев мужчины той же чужой группы попытались отогнать наших от небольшой туши. Один из спасённых Урукком детей стоял среди них, уже достаточно большой, чтобы бросать камни, и наши мужчины бросали камни в ответ.

В этом не было ничего неожиданного. Годы после смерти Урукка стали для меня спокойнее только потому, что собственное тело медленно переставало позволять участвовать в самых опасных событиях. Сначала начала беспокоить правая нога, повреждённая когда-то медведем. Потом появились боли в спине и плечах. Дольше всего я продолжал работать руками.

Зубы я терял один за другим. Сначала после долгого воспаления выпал нижний коренной; я ещё мог жевать другой стороной и почти не обращал внимания. Через несколько лет расшатался соседний, затем я потерял два верхних.

Для нынешнего человека это было серьёзнее, чем для меня в современной жизни. Мясо часто оставалось жёстким, корни требовали сильных зубов, даже сухие плоды становились проблемой. Я резал пищу на мелкие куски и всё чаще варил то, что раньше просто жарил или ел сырым.

Дёсны заживали, кость постепенно менялась, а новых зубов, разумеется, не появлялось. К старости у меня осталось совсем немного.

Я мог оторвать мягкий кусок передними зубами, если он ещё держался, но нормально разжевать сухожилие уже не получалось. Дети и внуки приносили мне мозг, жир, мягкие внутренности, мелко резали мясо. Иногда женщина из моей семьи сама разминала варёные куски камнем, хотя это занимало время и никакой непосредственной пользы ей не давало.

Меня продолжали кормить без всякого общего правила о стариках. Я был Хурааа, отец, дед и родственник людей вокруг, много лет приносил мясо, делал оружие и помогал им. Этого было достаточно, чтобы дети и внуки тратили на меня пищу и время.

Ииркии старел почти одновременно со мной, а наши встречи продолжались, хотя иногда между ними проходило несколько сезонов. Иногда он приходил с родственниками к месту обмена. Старую рогатину Ииркии носил много лет, пока древко окончательно не раскололось. Один из заменённых зубцов он сохранил и потом использовал как короткое копьё.

К старости Ииркии тоже потерял большую часть зубов. Первый раз я заметил это, когда он долго пытался пережевать сухой кусок мяса, потом разозлился и швырнул его в сторону. Я показал на собственный рот и рассмеялся. Ииркии ответил неприличным жестом и забрал у меня мягкий кусок печени.

Через несколько лет зубов у нас осталось ещё меньше. К этому времени у меня и Ииркии уже были общие потомки, хотя никто специально не пытался нас породнить. Одна моя взрослая внучка жила среди его кормового отряда, её сын постоянно переходил между матерью и родственниками у нас. Другая девочка приходилась правнучкой и мне, и Ииркии: её бабки в разные годы переходили через третью группу.

Никто, кроме меня, не пытался разбирать это родство настолько подробно. Однажды люди Ииркии пришли к нам после удачной охоты. Взрослые несли мясо, молодые спорили из-за места возле навесов, женщины искали знакомых родственниц. С незнакомой группой такая близость сразу вызвала бы угрозы, но Ииркии приходил сюда десятилетиями, а его дети и внуки давно были родственниками наших.

Он шёл медленно и опирался на копьё. Я сидел возле большого глиняного сосуда, поставленного между камнями над огнём. Внутри уже несколько часов варилось мясо. Вода стала мутной от жира, куски размягчились настолько, что их можно было раздавить пальцами.

Ииркии опустился рядом и сразу полез палкой в горшок. Я ударил его по руке раньше, чем он коснулся кипящего бульона. Старик выругался и посмотрел на меня так же недовольно, как много лет назад смотрел на моё составное копьё, но больше в горшок не лез.

Мимо пробежали дети, и один мальчик с очень тяжёлой челюстью попытался отнять кусок корня у девочки с узким лицом и слабыми надбровьями. Девочка ударила его по пальцам, спряталась за взрослой женщиной, потом вернулась и сама откусила половину корня. Оба приходились мне правнуками, а Ииркии был им родственником через людей, которые давно жили в разных группах.

Женщина сняла с огня небольшой сосуд, зачерпнула бульон и протянула мне, затем наполнила второй для Ииркии.

Он осторожно отпил, обжёг язык, выругался и стал ждать. Я подул на поверхность и попробовал свой. Тёплый жир оставался на губах. Мягкое мясо можно было проглотить почти без жевания.

Ииркии выловил из бульона разваренный кусок, несколько раз сжал его дёснами и довольно заурчал. Потом показал мне свой почти пустой рот и засмеялся.

Я показал свой почти пустой рот в ответ, и мы оба засмеялись. Перед нами спорили за еду, толкались и снова мирились наши общие внуки и правнуки. У них были разные лица, челюсти и надбровья; дети то убегали к родственникам Ииркии, то возвращались к моим.

Мы сидели рядом и пили мясной бульон, пока он оставался тёплым.

Научная основа художественной реконструкции

Дманиси и возраст находок

Дманисский комплекс на юге современной Грузии расположен на возвышенном мысу у слияния рек Машавера и Пинезаури. Основная серия человеческих останков, каменных орудий и крупных животных относится примерно к 1,77 миллиона лет назад. Более ранние следы присутствия людей на участке уходят приблизительно к 1,80 миллиона лет назад. Под костеносными отложениями лежит базальтовый поток раннего плейстоцена; над ним последовательно накапливались вулканические пеплы и склоновые отложения.

Вулканизм и землетрясения

Базальтовые излияния в долине Машаверы произошли незадолго до формирования основных горизонтов с человеческими остатками. Потоки лавы заполняли долину и местами перекрывали прежний рельеф. В последующей последовательности присутствуют несколько уровней вулканического пепла. Район Малого Кавказа и сегодня тектонически активен, а сочетание крутых склонов, рыхлых вулканокластических осадков и сильных толчков делает оползни и обвалы физически возможными. Поэтому эпизоды землетрясения, схода части склона и воспоминание героя о более раннем вулканическом событии соответствуют геологической обстановке региона, хотя конкретное землетрясение художественной линии не связано с отдельным установленным палеосейсмическим событием.

Среда

Палеоботанические и фаунистические данные показывают мозаичную среду. Для времени основных дманисских находок реконструируется относительно открытый умеренный ландшафт с большим количеством трав, участками кустарников и древесной растительностью, особенно возле воды и на окружающих возвышенностях. Климат был суше, чем на более ранних этапах существования участка, и описывается как умеренный, местами близкий к полузасушливому средиземноморскому. Рядом постоянно существовали пресноводные источники и разные кормовые биотопы.

Люди Дманиси

На участке найдено пять хорошо сохранившихся черепов ранних представителей рода Homo, нижние челюсти, зубы и посткраниальные кости. Дманисская выборка отличается очень большой морфологической изменчивостью. Особенно резко различаются грацильные и массивные лица, размеры челюстей и объём мозговой полости. Череп D4500 с нижней челюстью D2600 сочетает очень маленькую мозговую полость — около 546 кубических сантиметров — с большим выступающим лицом и массивной челюстью. Другие дманисские черепа выглядят заметно иначе. В научной литературе эта вариативность обсуждалась как в рамках одной крайне изменчивой популяции раннего Homo, так и в связи с вопросом о возможном присутствии более чем одного таксона. Сами находки не позволяют установить, что в районе одновременно существовали именно пять изолированных брачных популяций, поэтому такая социальная структура в главе не является выводом из числа найденных черепов.

Посткраниальные остатки показывают полностью наземное двуногое передвижение с относительно длинными ногами и стопой, уже хорошо приспособленной к ходьбе. При этом плечевой пояс и некоторые пропорции верхней конечности сохраняли более примитивные особенности. Это соответствует изображению людей как устойчивых наземных ходоков, способных проходить значительные расстояния, переносить пищу и действовать на открытой местности.

Беззубый D3444/D3900

Череп D3444 и нижняя челюсть D3900 принадлежали пожилому человеку, потерявшему почти все зубы задолго до смерти. Исследователи описали выраженную перестройку альвеолярной кости, показывающую, что потеря большинства зубов произошла при жизни и что человек прожил после этого несколько лет. На момент смерти сохранялся только один зуб. Это один из древнейших известных случаев длительного выживания гоминина при почти полном отсутствии зубов.

Сам факт выживания не позволяет установить, чем именно он питался и какую помощь получал. Однако мягкая пища, костный мозг, внутренние ткани туш, мелко раздробленная или долго приготовленная пища физиологически могла уменьшать необходимость полноценного жевания. Позднейшее исследование развития зубов дманисского подростка также рассматривает дманисскую выборку в контексте возможного межпоколенного снабжения пищей и длительной социальной зависимости молодых и старых членов группы. Поэтому многолетняя жизнь беззубого старика, которому родственники дают доступную мягкую пищу, совместима с состоянием D3444/D3900.

Каменная индустрия

Дманисские орудия относятся к ранней индустрии типа Mode 1. Найдены многочисленные ядрища, отщепы, галечные орудия и ударники. Люди использовали местное сырьё, в том числе базальт и вулканический туф, а также другие породы, доступные в речных галечниках. Анализ показывает осознанный выбор подходящих камней по качеству, форме и размеру, но индустрия в целом остаётся технологически простой по сравнению с более поздним ашелем. Это соответствует исходному культурному уровню окружающих групп в главе.

Добыча мяса и конкуренция с хищниками

На костях животных из Дманиси обнаружены следы разделки каменными орудиями. Тафономический материал показывает участие ранних Homo в получении мяса и одновременную активность крупных хищников возле туш. Дманисское сообщество хищников было исключительно разнообразным. Здесь жили гигантские короткомордые гиены, несколько крупных кошек, включая саблезубых форм, гигантский гепард, рысь, волкоподобные псовые и древний медведь. Поэтому неоднократная конкуренция людей с гиенами за мясо, опасность нападения крупной кошки и встреча с медведем соответствуют известной фауне региона.

Среди крупных травоядных Дманиси известны южные мамонты, носороги, лошади, бизоны, олени и другие копытные. Следовательно, крупные туши, способные привлечь одновременно несколько человеческих групп и множество хищников, полностью соответствуют местному фаунистическому комплексу.

Глава 7. Долгий путь. Часть 1.

Глава 34. «Долгий путь»

Вид: ранний эргастер

Время: около 1,76 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Начало: западный берег большого озера в Восточной Африке; финал: юго-восток Европы

1

В тот год дочери моей старшей сестры было четыре или пять лет. До большого вылета озёрных мух я воспринимал её прежде всего как маленькую, крепкую и удивительно настойчивую девочку, которая постоянно попадалась взрослым под ноги. Во время вылета у неё появилось имя, сохранившееся потом на много лет.

Мухи появились после нескольких тёплых безветренных дней. Сначала над водой держались небольшие скопления, к вечеру насекомые собирались в такие плотные рои, что разговаривать без широких жестов становилось трудно. Люди ждали этого несколько недель, поэтому корзины заранее подлатали, новые сплели плотнее обычного, а охотники перестали уходить далеко за стадами. Мухи держались у берега недолго, зато за несколько дней их удавалось собрать столько, что часть высушенных лепёшек переживала следующий переход.

Девочка работала маленькой корзиной, которую ей сплела мать. Остальные дети сначала гонялись за особенно густыми клубами, размахивали руками и больше разгоняли насекомых, чем собирали. Она быстро поняла, что выгоднее ждать у кустов, на которые рой садился плотным слоем, а потом проводить корзиной снизу вверх. Мать дважды вытаскивала её из воды за плечо, потому что та заходила всё глубже, стараясь дотянуться до особенно густого роя над камышом. После второго раза девочка дождалась, пока мать отвернётся, обошла взрослых и полезла туда же с другой стороны.

Я сидел на плоском камне и растирал собранных мух вместе с семенами. Живая масса липла к пальцам и ещё шевелилась, когда её высыпали из корзин. Запах был привычным, немного болотным, но после сушки почти исчезал. Девочка принесла очередную добычу, поставила корзину передо мной и сразу потянулась к уже размятой массе. Я ударил её по пальцам, она отдёрнула руку, посмотрела на меня огромными тёмными глазами и через несколько секунд попробовала залезть с другой стороны.

Мать заметила это раньше меня, схватила дочь за затылок, посадила рядом и показала: сначала работа, потом еда. Девочка сжала губы, но спорить не стала: взяла камень, начала давить мух и вскоре снова испачкала ладони по локоть. Потом съела свой первый тонкий комок, не дожидаясь, пока тот подсохнет на нагретой поверхности.

Её мать отличалась от дочери почти во всём. Тяжёлая, широкоплечая, с носом, который в детстве сломали и который сросся заметно в сторону, она не любила долгих угроз, если дело касалось детей. Чужого взрослого, подошедшего к ним слишком близко, женщина могла сначала оттолкнуть и лишь потом выяснять, зачем он приблизился. Из-за носа и этой манеры родичи давно звали её Фн-Мму; по смыслу имя можно было перевести как Кривоносая Буйволица. Она была моей старшей сестрой по матери и за всю жизнь не считала, что мой возраст сам по себе даёт мне право ею командовать.

Через два дня после начала вылета кто-то впервые назвал её дочь Большеглазой Выдрой. Девочка как раз лежала животом на мокром бревне, опустив корзину в воду, и пыталась подвести её под осевший на поверхность рой. Сначала взрослые засмеялись, потом несколько раз повторили сочетание знакомых звуков: короткий зов глаза и звук выдры. Иик-Плучик услышала, подняла голову и сразу отозвалась. К концу сезона старое детское обращение почти исчезло. Имя оказалось точным: глаза у неё действительно были необычно большими, а из воды её приходилось вытаскивать чаще, чем остальных детей вместе взятых.

У большой старой женщины, которая следила за приготовлением пищи, имя было проще. Она двигалась медленно, никогда не торопилась и могла несколько раз переделать чужую работу, если та не совпадала с тем, как делали её мать и бабка. За это её много лет звали Токшл — Черепахой. Спина к старости согнулась, пальцы на правой руке плохо разгибались, но память оставалась такой, что она могла через два сезона напомнить, кто взял у неё ремень и обещал вернуть другой. Молодые ворчали, когда она вмешивалась, а потом всё равно повторяли её способ сушить корни или вымачивать горькие плоды, потому что результат обычно оказывался лучше.

У нашей группы не было постоянного огня, хотя люди хорошо знали, как им пользоваться. Иногда мы приносили тлеющие ветви после природных пожаров и поддерживали угли неделями, но потом дождь заливал укрытие, группа уходила слишком быстро или последний тлеющий кусок оказывался мёртвым утром. Никто из взрослых уже не умел уверенно получить новый огонь без чужого костра или горящего дерева.

Меня это уже почти не удивляло. Пока огонь горел постоянно, добывать его было незачем; умевшие это делать старики умирали, а молодые запоминали лишь общий принцип. Через поколение оставалось знание, что сухую палку надо быстро крутить в другой сухой древесине, но без подходящего дерева, хорошего трута и опыта этого было мало.

К девяти годам мои руки стали достаточно сильными, чтобы не мучить себя десятками бесполезных попыток. Я выбрал сухую древесину, сделал ровное углубление, подготовил волокнистый трут и несколько раз медленно показал взрослым весь процесс. Дым появился быстро, а когда тёмная древесная пыль собралась в маленький горячий комок, я переложил её в трут и раздул до пламени.

Фн-Мму первой сунула ближе сырой кусок мяса, мужчина рядом принёс ещё древесины, дети полезли смотреть и получили по рукам. Токшл, которая до этого сидела в стороне, внезапно оттолкнула молодую женщину от плоского камня, дождалась, пока поверхность прогреется, и стала распоряжаться приготовлением мух так уверенно, будто наш костёр горел здесь всю её жизнь.

Она разделила густую массу на лепёшки вдвое тоньше тех, что мы обычно сушили на солнце. Одну положила на самый горячий край, другую дальше, третью несколько раз перевернула пальцами через лист. Когда молодой мужчина попытался снять свою раньше, Токшл ударила его по кисти и вернула лепёшку обратно. Потом принесла термитов, прогрела их целиком, только после этого растёрла и смешала с семенами. Я наблюдал за ней до тех пор, пока не стало ясно, что это не случайная импровизация.

Когда я спросил, кто её научил, Токшл показала женщину, потом очень старую женщину, потом снова себя маленькой: речь шла о бабке. Я уточнил про огонь, и старуха разыграла знакомую последовательность: огонь горит, женщины готовят, потом огонь исчезает, бабка остаётся. Сама Токшл в детстве постоянного огня уже не помнила, но рецепты сохранила настолько подробно, что спорила о толщине лепёшек и времени прогрева отдельных насекомых.

Когда-то среди её предков мог жить ещё один человек вроде меня, но для объяснения это не требовалось. Обычные люди тоже сохраняли полезные действия. Рецепт повторяли каждый сезон сотни раз, тогда как добывать новый огонь при постоянно поддерживаемом костре можно было всего несколько раз за жизнь; поэтому приготовление пищи оказалось легче передать детям, чем редкий способ снова получить пламя.

Камень обрабатывали постоянно, поэтому навык редко исчезал целиком, но менялся от группы к группе настолько сильно, что иногда соседи, жившие в одном дне пути, делали совершенно разные орудия. Наши взрослые в основном раскалывали подходящую гальку, снимали несколько хороших отщепов и пользовались ими, пока кромка работала. Крупное ядрище после этого часто бросали. В нескольких соседних группах я уже видел другое: люди не только получали острый край, но и заранее меняли форму всего большого камня, обрабатывали его с двух сторон и оставляли удобную для руки часть.

Это давно не удивляло меня: за несколько предыдущих жизней мне попадались группы, где подобные орудия были обычными. Ещё раньше я сам сотни раз показывал двустороннюю обработку, умирал, рождался в другом месте и снова встречал людей, владевших ею без всякой связи с моей нынешней жизнью. Одни приёмы сохранялись, другие упрощались или исчезали, а затем их заново перенимали у соседей. К нынешнему времени большие двусторонние орудия уже не принадлежали ни одному из тех, кто когда-то первым показал их своей группе.

У нас лучше всех камнем работала молодая женщина с широкими ладонями и короткими сильными пальцами. Она почти никогда не повторяла движение сразу после показа. Сначала смотрела, потом брала заготовку, поворачивала её в руках, откладывала и возвращалась позже. Другие дразнили её за эту привычку, сравнивая с ночной птицей, которая сидит неподвижно, прежде чем броситься вниз. Широкие ладони добавили второй устойчивый признак, и постепенно за ней закрепилось имя Пак-Хуу — Широколадонная Сова.

Я несколько раз пытался учить её так, как учил молодых в других жизнях, и каждый раз получал раздражённый взгляд. Если я брал её кисть и исправлял угол удара, Пак-Хуу вырывала руку и могла вообще уйти. Когда вместо этого я делал два соседних скола, один удачный, другой плохой, и давал сравнить результат, она сидела над камнями столько, сколько требовалось, а потом воспроизводила нужное движение сама.

Пак-Хуу слишком рано пыталась сделать острый край и снимала слишком много камня там, где толщина заготовки ещё была нужна для следующих ударов. Через год она перестала начинать с кромки, а ещё через год уже выбирала гальку по будущей форме, а не только по качеству породы. Её орудия не были похожи на мои точные копии: она держала камень иначе, оставляла более толстое основание и снимала длинные сколы с той стороны, которая лучше ложилась под её ладонь. Пак-Хуу уже делала свою работу и могла объяснить её другим без моего участия.

Пока мы занимались камнем, вода вокруг год за годом поднималась. Вначале изменения замечал в основном я, потому что сравнивал места через несколько сезонов. Небольшая сухая площадка, где дети играли во время первого запомнившегося мне вылета мух, через два года оставалась мокрой почти до конца сезона, затем там появилась полоса осоки, а ещё через год мы перестали разделывать на ней туши, потому что ноги вязли в грязи.

Один год был дождливым, другой ещё дождливее, потом несколько месяцев становилось суше, и взрослые решали, что вода наконец уходит. Фн-Мму каждый раз возвращалась проверять старые места и ругалась, если я предлагал перенести часть укрытий выше. Один из моих старших родственников был самым тяжёлым мужчиной в группе и хуже остальных переносил любую уступку территории. В спорах с соседями он не любил обходов: если угрозы не помогали, шёл прямо на ближайшего мужчину и заставлял того либо отступить, либо начинать драку. За годы такая манера стала для всех привычной, и его давно звали Хррф — Носорогом. Пока на земле можно было спать, Хррф не видел причины отдавать её воде.

К тринадцати годам спорить со мной стало сложнее. Не потому, что я вырос настолько сильным. Хррф всё ещё мог поднять меня за плечо и отшвырнуть в сторону, если бы захотел. Но огонь горел уже несколько лет, Пак-Хуу учила молодых делать большие двусторонние орудия, у большинства взрослых появились нормальные сумки и ремни, несколько охотников пользовались составными копьями. Я успел сделать простые копьёмёталки и несколько боло, а после особенно неприятной схватки с крупной кошкой мы начали надевать на охоту многослойные куски выделанной кожи на грудь, плечи и предплечья.

Изменились и укрытия: раньше во время дождя люди просто искали подходящее дерево, навес или клали сверху ветви. Теперь на знакомых стоянках оставались каркасы из жердей, а крыши мы покрывали связанными пучками травы и камыша. Некоторые получались достаточно плотными, чтобы внутри можно было спать даже под долгим дождём. Хррф издевался над моими первыми постройками, пока однажды не провёл сухую ночь внутри, когда его прежнее место под деревом превратилось в лужу. После этого он продолжил смеяться, но следующую крышу помогал связывать сам.

Именно в тот год вода пришла намного выше обычного. Дождь начался рано и почти не прекращался. Небольшие русла, которые прежде пересыхали за несколько дней, оставались полными. Нижние кормовые участки исчезли под мутной водой, а стада всё чаще обходили наш район выше по склонам. Мы переносили стоянку трижды за один сезон. Последнее место оказалось в лесу, куда раньше заходили в основном за плодами и древесиной.

Хррф ещё несколько дней спускался проверять нижнюю землю. Каждый раз возвращался мокрым до живота и всё злее швырял на землю бесполезные ветки, которыми отмечал глубину. Когда вода дошла до развилки дерева, возле которого он много лет спал в сухой сезон, спор закончился без слов. Он принёс свою шкуру наверх и больше вниз не ходил.

Ночью ливень усилился, гром почти не прекращался, ветер гнул верхушки, а вода текла между нашими укрытиями сплошными ручьями. Мы сидели под крышами, прижав к себе детей и вещи. Огонь пришлось разделить на несколько костров и укрыть со всех сторон, чтобы потеря одного не оставила нас без остальных.

Молния ударила неподалёку настолько резко, что несколько человек одновременно пригнулись. Сначала я увидел только белый свет между стволами, потом услышал треск, а ещё через некоторое время почувствовал запах дыма. Это было странно после недель дождя. Я вышел из-под крыши и прошёл к краю стоянки. За деревьями уже горела верхняя часть старого сухого ствола, а ниже огонь переходил на скопление мёртвых ветвей, которые лежали под густой кроной и промокли меньше остального леса.

Если бы ветер дул в другую сторону, мы могли просто отойти, но сейчас он нёс дым и огонь к стоянке. Пламя распространялось неровно: гасло на мокрой земле, снова поднималось на сухостое, перебрасывалось через кусты. Дым добрался до нас намного быстрее самого огня: сначала защипало глаза, потом дети начали кашлять, а через некоторое время дышать стоя стало труднее, и взрослые пригибались ближе к земле.

Уходить вверх по склону означало идти навстречу огню. В стороны лес тоже уже затягивало дымом. Ниже начиналась вода, от которой мы последние недели отступали. Хррф показал на северный склон, но там ветер уже прогнал серую полосу между деревьями. Фн-Мму держала Иик-Плучик за плечо; девочка вырывалась не потому, что хотела убежать, а потому что кашляла и пыталась закрыть лицо обеими руками.

Я посмотрел на наши крыши и понял, что свободным осталось только одно направление — вниз, в затопленную низину. Несколько секунд ушло на то, чтобы объяснить взрослым, зачем я режу крепление ближайшей хижины; Пак-Хуу поняла первой, сорвала другой ремень, дёрнула связанный пласт камыша вниз и начала складывать его вдвое.

Мы ломали жилища быстрее, чем когда-то строили. Большие связанные маты складывали слоями вокруг длинных жердей, поверх добавляли пучки сухой изнутри травы и стягивали ремнями. Плотам не требовалось выдерживать взрослого над водой: достаточно было удержать ребёнка, сумку с трутом и часть вещей, пока взрослые плывут или идут рядом.

Хррф перестал спорить, когда дым стал таким густым, что ближайшие деревья перестали быть видны. Он поднял два связанных мата, понёс вниз и первым шагнул туда, где ещё утром вода доходила ему до колен, а теперь поднялась почти до пояса. Фн-Мму положила Иик-Плучик на один из малых плотов, привязала к жерди сумку и сама вошла рядом.

Первые десятки шагов оказались легче, чем я ожидал. Между стволами течение почти не чувствовалось, дно оставалось твёрдым, а дым над водой был немного реже. Дальше склон ушёл вниз, и я перестал доставать ногами, ухватился за край связки и поплыл. За спиной трещали деревья, впереди люди кричали друг другу, чтобы не потеряться, хотя многих уже нельзя было увидеть.

Бегемотиха появилась справа между двумя затопленными стволами. Сначала над водой показались только глаза и ноздри. Потом животное поднялось на более мелком месте, и я увидел рядом маленькую голову детёныша. Самка развернулась к нам, несколько раз коротко открыла пасть и двинулась вперёд. Детёныш попытался уйти в другую сторону, она тут же вернулась к нему, подтолкнула мордой и снова стала между ним и людьми.

Когда Хррф поднял копьё, я успел ударить его по древку и показать влево, где между деревьями открывался проход. Он оскалился на меня, но в этот момент бегемотиха рванула. Вода перед ней поднялась, ближайший плот качнуло, Иик-Плучик свалилась в воду. Фн-Мму нырнула вслед раньше, чем я добрался до них. Хррф ткнул копьём в морду животного, не попал и едва успел отскочить за ствол. В этот момент детёныш снова отстал, самка развернулась к нему, и этого хватило. Я закричал всем уходить влево и сам потащил ближайшую связку за жердь. Несколько взрослых продолжали держать копья в сторону бегемотихи, но перестали перекрывать ей путь к глубокой воде. Фн-Мму вынырнула, одной рукой удерживая дочь за волосы. Иик-Плучик закашлялась, вцепилась в мат и больше не пыталась спорить ни с кем.

Когда между нами и детёнышем образовался свободный проход, самка перестала идти за людьми. Она толкнула малыша вперёд, прошла следом и вскоре скрылась в более глубокой протоке. Хррф ещё долго смотрел туда с поднятым копьём, потом опустил его и молча помог Фн-Мму закрепить дочь на плоту. После этого мы двигались медленнее и длинными жердями проверяли глубину, связанные плоты передавали от человека к человеку, детей держали ближе к середине. Дым постепенно оставался позади, зато вода становилась глубже. В одной протоке Хаарр, молодой охотник, которого звали Гепардом за скорость, шагнул с корня прямо в яму. Он вскрикнул и почти целиком ушёл под воду; рядом поднялись брызги, а тело резко дёрнулось в сторону. Крокодил держал его за голень, а Хаарр успел схватиться за корень обеими руками, а двое мужчин повисли на его плечах. Я ударил копьём в голову животного, лезвие скользнуло по твёрдой коже. Пак-Хуу ткнула ниже, в мягкое место у пасти. Крокодил резко дёрнулся, отпустил ногу и ушёл в мутную воду так быстро, что второй удар пришёлся уже в пустоту.

Зубы пробили икру с двух сторон; одна из костей, похоже, уцелела, но Хаарр не мог наступать на ногу. Мы уложили его на плот, перетянули раны чистыми полосами кожи и продолжили двигаться, потому что оставаться в воде возле крови было ещё хуже.

К вечеру дождь ослаб, и мы выбрались на длинную каменистую гряду, которая поднималась над водой всего на несколько человеческих ростов. Здесь почти не было горючего, а дым от пожара проходил южнее. Люди падали на мокрую землю, кашляли, вытряхивали воду из сумок и считали детей. К этому времени мы потеряли двух взрослых и одного ребёнка, ещё несколько человек были ранены. Огонь сохранился только в одном свёртке с тлеющей древесиной, который женщина несла на плоту под двумя слоями кожи.

На следующий день пожар ещё дымил на склоне, а вода вокруг гряды не начала спадать. Через три дня положение почти не изменилось. Мы сходили к прежней территории по краю затопленного леса и увидели, что возвращаться пока некуда. Нижние стоянки скрылись под водой, часть верхнего леса выгорела, звери ушли, а земля между ними превратилась в грязь и протоки.

Хррф долго стоял в воде возле места, где раньше начиналась наша сухая тропа. Потом поднял одну из уцелевших жердей, проверил глубину и бросил её. За все годы, что я его помнил, он всегда спорил за землю до последнего, но теперь даже он больше не говорил о возвращении, и нам пришлось искать другой участок.

Глава 7. Долгий путь. Часть 2.

2

Первые недели после наводнения мы ещё пытались остаться возле знакомого озера. Причина была простой: здесь люди знали, что можно есть, где искать камень и на каких участках появляются животные. Даже затопленная территория казалась надёжнее незнакомой земли, пока удавалось находить сухие места. Проблема выяснилась после первого же перехода к северу. Хорошая возвышенность уже принадлежала другой группе.

Мы заметили их раньше, чем они подошли. На ветвях висели старые связки травы, у воды лежали расколотые кости, а возле нескольких деревьев земля была вытоптана так, как бывает только рядом с постоянной стоянкой. Хррф всё равно хотел проверить, насколько хозяева сильны. Он повёл впереди шестерых мужчин, остальные держались сзади. Через некоторое время из кустарника вышли восемь взрослых, затем ещё несколько показались выше по склону. Они не бросались на нас, но мужчины подняли копья и начали медленно сокращать расстояние, а женщины уводили детей дальше.

Наше оружие было лучше, и несколько бросков из копьёмёталок могли бы ранить людей ещё до того, как их обычные копья стали опасными. Но ради одного сухого холма начинать драку, после которой нас могли преследовать родственники хозяев, не имело смысла. Я показал Хррфу, что нужно уходить; он долго стоял на месте, затем плюнул в сторону чужаков и отступил. Хозяева не пошли следом дальше границы своего участка.

Второе подходящее место оказалось пустым только утром. Мы нашли ручей, плодовые деревья и старые следы лошадей, поставили укрытия и успели прожить там четыре дня. На пятый вернулись люди, пользовавшиеся этой землёй в другое время года. Их было меньше нас, и первое столкновение закончилось бы в нашу пользу, но вечером на другом берегу ручья появился дым: к хозяевам пришли соседи. На следующее утро людей стало почти столько же, сколько у нас, а ещё через день две женщины из их группы показывали жестами на родню где-то ниже по течению. После этого пришлось уйти снова, а дальше происходило примерно то же самое. Где была постоянная вода, там почти всегда находились люди. Где хорошо паслись стада, чужие следы появлялись даже в тех случаях, когда самих хозяев не было несколько недель. Один раз мы дошли до места, которое действительно никто не использовал, и быстро поняли причину: вода там становилась горькой, а вокруг почти не было съедобных растений. Хррф попробовал её, сплюнул и больше не предлагал остаться.

Люди начали уставать не столько от переходов, сколько от неопределённости. Фн-Мму каждое утро спрашивала, насколько далеко я хочу идти, хотя прекрасно знала, что ответа у меня нет. Иик-Плучик быстро привыкла к новым стоянкам и воспринимала дорогу как обычную часть жизни, тогда как Токшл переносила переходы всё хуже. Старуха всё чаще садилась на привалах ещё до того, как взрослые решали остановиться, а вечером долго растирала колени и сердилась, когда кто-нибудь предлагал ей идти медленнее.

Хаарр выжил после укуса крокодила, но рана заживала тяжело. Первые недели его несли на плотах и жердях, потом он начал опираться на копьё. Быстрота, из-за которой он получил имя Гепарда, исчезла. Нога осталась немного короче и хуже сгибалась в голеностопе. Пока остальные дети смеялись над его походкой, взрослые продолжали пользоваться старым именем, хотя оно с каждым месяцем подходило всё меньше.

Я постепенно направлял поиски к северо-востоку. Группа считала, что мы просто обследуем берег и соседние участки, и это было правдой, хотя у меня имелась ещё одна причина: где-то впереди находилось место старых яслей, созданных в одной из прежних жизней. Позже я снова жил рядом и видел, что от первоначального порядка остались рассказы, привычки и люди, которые уже не понимали происхождения части вещей. Теперь мне хотелось узнать, осталось ли там хоть что-нибудь.

Сколько именно времени прошло, я не знал: иногда память удерживала последовательность жизней достаточно хорошо, иногда между двумя знакомыми событиями лежало столько рождений, что считать их было бессмысленно. Я мог сравнивать изменения тела людей, животных, берегов и языка, но перевести это в точное число лет не умел. Ясли могли исчезнуть десять тысяч лет назад, могли просуществовать дольше, могли превратиться в обычную стоянку, где никто уже не помнил, почему дети когда-то жили отдельно от большей группы.

Иик-Плучик по дороге несколько раз находила новые рои насекомых и каждый раз проверяла, годятся ли они в пищу. Однажды над влажной низиной поднялась тёмная масса мелких крылатых существ, очень похожая издали на знакомый вылет у озера. Девочка закричала так громко, что несколько взрослых решили, будто она увидела хищника. Потом бросилась собирать добычу и успела набить половину корзины до того, как остальные подошли.

Вкус оказался совсем другим, и Иик-Плучик первой положила горсть в рот, несколько раз пожевала и сразу перестала улыбаться. Отступать после собственного крика ей не хотелось, поэтому она проглотила, взяла ещё немного и показала, что еда хорошая. Токшл попробовала одну штуку, выплюнула и посмотрела на девочку. Через минуту почти вся группа уже смеялась. Иик-Плучик упрямо доела вторую горсть, потом незаметно высыпала остаток корзины в траву.

Путь к старому месту занял намного дольше, чем прямое расстояние между знакомыми ориентирами. Вода разлилась там, где раньше можно было пройти, и нам приходилось обходить заливы, искать мелкие переправы и не заходить на территории слишком сильных групп. Несколько раз мы двигались почти назад, чтобы обойти чужие стоянки. Хррф из-за этого всё чаще предлагал выбить хозяев с подходящего участка и закончить поиски.

Я не запрещал ему даже обсуждать такую возможность: люди не были моими подчинёнными, и если большая часть взрослых решила бы остаться и воевать, я мог лишь попытаться убедить их или уйти один. Пока количество противников каждый раз выглядело слишком большим, спор решался без меня. Хррф хотел землю, но умирать ради неё не собирался.

Когда я узнал дальний склон возле яслей, пришлось остановиться и долго смотреть: форма хребта изменилась мало, а два сухих русла проходили почти там, где я ожидал, только стали шире. Каменное обнажение на востоке тоже сохранилось. Если память не обманывала, старое место должно было находиться ниже, за длинным пологим спуском.

За длинным пологим спуском, где по памяти должны были начинаться сухие площадки яслей, лежала вода. Я ещё раз проверил направление, а на следующий день ушёл один вдоль берега, нашёл второй ориентир и убедился окончательно. Вода покрывала не только сами ясли, но и большой участок вокруг. Старые стены, ямы, места огня и всё, что могло сохраниться от построек, находились под толщей озера или давно были разрушены волнами и наносами.

Несколько часов я ходил вдоль берега, хотя искать было нечего. Иногда останавливался и пытался совместить нынешний рельеф с памятью о прежней жизни. Здесь когда-то начинался сухой подъём, там дети таскали древесину, чуть дальше стояла ограда; теперь между мной и теми местами плавали птицы.

Исчезновение яслей не должно было меня удивлять: я прожил слишком много жизней, чтобы рассчитывать на сохранность старой стоянки. Гораздо сильнее меня беспокоило другое: я опять оказался возле этого озера. До нынешнего рождения были другие места, огромное количество других групп, лесов, равнин и гор, но сюда я возвращался уже много раз.

Самое простое объяснение было очевидным: район долго оставался удобным для людей — постоянная вода, много животных, растения, рыба, камень. Чем больше здесь рождалось детей, тем выше была вероятность, что одно из моих следующих тел окажется среди них, и никакой иной причины могло вообще не существовать.

Но я не знал правила собственного рождения. Я не выбирал ни мать, ни тело, ни время. Иногда после смерти просыпался среди людей, которые выглядели почти так же, а иногда мир успевал заметно измениться. Я не знал даже, происходит ли новое рождение сразу или между смертью и следующим сознательным мгновением проходит какое-то время.

Почему тогда я был уверен, что место тоже выбирается случайно? Ответа у меня не было, поэтому после ещё нескольких минут у воды я вернулся к группе. Разбираться с этим вопросом сейчас всё равно было невозможно, а людям требовалась земля.

После затопленных яслей мне стало проще принять решение, которое до этого я откладывал. Вокруг озера мы уже достаточно долго проверяли одно место за другим. Хорошие участки принадлежали людям, а плохие можно было получить без войны, но жить на них означало постоянно голодать или ходить за пищей на чужую землю. Даже если мы выбьем одну слабую группу, вокруг останутся её соседи и родственники.

Севернее я знал другой мир не по рассказам и не по догадкам: я уже жил далеко за пределами Африки, доходил до восточных земель, рождался на Кавказе и в Европе. Люди там существовали, но их было намного меньше. В некоторых жизнях группа могла пройти десятки дней, не встретив ни одной человеческой стоянки. Земля не была лёгкой: холод, незнакомые животные, другие растения, длинные зимы. Но свободное место там ещё существовало.

Я показал взрослым направление на северо-запад и объяснил столько, сколько позволял язык: идти придётся долго, но там много земли, мало людей, достаточно воды и животных.

Хррф выслушал и показал на детей, затем на Токшл, потом на собственные ноги. Его ответ был понятен: тащить всех неизвестно куда бессмысленно, если землю можно взять ближе. Фн-Мму тоже не выглядела довольной и показала мне на Иик-Плучик и спросила, откуда я знаю, что впереди не будет ещё хуже.

Правдивый ответ здесь не помогал: рассказать ей о прежних рождениях можно было, но убедительнее это не становилось. Пришлось показать собственную голову, знак памяти, затем горы на северо-западе и жест «я был там». Фн-Мму несколько секунд смотрела на меня, после чего провела пальцем у виска тем самым движением, которым родичи с детства обозначали мои странности. Потом всё-таки показала: идём пока вместе, если станет плохо — решим снова.

Сразу мы не ушли и ещё несколько недель искали участок в северной части бассейна. Именно тогда встретили другую безземельную группу.

Они были меньше нашей, но выглядели лучше вооружёнными, чем большинство соседей. Почти у каждого взрослого мужчины имелось нормальное каменное острие, у нескольких женщин висели крупные двусторонне обработанные орудия. На стоянке горел костёр, который они охраняли внимательно: сухие угли лежали под навесом, рядом всегда находился человек. Позже выяснилось, что самостоятельно добывать огонь они тоже не умеют. Их костёр сохранялся много лет, переходя от одной стоянки к другой.

Первую встречу едва не испортил Хррф. Он увидел, что чужаков меньше, и сразу начал демонстрировать силу. В ответ вперёд вышел мужчина с разорванной когда-то верхней губой. Он был худее Хррфа, но не стал отвечать тем же. Сначала оглянулся на людей за своей спиной, потом на наше оружие и несколько раз показал на землю между группами, добиваясь ответа, собираемся ли мы нападать. Когда Хррф сделал шаг вперёд, мужчина не отступил, но и не приблизился: остановился там, откуда успевал уйти при первом броске.

Мы прожили рядом два дня, сохраняя отдельные костры и не подпуская детей слишком близко друг к другу. Мужчина с разорванной губой и дальше вёл себя так же: перед каждым сближением долго смотрел, кто где стоит, подходил сбоку, а при малейшей угрозе оставлял между собой и чужим достаточно места для отхода. Его звали Амш-Йау; первая часть имени относилась к повреждённой губе, вторая — к шакалу; по-русски я бы назвал его Рваногубым Шакалом. На третий день Пак-Хуу уже сидела рядом с их лучшим мастером камня. Они почти не разговаривали: чужак обрабатывал крупную гальку более короткими ударами и оставлял один край толще. Пак-Хуу сначала морщилась, потом взяла его заготовку, проверила кромку и принесла свою.

Через несколько часов каждый уже пробовал те движения другого, которые давали заметный результат. Пак-Хуу попробовала новый способ подготовки площадки под длинный скол. Чужой мастер стал чаще переворачивать заготовку и следить за симметрией двух сторон. Никто не спрашивал меня, правильно ли они работают.

У второй группы имелась та же проблема, что у нас. Их прежний участок оказался частично затоплен, а на оставшуюся землю пришли соседи. Несколько человек погибли, остальных вытеснили, и Амш-Йау искал место западнее и уже дважды получал угрозы от хозяев.

Соединиться предложил не я: вечером Хррф показал на обе группы, затем на хороший участок к северу, который мы видели днём. после этого изобразил нападение, а Амш-Йау долго молчал, потом кивнул.

Идея была неприятной, но логичной: вместе нас становилось намного больше обычной местной группы. У моих людей были копьёмёталки, боло, кожаная защита и составные копья. У новых союзников — хорошие мастера камня и ещё несколько сильных взрослых. Если где-то и существовал момент, когда можно было попробовать получить землю силой, он выглядел именно так.

Мы несколько дней наблюдали за выбранной группой. Взрослых у них было меньше половины нашего числа. Территория подходила почти идеально: ручей, сухая возвышенность, деревья, плодоносящие в разные сезоны, рядом проходили стада. Хррф смотрел на всё это и уже распределял места для укрытий.

Нападать решили утром, когда часть хозяев ушла за пищей. Убивать всех не требовалось: мы хотели ударить издалека, заставить оставшихся уйти, занять воду и не преследовать тех, кто отступит. При таком соотношении сил хозяева могли решить, что за участок не стоит умирать.

Сначала всё происходило именно так: наши дротики полетели раньше, чем обычные копья хозяев. Один мужчина упал с пробитым бедром, другой получил наконечник в плечо. Боло сбило молодого охотника, который пытался обойти нас через кусты. Остальные начали отходить к верхней части участка.

Через несколько минут слева раздался чужой крик, и из-за склона вышли люди, которых мы раньше не видели. Их было не меньше хозяев, а через несколько минут на другом берегу ручья показалась ещё одна группа. Женщина среди первоначальных защитников бросилась к ним, обняла одну из пришедших и сразу вернулась к своим мужчинам. Я увидел детей с похожими лицами по обе стороны и понял происходящее раньше Хррфа.

Только тогда стало ясно, что люди, на которых мы напали, имеют близких родственников сразу в нескольких соседних группах. Люди продолжали подходить без общего строя и приказа: кто-то бежал с копьём, кто-то привёл двух взрослых сыновей, несколько женщин оставили детей сзади и сами вышли ближе. Наше технологическое преимущество никуда не исчезло. Ещё два броска ранили нападающих, один человек упал после удара камня. Но когда я быстро сравнил число взрослых, их набиралось уже примерно впятеро больше нашего, и люди всё ещё подходили.

Хррф всё ещё пытался продвинуться к ручью. Он считал, что если мы займём воду и заставим первую группу бежать, остальные не станут рисковать. Я увидел людей, обходящих нас справа, и схватил его за плечо. Хррф сбросил мою руку, и тогда Амш-Йау сам встал перед ним и показал назад.

На несколько мгновений они почти подрались друг с другом. Этого хватило, чтобы справа полетели камни. Один ударил Хррфа в висок, другой попал мужчине из второй группы в зубы. Мы начали отходить, сохраняя строй настолько, насколько вообще могли. Люди с копьёмёталками бросали дротики по тем, кто подходил ближе, остальные прикрывали раненых.

Хррф получил копьё уже во время отхода. Каменный наконечник вошёл под рёбра сбоку. Он сломал древко и ещё прошёл несколько сотен шагов сам, потом начал спотыкаться. Четверым взрослым пришлось нести его на жердях.

Нас не преследовали далеко: местные остановились у границы своей земли и ещё долго кричали вслед. Им не требовалось уничтожать нас, потому что они уже сделали главное: показали, что даже две объединённые группы не могут просто выбрать хороший участок и объявить его своим.

Хррф прожил ещё четыре дня и оставался в сознании почти всё время, отталкивал воду, когда ему давали слишком часто, и дважды пытался подняться. На третий день уже не смог сесть без помощи. Ночью дыхание стало коротким и частым, утром он умер.

Его тело разделали, как делали с умершими родичами в этой группе. Мясо разделили между живыми, а я, глядя на череп, сразу понимал, что для знака он не подходит: Хррф был намного тяжелее меня, с массивной челюстью и широкой верхней частью лица. Счастье, найдя такой череп, стала бы искать совсем другого человека.

Пирамидку я всё равно построил неподалёку под сухим каменным выступом. Череп для неё нашёлся позже, когда умер молодой двоюродный брат по матери, похожий на меня телосложением и формой головы. После разделки я забрал кость, очистил её и вернулся к выбранному месту.

Камни уложил так, чтобы кладку нельзя было принять за случайный обвал. Рядом на защищённой поверхности вырезал знакомую последовательность знаков нашего со Счастьем языка. Смысл каждый раз собирался из тех же жестов и положений рук, которые мы когда-то придумали вместе.

Знаки передавали прежнее сообщение: «Радость; уходим от дождей на северо-запад; люблю; ищу; скучаю по тебе, Счастье моё».

Я перечитал знаки, положил череп сверху и вернулся к людям. Менять сообщение в следующих знаках я не собирался. Если Счастье найдёт хотя бы один, ей будет достаточно направления. Если найдёт несколько, поймёт, что я действительно продолжаю идти.

После смерти Хррфа никто больше не предлагал нападать на ближайшую группу только потому, что она выглядела слабее. Амш-Йау теперь показывал на людей, которые пришли на помощь хозяевам, каждый раз, когда разговор возвращался к земле. После отхода я снова и снова вспоминал людей, которые пришли защищать чужой ручей. Нужно было понять, почему несколько соседних групп рискнули своими взрослыми ради участка, на котором сами не жили.

Причину мы уже видели собственными глазами: женщины переходили между соседями, там рождались дети, их братья и сёстры оставались в прежней группе, потом кто-то уходил ещё дальше. Связи не были записаны и не образовывали никакого постоянного союза. Но когда на родственников приходила большая чужая группа, этих связей хватало, чтобы соседи взяли копья.

После этого я уже не воспринимал соседние группы как полностью отдельные друг от друга. Прежде чем снова идти через чужие территории, нужно было учитывать их родственные связи.

Глава 7. Долгий путь. Часть 3.

3

Через несколько недель мы вошли на участок небольшой группы возле широкой реки и остановились ещё до того, как хозяева показались. Мы вошли на участок небольшой группы возле широкой реки и остановились ещё до того, как хозяева показались. Раньше в такой ситуации взрослые сразу готовили оружие, дети собирались ближе к середине, а мужчины обеих наших бывших групп начинали спорить, стоит ли обходить землю стороной. Теперь Амш-Йау первым заметил молодую женщину, которая пришла к нам несколько дней назад от соседей, и подтолкнул её вперёд.

Молодая женщина пришла к нам сама несколькими днями раньше и почти всё время держалась возле одного из наших мужчин. Родственники не удерживали её, а перед расставанием мать долго сидела рядом и отдала дочери часть своей сумки. Когда хозяева реки вышли из кустарника, женщина узнала среди них старшую родственницу своей матери. Обе несколько секунд смотрели друг на друга, потом приблизились и начали быстро обмениваться жестами. Мужчины всё ещё держали копья, но расстояние между группами постепенно уменьшалось.

Нам разрешили набрать воду и остаться на краю участка до утра. На следующий день одна молодая женщина из местной группы ушла с нами к мужчине, с которым провела большую часть вечера. Та, что привела нас сюда, решила остаться возле реки. К утру между двумя группами уже появились новые связи: одна женщина осталась у реки, другая ушла вместе с нами, а родственники обеих знали, где теперь живут их дочери и сёстры.

Через несколько переходов этот порядок стал понятен без моих объяснений. При подходе к чужой территории мы старались сначала найти тех, кто имел родственников впереди. Женщины и мужчины, недавно присоединившиеся к нам, показывали свои связи, вспоминали имена, описывали родителей. Иногда это ничего не давало и хозяева не узнавали никого и всё равно встречали нас копьями. Но достаточно часто находился человек, который знал родственника одного из наших спутников или хотя бы происходил из той же группы через мать.

Мы не становились родственниками всем подряд. Позади нас постоянно оставались люди, которые теперь имели близких среди путников, а впереди к нам присоединялись новые. Если очередная группа решала напасть, ей приходилось учитывать, что среди нас могут находиться дети или братья её соседей. После нескольких неприятных случаев люди начали спрашивать о связях до того, как бросать камни.

Особенно хорошо это получалось у женщины с высоким лбом и сухим лёгким телом, которая пришла к нам одной из первых после неудачной войны. Она почти не вмешивалась в споры взрослых мужчин, зато быстро замечала, кто с кем держится, кто кому отдаёт еду и какие женщины пришли из других групп. После нескольких переходов её стали связывать с газелью: она двигалась быстро, держалась настороженно и первой замечала людей на открытом месте. Высокий лоб дал вторую часть признака. Её звали Тукха-Мэии — Высоколобая Газель.

Тукха-Мэии сама и показала, насколько далеко могут уходить связи. Через два года она решила остаться в группе у большого ручья. Мы продолжили путь, а ещё через несколько лет, обойдя горы и снова выйдя к знакомой цепочке стоянок, встретили её уже с двумя детьми. Она сначала подошла к нам с местными женщинами, потом увидела старых спутников и засмеялась. Её дети знали людей, которых она называла родственниками по прежней жизни, хотя сами никогда не были там, где родилась мать.

После этой встречи даже Амш-Йау перестал рассматривать переход женщин только как способ безопасно пройти следующую землю. Он увидел, что связи действительно сохраняются без нашего контроля. В некоторых местах нас пускали дальше потому, что несколько лет назад один из наших людей остался среди соседей. В других, наоборот, к нам приводили подростка, который хотел найти родственников матери в группе, через которую мы прошли раньше.

Дорога при этом не превратилась в непрерывное движение. Мы могли пройти двадцать или тридцать километров за хороший день, но таких дней в году было намного меньше, чем остановок. Иногда находили богатую долину и оставались там на три месяца или пережидали сезон дождей; дважды стояли почти по году, пока несколько женщин рожали, раненые восстанавливались, а вокруг было достаточно пищи. Затем снова двигались в общем направлении на северо-запад.

Постепенно к нам начали присоединяться молодые люди, которых никто не выгонял из собственных групп. Они сами видели причину идти с нами. Мы не владели землёй, зато почти всегда умели добыть еду. На охоте люди с копьёмёталками начинали бросать раньше, боло помогали задержать бегущую добычу, а нормальные ремни позволяли унести больше мяса за один переход. Даже когда охота не удавалась, у нас были сушёные запасы, собранные растения, иногда рыба и насекомые.

Я никого не уговаривал идти с нами и не обещал лёгкой жизни. Молодые сами сравнивали условия: у их родственников хороший сезон мог закончиться несколькими днями голода, если стадо ушло слишком далеко. У нас пищи обычно хватало дольше, потому что мы таскали с собой то, что другие предпочитали бросать: сушёное мясо, жир в обработанных оболочках, семена, трут, жилы, запасные ремни и хорошие каменные заготовки.

Одна охота особенно заинтересовала молодых мужчин из местной группы. Хозяева земли наблюдали издалека и не вмешивались, потому что заранее получили часть будущего мяса за право охотиться на их участке. Мы загнали животных к неглубокой ложбине. Два боло спутали ноги одной антилопе, ещё одну ранил дротик, брошенный с расстояния, на котором обычное копьё почти теряло смысл. Через несколько минут у нас было две туши, и никто из охотников не получил серьёзной травмы.

На следующий день трое молодых мужчин из местной группы пришли смотреть, как мы чиним оружие. Я показал им устройство составного копья, обработку жил и способ крепления наконечника, но копьёмёталку в руки не дал. Один из них несколько раз просил жестами, потом попытался выменять её на большой кусок хорошего камня. Копьёмёталку я ему не дал, хотя охотно показывал людям, как добывать огонь, как делать двусторонние орудия, как выделывать шкуры, плести ремни и сумки. Эти навыки улучшали жизнь соседей и редко превращались в прямую угрозу для нас. С копьёмёталкой и боло я поступал иначе: сегодня мы делили мясо, через год эти же люди могли защищать территорию, через которую нам придётся проходить. Учить потенциального противника дальнобойному оружию я не собирался.

Скрыть принцип полностью всё равно было невозможно. Люди всё равно смотрели: кто-то копировал форму, кто-то пробовал бросать короткое древко с отдельной палкой, кто-то связывал камни ремнём и быстро понимал, насколько трудно добиться нормального полёта. За двадцать пять лет отдельные варианты неизбежно расходились по группам. Я лишь не ускорял этот процесс собственными уроками.

Из трёх молодых охотников двое остались дома. Третий через несколько месяцев догнал нас с женщиной и маленьким ребёнком. Через год он уже пользовался копьёмёталкой вместе с нашими: к этому времени он жил, ел и рисковал рядом с нами, а его ребёнок рос среди наших детей.

Каменные приёмы я не ограничивал. За следующие годы Пак-Хуу и мастер из бывшей группы Амш-Йау переняли друг у друга удачные способы обработки. Постепенно различия между их работой остались только в хвате и нескольких привычных движениях, а молодых оба учили уже почти одинаково. Мне в эти занятия вмешиваться больше не приходилось.

Вместе с группой Амш-Йау к нам пришёл невысокий крепкий мужчина с заметным животом. Первые недели он неизменно оказывался возле любой еды раньше детей, совал нос в чужую работу и постоянно повторял звуки птиц и животных, иногда так точно, что люди оборачивались. Если где-нибудь лежал необычный блестящий камень, чужая сумка с новым запахом или незнакомая пища, мужчина обязательно подходил посмотреть. Только после нескольких таких недель я привык к имени, которым его звали остальные: Ум-Кар, Пузатый Ворон.

Он оказался полезнее, чем можно было подумать по первым неделям. В чужих группах Ум-Кар быстро запоминал местные варианты звуков, смешил детей и первым замечал, какие жесты отличаются от наших. Правда, любопытство регулярно приводило его в неприятности.

Однажды он увидел, как местная женщина достаёт мёд из дупла после того, как дым успокоил пчёл. Ум-Кар наблюдал недолго и решил, что понял всё. На следующий день ушёл к другому дереву один. Через несколько минут из леса донёсся крик, а затем появился сам Ум-Кар. Он бежал, размахивая руками, с целым роем вокруг головы. За ним катился дымящийся пучок травы, который он бросил слишком рано.

Он добежал до мутной лужи, прыгнул туда почти полностью и долго сидел, оставив наружу только нос. Дети собрались вокруг и начали повторять его бег, размахивая руками. Вечером лицо Ум-Кара распухло, один глаз почти закрылся. Он попытался прогнать смеющихся, но от резкого движения сам застонал и сел обратно.

Через несколько лет эту историю Ум-Кар рассказывал чужакам лучше любого другого. Он изображал пчёл, собственный бег, прыжок и опухшее лицо, каждый раз преувеличивая детали. Люди смеялись, напряжение после встречи спадало, и уже потом начинались серьёзные разговоры о воде, проходе и родственниках. После этого Ум-Кар сам начал разыгрывать свой неудачный поход за мёдом при встречах с чужаками; люди обычно смеялись, а разговаривать после общего смеха становилось проще.

Большую реку мы встретили на одиннадцатом году пути. Для детей, родившихся после Турканы, это была первая вода, через которую нельзя было просто перейти вброд. Взрослые долго искали место, где течение разбивалось на несколько рукавов. Плоты к тому времени уже не напоминали аварийные связки, которые мы делали во время пожара. За годы мы научились выбирать плавучий материал, лучше связывать жерди, делать отдельные мешки для сухих вещей и использовать длинные шесты на мелководье.

Иик-Плучик была уже молодой женщиной и работала в воде увереннее многих мужчин. Она несколько раз переплывала к небольшому острову, проверяла течение, потом возвращалась и спорила с Амш-Йау о месте переправы. Её мать Фн-Мму стояла на берегу и каждый раз начинала ругаться ещё до того, как дочь выбиралась из воды. Иик-Плучик отвечала тем же тоном, хотя девочкой за подобный спор получила бы по затылку.

Первая половина людей переправилась нормально, но затем один плот с двумя детьми и женщиной сорвало боковым течением. Верёвка натянулась, лопнула, плот понесло к глубокому рукаву. Мужчина из бывшей группы Амш-Йау бросился вплавь раньше родственников детей. Он догнал связку у поваленного дерева, удержал её за жердь и вместе с Иик-Плучик протащил к мелководью ниже по течению.

После этого никто уже не обсуждал, к какой из двух первоначальных групп он относился. Мать спасённого ребёнка несколько дней приносила ему лучшие куски, а её братья стали держаться рядом с ним на охоте. Разделение, которое в первые годы чувствовалось почти в каждой ссоре, постепенно исчезало без общего решения.

Через несколько месяцев после переправы пропал мальчик лет шести, родившийся уже в дороге. Его отсутствие заметили только к вечеру, когда дети начали собираться возле костров. Мать сначала обошла соседние укрытия, потом стала кричать его имя всё громче. Через несколько минут половина взрослых уже возвращалась по дневному следу, хотя впереди оставалось хорошее место для ночёвки и никто не хотел терять свет.

Следы ребёнка уходили от общей тропы к зарослям. Там мы нашли сломанные ветки, потом маленькие отпечатки на мягкой земле и наконец услышали голос сверху. Мальчик сидел на развилке дерева и не собирался спускаться. Под деревом ходил раздражённый кабан, время от времени бил клыками по коре и снова отходил на несколько шагов. Ребёнок, судя по следам, полез наверх после того, как сам подошёл слишком близко к животному.

Кабана можно было убить, но мясо нам в тот вечер не требовалось. Мы отошли, забрали ребёнка с другой стороны дерева и вернулись к стоянке уже в темноте. Мать ударила сына по затылку, потом прижала к себе и не отпускала почти до утра. На следующий день взрослые несколько раз повторяли его поступок жестами, а сам мальчик каждый раз отворачивался и делал вид, что занят едой. Поиск задержал всю группу на полдня. За ребёнком шли не только его ближайшие родственники: за годы совместной дороги взрослые привыкли следить и за чужими детьми, хотя по-прежнему хорошо знали, кто кому приходится роднёй.

Хаарр шёл всё хуже, потому что нога после крокодила так и не восстановилась полностью. С возрастом повреждённый сустав стал болеть сильнее, ступня разворачивалась наружу, и человек, которого когда-то звали Гепардом, почти всегда оказывался в конце колонны. Несколько подростков начали поддразнивать его старым именем, намеренно произнося его быстро и высоко. Хаарр сначала бил ближайшего палкой, потом просто перестал отзываться.

Новое имя возникло во время тяжёлого перехода по каменистой земле. Один молодой мужчина показал на его кривую ногу, затем изобразил барсука, который медленно идёт вперёд и не уступает тропу. Остальные засмеялись, и Хаарр засмеялся вместе с ними, а через несколько дней тот же зов повторили уже без насмешки. Постепенно его стали называть Топ-Гррии — Хромым Барсуком. Старое имя сохранилось только у нескольких взрослых, помнивших его до укуса.

К переименованию я не имел отношения: новое обращение просто стало звучать чаще старого и через несколько сезонов почти вытеснило его.

На тринадцатом году дороги пришёл первый за наш переход холод, который нельзя было переждать одной ночью. Утром вода в мелких лужах покрылась тонкой твёрдой коркой. Дети ломали её пальцами, пробовали на язык и носили куски к костру, чтобы посмотреть, как они исчезают. Старшие люди из Турканы реагировали иначе. Фн-Мму натянула на себя две шкуры, уселась почти в дым и весь день ругалась на север.

Иик-Плучик тоже терпеть не могла холод. Она выросла в дороге, но первые годы у тёплого озера помнила хорошо. Её собственный маленький сын, родившийся значительно севернее, бегал по белой траве босиком, пока мать не поймала его и не заставила обмотать ноги кожей. Ребёнок плакал не от холода, а потому что хотел снова разбивать лёд палкой.

Именно в эту зиму умерла Токшл, которая слабела ещё с осени. Переходы сократили, потом вообще остановились возле защищённого склона. Старуха ела мягкую пищу, грелась у огня и продолжала ругать молодых за неправильно высушенное мясо, пока у неё хватало сил говорить. За несколько дней до смерти Иик-Плучик приготовила лепёшки из насекомых по её способу. Токшл попробовала кусок, долго жевала беззубыми дёснами и после этого впервые не стала ничего исправлять.

Её смерть тяжело ударила по Иик-Плучик. Она не кричала и не бросалась на тело. После разделки долго сидела возле костра, перебирала высушенные остатки еды, которую они делали вместе, а когда кто-то взял одну лепёшку без спроса, ударила человека по руке почти тем же движением, каким Токшл когда-то била молодых.

Череп старухи для моего знака не подходил. Я построил пирамидку позже, когда той же зимой умер двоюродный брат, похожий на меня лицом. Мы нашли сухой навес возле заметной светлой скалы, которую можно было увидеть с далёкой тропы. Я уложил камни, оставил череп и вырезал тот же текст.

Знаки снова передавали то же сообщение: «Радость; уходим от дождей на северо-запад; люблю; ищу; скучаю по тебе, Счастье моё».

За прошедшие годы смысл сообщения не изменился. Мы действительно продолжали уходить от тех дождей, которые лишили первую группу земли, хотя сами дожди давно остались далеко позади. Я всё ещё искал Счастье и не знал, жива ли она сейчас, родилась ли где-то в другом теле или умерла задолго до того, как я оставлял очередной знак.

После зимы мы снова пошли и постепенно заметили, что людей вокруг становится меньше. Первым это отметил не я, а Амш-Йау: он несколько дней подряд искал чужие следы у воды и не находил. В Туркане подобное место уже давно использовала бы одна или несколько групп. Здесь можно было прожить неделю, потом перейти к следующей реке и снова никого не встретить.

Через год встреча с людьми стала отдельным событием. Мы замечали дым, следы или расколотые кости и иногда специально меняли направление, чтобы проверить, кто живёт рядом. Большая часть группы уже не понимала, зачем старики так внимательно рассматривают пустые берега. Для детей, родившихся в дороге, свободная земля постепенно становилась обычной.

Для меня это означало, что давнее решение оказалось верным. Мы шли туда, где людей было меньше, но останавливаться окончательно я пока не хотел. Я знал ещё более свободные земли дальше на запад и север. Пока группа могла двигаться и большинство соглашалось продолжать, мы не меняли направление. К этому времени вопрос о возвращении к озеру исчез из обычных разговоров: даже старшие уже обсуждали только следующий участок и следующий сезон.

Глава 7. Долгий путь. Часть 4 + научная.

4

К шестнадцатому году пути людей, родившихся после наводнения, стало больше, чем тех, кто помнил нашу первую территорию взрослым. Малыши первых лет дороги уже охотились, собирали пищу и выбирали себе партнёров. Молодые охотники знали, что когда-то мы жили возле огромного озера, но представляли его по рассказам так же, как дальние горы, которых никогда не видели. Если старики спорили о знакомых берегах, молодёжь слушала недолго и возвращалась к делам.

Иик-Плучик помнила озеро лучше многих. Ей было достаточно увидеть большой рой насекомых, чтобы начать сравнивать его с мухами детства, но ни один новый вид ей не нравился: одни были слишком горькими, другие слишком мелкими, третьи собирались плохо. Она давно умела готовить десятки новых продуктов и сама учила девушек тому, чему когда-то научила её Токшл, но при каждом разговоре о старой земле обязательно вспоминала именно мух.

Фн-Мму старела заметнее остальных: её волосы посветлели, руки стали медленнее, зато характер почти не изменился. Она всё ещё вмешивалась первой, если кто-то угрожал её дочери или внукам, хотя теперь Иик-Плучик успевала остановить мать раньше, чем та лезла в драку. Иногда они ругались из-за детей. Фн-Мму считала, что внуку позволяют слишком далеко отходить от стоянки. Иик-Плучик отвечала, что её саму в детстве невозможно было удержать даже за волосы. Мать показывала на шрам у дочери после старого падения в воду и считала спор законченным.

Пак-Хуу к тому времени заметно постарела. Один большой палец плохо сгибался после старой травмы, но она давно приспособилась и обрабатывала камень точнее, чем в молодости. Возле неё почти всегда сидели двое-трое молодых, однако я уже редко следил за их занятиями.

Иногда Пак-Хуу показывала двустороннюю обработку мастерам встреченных групп, если они сами хотели учиться. Результат получался разным: один через несколько дней уже уверенно повторял последовательность ударов, другой продолжал портить заготовки и вскоре бросал попытки, третий запоминал лишь отдельный приём и применял его по-своему. Я давно перестал ожидать, что разные люди после одного и того же показа станут работать одинаково.

На восемнадцатом году мы потеряли Фн-Мму. Никакой большой катастрофы не произошло: Фн-Мму несколько дней жаловалась на боль внутри живота, потом началась рвота и сильная слабость. Я мог давать ей воду, следить, чтобы она не лежала на холодной земле, пробовал известные мне растения, но причины болезни не знал. Через неделю сестра уже почти не вставала.

Иик-Плучик сидела рядом большую часть времени. Когда Фн-Мму пыталась оттолкнуть её и показать, что дочь должна идти заниматься ребёнком, Иик-Плучик просто возвращалась после каждого дела. В последний вечер мать попросила воды, выпила несколько глотков и долго держала дочь за запястье; к утру её рука уже остыла.

Иик-Плучик не позволила никому сразу трогать тело. Она сидела рядом до тех пор, пока Амш-Йау не подошёл и не показал на солнце, запах и следы хищников вокруг стоянки; только после этого дочь отошла. Во время разделки сама не ела, но и не мешала остальным. Позже взяла небольшой кусок мяса матери, завернула в лист и долго держала возле огня, пока всё-таки не съела.

Череп Фн-Мму я для знака не использовал. Она была женщиной и формой головы отличалась от меня достаточно, чтобы Счастье могла сделать неверный вывод. Через несколько месяцев умер другой родственник по материнской линии, мужчина примерно моего сложения. Мы находились возле сухого ущелья с заметной каменной стеной, и место подходило для очередной пирамидки.

Я снова уложил камни, очистил череп и вырезал знакомый текст. Знаки по-прежнему передавали одно сообщение: «Радость; уходим от дождей на северо-запад; люблю; ищу; скучаю по тебе, Счастье моё».

За годы я вырезал эту последовательность уже не первый раз, но никогда её не сокращал. Счастье могла найти один знак из четырёх, и любой должен был сообщить всё необходимое. Направление оставалось тем же: я всё ещё уходил на северо-запад и всё ещё хотел, чтобы она знала это.

Через два года после смерти Фн-Мму умер Топ-Гррии. Повреждённая нога давно не была его главной проблемой. Он научился идти медленно и мог проходить почти столько же, сколько остальные, если группа не спешила. Позже у него начался кашель: сначала он продолжал охотиться, потом стал оставаться у костров, а после особенно холодной недели уже не смог подняться утром.

Я помнил его быстрым подростком, которого все звали Гепардом, помнил кровь в воде после крокодила и годы, когда старое имя перестало подходить. Умер он Хромым Барсуком среди людей, для которых имя Хаарр уже ничего не значило; его сыновья знали только второе имя.

Череп Топ-Гррии подходил мне лучше многих родственников: мы происходили от сестёр одной матери и внешне были похожи. Я оставил его на четвёртой пирамидке у устойчивого каменного навеса и не изменил в тексте ни одного знака.

К этому времени человеческие встречи стали редкими настолько, что однажды мы прошли почти месяц, не увидев ни дыма, ни свежего каменного скола. Пищи при этом хватало: крупные животные держались возле рек и открытых участков, в лесах было достаточно орехов и корней. Иногда нам приходилось уходить из хорошей долины из-за хищников или зимнего холода, но никто не приходил объяснять, что ручей принадлежит его семье.

Амш-Йау поначалу воспринимал пустые места как ловушку. Он каждый раз искал старые следы людей дальше обычного, проверял возвышенности и отправлял разведчиков вдоль воды. С годами он перестал искать угрозу в каждой пустой долине, а на двадцатом году пути Амш-Йау сам предложил остаться надолго. Место действительно было хорошим, но я помнил, что дальше к западу существуют ещё более удобные долины и более мягкие зимы. Мы прожили там почти год и снова пошли.

За все прожитые жизни я не помнил другого перехода такого рода. Раньше люди смещались постепенно: одна группа уходила на несколько десятков или сотню километров, её дети продвигались дальше, а через много поколений получалось расселение на огромное расстояние. Теперь один и тот же замысел сохранялся уже два десятилетия, и я всё ещё шёл рядом с частью тех, кто покинул озеро вместе со мной; такого целенаправленного перехода за одну жизнь я действительно раньше не совершал.

Некоторые люди решили не идти дальше, но ссоры из-за этого не произошло: за годы отдельные семьи уже много раз оставались на промежуточных землях. Несколько молодых пар, две женщины с детьми и старый охотник остались у большой реки. Мы дали им огонь, часть запасных орудий и ушли. Через день никто не предлагал возвращаться за ними. Они сделали собственный выбор, как когда-то делали женщины, переходившие между группами.

Численность всё равно не падала сильно. К нам периодически присоединялись новые люди. Одних привлекало мясо, других большая группа, третьих родственники, уже шедшие с нами. Молодой мужчина мог прийти один, через несколько лет обзавестись женщиной и детьми, а потом остаться на подходящем участке. В результате состав менялся постоянно, но количество взрослых обычно оставалось достаточным для охоты и защиты.

На двадцать первом году мы встретили больших наземных обезьян. Я узнал их не сразу, потому что в прошлой жизни в этих краях видел похожих животных реже и немного южнее. Они были тяжелее большинства похожих обезьян, которых я встречал в прежних жизнях, уверенно передвигались по земле и держались группой. Людей не боялись настолько, чтобы убегать при первом появлении.

Первый конфликт с ними устроил Ум-Кар, когда мы оставили несколько сумок возле деревьев, пока разделывали тушу. Молодая обезьяна подкралась с другой стороны, схватила одну и побежала. Ум-Кар заметил пропажу, закричал и погнался за ней. Животное тащило сумку за ремень, несколько раз оглядывалось и явно не собиралось отдавать добычу.

Погоня закончилась возле группы обезьян, где молодая особь бросила сумку и прижалась к крупной самке. Та сразу вышла вперёд, поднялась выше на ногах, показала зубы и сделала несколько тяжёлых шагов навстречу. Ещё два взрослых животного приблизились с боков. Ум-Кар остановился, но продолжал показывать на сумку и ругаться так, будто обезьяна могла понять претензию.

Я подошёл достаточно близко, чтобы рассмотреть ситуацию: сумка лежала между ним и самкой, а внутри были сушёные корни, ремни и несколько камней. Убивать взрослую обезьяну ради этого означало рисковать руками и лицом, а за первой могли вмешаться остальные, поэтому я показал Ум-Кару отступить. Он ещё некоторое время стоял на месте, и самка тоже не отходила. Когда молодая обезьяна снова потянулась к сумке, взрослая рванула её за шерсть и оттащила к себе, после чего Ум-Кар наконец отступил. Когда расстояние увеличилось, животные перестали показывать зубы и через некоторое время ушли в кусты вместе с нашей едой.

Следующие несколько дней Ум-Кар жаловался каждому, кто соглашался слушать. Иик-Плучик особенно сочувствовала пропавшим сушёным плодам, потому что сама положила их в сумку. Через год при рассказе об обезьянах оба уже преувеличивали количество украденной пищи настолько, что молодые слушатели представляли почти весь наш запас.

Дальше зимы становились холоднее, но мы уже умели к ним готовиться: кожаную одежду делали плотнее, люди научились сшивать несколько слоёв, закрывать ноги, делать простые рукавицы, сохранять больше жира и сухого топлива. После каждой тяжёлой зимы люди запоминали, где одежда промокала, какие укрытия держали ветер и сколько топлива требовалось на ночь; следующей осенью эти ошибки уже старались не повторять.

К тридцати пяти годам моё нынешнее тело ещё позволяло охотиться, но последствия старых травм ощущались после каждого длинного дня. Колени болели на холоде, утром требовалось время, чтобы разогнуть спину, зубы стирались. Молодые мужчины не ждали, пока я первым подниму копьё, и всё чаще решали обычные дела без меня.

Меня это устраивало, потому что за двадцать лет люди научились решать большую часть обычных задач без моих подсказок, и именно этого я добивался. Каменные орудия и большую часть снаряжения теперь делали и переделывали без меня, огонь добывали сами, одежду шили, пищевые запасы готовили заранее. Ум-Кар и несколько женщин лучше меня разбирались в местных вариантах языка, Иик-Плучик организовывала сбор пищи у воды. Даже копьёмёталки собирали люди, которые никогда не видели моих первых образцов.

По дороге навыки менялись вместе с людьми. Те, кто оставался у соседей, передавали им свои приёмы; новые спутники приносили другие способы обработки камня, кожи и пищи. Одни из них исчезали через несколько поколений, другие сохранялись далеко от тех, кто показывал их впервые. Если после всего этого останутся только камни, по ним уже нельзя будет понять, сколько людей и переходов стояло между похожими способами обработки.

На двадцать четвёртом году я начал узнавать общую географию. Сначала знакомыми показались направления хребтов, потом широкая речная долина и несколько особенностей склонов. В одной из прежних жизней я уже приходил сюда с юга. Тогда мы жили у другой реки и позже ушли восточнее. Теперь я подходил к тому же большому району с совсем другой группой.

Эту землю я уже видел в прежних жизнях. Для остальных память начиналась в Африке или вообще в дороге, и им было безразлично, как я называл про себя континенты. Они замечали леса, открытые участки, множество животных и всё более редкие человеческие следы.

Весной двадцать пятого года мы вошли в широкую долину у невысоких лесистых склонов. Здесь росли орехи, по открытым участкам ходили лошади и олени, возле воды попадались следы носорогов. Мы нашли несколько старых человеческих костей и один очень грубый каменный отщеп, но свежих следов не было, и за неделю никто не появился. Амш-Йау отправил людей вниз по реке. Пак-Хуу ушла к галечнику и вернулась с несколькими подходящими камнями. Иик-Плучик обследовала мелкие заводи, нашла моллюсков и растения, которые уже знала по предыдущим годам, а охотники принесли молодого оленя. На десятый день группа всё ещё оставалась одна.

Разговор о дальнейшем пути возник вечером. Раньше такие разговоры почти всегда начинались с вопроса, где искать следующую воду. Теперь несколько взрослых по очереди показывали на местность вокруг и спрашивали меня, зачем идти дальше. Здесь было достаточно пищи, сухих мест, древесины и камня. Зима обещала быть неприятной, но не хуже тех, которые мы уже пережили, а других людей рядом почти не было. Причины продолжать путь я больше не видел. Двадцать пять лет назад нам требовалась земля, на которой можно жить без постоянной войны с хозяевами. Теперь такая земля находилась вокруг нас. Моё желание идти ещё западнее не давало группе ничего необходимого.

После нескольких обсуждений группа решила остаться, хотя первые месяцы люди всё равно сохраняли привычки дороги. Сумки держали собранными, запасные ремни лежали рядом, укрытия строили так, чтобы их можно было быстро разобрать. Потом появились вещи, которые никто не собирался переносить: тяжёлые камни у костров, глубокие ямы для хранения, более плотные стены от ветра. Молодые начали спорить о лучших местах для постоянных укрытий.

Иик-Плучик особенно быстро заняла участок возле воды. Её сын уже считался взрослым и всё чаще уходил с охотниками, но возле воды Иик-Плучик по-прежнему следила за младшими детьми группы. Иногда она отгоняла кого-нибудь от глубокого берега теми же движениями, которыми Фн-Мму когда-то вытаскивала из воды её саму. Если я напоминал об этом, Иик-Плучик показывала мне неприличный жест и продолжала следить за детьми.

Мне было около сорока, и в этой жизни это ощущалось старостью сильнее, чем когда-то в человеческом теле XXI века. Я ещё ходил сам, мог работать и иногда выходил на короткую охоту, но молодые двигались быстрее, видели лучше и восстанавливались за одну ночь после перехода, который мне напоминал о себе несколько дней.

Однажды я ушёл к реке один не для проверки территории и не для поиска пищи, а просто сел на сухом участке берега, нашёл несколько плоских камней и начал бросать их по поверхности. Первый камень вошёл в воду сразу, второй подпрыгнул один раз, а третий прошёл несколько касаний, прежде чем утонуть.

Блинчики я не делал уже очень давно: в некоторых телах кисть и плечо плохо подходили для такого броска, в других не попадалась спокойная вода, а чаще на подобное просто не оставалось желания. Теперь времени оказалось достаточно, и после нескольких бросков я посмотрел на стоянку выше по берегу. Там жили люди, которых я привёл сюда из Африки. Точнее, только часть из них происходила от той первой группы. Многие присоединились по дороге, другие родились уже после перехода через первые большие реки. Но двадцать пять лет назад именно я предложил не искать очередной клочок земли у озера, а идти далеко на север, и люди согласились идти со мной.

Следующий камень остался в руке, когда мне пришла неприятная мысль: возможно, я лишил этих людей части будущего, которое у них могло бы быть.

Не в ближайшем году и даже не через тысячу лет. Я помнил старую историю собственного вида. До неандертальцев оставалось очень долго, впереди будут многократные похолодания, ледники, изменения животных и растений. Потом из Африки выйдут люди, к которым когда-то принадлежал я сам, и население Европы изменится снова.

В той истории, которую я помнил, европейские линии древних людей не превращались прямо в будущих сапиенсов. Они менялись, разделялись, смешивались с другими и со временем исчезали как отдельные группы. Если бы люди, которых я вывел от озера, остались в Африке, могла ли какая-нибудь очень далёкая ветвь их потомков когда-нибудь войти в популяции, из которых возникнут сапиенсы? Я этого не знал, но теперь своими решениями отвёл их далеко на север.

Мысль выглядела убедительно только первые несколько секунд. Потом я вспомнил затопленную землю у озера, пять групп, вставших против нас, копьё в боку Хррфа и месяцы, когда мы не могли найти участок и каждый хороший ручей уже принадлежал кому-то другому.

Я не мог даже определить, какое именно будущее якобы у них отнял. Иик-Плучик могла погибнуть в воде в день пожара. Её мать могла получить копьё при первой попытке занять чужую землю. Топ-Гррии мог не пережить укус крокодила. Половина нынешних детей вообще не появилась бы, если бы их родители не встретились во время дороги. Никакой линии, которую я якобы отвёл от будущих сапиенсов, до моего решения ещё не существовало в готовом виде.

Кроме того, прежняя история давно перестала быть надёжным прогнозом. Я уже много раз менял ход событий; то же делали Счастье, Смерть, Сын Бога и другие люди с памятью, оставляя после себя огонь, оружие, правила, детей и группы. Некоторые технологии исчезали, другие распространялись намного раньше известного мне археологического времени. Даже если я точно помнил, что случилось в прежнем мире, нынешний не обязан был повторить тот же путь.

Но оставался другой вопрос: если через достаточно большой срок потомки любой небольшой группы могут исчезнуть или смешаться с другими так, что прежнего сообщества больше не будет, что тогда вообще значит дать людям будущее? Я спасал их от голода, копий и хищников, хотя не мог обещать существование их потомков через сотни тысяч лет. От этого нынешняя жизнь не становилась короче, но я всё равно не мог понять, как сравнивать несколько спасённых десятилетий с будущим, которого никто из нас не увидит.

Я долго держал камень, пока он не нагрелся от ладони, потом бросил. Он четыре раза коснулся поверхности и ушёл под воду.

Сверху по берегу спустилась Иик-Плучик. Большие глаза почти не изменились, но девочки с маленькой корзиной давно не было. Волосы у висков начали светлеть, руки покрывали старые порезы, а привычка первым делом смотреть на воду сохранилась с детства.

Она остановилась рядом, посмотрела на мой следующий камень, потом на реку и на стоянку выше; некоторое время мы молчали, прежде чем Иик-Плучик первой показала на лес, на следы животных у воды и на орехи, которые люди сушили возле укрытий.

— Хурааа, здесь хорошо, мяса и орехов много, — сказала она, ещё раз оглядела берег и тяжело вздохнула. — Только вот совсем нет мух.

Научная основа художественной реконструкции

Кокиселеи и ранний ашель

Археологический комплекс Кокиселеи расположен в западной части бассейна Турканы, в отложениях формации Начукуи. Стоянка KS4 датирована примерно 1,76 миллиона лет назад и содержит один из древнейших надёжно датированных комплексов ашельских орудий. Среди находок есть крупные двусторонне обработанные изделия, изготовленные в том числе из фонолита. Важная особенность района состоит в том, что ашельские и более простые олдувайские комплексы существуют рядом по времени. Поэтому сосуществование групп с разной техникой обработки камня и постепенное перенятие отдельных приёмов соответствует реальной археологической картине лучше, чем модель мгновенной замены одной индустрии другой.

Природная среда западной Турканы

Около времени KS4 бассейн занимало крупное и меняющееся озеро Лореньянг. Осадочные разрезы Кокиселеи фиксируют озёрные берега, пляжные и лагунные участки, а также реки, впадавшие в озеро. Реконструкции по почвенным карбонатам и фауне показывают мозаичный ландшафт: открытые травянистые пространства сочетались с кустарниками и более древесными участками возле воды. Береговая линия неоднократно смещалась, поэтому расширение водоёмов, затопление низких участков, изменение русел и необходимость обходить новые заливы соответствуют динамике самого бассейна.

Фауна Кокиселеи

В комплексах Кокиселеи и близких отложениях этого времени известны крупные бегемоты, носороги, лошади двух эволюционных линий, разнообразные полорогие, свиньи и крупные хищники. Особенно многочисленны остатки бегемотов; присутствуют взрослые и молодые животные, что указывает на устойчивые водные местообитания. В региональной фауне известны крокодилы и другие водные позвоночные. Поэтому опасная встреча людей с бегемотихой и детёнышем в затопленной низине, а также нападение крокодила в протоке не требуют животных, чуждых местной экосистеме.

Дожди и пожар

Новые высокоразрешающие данные из керна WTK13 в западной Туркане охватывают интервал вскоре после 1,76 миллиона лет назад. Они показывают сильные колебания осадков на тысячелетнем масштабе и увеличение пожарной активности при усилении увлажнения. Авторы интерпретируют такую связь как топливно-ограниченный режим: больше осадков давало больше растительной массы, а значит, в подходящие периоды становилось больше материала для горения. Это важно для сцены главы, где многолетнее увеличение влажности не исключает природного пожара. Конкретный удар молнии и конкретный пожар художественной линии не установлены геологически, но сочетание сильных дождей, богатой растительности и заметной природной пожарной активности для западной Турканы того времени физически правдоподобно.

Сезонные водные насекомые как пищевой ресурс

Прямых данных о приготовлении водных насекомых людьми Лореньянга 1,76 миллиона лет назад нет. Однако массовые вылеты водных двукрылых являются реальным явлением крупных африканских озёр. У современного озера Малави огромные рои озёрных мошек традиционно собирают корзинами и перерабатывают в плотные пищевые лепёшки; известны также сушка и другие способы приготовления. Это не доказательство такого же обычая у ранних Homo, а этнографический и экологический аналог, показывающий, что короткий массовый вылет насекомых способен быть значительным сезонным источником животного белка и собираться простыми плетёными приспособлениями.

Дальние переходы ранних Homo

К моменту действия главы люди уже находились далеко за пределами Восточной Африки. Надёжные находки из Дманиси относятся примерно к 1,85–1,77 миллиона лет назад. В 2025 году в Грэунчану, в долине Олтеца на территории современной Румынии, были опубликованы кости животных с уверенными следами разделки; сочетание биостратиграфии и уран-свинцового датирования показывает возраст местонахождения не моложе примерно 1,95 миллиона лет. Следовательно, появление людей в Юго-Восточной и Восточно-Центральной Европе предшествует времени финала главы. Археология не позволяет определить, сколько лет занимал путь конкретной группы и проходила ли одна общность тысячи километров без распада, однако сама география известных ранних находок показывает, что коридор из Африки через Переднюю Азию в Европу уже был преодолим для ранних Homo.

Долина Олтеца около времени финала

Серия раннеплейстоценовых местонахождений долины Олтеца охватывает большой временной интервал. Грэунчану и Ла-Пьетриш относятся примерно к 2,2–1,9 миллиона лет назад, Ла-Пьетриш, вероятно, старше 1,7 миллиона лет, а более молодое Фынтына-луй-Митилан датируется интервалом после 1,8 миллиона лет и, возможно, вплоть до примерно 1,1 миллиона лет. Поэтому возраст порядка 1,74 миллиона лет находится внутри хорошо представленного раннеплейстоценового этапа развития этой долины, хотя конкретная человеческая стоянка такого возраста в месте финальной сцены не установлена.

Палеоэкологические реконструкции долины показывают преимущественно открытые ландшафты с древесной растительностью и значительными водными ресурсами. В фауне присутствуют мамонты, носороги, лошади, олени, полорогие, бобры, дикобразы, крупные хищники и другие животные. Такое сочетание поддерживает изображение богатой дичью речной долины с лесными участками, орехами и постоянной водой.

Крупные наземные обезьяны Европы

В Грэунчану найдены остатки Paradolichopithecus arvernensis — крупной преимущественно наземной обезьяны папионинового типа. Прямые находки долины Олтеца относятся в основном к более старому интервалу около 2,2–1,9 миллиона лет назад. Сам род был широко распространён в плиоцене и раннем плейстоцене Европы и Азии и исчез из европейской фауны позднее, вероятно около 1,6 миллиона лет назад. Поэтому встреча с крупными наземными обезьянами на пути через Юго-Восточную Европу около времени главы возможна, хотя конкретная популяция в конкретной точке маршрута является художественной реконструкцией.

Глава 8. Гигант. Часть 1.

Глава 8 «Гигант»

Вид: гигантская человекообразная обезьяна

Время: около 1,7 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Южный Китай, карстовые долины и лесистые низины

1

К двум годам я уже достаточно хорошо понимал две вещи. Во-первых, мне опять досталось тело, которое не имело никакого отношения к линии людей, способных когда-нибудь построить города, написать книги и добраться до того века, из которого я когда-то пришёл. Во-вторых, закончить эту жизнь оказалось намного труднее, чем я рассчитывал.

В прошлых воплощениях подобное случалось не раз. Я рождался в телах, от которых нельзя было ждать ни сложной речи, ни нормальной работы руками, ни возможности передать людям хотя бы часть накопленных знаний. Иногда я оставался и проживал такую жизнь до конца, особенно если вокруг хватало еды, а от меня никто ничего не требовал. После нескольких тяжёлых человеческих жизней даже тупое спокойствие имело свои преимущества. Но чаще я не видел смысла тратить десятки лет на ожидание следующего рождения. В этот раз решение я принял рано. Выполнить его мешала мать.

Она была крупной даже среди взрослых самок нашей группы и относилась ко мне с такой внимательностью, которую я сначала считал обычной заботой о детёныше. После нескольких моих попыток уйти туда, где маленькому обезьяньему телу было особенно опасно, забота стала почти непрерывной. Если я отходил дальше нескольких десятков шагов, она прекращала есть и шла следом. Если исчезал за кустами, через несколько мгновений слышался её раздражённый зов. Когда я начинал спускаться к воде по крутому берегу, мать оказывалась рядом ещё до того, как мне удавалось выбрать действительно неудобное место.

Однажды я специально дождался, пока она займётся корнями возле упавшего дерева, и пошёл к обрыву, который заметил утром. Скала там уходила вниз почти отвесно, а под ней лежали крупные камни. До края оставалось несколько шагов, когда меня дёрнуло назад так резко, что ноги оторвались от земли. Мать прижала меня к боку одной рукой, второй несколько раз ударила по голове, потом унесла метров на сто от обрыва и ещё долго не отпускала. В её поведении не было ничего сложного: детёныш полез туда, где может погибнуть, значит, его надо вытащить и наказать. Объяснить, что именно гибель меня и устраивает, я не мог.

Через несколько дней я попробовал уйти к глубокому участку реки. Мать вытащила меня за шерсть на плече. Ещё позже я остался на открытом месте, когда из зарослей появился крупный кошачий хищник. Тот присел, оценивая расстояние, но до меня не дошёл. Отец заметил его раньше, чем зверь решился на бросок, поднялся на задние ноги, ударил ладонями по земле и пошёл прямо к нему. Хищник отступил, потом развернулся и исчез между деревьями. Отец вернулся, толкнул меня так, что я прокатился по траве, и несколько минут ходил рядом, тяжело дыша и время от времени показывая зубы.

Самой неудачной оказалась попытка спровоцировать чужого взрослого самца. Я видел его у дальних деревьев и вполне разумно рассчитывал, что незнакомый детёныш, который слишком близко подойдёт и начнёт вести себя вызывающе, долго не проживёт. Чужак действительно разозлился почти сразу. Он двинулся ко мне, ударил по стволу и издал низкий звук, от которого остальные дети нашей группы сразу бросились к самкам. Я всё равно остался на месте. Через несколько секунд между нами оказался отец. Ещё через несколько — оба взрослых носились по поляне, ломая кусты и швыряя друг в друга ветви, а мать тащила меня прочь, прижимая к животу так сильно, что стало трудно дышать.

После этого она окончательно решила, что оставлять меня одного нельзя. Я приобрёл свободу только в пределах её взгляда, а все опасные места мать стала замечать раньше меня. Мне пришлось признать очевидное: пока я настолько мал, собственная смерть зависит не только от моего желания.

Это раздражало сильнее, чем сама новая жизнь. Однако со временем появилось ещё одно обстоятельство, которое я сначала не хотел замечать. Мать запоминала мои привычки. Она знала, какие плоды я предпочитаю, и оставляла мне часть, если находила их первой. Ночью подтягивала ближе, когда становилось холодно. После стычки с чужим самцом несколько дней прихрамывала, потому что получила удар, прикрывая меня, и всё равно таскала меня на себе, когда группа шла далеко. Отец тоже перестал быть просто большим телом, которое иногда мешало моим планам. Он приносил ветви с молодыми листьями, отгонял молодых самцов, когда те слишком грубо играли со мной, и однажды полез в воду за мной, хотя сам явно не хотел туда заходить.

Я продолжал считать эту жизнь бесполезной, но уже не мог относиться к двум существам рядом так, будто они были случайной частью местности.

К тому времени я научился достаточно ловко работать пальцами. Они были огромными по сравнению с человеческими, но для простого плетения годились. Из длинных сухих стеблей я сделал широкую шляпу. Первая развалилась ещё до вечера, вторая держалась лучше. Я не собирался защищаться ею от солнца. Мне нужен был знак, который Счастье могла заметить сразу, если когда-нибудь окажется поблизости. Мать увидела шляпу, сняла её с моей головы, понюхала и выбросила. Я снова принёс шляпу обратно. Она снова сняла её с головы.

На третий раз мать разорвала плетение и вернулась к еде. Я сделал новое на следующий день. Молодой самец заинтересовался странной вещью, отобрал её, надел на собственную голову, походил так среди детей, вызвав у них возбуждённые крики, потом растоптал. Через два дня у меня была ещё одна.

Эта борьба продолжалась несколько недель. Постепенно взрослым это просто надоело. Мать ещё иногда поправляла шляпу, если край закрывал мне глаза, но больше не выбрасывала. Остальные тоже привыкли к детёнышу, который зачем-то носит на голове сплетённую сухую траву. Для них это была одна из моих многочисленных странностей. Для меня — возможность однажды быть узнанным человеком, которого я искал слишком долго.

Надежда была почти теоретической. Южные земли были огромны. За прошедшие жизни я несколько раз рождался здесь и хорошо знал многие долины, известняковые хребты, реки и сезонные кормовые места. Где-то под сухими навесами лежали мои старые тайники с металлическими слитками, наконечниками, ножами, топорами и защитой. Иногда я добирался до них в человеческом теле, забирал нужное и пополнял запасы. Сейчас они были бесполезны. Большая часть вещей предназначалась для человеческих рук, а таскать металл ради самой возможности им владеть я не собирался. Гораздо важнее были пирамидки.

После появления нашего общего письменного языка мы со Счастьем оставляли их в местах, где сухой камень мог сохранить знаки надолго. Простая кучка камней ничего не гарантировала. Подобные формы иногда возникали сами, поэтому сверху мы клали подготовленный череп, а рядом выбивали или рисовали последовательность положений рук. Человек со стороны увидел бы непонятные царапины. Мы читали их как жесты.

Однажды наша группа пришла к знакомому скальному навесу. Взрослые направились к деревьям внизу, где созрели плоды, дети разбрелись рядом с самками. Я увидел камни почти сразу. Пирамидка стояла там, где раньше её не было.

На вершине лежал небольшой человеческий череп. Кость была очищена, а возле затылка ещё сохранялся запах дыма. Не старый, впитавшийся в камень, а свежий. Кто-то обрабатывал этот череп совсем недавно. Я приблизился, не обращая внимания на зов матери, и увидел знаки на стене. В начале записи стояло знакомое имя: Счастье.

Дальше шёл короткий рассказ. Она кочевала где-то в этих местах, встречала пятерых таких, как мы, и считала всех ненормальными. Последовательность следующих знаков заставила меня несколько раз проверить, правильно ли я понял. Только я, по её мнению, оставался нормальным. Она любила меня, ждала и скучала. Последний вопрос был простым: где ты, Радость моя?

Я долго сидел перед стеной, пока мать не подошла и не потянула меня за плечо. Впервые за эту жизнь мне совсем не хотелось ни к обрыву, ни в глубокую воду, ни к хищникам. Теперь требовалось прожить достаточно долго, чтобы она успела меня найти.

Ответ пришлось писать быстро. Мать уже раздражалась, а альфа уходил к остальным. Я выбил короткую последовательность: я здесь; огромная обезьяна; маленький; уйти от группы не могу; ищи меня. Ни названия моего вида, ни подходящего отдельного жеста для него у нас всё равно не было. В конце добавил свой личный знак и схематичное изображение шляпы.

Следующие три года превратились в очень медленную погоню, в которой оба преследователя почти не распоряжались собственным маршрутом.

Счастье тоже оказалась слишком молода, чтобы свободно уходить от своей группы. Я понял это по сообщениям. В одном она писала, что двигалась на запад, но старшие повернули к воде. В другом сообщала, что видела мой знак месячной давности и пыталась задержаться, пока её не заставили идти дальше. Иногда она опережала нас. Иногда я находил её след через несколько недель после того, как она прошла тем же местом. Несколько раз расстояние между нами, судя по свежести костров и записей, сокращалось до одного-двух переходов, а потом альфа моей группы выбирал другое кормовое место.

Я начал оставлять знаки при каждой возможности. Под сухими навесами ставил маленькие пирамидки, на камне отмечал направление, иногда указывал знакомые реки или скалы, к которым группа, скорее всего, пойдёт дальше. Шляпа за это время сменилась множество раз. Я рос, старые становились тесными, дождь размягчал плетение, молодые иногда всё ещё пытались её отобрать. Каждый раз я плёл себе новую.

Постепенно поиски изменили и отношение матери к моим странностям. Раньше она следила за мной, потому что я постоянно пытался погибнуть. Теперь я, наоборот, старался не отставать, заранее замечал опасность и иногда первым предупреждал остальных. Мать всё ещё ходила следом, но уже не хватала меня каждый раз, когда я отходил к скалам. Отец несколько раз стоял рядом, пока я царапал камень, и явно не понимал, зачем детёныш портит твёрдую поверхность.

К пяти годам я стал достаточно большим, чтобы ходить отдельно от матери большую часть дня. До взрослого самца мне оставалось далеко, но рядом с человеком моё тело уже казалось огромным. Я мог поднять камень, который взрослый эргастер с трудом сдвинул бы с места, и сломать толстую ветвь, навалившись на неё обеими руками. Именно тогда мы наконец встретились.

То утро выдалось особенно жарким. Группа кормилась в редком лесу возле воды. Я сидел на низком камне и пытался поправить край очередной шляпы, когда со стороны открытого участка послышались короткие человеческие крики.

Первым на шум поднялся отец. Самки начали собирать детей. Через несколько мгновений между деревьями появились люди.

Их было много, намного больше, чем требовалось для случайной встречи. Часть держала длинные копья, несколько человек несли короткие дротики и деревянные приспособления, которые я слишком хорошо знал. Это были хорошо знакомые мне копьёмёталки. Кто-то в этих землях уже научил их тому, до чего я сам когда-то доходил в других жизнях, или знание пришло сюда через цепочку групп.

На размышления времени не осталось. Один из охотников разогнался, рука с копьёмёталкой ушла назад, и дротик пересёк расстояние быстрее, чем мать успела оттолкнуть молодого детёныша. Наконечник вошёл ей сбоку в шею.

Она схватилась за древко и дёрнула. Кровь из раны пошла сразу и обильно. Мать попыталась вдохнуть, вместо обычного звука получилось влажное хрипение. Я оказался рядом раньше, чем понял, что делаю. Она стояла на коленях, одной рукой удерживая меня за плечо, хотя теперь уже я мог поддерживать её. Следующий вдох не получился. Кровь пошла изо рта, пальцы разжались, и тяжёлое тело опустилось на землю. Отец издал такой громкий крик, что ближайшие люди отступили. Потом он бросился к ним.

Но охотники не стали сразу разбегаться. Один отходил, продолжая кричать и размахивать копьём, другой подбегал сбоку, третий метал дротик. Отец менял направление почти после каждого нового раздражителя. Он был быстрее, чем люди ожидали, и один мужчина не успел отскочить: удар отбросил его на несколько шагов. Но остальные сразу разошлись, и новый дротик вошёл отцу в бок.

Среди людей двигалась молодая женщина. Она не бросала оружие. Вместо этого она мешала бросать другим. Сбила руку одному метателю, оттолкнула второго, закрыла собой направление на убегающую самку с ребёнком. Мужчина рядом заорал на неё и попытался оттащить. Счастье вырвалась из его рук. И тут я увидел её сумку. Потом ножны на бедре и каменную рукоять знакомой формы. Шляпа на моей голове вдруг перестала быть главным знаком. Я уже знал, кто передо мной.

Счастье успела помешать ещё одному броску. Тогда высокий охотник развернул копьё и ударил её древком по голове. После удара она сразу упала. Я перестал смотреть на мать.

Отец всё ещё пытался добраться до людей и получал новые раны. Если продолжать так, через несколько минут не останется никого. Я издал сборный крик, которым взрослые созывали группу при большой опасности, и бросил камень в ближайшего охотника. Камень попал ему в плечо. Мужчину развернуло, копьё выпало. Я пошёл именно к нему.

Сбоку закричал другой, пытаясь отвлечь. Но я даже не повернул головы. Первый отступал, затем побежал. Я продолжал преследовать выбранного мужчину. Он был быстрее на ровном месте, но перед ним оказались кусты. Мужчина потерял несколько мгновений, обходя их, и этого хватило. Я поймал его за спину, ударил о землю и больше к нему не возвращался. После него я выбрал следующего охотника.

Два молодых самца нашей группы поняли принцип не так, как понял бы человек, но увидели результат. Один поднял тяжёлую ветвь и пошёл за мной. Четыре взрослые самки перестали только уводить детей и тоже развернулись к людям. Отец всё ещё атаковал каждого, кто кричал ближе, зато вокруг него впервые появились другие крупные тела, которые не разбегались.

Охотники продолжали метать дротики, но порядок начал нарушаться. Добыча, которую они рассчитывали разогнать и добивать по одной, двигалась к ним сразу с нескольких сторон. Я не пытался управлять каждым. Достаточно было самому не отвлекаться. Один человек отходил и размахивал копьём, надеясь, что я поверну за ним. Я выбрал другого, который перезаряжал копьёмёталку. Поднял камень обеими руками и бросил с нескольких шагов. Удар пришёлся в грудь. Мужчина сложился и остался лежать.

Потом кто-то попал мне в бедро. Дротик вошёл неглубоко, но нога на мгновение подвела. Охотник решил, что этого достаточно, и приблизился. Я схватил древко его копья, дёрнул на себя и вместе с оружием притянул человека. После удара ладонью он уже не сопротивлялся.

Весь этот бой происходил очень быстро. Я видел отдельные движения, слышал крики, чувствовал боль в боку и ноге, но почти не воспринимал происходящее как единый бой. Нужно было только выбирать ближайшую реальную угрозу и убирать её, не реагируя на тех, кто пытался заставить меня менять направление.

Через некоторое время люди начали отступать. Сначала пятеро или шестеро, потом больше. Один из молодых самцов погнался за ними и получил два дротика почти одновременно. Он ещё сделал несколько шагов и упал. Самка рядом с ним дошла до охотника, ударила, но сама уже несла в груди длинное древко. Отец опустился на четвереньки, попытался подняться и не смог. Я не заметил момента, когда бой закончился. Просто людей вокруг стало мало. Моя группа тоже исчезла.

Мать лежала там же. Отец — в нескольких десятках шагов от неё. Молодые самцы и взрослые самки были мертвы или уже не двигались. Один маленький детёныш ещё дышал возле тела матери, но ранение в живот было слишком тяжёлым. Когда я подошёл, он попытался ухватиться за мою шерсть. Через несколько мгновений пальцы ослабли. В результате из нашей группы остался только я.

Только тогда заметил, сколько крови на мне. Дротик торчал из бедра, ещё один прошёл через толстую мышцу плеча, бок был рассечён наконечником копья. Каждое движение отзывалось болью, а левая кисть плохо слушалась. Трое охотников не убежали.

Они стояли в стороне и смотрели, как я шатаюсь между телами. Один показал на меня копьём. Второй начал обходить справа. Они правильно оценили состояние: ещё несколько минут, и добить меня будет проще. Я посмотрел туда, где лежала Счастье. Она по-прежнему совсем не двигалась.

Три года сообщений, переходов и опозданий закончились тем, что я нашёл её на несколько минут и, возможно, даже не успел оказаться рядом, пока она в сознании. Первый из охотников начал осторожно приближаться. Счастье поднялась за его спиной на колени.

Она качнулась, опёрлась ладонью о землю, нашла камень и ударила мужчину сзади по голове. Тот рухнул рядом с ней. Второй мужчина сразу развернулся к ней. Я поднял обеими руками ближайший булыжник и бросил. Он не успел уклониться. Третий охотник после этого побежал.

Я догнал его уже почти у деревьев. Нога несколько раз подворачивалась, но человек всё время оглядывался и потерял скорость. Когда он упал, я прижал его к земле и сомкнул зубы на шее. После укуса сопротивление мужчины прекратилось очень быстро.

Возвращаться к Счастью оказалось тяжелее, чем догонять беглеца. Я несколько раз останавливался, опираясь рукой о деревья. Она сидела там, где пришла в себя, и держалась за голову. На виске быстро увеличивалась тёмная припухлость. Я дошёл до неё, выпрямился насколько смог и сложил пальцы в старые знаки. — Наконец мы встретились, Счастье моё. После этого ноги больше не удержали меня.

Она подползла сразу и заговорила. Звуки были человеческими, речь достаточно сложной, но нынешние уши разбирали её плохо. Я слышал интонацию и отдельные знакомые элементы, однако смысл уходил. Я поднял руку и сложил пальцы. — Я совсем не понимаю твоих слов.

После этого Счастье на мгновение замолчала. Несколько секунд смотрела мне в лицо, потом коснулась указательным пальцем собственного лба и моим же пальцем — моего. Смысл был прежним: я здесь, и ты тоже здесь. Самый первый наш общий знак. Я ответил тем же движением.

Только после этого она показала то, что было важнее всего сейчас: люди ушли, но часть обязательно вернётся. Если найдут меня здесь живым, второй бой я уже не выдержу. Уходить отсюда нужно было немедленно.

Глава 8. Гигант. Часть 2.

2

Уходить мне хотелось не меньше, чем ей, но подняться получилось только с третьей попытки. Счастье сначала полезла под мою руку, будто собиралась поддерживать, и сразу отказалась от этой мысли. Даже в пять лет я весил слишком много. Она обошла место боя, выбрала два длинных копья с целыми древками, срезала с одного ремень, потом забрала свою сумку и всё, что можно было унести без лишнего груза. Бронзы у охотников не было. Каменные наконечники, несколько мотков растительного шнура, кусок высушенного мяса и небольшая ёмкость с водой она оставила себе; остальное бросила.

Копья оказались полезнее любой поддержки. Я поставил их по сторонам и переносил часть веса на древки. Счастье шла впереди, выбирая места без крутых подъёмов, и каждые несколько шагов оглядывалась. Её тоже заметно шатало. После удара она несколько раз промахнулась ногой мимо камня и один раз села прямо в воду, не успев удержаться. Я показал, что лучше остановиться, но она ответила коротко и очень ясно: если остановимся здесь, нас добьют.

Ручей уходил между скалами и густыми зарослями. Мы шли по воде там, где глубина позволяла. Кровь с ног действительно смывалась, однако полностью скрыть след это не могло. На мягких берегах оставались отпечатки, сломанные ветви выдавали места, где я выбирался на сушу, а человек, который знал, что мы пошли по руслу, вполне мог проверить оба берега ниже по течению. Нам требовалось не исчезнуть, а получить несколько часов.

Через несколько километров я перестал чувствовать левую ступню. Древко копья выскользнуло из пальцев, я опустился на колено и дальше уже не поднялся. Счастье пыталась что-то показать, но знаки начали путаться перед глазами. Последним я запомнил её лицо совсем близко и пальцы, которыми она проверяла рану на моём плече.

Когда я снова смог нормально воспринимать окружающее, солнце уже стояло высоко. Мы лежали на сухом участке берега под скальным выступом. Дротики из ран исчезли. Кровь была смыта, глубокие повреждения стянуты полосами ткани и мягкой кожи из её сумки, а вокруг нескольких порезов лежала тёмная растёртая масса с резким растительным запахом.

Счастье сидела у входа, положив копьё поперёк колен. На виске и большей части щеки расплылся огромный тёмный кровоподтёк. Время от времени она закрывала глаза, потом заставляла себя снова смотреть на ручей. Рядом на мокром камне лежала большая рыба, ещё недавно живая. Я приподнялся на локте. Счастье немедленно обернулась и показала: лежать. Я ответил, что почти в порядке.

Она посмотрела на мои перевязки, потом на меня, и медленно повторила жест так, чтобы даже полный идиот понял: лежать.

Я указал на её голову. Она махнула рукой, будто удар не стоил внимания, но тут же поморщилась и закрыла рот ладонью. Тошнило её явно сильнее, чем она хотела показывать. На рыбу я указал отдельно. Счастье ответила, что поймала её возле камней, когда стало немного лучше, но есть не собирается. После удара любая еда сейчас полезет обратно. Спорить с этим было трудно. Я показал, что могу сторожить сам, а ей нужно поспать. Счастье сразу отказалась ложиться. Я повторил требование ещё раз. Она указала на мои раны и кровь, которая уже проступала через одну повязку. Я снова показал: почти в порядке; ты хуже; спи.

Несколько минут мы обменивались всё более раздражёнными жестами. Раньше я представлял нашу встречу иначе. В ней точно не было двух израненных существ, которые доказывают друг другу, кто из них меньше похож на человека, способного дежурить. В конце Счастье попыталась подняться, её сразу повело в сторону, и на этом спор закончился без моего участия.

Она легла рядом, положила голову мне на грудь и ещё некоторое время держала руку на древке копья. Через несколько минут пальцы разжались. Я почти боялся лишний раз пошевелиться.

Вокруг нашего укрытия оставалось тихо. Вода шла между камнями, в зарослях перекликались птицы, несколько раз далеко проходили крупные животные. Никто не приблизился к нашему укрытию. Счастье спала почти непрерывно, иногда меняла положение, один раз открыла глаза и сразу снова закрыла. Я гладил её по волосам и пытался привыкнуть к простой мысли, которую три года видел только в царапинах на камне: она действительно рядом.

Я снова думал о том, насколько нелепо всё получилось. Мы наконец нашли друг друга, но Счастье родилась человеческой женщиной, а я — огромной обезьяной. Даже сейчас она лежала у меня на груди почти целиком, а моя ладонь закрывала ей половину спины. Никаких общих детей, обычной человеческой семьи и даже нормального разговора голосом у нас в этой жизни быть не могло.

При этом впервые за огромное количество времени мне было безразлично, насколько полезным окажется нынешнее тело для развития человечества.

К вечеру рыба начала пахнуть. Я сначала отодвинул её дальше, потом понял, что к утру рядом с нами соберётся всё, что ест падаль, и бросил добычу обратно в ручей. Счастье этого не заметила. Ночью температура упала, она придвинулась ближе, а я так и просидел до рассвета, стараясь лишний раз не менять положение.

Утром она проснулась сама. Несколько мгновений смотрела на меня, потом снова коснулась пальцем своего лба и моего. Смысл оставался прежним: я здесь, и ты тоже здесь.

На этот раз я засмеялся. Звук в обезьяньем горле получился низким и совсем не похожим на человеческий смех, но Счастье поняла. Она тоже улыбнулась, потом сразу схватилась за голову и показала, что смеяться пока вредно.

Следующие недели мы почти не уходили далеко. Мне требовалось заживить глубокую рану бедра, ей — избавиться от головокружения. Счастье добывала мелкую пищу, ставила простые ловушки, ловила рыбу и собирала растения. Я постепенно начал ходить без опор и брал на себя всё, где требовалась сила. Через месяц мои раны затянулись настолько, что можно было двигаться дальше.

К своей прежней группе Счастье возвращаться не собиралась. Даже если часть охотников пережила бой, после нескольких смертей и её открытого участия на моей стороне объяснения были бы бесполезны. Моя группа перестала существовать полностью. Впервые ни один из нас не зависел от чужого маршрута. После этого мы впервые пошли дальше вдвоём.

Разговаривать голосом почти не пытались. Я постепенно начал различать некоторые её звуки, особенно предупреждения, зов и простые бытовые слова, но сложная речь оставалась неудобной. Старый язык рук оказался гораздо лучше. За предыдущие жизни мы довели его до состояния, когда могли обсуждать не только пищу, опасность и направление. Положения пальцев, движение кистей, направление взгляда и контекст позволяли передавать довольно сложные мысли. Там, где жеста не хватало, мы придумывали новый. Первые месяцы нам особенно часто не хватало слов для XXI века.

Счастье однажды спросила, помню ли я метро. Само слово в нашем нынешнем языке отсутствовало. Она показала землю, большое количество людей, движение внутри и длинный проход. Я сначала решил, что речь о шахте. Пришлось добавлять город, вагон, электричество и станции. Для электричества отдельного знака тоже не было. Через несколько минут мы уже обсуждали не метро, а то, как именно обозначить ток, провод и двигатель, чтобы не повторять всю цепочку каждый раз.

Потом оказалось, что она почти не помнит марок машин, зато хорошо помнит устройство кухонных приборов. Я помнил автомобили лучше, но не мог восстановить название половины вещей, которыми пользовался каждый день. Иногда память сохраняла совершенно ненужные подробности. Счастье могла описать рисунок на кружке из своей квартиры, но не вспомнить фамилию человека, с которым несколько лет работала. Я помнил пароль от старого компьютера, хотя сам компьютер и всё, что на нём было, давно не имели никакого значения.

Мы проверяли друг друга постоянно. Как именно выглядели обычные городские светофоры? Сколько было педалей в машине с механической коробкой? Что находилось в обычной аптечке? Как в действительности работал обычный холодильник? Какие государства тогда вообще существовали вокруг нас? Какие войны мы застали? Что ели на завтрак? Какие фильмы оба видели?

Часть наших воспоминаний действительно хорошо совпадала. Часть расходилась настолько, что мы начинали спорить. Иногда выяснялось, что один просто жил в другом месте и сталкивался с другими привычками. Иногда объяснения не помогали. Миллионы лет между исходной жизнью и нынешней сделали память ненадёжной, особенно там, где событие никогда не было важным.

Самым странным оказалось ощущение времени. Для обычного человека XX век был огромной частью недавней истории. Для нас сто лет уже давно перестали казаться большим сроком. Жизнь взрослого человека могла занять несколько десятилетий. Значит, весь XX век укладывался в две-три обычные жизни, если повезёт с возрастом смерти. Первая четверть XXI века — ещё меньше.

Счастье однажды долго считала на пальцах, потом показала: вся известная нам развитая человеческая история занимает ничтожную часть того, что мы уже прожили.

Я сначала хотел поправить её: десять или двенадцать тысяч лет всё-таки большой срок. Потом сам сравнил его с миллионами лет, которые остались за спиной, и спорить не стал. — А до нас ещё почти два миллиона лет, — показала она. — Значит, времени что-нибудь придумать хватает. — Ты это говоришь уже очень давно. — И пока мы действительно что-нибудь придумывали. Счастье согласилась не сразу, но спорить долго не стала.

Другой разговор начался с её записки. Я наконец спросил, кого именно она имела в виду под пятью ненормальными. Первым из названных ею оказался Смерть.

Счастье встречала его дважды. В ранних встречах он ещё не построил ту систему, которую я увидел позднее. Уже тогда главным для него было прекращение собственных перерождений. Он не искал удовольствие в массовых убийствах и не мечтал о разрушении ради самого разрушения. Его раздражало то, что после каждой смерти он снова просыпается в новом теле и вынужден проживать очередную жизнь. Сначала он надеялся решить проблему прямым уничтожением других гоминин: если тел для рождения не останется, возможно, прекратится и сама цепочка.

Я рассказал, чем закончился наш спор. При первой встрече мне удалось показать ему простую вещь: каменным оружием невозможно уничтожить всех людей и близкие виды на планете. Пока он добирается до одной группы, в других рождаются дети. Огромные территории он вообще не успеет проверить. Тогда я объяснил ему XXI век, оружие, способное за короткое время убивать огромное количество людей, и возможность глобальной войны. Счастье несколько секунд смотрела на меня, потом медленно показала: — То есть идею ядерной войны Смерти дал ты? — Я пытался убедить его прекратить резню сейчас. — Получилось у тебя, конечно, очень удачно. — В тот момент это действительно остановило его нынешнее уничтожение групп. — И вместо нескольких десятков он когда-нибудь попробует убить миллиарды. — Если доживём до этого времени, попробуем остановить.

Счастье закрыла лицо ладонью, потом всё-таки рассмеялась. Её раздражало не то, что я сделал тогда, а то, насколько результат соответствовал обычному ходу нашего прогрессорства: решаешь одну проблему и создаёшь следующую, намного крупнее.

Я рассказал о второй встрече со Смертью, когда родился внутри его большой группы. К тому времени он уже не тормозил развитие, а наоборот, ускорял его. Металл, организация, отбор сильных и способных, постоянное расширение группы — всё служило одной далёкой цели. Чем быстрее человечество доберётся до оружия, способного уничтожить почти всех, тем раньше он попробует закончить собственное существование.

Счастье слушала молча, а потом показала, что в одном Смерть последователен: он хотя бы не меняет конечную цель каждую жизнь. Следующим был Сын Голоса.

Здесь она сначала не хотела рассказывать подробно. Я уже встречал его сам и знал, насколько серьёзно он относится к Мудрому Голосу, но о жизни Счастья рядом с ним слышал только от самого Сына Голоса.

Она показала, что он действительно считал её младшей сестрой. Не в переносном смысле и не для удобства управления. Все люди для него были детьми, остальные реинкарнаторы — младшими братьями и сестрой, а сам он обязан был выполнять то, что говорил Мудрый Голос. Большая часть его решений была вполне разумной. Он кормил детей, защищал слабых, учил, собирал большие группы, принимал покорившихся чужаков и мог годами заботиться о людях, которых считал своими. Проблема начиналась там, где Голос требовал чего-то другого.

Счастье всё равно продолжала с ним спорить. Она говорила, что никакого отдельного Мудрого Голоса нет, а он слышит собственные мысли. Сын Голоса пытался объяснять. Даже после объяснений она продолжала спорить. Потом Голос, по его словам, потребовал доказать ей своё существование. Счастье показала костёр, связанные руки и себя внутри. Я уже знал результат, но всё равно переспросил. Счастье молча подтвердила это кивком.

Сын Голоса сжёг её живьём. Не в ярости, не после драки и не потому, что перестал считать своей. Наоборот, до конца говорил, что помогает младшей сестре понять то, чего она пока не понимает. После смерти её тело отдали детям группы.

Я рассказал, как закончилась моя жизнь рядом с ним. Мы прожили вместе много лет. Я помогал учить его людей, спорил редко и действительно стал для него самым удобным из встреченных реинкарнаторов. В последний день он плакал, говорил, что не хочет меня терять, называл лучшим младшим братом, а потом объяснил: Мудрый Голос считает, что в этом теле я уже получил всё необходимое и должен идти дальше. Тяжёлый конец посоха ударил меня по голове раньше, чем я успел решить, смеяться или сопротивляться. Счастье долго смотрела на меня, затем показала: — Всё-таки псих. — Я именно поэтому не стал спорить с твоей запиской. Третьим из её знакомых оказался Вождь.

С ним она прожила долго и вспоминала без ненависти, хотя раздражение сохранилось. Вождь считал её умной, полезной и невыносимо занудной. Причина была простой: Счастье постоянно занималась конкретными людьми. Если ребёнок плохо понимал охоту, она искала другой способ объяснить. Если взрослый хорошо плёл, но не умел учить, заставляла его работать с подростком. Если кто-то обладал необычной памятью или терпением, старалась подобрать дело, где это пригодится.

Вождя подобный подход утомлял. Он смотрел на группу целиком. Его интересовало, кто принимает решения, как распределяются роли, почему одни подчиняются другим, что делать с конфликтами между семьями и как построить порядок, который сохранится после смерти нынешних взрослых. Он мог вытерпеть слабого человека, если тот занимал полезное место в системе, и не собирался тратить месяцы на развитие каждого отдельного ребёнка.

— Он говорил, что я пытаюсь лично переделать всех людей по одному, — показала Счастье. — А людей становится всё больше. — Это вполне похоже на прежнего Вождя. Я видел, как он работал.

Я рассказал о своей встрече с Вождём и о том, насколько быстро тот собирал влияние даже там, где формально не имел власти. Именно это отличало его от Смерти. Смерть держал группу страхом, силой, выгодой и собственной способностью организовывать. Вождь понимал связи между людьми и умел сделать так, чтобы нужные решения начинали поддерживать другие взрослые. Даже в чужой группе он постепенно становился человеком, без которого уже трудно было что-то решить.

Счастье показала, что именно поэтому они с ним постоянно спорили. Она спрашивала: что толку от хорошей структуры, если конкретные люди внутри неё ничего не умеют? Вождь отвечал: что толку от десяти прекрасно обученных людей, если после их смерти всё снова развалится? — Так кто из вас в итоге был прав, если смотреть на результат? — В какой-то части оба. Поэтому он меня и бесил. С этим я согласился. Четвёртого она называла Диким. Эту историю я раньше не слышал.

Тогда Счастье родилась в небольшой группе более примитивных людей, которых я по старой привычке мысленно относил к хабилисам. Она уже успела обзавестись сумкой, составным копьём, шляпой и ножом в ножнах, поэтому при встрече с более крупной группой эргастеров выглядела подозрительно необычно. Люди Дикого заметили это позже. Сначала они просто увидели чужаков, уступавших им ростом и вооружением, и несколько мужчин начали расходиться по сторонам, готовясь окружить группу. Именно Дикий их остановил.

До этого Счастье вообще не обращала на него внимания. Обычный взрослый мужчина, не самый сильный, не вождь, без необычного оружия и особых вещей. Он резко вмешался, оттолкнул одного охотника, приказал остальным не нападать и добился своего. Счастье сразу заподозрила, что перед ней кто-то из наших. Отошла так, чтобы остальные не слышали, показала старый знак узнавания и назвала себя. Дикий ответил на старый знак совершенно правильно.

После этого, по её словам, разговор стал ещё страннее. Но никакой радости при этом он не показал. Не захотел узнать, кого она встречала. Не спросил о технологиях, прошлых жизнях или XXI веке. Сказал, что у него своя жизнь, у неё своя и на этом всё.

Счастье попыталась выяснить причину. Дикий объяснил достаточно ясно: все мы, по его мнению, вредим. Каждая попытка ускорить развитие, принести знание раньше времени или изменить поведение группы вмешивается в естественную эволюцию. Мы отбираем у людей возможность пройти собственный путь и создаём последствия, которых сами не понимаем. Он поэтому ничего не изобретает для своих групп намеренно, не ищет реинкарнаторов и не хочет иметь с нами дел.

Счастье напомнила, что только что он сам изменил естественный ход событий и спас её группу от нападения.

Дикий ответил, что не обязан смотреть, как её убивают у него на глазах, только ради последовательности собственной позиции. После этого показал: скажи спасибо за себя и своих, уходи куда хочешь и больше меня не ищи. — И после этого он просто ушёл и больше ничего не захотел обсуждать? — Он остался со своей группой, а уходить пришлось мне. — Даже поговорить не захотел? — Я попыталась ещё раз вечером. Он показал мне спину и лёг спать.

Я невольно уважал последовательность Дикого больше, чем его вывод. За миллионы лет нам обоим слишком часто приходилось наблюдать, как хорошее решение в одной жизни становилось проблемой через несколько поколений. Но полностью отказаться от вмешательства я бы уже не смог. Само наличие памяти превращало любое моё действие в вмешательство. Даже если я просто выбирал более удобное место для ночёвки, пользуясь знаниями прошлых жизней, группа могла повторить выбор и изменить свой маршрут.

Глава 8. Гигант. Часть 3.

3

Пятым был человек, которому Счастье вообще не дала другого имени, кроме Маньяка. Она встречала его дважды и ни разу нормально с ним не разговаривала.

В первый раз Счастье родилась ребёнком в его группе. Когда начала достаточно хорошо понимать происходящее, людей уже стало заметно меньше, чем помнили взрослые. Они исчезали по одному. Иногда тело находили через несколько дней, иногда не находили вообще. У всех найденных тел было срезано лицо.

Группа подозревала хищников, соседей, друг друга. Маньяк ничем себя не выдавал. Он был одним из взрослых, участвовал в поисках, ел рядом со всеми и, вероятно, слушал те же споры о том, кто убивает людей. Потом исчезла маленькая Счастье.

Она не помнила самой смерти достаточно подробно и не собиралась восстанавливать детали. Запомнила только момент, когда поняла, кто перед ней. Дальше воспоминание обрывалось.

Во второй встрече всё произошло наоборот. Маньяк родился в группе, где Счастье уже была взрослой. Ребёнком он ничем не отличался. Подростком он тоже ничем себя не выдавал. Убийства начались, когда он окреп настолько, чтобы нападать на взрослых по одному.

После первого найденного тела Счастье насторожилась. После второго, у которого тоже было срезано лицо, сомнений почти не осталось. Она стала следить за теми, кто мог незаметно уходить из стоянки, и довольно быстро вычислила его. Маньяк выбрал третью жертву и увёл её подальше. Счастье не пошла одна: подняла нескольких взрослых и привела их следом. Они застали его во время убийства.

Счастье хотела остановить остальных хотя бы на несколько минут. Ей хотелось впервые спросить, зачем он это делает, почему каждый раз начинает с собственной группы и зачем срезает лица с убитых. Но вмешаться вовремя Счастье уже не успела. Родственники жертвы и несколько других мужчин набросились на Маньяка сразу. Когда Счастье добралась ближе, разговаривать было уже не с кем. — Значит, настоящей причины ты до сих пор совсем не знаешь? — Нет, вообще никакой причины я не знаю. — Может, он тоже что-то слышит? — Тогда мог бы хоть раз сказать. — Сын Голоса тоже не всегда сначала объяснял.

Счастье показала, что сравнивать их бессмысленно. Сын Голоса мог совершить страшное, но его действия хотя бы подчинялись понятной ему системе. Маньяк скрывался, обманывал собственную группу и повторял одно и то же в разных жизнях без единого известного объяснения. После её рассказа записка про пятерых психов стала намного понятнее. Я всё-таки заметил, что Вождь на их фоне выглядит совершенно нормальным.

Счастье ответила, что поживи с ним двадцать лет и послушай ежедневно, как он объясняет устройство правильной группы, потом обсудим.

В свою очередь я рассказал о тех, кого Счастье не встречала сама. Про Дуру она знала только по чужим словам. Смерть утверждал, что встречал её несколько раз и каждый раз всё заканчивалось одинаково: стоило ей понять, кто перед ней, она почти сразу убивала себя. Я долго считал, что между ними был какой-то старый конфликт, о котором Смерть не хочет говорить. Потом встретил её сам.

Та жизнь Дуры совсем не походила на жизнь человека, который боится собственного существования. У её группы были постоянные постройки, выращиваемые растения, сложная организация пищи, инструменты и вещи, до которых обычные люди того времени самостоятельно почти наверняка не дошли бы. Она явно прогрессорствовала и делала это много лет. Когда я появился рядом, Дура сначала смотрела как обычный хозяин поселения на чужака. Потом заметила мои знаки, поняла, что я тоже помню другие жизни, и изменилась сразу.

Нормального разговора между нами тогда не получилось. Она сорвала с шеи маленькую ёмкость, выпила содержимое и умерла у меня на руках. Я успел только спросить зачем. Никакого ответа от неё я так и не получил.

Счастье несколько раз уточнила, не говорил ли я её имя, не приближался ли слишком резко и не пытался ли остановить. Ничего из этого не объясняло случившееся. Дура узнала во мне реинкарнатора и после этого сама закончила жизнь. Почему — мы так и не знали.

Наркошу Счастье тоже никогда не встречала. О нём оба знали со слов других. Через жизни его интересовали растения, грибы, животные яды и всё, что меняет состояние сознания. Иногда он случайно приносил полезные знания: какие вещества опасны, какие обезболивают, какие вызывают сон или сильное возбуждение. Но развитие общества его почти не занимало. Если выбирать между обучением группы новой технике и поиском незнакомого гриба, он, судя по рассказам, выбирал гриб. Зайчик оставался для нас ещё менее понятным. О нём мы знали мало и решили не строить догадок.

После нескольких вечеров таких разговоров стало ясно, что ни один из нас не знает даже приблизительного числа людей, подобных нам. Мы встречали одних и тех же, слышали о других, но в любом месте мира мог существовать ещё кто-то, кто никогда не оставлял заметных знаков или вообще не хотел контакта. Этот вопрос перешёл в другой: можно ли перестать встречаться случайно.

Пирамидки работали, но плохо. Камни могли простоять очень долго, а маленькую запись легко не заметить. Счастье предложила заранее выбрать несколько мест, которые любой из нас обязан проверять, если рождается достаточно близко: особенно заметные скалы, пещеры, водопады, проходы между горами. Я добавил цепочки указателей, чтобы одна найденная запись показывала путь к следующей, а не только сообщала, что кто-то был здесь когда-то.

Потом мы начали обсуждать большие знаки. Не несколько царапин под навесом, а изображения на открытых скалах, которые можно увидеть издалека. Красная земля, белая известь, глубокая выбивка. Главный риск был очевиден: обычные люди тоже станут обращать внимание, портить, копировать или придавать знакам собственный смысл.

Счастье предложила прятать рядом более подробную запись в сухой нише. Постепенно мы превратили эту идею в целую систему: постоянное место, большой внешний знак, защищённая ниша, внутри сведения о том, кто здесь был, в каком теле, куда ушёл и кого встретил. Если такую традицию удастся передать хотя бы нескольким реинкарнаторам, через много жизней у нас появится нечто похожее на почту.

Самой интересной была другая мысль. Мы почти никогда не записывали обстоятельства собственных перерождений. Где умерли, сколько примерно прошло времени до нового рождения, насколько далеко оказались, какого пола было тело, к какому виду относилось, что происходило вокруг. Всё казалось случайным, но это было впечатление, а не проверка. Если собрать десятки или сотни случаев, возможно, обнаружится зависимость. Счастье спросила жестами, что мы будем делать, если вообще никакой закономерности не обнаружим. — Тогда хотя бы перестанем спорить наугад. — Для этого надо встретить остальных и уговорить вести записи. — Начнём с тех, кто не пытается нас сжечь, убить или выгнать. Она загнула пальцы, считая подходящих, и быстро остановилась.

Эта тема возвращалась много раз. Особенно нас занимало то, что произойдёт, когда время дойдёт до XXI века. Мы оба помнили собственную жизнь там, но не знали, была ли она первой точкой, причиной происходящего или просто одной из жизней в длинной последовательности.

Если мы снова доберёмся до тех лет, всё закончится? Родимся самими собой и после смерти исчезнем? Или продолжим двигаться дальше по времени, увидим столетия, о которых когда-то ничего не знали, космические полёты, поселения на других планетах и совсем другое человечество?

Счастье однажды напомнила о Смерти. Если его план сработает и он действительно доберётся до оружия, способного устроить мировую войну, что станет с нами?

Я ответил, что уничтожить всех людей всё равно почти невозможно. Даже в XXI веке останутся места, куда не попадёт прямой удар. Острова, удалённые районы, горы, север, отдельные группы в Африке. Кто-то переживёт первые взрывы, кто-то — последующий голод и болезни. Если останутся люди, останутся и тела, в которых можем родиться мы. — Значит, Смерть всё равно не получит гарантии, — показала она. — Именно к такому выводу я и пришёл. — А если людей останется совсем мало?

Я сначала не понял, к чему она ведёт. Счастье показала два рождения среди огромного количества людей, потом те же два рождения среди нескольких небольших групп. При меньшем числе людей вероятность нашей встречи действительно возрастала. Она засмеялась и показала, что, может быть, Смерти надо немного помочь. Я ответил, что сначала всё-таки попробуем почту.

Такие разговоры занимали вечера, но днём приходилось заниматься обычной жизнью. В одиночку Счастье была опытной женщиной, хорошо владевшей копьём, ножом и ловушками. Рядом со мной её возможности заметно расширились. Тяжёлые брёвна, которые людям приходилось таскать втроём, я двигал один. Большой камень можно было не обходить, если его удавалось сдвинуть. Через мелкую реку Счастье иногда просто садилась мне на спину, поднимала сумку выше и переставала искать брод.

Первый раз она оказалась у меня на спине не по собственному желанию. После длинного перехода натёрла ступню и начала прихрамывать. Я показал, чтобы садилась. Счастье отказалась, прошла ещё примерно километр, стала хромать сильнее и всё-таки согласилась. Через несколько месяцев она уже воспринимала этот способ движения как нормальный. Если предстояло долго идти по ровной местности, могла устроиться сверху вместе с сумкой и копьями без всякого обсуждения.

Я несколько раз напоминал, что много миллионов лет искал любимую женщину не для того, чтобы работать у неё ездовой обезьяной. Счастье отвечала, что тогда не надо было рождаться таким удобным.

Наземные хищники тоже быстро оценивали моё тело. Запах Счастья привлекал крупных кошек, особенно если мы разделывали добычу или она уходила к воде одна. Несколько раз зверь подходил достаточно близко, чтобы мы его увидели. В большинстве случаев реакция хищников была одинаковой. Сначала внимание было сосредоточено на человеческой женщине. Потом я поднимался во весь рост, выходил из-за кустов или просто приближался. Хищник останавливался, наблюдал некоторое время и отходил. Нападать на крупного здорового самца ради одной человеческой добычи было слишком рискованно.

Один зверь всё-таки не отступил. Он долго шёл следом вечером, держась между деревьями, пока я не поднял тяжёлый сук и не направился прямо к нему. После этого кошка ушла и больше не появлялась. С водой было хуже. Там мой размер не всегда давал преимущество.

В жаркий сезон мы остановились у широкого спокойного участка реки. Счастье долго не купалась нормально и полезла в воду почти сразу, оставив оружие на берегу. Я сидел выше и разбирал стебли для новой шляпы. Она успела отплыть от берега, когда поверхность за её спиной изменилась. Сначала я увидел только глаза и часть головы. Крокодил шёл почти без шума.

Я сразу издал наш громкий предупреждающий крик. Счастье обернулась, увидела его и рванула к берегу. После её движения крокодил заметно ускорился. До неё оставалось несколько метров, когда я прыгнул в воду.

Глубина возле берега была мне примерно по пояс. На большей глубине мне уже пришлось плыть. Крокодил уже разворачивал голову к Счастью и открыл пасть. Я успел добраться сбоку и схватил обе челюсти в момент, когда они ещё не сомкнулись.

Удерживать их было намного труднее, чем я ожидал. Животное дёрнулось всем телом, хвост ударил по воде, зубы едва не вырвали ладонь. Я не пытался долго держать пасть открытой. Навалился на верхнюю челюсть одной рукой, нижнюю потянул в другую сторону и одновременно развернул голову зверя. Сустав не выдержал сразу с одной стороны, потом с другой. Пасть ушла под ненормальным углом. Крокодил продолжал биться, но нормально кусать уже не мог.

Счастье к этому времени выбралась на мелководье. Я оттолкнул зверя и пошёл следом. На берегу она несколько раз проверила мои кисти и только после этого показала, что купаться здесь больше не хочет.

Через пару дней, когда я в очередной раз жаловался на неудобство огромного тела, Счастье напомнила крокодила. Я ответил, что человеческие руки всё равно лучше. Вскоре она получила возможность доказать это.

Мы искали короткий проход через известняковые холмы и полезли в узкую расселину. Для Счастья место было неудобным, но проходимым. Я шёл боком, выбирая более широкие участки. В одном месте каменная плита под ногой сдвинулась. Нога провалилась между двумя блоками, тело по инерции пошло вперёд, и я застрял бедром и плечом так, что не мог ни выпрямиться, ни развернуться.

Сначала ситуация казалась просто неприятной. Потом сверху посыпались мелкие камни. Один крупный блок держался на нескольких обломках, и мои попытки вытащить ногу заставляли его двигаться.

Счастье осмотрела место снаружи, показала, чтобы я вообще перестал шевелиться, и исчезла в боковой щели шириной чуть больше её плеч. Я туда не смог бы просунуть даже голову.

Несколько минут я слышал удары камнем с другой стороны. Потом один из обломков под ногой сдвинулся вниз. Счастье снова появилась в щели, протиснулась почти лёжа, добралась до зажатой ступни и начала разбирать мелкие камни руками. Я мог только ждать.

Когда пространство вокруг ноги стало шире, она показала точное направление движения. Я перенёс вес на руки, медленно повернул колено и вытянул ступню. Крупный блок сверху сдвинулся уже после того, как мы оба отошли. Счастье сразу показала: — Человеческие руки всё-таки лучше? — В этой дыре — да. — Хорошо, что ты всё-таки это признал.

Спор о преимуществах наших тел после этого стал постоянной шуткой, но в реальной жизни мы действительно дополняли друг друга почти идеально. Там, где я был слишком велик или неповоротлив, Счастье пролезала, резала, связывала и делала точную работу. Там, где её силы не хватало, я переносил, ломал, удерживал или просто отпугивал тех, кто мог представлять опасность. Через несколько лет после встречи я решил показать ей один из своих тайников.

До него пришлось идти больше месяца. Я хорошо помнил местность, но реки изменили русла, часть старых ориентиров заросла, а один склон обвалился. Тайник находился под сухим навесом высоко над сезонной водой. Каменная кладка снаружи почти не отличалась от стены. За ней сохранились слитки, несколько готовых ножей, топоры, наконечники, иглы, части защиты и два шлема. Счастье перебирала вещи так долго, что я начал опасаться, не собирается ли она унести всё.

Она выбрала только то, что могла использовать: нож, топор, несколько наконечников, иглы, подходящие пластины защиты и шлем, который пришлось немного подогнать. Остальное мы снова закрыли.

Тогда выяснилось, что металлическими вещами Счастье пользовалась много раз, но полный цикл изготовления бронзы знала плохо. В XXI веке она помнила общий принцип, а в прошлых жизнях чаще получала готовые предметы или работала рядом с людьми, которым технологию уже показал кто-то другой.

Следующие месяцы я учил её так, как когда-то хотел бы учить самого себя в первых жизнях: не отдельным операциям, а всей цепочке. Как отличать подходящую руду от похожего камня, как дробить и отбирать богатые куски, зачем нужен хороший древесный уголь, почему печь должна держать жар и одновременно получать воздух, что происходит с расплавом, как готовить форму и что делать с неудачным изделием.

Особенно много времени ушло на пропорции. Счастье сначала раздражалась, когда я отказывался давать один универсальный состав. Приходилось снова показывать: нож, наконечник, топор и тонкая пластина требуют разных свойств. Если сделать металл твёрже, он может стать более хрупким. Если изменить долю добавки, изделие легче обрабатывать, но оно хуже держит удар. Наш язык пришлось расширять словами для твёрдости, хрупкости, вязкости и нескольких стадий нагрева.

В ответ Счастье решила научить меня тому, до чего я сам за миллионы лет так и не дошёл системно: стеклу.

Она помнила не рецепты заводских марок, а принцип. Песок с высоким содержанием нужного минерала, щёлочной компонент из золы, добавка известкового материала, сильный и достаточно долгий нагрев, а потом медленное охлаждение. Первые попытки были отвратительными. Получалась мутная пористая масса, иногда просто спёкшийся комок. Мы меняли сырьё, дробили его мельче, сильнее сушили, перестраивали печь и делали маленькие тигли.

Первый кусок, который хотя бы частично пропускал свет, Счастье носила с собой несколько недель и показывала мне каждый раз, когда я начинал объяснять ей металлургию слишком снисходительно.

До прозрачного оконного стекла было очень далеко, но сам процесс мы поняли. Для меня это оказалось неприятно полезным напоминанием: даже после миллионов лет можно встретить человека, который знает то, чего ты никогда нормально не освоил.

Следующие несколько лет проходили довольно спокойно. Я рос быстрее, чем замечал. Плечи становились шире, руки тяжелее, шерсть на спине постепенно светлела. Однажды Счастье долго смотрела на меня сзади, потом сообщила, что я начинаю выглядеть как старый самец. Я возразил, что до старости ещё далеко. Она показала на белеющую спину. — Значит, просто взрослый и очень большой.

К этому времени мы прожили вдвоём уже столько лет, что прежняя жизнь Счастья в человеческой группе казалась далёкой. Именно тогда я впервые заметил, что иногда она замолкает без очевидной причины.

Сначала я решил, что она вспоминает погибшую группу или первую встречу со мной. Через некоторое время я всё-таки заметил закономерность. Счастье чаще надолго замолкала после того, как мы издали видели человеческие стоянки. Особенно если рядом с женщинами были маленькие дети. Она могла ещё час разговаривать со мной как обычно, а потом сесть у огня и надолго замолчать.

На прямой вопрос отвечала шуткой. Один раз показала, что просто устала от моей бесконечной болтовни. В другой — что размышляет, насколько удобнее было бы путешествовать, если бы я вырос ещё вдвое и мог носить весь лагерь сразу. Я видел, что дело не в этом, но несколько месяцев не давил. За прожитые вместе годы мы слишком хорошо научились понимать, когда другому действительно нужно время.

Глава 8. Гигант. Часть 4

4

Ответ она дала только через несколько месяцев. Мы сидели возле небольшого костра после дождя. Счастье перебирала ремни на своей защите, я чинил очередную шляпу. Днём мы издалека прошли мимо группы людей и видели женщину, которая несла на бедре совсем маленького ребёнка. Счастье после этого почти не разговаривала. Я снова спросил, что происходит.

Она сначала привычно показала, что ничего. Потом отложила ремень, посмотрела на меня и сообщила то, о чём раньше не рассказывала: в этой жизни у неё уже был ребёнок. Я невольно оглянулся, хотя прекрасно понимал, что рядом никого нет. Счастье показала рождение, очень маленького младенца и один день. После этого она показала смерть младенца. Ребёнок прожил меньше суток.

Я не стал спрашивать причину. В наших жизнях младенцы умирали слишком часто, а точного ответа всё равно обычно не было. Не дожидаясь вопроса, Счастье продолжила сама. После этого она долго не хотела беременеть снова. Потом встретила мои знаки, нашла меня, и вопрос на несколько лет исчез. Но теперь ей было уже далеко не шестнадцать. Она видела детей в человеческих группах и всё чаще думала о том, чего у нас никогда не будет. На этот раз язык не мешал. Смысл был слишком простым. Она хотела ребёнка от меня и прекрасно понимала, что это невозможно.

Я несколько минут смотрел на её руки. За годы рядом мы успели привыкнуть ко всему остальному. К моей шерсти, её человеческому запаху, разнице в росте, невозможности нормально говорить голосом. Даже то, что Счастье спала у меня под рукой, а во время переходов сидела на спине, давно не казалось странным. Но биологию привычкой не изменить. Я показал ей: найдём людей.

Счастье сначала решила, что я предлагаю просто жить рядом с группой, и отрицательно качнула головой. Мы уже несколько раз наблюдали людей издалека и оба понимали, чем обычно закончится попытка привести взрослого огромного самца к стоянке. Я повторил точнее: найдём группу; найдёшь мужчину; родишь. После моих жестов она совсем перестала двигаться. Я добавил: ребёнок будет нашим.

Счастье долго не отвечала. Потом спросила, понимаю ли я, что после этого наша жизнь изменится. Если она останется среди людей, появится отец ребёнка, его родственники, обязанности перед группой. Я больше не смогу просто забрать её и уйти, когда нам надоест место. Я прекрасно понимал, что изменится очень многое. И всё равно повторил: ребёнок будет нашим. После этого она обняла меня за шею и некоторое время ничего не показывала. Искать группу оказалось проще, чем найти ту, которая готова принять нас обоих.

Первая попытка закончилась ещё до разговора. Люди заметили нас на открытом склоне. Женщины сразу собрали детей, мужчины вышли вперёд с копьями. Я остановился далеко, сел и положил руки на землю. Счастье сняла шлем, оставила копьё возле меня и пошла одна. Саму Счастье к стоянке всё-таки подпустили.

Её разговор с людьми продолжался довольно долго. По жестам и голосам я понимал общий смысл. Они видели взрослую женщину, человеческое оружие, сумку и странную металлическую защиту. Счастье не выглядела беспомощной чужачкой, которую нужно немедленно прогнать. Несколько женщин даже подошли ближе. Потом один мужчина указал на меня, провёл рукой в сторону и повторил приказ. Смысл требования был простым: Счастье может остаться, а я должен уйти. Она вернулась, надела шлем и забрала копьё. В результате мы снова ушли от людей вместе.

Вторая группа оказалась осторожнее и, казалось, разумнее. После нескольких дней наблюдения они позволили Счастью пользоваться общим огнём, а мне — находиться на другой стороне ручья. Я не подходил к детям и не заходил между жилищами. Люди постепенно перестали хвататься за копья каждый раз, когда видели меня утром.

Так продолжалось почти две недели. Счастье ночевала то возле группы, то со мной. Потом несколько взрослых мужчин решили, что подобный порядок только затягивает проблему. Они потребовали, чтобы она перестала приносить мне пищу и вообще переходить ручей. Если огромная обезьяна привыкнет к стоянке, рано или поздно она нападёт.

Счастье попыталась объяснить, что я не нуждаюсь в её еде и прекрасно могу уйти сам. Но и такое объяснение совершенно не помогло. Мужчины воспринимали сам факт нашей постоянной связи как опасность. Она собрала вещи в тот же день.

Третья группа почти убедила нас, что компромисс возможен. Я помог им отогнать крупную кошку от разделанной туши, потом вытащил из грязи тяжёлую часть добычи, которую люди не могли унести целиком. Несколько дней мужчины держались спокойно, дети начали подходить ближе. Один мальчик даже оставил возле меня плод и убежал, явно проверяя, возьму ли. Ночью я проснулся от движения за спиной. Трое мужчин подкрадывались с копьями. Первый уже поднял оружие для удара.

Я вскочил быстрее, чем они ожидали, схватил древко, сломал и отбросил человека в сторону. Второй мужчина после этого сразу остановился. Третий побежал к стоянке, поднимая тревогу. Я мог убить всех троих, но смысла не было. Через несколько минут вокруг оказалось бы ещё двадцать вооружённых людей. Счастье выбежала из укрытия, увидела сломанное копьё и всё поняла. Мы ушли до рассвета.

Четвёртая попытка продержалась дольше остальных. Там меня сначала боялись женщины, а мужчины, наоборот, быстро оценили пользу. Я мог переносить большие куски туш, оттаскивать брёвна, ломать сухие ветви для костров и спокойно идти там, где люди опасались крупных хищников. Через месяц дети перестали убегать. Через два один мальчик уже пытался залезть мне на спину вслед за Счастьем. Проблема появилась не из-за страха.

Несколько взрослых мужчин начали раздражаться от того, как Счастье живёт рядом со мной. Для них взрослая женщина должна была жить как остальные женщины группы: иметь партнёра, родственников и определённое место среди них. Она участвовала в жизни группы, но каждую ночь уходила ко мне, во время перехода часто ехала на спине, а решения о собственных вещах принимала сама.

Один мужчина предложил ей остаться с ним. Счастье спокойно и без колебаний ему отказала. Потом предложение превратилось в требование: если хочет, чтобы её окончательно считали своей, должна выбрать человека и перестать жить с обезьяной. Она спросила, зачем им вообще её принимать, если условием является отказ от того, с кем она пришла. Ответ был понятным: потому что она человек, а я нет. На следующий день мы снова ушли.

После четырёх неудач Счастье несколько недель вообще не хотела видеть людей. После этого я некоторое время не настаивал. Потом она сама нашла след новой группы и предложила попробовать ещё раз.

Пятая отличалась от предыдущих тем, что там никто не принимал решение сразу. Они наблюдали за нами несколько дней, потом разрешили приблизиться, затем постепенно включали Счастье в общую жизнь. Мне выделили место на краю стоянки, где я никому не мешал. Дети всё равно приходили. Взрослые ругали их сначала постоянно, позже реже. Мы прожили там больше года.

Счастье охотилась, лечила раненых, учила двух молодых женщин плести более удобные сумки и показала мужчинам несколько способов чинить составные копья. Я помогал там, где не требовалось заходить в тесную часть стоянки. Через несколько месяцев люди начали оставлять возле меня тяжёлые задачи без просьбы: крупное бревно, тушу, камни для укрепления навеса. На первых порах такой порядок меня вполне устраивал. Мне не нужно было доказывать, что я человек. Достаточно было, чтобы меня не пытались убить.

Счастье выбрала мужчину не сразу. Он был примерно её возраста, хороший охотник, не самый высокий и не самый влиятельный. В отличие от нескольких других, не пытался распоряжаться её металлическими вещами и довольно быстро перестал ревновать к тому, что большую часть времени она проводит со мной. Сначала они просто охотились вместе. Потом начали спать рядом, когда Счастье оставалась в стоянке.

Мы обсуждали это заранее. Мне было неприятно смотреть, как она уходит к другому мужчине, но я сам предложил искать людей именно ради ребёнка и не собирался теперь изображать удивление. Счастье несколько раз спрашивала, не передумал ли я. Я каждый раз отвечал одинаково. Через несколько месяцев она поняла, что беременна.

Первое время ничего не изменилось. Потом родственницы мужчины начали всё чаще вмешиваться в её жизнь. Для них ребёнок принадлежал не только матери. У него будет отец, бабка, тётки, двоюродные братья. Счастье должна была больше находиться с людьми, меньше уходить со мной и постепенно жить по правилам семьи отца.

Она старалась не ссориться. Я тоже держался дальше от стоянки, особенно когда живот стал заметным. Но требование постепенно стало прямым: после рождения ребёнка наша прежняя связь должна закончиться. Мне можно оставаться возле группы, пока я полезен, однако Счастье и младенец должны жить с семьёй отца.

Сам мужчина не был трусом и не пытался обмануть её. Он просто не видел причины спорить со своей роднёй. Для него такой порядок был обычным. Женщина родила от него — значит, вошла в его сеть родственников. То, что до этого она годами жила с огромной обезьяной, могло быть странной частью её прошлой жизни, но не должно было определять будущее ребёнка. Счастье попыталась объяснить, что я тоже семья. Но люди всё равно её не поняли. Когда спор стал серьёзным, мужчина выбрал своих.

Счастье пришла ко мне вечером с сумкой, копьём и остальными вещами. Живот уже нельзя было скрыть. Я спросил, уверена ли она.

Она показала, что если останется, через несколько месяцев ей запретят даже подходить ко мне. Потом добавила: ребёнок наш. Мы ушли до того, как кто-то решил остановить её силой.

Беременность заметно изменила наш быт. Счастье больше не могла долго идти пешком, поэтому почти постоянно ехала на мне. Я выбирал более ровные маршруты, избегал мест, где приходилось карабкаться, и заранее искал воду. Она раздражалась, когда я слишком часто спрашивал, всё ли нормально, но уже не спорила с тем, что тяжёлые вещи нести буду я.

Роды начались ночью возле небольшой пещеры, которую мы использовали несколько недель. За множество человеческих жизней я видел роды много раз, часто был с рожающей женщиной и понимал происходящее не хуже Счастья. Это не делало ожидание спокойнее.

Она почти не позволяла мне вмешиваться. Когда схватки усилились, устроилась на подготовленной подстилке, приказала мне держать воду рядом и перестать каждые несколько минут проверять её лицо. Я подчинился только частично. Ребёнок родился под утро. Ребёнок закричал сразу после рождения.

Счастье несколько секунд просто держала его обеими руками, потом прижала к груди. Я сидел рядом и боялся касаться слишком крупными пальцами. После первого ребёнка, прожившего один день, она почти не спала следующие сутки. Проверяла дыхание, трогала кожу, прислушивалась к каждому звуку. Я делал то же самое. На второй день ребёнок продолжал есть и кричать. И на третий день с ним всё было нормально.

Через неделю Счастье впервые позволила себе отойти к воде, оставив его у меня. Я положил младенца на согнутую руку и почти не двигался до её возвращения. С этого времени вопрос, чей он биологически, перестал иметь значение.

Ребёнок рос рядом со мной. Сначала узнавал по запаху и голосу матери, потом начал реагировать на мои звуки. Когда научился хватать, постоянно цеплялся за шерсть. Ползать ему особенно нравилось по моей спине: там было тепло, мягко и гораздо больше места, чем на подстилке. Счастье ругалась, что я приучаю его считать меня частью местности.

Когда он начал ходить, проблем стало больше. Человеческий ребёнок обладал тем же неприятным свойством, которое мать когда-то замечала во мне: стоило отвернуться, и он немедленно находил место, куда лезть не следовало. Разница заключалась в том, что я уже не собирался позволять ему проверять опасность самостоятельно.

Однажды он полез к воде, и я перехватил его за пояс раньше, чем ноги коснулись скользкого края. Счастье наблюдала сзади и показала, что теперь я наконец понимаю собственную мать. На это замечание мне действительно нечего было возразить.

Мы прожили втроём несколько лет, переходя между знакомыми районами. Ребёнок учился человеческой речи от Счастья, а наши старые жесты воспринимал как обычную часть общения. Конечно, сложных разговоров он не понимал, зато очень рано усвоил знаки «иди сюда», «опасно», «еда», «вода», «не трогай» и мой личный знак.

Со временем я начал думать, что искать ещё одну группу необязательно. Счастье тоже не возвращалась к этой теме. Нам хватало друг друга, а ребёнок выглядел здоровым и быстро рос. Люди нашли нас сами.

Группа охотников вышла к нашей стоянке утром. Я первым почувствовал чужой запах и успел встать между людьми и пещерой. Их было около двух десятков. Несколько сразу подняли копья. Один натянул ремень копьёмёталки. Счастье появилась у меня за спиной с ребёнком на руках. Увидев их рядом со мной, охотники заметно замерли.

Огромный взрослый самец рядом с человеческой женщиной уже выглядел странно. Женщина с маленьким ребёнком, которая спокойно касается его руки и не пытается убежать, делала нападение ещё менее понятным. Счастье передала ребёнка мне и пошла вперёд без копья.

Счастье объясняла наше положение довольно долго. Люди несколько раз перебивали, показывали на меня и требовали объяснений. Счастье отвечала: я не нападаю на людей, понимаю сложные команды, защищаю её, помогаю охотиться и переносить тяжести. Она показала собственное оружие, потом шрам на голове и объяснила часть истории нашей встречи. Всё рассказывать не стала — для первого разговора хватало того, что я годами живу рядом и ребёнок меня не боится.

Самым убедительным оказался сам ребёнок. Он вырвался из моих рук, подбежал к Счастью, потом снова вернулся и схватился за мою шерсть, явно не понимая, почему взрослые стоят так далеко. Охотники не опустили оружие полностью, но и нападать не стали. Нам разрешили идти следом на большом расстоянии.

Их стоянка оказалась крупнее предыдущих: несколько связанных родством семей, много детей, хорошие охотники и достаточно пищи, чтобы не прогонять чужаков в первый же день. Первую неделю я жил далеко от основного огня. На вторую неделю мне уже позволили держаться заметно ближе. Через месяц женщины уже не уводили детей при моём появлении.

Счастье начала участвовать в жизни группы намного быстрее. Её бронзовый нож сразу привлёк внимание, но ещё полезнее оказались знания. Она помогла женщине с тяжёлой раной ноги, переделала сломанную копьёмёталку и показала, как сушить часть запасов так, чтобы они меньше портились во влажном воздухе.

Я старался не вмешиваться слишком резко. После прошлых попыток оба понимали, что людям проще привыкнуть к огромному чужому существу, если оно сначала ведёт себя предсказуемо. Не хватал чужую пищу, не подходил к женщинам, если они отходили, не вмешивался в ссоры и никогда не приближался к спящим без причины. Потом случилась охота, после которой моё положение изменилось.

Группа ранила крупное хоботное животное и не смогла удержать его возле заболоченного участка. Зверь пошёл прямо на нескольких охотников. Люди расступились, один молодой мужчина упал в грязь. Я оказался ближе остальных, ударил тяжёлой ветвью по голове животного сбоку и заставил его изменить направление. Этого хватило, чтобы мужчина отполз и остальные снова окружили добычу.

После разделки мне впервые принесли долю мяса не как плату за отдельную работу, а вместе с остальными взрослыми.

Счастье заметила это и вечером показала, что, возможно, на этот раз мы действительно нашли место, где можно остаться. На этот раз мы действительно остались с группой надолго.

Через несколько месяцев у ребёнка появилось имя, которое группа могла произносить голосом. Его придумали дети после того, как он несколько раз подряд пытался забраться мне на плечи, цепляясь за шерсть и возмущаясь, когда я снимал его обратно. По смыслу имя означало что-то между Лезущим и Цепким. Счастье сочла его достаточно точным, а я привык быстрее, чем к большинству имён собственных прежних детей.

Люди постепенно перестали воспринимать меня как отдельную проблему. Если группа переходила на новое место, никто уже не проверял, иду ли я следом. Женщины могли оставить возле меня корзину, пока собирали детей. Подростки просили помочь с тяжёлыми ветвями. Один старик, который сначала каждый раз хватался за копьё при моём приближении, начал приносить мне твёрдые плоды, потому что заметил, какие я ем охотнее.

Мы со Счастьем тоже изменили подход. Раньше я часто пытался дать группе технологию сразу, пока существовала возможность. Теперь сначала выбирали людей, которые смогут передать её дальше. Если мужчина хорошо делал наконечники, он обязан был учить двух подростков. Если женщина знала правильную обработку растения, рядом с ней работали не только дочери, но и ещё кто-то из другой семьи. Полезное действие повторяли даже тогда, когда быстрее было сделать всё самим.

Сначала это раздражало взрослых. Человеку, который умел что-то лучше остальных, обычно было проще выполнить работу самому, чем терпеливо объяснять неопытному. Счастье особенно хорошо умела ломать эту привычку. Она могла целый день сидеть рядом с подростком, заставляя повторять одно и то же движение, пока взрослый мастер ругался и тянулся забрать инструмент. К вечеру подросток делал хуже мастера, но уже мог повторить процесс без подсказки.

Я занимался тем, что легче было показывать на большой работе: устройством ловушек, выбором места для запасов, разделением охоты на роли, сохранением постоянного огня и подготовкой материалов заранее. Мы не пытались превращать стоянку в город будущего. Каждая новая привычка должна была окупаться сейчас, иначе после нашего ухода её просто бросили бы.

Ребёнок с самого начала видел такой порядок и считал его обычным. Он видел, как мать учит взрослых, как я показываю подросткам новый способ ставить заграждение, и не понимал, почему некоторые старики ворчат, что раньше делали иначе. Для него «раньше» начиналось после его рождения.

К концу второго года в группе я уже знал почти все родственные связи. Это оказалось важнее, чем умение таскать брёвна. Кто с кем делился мясом, кто обязан был поддержать брата в споре, чьи дети могли без спроса есть возле какого костра, почему две женщины не разговаривают, хотя их сыновья охотятся вместе. Вождь наверняка разобрался бы быстрее, но и мне хватило времени понять: если мы хотим остаться здесь надолго, нельзя учитывать только отдельных людей и технологии. Нужно понимать, что связывает их друг с другом.

Именно поэтому я слишком хорошо запомнил одного мужчину, который чаще остальных рассматривал бронзовые вещи Счастья.

Глава 8. Гигант. Часть 5 + научная

5

Мужчину звали так, что я переводил его имя как Тяжёлый Камень. Не из-за характера. В молодости он прославился тем, что во время перехода один донёс до стоянки каменную заготовку, которую остальные бросили возле реки. Теперь ему было за тридцать, он оставался сильным охотником, имел двух взрослых сыновей, младшего брата, сестру с детьми и несколько близких родственников в других семьях. Когда группа решала что-то важное, его мнение не было главным, но его всегда слушали.

Сначала он относился ко мне спокойно. Несколько раз охотился рядом, один раз помогал вытаскивать из плеча обломок каменного наконечника после стычки с крупной кошкой. К ребёнку тоже не проявлял враждебности. Настоящей проблемой постепенно становилась только бронза.

Тяжёлый Камень долго рассматривал нож Счастья, просил дать подержать топор, сравнивал металлический наконечник с лучшими каменными. Счастье не скрывала вещи и иногда разрешала пользоваться ими, если сама находилась рядом. Это только усиливало интерес. Каменный нож требовал постоянной правки и всё равно легко ломался. Бронзовый тупился, гнулся при сильном ударе, но его можно было восстановить. Топор выдерживал работу, после которой хороший каменный клинок приходилось менять. Он несколько раз просил сделать такой же.

Счастье отвечала честно: одного знания недостаточно. Нужны руды, подходящее топливо, печь, время и люди, которые будут поддерживать процесс. Старый тайник находился далеко. Тащить всю группу через незнакомые районы ради металла мы не собирались, а ближайших известных мне мест с подходящим сырьём здесь не было.

Тяжёлый Камень понимал объяснение, но не принимал результат. Для него важнее было другое: у пришлой женщины есть оружие лучше, чем у любого мужчины группы, и она сама решает, кому его давать.

Пока это оставалось раздражением одного человека, опасности не было. У Счастья хватало союзников, а я за много лет перестал быть чужим зверем. Дети, родившиеся после нашего прихода, вообще не помнили стоянку без меня. Некоторые маленькие считали нормальным, что взрослые люди ходят на двух ногах, а рядом живёт огромный самец, который понимает жесты и иногда позволяет сидеть у себя на спине.

Наш ребёнок рос быстрее, чем мне хотелось. В семь или восемь лет он уже уходил с другими детьми довольно далеко, умел пользоваться небольшим копьём, ставил простые петли и считал себя достаточно взрослым, чтобы не сообщать матери о каждой царапине. Счастье всё равно замечала. И я следил за ним не меньше неё.

Он называл меня отцом своим способом. В голосовом языке группы для этого было слово, но применить его ко мне он сначала не мог: мои уши плохо различали часть звуков, а сам я не мог нормально их повторить. Поэтому ребёнок использовал наш жест — ладонь к моей груди, потом к своей. Когда начал говорить лучше, слово добавилось к жесту. Я научился узнавать его на слух.

Именно ради таких вещей мы со Счастьем всё осторожнее относились к прогрессу. Технология, которая давала группе преимущество, одновременно могла сделать конфликт намного опаснее. С ядом мы долго не соглашались экспериментировать вообще.

Растения с сильным действием я знал по прежним жизням. Счастье за прошлые жизни запомнила несколько других. Наркоша, судя по рассказам, мог бы добавить ещё десятки, но спрашивать его было негде. Проблема заключалась не в том, чтобы найти вредное вещество, а в том, что люди плохо обращались с тем, чего не видели. Каменный наконечник опасен понятным образом. Состав на его поверхности может попасть на пальцы, еду или рану случайно.

Несколько лет мы ограничивались рассказами и предупреждениями. Потом группа потеряла двух охотников на крупном быке, которого обычные копья не остановили достаточно быстро. После этого вопрос возник снова. Мы согласились только на ограниченное обучение.

Полный процесс знали трое: Тяжёлый Камень, его младший брат и ещё один спокойный мужчина из другой семьи. Ёмкости хранили отдельно от пищи. Наконечники после обработки помещали в закрытые чехлы из плотной коры. Работать разрешалось только специальными палочками и листьями, которые потом сжигали. Счастье несколько раз заставляла каждого повторить порядок действий без настоящего состава, пока они не перестали путаться.

Первая большая охота показала, зачем всё это было нужно. Крупное животное получило два дротика и всё равно ушло далеко. Раньше люди либо преследовали бы его до изнеможения, либо потеряли добычу. Теперь они шли следом на безопасном расстоянии. Сначала зверь двигался почти нормально, потом стал останавливаться, позже лёг и уже не смог подняться. Тяжёлый Камень был среди тех, кто добил его.

После этого охотники начали уважать правила обращения с ядом гораздо больше. Несколько раз он действительно спасал людей от близкой схватки с крупной добычей. Мы всё равно не расширяли число обученных. Мне не нравилось, что в стоянке вообще появилось оружие, от одной неглубокой раны которым можно умереть через несколько часов, но запрещать группе знание после того, как мы сами показали его, было поздно.

Годы в этой стоянке оказались спокойнее большинства моих человеческих жизней. Мы со Счастьем спорили, учили, иногда уходили вдвоём на несколько дней к старым знакам и возвращались. Наш ребёнок постепенно перестал быть маленьким. Я уже не мог носить его на одной руке так, чтобы он помещался целиком, зато он всё ещё забирался ко мне на плечи, если хотел рассмотреть что-то издалека.

Белая шерсть на моей спине стала заметной издали. Счастье иногда находила в ней седые волосы и демонстративно показывала мне, сколько. Я отвечал, что у неё самой появились первые светлые пряди. После этого она обычно прекращала исследование.

В этот период мы начали устраивать постоянные места для сообщений. Не просто маленькие пирамидки. В нескольких сухих пещерах сделали каменные ниши, закрытые плитами. На внешней стене оставляли крупный знак руки, понятный только тому, кто знал систему. Внутри лежали более подробные записи: кто был здесь, куда собирался идти, кого встречал. В одном месте Счастье предложила оставить рисунок моей шляпы, и я согласился. Если когда-нибудь родится здесь после моей смерти, сразу поймёт, чей это архив.

Мы продолжали записывать и обстоятельства собственных рождений, хотя данных пока было смешно мало. Я умер там-то, родился приблизительно через такой-то срок, расстояние примерно такое. Счастье добавляла свои случаи. Когда встречали старые записи Смерти или собственные сообщения из прошлых жизней, пытались восстановить последовательность. Никакой закономерности пока не находили.

Однажды ребёнок спросил, зачем мы царапаем одни и те же странные руки на камне. Он уже понимал часть нашего языка, но не мог знать главного. Мы со Счастьем заранее договорились не рассказывать детям о перерождениях слишком рано. Объяснить человеку, что его мать и огромная обезьяна помнят миллионы лет, было трудно даже взрослому. Ребёнку мы сказали, что это сообщения друзьям, которых сейчас нет рядом. Он спросил, далеко ли друзья. Счастье ответила: очень далеко.

Стекло мы тоже попробовали повторить уже вместе с группой, но осторожно и без обещаний. Счастье выбрала двух молодых людей, которые лучше остальных работали с печами и керамическими ёмкостями. Несколько попыток закончились спёкшейся массой, одна ёмкость лопнула и испортила весь нагрев. Первый маленький полупрозрачный кусок вызвал у детей больше восторга, чем у взрослых. Они по очереди смотрели через него на солнце, пока Счастье не отобрала находку и не объяснила, что глаза так проверять не надо.

Ребёнок после этого несколько дней требовал сделать ему прозрачный камень. Я показал, что на хороший кусок уходит слишком много топлива и работы. Он ответил, что взрослые всё равно постоянно жгут дерево. Счастье поддержала его только ради того, чтобы посмотреть, как я буду объяснять разницу между обычным костром и печью, способной долго держать нужный жар. В итоге я потратил вечер на урок для собственного сына и ещё пяти детей, которые подошли слушать. На следующий день двое из них попытались самостоятельно набить маленькую яму золой и песком. В результате у них получилась только мокрая грязь. Зато они запомнили, что стекло не появляется от простого смешивания.

Иногда наши споры со Счастьем происходили прямо при группе. Она считала, что я слишком быстро прекращаю обучение человека, если тот несколько раз подряд повторяет одну ошибку. Я считал, что она способна неделю учить того, кому проще подобрать другое занятие. После одного такого спора мы перестали разговаривать до вечера. Ребёнок заметил это первым и по очереди спрашивал каждого, почему мы молчим. Счастье объяснила, что отец упрямый. Я показал, что мать тоже. Он подумал и сообщил, что тогда всё нормально: оба ведут себя как обычно.

Эта фраза закончила ссору быстрее любых извинений. Позже мы действительно изменили способ обучения. Счастье получила больше времени на тех, кто отставал, но если человек месяцами не осваивал работу, ему искали другую. Я в ответ перестал оценивать результат после первых нескольких попыток. Подобные мелочи давали группе больше, чем самые эффектные изобретения, потому что сохранялись в поведении взрослых и детей.

К бронзе мы людей почти не подпускали. Не из желания держать преимущество, а потому что здесь всё равно не было подходящей цепочки сырья. Я показал нескольким мастерам, как править и ремонтировать готовый металл, объяснил, что повреждённый наконечник не нужно выбрасывать, но выплавку намеренно не начинал. Тяжёлый Камень это воспринимал хуже остальных. Он видел, что знания у нас есть, и считал отсутствие новых бронзовых вещей сознательным отказом делиться. Сколько бы я ни показывал направление к далёким местам, необходимость руды и огромный расход топлива, результат оставался тем же: у Счастья металл был, у него — нет.

Тяжёлый Камень в это время становился всё влиятельнее. Один его сын взял женщину из другой семьи, брат хорошо охотился, сестра родила ещё двоих детей. Их общий костёр был одним из крупнейших в стоянке. После смерти старого мужчины, который раньше сглаживал споры, родственники Тяжёлого Камня начали чаще поддерживать друг друга открыто.

Он не становился злодеем. Делился мясом, участвовал в охоте, вытаскивал раненых и однажды нёс нашего ребёнка несколько километров после вывиха. Именно поэтому я не ожидал от него действительно опасного поступка из-за металла. Кражу он попытался совершить днём, когда большая часть взрослых ушла к разделанной туше.

Счастье оставила защиту и часть оружия в нашем укрытии. Бронзовый нож был при ней, но топор, несколько наконечников и пластины доспеха лежали в сумке возле стены. Я находился на другой стороне стоянки и помогал подросткам поднимать тяжёлую жердь для нового навеса. Ребёнок вернулся раньше остальных. Самого начала я не видел и услышал только крик. Это был его голос, причём он звал Счастье и меня одновременно. Я бросил жердь и побежал.

Тяжёлый Камень стоял возле нашего укрытия с открытой сумкой. В одной руке держал бронзовый топор. Ребёнок был рядом и продолжал кричать. Мужчина схватил его за плечо, что-то резко сказал и ударил другой рукой. Удар предназначался, чтобы заставить замолчать. Он не рассчитал силу. После этого удара ребёнок сразу упал.

Тяжёлый Камень на несколько мгновений застыл на месте. Топор выпал из руки. Он наклонился, коснулся головы ребёнка, потом резко выпрямился, увидев меня. Я добежал раньше, чем он успел поднять копьё.

Дальше не было ни вопроса, ни попытки выяснить причину. Я схватил его обеими руками. Мужчина ударил меня кулаком в лицо, попытался вырваться. Я прижал его к земле, согнул шею до хруста и сомкнул зубы на горле. Когда отпустил, он уже не двигался. Счастье прибежала через несколько мгновений. Сначала она увидела меня над телом мужчины, а затем заметила ребёнка.

Она бросила копьё, опустилась рядом и перевернула его на спину. Голова лежала неестественно, дыхания не было. Счастье прижала ладонь к груди, потом к шее, несколько раз позвала голосом. Я стоял рядом и смотрел, как она повторяет действия, хотя уже понимает результат. Крик поднялся с другой стороны стоянки.

Первым прибежал младший брат Тяжёлого Камня. Он увидел тело родственника у моих ног и атаковал сразу.

Я отбил копьё рукой. Наконечник разрезал предплечье, но древко ушло в сторону. Я ударил мужчину плечом, он упал. Почти одновременно появился старший сын Тяжёлого Камня. За ним ещё двое родственников.

Счастье вскочила между нами и начала кричать, показывая на ребёнка. Но разъярённые родственники её уже не слушали. Брат погибшего поднялся и снова пошёл ко мне. Сын увидел кровь на шее отца, схватил копьё двумя руками и бросился следом.

Я мог отступить, пока их было трое. Но Счастье находилась между людьми, а ребёнок лежал за её спиной.

Первого нападавшего я просто оттолкнул в сторону. Второй ударил копьём в бок. Наконечник вошёл неглубоко, застряв в толстой мышце. Я выдернул древко и сломал. Третий получил удар в грудь и отлетел к стене укрытия. К этому времени прибежали остальные.

Большинство не видело, как Тяжёлый Камень ударил ребёнка. Они видели другое: мёртвого влиятельного мужчину, его раненых родственников и меня, залитого кровью. Счастье продолжала показывать на тело ребёнка, но её попытки только усиливали агрессию. Для родни Тяжёлого Камня она защищала существо, которое убило их отца, брата и союзника. Для людей других семей происходящее уже выглядело как начало общей драки, где нужно выбирать сторону. Кто-то метнул дротик. Он попал мне в плечо.

Я узнал чехол на древке ещё до того, как увидел мужчину, который бросил. Один из трёх обученных яду. Счастье тоже сразу заметила этот дротик.

По её лицу я понял, что она всё осознала. Она схватила бронзовый топор, который выпал из руки Тяжёлого Камня, и встала рядом со мной. Я показал ей только одно: нужно уходить. Она указала на ребёнка. Я посмотрел туда же.

Забрать его и одновременно вывести Счастье через вооружённую толпу я не мог. Ребёнок к этому моменту уже был мёртв. Это ничего не меняло внутри, но определяло то, что нужно делать сейчас. Я схватил Счастье одной рукой за пояс и поднял, когда первый ряд людей пошёл на нас.

Прорываться пришлось через край стоянки, где было меньше взрослых. Я не искал, кого убить. Отталкивал тех, кто отходил, ломал оружие, бил только тех, кто продолжал нападать. Один мужчина вцепился в ногу и получил удар сверху. Другой попытался вонзить копьё Счастью в спину; я перехватил древко и потянул так резко, что он оказался рядом, после чего уже не поднялся. Второй отравленный дротик вошёл под лопатку. Третий задел бедро, оставив неглубокую рану. Этого могло хватить и без остальных повреждений.

Счастье пыталась вырваться из моей руки и драться сама. Но я всё равно её не отпустил. Её бронзовая защита закрывала часть тела, но один хороший бросок в шею или бедро закончил бы всё. Нам требовалось выйти за пределы стоянки, а не выиграть ещё один бой.

Мы добрались до зарослей. Несколько мужчин продолжали преследование. Я поставил Счастье на землю, поднял тяжёлую ветвь и развернулся. Первый из преследователей остановился в нескольких шагах. Второй мужчина остановился рядом с ним. Они видели кровь, но ещё помнили, что произошло с теми, кто подходил слишком близко. После этого мы смогли уйти дальше.

Первые несколько километров я почти не чувствовал яд. Болели раны, особенно бок и плечо. Счастье шла рядом, время от времени пытаясь остановить меня и осмотреть повреждения. Но я не позволял ей задерживать нас. Чем дальше от стоянки, тем меньше вероятность, что родственники погибших решат продолжить погоню. Потом начали дрожать пальцы.

Я сначала списал это на потерю крови. Через некоторое время появилась слабость, совсем не соответствующая ранам. Ноги работали хуже, хотя повреждения суставов не было. С каждым переходом дышать становилось заметно тяжелее. Я знал эти признаки. По выражению Счастья было видно, что она тоже всё поняла.

Она остановилась и стала осматривать дротиковые раны. На одной коже остался характерный тёмный след состава. Счастье долго смотрела на него, потом на меня. Я показал ей, что нужно идти дальше. Счастье сразу отказалась продолжать путь.

Я повторил требование более настойчиво. Если я умру сейчас, слишком близко от стоянки, она останется одна среди людей, которые считают её участницей убийства их родственников. Нужно было пройти ещё хотя бы несколько километров. В итоге мне всё-таки удалось пройти нужное расстояние.

Последний участок Счастье почти поддерживала меня за руку, хотя её сила ничего не решала. Мы вышли к ручью, пересекли его, поднялись по каменистому склону и нашли неглубокий сухой навес. Только там ноги перестали держать окончательно.

Счастье сразу занялась ранами. Промыла, пыталась вызвать кровотечение вокруг проколов, накладывала то, что могло помочь при обычном повреждении. Мы оба знали: состав уже давно внутри. Противоядия у нас не было.

Мышцы начало сводить сильнее. Сначала ноги, потом живот и спину. Между приступами тело становилось вялым, и я не мог нормально поднять руку. Дышать уже приходилось короткими частыми вдохами. Счастье сидела рядом, держала мою кисть обеими руками и всё время что-то говорила голосом, хотя сложные фразы я всё ещё разбирал плохо. Я дождался момента, когда пальцы снова начали слушаться. — Не пытайся им мстить, что бы ни случилось. Счастье резко отрицательно качнула головой. Я повторил просьбу ещё раз, намного медленнее. — Не пытайся им мстить, что бы ни случилось; найди другую группу и продолжай жить.

Она показала на ребёнка, потом в сторону оставленной стоянки. Даже без слов было понятно, чего она хочет. Я сжал её пальцы и заставил смотреть на мои руки. — Будет следующий ребёнок — он наш. После этих знаков Счастье крепко закрыла глаза. Несколько секунд сидела неподвижно, потом прижалась лбом к моей ладони.

Новый приступ оказался сильнее. Я уже не мог удерживать кисть ровно. Когда стало немного легче, повторил единственное, что ещё считал важным: — Не пытайся им мстить, что бы ни случилось. На последнюю просьбу она ничего не ответила.

Я лежал, чувствуя её рядом, и вспоминал совсем другую Счастье — маленькую обезьяну из первой общей жизни, затем женщину, которую годами находил только по старым знакам, потом молодую эргастерку с разбитой головой, спавшую у меня на груди. Вспоминал ребёнка, который цеплялся за мою шерсть и называл меня отцом. Ничего из этого не требовало вывода. Я просто не хотел, чтобы последние минуты занимали люди, оставшиеся в стоянке.

Через некоторое время зрение стало заметно хуже. Счастье приблизилась, положила мою голову себе на колени и продолжала гладить по лицу. Голос я слышал лучше, чем видел её.

За годы рядом я научился разбирать простые человеческие фразы намного увереннее, чем в день нашей встречи. Последние слова Счастья я понял полностью. — Как же я ненавижу всех этих дикарей…

Научная основа

Гигантская человекообразная обезьяна Южного Китая

Gigantopithecus blacki известен из ранне- и среднеплейстоценовых пещер Южного Китая и северного Вьетнама. Современная сводка по датированным местонахождениям помещает существование вида примерно между 2,0 млн и несколькими сотнями тысяч лет назад. Ископаемый материал крайне неполон: несмотря на большое число находок, он представлен почти исключительно зубами и несколькими нижними челюстями; достоверных посткраниальных костей до сих пор нет. Поэтому точные пропорции тела, способ передвижения и социальная организация вида непосредственно по скелету не восстанавливаются. Оценки массы порядка 200–300 кг основаны главным образом на размерах зубов и челюстей и остаются ориентировочными. Высокий половой диморфизм зубочелюстного аппарата допускает существенную разницу размеров самцов и самок, но конкретный тип группы — одиночный, гаремный или иной — ископаемыми остатками не установлен.

Мохуэй и бассейн Бубин

Пещера Мохуэй находится в карстовом бассейне Бубин на территории современного Гуанси. В ней обнаружены многочисленные зубы Gigantopithecus blacki и богатая раннеплейстоценовая фауна. Разные методы датирования давали несколько отличающиеся оценки. В работе по ESR/U-series отдельные образцы из Мохуэй дали оценки около 1,69 ± 0,22 и 1,29 ± 0,11 млн лет; более поздняя магнитостратиграфическая схема поместила основную ископаемую последовательность Мохуэй примерно в интервал 1,95–1,78 млн лет. Поэтому возраст около 1,7 млн лет в главе следует понимать как округлённую привязку к раннему плейстоцену этого региона, а не как точную дату конкретного слоя.

Сам бассейн вытянут примерно на 16 км при ширине около 2 км и окружён известняковыми холмами с многочисленными карстовыми полостями. Для раннего плейстоцена по осадкам Мохуэй реконструируется тёплый и влажный климат. Высокое содержание каолинита указывает на интенсивное химическое выветривание в тёплых влажных условиях; в части разреза повышенное содержание смектита свидетельствует и о заметном сухом сезоне. Это соответствует ландшафту, где лесные участки, водоёмы, заболоченные места и сезонно более сухие пространства могли находиться сравнительно близко друг к другу.

Фауна

Из Мохуэй описано не менее 28 таксонов крупных млекопитающих. Помимо Gigantopithecus, в комплексе присутствовали макаки, листоядные обезьяны и гиббоны, крупные дикобразы, древняя форма гигантской панды, чёрный медведь, крупная гиена Pachycrocuta, пантеровые кошки, хоботные Sinomastodon и Stegodon, тапиры, свиньи, оленевые и другие копытные. Наличие крупных хищников рядом с очень крупными растительноядными и приматами хорошо соответствует сценам, в которых наземный хищник оценивает взрослого гигантского самца как опасного противника и отказывается от нападения.

Изотопные и зубные исследования Gigantopithecus указывают на преимущественно лесное питание растениями C3. В рацион могли входить плоды, листья, стебли и другие растительные части. Массивные челюсти, крупные коренные зубы и очень толстая эмаль приспособлены к сильной жевательной нагрузке. Представление в главе о регулярном перемещении между кормовыми участками соответствует необходимости крупного растительноядного примата постоянно находить большие объёмы пищи, хотя конкретные маршруты и размеры участков для этого вида неизвестны.

Ранние люди в Южном Китае

Непосредственное присутствие Homo в Мохуэй остаётся спорным. Два зуба из пещеры первоначально были предварительно отнесены к Homo erectus, однако позднее весь негигантопитековый набор крупных приматных зубов из Мохуэй был переопределён как неопределённые гоминоиды; их размеры и морфология не позволяют уверенно считать их ранними людьми. Поэтому прямое сосуществование Homo и Gigantopithecus именно в одном слое Мохуэй археологически не доказано.

При этом ранние Homo присутствовали в Южном Китае в сопоставимый период. Юаньмоуские находки обычно относятся к раннему плейстоцену; магнитостратиграфические оценки давали возраст около 1,7 млн лет, а изохронное 26Al/10Be-датирование связанного гравийного горизонта дало 1,54 ± 0,06 млн лет. Следовательно, присутствие ранних людей и Gigantopithecus в Южном Китае в одном широком временном интервале соответствует палеоантропологической картине региона, хотя конкретная встреча, описанная в главе, не является установленным археологическим событием.

Водные хищники

Для самой раннеплейстоценовой фауны Мохуэй опубликованный перечень, использованный здесь, не даёт отдельной находки крокодила. Однако ископаемые аллигаторы известны из плейстоценовых комплексов Южного Китая, в том числе из Гуанси, а реконструируемая для бассейна тёплая влажная среда включала водоёмы и заболоченные участки. Поэтому крупный пресноводный крокодиловый в художественной сцене соответствует более широкой плейстоценовой экологии Южного Китая, но не привязан к конкретной находке из слоя Мохуэй.

Глава 9. Умница. Часть 1.

Глава 36. Умница

Вид Радости: Homo ergaster

Вид Мгры: поздний Homo habilis (OH 13)

Время: около 1,67 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Восточная Африка, Олдувайское ущелье, территория современной северной Танзании

Часть I

К середине сухого сезона мы уже третий раз обходили южную часть своей земли. Двигались не по кругу и не повторяли прежний путь шаг в шаг: вода уходила, стада меняли привычные места, где-то созревали плоды, где-то появлялись термиты, а возле двух мелких ручьёв оставалось достаточно зелени, чтобы задерживаться там дольше обычного. За годы я знал эту территорию лучше, чем когда-то знал собственный район в человеческой жизни. Мне не требовалось вспоминать направление. Достаточно было посмотреть на склон, на цвет травы и на следы в пыли, чтобы понять, где мы окажемся к вечеру и чего там ждать.

Нас было девять взрослых мужчин, двадцать две женщины и дети разного возраста. Каждый взрослый мужчина держал возле себя две или три женщины, а выросшие сыновья пока оставались внутри отцовских семей и постепенно занимали собственное место среди охотников. Такая группа уже могла защитить участок, отбить добычу у хищников и заставить соседей подумать, прежде чем проверить нас на слабость. Она же была достаточно небольшой, чтобы не выедать одну стоянку за несколько дней.

У нас имелась ещё одна особенность, которую замечали все соседи. Почти каждый взрослый носил плетёную широкополую шляпу. По краям я велел подвешивать маленькие косточки, и при ходьбе они качались возле лица и шеи. Мух это не уничтожало, но садиться им становилось заметно сложнее. За спинами у большинства висели плетёные сумки с двумя лямками. Соседи продолжали таскать вещи в кожаных мешках, на плечах и в руках и при каждой встрече разглядывали наши спины с тем выражением, с каким люди когда-то смотрели на новую модель телефона: пользоваться ещё не умеют, но уже понимают, что вещь удобная.

В тот день женщины нашли раскрытый термитник раньше, чем мужчины успели решить, куда идти дальше. После ночного дождя крылатые насекомые полезли наружу тысячами. Дети носились вокруг, подставляли ладони, хватали добычу прямо из воздуха и засовывали в рот. Эна, одна из старших женщин моей семьи, уселась возле выхода и собирала термитов спокойнее: снимала им крылья движением пальцев и складывала в плетёную чашу. Имя Эна было составлено из «ухо» и «рука». В детстве она первой реагировала на любой зов и успевала схватить ребёнка раньше остальных; с возрастом эта привычка превратилась в постоянную внимательность к тому, что происходит вокруг. Сейчас она дважды оттолкнула от отверстия самых жадных мальчишек, не повышая голоса, и продолжила работу, будто ничего не случилось.

Иикна сидел чуть в стороне и термитами почти не интересовался. Он был одним из молодых мужчин, уже достаточно взрослых для охоты, но пока без собственной женщины. Его имя означало «глаз-рука». Родители дали его задолго до того, как я заметил в нём что-нибудь необычное: ребёнком он мог долго смотреть, как взрослый завязывает ремень, раскалывает кость или снимает кору, а потом повторял движение почти без ошибок. Для его сородичей это было просто удачной детской особенностью. Для меня имя оказалось точнее, чем они могли предполагать.

Перед Иикной лежал небольшой кусок чёрного стеклянного камня, оставшийся после моей прошлой работы. Кусок был слишком мал для хорошего длинного наконечника, поэтому я отдал его без сожаления. Иикна уже отбил от него несколько тонких пластинок и теперь подбирал угол следующего удара. Он работал без спешки: поворачивал камень, проводил большим пальцем по площадке, снова менял положение и только потом ударял маленьким кварцевым отбойником.

Я подошёл, когда наконечник был почти готов. Взял его без просьбы, потому что между нами такая церемония была бессмысленна, и провёл пальцем вдоль края. Изделие получалось тоньше моего обычного наконечника при той же длине. Симметрия тоже была лучше. Самое неприятное обнаружилось, когда я посмотрел на негативы последних сколов: парень не случайно поймал удачный угол. Он последовательно вёл обработку так, чтобы следующий удар исправлял выступ, оставшийся после предыдущего.

Я вернул камень, показал жестом продолжать, и Иикна прищурился, словно ожидал, что я сейчас заберу редкий материал себе, потом снова занялся работой. Через несколько минут наконечник был готов. Я попросил его сделать ещё один из обычного светлого камня. Второй получился хуже, но всё равно аккуратнее большинства моих.

Это не было открытием технологии. Я знал способы обработки камня, которых здесь не знали даже самые умелые мастера. Но знание не делало мои пальцы безошибочными. Иикна чувствовал момент удара лучше меня. Пока я оценивал площадку сознательно, он иногда выбирал её почти сразу и попадал именно туда, куда хотел.

В следующие дни я специально ничего ему не объяснял. Хотел понять, что именно увидел: одну удачную работу или способность. Иикна продолжал охотиться, таскал мясо, ругался с младшим братом Тумной из-за еды и проиграл ему борьбу возле вечерней стоянки. Тумна, «земля-рука», получил своё имя за привычку ещё ребёнком копаться в почве и вытаскивать всё съедобное, что находилось под ней. Взрослым он стал широкоплечим и тяжёлым, поэтому в борьбе легко прижал Иикну к земле. Иикна не обиделся и через минуту уже сидел рядом и вычищал из волос пыль, пока Тумна доедал спорный кусок корня. Ничем, кроме работы руками, Иикна среди остальных не выделялся.

Через два перехода мы подошли к сухому руслу, которое служило границей между нашей землёй и участком соседей. Следы на песке появились ещё утром: взрослые мужчины, женщины, дети. Никто не пытался их скрывать. Соседи тоже знали, что мы рядом.

К руслу мы вышли не всей толпой. Женщины с маленькими детьми остались выше по склону, подростки держались возле них. Девять мужчин пошли вниз с копьями. У четверых были мои обсидиановые наконечники. Я своё чёрное копьё держал в правой руке, нож оставался в рюкзаке. Редкий камень я берег сильнее, чем окружающие понимали: сломать хороший наконечник можно за секунду, а до следующего известного мне источника было слишком далеко.

С противоположной стороны вышли восемь мужчин. Их вёл Хоиик, чьё имя соединяло зов движения и глаз: «тот, кто ведёт и смотрит». Я знал его много лет. Две женщины нашей группы родились у него, одна из моих прежних дочерей ушла к его младшему брату, а его старший сын когда-то едва не проткнул мне бедро в споре за тушу антилопы. Всё это не отменяло того, что первые минуты встречи мы могли начать настоящую драку.

Хоиик поднял копьё и низко выкрикнул вызов. Его мужчины разошлись шире. Мы ответили тем же. Тумна ударил древком по земле и показал зубы. Один из соседей сделал два шага вперёд, я выставил остриё на уровень его груди и не отступил. Он остановился, потому что проверка уже дала нужный ответ.

Никто из нас не хотел умирать. Именно поэтому всем требовалось убедиться, что другая сторона тоже способна убивать.

Напряжение стало спадать только после того, как Хоиик опустил копьё. Мы сделали то же самое. Женщины с обеих сторон начали подходить ближе, но всё ещё оставались за спинами мужчин.

Один из соседей, Наток — «рука-камень», высокий мужчина, который почти на каждой встрече пытался выменять хороший камень, — не сводил глаз с моего копья. Он уже видел такие наконечники раньше и однажды просил меня обменять чёрный камень на две хорошие шкуры. Тогда я отказал, а теперь он показывал на копьё и на молодую женщину за своей спиной.

Я поднял один палец и вопросительно указал на женщину. Наток подтвердил, и я засмеялся, прижал копьё к себе, и тогда он добавил вторую женщину.

Я показал на чёрный наконечник, затем на дальний путь, потом четыре пальца.

Наток замотал головой так резко, что его соседи зашумели. Наток предложил три, но я снова показал четыре и начал отходить к своим. Это было не театральное торговое представление: я действительно не собирался отдавать обсидиановое копьё дешевле. Сделать другое мог, но материал кончался.

Наток догнал меня двумя шагами, схватил за плечо и поднял четыре пальца.

Женщины не выглядели подарками, которые можно молча передать из рук в руки. Старшая сразу подошла к Тумне, потому что знала его по прежним встречам, осмотрела с головы до ног и только потом позволила ему взять свой мешок. Вторая долго спорила с отцом, пока тот не ударил ладонью по собственной груди и не указал на нашу сторону. Третья держалась спокойно, а четвёртая, самая молодая, смотрела на Иикну и явно не была уверена, что обмен улучшил её положение.

Я распределил их между четырьмя взрослыми молодыми мужчинами без женщин. Иикне досталась именно последняя. Её звали Пакшр — «ладонь-растение». Она с детства хорошо плела и могла определить пригодное волокно по одному касанию. Иикна протянул руку к её мешку. Пакшр отдала груз, но сразу показала, что не позволит ему идти впереди слишком далеко. Он пожал плечами и остался рядом.

Когда обмен закончился, Наток получил моё копьё и первым делом проверил остриё ногтем. Хоиик наблюдал за ним, потом посмотрел на меня и показал два пальца к глазам, а затем на мой рюкзак. Вопрос был понятен: есть ли ещё.

Я ответил жестом «мало», и это тоже было правдой.

Через несколько дней Иикна начал переделывать собственное копьё. Сначала я решил, что он просто сломал древко. Потом увидел короткую костяную вставку, которую он привязывал к передней части. Каменный наконечник сидел уже на ней, а сама вставка входила в вырез длинного древка и дополнительно стягивалась сухожилием.

Я попросил копьё, несколько раз согнул соединение и потянул в разные стороны. Для сильного бокового удара конструкция уступала цельному древку. Для обычного укола держалась достаточно хорошо. Главное преимущество проявлялось после поломки: переднюю часть можно было заменить, не обрезая и не заново выпрямляя длинное древко.

— Сам? — спросил я жестом, указав на его голову, потом на вставку.

Иикна кивнул и показал сломанный наконечник, затем длинное древко, потом изобразил раздражение. Ему просто надоело каждый раз переделывать всё копьё из-за повреждения нескольких ладоней дерева.

Я попробовал предложить более плотную посадку. Он посмотрел, повторил один раз и тут же изменил угол выреза так, что вставка вошла лучше моего варианта.

Пакшр сидела рядом и наблюдала за нами. Когда Иикна закончил, она провела пальцем по соединению и показала ему на свободный конец сухожилия. Он недовольно фыркнул, но перевязал. Пакшр оказалась права: хвост мешал хвату.

После этого я перестал считать первый обсидиановый наконечник случайностью.

Дым я увидел утром с каменистого подъёма. Тонкий серый столб поднимался далеко впереди, там, где мы не оставляли огня и где сейчас не должна была находиться соседняя группа. Я остановился и показал остальным направление.

Эна первой подала короткий сигнал тревоги. Мужчины сбросили рюкзаки возле женщин. Пакшр уже знала наш порядок и без подсказки собрала младших детей ближе к себе. Моя старшая женщина Нааик — «рука-глаз», имя с теми же корнями, что у Иикны, но в обратном порядке и с другим семейным смыслом — проверила, чтобы подростки не полезли следом.

Мы пошли к дыму все девять. Иикна нёс своё переделанное копьё. Тумна держался справа от меня. Возле зарослей разделились на две цепочки и подошли с подветренной стороны.

Чужаков оказалось меньше, чем я ожидал. Сначала я увидел двух детей. Они сидели у костра и раскалывали косточки. Потом заметил взрослого мужчину, ещё двух женщин и старика. Тела были ниже наших, плечи уже, лица сохраняли больше старых черт. Я слишком хорошо знал таких людей. Сам прожил среди них не одну жизнь.

Поздние умельцы ещё существовали, и самка возле огня заставила меня задержать взгляд. Перед ней лежали три копья с каменными наконечниками. Не обсидиановыми и не особенно хорошими, но составными. Она нагревала на плоском камне кусочки смолы, снимала размягчившуюся массу костяной палочкой и втирала в обмотку. Сама работа была несложной; непривычным оказалось другое: она выполняла её последовательно, уверенно и явно понимала, зачем нужен каждый этап.

Я успел подумать, что сначала стоит посмотреть, но Тумна ждать не собирался.

Он увидел чужих на нашей территории, оценил их численность и бросился вперёд с коротким боевым криком. Остальные сорвались почти одновременно.

Мужчина у костра вскочил, схватил копьё и замер на долю секунды, потому что против него бежали девять крупных взрослых. Этой доли секунды хватило. Тумна ударил первым, наконечник вошёл под рёбра. Чужак согнулся, второй наш мужчина, Этоп — «ухо-нога», хороший следопыт и ещё лучший слушатель, — ударил его сбоку в шею.

Дети закричали, и старик попытался увести их к кустам, но рядом не было никого, кто собирался останавливать мужчин. Грунак, «мужчина-кисть», перехватил старика и сбил древком. Один ребёнок успел пробежать несколько шагов. Иикна настиг его и сначала поймал мальчика за плечо, но после крика Тумны ударил копьём в грудь. Для Иикны это был ребёнок чужой слабой группы на нашей земле, и причин останавливать остальных он не видел.

Я видел такое слишком много раз, чтобы изображать удивление. Но самка у костра снова сделала не то, что делали остальные.

Вторая женщина пыталась убежать и получила копьё в спину. Эта схватила незавершённое оружие, на котором смола ещё блестела от жара, и пошла навстречу Тумне.

Она не метнулась в сторону, не прикрыла голову и не стала защищать ребёнка, а выбрала самого крупного из нападавших и ударила ему в живот.

Тумна едва успел отвести остриё древком. Самка сразу изменила направление и ткнула снова. Он отступил на шаг, удивлённый сильнее, чем испуганный, а она попыталась добить движение третьим выпадом.

Я оказался между ними раньше, чем Тумна успел разозлиться.

Она ударила уже в меня, и камень прошёл возле левого бока. Я сбил древко своим копьём, перехватил его рукой и почувствовал, как маленькая самка тянет оружие обратно с такой яростью, будто рядом не лежали её убитые сородичи.

— Я как ты! — заорал я на нашем языке, понимая, что обычных слов не хватит. — Я хураа! Я из завтра! Я рождающийся всегда!

Последние понятия пришлось сопровождать жестами, которые обычному эргастеру ничего бы не объяснили: круг возвращения, указание назад через множество времён, потом на себя.

Она перестала тянуть копьё всего на мгновение. Но её взгляд изменился: она посмотрела не на моё оружие и не на лицо, а прямо мне в глаза, затем быстро повторила круговой жест «снова».

Этого хватило: слева подбежал Грунак и поднял копьё. Я отбил его наконечник в сторону. С другой стороны полез Тумна, всё ещё злой после её выпадов. Пришлось ударить древком уже его по рукам.

— Она моя! — крикнул я. — Беру себе! Остальные ваши!

Тумна замер и уставился на меня так, будто я решил завести гиену. Грунак возмущённо показал на лежащего ребёнка, потом на самку: зачем оставлять одну, если убили остальных?

Я указал на женщин, оставшихся позади, потом на себя и показал, что своих новых женщин отдал молодым мужчинам.

— Мне нужна женщина, а эту я уже беру себе, — закончил я объяснение. Тумна фыркнул, явно считая считал выбор крайне неудачным.

Когда мы вернулись к остальным, спор стал ещё неприятнее. Три женщины моей группы немедленно показали, что для появления новой женщины мне совсем не требовалось подбирать маленькую чужачку возле костра. Эна ткнула пальцем в собственную грудь, затем в меня и вопросительно подняла брови. Нааик оттолкнула её плечом и сделала тот же жест. Третья, Шрама — её эргастерское имя Айшш складывалось из «рана» и «волосы», потому что старый рубец уходил под волосы у виска, — просто поставила свой мешок рядом с моим.

Я показал всем троим, что решу потом, пока спасённая стояла возле меня, держала отобранное у неё копьё уже тупым концом вперёд и следила за каждым движением окружающих. Несколько мужчин всё ещё поглядывали на неё как на недоделанную часть добычи.

Я поднял своё чёрное копьё и предупредил, что тот, кто тронет её, больше не получит от меня чёрного оружия.

Это объяснение оказалось убедительнее всех остальных.

К вечеру убитых разделили. Я не участвовал, но и запрещать не стал. Для группы их мясо ничем не отличалось от мяса других чужаков, а пищи после перехода было не так много, чтобы выбрасывать её из-за моих воспоминаний о XXI веке.

Спасённой дали кусок бедра взрослой женщины. Я ожидал хотя бы паузы.

Она понюхала мясо, подержала над огнём, откусила и начала жевать.

Я сел напротив и показал вопросительный жест имени.

Она поняла вопрос, коснулась груди и произнесла хрипловатое «Мгра».

Одной рукой показала голову, другой напрягла предплечье: умная, сильная. Звуки выходили хуже, чем жесты. Её горло не было приспособлено к нашей речи так же хорошо, как моё.

Для себя я перевёл её имя как «Умница». Она ткнула пальцем в мою грудь и спросила:

— Хураа? — спросила она. Я ответил утвердительным жестом.

Мгра перестала жевать и несколько секунд смотрела на меня, потом показала женский жест, много еды, заботу и защиту.

Я уже знал, кого она имеет в виду, и назвал Аамму. Мгра улыбнулась и кивнула: значит, Счастье когда-то встретила и её.

Разговор пришлось продолжать жестами. Не теми простыми движениями, которыми пользовалась группа, а нашим старым языком реинкарнаторов, разросшимся за бесчисленные жизни. Мгра знала его хорошо. Она показала, что Аамму встречала очень давно. Потом назвала Сына Голоса и объяснила: три жизни назад, далеко на востоке, в Азии.

Я спросил о других, и она перечислила несколько знакомых мне обозначений, несколько незнакомых, потом показала Вождя.

Я сразу поднял три пальца и вопросительно указал на неё. Не потому, что что-то понял, а потому, что она перед этим изобразила убийство и возвращение.

Мгра рассмеялась и подтвердила: три раза. Это случилось очень давно.

Я смотрел на неё, пока совпадение наконец не стало очевидным.

Я объяснил, что Вождь зовёт такую женщину Шпионкой. Эту мысль пришлось передать жестами и несколькими знакомыми звуками. Мгра сначала прищурилась, затем поняла и снова засмеялась; я рассмеялся вместе с ней. Передо мной сидела та самая женщина, которая когда-то несколько раз добралась до Вождя, а теперь ела жареное мясо собственного недавнего сородича в теле маленькой поздней умелицы.

Группа вокруг уже готовилась ко сну. Тумна всё ещё поглядывал на нас с недоверием. Пакшр раскладывала подстилку рядом с Иикной. Эна следила, чтобы Мгра не подошла близко к детям.

Я не знал, сколько продлится эта жизнь и что успеет измениться. Но впервые за очень долгое время рядом оказался человек, которому не нужно было объяснять, почему я помню мир, исчезнувший миллионы лет назад.

Глава 9. Умница. Часть 2.

Часть II

На следующий день Мгра пошла с нами так, будто всегда была частью группы. Никто из остальных с этим не согласился.

Эна не разрешала ей приближаться к детям ближе нескольких шагов. Нааик отделила для неё кусок подстилки и положила его возле моего места, потому что рядом с собой принимать чужачку не собиралась. Когда женщины делили корни, Мгре ничего не дали. Тумна бросил ей половину обглоданной кости только после того, как я посмотрел на него слишком долго. Мгра подобрала её, выскребла остатки мозга и даже не попыталась показать, что заметила отношение к себе.

Её тело было слабее наших. Это проявлялось в каждом длинном переходе. Там, где наши женщины шли с ребёнком на бедре и мешком за плечом, Мгра уже к середине дня начинала чаще дышать. Но отставать она не позволяла себе. Когда группа останавливалась, садилась последней. Если кто-нибудь оглядывался, сразу вставала и продолжала идти.

Вечером она взяла выброшенную реберную кость, расколола её и начала выравнивать край камнем. Я сначала решил, что ей нужен обычный скребок. Через некоторое время получился тонкий костяной нож. Режущая способность уступала хорошему отщепу, зато кость была удобна для мягких продуктов, волокон и работ, где каменный край быстро крошился.

Мгра протянула нож Пакшр, но та не взяла, поэтому Мгра положила его возле неё и ушла к огню. Через несколько минут Пакшр всё-таки попробовала край на сухом волокне. Потом спрятала нож в свой мешок.

На этом их дружба не началась. На следующий день Пакшр снова не подпустила Мгру к ребёнку Иикны. Но сам нож Пакшр оставила себе.

Через неделю таких ножей в группе было пять. Мгра делала их не ради благодарности и не пыталась устроить показательное обучение. Она просто сидела возле женщин и работала. Если кто-нибудь наблюдал — не прогоняла. Если просили жестом — отдавала готовое изделие. Эна взяла третий нож и сразу показала Мгре на слишком толстую рукоять. Мгра переделала её без спора.

Отношение Эны изменилось из-за другой вещи. У неё была маленькая дочь, которую она ещё часто носила на руках. Девочка уже весила достаточно, чтобы после нескольких часов пути у Эны немела кисть. Она меняла руку, сажала ребёнка на плечо, спускала на землю и через несколько минут снова поднимала. Мгра наблюдала за этим два дня. На третьем взяла длинную полосу плетёного волокна, сделала широкую петлю через плечо и показала, как посадить ребёнка сбоку, чтобы часть веса приходилась на спину и грудь.

Эна посмотрела на конструкцию с явным недоверием. Потом посадила туда дочь, прошла несколько десятков шагов, поправила петлю и прошла ещё столько же.

Мгра протянула руку, собираясь изменить узел, и Эна впервые не оттолкнула её.

Она сама показала, где ремень режет плечо, и потребовала сделать шире.

К вечеру ещё две женщины попросили такие же перевязи. На следующий день Пакшр уже изменила плетение в месте, где ткань тёрла кожу ребёнка. Мгра посмотрела, повторила её вариант для новой перевязи и одобрительно кивнула.

Я наблюдал за этим и испытывал довольно неприятное чувство. За миллионы лет я придумывал сложные способы охоты, возвращался к металлам, учил людей хранить огонь, таскал в памяти технологии, которым ещё рано было появляться, и при этом ни разу не додумался до обычной перевязи для младенца. Решение лежало на поверхности настолько давно, что оправданий не находилось.

Мгра заметила выражение моего лица и вопросительно подняла бровь.

Я показал на свою голову, потом на перевязь и развёл руками: не додумался.

Она усмехнулась, но ничего не добавила. За это я был ей благодарен.

Через несколько месяцев Мгра уже не сидела отдельно. Эна продолжала следить за ней внимательнее, чем за остальными, но спокойно оставляла рядом дочь. Нааик делилась с ней мясом. Шрама однажды попросила помочь снять воспалённую занозу из стопы. Мужчины всё ещё относились к Мгре как к моей странной маленькой женщине, но желание добить пленницу исчезло.

Иикна заинтересовался костяными ножами позже женщин. Его привлёк не сам нож, а отходы обсидиана возле моего места. За несколько лет у меня накопилось много мелких обломков, слишком коротких для наконечников и неудобных для нормального хвата. Я использовал лучшие как маленькие резцы, остальные выбрасывал.

Иикна собрал несколько штук и два вечера он возился с длинной костяной пластиной. Прорезал вдоль края неглубокие гнёзда, вставил туда маленькие обсидиановые кусочки и закрепил смолой. Получилась неровная зубчатая кромка.

Я посмотрел и решил, что он усложняет простую вещь. Хороший каменный нож изготовить быстрее.

Иикна проверил свой на свежей шкуре. Первый кусочек обсидиана вылетел почти сразу. Он выругался, углубил посадку и повторил. Второй вариант держался лучше. Через несколько дней он уже резал им сухожилия быстрее, чем обычным костяным ножом, а когда один зуб ломался, менял только маленькую вставку.

Я взял инструмент и попробовал сам. Он не заменял хороший крупный отщеп. На толстой шкуре отдельные вставки цеплялись хуже длинной непрерывной кромки. Зато для мелкой работы, разделения сухожилий и мяса, когда хотелось сохранить редкий обсидиан, вещь была вполне разумной. Главное, что Иикна превратил почти бесполезные обломки в ремонтируемый режущий край.

Мгра сидела рядом и смотрела, как я третий раз проверяю нож.

Мгра указала на Иикну и на языке жестов спросила, обычный ли он человек. Я ответил утвердительным жестом. Она уточнила, уверен ли я.

Я посмотрел на него. Иикна в это время спорил с Пакшр из-за того, что она забрала у него кусок жареной печени и отдала ребёнку. Он сердито показал, что добывал мясо сам. Пакшр ответила, что ребёнок тоже его. Иикна некоторое время пытался найти возражение, потом махнул рукой и взял другой кусок.

Я снова подтвердил, и Мгра кивнула. Для нас обоих это было интереснее, чем если бы он оказался очередным реинкарнатором.

О Маньячке она рассказала гораздо позже, когда мы сидели возле воды после вечернего перехода и группа уже поела. Дети возились в мелкой грязи у берега, взрослые чинили ремни и древки. Мгра показывала мне, кого из реинкарнаторов встречала в разных жизнях. Список постепенно становился длиннее. Некоторые имена совпадали с моими, некоторые существовали только в её памяти.

Когда она дошла до одного случая, движения стали точнее и медленнее.

Речь шла о женщине из соседней группы крупных людей, прожившей там больше десяти лет. Сначала исчез один ребёнок, затем второй, а потом начали пропадать женщины. Иногда тела находили далеко от стоянки, и с них были срезаны лица.

Я перестал смотреть на детей у воды, а Мгра продолжила. За годы женщина убила примерно половину взрослых женщин своей группы и всех детей, до которых смогла добраться. Мужчины не понимали, кто это делает. Подозревали хищников, соседей, друг друга. Группа теряла людей, семьи распадались, оставшиеся женщины старались не отходить одни. В конце концов она стала настолько слабой, что группа Мгры напала и победила. Нескольких женщин забрали к себе.

Маньячка раскрылась уже после этого. Она убила одного ребёнка и попыталась увести второго. В конце концов Мгра поймала её сама.

Я спросил, была ли эта женщина реинкарнатором. Мгра подтвердила это, и рассказ продолжился. Связанная женщина кричала, что больше не может смотреть на эти лица. Миллионы лет одни и те же обезьяньи морды. Если снять кожу и мягкие ткани, череп кажется ей почти человеческим. Поэтому она снимала лица и смотрела на головы без них.

Мгра показала, что сделала дальше: связала женщину крепче, срезала лицо уже с неё самой и подтащила к мелкой воде. Держала так, чтобы та видела отражение, пока кровь не перестала идти достаточно быстро и тело не ослабло. После этого Мгра оставила её умирать.

Я долго смотрел на Мгру и спросил, точно ли это была женщина.

Она нахмурилась и повторила женский жест. Я переспросил, совершенно ли она уверена.

Мгра показала раздражение и ещё раз подтвердила.

Тогда я рассказал про Маньяка, которого знала Аамма. Это был мужчина, и он делал то же самое: убивал, снимал лица, ненавидел внешность тел, в которых нам приходилось жить.

Мгра сначала решила, что я ошибся с полом. В этом я не ошибался, и Счастье тоже не могла перепутать взрослого мужчину и женщину.

Мы перебрали известные нам случаи. У всех реинкарнаторов пол сохранялся. Я всегда рождался мужчиной, Аамма и Мгра — женщинами, а Вождь, Смерть и Сын Голоса — мужчинами. Ни одного исключения мы не знали.

Из известных нам правил следовало, что Маньяков было двое. Такое совпадение всё равно оставалось странным. Возможно, один когда-то встретил другого и перенял сам способ. Ненависть к бесконечным рождениям могла возникнуть у обоих независимо. Смерть тоже проходил через ненависть к самому механизму и когда-то хотел уничтожать гоминин, чтобы нам некуда было возвращаться.

Но между ним и этими двумя оставалась разница. Смерть убивал, потому что видел в убийстве средство. Он мог быть чудовищно жестоким, но ему не требовалось мучить отдельного человека ради самого процесса. Маньяк и Маньячка получали от процесса удовольствие. Именно это делало их опаснее вблизи, даже если масштаб Смерти когда-то был несравнимо больше.

Мы закончили разговор без ответа, потому что ответа у нас не было.

К тому времени в группе произошло другое изменение: женщин с перевязями стало столько, что изделие перестало ассоциироваться только с Мгрой. Пакшр плела их быстрее неё. Эна изменила способ затягивания узла. Нааик придумала крепить сбоку маленький мешочек для еды ребёнка. Через обмен женщин эти вещи начали уходить к соседям.

На очередной встрече у сухого русла я увидел перевязь на женщине из группы Хоиика. Она была сделана иначе, чем наши: ремень раздваивался на плече и меньше натирал кожу. Мгра заметила это почти одновременно со мной. Не стала рассказывать окружающим о распространении технологий и не изображала открытие. Просто подошла, попросила посмотреть, запомнила переплетение и через день сделала такое же.

Для нас обоих это было привычно. Полезная вещь уходила вместе с женщиной быстрее любого рассказа.

Именно на такой встрече я снова увидел женщину, которая ещё несколько месяцев назад жила у нас. Её звали Пуптоп — «вода-нога»: ребёнком она постоянно лезла в ручьи и однажды чуть не утонула. Теперь она стояла за мужчиной из группы Хоиика и держала маленького сына за плечо.

Когда Тумна слишком резко пошёл вперёд во время обычной демонстрации силы, Пуптоп отшатнулась вместе с новой группой. Её лицо напряглось так же, как у остальных женщин напротив. Эна увидела это и даже не попыталась позвать бывшую подругу к себе. Нааик смотрела на неё как на чужую.

Прошло меньше года, и никакой мистической смены сознания здесь не было. Пуптоп теперь спала, ела, рожала и защищала детей в другой семье. Если наши мужчины убьют её нового мужчину, следом могут забрать её, детей и землю. Для неё мы уже представляли опасность. Старые связи не исчезли полностью, но нового положения они не отменяли.

После встречи мы шли вдоль низкой гряды, когда Мгра вернулась к разговору о видах, в которых нам приходилось рождаться.

Она показала маленького человека, затем себя и жест «редко».

Я сразу понял, что она имеет в виду умельцев, и Мгра подтвердила догадку. В последние жизни она попадала в их тела всё реже. У меня было то же ощущение. Рождений среди более крупных людей становилось больше. Это не было статистикой в современном смысле. Мы не считали сотни воплощений по таблице. Но когда проживаешь невероятное количество жизней, устойчивые изменения замечаешь даже без записей.

Потом Мгра показала широкую челюсть, мощные зубы и долгий жевательный жест.

Она изобразила парантропов, и я скривился раньше, чем успел ответить.

Жизни среди них мне тоже не нравились. Они не были тупыми карикатурами и прекрасно существовали в своей экологической нише, но с моей точки зрения значительная часть дня уходила на добывание и переработку пищи, которую я предпочёл бы вообще не считать едой. После более подвижной и разнообразной жизни среди более крупных людей такие воплощения ощущались особенно тягостно.

Я показал копьё, парантропа и жест убийства, потом широко обвёл воображаемые группы наших людей.

— Можно научить всех убивать их. Тогда меньше шанс снова там родиться.

Я шутил, но Мгра не засмеялась: она задумалась, затем показала несколько групп, повторение через поколения и одобрение.

Я схватил её за запястье раньше, чем она успела развить мысль дальше, и показал категорический отказ. Мгра вопросительно посмотрела, и я показал Смерть и очень далёкое прошлое. Потом уничтожение тел, возврат, снова уничтожение. Сравнение она поняла сразу. Если кто-то из знакомых нам людей и мог действительно распространить подобную традицию на большой территории, то Сын Голоса. Его способы передачи правил через группы были опасно эффективны. Но я не собирался проверять идею на практике.

Парантропы существовали потому, что нынешние условия позволяли им существовать. Со временем условия изменятся, а пища и ландшафт изменятся вместе с ними. Тогда исчезнет и ниша, на которой держится их образ жизни. Мне не требовалось превращать наши группы в орудие их истребления.

Мгра приняла это без спора, но по её лицу было видно, что сама идея ей понравилась больше, чем мне хотелось.

Через несколько дней разговор вернулся к маленьким умельцам.

Я показал нашу первую встречу: их группа была крошечной, вторглась на чужую землю и выглядела беззащитной. Если бы на её месте оказались четверо взрослых наших людей с детьми, наши мужчины тоже могли напасть. Возможно, детей сохранили бы, но взрослых убили бы ради территории и женщин. Поэтому я не считал, что исчезновение умельцев объясняется только тем, что мы целенаправленно уничтожаем именно их.

Мгра сразу возразила и рассказала о нынешней жизни. Группа, в которой она родилась, раньше имела собственный участок. Потом пришли крупные люди нашего типа. Не один раз и не случайной охотой. Более крупная группа стала пользоваться теми же водоёмами и кормовыми местами, забрала удобные участки у реки и несколько раз отогнала умельцев от добычи. После одного столкновения погибло трое взрослых, и остальные ушли. С тех пор они перемещались по чужим краям, нигде не задерживаясь надолго.

Мгра перечисляла преимущества наших людей без восторга: их группы были крупнее, переходы длиннее, совместная охота надёжнее, оружия больше, а связь между людьми позволяла действовать согласованнее. Для тяжёлой работы они использовали крупные рубящие орудия, а для быстрых разрезов отбивали обычные острые отщепы, не тратя время там, где оно не требовалось. Даже если перестать убивать умельцев, достаточно занимать лучшие места раньше них и удерживать добычу дольше.

Умельцы чаще оставались с падалью, с остатками, с теми участками, которые сильные группы уже использовали.

После этого я перестал спорить. Не потому, что Мгра открыла мне неизвестный факт. Я сам прожил слишком много их жизней. Просто в этой жизни я смотрел с другой стороны и успел привыкнуть к силе собственной группы. Её рассказ возвращал ту же ситуацию глазами проигрывающих.

Через несколько дней мы увидели ту же конкуренцию без всяких объяснений. Уровень воды в нескольких мелких заводях упал так сильно, что рыба начала задыхаться. Сначала мы просто собирали её руками у берега. Запаха становилось всё больше, над водой кружили птицы, ночью подходили гиены. Через два дня прибыли соседи Хоиика, потом ещё одна группа, которую мы знали хуже.

Поначалу пищи хватало всем, поэтому мужчины демонстрировали оружие, держали дистанцию, но никто не хотел начинать драку возле тысяч рыб, которые можно было собирать без риска.

Через несколько дней лучшие заводи опустели, и тогда дистанция исчезла. Тумна несколько раз прогнал чужих подростков от последней глубокой ямы. Хоиик ответил тем же возле своего участка. Однажды мужчины обеих групп простояли напротив друг друга почти час, пока женщины вылавливали рыбу за их спинами.

Маленькая группа умельцев появилась под вечер.

Их было шестеро взрослых и трое детей. Они подошли не к глубокой яме, а к краю, где уже лежала тухлая рыба. Один мужчина попытался пройти ближе. Этоп выставил копьё, и мужчина остановился.

Его никто не ударил и не преследовал: мужчине просто не дали пройти.

Умельцы собрали то, что осталось на мелководье, и ушли раньше темноты.

Мгра посмотрела на меня только один раз; никаких жестов не потребовалось.

На следующий день она догнала ту же группу у сухого оврага и отдала им два составных копья. Я видел, как она показывает крепление, смолу, обмотку и замену наконечника. Один из мужчин внимательно повторял движения. Другой больше интересовался самим готовым оружием.

— Думаешь, получится? — спросил я жестами, когда мы вернулись к своим.

Мгра ответила неопределённым жестом. Через несколько месяцев мы встретили их снова.

Первого копья уже не было, а второе сохранило древко, но передняя часть была сломана, обвязка растрепалась. Новых копий я не увидел. Мужчина, которому Мгра показывала работу, попытался объяснить потерю первого и показал направление далёкой охоты. Второе они продолжали использовать после поломки, пока наконечник окончательно не выпал.

Мгра осмотрела остатки, отдала обратно и больше ничего не показывала.

Она не выглядела разочарованной. Скорее получила ответ на вопрос.

Готовое изделие можно передать за одну минуту. Чтобы воспроизводить его, нужны подходящие материалы, привычка готовить смолу, умение делать обмотку, люди, которые знают последовательность действий, и достаточно стабильная жизнь, чтобы всё это повторялось. У группы, которую постоянно оттесняли и заставляли уходить, такой цепочки не возникло.

Иикна тем временем сделал ещё одну вещь, которая окончательно убедила меня, что наблюдаю не серию удач.

Для тонкой доводки обсидиана я пользовался костяными инструментами давно. Он видел это десятки раз. Однажды взял обломок плотной кости, сделал конец уже моего, слегка изогнул его и начал не ударять, а давить на самые маленькие выступы кромки. Ничего принципиально нового для меня в способе не было. Новым оказался конкретный инструмент и то, как Иикна держал его.

После нескольких попыток я повторил хват, но получилось хуже. Изменение угла тоже не помогло.

Иикна забрал обсидиан, сделал три коротких движения и снял именно те выступы, которые мне мешали.

Я отдал ему лучший кусок чёрного камня из рюкзака. Иикна удивился, потом сел работать.

С этого дня самые ценные заготовки я всё чаще передавал Иикне. Мне не было смысла доказывать превосходство там, где его не существовало. В целом я знал намного больше и мог объяснить десятки технологий, о которых он никогда не догадается в этой жизни. Но его руки работали с камнем лучше моих.

Мгра наблюдала за первым хорошим наконечником, который он сделал из моего крупного куска обсидиана. Когда Иикна закончил, она взяла его, посмотрела на свет и вернула.

Потом показала мне всего два жеста: «обычный человек» и «хорошо». Я показал, что согласен.

Глава 9. Умница. Часть 3 + научная.

Часть III

Через несколько лет никто уже не вспоминал, что Мгру когда-то приходилось защищать от нашей группы.

Она не стала моей женщиной в обычном для нашей группы смысле, хотя окружающие продолжали считать именно так. Спала возле моей семьи, ела вместе с нами, участвовала в переходах и работала рядом с женщинами. Эна иногда спорила с ней из-за детей так же, как спорила с Нааик. Пакшр приносила ей кость подходящей формы, если хотела новый нож. Даже Тумна перестал называть её чужой и однажды оставил ей лучший кусок печени после охоты, не заметив в этом ничего необычного.

Мгра отвечала группе тем же. Когда у Этопа воспалился глубокий порез на предплечье, она помогала промывать рану и менять перевязку. Когда у Пакшр тяжело шли роды, Мгра почти всю ночь оставалась рядом с ней и Эной. Ничего чудесного она не сделала и ребёнка не «спасла» тайным знанием XXI века. Просто знала больше удобных положений, лучше понимала, когда не следует тянуть и давить, и не мешала телу делать то, что оно умеет само. Утром Пакшр родила мальчика. Иикна сидел рядом с таким выражением лица, будто ему доверили обсидиан размером с голову и запретили уронить.

Мальчика назвали Тикиик — «палец-глаз». Имя Пакшр выбрала не ради отцовского ремесла. Ребёнок ещё в первые месяцы постоянно хватал людей за лицо и тянул пальцы к глазам. Иикна одобрил имя сразу.

С рождением сына он изменился заметнее, чем после получения первой женщины. Раньше мог бросить незаконченную работу ради охоты или спора. Теперь всё чаще возвращался к одной и той же вещи несколько вечеров подряд. Пакшр ворчала, когда каменная пыль попадала на подстилку, а он отодвигался на шаг и продолжал. Иногда Тикиик ползал рядом и хватал отбросы. Тогда Иикна без раздражения собирал острые кусочки, хотя раньше просто оттолкнул бы ребёнка ногой и работал дальше.

Его изделия расходились вместе с женщинами и обменами. Сменные передние части копий появились у двух соседних групп. Составные ножи копировали хуже: требовались мелкие острые вставки и терпение при посадке, зато костяные инструменты для тонкой работы быстро распространились среди тех, кто имел доступ к хорошему камню.

Иикна не пытался учить всех подряд. Если человек подходил и смотрел, он позволял смотреть. Если мешал, отталкивал руку. Если повторял неправильно, мог забрать заготовку и показать движение один раз. Второй раз показывал только тем, кто действительно пытался понять. Это была не школа и не профессия. Просто возле него всё чаще сидели подростки.

Я однажды поймал себя на том, что собираю хорошие куски обсидиана уже не для себя, а для него.

Мгра заметила это раньше меня и во время перехода вдоль сухого ручья показала, что я уже добываю материал для обычного человека. Я ответил, что Иикна делает лучше. Тогда она спросила, не злит ли меня это.

Вопрос был не пустым. Мы оба знали реинкарнаторов, которые не терпели превосходства местных ни в чём. Миллионы лет памяти легко превращали человека в существо, уверенное, что любой окружающий обязан быть учеником.

Я показал на голову, потом на руки Иикны и развёл их в стороны: разные способности.

Мгра кивнула, и больше обсуждать было нечего. В тот сезон нам досталась крупная туша животного, погибшего возле пересохшего русла. Мы нашли её раньше гиен. Мясо ещё не начало пахнуть, следов крупной кошки рядом не было, поэтому мужчины сразу принялись за работу. Тумна и Грунак использовали тяжёлые рубящие орудия там, где требовалось разделить суставы и добраться до крупных костей. Остальные отбивали свежие острые отщепы и резали шкуру, сухожилия и мясо. Никто не видел противоречия между хорошим большим рубилом и простым сколом: если кромка нужна на несколько минут, нет смысла тратить полдня на красивое орудие.

Иикна работал своим составным ножом только на отдельных участках. Когда требовался длинный разрез по шкуре, брал обычный отщеп. Я отметил это с удовольствием: он не влюблялся в собственные изобретения и не использовал их там, где более простая вещь была лучше.

Первые гиены появились до полудня. Две держались далеко и ждали. Потом пришли ещё три. Грунак несколько раз бросался на них с копьём, заставляя отступать. К вечеру запах привлёк столько падальщиков, что работать стало неудобно. Женщины уже уносили мясо к временной стоянке, мужчины оставались возле туши и не давали хищникам подойти к открытой брюшной полости.

Тогда появилась группа Хоиика, которую мы заметили заранее. Мужчины шли с оружием, женщины остались дальше. В другой ситуации началась бы обычная проверка силы. Здесь вокруг уже кружили гиены, а у нас оставалось слишком много мяса, чтобы тратить людей на драку.

Хоиик остановился метрах в двадцати и показал на противоположную сторону туши. Я согласился жестом, и его люди подошли туда. Несколько минут обе группы следили друг за другом внимательнее, чем за хищниками, потом работа возобновилась.

Совместная разделка не превратила нас в одну общину. Мы просто временно получили одинаковую задачу. Когда две гиены попытались прорваться между группами, мужчины Хоиика ударили их с одной стороны, мы — с другой. Одна получила копьё в бок и ушла, тяжело припадая на заднюю ногу. После этого остальные хищники отступили.

Пуптоп была среди женщин соседей. Когда-то она жила рядом с Эной, носила воду вместе с ней и несколько лет делила одну стоянку. Теперь держалась ближе к новому мужчине. В какой-то момент Тумна потянулся к куску мяса, который уже забирал её старший сын. Пуптоп резко встала между ними и подняла камень.

Тумна остановился скорее от удивления, чем от угрозы.

Эна увидела эту сцену, но ни слова, ни жеста к Пуптоп не последовало. Она подошла, взяла Тумну за локоть и отвела к нашей части туши. Для неё бывшая соседка уже защищала чужого ребёнка и чужую долю мяса.

Поздно вечером мы разошлись в разные стороны. За спиной сразу возобновились крики гиен.

Мгра шла рядом и показала на Пуптоп, потом на нашу группу и на соседей.

Мгра показала, насколько быстро произошла перемена. Я ответил, что так происходило всегда, и она согласилась. Мы оба знали это давно; сцена ничего не открыла. Но наблюдать за такой переменой всё равно было странно. Несколько месяцев могли изменить сторону, за которую человек готов ударить бывшего родственника камнем.

Иикна за это время перестал быть самым молодым мужчиной среди охотников. У него появилась привычка, которая особенно раздражала Тумну: после неудачного броска он не оправдывался и не спорил, а искал, что именно сделал неправильно. Однажды мы преследовали раненую антилопу почти до темноты. Иикна метнул копьё слишком рано, наконечник только полоснул по боку и отлетел в траву. Тумна заорал на него и показал, что из-за такой ошибки мы потеряем мясо. Иикна не стал отвечать, а нашёл копьё, осмотрел переднюю вставку, потом прошёл назад по собственным следам и несколько раз повторил движение без оружия. На следующей охоте он ждал дольше и ударил с более близкой дистанции.

Тумна после этого ещё долго рассказывал всем, что именно его ругань научила Иикну бросать. Иикна не спорил и с этим.

Он вообще редко защищал своё самолюбие там, где спор не давал результата. Зато если считал, что материал испортят, становился упрямым до драки. Грунак однажды взял без спроса большой кусок кварцита, который Иикна отложил для рубила. Иикна молча забрал камень обратно. Грунак толкнул его, и через несколько секунд оба катались по земле, пока Тумна не растащил их. Иикна получил разбитую губу, но камень оставил себе. На следующий день сделал из него орудие и первым отдал Грунаку разделывать тушу. Тот принял, не извинился и больше отложенные заготовки не трогал.

С Пакшр он жил примерно так же. Она могла без предупреждения переделать ремень его рюкзака, если считала, что тот натирает плечо, и не интересовалась, нравится ли ему новая схема. Он сердился, носил день по-старому, затем незаметно возвращал её вариант. Пакшр никогда не напоминала, что была права. Зато при обменах внимательно высматривала хороший камень и могла отдать за него собственную плетёную корзину, если знала, что Иикна использует материал.

Мгра относилась к ним обоим с явным интересом. Она прожила достаточно жизней среди наших людей, чтобы не умиляться каждой устойчивой паре, но здесь ей нравилось наблюдать, как два обычных человека без всяких разговоров о прогрессе постепенно усиливают навыки друг друга. Пакшр лучше всех в группе чувствовала растительные волокна и плетение. Иикна — камень, кость и соединения. Их вещи всё чаще становились результатом не одного человека, а нескольких поправок: он менял костяную основу ножа, она придумывала более удобную обмотку, он переставлял крепление, она проверяла, как инструмент лежит в руке во время долгой работы.

Однажды я предложил Иикне более сложную конструкцию рукояти, которую помнил из гораздо поздних времён. Он внимательно посмотрел, повторил половину и вторую половину выбросил. Я решил, что он не понял, и показал снова.

Иикна раздражённо оттолкнул мою руку. Потом взял готовый вариант, сделал несколько движений, показал место, где выступ упирается в основание большого пальца, и срезал его.

Он всё понял, просто моя конструкция в этом конкретном размере была хуже.

Мгра, сидевшая рядом, опустила голову, чтобы я не заметил улыбку, но это не помогло. Я показал, что она может не скрывать смех, и Мгра засмеялась уже открыто.

Этот случай окончательно изменил моё отношение к Иикне. До него я всё ещё проверял его работы как учитель, который допускает, что ученик иногда найдёт удачный вариант. После этого я перестал относиться к нему как к ученику. Если Иикна отвергал моё решение в своей области, я сначала искал причину и только потом пытался доказать обратное.

Уважение не сделало его ближе к современному человеку. Мы не могли вечером обсуждать механику разрушения камня, наследование навыков или устройство общества. На вопросы «почему» он чаще отвечал показом действия. Если я пытался заставить его выразить общий принцип, он быстро терял интерес. Общие объяснения его быстро утомляли, зато материал, форму и сопротивление под пальцами он запоминал безошибочно. Именно в этой узкой области он иногда видел больше меня.

Когда Тикиику исполнилось несколько лет, мальчик начал сидеть возле отца во время работы. Иикна не давал ему обсидиан, зато приносил мягкие куски дерева и тупые костяные обломки. Ребёнок повторял движения, путал порядок и злился. Иикна не исправлял каждую ошибку. Ждал, пока сын сам столкнётся с результатом, затем показывал одно движение и возвращал вещь.

Я наблюдал за ними и подумал о двух копьях Мгры, которые не смогли воспроизвести умельцы. Здесь передача выглядела совсем иначе. Тикиик видел одну и ту же работу сотни раз. Материалы постоянно лежали рядом, Пакшр понимала часть операций, а другие подростки тоже наблюдали за работой. Ошибка не уничтожала единственное орудие и не заставляла группу уходить на новую территорию. Здесь один и тот же способ повторяли снова и снова, поэтому он не исчезал после поломки одной вещи или ухода одного человека.

Я не стал объяснять это Мгре. Она смотрела на отца и сына рядом со мной и видела то же самое.

В следующие годы вода в озере то отступала, то возвращалась. Были сезоны, когда берег уходил далеко и на мелководье оставались дохлые рыбы. Были месяцы, когда дожди делали низины почти непроходимыми. Мы меняли маршруты, но не покидали территорию надолго. Группа знала каждый безопасный подъём и каждую ложбину, где вода после сильного дождя могла внезапно собраться в поток.

Именно поэтому конец оказался особенно неприятным: мы попали в него не по незнанию.

Перед этим прошло несколько дней тяжёлых дождей. Они начинались ещё до рассвета, ненадолго прекращались днём и возвращались вечером. За эти дни земля полностью пропиталась водой. Там, где обычно оставалась твёрдая пыль, ноги вязли до щиколоток. Небольшие овраги шумели, хотя в сухое время по ним можно было ходить.

Я предлагал задержаться на высоком месте ещё на день. Тумна возражал: пища заканчивалась, а следующий участок с корнями и мелкой дичью находился недалеко. Этоп сходил проверить путь и вернулся без тревожных сигналов. Потоки были сильнее обычного, но проход оставался открытым.

Мы пошли после полудня, когда дождь ослаб. Впереди шли Этоп и двое подростков. За ними женщины с детьми. Мужчины распределились по краям. Иикна нёс Тикиика часть пути на плечах, потому что Пакшр была беременна снова и уставала быстрее. Возле самого низкого участка он передал мальчика матери, а сам пошёл назад помочь Тумне перетащить через грязь тяжёлый мешок с мясом.

Первым предупреждением стал треск. Это был не гром и не падающее дерево: звук шёл из склона справа и повторился несколько раз подряд, словно внутри мокрой земли ломались корни.

Этоп услышал его одновременно со мной и закричал предупреждение и показал вверх.

Склон двинулся почти сразу. Небольшой верхний слой сполз первым, потом за ним пошла тяжёлая мокрая масса. Люди бросились к противоположному подъёму. Женщины хватали детей, кто-то потерял рюкзак, Тумна толкнул Пакшр выше, когда она поскользнулась. Грязь прошла за нашими спинами и перекрыла часть низины.

Первые несколько секунд казалось, что мы успели. Потом Пакшр закричала имя Иикны.

Он находился ниже, почти у старого русла. Поток сбил его и протащил несколько метров. Тяжёлый ствол, принесённый сверху, лёг поперёк ног. Иикна пытался вытащить правую, но она была зажата между древесиной и камнем. Вода уже текла вокруг него мутными струями.

Тумна полез вниз первым и сразу провалился по колено. Земля под ним сразу поползла, поэтому он выдернул ногу и отступил.

Иикна не кричал, а поднял руку и показал, где зажата нога. Потом попытался приподнять ствол сам. Тяжёлая древесина едва сдвинулась.

Я отдал копьё Эне и пошёл вниз по более твёрдому краю.

Мгра оказалась рядом прежде, чем я успел запретить ей идти. Я показал Мгре наверх, но она ответила категорическим отрицанием и указала на узкое пространство под стволом. Там действительно нужен был человек меньше меня.

Спорить было поздно, и мы добрались до Иикны. Вода поднялась уже до середины голени. Он показал на Пакшр и Тикиика наверху, потом снова на ногу. Лицо оставалось спокойным, но руки дрожали от попыток сдвинуть ствол.

Я встал с нижней стороны, подложил под древесину короткое древко как рычаг и навалился всем весом. Ствол поднялся на несколько сантиметров.

Мгра легла прямо в грязь и просунула плечо в щель.

Иикна дёрнул ногу, но она не вышла. Мгра нащупала камень, который прижимал стопу сбоку, и показала мне держать. Я чувствовал, как мокрое древко медленно съезжает с рычага. Мышцы предплечий начали сводить. Иикна снова потянул ногу, Мгра одновременно повернула стопу и вытолкнула камень.

На второй попытке нога вышла. Иикна попытался подняться, но сразу рухнул: правой ногой пользоваться не мог. Тумна и Грунак уже спустились настолько, насколько позволял склон. Они протянули длинное копьё. Я подтолкнул Иикну к ним. Он схватился обеими руками, Тумна потянул, Грунак перехватил за плечо.

Через несколько секунд Иикна оказался выше нас.

Пакшр добралась до него и упала рядом на колени. Тикиик вцепился отцу в шею. Иикна был жив, нога выглядела плохо, но кровотечения, которое могло убить его за минуты, я не видел.

Только тогда я попытался выбраться сам. За время спасения вода изменила русло. Там, где мы спускались, теперь шёл быстрый мутный поток. Слева оставался кусок более плотного склона. Я направился к нему, Мгра следовала за мной.

Первый шаг оказался надёжным, но на втором земля под правой ногой ушла.

Я упал на бок и съехал ниже. Мгра успела ухватить меня за ремень рюкзака. Несколько мгновений она удерживала, стоя выше, потом крепление лопнуло. Рюкзак остался у неё, я проехал ещё несколько метров и остановился, ударившись бедром о камень.

Сверху закричали, и я поднял голову. Мгра находилась уже почти у безопасного края. Ей оставалось подняться туда, где стояли Тумна и Этоп.

Она посмотрела на меня. Я показал ей вверх, но Мгра сбросила мой рюкзак и пошла обратно вниз.

Я заорал, чтобы она остановилась. Она даже не ответила.

Спускалась боком, цепляясь за корни. До меня добралась как раз тогда, когда новый поток воды ударил по ногам. Вместе мы попытались подняться к выступу. Я толкал её снизу, она держалась за корень и тянула меня за предплечье.

Корень выдержал, а земля вокруг него поползла.

Целый пласт склона оторвался и поехал вниз. Поток развернул нас, и я потерял Мгру из виду, потом увидел её совсем рядом. Она ударилась плечом о ветку, перевернулась и снова схватила меня за руку.

Наверху люди бежали вдоль края, пытаясь двигаться вместе с нами. Тумна дважды бросал длинное копьё древком вперёд. В первый раз древко не достало, а во второй я коснулся пальцами дерева, но поток развернул меня и унёс дальше.

Шум воды и камней заглушил крики. Вода, грязь, камни и ветки шли одной массой. Я несколько раз ударился спиной, затем головой. На короткое время всё пропало.

Сознание вернулось от боли в груди. Я лежал на боку. Нижняя половина тела была зажата грязью и обломками. Левая рука двигалась, правая почти не слушалась. Дышать удавалось только коротко: каждое движение грудной клетки отзывалось резкой болью.

Мгра была в нескольких шагах. Её маленькое тело застряло между двумя ветвями. Одна нога уходила в грязь, плечо лежало под неестественным углом. Я видел, что она ещё дышит. Когда я позвал её по имени, Мгра открыла глаза. Сверху, далеко, но различимо, донёсся голос Тумны. Следом я услышал Пакшр и ещё один голос: люди искали нас.

Мгра тоже услышала зов, и я показал на верх склона, потом на Иикну и вопрос.

Она с трудом подняла левую руку. Сначала она показала «живой», затем — «там, наверху».

Она видела, как его вытащили, и мне этого было достаточно.

Я попробовал освободить ногу и сразу понял, что не смогу. Грязь держала выше бедра, под ней что-то тяжёлое прижимало таз. Мгра попыталась сдвинуть ветку у груди. Движение закончилось коротким хрипом. После этого она перестала двигаться, а сверху снова звали. Тумна приблизился настолько, что я различил отдельные сигналы, но между нами лежал свежий слой размокшей земли. Если он полезет вниз, добавятся ещё тела.

Я крикнул ему не спускаться. Не уверен, услышал ли он слова. Этоп, вероятно, понял по жесту: на краю появились люди, но вниз никто больше не пошёл.

Дождь снова усилился, а Мгра лежала неподвижно. Через некоторое время я позвал её ещё раз. Ответа не последовало, и её грудь больше не двигалась.

Я смотрел на неё, пока зрение не начало расплываться. В этой жизни она родилась среди людей, которых вытесняли с земли, потеряла всю группу в нашей атаке, вошла к убийцам и прожила среди них достаточно долго, чтобы стать своей. Потом вернулась вниз за мной, хотя могла выбраться.

Наверху Пакшр опять закричала, и я различил имя Иикны и другой голос в ответ.

Иикна оставался жив, и последним, что я ещё мог проверить, было именно это. Потом дождь стал тише, хотя, возможно, просто слабел слух.

Научная справка

Действие главы относится примерно к 1,67 млн лет назад и помещено в район Олдувайского ущелья на территории современной Танзании. В это время в Восточной Африке существовали ранние Homo erectus/ergaster и поздние Homo habilis. OH 13 из MNK Skull датируется примерно 1,67 млн лет назад и относится к одному из самых поздних надёжных свидетельств Homo habilis. Прямое присутствие Homo erectus именно на горизонте MNK Skull не доказано, однако представители этой линии уже существовали в Восточной Африке, а раннеашельские комплексы Олдувая близкого возраста показывают присутствие более развитой каменной технологии в том же регионе.

OH 13, известный также как MNK Skull, относится к Homo habilis и происходит из Олдувая. Сохранились значительные части черепа, верхних и нижней челюстей и зубов позднего подростка; в классическом описании особь оценивалась как вероятно женская, около пятнадцати лет. Возраст находки относится к позднему этапу существования Homo habilis. В художественной части Мгра помещена именно в это тело.

В нижней части Bed II Олдувая известны раннеашельские комплексы возрастом около 1,7 млн лет. На стоянке FLK West крупные режущие орудия и бифасиальные ручные рубила сосуществуют с производством средних и малых отщепов. Там же зафиксированы следы разделки туш, раскалывания костей и повреждения костей хищниками. Поэтому одновременное использование тяжёлых ашельских орудий и простых острых отщепов при разделке животных соответствует археологическим данным этого времени.

Ландшафты Олдувая в раннем плейстоцене включали открытые травянистые пространства, участки редколесья, водотоки, заболоченные зоны и меняющийся по площади палеоозёрный бассейн. Колебания уровня воды и эпизоды переноса осадка водой были обычными элементами геологической истории бассейна. Новые исследования MNK Skull показывают, что археологические и костные остатки там были затронуты грязевыми потоками, которые переносили и погребали материал. Поэтому финальный сход насыщенного водой грунта использует реально установленный для этого участка геологический процесс, хотя конкретная причина смерти OH 13 неизвестна.

Крупные травоядные, включая бегемотов, быков, лошадиных, свиней и разнообразных антилоп, а также крупные кошки и гиены входили в фауну Олдувая этого времени. В главе используются только животные и экологические ситуации, совместимые с раннеплейстоценовой Восточной Африкой.

Глава 10. Первая Война. Часть 1.

Глава 10. Первая Война. Часть 1.

Вид Радости: Homo ergaster

Время: около 1,5 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Восточная Африка, территории современных Кении и Танзании

Часть I

К двадцати годам нынешняя жизнь успела стать настолько нормальной, насколько вообще могла быть нормальной жизнь человека, который помнил слишком много собственных смертей. Я жил с одной и той же группой с рождения, хорошо знал каждую тропу вокруг солёных низин, заранее понимал, где после дождей появится вода и в каких сухих руслах дольше всего держатся клубни. Отец всё ещё считался главным мужчиной группы. Он уже заметно уступал молодым в скорости, зато оставался тяжелее любого из них, и ни один пока не пытался всерьёз оспаривать его место. Камень-Грудь — Токбумаа получил это имя ещё молодым, когда после удара копытом несколько дней ходил с огромным синяком на груди и всё равно продолжал охотиться. К старости грудь у него стала менее внушительной, зато привычка лезть первым туда, где было опасно, не изменилась.

Я давно перестал воспринимать его как просто очередного отца очередного тела. За почти двадцать лет мы много раз ссорились из-за моих попыток менять привычные способы охоты и столько же раз вместе вытаскивали людей из неприятностей. Однажды мы почти неделю искали моего старшего мальчика после того, как тот ушёл следом за стадом и не вернулся к ночи. Нога-Дерево — Топтрр получил имя ещё маленьким: при любой опасности он первым искал ствол, на который можно забраться, и взрослым постоянно приходилось снимать его с ветвей. Когда мы нашли его далеко на юге, имя снова оказалось точным. Десятилетний мальчишка забрался на дерево от гиен, просидел там до утра и потом ещё долго гордился тем, что не закричал, когда одна из них подпрыгивала к его ногам. Для него я был отцом, хотя родился он за несколько лет до того, как его мать стала моей женщиной. Для меня этого было достаточно.

Старшая из моих трёх женщин, Палец-Рука — Тикна, отличалась редким для нынешних людей терпением. Она могла часами распутывать растительные волокна и выбирать лучшие, а если я пытался ускорить работу, смешивая хорошие с плохими, высыпала всё обратно и заставляла начинать заново. Её семилетняя дочь Глаз-Плод — Иикпоп унаследовала ту же внимательность и почти всегда первой замечала созревшие плоды на дальних ветвях. Наш общий трёхлетний сын Зуб-Камень — Ккток пока ничем полезным не занимался, зато уже дважды раскусил тонкие костяные игрушки, которые я делал ему, и однажды попытался проверить зубами обсидиановый отщеп. После этого я несколько дней держал его подальше от мастерской.

Средняя женщина, Дерево-Рука — Тррна, лучше остальных работала с ветвями и плетением. Её пятилетняя дочь Рука-Семя — Натикам могла сидеть рядом с матерью и повторять одно движение дольше, чем большинство взрослых мужчин. Годовалая Мышь-Рука — Цицина пока использовала руки главным образом для того, чтобы хватать всё доступное и немедленно тащить в рот. Младшая женщина Плод-Глаз — Попиик была беременна и не позволяла никому освобождать её от работы. Она двигалась медленнее обычного, но всё ещё ходила за корнями вместе с другими женщинами и однажды запустила корзиной в молодого мужчину, который слишком настойчиво предложил понести её груз.

Наша группа была небольшой: восемь взрослых мужчин и около двадцати женщин, не считая детей. Для этих мест этого хватало. Большая группа быстро выедала всё вокруг, а слишком маленькую могли прижать хищники или чужаки. Мы держались возле привычных источников, иногда уходили на несколько дней за стадами и возвращались, когда жара становилась слишком сильной. В этой жизни мне не приходилось каждый месяц решать, как не умереть от голода, и поэтому я мог тратить время на вещи, которые делали следующую охоту проще, а следующий переход безопаснее.

Обсидиан здесь попадался достаточно часто, чтобы хорошие отщепы не считались редкостью. Я давно научил мужчин выбирать ядра, а не разбивать первый попавшийся чёрный камень. Для охотничьих копий мы делали сравнительно небольшие наконечники, сажали их в расщеплённое древко на смолу и дополнительно стягивали сухожилием. Дротики для копьеметалок были легче и тоньше. Боло плели из прочных шнуров, а камни подбирали близкими по весу, иначе оружие начинало вращаться слишком неровно. Никто вокруг не понимал механики, да она им и не требовалась. Люди знали, что сделанное определённым способом летит дальше, держится лучше и чаще приносит мясо.

Лучшим мастером в группе, кроме меня, стал Голова-Рука — Тукна. Имя ему дали не за ум в современном смысле, а за редкую способность сначала посмотреть на работу, потом повторить её без десяти исправлений. Тукна не мог объяснить, почему сухожилие лучше накладывать на ещё тёплую смолу, но видел, что я делаю, и через несколько попыток уже получал такое же крепление. Глаз-Камень — Иикток лучше всех колол обсидиан. Дерево-Глаз — Трриик подбирал прямые древки и замечал трещины, которые другие пропускали. Эти трое постепенно стали людьми, на которых я мог оставить работу и уйти на охоту, не ожидая, что к вечеру всё придётся переделывать.

Почти двадцать лет ничего настолько серьёзного с нами не происходило. Я не ждал, что спокойствие обязательно должно чем-нибудь закончиться, и не искал признаков будущей беды. В то утро мы просто вышли к месту, где женщины накануне нашли съедобные корни, а через несколько минут из высокой травы полетели боло.

Первый шнур обмотал ноги Трриика. Он упал, успел выставить руку и сразу получил удар деревянной дубиной по плечу. Второе боло прошло мимо меня и зацепило Попиик, которая отстала из-за беременности. Я успел перерубить шнур обсидиановым ножом, но людей вокруг уже оказалось слишком много. Они выходили из травы с трёх сторон, держали щиты и длинные копья, а часть оставалась сзади с новыми боло. Нападавшие не пытались сразу убивать, и именно это делало происходящее опаснее. Если бы им требовалось только мясо или территория, первый залп состоял бы из дротиков.

Токбумаа понял то же самое без моих объяснений. Он собрал мужчин возле женщин и детей, не дал им броситься в разные стороны и пошёл на ближайших нападавших плотной группой. Наши копья были лучше, чем они ожидали. Иикток пробил обсидианом бедро человеку за щитом, Тукна сбил другого древком, а я успел обмотать боло вокруг руки третьего и дёрнуть его под копьё Трриика. Нападавшие отступили на несколько шагов, но не побежали. Они перестроились намного быстрее обычной группы и снова начали бросать шнуры.

Одно боло поймало меня за голени. Я успел сделать шаг, второй камень ударил по щиколотке, ноги стянуло, и я рухнул на бок. Перевернувшись на спину, перерезал один шнур, но сверху уже навалились двое. Один прижал мою правую руку коленом, второй несколько раз ударил кулаком в лицо, пока я не перестал пытаться достать его зубами. Рядом кричала Тикна, а Топтрр бросился ко мне с коротким копьём и получил древком в живот. Его намеренно оставили живым, и это окончательно подтвердило: людей собирались забирать.

Когда мне связали запястья за спиной, сопротивление группы ещё продолжалось. Токбумаа стоял среди троих нападавших, тяжело дышал и держал копьё обеими руками. Один из чужаков показал на него, потом ударил себя в грудь и сделал понятный даже без общего языка жест вызова. Остальные начали освобождать вокруг место. Я перестал смотреть на отца и впервые внимательно рассмотрел тех, кто нас захватил.

У нескольких были бронзовые ножи. На груди одного висели костяные пластины, пришитые к толстой коже. Другой держал короткий бронзовый меч, слишком правильный для случайной находки. Щиты были сплетены по одному принципу. Боло отличались длиной, но узлы на них располагались одинаково. Никакая обычная группа сама до такого набора не доходила. Кто-то не просто научил их нескольким вещам. Кто-то годами создавал систему.

Я начал перебирать в памяти тех, кто мог заниматься подобным. Счастье я исключил почти сразу. Смерть подходил лучше, особенно когда я увидел огромного мужчину в шлеме, поверх которого был закреплён череп крупной кошки. В одной далёкой жизни я уже видел у Смерти Чёрный Череп и слишком хорошо помнил его любовь к узнаваемым знакам. Я закричал его имя, потом имя Вождя, потом ещё несколько старых имён, которые могли что-нибудь значить только для попаданца.

Чужаки смотрели на меня без понимания. Зато огромный мужчина с кошачьим черепом остановился. Кость-Рука — Клокна, как я позже узнал, был почти на голову выше большинства и настолько широк в плечах, что костяные пластины на груди казались на нём узкими. Он подошёл, присел и несколько секунд смотрел мне в лицо. Потом коснулся пальцем своего виска и повторил мой последний звук с вопросительной интонацией. Я снова произнёс имя Вождя и показал сначала на него, потом далеко в сторону.

Клокна не понял имени, но понял другое: связанный пленник не ведёт себя как обычный человек. Он позвал ещё двоих. Они быстро обсудили меня жестами, несколько раз показали на Токбумаа и на меня, а затем один из них толкнул отца в сторону освобождённого места. Я не собирался спокойно смотреть, как его убьют после показательного поединка, и начал выворачиваться из рук державшего меня мужчины. Тот ударил меня по затылку. Я снова поднялся на колени и продолжил. После третьей попытки Клокна остановил его.

Он долго смотрел, потом указал на Токбумаа, на меня и дважды ударил себя кулаком в грудь. Смысл был примитивным, но понятным: если я тоже претендую на право сопротивляться, меня проверят отдельно. Токбумаа заревел и попытался шагнуть ко мне, однако его удержали. Клокна показал ему ждать. Потом мои путы разрезали.

Я распрямился и сразу оценил площадку. Свободного пространства оставили примерно пять шагов в каждую сторону, а дальше вплотную стояли люди, поэтому убежать я всё равно не смог бы. Клокна снял с пояса бронзовый меч и взял плетёный щит. На нём было больше защиты, чем я видел сначала: толстая кожа на торсе, костяные пластины на груди и животе, накладки на предплечьях и голенях. Стопы оставались почти голыми.

Мне предложили выбрать оружие из собранной кучи. Я взял своё составное копьё. Обсидиановый наконечник был цел, крепление не разошлось. Клокна усмехнулся, когда увидел длину древка на маленькой площадке. В нормальном поединке он был бы прав. Мечом и щитом здесь пользоваться удобнее.

Я сделал вид, что собираюсь решить всё первым выпадом. Копьё пошло ему в лицо. Клокна резко поднял щит и закрыл глаза краем плетения. Наконечник уже менял направление. Я опустил руки, шагнул ближе и ударил в стопу. Обсидиан вошёл между пальцами и разрезал мягкие ткани. Клокна дёрнулся назад, но удержался, а меч сразу пошёл сверху вниз. Я едва успел отвести древко и понял, что второй такой обмен мне не нужен.

Пока он переносил вес на здоровую ногу, я отступил к краю и схватил лежавшее там боло. Кто-то засмеялся: бросать его с трёх шагов действительно было бессмысленно. Я и не собирался бросать. Два камня на шнурах дали мне то, чего не хватало длинному копью. Я раскрутил один конец, заставил Клокну поднять щит, потом резко перевёл движение на меч. Шнур обмотался вокруг клинка и запястья. Я дёрнул обеими руками.

Меч из руки Клокны не вылетел. Клокна оказался слишком сильным и вместо попытки освободить руку просто пошёл на меня всем телом. Щит ударил в грудь, копьё отлетело, мы оба рухнули. Для него это должно было стать концом поединка: сверху оказался мужчина почти вдвое тяжелее меня. Но он умел драться оружием, а борьбу знал так, как её знали люди вокруг. За предыдущие миллионы лет я прожил достаточно тел, чтобы различие стало решающим.

Я не пытался сбросить его силой. Подставил бедро, увёл корпус в сторону, заставил Клокну перенести вес туда, где опоры уже не было, и оказался сбоку. Он успел ударить локтем, разбил мне губу и почти выдернул руку, но я уже зажал его запястье ногами. Я вывернул его руку до положения, в котором следующий рывок уже мог разорвать плечо. Клокна сначала дёрнулся, потом замер. Я ещё немного усилил давление. Он коротко заорал и свободной рукой несколько раз ударил по земле.

После этого я сразу отпустил его руку. Убивать его не имело смысла, да и окружающие не позволили бы. Несколько человек подбежали к нам, но Клокна поднялся сам, прихрамывая, и остановил их. Он смотрел на меня без прежней усмешки. Потом поднял моё копьё, проверил наконечник и протянул мне. Я не взял: вокруг всё ещё стояли десятки его людей, а моя семья оставалась связанной. Клокна понял, бросил оружие обратно в кучу и показал двум мужчинам увести меня.

Токбумаа попытался идти следом. Его ударили дубиной под колено и повалили. Тикна прижимала к себе Кктока; у мальчика была кровь на щеке, но он кричал достаточно громко, чтобы я понял, что серьёзной раны нет. Натикам сидела рядом с Тррной и смотрела на меня совершенно неподвижно. Попиик держалась обеими руками за живот. Я дёрнулся к ним, получил древком между лопаток и остановился только после второго удара.

Пока меня уводили, за спиной продолжались крики. Захватчики били пленных, когда те сопротивлялись, и не делали исключений для женщин. При этом никто не добивал лежащих и не наносил ударов каменными лезвиями. Им нужны были живые люди. Я запомнил это и заставил себя идти. Если сейчас меня убьют за попытку вернуться, семье от этого станет только хуже. Человек, который организовал нападение, был единственным, с кем имело смысл разговаривать.

До обсидиановой стоянки мы дошли ближе к вечеру. Я увидел сначала мастерские, потом одинаково сложенные кучи древков, несколько навесов и людей, которые явно принадлежали разным группам. В центре сидел мужчина примерно тридцати пяти лет. На его голове была корона из кожи, костей и отполированных блестящих камней. Я узнал её раньше, чем лицо.

Вождь посмотрел на меня, несколько секунд молчал, потом поднялся так быстро, что ближайший бета схватился за оружие. Через мгновение Вождь уже смеялся и обнимал меня. Я обнял его в ответ, хотя губа после Клокны снова начала кровить.

— Удача, — сказал он на нашем старом языке жестов и звуков. — Ты всё-таки опять нашёлся.

— На этот раз это скорее ты меня нашёл. Причём довольно неприятным способом.

Он отстранился, увидел кровь на моём лице, потом посмотрел на Клокну. Огромный бета показал короткую последовательность: пленник сопротивлялся, вызов, поединок, нога, борьба, сдача. Вождь слушал, всё сильнее улыбаясь.

— Я вижу, ты всё тот же: даже связанным успел победить одного из моих лучших бет.

— Ты тоже почти не изменился. Мои женщины и дети сейчас лежат связанные где-то за несколько километров отсюда. Начать встречу можно было и спокойнее.

После этих слов улыбка у него исчезла. Вождь подозвал бету, быстро показал несколько распоряжений и только после того, как тот ушёл, снова посмотрел на меня.

— Твоих людей теперь не убьют. Если твои, вернут всех. Я не знал, что это твоя группа.

— А если бы ты не узнал меня и это оказалась обычная чужая группа?

Вождь понял, к чему я веду, и ответил без попытки смягчить смысл: — Тогда всё шло бы как обычно.

Я уже видел достаточно, чтобы представить это «обычно», и возвращаться к вопросу пока не стал. Вождь повёл меня к навесу, дал воды, мясо и только потом сел напротив. Несколько мгновений он внимательно рассматривал моё лицо, пытаясь вспомнить человека, которого сам когда-то убил.

— Ты всё ещё злишься на меня за тот раз?

— За какую именно жизнь? У нас их было слишком много.

Он рассмеялся, но почти сразу снова стал серьёзным.

— За ту нашу старую встречу. Я потом много думал. Ты действительно не собирался меня предавать.

— Я говорил тебе это до того, как ты проткнул мне сердце.

— Да, ты тогда это говорил. Я тогда не поверил и решил перестраховаться.

— А теперь наконец веришь, что я тебя не предавал?

Вождь провёл ладонью по подбородку и посмотрел туда, где люди сортировали обсидиан.

— Теперь я тебе верю. Но если однажды я перестану перестраховываться, кто-нибудь всё-таки окажется тем человеком, которому верить было нельзя. Неприятная у меня профессия.

— Ты сам её выбираешь почти каждый раз.

— Потому что кто-то должен выбирать за остальных. И потому что у меня это получается лучше, чем у большинства.

Он произнёс это без хвастовства. Для него это было обычным фактом. Я вспомнил нашу последнюю встречу, его копьё между рёбрами и слова, сказанные за несколько мгновений до смерти. Но напомнить ему об этом я не успел.

— Обещание я помню, — сказал Вождь. — Помощником тебя больше не сделаю, и вторым человеком при мне ты тоже не будешь. Я уже один раз получил достаточно неприятностей. Другом можешь быть сколько угодно.

— Какая неожиданная щедрость с твоей стороны. После прошлого раза я ожидал от тебя меньшего.

— На этот раз тебе не на что жаловаться. Для тебя у меня есть работа лучше.

Он повёл меня по стоянке и начал объяснять устройство своих групп так подробно, как мог объяснить только другому попаданцу. За ближайшими холмами жили пятнадцать связанных с ним групп. В каждой оставался собственный альфа, потому что следить за повседневной жизнью тридцати человек издалека было бессмысленно. Над ними стоял Вождь, а между ним и группами — беты. Они не руководили охотой, не выбирали женщинам место для ночлега и не решали мелкие споры. Их задачей было другое: заставлять выполнять распоряжения Вождя, собирать людей для войны, искать беглецов и после захвата разделять чужие группы между уже подчинёнными.

— Почему вы не оставляете захваченную группу вместе? — спросил я, хотя ответ уже предполагал.

— Потому что через сезон у неё снова появится свой главный. Через два сезона он начнёт помнить, что раньше жил без меня. Потом кто-нибудь решит, что людей у него достаточно. Я несколько раз пробовал оставлять захваченных вместе, и каждый раз происходило одно и то же. Проще разделить людей сразу.

Он говорил об этом спокойно и без попытки оправдываться. Новую группу окружали, брали боло, альфу заставляли драться с бетой и убивали. Остальных распределяли по две-три семьи между уже подчинёнными группами. Младенцев от матерей не отнимали, постоянные пары старались не разрывать без необходимости, но братья, взрослые сыновья и другие мужчины прежней группы почти всегда оказывались в разных местах. Через несколько лет бывшие чужаки уже имели новых женщин, детей и связи. Возвращаться им было некуда.

— А что ты делаешь с бетами? Их тоже распределяешь между группами?

— Беты принадлежат только мне. Они едят лучше, получают лучшее оружие, не копают корни и не таскают воду, если рядом есть обычные люди. За это они воюют тогда, когда я скажу. После последней войны их осталось слишком мало.

Глава 10. Первая Война. Часть 2.

Часть II

Он отвёл меня к навесу, где лежали повреждённые щиты, сломанные бронзовые клинки и куски кожаных доспехов. После предыдущей войны исправного снаряжения осталось намного меньше, чем требовалось его бетам. Вождь рассказал о Сыне Голоса. Имя я услышал не сразу. Сначала были люди с одинаковыми знаками, проповедники, требования признать невидимого хозяина, потом большой бой, в котором с другой стороны стояло около пяти сотен человек. Только когда Вождь показал ритуальный посох, приказ Голоса и живое сожжение, я понял, о ком идёт речь.

— Сын Голоса опять оказался рядом с тобой?

— Он находится рядом уже давно. И, насколько я вижу, психом быть не перестал.

— Последнюю встречу с ним я помню слишком хорошо.

— А я помню, как он меня сжёг. На этот раз хочу вернуть услугу.

Из примерно сотни бет после последнего столкновения у Вождя осталось около двадцати. Людей Сына Голоса погибло больше половины, но подчинённых ему групп было больше, и к нему продолжали приходить новые люди. Медная выработка к югу несколько раз переходила из рук в руки. Вождь хотел вернуть её окончательно, восстановить вооружение и закончить войну до того, как противник снова соберёт несколько сотен человек.

— Поэтому ты теперь хватаешь любую группу, до которой можешь добраться?

— Поэтому тоже, но мне нужны не только новые люди. Я могу привести сто человек к руде, и половина будет весь день мешать другой половине. Один понимает печь, второй забывает, что надо сначала раздробить камень, третий бросает работу, потому что увидел еду. Я один не успеваю одновременно воевать и делать всё остальное.

Теперь причина его подробного рассказа о людях и мастерских была ясна.

— То есть ты хочешь отдать мне всё своё производство?

— Я отдам тебе всё производство. Камень, кожа, оружие, посуда, сети, металл. Сколько людей попросишь — столько дам, если сможешь объяснить им задачу. Еду и материалы будешь получать раньше остальных. Но ни одной моей группой ты не командуешь, бетам приказов не отдаёшь и в войско не лезешь без меня.

— То есть ты воюешь и управляешь, я делаю то, чем ты потом воюешь и управляешь.

— Именно так я и предлагаю. И если через десять лет половина людей начнёт сначала ходить к тебе, я напомню, почему мы договорились так с самого начала.

Я посмотрел на него и не удержался от улыбки, а Вождь ответил такой же улыбкой. Мы оба слишком хорошо помнили предыдущий вариант.

— Тогда у меня есть одно условие. Мою семью возвращаешь целиком. Всех трёх женщин, всех пятерых детей и отца. Никого не раздаёшь по своим группам.

После этих слов Вождь нахмурился. Я заранее знал почему. Исключение создавало прецедент, а Вождь терпеть не мог правила, которые работали не для всех. Несколько мгновений он молчал, потом показал рукой на себя и меня.

— Потому что ты друг, а не подчинённый. Такое исключение я сделаю только один раз. И никому не объясняй, что так можно добиться исключения.

— Хорошо, тогда мы договорились. Если семью вернёшь целиком, на таких условиях я согласен.

К вечеру привели первых членов моей группы. Тикна шла сама, держа Кктока за руку. Тррна несла Цицину, Натикам цеплялась за её пояс. Топтрр и Иикпоп появились позже вместе с Токбумаа. Отец был избит сильнее остальных, но шёл без поддержки. Увидев Вождя рядом со мной, он остановился, поднял с земли камень и только после моего резкого жеста бросил обратно. Вождь наблюдал за ним с явным интересом.

— Упрямый у тебя отец. Для его возраста ещё очень крепкий.

— Поэтому я и хочу, чтобы он пожил ещё.

Позже всех к нам привели Попиик. Она увидела меня, потом Вождя, подошла и без предупреждения ударила меня ладонью по лицу. Кровь из разбитой губы снова пошла. Она показала на себя, живот, детей и затем на меня: я ушёл, пока их били. Объяснять, почему ушёл, пришлось долго. Когда она наконец перестала ругаться, Вождь сидел в стороне и откровенно развлекался.

— Я рад, что ты потребовал вернуть всех, — сказал он. — С такой женщиной я бы не хотел объяснять, почему отдал её в другую группу.

Попиик услышала интонацию, хотя не поняла слов, и посмотрела на него так, что Вождь перестал смеяться. На следующее утро Вождь привёл первых работников, и времени на прежнюю спокойную жизнь у меня уже не осталось.

Утро ушло на то, чтобы понять, кого вообще можно использовать в мастерских. Вождь привёл около тридцати мужчин и женщин из ближайших групп и просто поставил передо мной. Большинство видело обсидиановые наконечники, но делало их как получится. Я разделил людей не по возрасту и не по силе, а по тому, какое движение у кого получалось лучше. Один мужчина почти всегда выбирал прямое древко, но портил камень. Две женщины прекрасно плели щиты, зато не могли одинаково затянуть узлы. Тукна быстро понял, что мне нужно, и начал показывать каждому только одну операцию. Иикток занялся камнем, Трриик — древками. Через два дня общей толпы уже не было: каждая небольшая группа выполняла только одну операцию и передавала заготовку следующей.

Это сразу дало Вождю повод снова вмешаться. Он пришёл утром, увидел, что один мужчина третий раз несёт готовые древки не к месту крепления наконечников, а в общую кучу, и уже поднял руку для удара. Я успел остановить его прежде, чем он ударил.

— Он не понимает, что делает неправильно. Через десять ударов будет бояться тебя, но всё равно понесёт сюда.

— Тогда что ты предлагаешь сделать вместо этого?

Я переставил корзину на другую сторону прохода, прямо туда, где человек и так сворачивал после обработки. В следующий раз он положил древко правильно. Вождь несколько секунд смотрел на него, потом на меня, после чего сам перетащил ещё одну корзину.

— Хорошо, тогда сделаем именно так. Если человек всё равно идёт туда, куда ему удобно, пусть нужное место будет там.

Это решение понравилось ему сильнее, чем многие сложные вещи. Вождь терпеть не мог повторять одно и то же распоряжение, а теперь часть приказов можно было заменить расположением предметов. Мы начали делать это сознательно. Сырая заготовка лежала с одной стороны работника, готовая — с другой. Следующий человек брал только из второй корзины. Чтобы ошибиться, человеку теперь приходилось специально идти не туда, куда вёл его обычный маршрут.

За полторы недели мы сделали больше сотни новых копий, почти столько же щитов и большой запас наконечников. Полноценной защиты получилось намного меньше. Хорошие шкуры были редкостью. Часть Вождь потерял в предыдущей войне, часть плохо выделали, несколько больших кусков сгнили после дождей. Я перестал тратить кожу на людей, которым всё равно не хватит пластин, и оставил её для бет и нескольких лучших бойцов. Остальные получили хотя бы хорошие щиты.

Пока мы работали, Вождь ходил между своими группами и забирал из каждой по нескольку сильных мужчин. Считать они сами почти не умели, поэтому он выбирал людей лично или через бет, которых знал много лет. В результате на обсидиановой базе собралось около восьмидесяти обычных бойцов и чуть больше двадцати бет. Сильных мужчин в общей системе было намного больше, но если забрать всех, группы перестали бы нормально охотиться и защищать детей.

Некоторые пришли с костяными мечами. Первый такой клинок я долго рассматривал. Он повторял форму бронзового почти буквально: вытянутый, с утолщённой спинкой и обработанной рукоятью. Кромка была хуже каменной и быстро тупилась, но длинная тяжёлая кость позволяла наносить сильные удары. Вождь довольно сообщил, что это работа второй мастерской. Там оставались трое людей, способных повторять одно и то же изделие без постоянного надзора.

— Они делают мечи из большой кости. Не такие хорошие, как бронза, но лучше дубины. Брак бросают на месте.

— И много у них теперь получается нормальных клинков?

— Теперь нормальных клинков получается уже много. Первые были почти бесполезными, а сейчас удачная работа выходит гораздо чаще.

Я представил сотни крупных костей, десятки неудачных попыток и несколько готовых клинков, которые уходят вместе с бойцами. Если когда-нибудь кто-то найдёт ту мастерскую, большая часть сохранившегося материала будет выглядеть странно: систематически обработанные кости без очевидной причины, а лучшие изделия исчезнут вместе с людьми. Мысль была интересной, но сейчас важнее было вооружить живых.

Семью я оставил в одной из надёжных групп Вождя. Токбумаа хотел идти с нами и почти поссорился со мной, когда я отказался. Он ещё мог драться, но недельный быстрый переход и затем война были уже не для него. Отец несколько раз показал на Клокну, на меня и на собственное копьё: если этот огромный человек однажды уже пытался меня убить, значит, рядом должен быть кто-то из своих. Пришлось объяснять, что Клокна, наоборот, идёт на той же стороне и что старшему мужчине полезнее остаться рядом с женщинами и детьми. Токбумаа согласился только после того, как Вождь сам подтвердил распоряжение.

Тукна, Иикток и Трриик пошли со мной. Они получили лучшие копья, щиты и по запасному обсидиановому наконечнику. У Тукны был ещё короткий костяной клинок. Вождь сначала хотел оставить их как мастеров, но я настоял: эти трое должны увидеть медную базу и научиться работать там. Если каждый сложный этап останется только в моей голове, производство остановится в момент, когда меня убьют.

До района медной выработки было около трёхсот километров. Военный отряд прошёл их за неделю. Мы двигались намного быстрее полной группы: без маленьких детей, беременных женщин и пожилых, с минимальным грузом и заранее распределённой пищей. Несколько раз приходилось идти до темноты, зато Вождь не позволял растягивать колонну. Отставших ждали только там, где впереди не было опасности.

За десять километров до цели остановились на сутки. Костров мы на этой стоянке не разводили. Вода была, мясо ели холодным и сухим. Разведчики ушли ещё до рассвета и возвращались по одному. Последнего ждали до ночи, но он не появился.

Остальные принесли достаточно информации. На выработке работали люди. Руду дробили, таскали древесину, чистили старые печи. Дыма не было, значит, плавка сейчас не шла. Вокруг держалось пять крупных групп. Разведчики не могли назвать численность, но Вождь и без этого понимал порядок величины. Обычная группа — два-три десятка взрослых. Пять групп вместе означали больше сотни людей, среди которых сильных мужчин будет несколько десятков. Этого было меньше, чем у нас, но прямой штурм всё равно оставался плохой идеей. Даже женщины и подростки со стены могли забросать камнями человека, который занят подъёмом.

— Сначала уберём ближайших, — решил Вождь. — После этого сразу пойдём к меди.

Он надел полный доспех ещё до выхода. Бронзовые пластины закрывали грудь, живот и плечи, отдельные накладки — руки и голени. Шлем был тяжелее тех, что носили беты, и украшен так, чтобы его было видно издалека. Мне Вождь выдал многослойную кожаную защиту и после долгого недовольства — запасной бронзовый меч.

— Меч мне ещё нужен, поэтому постарайся его не потерять.

— Постараюсь вернуть его тебе целым, если сам останусь цел.

— Тогда я заберу обратно с твоего тела.

Первую группу нашли примерно в пяти километрах от выработки. Люди разделывали кабана, провалившегося в ловчую яму. Запах крови чувствовался далеко, вокруг уже кружили птицы, но хищников поблизости не было. Вождь развёл людей широким кольцом. Из-за кустов группа не увидела окружения, пока мы не оказались почти на местах.

Первый залп закончился прежде, чем кто-то из них понял направление основной угрозы. Дротики вошли в спины и бока, боло сбили тех, кто пытался бежать. Несколько мужчин успели поднять копья, но против щитов, бронзы и трёхкратного численного перевеса это ничего не изменило. Через несколько минут на ногах оставались только раненые, женщины с детьми и несколько подростков.

Я ожидал, что их свяжут. Вождь посмотрел на солнце, на направление медной выработки и приказал убить всех.

Несколько обычных бойцов поняли не сразу. Они добили взрослого мужчину, потом один из бет показал на женщину с младенцем. Боец сделал шаг назад и отказался. Бета ударил его древком по спине и повторил приказ. Женщина закрыла ребёнка собой. Другой мужчина просто отвернулся от неё. Тогда Вождь подошёл к девочке лет четырёх, которую держала за руку раненая мать, и сам проткнул ей грудь коротким копьём. После этого сопротивление приказу закончилось.

Я не стал спорить. Вокруг стояло больше сотни вооружённых людей, и попытка устроить сейчас моральную дискуссию не спасла бы ни одного ребёнка. Пока остальных добивали, я заметил движение под вывороченным корнем. В глубокой яме сидели двое совсем маленьких, мальчик и девочка. Оба ребёнка сидели совершенно тихо. Скорее всего, взрослые успели запихнуть их туда в первые секунды нападения.

Я сел на корень, закрыв отверстие ногами. Один бета прошёл совсем рядом, посмотрел на меня и решил, что я просто отдыхаю. Через несколько минут Вождь приказал собираться. Часть людей уже резала мясо кабана и явно не хотела уходить. Я тоже начал торопить ближайших, потому что каждый лишний человек возле корня увеличивал шанс обнаружения детей.

— Удача, ты сейчас начинаешь забывать, о чём мы договорились.

Он произнёс это спокойно, но я сразу остановился.

— Я отлично помню, о чём мы договорились.

— Тогда перестань командовать моими людьми вместо меня.

— До темноты осталось мало. Если хотим взять медь сегодня, надо идти сейчас.

Вождь проверил положение солнца и снова посмотрел на меня. Аргумент был правильным, поэтому спорить дальше он не стал.

— Эту причину говоришь мне. А приказ своим людям отдаю я.

Через несколько минут колонна ушла. Я не оглядывался на корень. Двое детей остались одни среди мёртвых. У них была вода неподалёку и разделанный кабан, но в этом возрасте они всё равно могли умереть через день от гиен, холода или просто не найти дорогу к людям. Я не считал их спасёнными. Просто не смог сам показать, где они прячутся.

До выработки мы не дошли. Впереди раздались крики, потом между камнями мелькнули люди. Минимум три группы Сына Голоса уже собрались вместе. Среди них я сразу увидел четырёх мужчин с бронзовыми копьями и длинными ножами. На шее у каждого висел маленький мышиный череп. Один нёс голову нашего пропавшего разведчика, насаженную на копьё.

Вождь поднял руку, и передние ряды остановились. Местность была неудобной для любого нормального построения: сухое русло, кусты, валуны, неровные уступы. Удержать строй здесь не получится. Зато заранее нанесённые широкие полосы красной охры на лбах наших людей теперь оказались особенно полезны. В суматохе достаточно было увидеть красное пятно и не бить.

Вождь с бетами пошёл впереди. Я оказался рядом не по приказу, а потому что отступать за обычных бойцов не собирался. Первый обмен дротиками прошёл плохо для обеих сторон. Люди Голоса тоже умели пользоваться копьеметалками. Один наш мужчина упал с древком в животе, второй получил удар в плечо. Затем расстояние сократилось, и бой распался на отдельные схватки.

Для человека, никогда не видевшего металлической брони, Вождь казался почти неуязвимым. Деревянное копьё скользило по пластинам, камень оставлял вмятину, но не останавливал. Люди быстро поняли, что нужно валить его и искать щели. Пятеро сумели отрезать Вождя от бет и начали заходить с разных сторон.

Я ударил первого мечом по предплечью. Рука повисла, копьё выпало. Второй развернулся ко мне, и Вождь пробил ему живот коротким копьём. Третий попытался ударить Вождя сзади в колено. Я поймал древко на щит и толкнул человека в русло. Через несколько мгновений нас снова окружали свои.

Почти сразу Клокна заорал где-то справа. Я увидел его среди камней. Он уже убил одного человека, но хромая стопа мешала быстро разворачиваться. Один миссионер успел зарезать бету перед ним и теперь поднимал бронзовый нож для удара в спину Клокне. Вождь заметил одновременно со мной. Мы оба бросились туда.

Я не успевал первым, поэтому метнул меч. Это было плохое метательное оружие, но с нескольких шагов хватило. Клинок ударил миссионера плашмя по плечу и сбил движение. Клокна успел обернуться на шум. Вождь добежал и ударил противника копьём под рёбра. Я поднял меч, а Клокна несколько мгновений смотрел на меня, потом коротко коснулся кулаком груди. Клокне этого было достаточно: долг запомнен.

После гибели двух миссионеров люди Голоса начали отходить. Когда побежали первые, остальные быстро последовали. Наши убивали отступающих ещё несколько сотен шагов, потом Вождь сам остановил погоню. Продолжать за кустами и камнями значило растянуть людей и потерять преимущество.

Потери оказались тяжелее, чем выглядело во время боя. Мы потеряли двух бет прямо на месте. Третий лежал на спине и обеими руками держал распоротый живот. Я присел рядом, увидел повреждения и ничего не предложил. Вождь посмотрел на меня, понял ответ и коротким ударом закончил мучения. Из обычных бойцов одиннадцать уже были мертвы. Троих с размозженными головами и пробитой грудью тоже не было смысла тащить. Ещё у пяти были тяжёлые, но не смертельные травмы: переломы рук, вывих челюсти, глубокая рана стопы, несколько сильных ударов по голове.

Мои медицинские запасы не превращали подобные раны в безопасные. Я промывал, стягивал, фиксировал конечности, проверял реакцию зрачков и сознание. Вождь неожиданно работал рядом. Он вправил челюсть одному мужчине, закрепил шиной предплечье другому, потом долго сидел возле молодого беты с сильным сотрясением, не позволяя тому подняться. Тот самый человек, который час назад собственноручно убил маленькую девочку, теперь осторожно поил своего воина и вытирал кровь с его лица.

Для Вождя противоречия здесь не было. За своих людей он отвечал лично и считал необходимым их защищать. Чужие, отказавшиеся подчиниться, для него оставались противниками и могли быть убиты вместе с семьями. Я с этим не соглашался, но его поведение было последовательным: он действительно относился к своим и чужим по разным правилам.

Оставаться на месте надолго было нельзя. После обнаружения разведчика противник уже знал о нашем отряде, поэтому скрытно подойти к выработке мы больше не могли. Вождь отказался искать ещё одну соседнюю группу и приказал двигаться прямо к меди. Для быстрой еды раскололи длинные кости погибших и выскребли костный мозг. Несколько кусков мяса срезали для дороги. Полную разделку никто не устраивал.

Глава 10. Первая Война. Часть 3.

Часть III

Выработка оказалась ближе, чем я ожидал. Когда мы подошли, там оставалось около пятнадцати работников и два Старших Сына. Они успели занять каменные позиции и начали бросать сверху камни. Один Старший Сын держал бронзовое копьё, второй — длинный нож. Если бы здесь было хотя бы пятьдесят защитников, подъём стал бы неприятным. Пятнадцать ничего изменить не могли.

Передние бойцы сразу закрылись щитами. Несколько дротиков ушли вверх. Один Старший Сын упал сразу. Второго Клокна сбил щитом и прижал к земле, не убивая. Обычные работники сопротивлялись недолго. Часть разбежалась, часть оказалась связана, несколько лежали у печей.

Я прошёл по площадке уже после того, как последние крики стихли. Печи были настоящими и использованными много раз. Рядом лежали раздробленная зелёная руда, древесный уголь, каменные молоты и куски шлака. Отдельно стояли большие кости, часть со свежими сколами. Через несколько мгновений рядом появился Вождь.

— Наконец-то мы снова забрали эту выработку у Сына Голоса.

— Пока Сын Голоса не придёт забирать обратно.

— Поэтому до темноты делаем стену и сегодня спим уже за ней.

Я оценил открытый склон, старые каменные насыпи и разрушенные участки вокруг выработки. За один вечер настоящую крепость не построить. Но камня здесь было столько, что хотя бы закрыть небольшой участок мы успевали.

Вождь сразу понял, что я смотрю не на саму выработку, а на старые обрушенные кладки вокруг неё. Он отвёл меня к северному краю площадки и показал длинный участок, где камень лежал беспорядочной полосой, частично перекрывая старый вход в добычную яму. Несколько лет назад здесь сильно трясло землю. Стена, которую Вождь строил в одну из прежних попыток удержать руду, упала внутрь, часть склона осыпалась следом, и выработку почти полностью завалило. Расчищали её около половины года. Теперь он не собирался повторять ошибку.

Мы выбрали место выше основного входа, чтобы даже полный обвал новой стены не перекрыл добычу. Камня хватало вокруг без дополнительной ломки. До темноты люди успели сложить грубый замкнутый редут примерно десять на пятнадцать шагов, с широким основанием и стеной чуть выше пояса. Внутрь перетащили раненых, воду, оружие и часть пищи. Печи оставили снаружи: если враг придёт ночью, потеря плавки неприятна, но потеря всех людей намного хуже. Мясо, принесённое после боя, нарезали тонкими полосами и развесили на следующий день возле малых дымных огней, чтобы часть запаса не испортилась сразу.

Пленный Старший Сын, Голос-Глаз — Ааэиик, сидел у стены со связанными руками. Мышиный череп с его шеи сняли сразу. Имя подходило человеку, чья взрослая жизнь состояла из наблюдения за людьми и передачи им распоряжений Голоса. На вид Ааэиик ничем не отличался от остальных, кроме выбитого правого нижнего резца и нескольких аккуратных шрамов на предплечьях. Вождь начал допрос ещё до ужина, но быстро упёрся в предел того, что пленник вообще знал. Где находится Сын Голоса, Ааэиик не представлял и времени его возвращения назвать не мог. На вопрос о соседних группах показал сначала «много», потом обе руки и снова «много», так что из ответа нельзя было получить даже приблизительное число. Из Старших Сынов он помнил только тех, кого видел недавно. Собственный приказ знал хорошо: добывать зелёный камень, дробить его, носить дерево и ждать.

После каждого нового ответа Вождь задавал тот же вопрос жёстче, однако пленник не пытался скрывать информацию. Он действительно не держал в голове общей схемы. Для его работы она была не нужна. Сын Голоса или человек над ним передал несколько конкретных задач, а всё остальное оставалось за пределами его мира. Такая организация одновременно мешала нам и объясняла устойчивость сети: пойманный работник не мог рассказать то, чего никогда не знал.

На следующий день я попробовал зайти с другой стороны. Мне было интересно не столько расположение врага, сколько сама вера. Ааэиик совершенно спокойно признавал, что сам Голоса не слышит; его слышит только Сын Голоса. Если Сын Голоса говорит, значит, это сказал Голос. Я спросил, может ли Сын Голоса сказать то, чего Голос не говорил. Пленный долго смотрел на меня и наконец показал непонимание. Для него вопрос был устроен неправильно: если слова произнёс Сын Голоса как слова Голоса, значит, они и были словами Голоса.

Я решил сделать задачу максимально конкретной. Показал на себя, изобразил лягушку и произнёс знакомый корень «ква». Потом снова указал на себя и потребовал от Ааэиика подтвердить: я — лягушка. Он сначала решил, что это шутка, потом посмотрел на Вождя, на мои руки и ноги и отрицательно мотнул головой. Я повторил: если я скажу, что Голос велел считать меня лягушкой, что тогда? Ааэиик снова отказался, но уже неуверенно. Тогда я добавил, что Сын Голоса может сказать то же самое.

После этого Ааэиик уже не мог дать последовательный ответ. Мужчина видел перед собой человека. Одновременно он не допускал, что Сын Голоса способен передать ложные слова Голоса. Чтобы выйти из противоречия, нужно было удержать отдельно реальность, произнесённое утверждение и намерение говорящего обмануть слушателя. Для большинства нынешних людей даже второе уже было непривычным. Ааэиик несколько раз трогал собственную голову, потом мою, показывал лягушку, снова человека и всё сильнее возбуждался.

К вечеру я прекратил, но остановился уже слишком поздно. Ночью Ааэиик почти не спал. Сначала повторял «ква», потом начал смеяться, потом плакал и снова показывал на себя как на лягушку. Утром он уже не мог нормально выполнять даже простой приказ принести воду. Вождь посмотрел на него, потом на меня.

— Ты довёл его до такого состояния только ради того, чтобы проверить, насколько плохо они понимают сознательную ложь?

— Я не ожидал, что один такой вопрос доведёт его до такого состояния за несколько часов.

— Теперь он уже ничего полезного нам не скажет и нормально работать тоже не сможет.

Ааэиик сидел у стены, покачивался и время от времени квакал. Вождь не стал тратить на него пищу. После короткого удара копья всё закончилось. Я больше не пытался проверять абстрактные парадоксы на людях, которые едва удерживали сами понятия, необходимые для вопроса.

В тот же день Вождь отправил гонцов к своим группам. Он специально дал каждому только простую последовательность: идти к известной группе, показать знак Вождя, вести людей сюда. Никаких чисел и сложного распределения. Мы оба считали, что этого достаточно. Позже выяснилось, что даже такая инструкция оставляет место для неожиданностей.

Основная работа началась сразу. Воду приходилось носить почти за два километра, поэтому я предложил не увеличивать количество носильщиков, а привести воду к нам. Здешний рельеф как раз это позволял. Между ручьём и выработкой шёл слабый уклон. Если провести неглубокий канал, вода сама дойдёт до укрепления. Вождь сначала посмотрел на расстояние и решил, что я предлагаю слишком большую работу. Потом увидел, сколько людей ежедневно уходит только на перенос воды, и согласился.

Мы расширяли внешний периметр, копали ров и одновременно начали канал. Внутренний редут десять на пятнадцать шагов оставался местом для раненых, запасов и последней обороны. Вокруг постепенно появлялась большая площадка, куда можно было впустить новые группы. Камень укладывали без раствора, но основание делали широким, с небольшим наклоном внутрь. После рассказа о прежнем обвале Вождь лично проверял, чтобы никто не ставил тяжёлую стену прямо над входом в выработку.

Металлургический двор вынесли отдельно, в стороне от жилья и по возможности под ветер. Руда была удобной, но я слишком хорошо знал, чем заканчиваются долгие часы над печью, если дышать всем, что выходит из неё. В нескольких прежних жизнях я уже травился мышьяком и не собирался повторять этот опыт. Вождь тоже знал проблему. Олово он помнил не хуже меня, включая места, где его можно добывать, но тащить тяжёлую руду примерно за триста вёрст сейчас было бессмысленно. Местная руда сама давала металл, который после правильной плавки становился твёрже чистой меди.

Главным ограничением оказались не знания, а люди. Один опытный человек мог часами поддерживать нужное дутьё, следить за цветом, добавлять топливо и понимать, когда что-то идёт не так. Обычный работник уставал, отвлекался, менял ритм и через несколько минут превращал хорошую печь в плохо нагретую яму. Мы решили не учить человека держать сложный режим, а перенести сложные действия с человека на само устройство.

Два кожаных меха положили рядом и соединили с общим соплом. Над ними поставили длинный качающийся рычаг. Работникам не требовалось тянуть ручки в разном ритме. Нужно было только переносить вес и давить по очереди на две стороны. Воздух шёл почти непрерывно. Первый вариант получился слишком мощным: один шов разошёлся, золу выбросило из печи мне на ноги, а Тукна, стоявший рядом, отскочил так быстро, что упал на корзину с углём.

Вождь сначала проверил, не загорелась ли кожа, потом сел на камень и начал смеяться. Тукна смотрел на него мрачно, весь в серой пыли. Я тоже не удержался. Когда мехи починили, рычаг укоротили, а отверстие ограничили, дутьё стало достаточно стабильным. Два человека, которые раньше постоянно портили плавку, теперь могли поддерживать её часами, потому что каждый делал только одно движение.

Следующая проблема появилась уже после первых слитков. Содержание мышьяка в руде менялось. Один металл получался хорошим, другой слишком мягким, третий ломался при ударе. Объяснять работнику проценты было бессмысленно. Мы начали отливать от каждой плавки маленькую одинаковую полоску. Её сгибали вокруг одного костяного стержня, несколько раз разгибали, били одним и тем же молотком и проверяли кромку на сухой кости. Хорошая партия получала определённую насечку. Плохая шла на переплавку или на вещи, где твёрдость была неважна.

Вождь добавил ещё одну простую вещь. Для древков, втулок и одинаковых деталей он сделал костяные шаблоны. Если заготовка проходила в одно отверстие и не проходила в другое, размер подходил. Никакого счёта, никаких измерений, никаких длинных объяснений. Через несколько дней один и тот же наконечник уже можно было поставить на древки, сделанные разными людьми, без долгой подгонки.

Тукна особенно быстро понял новую систему. Он ходил между рабочими, почти не вмешивался в движения и только переставлял заготовки, если человек начинал путать стадии. В работе было особенно хорошо видно, за что Тукна когда-то получил своё имя. Тукна не мог придумать новый производственный процесс, зато прекрасно запоминал уже показанный порядок и замечал, где люди начинают его нарушать.

Шлемы мы тоже упростили до уровня, который можно было повторять сериями. Сплошной бронзовый купол требовал слишком много металла и хорошей ковки. Вместо него на кожаную основу ставили шесть выгнутых треугольных пластин. Три металлических обруча стягивали их вокруг головы. Если одна пластина трескалась, её можно было заменить отдельно. Наверху закрепляли перья или высокий султан. В бою он не защищал, зато человек казался выше, а своих командиров было видно издалека.

Первые недели прошли без нападения. Это беспокоило Вождя сильнее, чем постоянные разведчики. Сын Голоса потерял несколько групп и выработку, но не приходил. Значит, либо собирал людей, либо уже действовал так, что мы этого не видели.

На двадцать первый день одна охотничья десятка не вернулась. К вечеру Вождь остановил новые плавки, раздал всё готовое оружие и снял часть людей со строительства. Ночевали за стенами, не разводя лишних огней. Я ожидал нападения перед рассветом. Вместо этого утром на дальнем склоне появилась толпа, от которой первые сторожа начали кричать тревогу.

Людей было слишком много для боевого отряда и двигались они слишком медленно. Через несколько минут я увидел женщин, детей, стариков и понял раньше Вождя, что произошло. Гонцы не привели несколько бойцов. Они привели шесть групп целиком.

Вождь смотрел на приближающуюся массу и медленно растирал ладонью лоб. Рядом со мной стоял Тукна. Он тоже понял, что хозяин недоволен, и осторожно отошёл на несколько шагов.

— Я сказал привести людей, — произнёс Вождь.

— Они именно это и сделали: привели к тебе людей.

— Мне нужны были сильные мужчины, а не шесть групп целиком.

— Ты показал гонцам, что привести нужно именно мужчин?

Он молчал достаточно долго, потом признал: — Нет, этого я им не показал.

— Тогда они всё поняли правильно и выполнили именно то, что услышали.

Вождь выдохнул, потом неожиданно рассмеялся. Наказывать гонцов он не стал: на этот раз ошибся именно он. Более того, почти сразу выяснилось, что пропавшая охотничья десятка просто встретила эти группы и пошла вместе с ними. Ни один человек не счёл нужным вернуться на день раньше только ради сообщения.

В шести группах было примерно полторы сотни взрослых и много детей. Сильных мужчин среди них оказалось лишь несколько десятков, зато женщины и подростки мгновенно закрыли нашу главную проблему с простыми земляными работами. Канал стал расти в несколько раз быстрее. Камень к стене теперь носили непрерывно. Кто-то копал ров, кто-то таскал воду, кто-то собирал топливо. Из неожиданной ошибки получалось очень полезное подкрепление.

Потом я увидел Токбумаа. Отец шёл медленно, опираясь на копьё, но отказался от руки Топтрра. За ним двигались Тикна, Тррна и Попиик. Ккток увидел меня первым и побежал так быстро, что дважды упал. Я поймал его уже у стены. Через несколько мгновений рядом оказались остальные дети, и всё, что происходило в предыдущие недели, временно потеряло значение.

Вождь тоже перестал смотреть на строительство. Из толпы вышла невысокая старая женщина с седыми волосами и тяжёлой походкой. Мать-Кость — Мааклок была его матерью. Имя закрепилось за ней из-за возраста и необычно крепкого сложения: даже теперь руки и плечи оставались сильнее, чем у многих женщин вдвое моложе. Она подошла к сыну, осмотрела доспех, корону, стену, потом ударила его ладонью по плечу и заставила наклониться, чтобы проверить старый шрам на голове. Вождь, которого десятки вооружённых мужчин боялись перебивать, терпел осмотр молча.

Следом появилась его жена Плод-Рука — Попна. Она получила имя за привычку возвращаться со сбора с полной корзиной и ещё в молодости лучше других распределяла пищу между детьми. Сейчас Попна несла плоскую корзину с мясом и сразу попыталась накормить мужа. Вождь откусил кусок на ходу, показал, что должен проверить канал, и ушёл. Попна пошла за ним. Через полчаса я увидел их возле стены: Вождь спорил с рабочими, жена стояла рядом с той же корзиной и ждала, когда он снова обратит на неё внимание.

Младшая дочь Вождя, Глаз-Нога — Ииктоп, почти всё время держалась рядом с отцом и старательно повторяла его движения. Именно за эту привычку смотреть, идти следом и копировать взрослого она получила имя. В один из дней Ииктоп исчезла из поля зрения взрослых. Нашли её в слишком большом экспериментальном шлеме. Шлем сполз на нос, высокий султан качался над головой, а девочка ходила между детьми, копируя широкую походку отца. Несколько младших сначала отступили от непривычно высокой фигуры, и Вождь заметил их реакцию раньше, чем начал смеяться.

— Слишком высокий, — сказал он, снимая шлем с дочери. — Если султан цепляется за ветки, он будет мешать. Но дети заметили высоту сразу и сначала отступили.

Мы укоротили султаны так, чтобы они увеличивали рост, но не превращались в ловушку. Ииктоп потребовала вернуть ей шлем. Вождь вечером сделал ей маленькую кожаную основу и закрепил несколько коротких перьев. Девочка носила её потом почти каждый день.

Мааклок на второй день после прихода позвала сына и показала на воду. Вождь, не отрываясь от разговора со мной, подозвал ближайшего бету и отправил его с сосудом. Мааклок посмотрела на бету, потом на Вождя и ударила сына по затылку. После этого повторила жест: вода нужна ей от него. Несколько бет рядом старательно смотрели в другую сторону. Вождь замолчал, взял сосуд и сам пошёл к каналу.

— Великий правитель пятнадцати групп, — сказал я, когда он вернулся.

— Попробуй объяснить Мааклок, что великий правитель не носит воду.

— Я даже пробовать не хочу. После первой попытки уже понятно, чем это закончится.

Он хмыкнул и отдал Мааклок полный сосуд. Она попробовала воду, одобрительно кивнула и больше ничего не потребовала. Для неё власть сына заканчивалась там, где начиналось простое семейное распоряжение.

Ещё одна полезная вещь появилась из детской игры. Натикам и Иикпоп таскали из мастерской куски охры, угля и светлой глины. Я уже собирался отогнать их, когда увидел, что на трёх одинаковых корзинах появились разные пятна. Работники перестали путать их почти сразу. Вождь тоже обратил на это внимание. На следующий день сырьё для разных операций начали отмечать цветом. Красная корзина шла к красному знаку, белая — к белому, чёрная — к чёрному. Смысл инструкции теперь можно было понять, не удерживая в голове несколько жестов.

За следующие две недели лагерь изменился сильнее, чем за первые три. Внешняя стена выросла почти до двух метров. Перед ней углубили ров примерно на метр и заполнили водой из уже законченного канала. Две деревянные вышки поднялись выше стены; на них заранее сложили камни. Третью строили, брёвна для четвёртой лежали рядом. Женщин научили одной задаче: в случае нападения подняться наверх, втянуть лестницы и бросать камни вниз. Сложнее им было не нужно.

Металлургический двор работал почти без остановки. Несколько печей позволяли плавить партии параллельно. Готовых бронзовых наконечников стало достаточно для всех боеспособных мужчин. Беты получили нагрудники и секционные шлемы. Мне Вождь выделил металл на собственную защиту. Я сделал наголенники, наручи и двухслойный шлем, в котором стыки наружных пластин перекрывались внутренними. Получилось тяжелее массового варианта, зато случайный удар в щель уже не попадал прямо в голову.

К концу тридцать шестого дня после захвата меди у нас был не временный лагерь, а укреплённая производственная база, которую несколько сотен обычных людей не могли взять простой атакой. Именно тогда охотники привели первых новых людей Сына Голоса.

Глава 10. Первая Война. Часть 4.

Часть IV

Охотники поймали троих в нескольких километрах от стены. Один погиб при захвате, двоих привели живыми. На шее у обоих висели шнурки с мышиными черепами. Они несли мало еды и двигались без женщин, значит, почти наверняка были разведчиками. Вождь попытался допросить их сам и быстро получил тот же результат, что с Ааэииком: конкретные места они знали, общую картину — нет. Они могли показать, что видели чужих людей к востоку, а потом ещё людей дальше. Послал их Старший Сын, который остался позади. Где находится сам Сын Голоса, оба действительно не знали.

Вождь уже собирался приказать их убить, когда я попросил отдать обоих мне. Он посмотрел с подозрением, но согласился. Я отвёл пленников к куче руды, показал сначала на мышиный череп, потом в сторону, где должен был находиться Сын Голоса, затем на себя. После этого собрал простую последовательность: Сын Голоса слышал Мудрый Голос; Мудрый Голос велел этим людям слушаться меня и помогать мне.

Оба приняли сообщение почти без колебаний. Один даже явно обрадовался, потому что вместо смерти получил понятную задачу. Я развязал им руки и отправил дробить руду. Вождь держал рядом двух бет, ожидая попытки бегства. Ни один даже не попытался бежать. Пленные весь день работали усерднее многих наших людей и сердились, когда им мешали. Они не считали себя предателями. В их понимании просто появился новый приказ от того же источника, которому они подчинялись раньше.

Вечером Вождь долго смотрел, как один из них таскает корзины.

— Ты только что украл двух его людей словами.

— Не самими словами, а тем, как устроена его власть. Я лишь заставил их считать, что следующий приказ Сына Голоса передан через меня.

— Значит, завтра попробуем точно так же забрать у него ещё двадцать человек?

— Если они поверят, что приказ действительно от него.

— А если рядом будет кто-то, кто знает обратное?

— Тогда узнаем, поверят ли они мне, если рядом окажется человек, который знает настоящий приказ.

На следующий день интереснее стало без нашей помощи. Из нескольких групп, ушедших за пищей, к вечеру вернулась только одна. Остальные так и не появились. Ни следов большого боя возле стены, ни погони мы не нашли. Вождь послал разведчиков и получил то, чего боялся: люди Голоса появились вокруг всей нашей территории и начали охотиться не на крепость, а на тех, кто выходит из неё небольшими группами.

Прямой штурм стены им был не нужен. Достаточно было не дать нам добывать мясо и растения. Несколько сотен людей за стенами могли прожить на запасах какое-то время, но производство, дети и раненые быстро съедали всё, что мы успели накопить. Вывести наружу половину бойцов означало ослабить оборону. Продолжать посылать по десять человек — отдавать их противнику по частям.

Двое разведчиков Сына Голоса всё ещё спокойно дробили нашу руду, и их поведение давало возможность проверить тот же приём уже не на связанных пленниках. Если люди снаружи примут выдуманный приказ Голоса так же легко, у нас появится способ добывать пищу несмотря на блокаду. На следующий выход за пищей я пошёл сам.

Мы вышли рано, пока над низинами ещё лежала прохлада. Со мной шли двенадцать обычных охотников и два беты. Вождь хотел дать больше, но тогда сама проверка теряла смысл: если навстречу появятся люди Голоса и увидят полсотни вооружённых мужчин, разговаривать они не станут. Я взял лучший доспех, меч и несколько дротиков. Клокна собирался идти тоже, однако Вождь оставил его у стены. После ранения стопы огромный бета уже ходил нормально, но бегал хуже прежнего, а в случае нападения внутри крепости от него было больше пользы.

Первую половину дня мы никого не встретили. Нашли старые следы антилоп, несколько корней, пустую стоянку и свежие отпечатки человеческих ног возле ручья. Люди Голоса явно ходили здесь недавно. Возвращаться с такой добычей было бессмысленно. Я повёл группу дальше, к полосе редких деревьев, где обычно держались мелкие стада.

Засада была организована достаточно хорошо для этих людей. Сначала справа раздался короткий крик, похожий на случайный звук человека в траве. Два наших охотника сразу повернулись туда. Потом из травы впереди поднялись несколько фигур. Ещё несколько людей появились у нас за спиной. Всего я насчитал на глаз около пяти десятков. У большинства были обычные копья, у нескольких — дротики и боло. На каждой шее висел мышиный череп.

Наши беты подняли щиты. Я успел выйти перед ними до первого броска и закричал знакомые сигналы Сына Голоса. Потом показал на себя, на направление его лагеря и передал максимально простую последовательность: я пришёл от Сына Голоса; Сын Голоса слышал Мудрый Голос; Голос приказал остановиться; Голос приказал слушать меня.

Первый мужчина с копьём замер. Другие ещё держали оружие. Один спросил жестами, где Сын Голоса. Я показал далеко и снова повторил приказ. Слишком сложные объяснения только разрушили бы то, что работало. Люди переглядывались, несколько раз показывали на мою бронзу, потом один старший мужчина опустил копьё. Остальные последовали за ним.

Два беты за моей спиной не понимали, почему противник внезапно перестал быть противником. Я запретил им приближаться. Потом повёл всю группу к крепости. Пятьдесят людей Голоса шли за мной спокойно, потому что считали встречу выполнением приказа Сына Голоса. Лишь возле стены они начали тревожиться: наверху стояли женщины с камнями, у ворот появились беты, а Вождь вышел в полном доспехе и явно не собирался открывать.

Я тоже не собирался впускать их внутрь. Если хотя бы один Старший Сын позже объяснит, что никакого приказа не было, полсотни вооружённых людей окажутся у нас за спиной. Я остановил их перед рвом и объявил новую волю Голоса: люди за стеной теперь свои; стену нужно защищать; им нужно приносить пищу.

Потом разделил пришедших на маленькие группы. Считать по десять они не могли, поэтому я просто разводил людей руками в несколько куч, пока каждая не становилась достаточно малой для добычи и достаточно большой для защиты. Каждой показал направление и задачу: мясо, корни, плоды, вода, возвращение сюда.

Последняя часть приказа была самой важной. Я показал чужого человека, который пытается остановить их и говорит, что мой приказ неправильный. Потом обозначил врага и смерть. Мудрый Голос велел такого не слушать и убить. Я намеренно сделал распоряжение простым и однозначным: если люди встретят собственных Старших Сынов, те не смогут одним жестом вернуть всех обратно.

К вечеру вернулись все группы. Они принесли мясо двух мелких антилоп, корни, корзины плодов и несколько больших кусков туши, уже кем-то разделанной раньше. Вождь стоял на стене и смотрел, как бывшие враги складывают пищу перед воротами.

— Мне начинает нравиться его религия, — сказал он.

— Пока её правила помогают тебе, а не Сыну Голоса.

— Если его люди сами таскают мне еду, я точно не стану им мешать.

Я не стал спорить. Людей Голоса мы оставили ночевать снаружи, дали воду и часть пищи. Они сами поставили сторожей и даже не пытались проситься внутрь. Для них распоряжение было достаточно ясным: защищать стену и помогать тем, кто за ней.

На следующий день вернулись только три группы. Две пришли далеко после полудня и были почти вдвое меньше, чем утром. Один мужчина тащил тело своего товарища, другой нёс отрубленную ногу чужака. По крови на оружии и простым жестам стало понятно: они встретили других людей Голоса. Те сказали, что приказ ложный. После этого обе стороны начали драться. Наши новые помощники вспомнили последнее распоряжение и убивали тех, кто пытался их остановить.

Они принесли и тела погибших. Для них это была не демонстрация жестокости, а пища. Мёртвый товарищ переставал быть участником приказа, зато оставался мясом. Я посмотрел на Вождя. Он понял без слов: ложный приказ от имени Голоса уже заставил людей одной системы убивать друг друга.

Вождь спросил, собираюсь ли я ещё раз отправить их таким же способом.

— Маленькими группами я их больше не отправлю.

— Тогда сидим за стеной и едим запасы.

— Запасов нам всё равно хватит ненадолго. Потом придётся снова выходить.

Оставалось около двадцати людей Голоса, способных идти. Посылать обычных фуражиров означало почти наверняка потерять их. Большой отряд с бетами мог добыть пищу, но Сын Голоса тогда просто отойдёт дальше и продолжит блокаду. Я решил выйти сам с оставшимися двадцатью. Теперь я уже знал, что противник начал реагировать на мои ложные приказы, поэтому хотел выяснить, как именно он будет действовать дальше.

Вождь на этот раз спорил дольше обычного и сразу напомнил: — Ты производством занимаешься, а не разведкой.

— Если через неделю нечего будет есть, производство тоже закончится.

— Тогда хотя бы возьми с собой Клокну.

— Клокна слишком заметен для такой вылазки. И если придётся разговаривать, двадцать мышиных черепов рядом со мной полезнее одного огромного беты.

— Ты очень любишь объяснять мне, почему мой приказ неудобен.

— А ты очень любишь давать неудобные приказы.

Он посмотрел на меня, потом всё-таки усмехнулся: — Хорошо. Но если опять начнёшь командовать моими людьми, я напомню, чем закончилась наша старая история.

На этот раз мы шли почти до полудня без добычи. Люди Голоса вокруг меня чувствовали себя уверенно: они считали, что выполняют прямое распоряжение Мудрого Голоса и возвращаются в знакомую среду. Поэтому первые признаки засады заметил я, а не они. Впереди почти перестали кричать птицы, потом несколько сразу поднялись из травы, хотя ветра не было. Справа показался один человек и быстро исчез за камнями.

Я остановил группу, но поздно. Из-за низкого каменного гребня поднялись десятки людей. Позади тоже появились вооружённые мужчины. Слева трава задвигалась почти сплошной полосой. В этот раз нас не собирались проверять. Нас окружили больше трёхсот человек.

Мои спутники сначала обрадовались. Они начали показывать мышиные черепа и кричать свои сигналы. Люди напротив не отвечали. Потом между ними появился человек, которого я не видел тысячи жизней.

Сначала узнал не лицо, а привычку превращать собственное появление в представление. На нём не было брони. Плечи расширял особый плащ с жёсткими вставками, из-за чего верх тела казался почти квадратным. Бронзовая диадема была украшена прозрачными кристаллами и длинными перьями. В руке он держал посох с бронзовым черепом. В глазницах и вместо части зубов блестели камни, а вокруг головы торчали длинные шипы. Если ударить таким посохом, он работал бы не хуже тяжёлой булавы.

Вождь и Сын Голоса независимо пришли к одному и тому же приёму: увеличенная одеждой и украшениями фигура заставляла окружающих воспринимать человека как более крупного ещё до того, как он начинал говорить.

Сын Голоса сначала смотрел на моих спутников. Они пытались объяснить, что выполняют его приказ. Потом его взгляд перешёл на меня. Бронзовый нагрудник, наручи, необычный шлем и меч сильно отличали меня от остальных. Он сделал несколько шагов ближе и внимательно всмотрелся в лицо.

— Назови себя, я тебя откуда-то знаю, — сказал он на нашем старом языке достаточно тихо, чтобы окружающие слышали только непривычные звуки.

— Меня зовут Удача, и ты знал меня под этим именем.

Сын Голоса остановился и несколько мгновений молчал. Потом медленно снял диадему, приблизился на шаг и ещё раз внимательно рассмотрел моё лицо.

— Удача, это и правда ты после стольких лет?

— Да, перед тобой действительно я, Удача. Я так давно хотел поблагодарить тебя: тогда я и правда постиг всё, что нужно.

Сын Голоса прищурился и внимательнее всмотрелся в меня. Последняя наша встреча закончилась тем, что этот человек собственноручно убил меня по приказу Голоса, объяснив, что младшему брату пора дальше. Я не забыл ни смерти, ни его спокойствия. Но сейчас мне требовалось не обвинять его, а описать ту смерть так, как её понимал он сам.

— Ты благодаришь меня за то, что я отправил тебя в следующую жизнь?

— За то, что помог освободиться от того тела. Ты тогда оказался прав, хотя понял я это позже.

Сын Голоса смотрел уже не только настороженно. Он хотел поверить, и это желание было заметно, но огромный опыт прежних человеческих жизней никуда не делся. Он прекрасно знал, что такое ложь, и в отличие от собственных последователей умел рассматривать несколько объяснений одновременно.

— Тогда объясни, почему ты пришёл сюда вместе с людьми Вождя?

— Потому что Голос сам привёл меня сюда и велел найти тебя.

Он снова насторожился и спросил: — Какой именно Голос тебя сюда привёл?

— Меня привёл именно Мудрый Голос, тот самый, которого всё это время слышишь ты.

Я не стал изображать припадок или придумывать длинные откровения. Чем больше деталей, тем легче поймать меня на несоответствии его собственным галлюцинациям. Сообщил только то, что невозможно проверить немедленно: Голос говорил со мной, знал, что Сын Голоса находится здесь, и велел идти к нему.

Сын Голоса несколько секунд молчал. Потом вернул диадему на голову и повернулся к своим людям. Его публичная речь была уже не нашей. Он использовал короткие корни, жесты и привычные формулы: Удача — древний младший брат; он пришёл из другой жизни; Мудрый Голос мог привести его. Люди вокруг начали возбуждённо переглядываться. Мои двадцать спутников сразу включились и стали подтверждать, что я уже отдавал им приказы от имени Голоса.

Мне самому не пришлось дополнительно доказывать новый статус. Сын Голоса услышал, как его люди объясняют своё внезапное подчинение мне, и увидел в этом возможное подтверждение собственной веры: новый человек, возможно, тоже действует по воле того же Голоса.

— Пойдёшь со мной, — сказал он уже лично мне. — Я хочу понять, что с тобой происходит.

— А что будет с моими людьми, которые пришли сюда вместе со мной?

— Они всегда были моими людьми, даже если ты сумел их запутать.

— Последние несколько дней они слушались меня и считали, что так велел Голос.

Он впервые улыбнулся: — Тем более я хочу понять, что именно ты с ними сделал.

Оружие у меня при этом не отобрали. Для обычного пленника это было бы невозможно. Но Сын Голоса только что публично признал во мне древнего младшего брата и возможного человека Голоса. Отобрать оружие на глазах у последователей означало бы самому показать, что он не доверяет тому, кого якобы мог прислать Мудрый Голос. Он оставил рядом несколько вооружённых мужчин и считал этого достаточным. Нож на поясе тоже остался со мной.

Лагерь находился в нескольких часах пути. По дороге я впервые увидел, насколько большую систему Сын Голоса успел создать именно в нынешней жизни. Люди шли навстречу целыми группами. Некоторые несли детей и пожилых. У нескольких Старших Сынов отсутствовал правый нижний резец. Почти у всех взрослых были сумки, сети, нормальные верёвки, обработанные копья. Увидеть настолько одинаковый набор навыков у множества неродственных групп без внешнего обучения было бы почти невозможно.

В центре лагеря стояла настоящая тростниковая хижина. Для нынешних людей сама отдельная постройка постоянного назначения уже означала высокий уровень организации. Сын Голоса вошёл внутрь и жестом позвал меня. Двух охранников оставил снаружи.

Как только за нами опустилась плетёная заслонка, он снял диадему, бросил её на лежанку, потом стянул плащ с искусственными плечами и долго разминал шею.

— Как же я устал от этого маскарада. Ты даже не представляешь, насколько мне это надоело.

— Думаю, представляю это довольно хорошо. У Вождя корона ещё тяжелее твоей.

Сын Голоса усмехнулся, сел напротив и заговорил уже без ритуальной важности: — Они вообще не слышат Голоса. Я могу сказать им, что он рядом, но для них это просто звук из моего рта. Поэтому им нужно видеть хоть что-то: кристаллы, перья, посох, огонь. Если невидимого Голоса нельзя показать, приходится показывать человека, который его слышит.

— И тебе самому нравится постоянно изображать перед ними этого человека?

— Иногда мне это даже нравится, но гораздо чаще надоедает. Они же почти дети. Не потому, что плохие. Просто не могут удержать то, что для нас очевидно. Я объясняю одно, через три группы оно превращается в другое. Потом нахожу их через год, а они всё ещё точно выполняют мой старый приказ, хотя причина исчезла. И всё равно без этого они жили бы хуже.

В его голосе не было презрения. Он действительно жалел людей, которыми управлял. Именно поэтому всё происходящее становилось сложнее. Передо мной сидел не обычный мошенник, придумавший религию для власти. Он искренне слышал Голос, искренне считал его мудрым и одновременно вполне рационально строил вокруг своей болезни устойчивое общество с общими правилами.

— И поэтому ты хочешь уничтожить Вождя, потому что жалеешь своих людей?

Сын Голоса посмотрел на меня без улыбки: — Потому что он не принимает Голос. Пока рядом существует сильный человек, который говорит своим людям не слушать, они будут убивать Сынов. Он уже убил слишком многих.

— Но когда-то ты сам уже убил Вождя по той же причине.

— Тогда Мудрый Голос велел мне это сделать.

Ответ оказался тем же, что тысячи жизней назад. Ни оправдания, ни сожаления, ни попытки спорить. Для него этого действительно было достаточно.

Следующие несколько дней я оставался в лагере как почётный гость и одновременно человек, за которым постоянно наблюдали. Сын Голоса не запрещал мне ходить почти нигде. Более того, ему нравилось показывать результаты. Каждый новый отряд проходил через центральную часть лагеря, Старшие Сыны докладывали о дороге, приносили необычные вещи и получали новые распоряжения. Люди прибывали целыми семьями, а не только бойцами. Это объясняло, почему его армия могла казаться огромной, но при этом иметь сравнительно мало действительно сильных мужчин.

В первый же день я увидел, что рассказы Вождя о «дикой толпе фанатиков» были удобным сокращением, но плохо описывали реальность. Огонь здесь умели поддерживать почти все взрослые. Хорошие каменные орудия встречались чаще, чем в обычной группе. Женщины плели корзины и сети по повторяемым схемам. Несколько мужчин делали костяные рыболовные крючки. Дети знали, что сырое мясо нельзя хватать прямо с разделки, пока старшие не проведут его через огонь.

Большинство не понимало причин. На вопрос, почему мясо надо греть, человек показывал огонь, Сына Голоса и затем одобрение. Для сохранения правила этого вполне хватало. Оно передавалось дальше не потому, что все знали о заражении или паразитах, а потому что нарушение считалось неправильным само по себе.

Глава 10. Первая Война. Часть 5.

Часть V

Я увидел и женщин, которых люди Вождя называли гаремом Сына Голоса. Их действительно было несколько, они имели высокий статус и могли потребовать пищу почти у любой семьи. Только спали они не вокруг Сына Голоса, а рядом с двумя большими навесами, под которыми жили сироты.

Орех-Грудь — Кокбумаа, старшая из этих женщин, объяснила мне устройство настолько просто, насколько позволял язык. Дети без матерей и отцов принадлежат Голосу. Женщины, которые заботятся о них, считаются жёнами Сына Голоса. Поэтому если ребёнку нужна еда, они могут прийти к удачливому охотнику и потребовать часть добычи. Отказать «жене Сына» означало отказать самому Голосу. Никакой сложной системы налогов и распределения не требовалось.

В тот же вечер я видел, как Кокбумаа подошла к семье, которая принесла много мяса, забрала целую ногу и отнесла к детям. Мужчина только недовольно фыркнул. Когда один подросток попытался спрятать лучший кусок, мать сама вытащила его и отдала женщине. Несколько сирот в результате ели лучше, чем слабые дети во многих обычных группах.

Сын Голоса наблюдал за этим издалека и, когда я подошёл, сам напомнил: — Вождь уверен, что это мой гарем.

— Вождь будет очень разочарован, если узнает правду.

— Не думаю, что его это особенно огорчит. Он всё равно найдёт причину назвать меня психом.

— В твоём случае ему действительно не придётся долго искать причину.

Сын Голоса после этого действительно рассмеялся. На несколько минут мы снова были двумя людьми из давно исчезнувшего мира, которые могли говорить друг с другом без жестов и упрощений. Потом снаружи позвали Старшего Сына, и он снова надел диадему.

Другая часть рассказов Вождя тоже менялась при близком рассмотрении. «Напиток безумия» оказался обычной перебродившей фруктовой кашей, почти такой же, какую я пробовал у Вождя. Разница была в количестве: здесь сотни людей приносили плоды целыми корзинами, поэтому напитка хватало многим взрослым. Пьяные драки случались, но никакого особого ритуала вокруг них не было.

Так называемая дань тоже выглядела иначе. Группы действительно приносили Сыну Голоса часть собранного, особенно плоды для брожения и орехи, которые хорошо хранились. Взамен они получали обсидиановое и бронзовое оружие, но самым дорогим подарком оставался обученный человек. Старший Сын или миссионер мог прийти в обычную группу и за несколько месяцев научить её поддерживать огонь, плести сеть, делать лучшее крепление наконечника, хранить орехи в сухой яме, различать несколько полезных растений и повторять другие процедуры.

Я наблюдал, как один молодой Старший Сын обучал прибывшую группу делать рыболовную ловушку. Он не объяснял принцип. Просто заставил людей повторить форму, поставил её в мелкую воду и на следующий день показал пойманную рыбу. После нескольких удачных попыток необходимость объяснения исчезала. Люди запоминали не объяснение причин, а правильный порядок действий, а потом могли показать тот же порядок следующей группе.

Особенно заинтересовали меня корзины с дикими злаками. Женщины перебирали колосья, часть семян складывали отдельно и не позволяли детям их есть. На следующее утро несколько групп ушли с этими мешочками к местам, где почва после дождей дольше оставалась влажной. Семена не просто рассыпали где попало. Старший Сын выбирал участки, показывал направление воды и заставлял бросать именно там.

— Голос знает, где зерно потом вырастет, — объяснил Сын Голоса, когда я спросил.

— А ты знаешь, почему оно там вырастет.

— Разумеется, я понимаю причину. Если каждый раз съедать всё, через год снова будешь искать случайное место. Если часть бросить туда, где растение уже росло хорошо, вероятность становится выше. Им эту фразу можно объяснять до следующей смерти. А «Голос велел бросить здесь» они запомнят сразу.

Это ещё не было земледелием в привычном мне смысле. Никто не вспахивал поле и не зависел от урожая одного участка. Но люди уже сознательно переносили семена и возвращались туда, где раньше их рассыпали. Для нынешнего времени одного этого было достаточно, чтобы я уже не мог считать общество Сына Голоса только угрозой.

Люди в его обществе действительно чаще получали пищу, умели больше и сохраняли связи между разными группами. При этом всё это зависело от безусловного подчинения приказам Голоса, и именно эта часть уже начинала меня беспокоить.

Накануне я увидел ещё одну вещь, которую по рассказам Вождя представлял совсем иначе. У молодой женщины по имени Мать-Рука — Маана ночью умер ребёнок. Он уже несколько дней плохо ел, дышал часто и почти не просыпался. Утром женщина сидела возле навеса, держала маленькое тело на коленях и время от времени прижимала ладонь к его груди, хотя движения там давно не было. Рядом никто не торопил её и не пытался забрать ребёнка. Старшая женщина из приюта принесла воду, села рядом и оставалась там, пока Маана сама не поднялась.

После этого тело отнесли к общему месту разделки. Именно такую сцену люди Вождя описывали как доказательство того, что Сын Голоса кормит своих последователей младенцами. На деле правило было другим. Убивать своего ради пищи запрещалось. Если человек умер сам, его тело больше не считалось тем человеком и могло стать едой, как тело любого другого животного. При нынешней детской смертности это означало, что подобные случаи происходили часто.

Маана сама не участвовала в разделке. Она ушла к воде и долго сидела там одна. Другие женщины приготовили мясо на огне, часть отдали детям приюта, часть взрослым. Никто не ел его сырым. Даже маленькие куски сначала держали над жаром или бросали на горячий камень. Когда один мальчик потянулся к ещё сырому куску, мать ударила его по руке и показала на огонь. На вопрос, почему так надо, она не стала разыгрывать болезнь или объяснять последствия. Показала на Сына Голоса и повторила: Голос велел.

Позже я спросил самого Сына Голоса, почему разрешил есть умерших детей.

— Потому что они уже умерли. Что мне ещё с ними делать? Закапывать мясо, когда соседние дети голодные?

— А если кто-нибудь из родителей решит не ждать естественной смерти?

Сын Голоса поморщился, потому что счёл сам вопрос неприятным и очевидным: — Нельзя. Голос запрещает убивать своих ради еды. Если узнаю, что убили, накажу.

В этом случае реальные правила Сына Голоса оказались разумнее того, как их пересказывали враги. Снаружи человек видел разделанного младенца и потом рассказывал, что Сыны Голоса едят детей. Внутри существовало чёткое различие между естественной смертью и убийством. Я запомнил его особенно хорошо, потому что уже через день увидел, как при нескольких последовательных передачах из приказа могут исчезнуть именно такие важные условия.

Первое бессмысленное правило я заметил утром. Солнце ещё не поднялось, а люди возле ближайших деревьев уже выстроились в короткую очередь. Каждый подходил к стволу, прижимался спиной и несколько раз тёрся вверх-вниз. У кого рядом не было подходящего дерева, использовали грубо обтёсанные столбы. Делали это мужчины, женщины, Старшие Сыны и даже подростки. После нескольких движений человек спокойно уходил к обычным делам.

Я сначала решил, что так снимают зуд после ночёвки в траве. Но процедуру повторяли и те, у кого кожа была чистой, и те, кто носил мягкую шкуру на плечах. Один мальчик попытался уйти сразу после пробуждения. Мать поймала его, подвела к столбу и не отпустила, пока тот не потёрся спиной положенное количество раз.

Сын Голоса вышел из хижины уже без ритуального плаща, увидел, куда я смотрю, и сначала не понял вопроса. Потом проследил взглядом за очередью. Несколько секунд он молча смотрел на людей возле деревьев.

— Неужели они до сих пор продолжают это делать каждое утро?

— Судя по стёртой коре на этих деревьях, уже очень давно.

Он закрыл лицо ладонью и сел возле входа.

— В начале этой жизни одна группа пришла вся в каких-то паразитах. Спины чесались так, что люди раздирали кожу. Я заставил их каждое утро тереться о грубую кору, потом мазаться золой и жиром. Помогало не идеально, но стало лучше. Я сказал делать каждый день, пока не закончится.

— А потом просто забыл отменить старый приказ.

— Да, я действительно забыл его отменить. Потом эта группа ушла, её Старший Сын научил другую, та ещё одну. Золу, кажется, часть уже перестала использовать, а дерево осталось.

Он подозвал ближайшего Старшего Сына и попытался объяснить, что правило больше не нужно. Мужчина слушал внимательно, потом показал на дерево и на Голос, явно не понимая, почему вчера обязательное действие сегодня вдруг стало ненужным. Сын Голоса ещё раз повторил отмену. Старший Сын кивнул, ушёл и через несколько минут всё равно потёрся спиной о столб перед завтраком.

— Вот поэтому я ненавижу отменять старые приказы, — сказал Сын Голоса. — Чтобы новый дошёл до всех, нужны месяцы. А старый за это время уже успевают выучить и передать дальше.

— Зато если однажды велишь им каждое утро прыгать на одной ноге, через тысячу лет кто-нибудь будет объяснять детям, что иначе солнце не взойдёт.

— Лучше не подсказывай Мудрому Голосу новые идеи.

Он произнёс это с улыбкой, но почти сразу посмотрел в сторону и прислушался. Я уже знал такое состояние. Лицо становилось неподвижнее, глаза дольше оставались направлены в одну точку, и он почти переставал реагировать на людей рядом. Иногда Сын Голоса отвечал вслух, иногда только двигал губами. Я не слышал ничего, кроме обычного шума лагеря.

Через несколько минут Сын Голоса позвал двух Старших Сынов. Говорил с ними дольше обычного и несколько раз заставлял повторить. Я подошёл достаточно близко, чтобы слышать весь приказ. Он касался младенца, родившегося вчера. По словам Голоса, где-то среди его людей появился ребёнок, который однажды будет слышать другой, плохой Голос. Узнать его можно сейчас: младенец будет брать только левую грудь и отказываться от правой. Его нужно найти и убить.

Когда Старшие Сыны ушли, я спросил прямо: — Ты всерьёз собираешься убить ребёнка из-за этого?

— Если Мудрый Голос предупредил о нём, значит, этот ребёнок действительно опасен.

— Этот ребёнок родился только вчера и ещё ничего не сделал.

— Поэтому сейчас это проще, чем через двадцать лет.

— А если под твои признаки случайно подойдут сразу несколько младенцев?

Сын Голоса нахмурился: — Мудрый Голос сказал именно об одном ребёнке.

Спорить о достоверности голоса в его голове было бессмысленно. Я спросил другое: как он собирается передать настолько сложное условие через группы, которые даже время «вчера» удерживают только в ближайшем контексте. Сын Голоса ответил, что Старшие Сыны знают достаточно и что он заставил их повторить приказ несколько раз. В его уверенности была та же ошибка, которую я уже видел в крепости: если первый человек понял, казалось, что дальше смысл тоже сохранится.

В лагере находились сотни семей, и часть приказа начала выполняться почти сразу. Старшие Сыны ходили между женщинами с младенцами, спрашивали, когда ребёнок родился, требовали приложить его к одной груди, потом к другой. У большинства всё заканчивалось быстро. Дети хватали обе или вообще отказывались есть в этот момент. Несколько матерей отталкивали руки Старших Сынов, но после повторённого знака Голоса всё-таки подчинялись.

К вечеру появились первые проблемы. Один посланник вернулся из дальнего края лагеря и пытался пересказать распоряжение другому. Точное «родился вчера» уже превратилось в «совсем маленький». Жест правой стороны он показал, но пропустил отказ от левой или наоборот. Второй повторил ещё короче: маленький ребёнок, грудь, одна сторона, убить. Я остановил их и заставил позвать Сына Голоса.

Он пришёл недовольный, восстановил формулировку и отправил обоих обратно. На этом всё могло бы закончиться в маленькой группе. Однако несколько посланников уже успели унести распоряжение в разные части лагеря.

На следующее утро я услышал женский крик за рядом навесов. Крики в таком огромном лагере были обычными, однако этот не прекращался. Когда подошёл, вокруг уже стояли люди. Грудь-Глаз — Бумааиик, молодая женщина, известная в своей группе тем, что первой замечала болезни и голод у детей, сидела на земле и прижимала к груди неподвижного младенца. Рядом лежал короткий каменный нож. Её мужчина стоял возле неё, обеими руками держал голову и раскачивался.

Сын Голоса появился почти одновременно со мной. Он спросил, что произошло. Мужчина показал приказ Голоса, грудного ребёнка и смерть. Сын Голоса резко потребовал повторить весь приказ. Там уже не было ни вчерашнего рождения, ни отказа от правой груди. До этой семьи дошло только: младенца, который ещё сосёт грудь, нужно убить.

Бумааиик не позволяла никому взять тело. Когда Сын Голоса приблизился, она подняла голову и протянула ему ребёнка, ожидая от него подтверждения, что выполнила приказ правильно. Сын Голоса протянутого ему ребёнка не взял. Несколько мгновений смотрел на маленькую шею с глубоким порезом, потом отступил.

Я спросил, кто именно убил ребёнка, хотя каменный нож лежал рядом и ответ уже был почти очевиден.

Мужчина показал на себя. Голос приказал, значит, отец исполнил. Никто не приходил силой отнимать ребёнка. Никто не держал мать. Они сами сделали то, что считали обязательным.

Сын Голоса развернулся и начал отдавать новые распоряжения. Теперь посланники бежали в разные стороны с простым запретом: младенцев больше не убивать, ждать самого Сына Голоса или ближайшего Старшего Сына. За следующие часы нашли ещё несколько мёртвых детей. Где-то мать задушила собственного младенца, потому что не хотела резать. В другой семье отец ударил ребёнка камнем. Одна женщина успела убежать с малышом прежде, чем её мужчина решился выполнить приказ.

Он попытался восстановить путь одного испорченного сообщения. Первый Старший Сын ещё помнил почти всё: ребёнок родился недавно, кормится грудью, одна сторона неправильная, такого надо найти. Второй уже не удержал время и показывал только совсем маленького ребёнка. Третий помнил грудь и одну сторону, но не различал условие «берёт левую, не берёт правую». Четвёртому досталось только самое яркое и простое: маленький грудной ребёнок и смерть по воле Голоса. Ни один не считал, что изменил приказ. Каждый был уверен, что передал главное.

Сын Голоса заставлял их повторять цепочку снова и снова, явно пытаясь найти одного человека, который сознательно изменил слова. Такого человека не было. Первый упростил непонятную часть, второй потерял временную привязку, третий заменил различие сторон привычным жестом груди, четвёртый сохранил только действие, которое нельзя было забыть. Никто не сопротивлялся приказу и не пытался его изменить. Каждый передавал дальше то, что сумел запомнить, а непонятные условия постепенно исчезали.

Сколько погибло, никто точно посчитать не мог, и точного числа не знал даже Сын Голоса. Он ходил между группами до темноты, лично отменял распоряжение и несколько раз срывался на Старших Сынов, хотя те лишь повторяли то, что услышали. К вечеру он вернулся в хижину без диадемы, сел на землю и долго ничего не говорил.

— Голос хотел одного, — произнёс он наконец.

— Ты собирался убить только одного ребёнка. Из-за твоего способа передавать приказы погибли несколько детей.

— Значит, кто-то по дороге передал приказ не так, как я его дал.

— Конечно, приказ исказили по дороге. Но ты отправил через десятки людей условие, которое половина из них не способна удержать даже пять минут.

Он наконец посмотрел прямо на меня и спросил: — А что на моём месте сделал бы ты?

— Не убивал бы ребёнка из-за голоса, который слышу только я.

Сын Голоса отвернулся и больше ничего не ответил. Он не усомнился в самом Голосе. Ошибкой для него оставался способ передачи.

После увиденного я уже не мог отделить безумный источник приказа от готовности сотен людей исполнять его без проверки. В тот же день появился ещё один случай, в котором Сын Голоса сам решил добавить наказание к полезному правилу.

Больного миссионера заметили у внешнего края стоянки. Он пришёл один, шатаясь, без оружия и почти без одежды. Кожа на руках была покрыта воспалёнными язвами, на лице засох гной, губы потрескались. Он несколько раз падал, потом снова поднимался. Люди сначала пошли помогать, но кто-то из Старших Сынов увидел состояние и остановил их.

Миссионера звали Голос-Нога — Ааэтоп. Имя подходило ему буквально: большую часть взрослой жизни он переходил от группы к группе, разнося распоряжения Сына Голоса и обучая людей. Увидев Сына Голоса, он попытался идти быстрее, почти сразу упал на колени и начал кричать.

Слова были простыми даже для окружающих. Ааэтоп кричал, что его группа заболела и люди умирали один за другим. Мудрый Голос не предупредил их и не сказал, как помочь. Теперь все остальные уже умерли, сам Ааэтоп тоже умирает, а значит, Голос не знает, что делать, и не может быть мудрым.

Последние слова изменили поведение толпы сильнее, чем вид болезни. После них ближайшие люди отступили от Ааэтопа. Кто-то начал повторять отрицательный сигнал. Сын Голоса поднял посох и потребовал тишины. Потом приказал нескольким мужчинам принести толстые шкуры.

Сначала я решил, что он устраивает карантин, и в этом Сын Голоса действовал разумно. Мужчины надели по несколько слоёв кожи, обмотали руки, закрыли предплечья и только после этого подошли к Ааэтопу. Ни один не касался его голой кожей. Больного схватили через шкуры, оттащили подальше от лагеря и привязали к отдельно стоящему столбу. Использованные защитные куски кожи оставили рядом.

Когда вокруг начали складывать сухие ветви, я подошёл к Сыну Голоса.

— Я понимаю, зачем нужен огонь, но зачем вы собираетесь жечь его живым?

Он сначала решил, что я спрашиваю о самой казни.

— Он заразен, и после смерти его тело нельзя оставлять там, где к нему подойдут люди. Если закопать, его всё равно придётся трогать, а огонь уничтожит и тело, и всё, чем его касались.

— Это я понимаю и с огнём не спорю. Почему не убить его копьём прежде, чем поджигать?

Сын Голоса посмотрел на Ааэтопа. Тот уже понял, что будет происходить, и рвался из пут, насколько позволяли силы.

— Потому что он ругал Мудрый Голос. Пока жив, успеет раскаяться. И остальные должны увидеть, что бывает с тем, кто говорит, будто Голос не мудрый.

Я несколько секунд молчал, ожидая, что он добавит ещё какую-нибудь причину, но никакого продолжения не последовало.

— То есть болезнь здесь только половина причины.

— Болезнь — причина не касаться. Огонь — причина больше не заболеть. А боль даст ему время понять, что он сказал перед смертью.

— От такой боли человек обычно думает хуже, а не лучше.

— Ты не знаешь, что происходит между ним и Голосом.

Сухую траву подожгли с нескольких сторон. Ааэтоп сначала продолжал кричать, что Голос ничего не знает. Потом начал просить освободить его. Когда огонь дошёл до ног, слова перестали складываться в речь. Люди вокруг стояли далеко, но никто не уходил. Сын Голоса специально оставил их смотреть.

Я остался вместе с остальными, потому что хотел видеть, как Сын Голоса поведёт себя до конца. Он не улыбался, не показывал удовольствия и не отводил глаз. Когда Ааэтоп перестал кричать, Сын Голоса дождался, пока загорятся защитные шкуры, и только после этого отпустил людей.

Глава 10. Первая Война. Часть 6+ научная.

Часть VI

Потом он собрал Старших Сынов и дал новое правило. Человека с такими язвами, жаром и гноем нельзя касаться голой кожей, а от него самого нужно держаться подальше. Если необходимо приблизиться — только через шкуры, которые потом сжигаются. В этой части распоряжение было полезным. Даже грубая изоляция могла спасти целую группу от части заразных болезней.

Но рядом появилось второе правило, уже не случайно. Ругать Мудрый Голос нельзя. Ааэтоп сказал, что Голос не мудрый, и был сожжён живым. Сын Голоса сам соединил обе вещи перед сотнями свидетелей.

Долго ждать результата не пришлось. На следующий день возле хранилища орехов поссорились двое мужчин. Один из них, Орех-Голова — Коктук, следил за частью запасов и обычно решал, какие корзины открывать первыми. Он швырнул на землю корзину и крикнул, что Голос плохо решил, кому сколько дать. Фраза была намного слабее слов Ааэтопа, но ближайший Старший Сын Голос-Рука — Ааэна услышал знакомую конструкцию. Имя Ааэны точно описывало его роль: он считал себя рукой, исполняющей распоряжения Голоса. Ааэна не тронул Коктука голой рукой, позвал других, приказал взять шкуры и повторил уже увиденную процедуру.

Я успел вмешаться до огня и потребовал Сына Голоса. Тот пришёл, выслушал Ааэну и несколько мгновений смотрел на связанного Коктука. Я ожидал, что сейчас он объяснит разницу между заразным больным и обычным спорщиком.

Сын Голоса уточнил: — Коктук действительно сказал, что Голос плохо решил?

Ааэна подтвердил, и Сын Голоса ответил без колебаний: — Тогда наказание правильное, и Старший Сын поступил как должен.

— Но Коктук совершенно не болен и никого не заразит.

— Поэтому шкуры не нужны. Но он ругал Голос.

Коктука в итоге всё равно сожгли. На этот раз санитарной причины уже не было. Сын Голоса сам решил, что страх перед такой смертью поможет не допускать публичных слов против Голоса.

После этого я перестал искать одно простое объяснение всему, что видел. Общество Сына Голоса не было ни сплошным безумием, ни скрытой системой помощи. Здесь сироты регулярно получали пищу, целые группы добровольно учились новым навыкам, люди разбрасывали семена в подходящих местах и переносили знания дальше, чем обычная семья могла бы их сохранить. Здесь же родители собственными руками убивали младенцев из-за испорченного приказа, а здорового человека сжигали за неудачную фразу.

У Вождя всё было иначе и при этом не лучше. Он не ссылался на невидимое существо. Его производство работало быстрее, армия была организована лучше, решения можно было отменять без борьбы с догмой. Зато он спокойно разбивал чужие семьи, убивал детей противника и заранее устранял любого, кто мог стать самостоятельным центром власти. Собственных людей он лечил, кормил и защищал; чужие для него переставали иметь те же права.

Я несколько раз возвращался мысленно к медной крепости. Вождь уже умел превращать сотни слабых работников в производственную систему. Сын Голоса умел переносить один и тот же навык через множество групп и заставлять людей соблюдать полезное правило даже после смерти учителя. Первый почти не умел добровольно расширять своё общество. Второй плохо контролировал то, во что превращается приказ после нескольких передач. Вместе эти способы могли дать намного больше, чем каждый отдельно.

Главное препятствие заключалось в самих правителях. Вождь хотел сжечь Сына Голоса за старую смерть. Сын Голоса считал существование неподчинённого Вождя прямым вызовом Мудрому Голосу. Ни один не собирался уступать. Пока оба оставались во главе, война продолжалась бы независимо от того, сколько людей уже погибло.

К концу моего пребывания лагерь стал настолько большим, что я перестал пытаться оценивать его по отдельным группам. Взрослые, дети и старики занимали большую площадь вокруг центральной хижины, а к лагерю всё время подходили новые люди. Старшие Сыны распределяли места, оружие и пищу. По моим оценкам, собралось больше тысячи человек. Большинство этих семей никто не гнал сюда копьями. Они приходили, потому что рядом с Сынами Голоса было легче получить огонь, сеть, хорошее оружие, помощь после ранения и пищу для осиротевшего ребёнка. Именно добровольность позволяла Сыну Голоса постоянно получать новых последователей и делала его намного опаснее для Вождя обычной враждебной группы.

Когда новых групп стало достаточно для задуманного штурма, Сын Голоса прекратил ждать и приказал готовиться к походу.

Собранная Сыном Голоса тысяча выглядела внушительнее любой армии, которую я видел в этой жизни, только армией она была наполовину. Женщин было примерно столько же, сколько мужчин. Среди мужчин хватало подростков и стариков, которые в обычной группе считались охотниками лишь потому, что могли держать копьё и идти за остальными. По-настоящему сильных взрослых бойцов набиралось несколько сотен. Для штурма нашей стены этого всё равно было много, но далеко не столько, сколько показывала общая масса.

Сын Голоса видел состав своего войска не хуже меня и строил порядок штурма с учётом этого. Перед выходом он начал распределять людей в последовательные группы. Впереди поставил стариков и старух. Следом за стариками он поставил подростков. Третьими шли взрослые мужчины с лучшим оружием. Молодых женщин оставил сзади. Я наблюдал несколько минут, надеясь, что неправильно понял замысел, потом подошёл к нему.

— Ты серьёзно собираешься отправить стариков первыми под дротики?

Он проверял положение перьев на диадеме и ответил не сразу.

— Вождь накопил метательное оружие. На стенах женщины с камнями. Если сразу пойдут лучшие мужчины, половина не дойдёт до рва.

— Поэтому ты решил сначала отправить под стену стариков?

— До стены дойдут далеко не все из них. Но дротик, который попал в старое тело, уже не попадёт в молодого мужчину.

Он говорил спокойно и не пытался сделать решение красивее. Я показал на молодых женщин в хвосте.

— А молодых женщин ты почему поставил последними?

— Если погибнет половина взрослых мужчин, оставшиеся женщины всё равно родят детей. Если погибнет половина молодых женщин, через несколько лет людей станет меньше. Ты сам это знаешь.

— Я это прекрасно понимаю. Только обычно не выстраиваю родственников по тому, кого выгоднее потерять.

Сын Голоса посмотрел на меня внимательнее и ответил с полной уверенностью в собственной логике: — Они не исчезнут, а уйдут в следующие жизни. Мудрый Голос всё равно ведёт каждого из них дальше. Старые уже прожили много, дети ещё слабы, мужчины должны сломать стену. Я выбираю порядок, который сохранит больше Сынов после победы.

Именно так он это и воспринимал. Сироте нужно дать еду, больного надо изолировать, старика следует кормить, пока тот живёт среди своих. Но если для победы всей системы старое тело должно принять дротик вместо молодого, возраст становился частью расчёта. Он мог заботиться о старике годами и всё равно послать его первым под дротики, если считал, что так после боя выживет больше последователей.

Мы вышли к крепости к середине дня. Колонна растянулась далеко по открытой местности. У стены нас заметили задолго до подхода. На двух готовых башнях появились женщины, рядом с ними уже лежали кучи камней. Третья башня оставалась недостроенной, но на её площадке тоже стояли метатели. Над стеной показались бронзовые шлемы бет. В ров по каналу продолжала идти вода.

Я искал семью и не мог различить лица с такого расстояния. Где-то внутри были Тикна, Тррна, Попиик, дети и Токбумаа. Вождь прекрасно понимал, что Сын Голоса привёл не сотню бойцов, а целое население, и готовился отвечать на штурм всем, что успели сделать за месяц.

Сын Голоса остановил людей за пределами броска обычного копья, потом прошёл вперёд почти один. Двое Старших Сынов хотели идти рядом, он отправил их назад. Посох с бронзовым черепом был виден даже со стены. Кристаллы на диадеме ярко блестели на солнце.

Вождь появился наверху почти сразу. Полный бронзовый доспех делал его шире и тяжелее обычного человека. Высокая корона добавляла рост. Несколько мгновений два правителя просто смотрели друг на друга через ров и пустое пространство. Вокруг стояли больше тысячи людей, которые не понимали всей причины войны и всё равно были готовы через несколько минут начать убивать друг друга.

Сын Голоса заговорил на общем языке. Длинную современную речь эта система звуков и жестов не позволяла, поэтому он строил смысл из коротких понятных блоков и повторял главное. Мудрый Голос нельзя увидеть, но Сын Голоса его слышит. Мудрый Голос никогда не ошибается. Люди за стеной должны убить своего Вождя и стать Сынами Голоса. Тогда будут есть, жить и получать помощь. Кто станет драться, будет убит, а его тело станет пищей детям Голоса.

Потом он повернулся и широким движением показал на огромную массу за собой. В этом месте слова уже почти не требовались. За ним пришло так много людей, что дальние ряды занимали весь открытый участок. Все они пришли сюда за одним Голосом. Сын Голоса несколько раз повторил простой вопрос и дополнил его жестами: разве столько людей могут одновременно идти за неправильным приказом?

Ответ Вождя был короче и гораздо понятнее людям на стене и перед ней. Он указал на собственное ухо, потом на небо и заявил, что тоже слышит голос. Его голос сказал: Сын Голоса сегодня умрёт. После этого Вождь обвёл рукой всю тысячную толпу, показал мясо, еду и толстый живот. Чем больше врагов пришло, тем лучше. После такой победы мяса хватит надолго, а его женщины станут толстыми.

По стене прошёл смех. Не все поняли каждую часть, но жест с животом был слишком ясным. В войске Сына Голоса ответили криками. Старики в первом ряду начали поднимать копья. Несколько женщин рядом со мной коснулись земли и груди, повторяя привычный знак подчинения Голосу.

Я смотрел то на одного, то на другого и наконец перестал искать способ договориться с обоими. За несколько предыдущих дней я убедился, что две системы можно соединить. Производство Вождя нуждалось в сети, которая умеет сохранять и распространять навыки. Сеть Сына Голоса нуждалась в управлении, которое способно исправлять ошибку, а не сохранять каждое старое распоряжение навсегда. Но люди, стоявшие сейчас друг напротив друга, объединяться не собирались. Ни один уже не собирался отступать, и если бой начнётся, из-за их спора погибнут сотни людей.

Я подошёл к Сыну Голоса сзади. Два охранника посмотрели на меня, но не остановили. За дни в лагере все привыкли видеть Удачу рядом с ним. Сам Сын Голоса повернул голову только тогда, когда я положил руку ему на плечо.

— Знаешь, — сказал я тихо на нашем языке, чтобы окружающие не поняли слов. — Со мной только что говорил Голос. И знаешь, что он мне сказал?

Сын Голоса перестал смотреть на стену и подался ко мне, прислушиваясь. Если бы я начал тянуться к оружию открыто, он успел бы отступить, поэтому правая рука уже лежала на рукояти ножа под краем доспеха. Я продолжил тем же тихим голосом: — Ты уже сделал в этой жизни всё, чего он от тебя хотел. И тебе пора в следующую.

На последних словах я вонзил нож ему в сердце. Левой рукой всё ещё держал Сына Голоса за плечо, не давая отшатнуться до конца удара. Он резко вдохнул, попытался выпрямиться и посмотрел мне в лицо. Глаза расширились, рот открылся, но слова не вышли.

Я выдернул нож только когда ноги Сына Голоса ослабли. Он уже не пытался оттолкнуть меня. Я удержал его, пока тело не опустилось на землю, и повернулся к людям с окровавленным ножом в руке.

Первые ряды уже шумели. Два Старших Сына бежали к нам. Один охранник поднял копьё, другой стоял неподвижно, не понимая, должен ли защищать Сына Голоса от человека, которого тот сам объявил древним братом и возможным посланником Голоса. Мне требовалось дать толпе объяснение раньше, чем кто-нибудь выберет самый простой вариант и ударит.

Я поднял окровавленный нож и закричал на общем языке. Я объявил, что всё произошло по приказу Мудрого Голоса и сам Сын Голоса заранее согласился исполнить этот приказ. В нынешнем теле он уже сделал всё необходимое и ушёл в следующую жизнь. Теперь Мудрый Голос говорит через Удачу, поэтому Удача становится новым Сыном Голоса.

Мне не требовалось вводить для них новую идею. Несколько дней меня видели рядом с прежним Сыном Голоса. Он публично назвал меня древним младшим братом. Мои первые двадцать людей уже рассказывали, что я отдавал распоряжения от имени Голоса. Сам Сын Голоса не раз позволял мне присутствовать при приказах и не объявлял врагом. А главное, смерть для этих людей не означала окончательного исчезновения. Они верили, что прежний Сын Голоса просто перешёл в следующую жизнь, как раньше переходили другие умершие.

Один Старший Сын добежал первым. Он опустился возле тела, положил руку на грудь, потом посмотрел на меня. Я повторил: Голос велел; Сын Голоса согласился; теперь слушать меня. Мужчина перевёл взгляд на нож, на лицо мёртвого и медленно коснулся рукой земли, затем груди. Второй сделал то же. Через несколько мгновений движение начало расходиться по ближайшим рядам.

Шум продержался лишь несколько мгновений, а затем стал быстро стихать. Люди спрашивали ближайших Старших Сынов, передавали друг другу упрощённые версии, кто-то плакал, несколько женщин кричали имя прежнего Сына. Но оружие, поднятое для штурма, уже опускалось. Я сразу дал следующий приказ: стену не атаковать, а людей внутри не убивать, потому что отныне они тоже свои.

Эту часть поняли ещё быстрее. Старики первого ряда сели прямо на землю. Подростки тоже начали расходиться по своим группам. Взрослые мужчины всё ещё держали оружие, но уже не готовились бежать к рву. Молодые женщины в хвосте вообще не успели понять, насколько близко были к бою.

На стене происходящее тоже заметили. Метатели не бросали камни. Вождь стоял наверху и смотрел на тело Сына Голоса у моих ног. Я поднял руку, показал знакомый знак прекращения боя и затем на себя. По его следующему движению стало ясно, что смысл дошёл.

Ворота открылись не сразу. Сначала через них вышли несколько бет со щитами. Следом через ворота вышел Клокна. Он увидел меня, мёртвого Сына Голоса и огромную толпу, которая больше не двигалась к стене. Вслед за ним вышел Вождь.

Он шёл без щита. Копьё оставил кому-то у ворот. Он шёл с раскрытыми руками и даже не поглядывал на оружие бет. Вождь смеялся ещё на подходе. Он остановился в нескольких шагах, посмотрел на тело врага и развёл руки.

— Молодец, Удача, сколько же жизней ты спас! А сколько подданных привёл! — Он снова посмотрел на Сына Голоса и покачал головой. — Жаль только, что я сам этого психа на костре не успел спалить. Но мы ещё встретимся, у нас впереди вечность.

Последние слова он произнёс уже запрокидывая голову и рассмеялся громко, совершенно искренне. Вождь видел перед собой друга, который убил его главного врага, остановил штурм и за несколько минут подчинил себе больше людей, чем Вождь собирал годами. За предыдущие недели я не пытался отдавать приказы его группам, спас его в бою, наладил производство и укрепил медную базу. В эту минуту он считал прежние подозрения ошибкой и воспринимал убийство Сына Голоса как окончательное доказательство того, что я на его стороне.

Копьё лежало возле тела одного из Старших Сынов. Я поднял его ещё до того, как Вождь подошёл, и держал остриём вниз. Он не обратил внимания. Когда голова ушла назад, подбородок открылся полностью.

Я ударил снизу обеими руками, и бронзовый наконечник вошёл под нижнюю челюсть. Вождь успел дёрнуть руками, будто собирался схватить древко, но удар уже прошёл в основание черепа. Я выдернул копьё и отступил. Он сделал один неровный шаг, потом рухнул на бок.

Клокна оказался рядом быстрее всех. Его меч вышел из ножен ещё до того, как тело Вождя коснулось земли. Остальные беты тоже потянулись к оружию. Тысяча людей за моей спиной пока ничего не значила: ближайший мужчина мог убить меня раньше, чем дальние ряды поймут, что произошло.

Клокна поднял меч и встал между мной и первым бетой, бросившимся вперёд.

Тот заорал на него. Клокна не отвечал длинно. Сначала показал на старый шрам на собственной стопе, затем на меня: я победил его и оставил жить. Потом указал на место большого боя, коснулся груди и снова показал на меня: я спас его от ножа миссионера. В конце ударил кулаком себя в грудь и выставил меч поперёк дороги.

Он не объявлял меня новым Вождём и не понимал того, что я собирался делать дальше. Для него решение было проще: человека, которому он дважды обязан жизнью, нельзя зарубить прежде, чем станет ясно, что произошло.

Этих нескольких секунд хватило. Я повернулся к Старшим Сынам и громко повторил приказ: никто не нападает. Люди Вождя теперь тоже свои, поэтому убивать их нельзя. Ближайшие последователи начали передавать распоряжение назад. Тысячная масса оставалась на месте.

Потом я обратился к бетам. На их языке нельзя было произнести политическую речь о соединении двух обществ. Я показал мёртвого Сына Голоса, мёртвого Вождя, обе группы людей и затем убрал оружие. Так я показал всем, что война на этом закончилась и сегодня никто больше не должен умирать.

Один бета всё ещё пытался пройти мимо Клокны. Огромный мужчина ударил его щитом в грудь и отбросил назад. После этого остальные беты тоже остановились. За стеной были их женщины, дети, раненые и мастерские. Перед стеной стояло больше тысячи людей, которые только что признали меня новым Сыном Голоса. Убить меня сейчас означало начать бой, в котором никакой Вождь уже не сможет управлять обороной.

К воротам вышел Тукна. За ним появились Иикток и Трриик. Потом я увидел Токбумаа. Отец шёл медленно и никуда не торопился. Он подошёл к телу Вождя, посмотрел на пробитую голову, затем на тело Сына Голоса и наконец на меня. Несколько мгновений молчал, после чего показал жестом один очевидный вопрос: теперь кто главный?

Токбумаа ждал ответа, а вокруг уже смотрели люди с обеих сторон. Единственный понятный им сейчас ответ мне совсем не нравился, но я всё-таки показал на себя.

Токбумаа после короткой паузы медленно кивнул. Потом поднял копьё Вождя и протянул мне. Я не хотел брать, но отказ сейчас создал бы больше вопросов, чем решал. Пришлось принять и его.

Я прожил ту жизнь очень долго. Объединил две почти противоположные системы и сделал много — нет, не добра, а прежде всего прогрессорства. Со временем под моей властью оказалось больше людей, чем я когда-либо собирал в одной жизни до этого, и для них я одновременно оставался правителем и человеком, через которого якобы говорит Мудрый Голос.

Самым великим императором своего времени я, вероятно, тогда и стал. За всю оставшуюся жизнь ни разу не приказал сжечь человека живьём и ни разу не приказал истребить детей. После Вождя и Сына Голоса даже эти два запрета пришлось устанавливать отдельно.

Быть царём и живым богом мне совершенно не понравилось. Это оказалось совсем не моё.

Научная справка

Действие главы относится примерно к 1,5 млн лет назад. К этому времени в Восточной Африке уже существовали ранние Homo erectus, африканские формы которых нередко выделяют или описывают как Homo ergaster. Их тело имело значительно более современные пропорции, чем у более ранних гоминин: длинные ноги и сравнительно короткие руки были приспособлены к длительному наземному передвижению. Хорошо сохранившийся скелет KNM-WT 15000 из Кении датируется примерно 1,6 млн лет назад. При этом конкретный вид гоминина, изготовившего находки комплекса T69, по самим материалам стоянки не установлен.

Главная археологическая основа главы — комплекс T69 во FLK West, в Олдувайском ущелье на севере современной Танзании. Его слой датирован примерно 1,5 млн лет назад; прямое космогенное датирование дало около 1,48 ± 0,2 млн лет. В одном стратиграфическом горизонте исследователи обнаружили 27 костяных орудий с последовательной искусственной обработкой сколами. Все они найдены непосредственно в слое. В отличие от обычных костей, расколотых ради костного мозга, на этих предметах фиксируется намного больше соседних, систематически нанесённых сколов. Это позволило авторам исследования говорить именно о регулярном производстве костяных орудий, а не о нескольких случайно использованных обломках.

Для большей части этих орудий использовались фрагменты длинных костей очень крупных животных. Из 27 предметов 18 изготовлены из костей животных массой более двух тонн. Среди 16 экземпляров, для которых удалось определить животное, восемь происходят от слонов, шесть — от бегемотов и два — от полорогих. Почти все заготовки представляют собой части диафизов длинных костей конечностей — бедренных, большеберцовых и плечевых. Кость обрабатывали сериями направленных сколов и затем подправляли края. Авторы исследования отмечают технологическую стандартизацию и перенос навыков каменного расщепления на другой материал. Поэтому наличие в художественной линии отдельной мастерской, где способные работники многократно обрабатывают крупные кости по показанному образцу, опирается на реально установленное для этого времени систематическое производство костяных орудий.

Сам комплекс T69 содержит более 10 900 каменных артефактов размером от двух сантиметров и свыше 41 000 более мелких каменных изделий. В комплексе присутствуют 37 крупных режущих орудий, из-за чего комплекс относят к раннему ашелю. Там же обнаружены более 9 400 определимых остатков позвоночных и свыше 13 000 неопределённых фрагментов костей. Особенно многочисленны бегемоты и полорогие; присутствуют также лошадиные, свиньи, слоны и носороги. Рыбы и крокодилы, а также характер осадков показывают близость постоянной воды. Следы человеческой обработки особенно часто встречаются на костях бегемотов. Такая среда позволяет сочетать в одной главе большие туши, разделку костей, разнообразные каменные орудия и постоянное присутствие воды возле ключевой стоянки.

Южная часть Кенийского рифта богата вулканическими породами и источниками обсидиана. В районе Олоргесайли археологически подтверждено использование различных вулканических камней, а в более поздних слоях — перенос обсидиана из источников, находящихся за десятки километров. Для самой даты 1,5 млн лет это не является прямым свидетельством конкретного маршрута, но геологическая доступность обсидиана в южной Кении реальна. Центральная Танзания, включая район Сингида и зеленокаменный пояс Ирамба—Секенке, содержит медную минерализацию. В местных месторождениях описаны халькопирит, куприт, малахит и азурит; геохимические исследования региона также фиксируют совместное присутствие меди и мышьяка в минерализованных зонах. Поэтому зелёные медные минералы и руды с примесями мышьяка соответствуют реальной геологии этой части Восточной Африки.

Глава 11. Общая добыча. Часть 1.

Глава 11. Общая добыча

Вид Радости: Homo ergaster

Время: около 1,45 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Восточная Африка, район Кооби-Фора и Илерета, территория современной северной Кении

Часть I

Мне было пятнадцать, и у меня уже был двухлетний сын.

В этой жизни это никого не удивляло. Мужчиной считался не тот, у кого успела вырасти густая борода или кто прожил определённое число сезонов, а тот, у кого появилась своя женщина и кому приходилось кормить не только себя. Среди моих ровесников были те, кого всё ещё относили к детям, хотя они бегали не хуже взрослых и ходили на охоту. У них не было женщины, поэтому вечером они возвращались к родителям, а утром шли вместе со всеми. Я возвращался к своей женщине и сыну.

Иик-э-у — Глаз-сторож — получила имя за крупные широко поставленные глаза и привычку следить сразу за всем вокруг. Пока собеседник говорил, она успевала заметить ребёнка у мяса или движение травы возле стоянки. Сейчас Иик-э-у кормила нашего сына и снова была беременна, поэтому любую мою новую затею прежде всего примеряла к тому, сколько она отнимет еды и безопасности у детей.

Младшего брата звали Хууу-фу-у — Ветер-охотник. Сухой и длинноногий, он на переходах то уходил вперёд, то возвращался к остальным, а на охоте постоянно норовил бросить первым. Женщины у него ещё не было, поэтому все его копья и быстрые ноги пока не делали его мужчиной в глазах группы.

Ха-ха-топ — Смех-нога — был длинноногим и едва доставал взрослым до пояса. Он везде бегал, копировал охотников и чаще всего смеялся, когда показывал Хууу-фу-у детский знак. После этого тот обычно отбирал у племянника палку и уходил к мужчинам.

Тум-аа-фу-у — Гора-охотник — был выше большинства, с тяжёлыми плечами . Он редко говорил первым и никогда не лез вперёд ради одного внимания, зато на большой охоте его ставили туда, где промах мог стоить человеку жизни.

Кха-кк-хо-у — Клык-вожак — носил выступающий верхний клык и принимал решения быстрее Тум-аа-фу-у. Он выслушивал тех, кого считал полезными, после чего показывал направление; возражение мог принять, но к уже решённому возвращался только при новой причине.

У меня было три матери, две сестры и три брата. На-ток — Рука-камень — старшая сестра с широкими ладонями и короткими сильными пальцами, лучше всех в семье доводила камень и крепления: если сухожилие ложилось криво, она переделывала работу, даже когда владелец копья уже был доволен.

В группе было тринадцать мужчин и девятнадцать женщин; женщиной считалась уже рожавшая. Почти каждая взрослая самка либо носила следующего ребёнка, либо кормила предыдущего. Пока беременность не мешала двигаться, женщины охотились вместе со всеми. На стоянке оставались маленькие дети и те, кому большой живот уже не позволял безопасно идти в погоню или схватку.

Мы не жили в одном месте. У нас был большой участок, по которому группа ходила из сезона в сезон. Одни стоянки использовались часто, другие только тогда, когда вода поднималась или стада меняли путь. Мы знали, где после дождей собирается вода, где легче найти подходящий камень, где в сухой сезон остаётся зелёная трава и где удобнее спускаться к берегу. На нескольких подходах к воде были выкопаны ямы. На некоторых стоянках оставались плетёные ёмкости и тяжёлые глиняные сосуды, которые никто не собирался таскать за собой десятки переходов только потому, что я когда-то научил людей их делать.

Составные копья давно перестали быть моими. Я показал принцип, а дальше люди разошлись по сильным сторонам: один лучше подбирал древки, другой точнее готовил место крепления, На-ток ровнее всех затягивала сухожилия. Через несколько лет отдельные операции они делали лучше меня, и именно этого я добивался.

Гораздо хуже приживалась привычка оставлять еду на будущее. После удачной охоты люди хотели есть столько, сколько могли. Если оставалось мясо, его сушили. Если оставался жир, его старались использовать. Но целая длинная кость, полная мозга, лежала перед глазами сейчас, а я предлагал не разбивать её.

В тот день мы закончили разделывать крупное животное возле одной из старых стоянок. Хууу-фу-у уже поднял камень над костью, когда я забрал её у него.

— Эту кость не разбивай.

Он посмотрел на меня, потом на кость.

— Внутри хороший жир, его можно съесть сейчас.

— Поэтому и не трогай.

— Хороший жир надо есть.

— Когда еды нет, его едят охотнее.

Хууу-фу-у прижал кость к бедру, ещё раз посмотрел на жирный конец и только потом сунул её мне так резко, что я едва не уронил. Спор был старый, и повторять его целиком никто не собирался. Мы очистили несколько костей от мяса, завернули в кожу и отнесли к месту, где плотная земля почти не пропускала воду. Я выбрал затенённый участок, выкопал яму глубже руки и уложил кости так, чтобы они не были разбиты. Сверху пошла влажная глина, потом сухая земля и камни.

Я не обещал, что через несколько месяцев всё останется свежим: часть запасов неизбежно испортится. Но целая кость и плотная затенённая земля давали мозгу больше шансов сохраниться, чем открытый жир.

Тум-аа-фу-у смотрел, как Хууу-фу-у утрамбовывает землю пяткой.

— Если испортится, он заставит тебя это съесть, — сказал Тум-аа-фу-у Хууу-фу-у.

— Тогда я сначала заставлю его понюхать.

Тум-аа-фу-у коротко хмыкнул и указал на два камня возле сухого ствола, чтобы все запомнили место. В прошлый раз он сам называл такие ямы пустой работой. Теперь уже помогал отмечать их.

У соседей наши странности замечали не меньше, чем мы сами.

С одной соседней группой нас связывали женщины, переходившие туда и обратно уже несколько поколений. При встрече мы всё равно сначала собирались плотнее и поднимали копья: родство не делало чужого безопасным возле хорошей туши или спорной воды. Потом люди узнавали братьев, сестёр и общих детей, и расстояние сокращалось.

С другой группой отношения были хуже. Мы годами спорили за хороший водопой и полосу земли рядом с ним. Иногда отходили они, иногда мы. Один раз после такой встречи Тум-аа-фу-у вернулся с рассечённой скулой, другой раз чужой мужчина ушёл, прижимая ладонь к боку после нашего копья. Никто не считал этот участок окончательно своим.

Третья группа держалась отдельно. На одном большом берегу мы могли весь день заниматься своими делами, не приближаясь: общих женщин и детей между нами почти не было, но и причин для драки обычно не возникало.

Однажды после сильного дождя вода разрезала старый склон и открыла поверхность, которой давно не касался воздух. Я увидел отпечатки животных и прошёл бы мимо, если бы среди них не было человеческих следов.

Один человеческий отпечаток заставил меня остановиться.

Я присел и провёл пальцами по краю пятки, потом посмотрел на следующий. Ступня была крупнее моей нынешней, шаг немного длиннее. Ничего особенного. Таких людей я видел тысячи.

Но направление следов я знал.

В памяти на несколько мгновений возник берег, которого больше не существовало в прежнем виде, другие люди рядом и собственная нога, уходящая в мягкую грязь. Я не вспомнил имени той женщины, с которой жил тогда, не вспомнил детей и не смог определить даже приблизительно, сколько жизней прошло с того дня. Осталось только узнавание движения и места.

Я когда-то уже прошёл здесь.

Хууу-фу-у окликнул меня. Я ещё раз посмотрел на старые отпечатки и догнал группу. Объяснять ему было нечего.

Через несколько переходов мы добрались до воды, возле которой стояли наши ловчие ямы. Первая была пустой. Во второй на дне лежали несколько сломанных веток и свежая земля: кто-то наступил на край и успел выскочить. Третья тоже ничего не дала.

Погоня за быстрыми копытными оставалась возможной, но никто не хотел тратить полдня на то, чтобы увидеть чужой хвост далеко впереди и потом возвращаться голодным. Мы пошли вдоль берега искать следы.

И нашли слишком много.

Мягкая земля была покрыта отпечатками у-а-у. Свежими, разного размера, наложенными друг на друга. Они прошли совсем недавно, и их было не несколько семей.

Один из мужчин присел возле следов, посмотрел дальше по берегу и покачал головой.

— Их здесь слишком много.

— Поэтому мяса тоже много, — сказал Хууу-фу-у.

Тум-аа-фу-у посмотрел на него так, что тот перестал улыбаться.

Мы знали этих существ. Иногда они становились добычей. Одинокого можно было убить быстро, маленькую семью — отрезать от остальных, если подойти правильно. Но у-а-у прекрасно знали, зачем люди приближаются с копьями. Они бросали камни раньше, чем мы успевали подойти. Пока на них не нападали, они старались держать расстояние, но после первого удара взрослые сбивались плотнее, подбирали камни и начинали наступать сразу с нескольких сторон; в такой тесноте длина копья уже не давала прежнего преимущества.

Мы всё равно пошли посмотреть.

Их оказалось больше двух сотен.

Они занимали широкий участок влажного берега. Одни копали руками и палками, вытаскивали корни и клубни, другие собирали что-то возле воды. Дети ходили между взрослыми. Несколько крупных самцов выясняли отношения возле особенно хорошего места, но через несколько шагов уже начиналась другая семья, затем третья. С расстояния всё казалось одной шумной массой, хотя внутри неё десятки маленьких групп держались вокруг своих взрослых и детей.

Мы лежали за кустами и выбирали, где можно дождаться одиночки, когда из растительности правее нас вылетела ррау.

Она не выбрала центр. Три самки у-а-у отошли дальше остальных, и первая погибла почти сразу. Удар передней лапой сбил её, кошка оказалась сверху прежде, чем соседние животные успели отреагировать.

Вторая самка закричала так резко, что ближайшие головы одновременно повернулись.

Берег изменился мгновенно. Ближайшие у-а-у схватили камни. Кто-то бросил палку. Кошка попыталась зацепить уже неподвижное тело и потянуть его к кустам, но в неё полетело всё, что можно было поднять.

Тогда я рассмотрел её лучше.

Рёбра выступали под кожей. Передняя левая лапа ставилась криво и почти не сгибалась. Животное давно жило с тяжёлым переломом и теперь почти не могло переносить вес на повреждённую конечность. На животе были заметны увеличенные соски.

По увеличенным соскам было видно, что где-то рядом её ждали детёныши.

Я ещё раз посмотрел на выступающие рёбра и кривую лапу. На её месте я тоже не стал бы уходить далеко от логова: детёныши требовали мяса независимо от того, способна ли мать нормально охотиться.

Большой камень попал ей в морду.

Кошка отшатнулась, мотнула головой и на мгновение присела. Когда снова подняла морду, один глаз был разрушен.

Кошка несколько раз провела лапой по разбитой стороне морды, прижала уши и перестала тянуть добычу к кустам. Затем развернулась и снова бросилась в ближайших парантропов.

Первого у-а-у она сбила передними лапами и сразу пошла дальше. Второй попытался ударить камнем почти вплотную и получил когтями по животу. В кошку продолжали лететь камни. Она уже плохо держалась на повреждённой лапе, кровь текла по морде, но каждый новый рывок заканчивался ещё одним лежащим телом.

Потом к ней прорвался очень крупный самец. Он держал камень обеими руками. Первый удар пришёлся по плечу, второй по голове. Ррау попыталась развернуться, но самец ударил снова.

После следующего удара кошка рухнула на бок и больше не поднялась.

Её ещё некоторое время забрасывали камнями, потом у-а-у начали отходить. На земле осталось девять их сородичей. Пятеро уже не двигались. Четверо были живы, но кровь уходила слишком быстро.

Родственники подходили к ним по одному и по двое. Трогали лица, тянули за руки, издавали короткие звуки. Один ребёнок долго сидел возле самки, пока другая взрослая не увела его к кормящимся. Через некоторое время большинство снова занялось едой. Кто-то возвращался к лежащим, снова пытался поднять и снова уходил.

Мёртвых никто не уносил.

Мы подождали, пока основная масса сместится дальше.

Первыми подошли к ррау.

Один из старших мужчин вытянул копьё и ткнул её в бок. Никакой реакции. Он ткнул сильнее.

Лапа едва заметно дёрнулась.

Кха-кк-хо-у подошёл осторожно. Все остальные уже держали копья наготове. Он ударил ррау в бок и сразу отскочил.

Кошка судорожно вдохнула и попыталась поднять голову.

Этого оказалось достаточно. Несколько копий вошли почти одновременно. Она попыталась встать, но повреждённая передняя лапа сложилась. Ещё один удар, потом другой. Когда движения прекратились, никто не спешил убирать оружие. Только после нескольких новых уколов люди наконец приблизились.

Девять тел у-а-у и целая ррау были такой удачей, которой на охоте не ждёшь. Четверых ещё живых быстро добили. Работа началась сразу. Над берегом уже появились птицы, и времени до прихода гиен оставалось немного.

Огни разожгли в нескольких местах. Мясо отделяли крупными пластами, часть сразу шла на жар, часть раскладывали для сушки. Шкура ррау требовала отдельной работы. Когти и длинные клыки никто не собирался бросать.

Я разделывал одну из ног у-а-у, когда заметил на кости следы кошачьих зубов. Ррау успела схватить эту особь прежде, чем её отогнали. Каменный край проходил по мышцам возле верхней части голени, оставляя на поверхности кости несколько тонких порезов. Мяса там было достаточно, чтобы работать аккуратно, но кость после этого никому не понадобилась. Мы оставили её среди остальных отходов.

Часть костей осталась там, где их бросили после разделки. Меня интересовали только те, которые мы унесли и спрятали.

Я задержал взгляд на животе мёртвой ррау. Соски были всё ещё увеличены после кормления, а кривой след передней лапы показывал, насколько трудно ей было ходить. При таком состоянии логово не могло находиться далеко.

— Пойду искать детей, — сказал я Тум-аа-фу-у.

Он посмотрел на мёртвую кошку, потом на меня.

— Один туда всё равно не пойдёшь.

— Я и не собирался.

Хууу-фу-у услышал нас и сразу подошёл. Я выбрал ещё двух молодых охотников. Одним был Ай-ш-фу-трк — Шрам-копьё, мужчина с белой полосой старого рубца через правое плечо, который редко бросал оружие первым и почти никогда не промахивался с короткой дистанции. Четверых вооружённых охотников было достаточно, чтобы большинство одиночных хищников предпочло обойти нас стороной.

След ррау местами терялся среди вытоптанной земли, но дальше от берега снова стал заметнее. Трава была примята там, где она регулярно проходила. На одном кусте остался клочок шерсти. Несколько ветвей были отогнуты в одну сторону. Возле влажной ложбины нашлись отпечатки лап, и старая травма проявлялась даже в них: левая передняя ставилась иначе.

Мы прошли около двух километров.

Укрытие находилось под переплетёнными корнями и камнями, в месте, куда крупный хищник мог пролезть боком. Изнутри донёсся слабый звук.

Хууу-фу-у первым увидел глаза.

В глубине укрытия сидели два котёнка.

Самец и самка. Они уже видели нас, шипели и пытались сделать себя опаснее, но самостоятельно уйти далеко ещё не могли.

Один из молодых мужчин поднял копьё.

— Не надо, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Они скоро вырастут, — предупредил он.

— Именно поэтому я их и беру.

— Тогда убить сейчас легче.

— Поэтому и не убьём.

Хууу-фу-у присел ближе. Самка ударила лапой по воздуху, не дотянувшись до его руки.

— Зачем нам вообще нужны эти двое?

Я вспомнил мать этих двоих. Старую, худую, почти не способную нормально наступать на переднюю лапу. Вспомнил пять тел, которые лежали неподвижно, и ещё четверых, которых пришлось добивать нам.

— Они будут жить с нами. Вырастут рядом с людьми.

— А потом вырастут и начнут есть людей.

— Не съедят, если с детства будут считать нас своими.

Трое смотрели без особого доверия.

— Видели их мать? — спросил я. — Старая. Голодная. Одна лапа почти не работает. Камнем выбили глаз. И всё равно сколько у-а-у она положила?

Трое переглянулись, но спорить с увиденным на берегу никто не стал.

— А теперь представьте двух здоровых ррау. Они догонят козла быстрее, чем мы успеем загнать его. Убьют то, к чему мы не полезем с копьями. Не придётся каждый раз идти под камни у-а-у. Ррау будут ловить мясо, а мы будем приходить следом, есть и толстеть.

Хууу-фу-у первым фыркнул и прикрыл рот ладонью, но сразу рассмеялся вслух.

— Ты ещё скажи, что они сами принесут мясо к огню.

— Если принесут, я разрешу тебе ничего не делать.

— Тогда бери обоих и сам потом корми.

Я протянул руку к самцу. Он вцепился зубами в кожу между большим и указательным пальцами. Больно, но пока смешно.

— Самца я назову Мриигру.

Самка прижалась к дальней стенке укрытия и шипела громче брата.

— Самку тогда назову Мрииаа.

Через некоторое время мы пошли обратно, неся двух маленьких ррау. У места разделки нас заметили задолго до того, как мы успели подойти.

У места разделки нас заметили задолго до того, как мы подошли. Сначала кто-то решил, что мы несём мелкую добычу, потом одна из женщин различила морды и закричала так, что ближайшие сразу схватились за копья.

Мы остановились на расстоянии. Мриигру извивался у меня в руках и пытался добраться зубами до запястья. Мрииаа висела на груди Хууу-фу-у, вцепившись когтями в шкуру, которой он обернул её тело.

Кха-кк-хо-у подошёл ближе и долго смотрел на котят.

— Их мать только что убила пятерых, — сказал он.

— Их мать была почти мёртвой до того, как мы её добили.

— Поэтому эти будут сильнее.

— На это и рассчитываю.

Несколько человек засмеялись, но Кха-кк-хо-у не улыбнулся. Он посмотрел на Тум-аа-фу-у, словно ожидал, что тот объяснит, зачем его сын снова принёс проблему, которую никто не просил.

Тум-аа-фу-у медленно поднял одно плечо и снова посмотрел на котят.

— Камни он тоже когда-то таскал не так, как все. Теперь у тебя наконечник на копье держится лучше моего старого.

— Камень не вырастает и не начинает есть детей.

— Если начнут есть детей, убьём.

Кха-кк-хо-у снова посмотрел на котят. Мриигру в этот момент перестал кусать мою руку и уткнулся носом в складку шкуры. Мрииаа продолжала шипеть на всех, кто делал шаг ближе.

— Один настоящий удар по человеку, — сказал Кха-кк-хо-у. — Не игра. Не царапина. Если ррау попробует убить человека, обе умрут.

Я согласился. Другого разрешения всё равно не было.

Иик-э-у увидела котят у меня на руках, перестала жевать и сразу подтянула Ха-ха-топа к себе. Пока я подходил к огню, её свободная рука уже легла на ближайшую палку.

— Только не неси их сюда.

— Они пока меньше него.

— Они кусаются лучше него.

Возражать было бессмысленно. Я сел дальше и положил котят возле себя. Мрииаа попыталась уйти, сделала несколько неуверенных шагов и снова прижалась к моей ноге. Мриигру нашёл запах крови на моих пальцах и начал облизывать кожу там, где сам же прокусил её возле логова.

Вечером я мелко нарезал им мягкое мясо и внутренности. Сначала оба нюхали куски, толкали их носом и искали мордой под моей рукой, как будто там могло появиться молоко. Потом Мриигру прихватил мягкий кусок зубами, начал жевать, и Мрииаа через несколько мгновений повторила за ним. Когда вокруг стало темно, оба ещё несколько раз пытались уползти от людей, но далеко не ушли.

Ночью они пищали и искали мать.

Ха-ха-топ несколько раз просыпался от звука. Иик-э-у ворчала, что утром сама отнесёт ррау обратно, если я не заставлю их замолчать. Я держал обоих возле живота, пока они наконец не уснули.

На рассвете группа начала собираться к следующему переходу.

К рассвету котята всё ещё были живы, и пока это оставалось единственным результатом моего нового замысла.

Глава 11. Общая добыча. Часть 2.

Часть II

Первые недели Мриигру и Мрииаа были двумя лишними ртами, которые не приносили никакой пользы.

Пока мы доедали мясо после бойни у берега, это никого особенно не волновало. Потом запас закончился, и я впервые услышал от своей женщины то, о чём остальные пока говорили только между собой.

Я отрезал ррау кусок мяса от своей доли. Она посмотрела на мою руку, потом на Ха-ха-топа, который сидел рядом и ждал, когда я закончу.

— Этот кусок отдай Ха-ха-топу.

— Ха-ха-топ уже получил свою долю.

— Эти двое тоже уже ели.

Она кормила Ха-ха-топа грудью всё реже, потому что он давно мог есть обычную пищу, но внутри неё уже рос следующий ребёнок. Я не стал объяснять, что через год две взрослые ррау окупят каждый съеденный сейчас кусок. Через год не кормит двухлетнего ребёнка сегодня.

На следующей разделке я стал откладывать для котят печень, лёгкие, мягкие обрезки возле суставов и то мясо, которое люди снимали слишком лениво. Они быстро научились есть почти всё, что пахло кровью. Позже им доставалась мелкая добыча, которую раньше разделили бы между детьми, но хорошее мясо я больше не забирал у собственной семьи ради обещания будущей пользы.

Через несколько разделок мне перестали показывать на котят каждый раз, когда я откладывал им внутренности: хорошее мясо больше не исчезало из общей доли.

Другая проблема обнаружилась на первом длинном переходе.

Мриигру прошёл сам меньше часа, потом начал отставать. Мрииаа сначала держалась бодрее, но вскоре легла в тени куста и отказалась двигаться. Оставить их означало закончить весь опыт в тот же день.

Я сделал две переноски из плотного плетения и кожи. Самец несколько раз попытался вылезти, потом устроился внутри и проспал большую часть пути. Мрииаа не провела в переноске спокойно и нескольких минут. Она вылезала через верх, цеплялась за плетение, кусала верёвки и однажды почти выпала на камни, когда я наклонился поднять копьё.

Хууу-фу-у забрал её у меня.

— Дай сюда. Ты её носить не умеешь.

— Два часа назад ты предлагал её съесть.

— Тогда она была далеко. Сейчас я её уже нёс.

Он обернул кошку шкурой так, что снаружи осталась одна голова. Мрииаа какое-то время пыталась вытащить переднюю лапу, потом вцепилась зубами в край шкуры и успокоилась. Через час Хууу-фу-у устал и передал её сестре. До следующей стоянки самку успели понести четыре разных человека.

Через несколько недель никто уже не считал странным, если один из котят спал в чужой переноске или ел возле другой семьи. Они всё ещё возвращались ко мне чаще, чем к остальным, потому что я кормил их с первых дней, но группа постепенно становилась для них не массой незнакомых тел, а набором знакомых запахов и голосов.

Дети сделали больше взрослых.

Взрослые при каждом прыжке невольно смотрели на лапы и пасть котёнка, представляя, насколько они вырастут. Дети следили только за хвостом, ушами и тем, успеет ли Мрииаа догнать верёвку.

Первой начала играть Мрииаа. Э-ха-ха — Ухо-смех — волочил за собой обрывок шкуры. У него были крупные оттопыренные уши, а смеялся он так громко, что дети начинали хохотать ещё до того, как понимали причину. Мрииаа прижалась к земле, дождалась, когда шкура приблизится, и прыгнула. Э-ха-ха взвизгнул, подхватил шкуру повыше и побежал быстрее. Через несколько минут за ними уже носилась половина детей стоянки.

Мриигру оказался другим. После первого короткого рывка он обычно ложился на пойманный предмет передними лапами и сжимал зубы, пока дети не переставали тянуть. Если несколько детей тянули верёвку с одной стороны, а он цеплялся зубами с другой, самец мог упереться всеми четырьмя лапами и не отпускать, пока люди не сдавались.

Мрииаа однажды утащила полосу шкуры, которую Иик-э-у чистила несколько дней. Она увидела кошку уже тогда, когда та бежала между стоянками, а конец шкуры волочился сзади.

Женщина вскочила и бросилась следом.

Мрииаа оглянулась, увидела погоню и ускорилась.

К ней присоединились дети. Потом Хууу-фу-у решил перехватить ррау с другой стороны. Самка мгновенно поменяла направление и проскочила между его ногами. Он упал, дети закричали ещё громче, а Иик-э-у остановилась и несколько мгновений смотрела на него, лежащего в пыли.

— Очень смешно, — сказал Хууу-фу-у, поднимаясь.

Иик-э-у ещё несколько мгновений стояла с прижатыми губами, потом фыркнула и рассмеялась вместе с детьми.

Шкуру вернули только после того, как Мрииаа устала и легла на неё.

Через несколько дней Мриигру исчез. Мы искали его недолго, пока кто-то не услышал шорох из большой плетёной ёмкости возле старого дерева. Самец забрался внутрь, свернулся и уснул. Когда его разбудили, он попытался выскочить одним движением. Плетение выдержало голову и передние лапы, а потом разошлось по бокам. Мриигру выбрался из остатков корзины и спокойно пошёл к мясу, оставив женщину, которая её плела, смотреть ему вслед.

После этого она стала хранить корзины выше.

Ха-ха-топ относился к ррау ещё проще. Он рос рядом с ними и не помнил времени, когда их не было. Однажды я увидел, как он держит Мрииаа за хвост и пытается тянуть к себе.

Самка резко повернула голову.

Я оказался рядом раньше, чем она решила, что делать.

Сын получил удар ладонью по руке и долго не мог понять, почему наказали его, а не кошку.

— Больше никогда не хватай её за хвост.

Он посмотрел на Мрииаа, потом на меня.

— Она моя, — упрямо ответил Ха-ха-топ.

— Не твоя. И хвост не трогай.

Через несколько дней он снова потянулся. Я перехватил руку раньше. На третий раз остановился сам.

Опасность игры стала очевидной, когда Мриигру заметно потяжелел.

Мриигру уже заметно потяжелел, когда Э-ха-ха попробовал бороться с ним так же, как делал несколькими месяцами раньше. Самец прыгнул, сбил его и прижал лапой. Всё выглядело обычной игрой, пока ребёнок не закричал.

Коготь прошёл по плечу и открыл длинную рану.

Кровь сразу потекла по руке.

Ближайший мужчина схватил копьё. За ним поднялся другой. Мриигру отпустил ребёнка, прижал уши и отступил к кустам. На каждый новый крик его голова дёргалась, а передняя лапа уже не тянулась к упавшему ребёнку.

Я встал между ним и копьями.

Кха-кк-хо-у подошёл быстро. Он увидел кровь и посмотрел на меня.

— Да, вы предупреждали меня.

— Он не пытался его убить.

— Но кровь у ребёнка есть.

— Если бы он хотел убить, ребёнок уже не кричал бы.

Мриигру стоял в нескольких шагах, прижав уши. Потом сделал движение к сестре, которая наблюдала из-за куста.

Тум-аа-фу-у присел возле раненого. Коготь разрезал кожу глубоко, но не повредил руку так, чтобы ребёнок не мог ею двигать.

— Играл, — сказал Тум-аа-фу-у. — Только теперь он тяжелее ребёнка.

Кха-кк-хо-у ещё долго смотрел на ррау.

— Следующий раз будет последним.

Я кивнул и спорить с этим условием не стал.

В тот же день запретил детям бороться с кошками руками и телом. Если хотели играть, им давали длинные верёвки, куски кожи, палки, связанные травой приманки. Это оказалось полезнее, чем просто запрет.

Я начал повторять одинаковые звуки перед едой. Звал каждую по имени. Если Мрииаа прыгала на ребёнка, игру сразу прекращали. Если ждала, пока приманку бросят, игра продолжалась. Мриигру учился медленнее, точнее, ему было всё равно, чего я добиваюсь, если происходящее его не интересовало. Мрииаа быстро связывала звук с действием и иногда начинала выполнять его раньше, чем я успевал повторить.

Она же первой научилась подходить на зов почти всегда, если находилась неподалёку.

Мриигру подходил, когда хотел есть.

Я не пытался сделать из них послушных собак. Достаточно было нескольких правил, без которых совместная жизнь через год стала бы невозможной.

Первую пользу от них группа увидела раньше, чем я ожидал.

Мы убили крупную антилопу и разделывали её возле открытого участка. Запах крови быстро привлёк гиен. Сначала показались две, потом ещё несколько. Обычно после этого приходилось держать копья рядом и следить, чтобы стая не подошла слишком близко, особенно к детям.

На этот раз гиены остановились далеко.

Одна прошла в сторону, пытаясь взять ветер, подняла морду и замерла.

Мриигру лежал возле костей. Мрииаа грызла кусок кожи в нескольких шагах. Они были ещё слишком молоды, чтобы я доверил им настоящую драку со стаей, но запах принадлежал крупным кошкам, а гиены не знали их возраст до тех пор, пока не увидели.

Несколько животных приблизились осторожнее.

Мрииаа перестала грызть кожу, поднялась и уставилась в сторону гиен.

Гиены развернулись. Через некоторое время вся стая ушла дальше по ветру.

Мы сохранили тушу без единого брошенного камня и без риска получить зубами в ногу.

На следующей разделке тот мужчина, который раньше первым предлагал убить котят, вырезал кусок печени и бросил Мриигру.

— Пусть теперь растёт и отпугивает их дальше.

Я ничего не сказал. Мужчина бросил кошкам второй кусок и, заметив мой взгляд, сделал вид, что занят разделкой.

К концу первого года Иик-э-у родила ещё одного ребёнка. Первые дни она почти не отходила от него. Ха-ха-топ теперь проводил больше времени с другими детьми и возвращался к матери, когда хотел есть или спать.

Мрииаа несколько раз пыталась подойти к новорождённому. Иик-э-у сначала отгоняла её палкой. Самка отходила на несколько шагов, садилась, следила за ребёнком и через минуту снова приближалась тем же путём. Тогда я стал удерживать её дальше каждый раз, когда ребёнок лежал на земле.

Через несколько недель Иик-э-у перестала хвататься за палку при каждом приближении. Мрииаа могла лежать неподалёку, пока не пыталась сунуть морду к младенцу.

Хууу-фу-у всё ещё оставался ребёнком по положению, хотя охотился почти каждый день. Он особенно часто возился с Мрииаа. Когда самка выросла настолько, что носить её стало невозможно, она всё равно иногда прыгала передними лапами ему на плечи. От этого он едва удерживался на ногах, но каждый раз смеялся и толкал её морду от лица.

Однажды Э-ха-ха не вернулся от воды.

Крик женщины мы услышали раньше, чем поняли причину. На берегу ещё расходились круги. Следы маленьких ног подходили к самой воде и обрывались.

Несколько мужчин вошли по пояс, хотя никто не верил, что это поможет. Через некоторое время ниже по берегу показалась крупная голова, потом исчезла. Э-ха-ха мы больше не увидели.

Мриигру и Мрииаа находились рядом. Они не могли ничего сделать. Позже Мрииаа несколько раз подходила к месту, где ребёнок обычно спал, нюхала землю и уходила. Когда кто-то из детей кричал похожим голосом, она поднимала голову и смотрела.

Женщина, потерявшая сына, однажды увидела это и долго сидела рядом с кошкой. Не трогала её и не звала. Просто оставалась рядом, пока Мрииаа не ушла.

После этого даже самые осторожные перестали говорить о ррау как о двух одинаковых зверях. Люди знали, что Мриигру поведёт себя одним образом, Мрииаа другим, что один подходит на зов только ради еды, а вторая может прийти просто потому, что услышала знакомого человека.

Кошки тоже различали нас.

Примерно к году они начали уходить сами.

Сначала на несколько минут. Потом исчезали в траве на час. Возвращались грязные, иногда с кровью мелкой добычи на морде. Мы не мешали.

Однажды оба пропали почти на половину дня.

Следы привели нас к небольшой антилопе, лежавшей в высокой траве. Мриигру рвал мясо с бедра. Мрииаа лежала возле живота.

Я остановил людей дальше.

Я несколько мгновений смотрел на тушу, прежде чем позволил людям приблизиться: впервые Мриигру и Мрииаа убили добычу без нашей помощи.

Я позвал Мрииаа знакомым звуком.

Она подняла голову, посмотрела на меня и осталась у туши.

Мриигру встал. Передние лапы оказались по обе стороны добычи. Когда Хууу-фу-у сделал шаг, самец зарычал.

— А говорил, будем толстеть, — сказал Хууу-фу-у.

Вокруг сразу раздались смешки, потому что старое обещание помнили многие.

— Пока они толстеют лучше нас, — ответил Тум-аа-фу-у.

Я подошёл ещё на шаг. Мрииаа не двигалась, но уши слегка ушли назад. Этого было достаточно.

Мы отступили на несколько десятков шагов и оставили кошек возле их добычи.

Кошки действительно научились охотиться. Только никто не объяснил им, что добыча должна принадлежать людям.

Я несколько месяцев исправлял не их поведение, а собственную ошибку в задаче.

Заставить взрослого хищника отдать свежую тушу против его воли значило рано или поздно получить зубы в теле. Нам было достаточно другого: после насыщения ррау должна терпеть знакомого человека рядом.

С Мрииаа получилось первой.

Когда она однажды убила небольшое животное и уже наелась, я сел в нескольких шагах. Она смотрела, но не рычала. Через некоторое время я приблизился, коснулся туши и снова отошёл. В следующий раз остался дольше. Потом отрезал небольшой кусок.

Мриигру на те же попытки отвечал рычанием ещё много недель. Я не спорил. Если он был сыт, а сестра спокойно лежала рядом, расстояние постепенно сокращалось и с ним.

Так мы получили не двух охотников, выполняющих приказ, а возможность пользоваться частью чужой добычи.

Этого было достаточно: кошки ели первыми, а после насыщения часть мяса доставалась нам.

В сухой период несколько бегемотов выходили далеко от воды по ночам и иногда задерживались на суше после рассвета. Один молодой зверь оказался отделён от остальных и слишком далеко от глубокого берега, когда его заметили ррау.

Мрииаа первой отделилась от нас и начала обходить бегемота сбоку.

Она не бросилась прямо. Долго держалась сбоку и вынуждала животное разворачиваться. Бегемот широко раскрывал пасть, делал короткие быстрые броски, и каждый раз кошка уходила раньше, чем зубы могли достать её.

Мриигру атаковал с другой стороны.

Первый прыжок ничего не дал. Он отскочил, едва избежав удара головой. Во второй раз зацепился когтями за бок, но бегемот развернулся так резко, что самца отбросило на землю.

Мы наблюдали издалека и не вмешивались. Подойти с копьями означало только добавить людей в место, где огромное разъярённое животное и две кошки и без нас едва успевали следить друг за другом.

Мриигру поднялся, но после удара некоторое время берёг бок.

Охота продолжалась долго. Ррау не пытались удерживать добычу любой ценой. Они наносили раны, отходили, снова заставляли зверя поворачиваться. Крови становилось больше. Бегемот всё чаще останавливался и тяжело дышал.

Когда он наконец упал на передние ноги, Мриигру вцепился в шею сбоку. Мрииаа держалась с другой стороны. Даже после этого животное ещё пыталось подняться.

Через некоторое время тяжёлые движения бегемота ослабли и наконец прекратились.

Несколько мгновений никто из людей не говорил.

Мы бы могли убить молодого бегемота большой группой, если бы загнали его в удобное место и приняли риск. Но добровольно лезть к здоровому зверю такого размера ради мяса никто бы не стал, пока вокруг была другая добыча.

Две ррау сделали это без нашей помощи. Кошки ели долго, а мы держались на расстоянии и ждали.

Когда Мрииаа отошла и легла в стороне, я подошёл. Мриигру поднял голову и зарычал, но не двинулся. Я остановился и ещё раз посмотрел на следы впереди. Через некоторое время он снова начал есть.

Я подошёл ближе и отрезал большой кусок мяса с дальней стороны туши.

Мриигру следил за рукой, но не бросился.

После первого куска подошёл Тум-аа-фу-у. Потом ещё один мужчина.

Через час возле туши уже работали люди, а обе ррау лежали в тени, набив животы.

Хууу-фу-у отрезал себе толстую полосу мяса и поднял её передо мной.

— Теперь уже можно начинать толстеть?

— Сначала донеси до стоянки.

Он засмеялся и перекинул мясо через плечо.

В тот день никто больше не называл Мриигру и Мрииаа бесполезными ртами.

Перемены вскоре заметили и соседи.

Через несколько недель мы встретили дружественную группу возле большого открытого участка, где обе стороны иногда останавливались на день. Они знали наших ррау маленькими. Тогда котят можно было взять на руки, если те не успевали укусить. Теперь Мриигру вышел из травы выше колена взрослого мужчины в холке, а Мрииаа шла следом, не торопясь приближаться к чужим.

Соседи остановились так резко, что задние налетели на тех, кто шёл впереди.

Мы уже успели обменяться криками и узнать нескольких людей, но после появления кошек расстояние снова увеличилось. Один мужчина поднял копьё. Другой схватил ребёнка и поставил за себя.

Мриигру не обратил на них внимания. Он подошёл к нашему костру, понюхал землю и лёг. Мрииаа остановилась возле Хууу-фу-у. Тот привычно протянул ладонь к её морде.

Соседи смотрели так, будто ждали, что сейчас она откусит ему руку.

Кошки не двинулись к чужим и не изменили позы. Только после этого люди начали подходить ближе.

Один из мужчин дружественной группы недавно повредил ногу на охоте. Он ещё хромал и не мог нормально бегать. Из разговора стало понятно, что последние несколько охот у них были плохими. Они потеряли мясо после схватки с гиенами и несколько дней жили почти одной мелкой добычей.

Мы в тот момент сушили часть бегемота.

Соседи несколько раз переводили взгляд с сохнущего мяса на лежащих ррау, а затем на собственные пустые корзины.

Сначала соседи спрашивали, не нападают ли ррау ночью. Потом — едят ли они человеческое мясо. Потом один мужчина показал на Мрииаа и спросил, что будет, если у неё появятся дети.

— Вырастут, — ответил Хууу-фу-у раньше меня.

— Один может уйти к нам.

Люди вокруг засмеялись, но мужчина не шутил. Он показал на хороший каменный отщеп, который принёс с собой, потом на запас сушёного мяса своей группы.

— За котёнка мы дадим это и ещё мясо.

Я покачал головой и отодвинул предложенный камень обратно.

— У Мрииаа сейчас вообще нет детёнышей.

— Когда-нибудь детёныши у неё всё равно появятся.

— Тогда спросишь у ррау, отдаст ли.

Мужчина посмотрел на Мрииаа и больше не настаивал.

Но разговор услышали все. Впервые ррау оказались не только полезными для нас. Другие люди были готовы отдавать за возможность вырастить такого зверя вещи, которые сами считали ценными.

Вечером две группы ели рядом, хотя расстояние между кострами оставалось. Мриигру лежал возле нас. Мрииаа несколько раз уходила в темноту и возвращалась.

Когда соседи на следующий день двинулись в свою сторону, один из их молодых мужчин ещё раз оглянулся на кошек.

Хууу-фу-у проводил взглядом молодого мужчину и заметил, куда тот смотрит.

— Видел? Им тоже нужны наши ррау.

— Конечно нужны, раз они это предлагают.

— Значит, у нас хорошая вещь.

— Только ррау всё-таки не вещь.

Он пожал плечами. Для него разница пока не имела значения. Если что-то приносило мясо, отпугивало гиен и другие группы хотели получить такое же, оно обладало ценностью независимо от того, можно ли положить его в корзину или привязать к копью.

На обратном пути Иик-э-у спросила, правда ли чужие собирались менять мясо на будущего котёнка.

— Да, они всерьёз это предлагали.

Она посмотрела на Мрииаа, которая шла впереди детей.

— Пусть сначала попробуют кормить её столько, сколько она ела маленькой.

— Я примерно это и сказал.

— Нет, этих мы брать не будем. Ты опять начал объяснять, что она не вещь. А надо было сказать про мясо.

В этом она была права. Людей чаще убеждала не моя правильная мысль, а понятная цена. Я запомнил её замечание: цену съеденного мяса окружающие действительно считали быстрее, чем разницу между живым зверем и орудием.

Глава 11. Общая добыча. Часть 3.

Часть III

Спорный водопой снова напомнил о себе в начале следующего сухого периода.

Мы подошли к нему утром и увидели людей враждебной группы раньше, чем они заметили нас. Их было достаточно, чтобы не рассчитывать на быстрый отход. Несколько мужчин уже стояли у воды, остальные собирали вещи возле кустов. Когда они увидели нас, женщины оттянули детей назад, а мужчины вышли вперёд с копьями.

Ничего нового в этом не было. Мы много раз встречались здесь именно так.

Кха-кк-хо-у поднял копьё и крикнул. В ответ закричали чужие. Через несколько мгновений обе стороны уже показывали оружие и делали короткие шаги вперёд, проверяя, кто первым решит, что вода сегодня не стоит драки.

Мриигру и Мрииаа утром ушли в траву, поэтому противники вели себя как обычно.

Первой из высокой травы показалась Мрииаа.

Она вышла сбоку, не обращая внимания на чужих, и направилась к Хууу-фу-у. Несколько людей напротив сразу перестали кричать. Один мужчина отступил на шаг.

Потом из травы показался Мриигру.

Он шёл медленно, переводя взгляд с нашей плотной линии на чужую, останавливался при каждом новом крике и снова двигался только после того, как узнавал знакомые голоса. Он остановился рядом с Тум-аа-фу-у и посмотрел в сторону воды.

У чужих один за другим стихли крики; копья оставались поднятыми, но люди уже отступали.

Мы тоже замолчали. Не было смысла продолжать представление, если другая сторона уже смотрела не на копья.

Один из их мужчин сделал несколько быстрых шагов назад. Женщины с детьми начали отходить раньше, чем кто-то приказал. Остальные задержались ещё ненадолго, потом тоже двинулись прочь.

Никто из нас их не преследовал. Ррау не получили никакого сигнала нападать и вообще не проявили интереса к уходящим людям.

Когда чужие скрылись за дальними кустами, к воде первыми пошли наши женщины и дети; в тот день спорный водопой остался нам.

Через неделю свежих чужих следов у водопоя не было, через месяц они всё ещё появлялись только на дальнем краю. Мы поставили новые ямы, расчистили стоянку выше берега, оставили там тяжёлые сосуды и новый тайник с целыми костями. Чужие не признавали никакой границы; они просто перестали рисковать встречей с двумя взрослыми ррау, а мы получили воду и больше места для охоты.

Через несколько переходов стало заметно, что новость дошла и до остальных соседей: при встречах они дольше смотрели на ррау, чем на наши копья.

Нейтральную группу мы встретили через несколько месяцев. Раньше они всегда держали расстояние дольше, чем дружественные. В этот раз всё началось иначе. Они сами подошли ближе и первыми опустили копья.

Мриигру и Мрииаа лежали в тени недалеко от нас. Чужие несколько раз поглядывали туда, но не пытались отойти.

Среди них была Ай-ш-шр-у — Шрам-собиратель. Старый шрам тянулся от левого угла рта к челюсти, а на прежних встречах я чаще всего видел её с полной корзиной. Сейчас она несколько раз сама выходила вперёд, когда жесты переходили к женщинам, братьям и будущим детям. Нейтральные соседи первыми предлагали родство.

Ай-ш-шр-у была готова остаться у нас. Её брат показывал на меня и нашу группу. В ответ одна из наших женщин, жившая третьей у мужчины и постоянно спорившая с двумя другими, начала поглядывать на молодого нейтрала без женщины. Никто никого не менял по приказу: обе сами выбрали положение, которое считали лучшим. Ай-ш-шр-у знала, что у меня уже есть Иик-э-у; другая женщина там становилась первой вместо третьей здесь.

К вечеру обе женщины уже сидели возле тех групп, в которых собирались остаться, и никто больше не возвращался к прежнему расположению.

Иик-э-у несколько мгновений рассматривала Ай-ш-шр-у, не приглашая её ближе к нашему огню. Потом молча указала, где лежит пища и где ночью спят дети. Ай-ш-шр-у кивнула и выбрала место немного в стороне от Иик-э-у, не пытаясь сразу занять пространство возле меня.

Раньше эта группа не искала с нами родства. Теперь, пока Мриигру лежал в нескольких шагах, чужие сами сокращали расстояние и старались не проходить у него за спиной.

Хууу-фу-у получил женщину немного позже, уже через дружественную группу. Девушка пришла вместе с родственниками и осталась у нас после нескольких дней общей стоянки.

Э-шр-у — Ухо-собиратель — пришла к Хууу-фу-у из дружественной группы. Её уши выступали из густых волос, а на сборе она быстро набирала доступное и переходила дальше, пока другие ещё перебирали найденное. Никакого обряда не понадобилось: с той ночи Хууу-фу-у считался мужчиной, а вскоре в животе Э-шр-у появился ребёнок.

Хууу-фу-у начал вести себя иначе ещё до рождения ребёнка.

Мрииаа, как обычно, подошла к нему вечером и попыталась поставить передние лапы на плечи. Хууу-фу-у удержал её морду дальше от лица и впервые не засмеялся.

— Не возле неё, — сказал он, показывая на беременную женщину.

Самка ничего не поняла и попыталась обойти его.

Он встал между ними.

Я увидел это и подошёл.

— Мрииаа не станет нападать на Э-шр-у.

— Я знаю, пока всё спокойно.

— Тогда почему ты её отгоняешь?

Он посмотрел на живот своей женщины.

— Я тоже знал, что Мриигру играет, когда разодрал мальчику плечо.

Я посмотрел на живот Э-шр-у и больше не стал убеждать его подпускать Мрииаа ближе.

Ночью ррау теперь укладывались чуть дальше от кормящих женщин и малышей. Хууу-фу-у по-прежнему чесал Мрииаа за ухом, когда она подходила одна, но стоило ей двинуться к Э-шр-у, как он вставал между ними.

Однажды Мриигру и Мрииаа отсутствовали больше суток, когда мы сами добыли крупного зверя.

Туша была хорошей, работа шла быстро. Первые гиены появились ещё до того, как мы закончили снимать мясо с одной стороны. Потом показались новые.

Из травы выходили новые гиены, и вскоре за первыми животными двигалась уже плотная полоса серых спин.

Мы уже много раз отгоняли гиен копьями. Стоило человеку повернуть наконечник в их сторону, ближайшие гиены отскакивали и начинали кружить; прямо на копьё они шли только тогда, когда с другого края стаи кто-то находил свободное место. В этот раз животных оказалось слишком много.

Передние подходили, получали камни и наконечники, отскакивали. Сзади их место занимали другие. Одна гиена рванулась к куску мяса и унесла его прежде, чем ближайший мужчина успел ударить.

Люди с копьями сдвинулись плотнее, оставив детей и раненых внутри. По краям встали все, кто мог держать оружие. Несколько гиен уже хромали, одна лежала в стороне, но стая не уходила.

Тум-аа-фу-у получил зубами по голени, когда животное проскочило между двумя копьями. Рана была неглубокой, но после этого Кха-кк-хо-у перестал спорить с очевидным.

— Придётся бросить мясо и отходить.

Никому не нравилось отдавать тушу после всей работы, но потерять человека ради нескольких десятков кусков было глупее.

Мы начали отходить, сохраняя копья наружу.

Крик гиены справа оборвался слишком резко.

Я увидел Мрииаа уже тогда, когда она стояла над животным. Самка выскочила из высокой травы сбоку от стаи. Гиены шарахнулись от неё и налетели друг на друга.

Мриигру появился с противоположной стороны.

Он ударил ближайшую гиену передней лапой, сбил и сразу схватил. Другая попыталась броситься мимо и получила когтями по боку.

Гиены оказались между человеческими копьями и двумя взрослыми ррау.

Первая гиена сорвалась с места после того, как Мриигру сбил её соседа; через несколько мгновений стая уже уходила в разные стороны.

Через несколько минут вокруг туши остались только тяжёлое дыхание людей, рычание ррау над убитыми гиенами и редкие крики тех животных, которые ещё убегали вдалеке.

Мриигру вернулся с кровью на морде и начал нюхать наше мясо, будто всё произошедшее не имело к нам отношения.

Тум-аа-фу-у сел и посмотрел на прокушенную голень.

— Теперь корми их хорошо.

Хууу-фу-у открыл рот, будто собирался ответить, но только бросил Мриигру ещё один кусок мяса.

После этого люди всё чаще говорили не «ррау Радости», а «наши ррау».

Кошки при этом становились всё менее нашими в бытовом смысле.

Они уже редко ждали человеческую еду. Могли уйти вечером и вернуться утром. Потом начали исчезать на сутки. Иногда мы находили остатки их добычи, иногда только видели кровь на мордах.

Мрииаа всё ещё часто подходила к детям. Мриигру предпочитал лежать чуть в стороне и возвращался к людям в основном после еды или ночью.

Однажды они пришли вечером после двухдневного отсутствия. Мрииаа долго возилась возле Ха-ха-топа, который уже научился держать руки подальше от её лап. Мриигру лёг в привычном месте возле сухого дерева. Мрииаа поела, несколько раз толкнула Ха-ха-топа мордой в плечо и улеглась возле детей; Мриигру, как обычно, занял место у сухого дерева.

Утром обоих не оказалось.

Первый день прошёл спокойно. Такое случалось.

К вечеру второго я взял Хууу-фу-у и ещё двух охотников.

Свежий след обеих ррау мы нашли почти сразу.

Обе кошки шли вместе. Никакой крови, никаких следов борьбы. В одном месте они лежали под кустом, потом продолжили путь. Дальше увидели стадо и разошлись шире, начиная охоту.

Мы прошли ещё несколько километров.

— Они вернутся, — сказал Хууу-фу-у.

— Возможно, через день или два вернутся.

— Тогда зачем мы вообще продолжаем идти за ними?

Я остановился возле спокойных следов, расходившихся вокруг отпечатков стада. Крови не было, ррау сами начали охоту; дальше мы просто шли бы за двумя взрослыми кошками.

После этого мы развернулись и пошли обратно к группе.

Мриигру и Мрииаа в тот день не вернулись. Не вернулись и на следующий.

Дети ещё некоторое время смотрели в траву при каждом шорохе. Ха-ха-топ несколько вечеров звал Мрииаа знакомым звуком. Иик-э-у дважды оставляла кость там, где обычно лежал Мриигру, потом перестала.

На следующий переход группа ушла дальше по привычному маршруту.

Через несколько недель мы нашли свежего буйвола.

Животное было убито крупными кошками. Брюшная полость вскрыта, внутренности почти съедены, часть мяса на бёдрах и плечах тоже. Но туша оставалась свежей, и вокруг не было хищников.

Мяса на туше оставалось на несколько кормлений, а вокруг не было ни лежки, ни свежих следов возвращения. Обычно крупная кошка держалась возле такой добычи, пока могла есть её без сильного запаха гниения.

Мы сначала долго смотрели вокруг, прежде чем подойти.

Следы расплылись в влажной земле; я несколько раз приседал возле них, но ни размер, ни постановка лапы не давали признака, за который можно было зацепиться.

— Это они, — сразу сказал Хууу-фу-у.

— Может быть, но обещать этого я не могу.

— Кто ещё оставит нам столько мяса?

— Никто не сказал, что оставили нам.

Он уже резал тушу и только пожал плечами.

Через некоторое время нашли молодого бегемота. Картина повторилась. На влажной земле рядом остались два следа крупных ррау. Один заметно больше другого.

На третьем участке отпечаталась задняя лапа целиком. Мриигру ставил её чуть наружу после старой травмы на охоте, и этот разворот я видел сотни раз возле наших стоянок.

По следам стало ясно, что Мриигру и Мрииаа по-прежнему ходят вместе.

Третья туша лежала почти на обычном маршруте группы. Кошки поели лучшие части и ушли задолго до нашего появления. Следы показывали, что никто их не спугнул.

После третьей такой находки слово закрепилось само: люди стали называть оставленные туши подарками ррау.

Я по-прежнему не знал, думали ли ррау о людях, когда уходили. Возможно, они просто насытились и не хотели несколько дней охранять мясо. Возможно, знали, что знакомые люди подберут остаток. Когда перед группой лежало столько свежего мяса, спор о намерениях ррау быстро уступал разделке.

Мяса оставалось столько, что приходилось сушить больше обычного.

Люди сами начали откладывать целые длинные кости. На новой стоянке возле отвоёванного водопоя появился ещё один запас. Никого уже не нужно было убеждать, что часть еды лучше не разбивать сегодня.

Несколько месяцев мы время от времени находили такие туши.

Потом свежие следы Мриигру и Мрииаа перестали попадаться совсем.

Сначала это почти ничего не изменило. Ямы иногда давали добычу, мы брали антилоп и мелких свиней; без ррау группа продолжала кормить себя обычными способами.

Прошёл месяц. Потом другой.

На спорной границе появились свежие человеческие следы.

Враждебная группа снова начала пользоваться дальним краем участка. Сначала мы только видели отпечатки. Потом однажды заметили четырёх мужчин у воды. Увидев нас, они подняли копья и несколько мгновений стояли на месте, а не пятились, как при живых Мриигру и Мрииаа. Только когда нас стало видно больше, они ушли вдоль берега.

Через несколько недель произошла короткая встреча. Обе группы покричали друг на друга, показали копья и разошлись. Всё стало почти таким, каким было до Мриигру и Мрииаа.

Хууу-фу-у после этого долго смотрел вслед чужим.

— Пока ррау были рядом, они сюда не ходили. Значит, нам снова нужны ррау.

Я тогда не ответил. Найти двух подходящих котят по желанию было невозможно, а взрослого хищника никто в здравом уме не собирался приводить к стоянке.

Ближе к концу сухого времени несколько неудач легли одна за другой.

Две ямы подряд оказались пустыми. На третий день мы нашли стадо быстрых копытных, но ветер изменился раньше, чем удалось подойти. Животные сорвались с места и через несколько мгновений уже были слишком далеко для нормального броска боло.

Следующая возможность выглядела лучше.

Мы нашли буйволов и долго шли за ними, выбирая молодого зверя на краю стада. Несколько охотников зашли с одной стороны, остальные должны были отрезать его от взрослых.

Один молодой буйвол уже оказался отделён от остальных, и люди начали сближаться.

Потом крупная самка развернулась и пошла обратно.

За ней ещё две.

Наш строй распался раньше, чем буйволы дошли до людей. Один мужчина не успел уйти и получил удар рогом по бедру. Кость не сломалась, но рана была глубокой. Он несколько недель не мог нормально участвовать в охоте.

Когда стадо ушло, на земле осталась только кровь раненого охотника; мяса у нас не прибавилось.

Через несколько дней нашли у-а-у.

Их было гораздо меньше, чем в день гибели первой ррау. Мы решили, что сможем отрезать одну семью от остальных.

Они заметили движение слишком рано.

Первый камень пролетел мимо. Второй попал мужчине в плечо. Потом камни пошли сразу с нескольких сторон. Один рассёк кожу на голове Хууу-фу-у. Кровь потекла по виску, и он всё равно хотел идти вперёд, пока Тум-аа-фу-у не схватил его за руку.

Мы отступили, прикрывая друг друга копьями от летящих камней.

После третьей неудачи подряд вечерняя еда стала заметно меньше, а утром люди дольше облизывали кости, прежде чем бросить их в огонь.

Еда не исчезла совсем. Оставались растения, мелкая добыча, кое-что сушёное. Но жир и хорошее мясо заканчивались.

Тогда я вспомнил старый тайник возле новой стоянки.

До него пришлось идти почти половину дня. Хууу-фу-у первым начал копать в месте, которое несколько лет назад назвал бы пустой работой.

Мы добрались до плотной глины и вытащили кости.

Первая после раскалывания пахла плохо. Содержимое выбросили.

Вторая тоже испортилась частично.

Третья кость после раскалывания пахла заметно лучше первых двух.

Мозг изменился, не был похож на свежий, но его можно было есть. В следующих двух сохранилось достаточно жирной массы, чтобы люди перестали морщиться после первого запаха и начали выскребать всё до стенок.

Запас не решил проблему. Он дал несколько дней калорий тогда, когда их особенно не хватало.

Тум-аа-фу-у сидел рядом и вылизывал жир с пальца.

— В следующий раз закопаем больше.

Хууу-фу-у посмотрел на него.

— А если половина снова испортится в земле?

— Тогда ты сначала понюхаешь.

Оба вспомнили старый разговор и засмеялись.

Но уже на следующий день стало ясно, что смешного немного.

Запаса было недостаточно, чтобы долго кормить большую группу. Больше получали те, кому на следующий день снова предстояло идти далеко, гнать добычу и держать копьё: если они ослабнут, следующей еды не будет ни детям, ни тем, кто останется у стоянки.

Маленькие дети тянулись к чужим кускам и чаще просыпались ночью. Их отводили от чужой еды, а взрослые охотники доедали свои порции, даже когда рядом начинался плач.

Беременные и кормящие женщины ели из общей добычи вместе со всеми. Когда мяса становилось мало, положение определял не возраст и не жалость, а то, кто должен был добывать следующую тушу.

Э-шр-у уже кормила их первого ребёнка. После дня скудной еды малыш быстро отпускал грудь и начинал плакать; Хууу-фу-у смотрел на него, потом на пустые мясные кости у огня.

После ещё одной пустой ямы он сказал мне прямо:

— Твои ррау плохо работают.

Я посмотрел на него.

— С каких пор они стали только моими?

— Ты принёс их в группу и заставил нас оставить.

— Они ушли почти год назад.

— Значит, надо найти новых ррау и вырастить их снова.

Тум-аа-фу-у услышал и хмыкнул.

— Найди сначала мать, которая сама отдаст тебе детей.

Хууу-фу-у вытер засохшую кровь с недавнего шрама на виске.

— Первую мать мы убили.

К вечеру Иик-э-у и Ай-ш-шр-у сидели возле одного огня. Иик-э-у кормила младшего ребёнка. Ай-ш-шр-у, уже тяжело беременная, ела медленно и откладывала часть мякоти Ха-ха-топу, который крутился рядом. Хууу-фу-у сидел возле Э-шр-у и смотрел, как их ребёнок несколько раз берёт грудь и почти сразу отпускает её.

Он подвинул к Э-шр-у остаток своей порции, хотя сам ещё не наелся.

— С ррау мяса иногда было столько, что мы бросали остатки птицам.

Иик-э-у подняла на него глаза.

— Иногда. А иногда они сами съедали всё и уходили.

Хууу-фу-у не спорил. Он снова посмотрел на ребёнка и провёл большим пальцем по подсохшему шраму на виске.

— Мне не нужно, чтобы они кормили нас каждый день. Достаточно, чтобы в такой день они были рядом.

Тум-аа-фу-у, сидевший у соседнего огня, усмехнулся.

— Тогда сначала найди ррау, которая согласится жить рядом.

Хууу-фу-у ничего не ответил, но ещё долго смотрел в темноту за огнём.

Через несколько дней они появились хотя бы в виде следов.

Глава 11. Общая добыча. Часть 4.

Часть IV

Свежая туша лежала возле старого маршрута к воде.

Мы нашли её по птицам, которые уже начали собираться над деревьями. Буйвол погиб недавно. Брюшная полость была вскрыта, внутренности почти съедены, часть мяса снята с бёдер. Остального хватило бы группе на несколько дней.

Я сначала осмотрел землю вокруг.

След Мриигру узнал сразу. Большая передняя лапа, привычный широкий шаг. Рядом шла Мрииаа.

Но между их отпечатками были другие.

Между взрослыми отпечатками тянулись маленькие кошачьи следы.

Два разных следа. Котята уже выходили из логова, но ещё держались рядом со взрослыми.

Хууу-фу-у присел рядом со мной. Несколько мгновений молчал, потом провёл пальцем по краю маленького отпечатка.

— Вот и новые ррау для группы.

Я посмотрел на него.

— Нет, этих котят трогать нельзя.

— Они же дети наших ррау.

— Именно поэтому их нельзя трогать.

Он нахмурился, будто я отказался от очевидной выгоды без причины.

Пока остальные разделывали тушу, люди один за другим подходили к маленьким следам. Те, кто когда-то носил Мриигру и Мрииаа на руках, приседали ниже и сравнивали отпечатки с ладонью. Хууу-фу-у почти не отходил от них. Остальные уже не смеялись над его недавними словами о новых ррау: два котёнка существовали на самом деле и находились где-то рядом.

К вечеру спор свёлся к одному вопросу: можно ли забрать их, если родители не отдадут.

Хууу-фу-у предложил найти логово и взять детёнышей после того, как взрослые будут убиты.

Он говорил тихо. Когда произнёс имя Мрииаа, дважды провёл ладонью по собственному плечу — там она ставила лапы, пока не стала слишком тяжёлой.

— Я знаю, какой она была с нами. Поэтому и хочу таких же для наших детей.

— А Мриигру и Мрииаа ты за это убьёшь?

Хууу-фу-у отвёл взгляд к следам взрослых кошек.

— Иначе к котятам не подойти.

— Тогда к ним вообще не надо подходить.

Он поднял голову.

— Одну взрослую ррау мы уже забрали у её детей и остались живы.

— Мы забрали детей у почти мёртвой ррау, — ответил я. — Это совсем другое.

Хууу-фу-у сжал губы, но не отвернулся.

— Вспомни её перед тем, как мы подошли.

Я загибал пальцы, чтобы никто не потерял ни одной детали.

— Передняя лапа почти не работала. Она голодала. Парантропы разбили ей голову, выбили глаз и били камнями, пока она не упала. Мы не победили здоровую ррау. Мы добили ту, которую уже почти убили без нас.

— Всё равно в конце убили её именно мы.

— Мы только добили то, что до нас искалечили другие.

Несколько мужчин рядом перестали переговариваться.

Я показал на след Мриигру.

— Это взрослый здоровый ррау. Он один может убить половину тех, кто пойдёт к нему близко. Мрииаа такая же. Их двое. И за спиной будут дети. Напасть на них возле логова — не охота.

Тум-аа-фу-у сидел у огня, подперев подбородок кулаком. Когда я закончил перечислять старые раны первой матери, он медленно покачал головой.

Иик-э-у слушала, пока мужчины вспоминали мясо, гиен и отступивших соседей. Потом подтянула к себе младшего ребёнка и показала сначала на Ха-ха-топа, затем в сторону следов ррау. После этого провела ладонью поперёк пути и покачала головой. Мрииаа несколько лет лежала возле наших детей, но Иик-э-у не забыла, как та вставала над собственной тушей и не подпускала даже меня, пока не наедалась.

— Мясо они нам оставили, — сказала она. — Детей не оставляли.

Хууу-фу-у резко втянул воздух через нос, отвернулся от неё и несколько раз провёл большим пальцем по краю наконечника, хотя тот уже был острым.

— Когда ты хотела мясо, ррау были хорошие.

— Они и сейчас хорошие. Поэтому я не хочу, чтобы ты шёл их убивать.

Э-шр-у сидела рядом с ребёнком и не вмешивалась в спор. Когда Хууу-фу-у замолчал, она взяла его за запястье и не отпускала, пока он не посмотрел на неё. Другой рукой она прижала ребёнка ближе к груди, затем показала на далёкие следы ррау и отрицательно качнула головой. Хууу-фу-у задержал ладонь на её пальцах, мягко высвободился и снова повернулся к Кха-кк-хо-у.

Ай-ш-шр-у пришла в группу, когда кошки были почти взрослыми, и никогда не носила их на руках. Пока спор продолжался, она сидела чуть дальше от мужчин и медленно проводила пальцем по своему старому шраму. Когда я напомнил о разбитом глазе и сломанной лапе первой матери, Ай-ш-шр-у посмотрела на копья вокруг, затем дважды постучала пальцами по земле и показала жест смерти. После этого присоединилась к Иик-э-у и больше к спору не возвращалась.

— Если дети нужны, подождём, — сказала она. — Может быть, ррау опять уйдут.

— А если уведут детей? — ответил один из мужчин.

— Тогда детёныши могут просто уйти вместе с родителями.

— И снова будем ждать мясо год?

После вопроса несколько мужчин переглянулись. Один потёр место старой раны на бедре, другой показал на пустую яму для костей возле стоянки. Недавние неудачи ещё слишком хорошо помнились.

— Я бы не шёл, — сказал Тум-аа-фу-у.

Хууу-фу-у посмотрел на него.

— Когда еды не было, ты сам ел кость, которую он закопал. Если бы были новые ррау, кости не понадобились бы.

— Если новые ррау убьют тебя раньше, кости тоже не понадобятся.

Хууу-фу-у отвернулся к огню и несколько раз провёл камнем по уже острому наконечнику.

Кха-кк-хо-у долго молчал, проводя языком по выступающему клыку. Потом показал сначала на маленькие следы, затем далеко за пределы нашего участка: если ждать, котят можно больше не увидеть.

Через некоторое время Хууу-фу-у снова повернулся ко мне и спросил:

— Если не убивать, дети сами придут к нам?

— Этого я действительно не знаю.

— Если взрослые уйдут снова?

— Может быть, но на это нельзя рассчитывать.

— Значит, ты предлагаешь ждать.

— Я предлагаю не нападать на двух взрослых ррау возле их детей.

— А я предлагаю взять то, что уже один раз сделало нас сильнее.

Тум-аа-фу-у покачал головой, но спор закончился решением первого мужчины.

После решения Кха-кк-хо-у никто не издал обычного крика перед удачной охотой. Люди молча проверяли наконечники, подтягивали крепления и выбирали длинные древки. Хууу-фу-у точил камень. Э-шр-у сидела рядом с ребёнком. Каждый раз, когда Хууу-фу-у поднимал голову от наконечника, она уже смотрела на него; после двух таких встреч глазами он пересел так, чтобы между ними оказался другой человек.

Утром группа и без того должна была двигаться к следующей стоянке. Следы ррау уходили примерно в ту же сторону. Поэтому никто не устраивал отдельную охотничью экспедицию и не оставлял беременных женщин с малышами одних на старом месте. Вся группа снялась как обычно.

Ха-ха-топ шёл с другими детьми и несколько раз спрашивал, найдём ли Мрииаа и позволит ли она снова тянуть шкуру. Он то и дело пытался заглянуть между взрослыми вперёд, пока Иик-э-у не взяла его за плечо и не удержала рядом. Я не объяснял ему, зачем мужчины проверяют наконечники перед встречей со знакомыми ррау.

Иик-э-у поймала мой взгляд и сказала: — Вернись вместе со всеми. Вместо обычного жеста удачной охоты она прижала ладонь к моей груди, затем показала на остальных и обратно к себе. Я накрыл её пальцы своей ладонью и пошёл догонять Кха-кк-хо-у.

Те, кто мог драться, шли впереди. Беременные на позднем сроке, маленькие дети и те, кому было трудно двигаться быстро, держались дальше. Я шёл рядом с Кха-кк-хо-у и снова заговорил о логове; на этот раз он оборвал меня раньше второй фразы.

— Ты уже несколько раз сказал одно и то же.

— Потому что вы всё ещё идёте.

— И всё равно будем идти дальше по следу.

Хууу-фу-у слышал нас и молчал.

След становился лучше. В одном месте Мриигру прошёл по влажной земле вместе с котятами. Дальше маленькие отпечатки исчезли, возможно, взрослые перенесли детей или те шли по сухому камню. По траве было видно, что семья пользовалась одним маршрутом часто.

К полудню мы вошли в участок, изрезанный глубокими промоинами. Вода после редких сильных дождей прорезала мягкую землю между камнями. По краям росли густые кусты. Некоторые проходы были широкими, другие сужались так, что два человека с длинными копьями уже мешали друг другу.

Уже на первом спуске я замедлил шаг: промоины сжимались между кустами, обзор пропадал через несколько десятков шагов, а длинные копья цеплялись за ветви.

Следы взрослых ррау расходились между несколькими промоинами.

Мриигру иногда заходил с одной стороны, Мрииаа с другой. Логово могло иметь несколько подходов.

Кха-кк-хо-у решил окружить участок, чтобы ррау не ушли с детьми.

— Не дели людей, — сказал я.

Он даже не посмотрел на меня.

— Если вместе, они уйдут с другой стороны.

— Тогда пусть взрослые ррау просто уйдут.

— Если их отпускать, зачем мы вообще сюда пришли?

На этот вопрос у меня ответа, который мог бы его остановить, уже не было.

Люди разделились. Тум-аа-фу-у остался ближе ко мне. Хууу-фу-у пошёл справа и, проходя мимо, тихо позвал Мрииаа старым зовом, словно хотел заранее напомнить ей свой голос.

Первым между кустами показался Мриигру.

Он вышел между кустами и остановился.

Мриигру не прижимался к земле и не раскрывал пасть. Он втянул воздух и перевёл взгляд с меня на Тум-аа-фу-у и Хууу-фу-у.

Через несколько мгновений слева появилась Мрииаа.

Хууу-фу-у тихо произнёс её имя.

Самка посмотрела в его сторону.

Несколько ударов сердца никто не двигался. Мриигру продолжал нюхать воздух, Мрииаа держала голову в сторону Хууу-фу-у, а наконечники вокруг оставались опущены чуть ниже груди.

Потом один из охотников справа попытался пройти глубже между кустами.

Мрииаа мгновенно переместилась и закрыла ему путь.

Охотник остановился и перехватил копьё обеими руками.

— Отойди назад и не трогай её! — крикнул я.

Человек сделал полшага назад.

И в этот момент с другой стороны кто-то ударил Мриигру копьём.

Наконечник вошёл неглубоко в бок. Самец отскочил, развернулся и замер. Он посмотрел сначала на торчащее древко, потом на лицо человека, которого знал с детства; уши повернулись вперёд, затем прижались, а пасть ещё оставалась закрытой.

— Хватит! — заорал я. — Назад все!

Мрииаа повернула голову на крик. Охотник перед ней решил, что внимание ушло, и ударил.

Наконечник скользнул по плечу Мрииаа и рассёк кожу.

Мрииаа отпрянула, прижала уши и резко развернулась к человеку.

Второй удар уже не состоялся.

В следующий миг она прыгнула ему в грудь.

Человек успел выставить древко, но между кустами ему не хватило места. Мрииаа ударила лапой по руке. Копьё ушло в сторону. Следующий удар пришёлся в лицо.

Почти одновременно исчез Мриигру.

Он не бросился прямо на тех, кто ранил его. Ушёл в кусты, и я потерял его из виду.

Справа раздался короткий мужской крик.

Почти сразу за первым раздался второй крик.

Люди начали двигаться к звуку, хотя проход был слишком узким. Два копья сцепились наконечниками. Один мужчина толкнул другого, пытаясь пройти.

— Не лезьте! Назад на открытое место!

Передние люди уже входили в боковые проходы, и мой крик тонул в голосах тех, кто требовал окружать логово.

Мриигру вылетел сбоку, сбил человека и исчез прежде, чем три остальных успели развернуть копья. Раненый остался на земле, держась за шею.

В другом проходе Мрииаа уже дралась с двумя. Один попал ей в бок. Самка взвизгнула, отступила и тут же снова бросилась, когда человек попытался выдернуть наконечник.

Она сбила его на склон. Он покатился вниз и увлёк за собой ещё одного.

Через несколько минут никакого общего боя уже не существовало.

Были отдельные крики в разных промоинах. Люди не знали, где находятся обе ррау. Тот, кто видел Мриигру, не видел Мрииаа. Тот, кто пытался помочь слева, открывал проход справа.

Тум-аа-фу-у сумел собрать возле себя пятерых и начал отводить их к более широкому месту. Пятеро возле Тум-аа-фу-у впервые за несколько минут снова поставили наконечники в одну сторону и начали отходить вместе. Они поставили копья наружу и почти вышли из узкой промоины, когда сверху посыпались люди из другой группы, отступавшие от Мрииаа. Один упал прямо на древка. Строй рассыпался.

Мриигру появился сразу после этого. Он бросился не на копья, а на крайнего человека, которого вытолкнули в сторону. Тум-аа-фу-у успел ударить самца в плечо. Наконечник вошёл глубоко. Мриигру отскочил, и на несколько мгновений мне показалось, что Тум-аа-фу-у действительно сможет вывести остальных.

Потом один из раненых позади закричал и рванулся через строй. Люди разошлись, чтобы не упасть вместе с ним. Этого промежутка ррау хватило.

Я больше не видел Тум-аа-фу-у живым.

С другой стороны На-ток вместе с тремя женщинами пыталась увести детей вверх по склону. Они не участвовали в нападении, но дорога назад уже проходила через тех же людей, которые бежали от логова. Ребёнок упал, женщина остановилась поднять его, следующие налетели сзади. Мрииаа появилась ниже по проходу.

Я кричал им уходить в сторону, через кусты, не по основной тропе. Кто-то услышал. Большинство — нет.

Копья всё-таки находили цель: на боку Мриигру появилась длинная полоса крови, а Мрииаа начала беречь одну переднюю лапу.

Я увидел Мриигру с обломком древка в боку. Он хромал на заднюю лапу. На морде была кровь, часть её принадлежала ему. Мрииаа появилась на гребне с длинной раной вдоль живота.

После нескольких бросков между людьми уже не оставалось общей линии: одни пятились, другие пытались пройти вперёд, третьи разворачивали копья в проходах, где древки цеплялись друг за друга.

Кто-то закричал, что надо уходить.

Отступающие перекрыли проходы друг другу, а несколько людей всё ещё двигались к котятам; ррау оказались между двумя потоками людей и перестали искать свободный выход.

Мрииаа бросилась туда, где люди были ближе всего к детёнышам.

Хууу-фу-у оказался перед ней.

Я увидел его между двумя кустами. В руке было копьё. Он не ударил сразу.

— Мрииаа, стой, это я! — крикнул Хууу-фу-у.

Самка остановилась на долю мгновения.

Он произнёс её имя снова, тем же звуком, которым звал много лет. Уши Мрииаа на мгновение повернулись к нему. Из-под корней пискнул котёнок; самка резко оглянулась туда, снова увидела людей между собой и логовом и прижала уши. Хууу-фу-у сделал шаг.

Мрииаа оттолкнулась задними лапами и прыгнула прямо на него.

Он успел ударить. Наконечник вошёл ей в грудь сбоку.

Мрииаа дёрнулась от удара, но её масса уже несла обоих вперёд.

Они упали вместе. Когда самка поднялась, Хууу-фу-у остался лежать.

Я побежал к нему, но кто-то врезался в меня сбоку. Люди отступали через тот же проход, по которому ещё минуту назад шли вперёд. Один раненый лежал поперёк. Его пытались перешагнуть, кто-то упал сверху. Сзади кричали женщины и дети, которые увидели бегущих охотников и поняли только то, что всё пошло не так.

— Не бегите к ним! В сторону! — кричал я.

Сверху по склону послышался хриплый рык. Люди, которые ещё пытались отступать по тропе, шарахнулись к кустам.

Мриигру, уже тяжело раненный, двигался рывками и бил ближайшего, кто оказывался между ним и логовом. Он не преследовал одного выбранного человека: его внимание каждый раз перехватывало новое движение, поэтому брошенное оружие не делало бегущего безопаснее.

Иик-э-у оказалась возле большого камня с обоими нашими детьми. Ха-ха-топ стоял рядом с ней, младшего она держала одной рукой. В другой было короткое копьё. Она не могла уйти вверх: туда уже лезли люди. Вниз шли бегущие.

Я пробрался к ней почти вплотную.

— В кусты. Не по тропе.

Она посмотрела за моё плечо и сразу потянула детей в сторону. Ха-ха-топ споткнулся о корень. Я успел подхватить его за руку и поставить на ноги.

В этот момент снизу закричали. Мрииаа появилась между людьми. На груди у неё торчал обломок копья Хууу-фу-у. Она двигалась уже медленнее, но никто из стоящих возле нас не решился идти ей навстречу.

Иик-э-у толкнула Ха-ха-топа дальше в кусты.

— Уводи Ха-ха-топа через кусты, быстрее.

Я хотел взять младшего ребёнка, но сверху на нас вывалились двое отступающих мужчин. Один сбил меня плечом. Второй упал между женщиной и детьми. Всё снова смешалось.

Когда я поднялся, Ха-ха-топа уже не видел. Иик-э-у кричала имя Ха-ха-топа. Потом крик оборвался другим шумом.

Я двинулся на крик Иик-э-у, когда сверху снова посыпались камни. Один из мужчин бросал их через головы бегущих, пытаясь задержать Мриигру.

Один камень прошёл мимо кошки и ударил меня в висок.

Удара я почти не почувствовал.

Земля оказалась перед лицом слишком быстро.

Звук криков оборвался раньше, чем я коснулся земли.

Сознание вернулось от боли.

Сначала я слышал собственное дыхание. Потом понял, что вокруг больше никто не кричит.

Я попытался поднять голову. Мир дёрнулся, и меня вырвало рядом с рукой.

Люди лежали между кустами, на склонах, в проходах. Некоторые упали там, где пытались бежать. Несколько тел были придавлены другими. Дальше, возле более открытого места, лежали женщины и дети, до которых драка дошла после того, как передняя часть группы распалась.

Тум-аа-фу-у лежал неподалёку лицом ко мне. Я дотянулся до его кисти и сжал пальцы, но рука осталась тяжёлой и холодела. Дальше, возле детей, лежала Иик-э-у. Ай-ш-шр-у упала на бок, обеими руками закрывая живот. Ха-ха-топ лежал между кустами так тихо, что первое мгновение я всё ещё ждал привычного рывка, которым он всегда вскакивал после падения. Он не шевельнулся. Хууу-фу-у остался там, где упал вместе с Мрииаа, а Кха-кк-хо-у лежал возле сломанного копья. Я перестал тянуться к следующему телу: ни один из тех, кого я видел, не пытался подняться или звал других.

Первым среди лежащих рядом тел шевельнулся Мриигру.

Он лежал в нескольких шагах, весь в крови. Один бок поднимался плохо. Передняя лапа не держала вес. Самец увидел, что я двигаюсь, и начал ползти.

Каждый рывок продвигал Мриигру всего на несколько ладоней; задняя лапа волочилась, а бок оставлял кровь на земле.

Он добрался до меня, ткнулся мордой в плечо, потом лизнул лицо. Я почувствовал тёплую кровь на щеке вместе с шершавым языком.

Через несколько вдохов Мриигру перестал дышать.

Мрииаа лежала дальше, ближе к корням, где прятались котята.

Под её животом шевелились два маленьких тела.

Когда я пополз к ней, самка подняла голову. Глаза ещё следили за мной. Она не зарычала.

Один котёнок вылез наружу. Мрииаа слабо толкнула его мордой в мою сторону. Потом так же двинула второго.

Я подтянул обоих к себе.

Самка ещё некоторое время смотрела.

Потом голова опустилась на землю.

Я сидел, гладил котят и думал, как жить дальше. Голова болела всё сильнее. Казалось, это уже не просто сотрясение: кость треснула, и мозги вот-вот полезут наружу.

Потом пришли гиены. Мёртвые ррау их не пугали. Маленькие — тем более. А одинокий полумёртвый охотник не пугал совсем.

Одну я всё-таки перед смертью поймал на копьё.

Научная справка

Время и место. Действие главы отнесено примерно к 1,45 млн лет назад, к отложениям Окотского члена формации Кооби-Фора на восточном берегу древнего бассейна Туркана в Кении. Для этого интервала реконструируются неоднородные и быстро меняющиеся условия: открытые травянистые пространства соседствовали с древесной растительностью, пойменными и прибрежными участками, мелководьями и сезонно затапливаемыми зонами. Такая мозаика объясняет близкое соседство крупных травоядных, водных животных, хищников и нескольких видов гоминин.

Люди и парантропы. В Окотском члене около 1,5 млн лет назад достоверно присутствовали ранние представители Homo erectus в широком смысле, которых в африканском контексте часто называют Homo ergaster, а также Paranthropus boisei. Таксономические границы внутри раннего Homo остаются предметом дискуссии, поэтому в научной литературе одни и те же восточноафриканские находки могут обсуждаться в рамках разных схем. Сам факт сосуществования раннего Homo и Paranthropus в районе Турканы для этого времени хорошо подтверждён ископаемым материалом.

Илеретские следы. Возле Илерета обнаружены многочисленные поверхности со следами гоминин возрастом около 1,5 млн лет. В опубликованной выборке описаны 97 человеческих следов как минимум от двадцати особей. Они показывают в целом современный тип переноса веса при ходьбе и хорошо развитую продольную арку стопы. Следовые поверхности залегают в тонкозернистых прибрежных осадках между датированными вулканическими туфами. Современное местонахождение активно размывается ливневыми потоками и оврагами, поэтому повторное вскрытие старой следовой поверхности эрозией геологически естественно. В главе конкретные отпечатки, которые узнаёт рассказчик, являются художественной привязкой к этому реальному комплексу следов.

KNM-ER 741. Реальная находка KNM-ER 741 — проксимальная часть левой большеберцовой кости гоминина из Окотского члена, возраст которой оценивается примерно в 1,45 млн лет. Современное исследование поверхности выявило одиннадцать изученных повреждений: девять из них классифицированы как порезы, совместимые со следами каменного орудия, а два — как следы зубов. По форме два зубных повреждения наиболее близки следам плотоядных кошачьих, специализирующихся на мясе. Расположение порезов на задней стороне большеберцовой кости согласуется со снятием мышечной ткани. Научные данные не позволяют определить, кто именно оставил порезы, какому виду принадлежал владелец кости, что стало причиной его смерти и в какой последовательности к туше получили доступ кошка и гоминин. Поэтому принадлежность этой особи к Paranthropus и конкретная последовательность событий в главе являются выбранной реконструкцией, тогда как число и характер повреждений взяты из находки.

Разделка туш. Археологические комплексы Окотского члена содержат сотни костей животных со следами каменной разделки. Исследования стоянок около 1,5 млн лет показывают снятие мяса, расчленение и извлечение костного мозга из туш разного размера. Это делает интенсивную разделку крупных животных и использование длинных костей ради мозга обычным для реконструкций поведения раннего Homo этого времени.

Крупные кошки и гиены. В восточноафриканской фауне раннего плейстоцена сохранялись саблезубые кошачьи. Для Окотского члена Кооби-Фора известны поздние восточноафриканские находки Homotherium; также из этого временного интервала региона известен Megantereon. Крупные кошачьи, гиены и другие падальщики образовывали богатое сообщество хищников и регулярно конкурировали за туши. Поэтому быстрая концентрация гиен возле свежей разделки, попытки оттеснить людей от мяса и осторожность гиен рядом с крупными кошачьими соответствуют экологии таких сообществ.

Вода и крупная фауна. Окотские археологические участки часто связаны с мелководными, болотистыми и сезонно затапливаемыми зонами. В следовых и костных комплексах района представлены крупные наземные и водные млекопитающие, включая бегемотов и разнообразных полорогих, а также крокодилов. Поэтому действие у водопоев, ловушки на подходах к воде, опасность крокодилов и встречи с крупными травоядными соответствуют известной среде восточной Турканы раннего плейстоцена.

Каменные технологии и огонь. К 1,45 млн лет назад в Восточной Африке уже существовали развитые каменные индустрии, а раннеашельские комплексы в бассейне Турканы имеют ещё более древний возраст. В Кооби-Фора также известны участки около 1,5 млн лет с термически изменёнными осадками, которые обсуждаются как возможные следы огня; степень контроля огня ранними людьми этого времени остаётся научно спорной.

Глава 12. Страшный суп. Часть 1.

Глава 39. Страшный суп

Вид Радости: ранний Homo, точная видовая принадлежность не установлена

Время: около 1,42 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Центральная Европа, предгорья и долины у северо-восточной окраины Карпатского бассейна

Часть I

Холод я почувствовал раньше, чем успел нормально вдохнуть. Воздух обжёг мокрую кожу, и я попытался подтянуть колени и прикрыть грудь руками, но тело ещё не слушалось. Меня сразу прижали к тёплому животу, накрыли тяжёлой пахнущей жиром шкурой, а над головой прозвучал низкий успокаивающий звук.

В Африке новорождённому тоже бывает холодно. Ночь, дождь, ветер, мокрая шерсть — ничего необычного. Но здесь холод оставался даже тогда, когда ветер стихал. Он шёл от земли, проникал под шкуру и не давал согреться. Женщина, державшая меня, была обмотана ещё одной шкурой поверх первой, а вокруг сидели взрослые, прикрывая голые участки тела ладонями и прижимаясь друг к другу спинами.

За ветровым заслоном шуршали сухие листья. Две длинные жерди были воткнуты наклонно, между ними набросали ветки и траву, а сверху прижали плохо очищенную шкуру. С одной стороны такой экран действительно задерживал ветер. С остальных сторон никакой защиты не было.

Женщину, которая меня родила, звали Хууу-аа — Ветер-женщина. Она получила имя задолго до моего рождения за привычку идти быстрее остальных женщин, пока дети не заставили её сбавить шаг. Даже с младенцем на груди Хууу-аа редко оставалась в середине семейной ячейки: ей всё время хотелось видеть, куда движутся передние.

Моего нынешнего отца звали Бум-фу-у — Плечо-охотник. Левое плечо у него было заметно выше правого после старой травмы, а новое имя появилось потому, что при добивании крупного зверя он любил вкладываться в копьё всем корпусом. Я долго видел его только снизу: широкая грудь, спутанные волосы на животе, тяжёлые руки и постоянно разбитые костяшки пальцев.

В первые недели я мог сделать очень мало, кроме как есть, спать, мёрзнуть и смотреть на то, что попадало в узкое поле зрения. Этого хватило, чтобы понять главное. Растительность желтела и опадала, ночи становились холоднее, взрослые всё чаще обматывали детей дополнительными кусками шкуры. Я родился осенью, и впереди была зима.

Значит, я действительно оказался далеко от привычной Восточной Африки. Точный ответ пришлось отложить. Новорождённый может помнить устройство небесной сферы сколько угодно, но если глаза не способны нормально сфокусироваться на лице в нескольких шагах, определять широту по звёздам рано. Я лежал возле живота матери и ждал, пока тело догонит голову хотя бы в этом.

К следующей зиме зрение уже позволяло рассматривать ночное небо. Несколько ясных ночей я следил за вращением звёзд вокруг северной части небосвода и оценил широту примерно в сорок восемь градусов. Этого было достаточно, чтобы окончательно исключить привычные районы Африки и Кавказа. Широкая речная долина, окружающие её горы и вулканические породы позже сузили выбор до северо-восточной окраины Карпатского бассейна. Точную точку без долготы я определить не мог, но регион уже представлял достаточно хорошо.

Гораздо раньше стало понятно, насколько необычна сама группа. Сначала мне казалось, что людей просто много. Потом их становилось всё больше. Когда я научился держать голову и мог смотреть по сторонам с рук матери, обнаружилось, что за нашей семейной ячейкой идёт другая, впереди видна третья, а на дальнем склоне иногда появляются ещё люди. На стоянках они не собирались в одну плотную толпу. Между ближайшими семьями оставались десятки и сотни шагов, а вся цепь могла растягиваться так далеко, что её концов я не видел.

К двум годам я уже неплохо считал взрослых и детей вокруг себя и пытался оценивать тех, кого видел на переходах. Получалось около четырёх сотен. Число гуляло: кто-то отставал, кто-то на несколько дней уходил в сторону, несколько семей могли исчезнуть за лесистым гребнем и вернуться позже. Но это была одна связанная общность. Люди узнавали друг друга, женщины переходили между родственными ячейками, дети знали взрослых из соседних частей цепи, а при опасности один крик быстро подхватывали дальше.

Я долго не понимал, зачем они вообще держатся вместе. Четыреста человек должны были выедать местность быстрее, чем успевали находить новую пищу. Так и происходило бы, если бы все кормились на одном участке. Но они не кормились.

Каждая семейная ячейка большую часть дня жила почти самостоятельно. Женщины собирали корни, орехи, зелень и всё съедобное, что ещё оставалось к поздней осени. Мужчины и подростки проверяли следы, искали мелкую добычу, разрывали старые туши, если находили их раньше крупных падальщиков. Соседняя ячейка могла находиться в нескольких сотнях шагов и заниматься тем же самым, не подходя к нашей.

Всё менялось, когда кто-то замечал крупного зверя. Первый раз я увидел это зимой, уже уверенно держась на ногах. Семья впереди нас подняла тревожный крик. Бум-фу-у сразу бросил связку мяса, которую нёс на плече, схватил копьё и побежал. Остальные взрослые мужчины последовали за ним. Хууу-аа подхватила меня одной рукой и пошла следом вместе с женщинами, которые могли двигаться быстро.

На белёсой траве впереди мелькнуло тяжёлое тело крупного быкоподобного животного. Несколько охотников уже гнали его от леса. С другого склона спускались люди, которых утром рядом не было, а следом появились новые семейные ячейки. За короткое время вокруг одного зверя оказалось несколько десятков взрослых.

Копья у них были настолько примитивными, что первое время я не верил собственным глазам. Прямую палку очищали от сучьев, один конец долго скребли острым камнем, пока не получалось деревянное остриё. Даже огонь для закалки не использовали, потому что огня не было.

Зверя загнали к сырому низкому месту. Один мужчина попытался ударить сбоку и получил рогом в бедро. Его отбросило, но остальные продолжили окружение. Кто-то бил дубиной по ногам, кто-то колол копьём, несколько мужчин орали и размахивали руками, не давая животному выбрать свободное направление. Победа получилась не благодаря оружию, а благодаря числу людей и тому, что они могли сменять друг друга.

Когда животное наконец упало, вокруг него сразу начался новый конфликт. Ближайшие семьи пытались отрезать себе лучшие куски. Кто-то схватил печень ещё до того, как тушу раскрыли полностью. Два мужчины сцепились из-за полосы жира. Их растащили родственники, но через несколько минут те же люди вместе удерживали ногу, пока третий резал мясо каменным отщепом.

Так я наконец понял, зачем им требовалась общность почти в четыреста человек.

Редкую крупную добычу сначала требовалось найти на огромной территории, потом не потерять и, если она опасна, задавить числом. Обычная группа из тридцати человек могла неделями видеть только следы и уходящие вдаль спины. Здесь обнаружение одним человеком превращалось в общий сигнал.

При этом вся система держалась не на дружбе. Люди ругались, дрались и постоянно отнимали друг у друга мелкие вещи. Они просто знали, что окончательный разрыв делает каждую часть слабее.

Меня больше удивляло другое. Их предки когда-то умели больше. Среди камней иногда попадались формы, похожие на очень грубые остатки ашельской традиции. Один старик мог несколько часов отбивать крупный кусок с двух сторон, но делал это без уверенности, будто повторял движение, смысл которого давно потерял. Молодые чаще брали первый удобный отщеп и выбрасывали его, когда кромка тупилась. Хороший рубильный инструмент не был нормой. Сложных креплений я не видел вовсе.

С огнём произошла другая потеря: люди сохранили память о нём, но утратили способ его получения.

Не как о технологии. Как о странной вещи из рассказов стариков. В языке сохранился звук, обозначавший огонь, и жест колышущихся пальцев. Когда молния ударила в далёкий склон и ночью над лесом появилось красное зарево, старики называли его тем же словом. Один показывал, как когда-то его мать видела горячее дерево, которое не гасло долго. Другой утверждал, что старые люди умели переносить маленький огонь, но никто из слушавших не знал как.

Люди жили здесь уже много поколений: они сами дошли до использования шкур от холода, но за то же время успели потерять часть технологий предков.

Шкуры были отдельной бедой. Их снимали, очищали камнем насколько хватало терпения, иногда сушили, но полноценной выделки почти не было. После дождя они тяжелели и начинали вонять. Потом высыхали так, что сгибались с хрустом. Через несколько недель края рвались, шерсть выпадала, кожа трескалась.

Хууу-аа постоянно меняла куски, которыми укрывала меня ночью. Она не знала, почему одна шкура служит дольше другой, зато быстро замечала результат. Это сделало её первым взрослым человеком, через которого я смог хоть немного влиять на происходящее.

К тому времени мне было чуть больше двух лет. Зимой на мелкой воде возле берега замёрз прозрачный лёд. Днём солнце поднялось достаточно высоко, и я нашёл кусок почти без пузырьков. Самостоятельно превратить его в приличную линзу двухлетними руками оказалось сложнее, чем я ожидал. Лёд постоянно выскальзывал из рук, а пальцы быстро немели. Я облизывал поверхность, тёр её ладонями, пытался сгладить края и в итоге получил кривую ледяную шайбу, которая почти не собирала свет в одной точке.

Хууу-аа некоторое время наблюдала, потом отобрала у меня лёд, решив, что я просто мёрзну ради игры.

Я забрал его обратно и показал на солнце, потом на сухие волокна травы возле заслона.

По её лицу было видно, что связь между льдом, солнцем и сухой травой она не поняла.

Пришлось снова поднести лёд к труту и двигать его, пока на траве не появился крошечный яркий кружок. Хууу-аа присела рядом и стала следить за моими руками. Я двигал кусок слишком резко, поэтому пятно постоянно уходило. Тогда она взяла мои руки своими и удержала.

Через несколько мгновений из сухих волокон потянулась тонкая струйка дыма.

Хууу-аа отдёрнула руки так быстро, будто из травы выползла змея. Я зажал трут ладонями от ветра и едва не раздавил тлеющее место. Она снова вмешалась, на этот раз осторожнее. Мы добавили сухих волокон, и дым стал густеть. Я осторожно подул на тлеющее место, после чего Хууу-аа повторила движение.

Когда к тлеющим волокнам добавили ещё сухой травы, над ними поднялось маленькое пламя.

Хууу-аа отшатнулась и позвала взрослых таким криком, будто рядом появилась опасность.

К нам сбежались ближайшие взрослые. Бум-фу-у сначала решил, что горит заслон, и ударил по огню шкурой. Я успел вцепиться в его запястье. Хууу-аа оттолкнула его и быстро показала последовательность: лёд, солнце, сухая трава, дым.

Повторить получилось не сразу. Второй кусок льда был мутнее, а третий треснул ещё во время обработки. Но через некоторое время один из мужчин добился нового дымка уже без моих рук.

На следующий день огонь появился у соседней семейной ячейки. Через несколько дней ещё дальше по цепи.

Через пару недель я увидел костёр у людей, с которыми лично почти не общался. Один подросток гордо показывал другому, как держать лёд над трутом, и даже не посмотрел в мою сторону.

Меня это устраивало. В прошлых жизнях я уже видел, как быстро полезный приём перестаёт связываться с тем, кто показал его первым. Важно было другое: люди начали носить тлеющие угли между стоянками, засыпать их золой на ночь и передавать соседям, если собственный огонь гас. До весны я успел через взрослых показать и добывание огня трением. Получалось хуже, чем с хорошей ледяной линзой, зато способ не зависел от мороза и ясного солнца.

Проблема заключалась в том, что люди научились получать и сохранять огонь намного быстрее, чем безопасно с ним обращаться.

Первый большой пожар начался весной, когда снег уже сошёл и старая трава успела высохнуть.

Одна семейная ячейка оставила тлеющие ветви возле сухой прошлогодней травы. Ветер поднялся после полудня. Сначала загорелось небольшое пятно. Через несколько минут пламя уже распространялось по склону быстрее, чем взрослый успевал уходить от него.

Крик передавался по цепи так же, как сигнал о добыче, только теперь люди бежали не к одному месту, а от него. Женщины хватали детей и уводили их к каменистым участкам, мужчины пытались затаптывать край пламени и отступали, когда дым закрывал глаза. Ветром перебросило искры за узкую полосу голой земли, и загорелись кусты.

Бум-фу-у вернулся за оставленной связкой шкур и выскочил из дыма с обожжёнными волосами на правой руке. Другой мужчина не успел. Его нашли позже у каменистого ручья. Он ещё дышал, но кожа на спине и боку была обуглена так глубоко, что через два дня он умер.

Никто не связал его смерть со мной. Люди ругали тех, кто оставил огонь, били виновного мужчину, потом всё равно вечером разожгли новые костры.

После второго пожара следующей осенью вокруг стоянок уже начали вытаптывать траву. Не потому, что я объявил правило. Несколько семей увидели, что там, где вокруг огня была голая земля, пламя не уходило дальше, и начали повторять это без моих объяснений.

Так же распространялся обжиг деревянных наконечников. Я сунул палку в угли, дал поверхности потемнеть, потом соскрёб обугленный слой. Бум-фу-у посмотрел, попробовал на своём копье и через несколько дней делал это уже быстрее меня. Он начал учить другого мужчину, и через несколько дней тот уже обжигал копья самостоятельно.

С кожей пришлось дольше. Мне не хватало силы нормально растягивать большие шкуры, а химии, которую можно было бы воспроизвести из доступных материалов за один показ, окружающие всё равно бы не поняли. Я начал с простого: лучше очищать внутреннюю поверхность, дольше разминать кожу при сушке, использовать жир и дым, не оставлять мокрую шкуру сложенной. Хууу-аа заметила разницу раньше остальных. Через год её накидки всё ещё были грубыми, но уже не превращались в доску после первого дождя.

В то же время я сделал первую сумку. Первая сумка получилась плохо: кусок кожи я согнул, проколол острым отщепом и протянул через отверстия тонкую жилу. Отверстия вышли неровными, два порвались, ремень оказался слишком длинным и бил по ноге. Я всё равно носил сумку несколько дней, пока одна взрослая женщина не забрала её, распустила половину креплений и собрала заново. Её вариант оказался крепче моего.

После этого сумки начали появляться у других. Я использовал свою не только для еды.

На переходах мне попадались тяжёлые жёлтые крупинки и редкие мягкие блестящие куски, которые взрослые иногда подбирали, рассматривали и выбрасывали. Я не мог устраивать поисковые экспедиции и не собирался уходить от группы один. Просто отмечал места, куда нас приводил обычный маршрут, и забирал то, что видел под ногами или в размытых берегах.

Жёлтый металл встречался чаще белого. Иногда попадались зерна, где цвет был промежуточным. Я складывал их в сумку, а в нескольких гротах, где группа останавливалась по дороге, прятал в глубокие щели и заваливал камнем.

Хууу-аа однажды увидела, как я засовываю очередной блестящий кусок между камнями, вытащила его, покрутила перед глазами и показала вопрос.

Я объяснил настолько, насколько позволял язык: хороший камень, потом огонь, потом полезная вещь.

Она посмотрела на мягкий металл, который легко царапался камнем, и показала, что полезная вещь из него получится плохая.

Спорить с ней тогда было бессмысленно, потому что в тот момент мягкий металл действительно не давал никакой практической пользы.

Медь я тоже нашёл раньше, чем смог что-либо с ней сделать. Зеленоватые и тёмные минералы в камне выглядели знакомо. Я запомнил место и несколько раз возвращался туда вместе со взрослыми, когда маршрут проходил рядом. Оловянной руды я не видел.

До пяти лет металлургия оставалась только запасным планом. Всё изменилось, когда в одном из переходов группа вышла к россыпям чёрного стекловатого камня.

Сначала я заметил один осколок в ручье. Он был чёрным, с тусклой выветренной коркой, а свежий скол блестел. Я поднял его, ударил подходящим камнем и получил тонкую раковистую кромку.

От лёгкого касания кромка сразу разрезала кожу на пальце. Я долго смотрел на кровь, потом на склон выше ручья.

Выше по склону лежали другие куски того же чёрного материала. Через несколько десятков шагов их стало больше. Некоторые были размером с кулак, другие крупнее головы ребёнка. Взрослые раньше использовали отдельные чёрные камни, но не выделяли их среди остальных: внешняя корка скрывала качество, а неудачный кусок с включениями ломался хуже хорошего обычного камня.

Я начал отбирать плотные блоки и показывать, под каким углом бить. Бум-фу-у быстро понял, зачем я это делаю.

Бум-фу-у взял первый длинный острый скол, провёл им по полосе сырой кожи и разрезал её одним движением там, где обычным отщепом пришлось бы пилить. Потом посмотрел на меня, забрал второй кусок и сел раскалывать сам.

Взрослые снова быстро обогнали меня. У меня были знания, но их кисти были сильнее, точнее и привычнее к ударной работе. Через сезон несколько мужчин и женщин делали хорошие пластины лучше, чем я в пятилетнем теле.

Меня это устраивало: взрослые должны были уметь работать без меня, а найденная раньше медь могла подождать.

Без олова она не давала такого преимущества, ради которого стоило строить печи, добывать руду, жечь огромное количество топлива и объяснять десятки операций. Чёрный камень уже давал режущую кромку, которой мне хватало для большинства нужных вещей.

Я впервые за эту жизнь позволил себе просто сидеть у ручья и улыбаться тому, насколько удачно нам попался маршрут.

Глава 12. Страшный суп. Часть 2.

Часть II

Копьёмёталку я не показывал ещё почти два года. Причина была не в осторожности. Люди только начали нормально использовать новые каменные кромки, а составное оружие требовало сразу нескольких новых операций. Сначала я добился того, чтобы короткие тонкие пластины вставляли в расщеплённый конец древка и стягивали сухожилием. Первые крепления разваливались после удара. Потом женщины, которые лучше мужчин работали с жилами и кожей, начали затягивать их аккуратнее. Смола и другие доступные клеящие смеси появились позже, когда мне уже хватало рук и терпения самому заниматься подготовкой.

К семи годам у нескольких десятков охотников были каменные наконечники. Они всё ещё предпочитали подойти ближе и ударить привычным способом. Длинное копьё давало чувство контроля: зверь перед тобой, оружие в руках, движение понятно. Мой первый короткий дротик с отдельной метательной планкой большинство взрослых приняло за детскую игрушку.

Бум-фу-у тоже считал лишнюю планку бесполезной и не скрывал своего отношения.

Он посмотрел, как я упираю конец дротика в выступ на планке, и показал мне обычное копьё. Потом сделал короткий бросок рукой и ткнул пальцем в своё оружие: зачем лишняя палка, если копьё и так летит?

Я отошёл к открытому месту и бросил. Дротик ушёл дальше обычного, но в землю вошёл боком. Детская рука не удержала направление.

Бум-фу-у фыркнул так выразительно, что смысл его оценки не требовал перевода.

Через несколько дней я уговорил попробовать мужчину по имени Ай-ш-бум — Шрам-плечо. Широкий старый рубец пересекал его левое плечо и уходил к ключице. Ай-ш-бум не любил новое, зато любил всё, что позволяло держаться дальше от рогов. Шрам он получил именно на охоте.

Первый его бросок ушёл вверх и упал почти вертикально. Второй бросок оказался ещё хуже первого и едва не ушёл в сторону от выбранной цели.

На третьем Ай-ш-бум перестал пытаться бросать планку вместе с дротиком, позволил ей остановиться в руке и наконец поймал правильное движение. Дротик вошёл в старый трухлявый ствол дальше и глубже, чем его обычное копьё с той же дистанции.

Ай-ш-бум не бросил новую затею и попробовал ещё раз, уже медленнее. К вечеру планка уже была у Бум-фу-у.

Через сезон копьёмёталки оставались далеко не у всех. Сильные взрослые мужчины по-прежнему доверяли длинному копью. Молодые осваивали новый бросок быстрее, а подростки начинали с него почти без сопротивления. Настоящее изменение стало видно не возле мишеней, а на охоте.

Большое стадо лошадеподобных животных мы нашли в начале тёплого сезона. Раньше десятки людей попытались бы подойти достаточно близко, потом долго гнали бы выбранное животное, заставляя его ошибиться или уйти туда, где ждут другие. Теперь первые дротики полетели раньше.

Первый дротик прошёл мимо, а второй ударил молодого самца в круп и остался торчать. Ещё два попали в бок. Животное продолжало бежать, но уже через несколько сотен шагов отставало от стада. Охотники не полезли под копыта. Они держались на расстоянии и бросали снова, когда появлялась возможность.

В тот день никто не получил перелома. Потом была охота на крупного оленя, где погиб один мужчина: зверь развернулся неожиданно и распорол ему живот рогом. Новое оружие не отменяло ошибок и не превращало нас в безопасных охотников. Но число тяжёлых ранений снижалось, а небольшая группа взрослых всё чаще могла сделать то, для чего прежде звали соседей.

Первые годы огромная общность почти не замечала изменения. Сигналы о добыче всё равно передавали дальше по привычке. Люди приходили и получали долю мяса. Потом несколько семей начали задерживать сигнал.

Я впервые увидел это, когда мне было около девяти. Мы нашли небольшую группу оленей утром. Ай-ш-бум заметил свежие следы, Бум-фу-у вывел нас к животным, а шестеро охотников быстро отделили молодого самца. После нескольких попаданий он лёг ещё до полудня.

Бум-фу-у уже поднял голос, чтобы позвать соседей, но старший мужчина другой семьи схватил его за руку и показал на тушу, потом на наших детей.

Мяса хватало нашей ячейке, а если позвать остальных, значительную часть туши пришлось бы отдать людям, которые не участвовали в погоне.

Бум-фу-у вырвал руку и всё-таки крикнул. Но в следующий раз он сам молчал дольше.

Первый настоящий разрыв произошёл не после драки, а после удачной охоты. Мы взяли молодого оленя в середине дня, и к вечеру к туше подошли родственники из дальней части общей цепи. Раньше никто не спрашивал, сколько они пробежали за зверем и участвовали ли вообще: мясо делили между всеми, кто успел прийти. На этот раз Бум-фу-у встал перед уже снятой задней ногой и не отдал её старшему мужчине из другой семейной ветви.

Тот сначала решил, что Бум-фу-у шутит. Потом потянул мясо на себя. Бум-фу-у ударил его предплечьем в грудь и показал на наших детей, которые сидели возле шкуры и ждали еды. В ответ мужчина показал на собственных детей и потребовал привычную долю. К ним сразу подошли братья с обеих сторон. Несколько лет назад этим всё и закончилось бы: покричали бы, подрались, поделили тушу хуже, чем могли, а утром снова пошли одной растянутой цепью.

Теперь дальние родственники просто забрали то, что уже держали в руках, и ушли. Никто их не остановил. На следующий день они не появились на привычном месте впереди нас. Ещё через день мы увидели их дым далеко на другом склоне. Они по-прежнему отвечали на тревожные крики и могли прийти к большой добыче, но ждать нас на обычном переходе больше не собирались.

Таких уходов стало больше. Семьи, которые раньше терпели друг друга из-за необходимости собирать десятки взрослых на одну охоту, теперь обнаруживали, что двадцати или тридцати охотников им часто хватает. Старая обида из-за женщины, спор о мясе или просто нежелание ждать отставших становились достаточной причиной выбрать соседнюю долину. За несколько холодных сезонов общая сеть разделилась на три крупные части — примерно по сотне с лишним человек каждая. Родство никуда не исчезло, но при встрече у одной туши мужчины теперь сначала держали оружие в руках и только потом решали, можно ли подойти ближе.

Мне тогда было около одиннадцати. Я всё ещё не мог приказать взрослым, хотя к моим странным занятиям давно привыкли.

В одном столкновении за тушу это едва не закончилось плохо. Наша группа первой нашла убитого хищником оленя. Другая подошла позже и решила, что людей у нас мало. Мужчины начали расходиться по сторонам, показывая, что собираются забрать мясо.

Взрослые рядом со мной сразу построились напротив. Ай-ш-бум поднял копьё и показал идти прямо.

Я схватил его за локоть и показал на кусты сбоку. Ай-ш-бум оттолкнул мою руку и снова показал идти прямо.

Я снова указал: двое в кусты, остальные остаются. Чужие видят нас здесь, подходят, а двое выходят им за спину.

Ай-ш-бум понял. Посмотрел на взрослых мужчин, потом на меня. Он мог просто пойти вперёд, как привык. Вместо этого отправил в кусты Бум-фу-у и ещё одного охотника.

Схватка закончилась почти без боя. Чужие подошли, увидели двух мужчин у себя сбоку и остановились. Несколько минут обе стороны кричали, бросали угрозы и показывали на тушу. Потом другая группа отступила.

Никто после этого не объявил меня военным гением. Вечером Ай-ш-бум даже отобрал у меня лучший кусок печени, потому что считал, что взрослым охотникам положено раньше. Но через несколько месяцев перед другой дракой он сам показал двум мужчинам обойти противника сбоку.

Мне было достаточно того, что приём запомнили и начали повторять без моего участия.

Второй распад произошёл ещё спокойнее первого. Наша группа держалась около сотни, потом две большие семейные ветви всё чаще уходили по разным маршрутам. С новым оружием двадцать или тридцать взрослых могли охотиться достаточно эффективно. Через несколько лет мы снова жили группами размером в несколько десятков человек.

Именно тогда появились настоящие войны за обсидиан. Пока все считали себя частью одной огромной общности, хороший чёрный камень брали там, где нашли. Теперь несколько групп приходили к одним и тем же выходам уже как самостоятельные. Самые удобные места находились возле ручьёв и размытых склонов, где крупные блоки не приходилось выкапывать из плотной породы. Никто не владел ими, но каждый хотел оказаться первым.

Мне исполнилось пятнадцать, когда одна соседняя группа попыталась прогнать нас от такого участка.

К тому времени у меня была женщина и маленькая дочь. Иик-ха-ха — Смеющийся глаз — получила имя за левый глаз, который почти закрывался, когда она смеялась. Она была невысокой, крепкой, с широкими ступнями и терпением, которого мне часто не хватало. Если я показывал новую работу, Иик-ха-ха не повторяла движение сразу. Она смотрела, потом пробовала медленно и только после этого решала, полезно ли ей тратить на это время. Большую часть моих неудачных идей она забывала раньше, чем я успевал придумать им оправдание.

Нашей дочери было около двух лет. Иик-ха-ха снова была беременна. Именно из-за них я уже не мог относиться к стычкам как к упражнениям в тактике. Если меня убьют, память уйдёт дальше, а они останутся здесь без меня. В прежних жизнях я много раз принимал это как неизбежность, но привычки к такой возможности не появилось.

Соседей оказалось больше, и они шли по открытому склону, явно рассчитывая на обычную драку: крики, несколько бросков, потом сближение. Их одежда почти не отличалась от нашей, но оружие отставало. Каменные наконечники они уже переняли, копьёмёталки были только у нескольких.

Ай-ш-бум к тому времени сильно постарел, но всё ещё участвовал в таких встречах. Он хотел занять каменистую полосу перед ручьём.

Я показал другой план, при котором часть людей должна была остаться на виду, а остальные заранее обойти склон.

Пятеро остаются на виду и начинают отходить к узкому месту между кустами. Остальные заранее обходят склон. Если чужие решат, что мы убегаем, они вытянутся и перестанут держаться плотной группой.

На этот раз спорить со мной почти не стали. Первые годы взрослые принимали мои советы только тогда, когда соглашались сами. Теперь слишком многие уже помнили случаи, когда обход срабатывал.

Мы начали отходить раньше, чем чужие подошли на бросок. Они закричали и ускорились. Один мужчина бросил дротик слишком далеко и промахнулся, после чего остальные ускорились и побежали следом.

Когда передние прошли между кустами, наши люди вышли им в бок. Драка продлилась недолго: двое чужих получили ранения почти сразу. Третий упал после удара дубиной. Остальные отступили, не дожидаясь, пока их отрежут от обратного склона.

Мы потеряли одного мужчину. Наконечник вошёл ему под ключицу, повредил крупный сосуд, и остановить кровь не получилось. Ещё трое были ранены. У противника осталось пять тел, двоих они унесли тяжёлыми.

Минимальными такие потери можно было назвать только по сравнению с обычной лобовой дракой. Иик-ха-ха вечером долго вымывала кровь с моей накидки и ни разу не улыбнулась.

После нескольких подобных столкновений наша группа получила лучший доступ к обсидиану.

И почти сразу я решил, что удерживать его только для себя не буду. Объяснить это окружающим оказалось труднее, чем выиграть драку.

— Они придут, возьмут камень и потом ударят нас этим камнем, — показал Бум-фу-у.

Он уже седел на висках, но всё ещё считал любое оружие вещью, которую лучше не давать чужому.

— Если не дадим, они придут за ним с оружием всё равно.

— Тогда убьём тех, кто придёт, — показал он.

— После них придут братья и взрослые сыновья.

Бум-фу-у пожал плечами и показал, что с ними можно поступить так же. Иик-ха-ха слушала, держа дочь возле колен. Потом показала на меня, на Бум-фу-у и на ребёнка. Если мужчины будут бесконечно убивать тех, кто приходит за камнем, кто будет охотиться и кормить детей?

Бум-фу-у не нашёл хорошего ответа и ушёл проверять копья. Первое время нейтральное место существовало только потому, что мы были сильнее ближайших соседей. Я послал женщин, родившихся в других группах, к их братьям и матерям. Они передали простое правило: приходите за чёрным камнем, берите сколько можете унести, но здесь не деритесь.

Никто не называл это законом. Большинство вообще воспринимало условие как очередную странность нашей группы.

Проверять новое правило на прочность начали уже через несколько недель. Мужчина из соседней группы увидел женщину, которая раньше жила с его братом, схватил её за руку и попытался утащить к своим. Женщина ударила его камнем по лицу, и мужчина сразу поднял копьё.

Наши мужчины сразу подошли ближе и отделили обоих от их родственников. Родственники чужака напряглись и потянулись к оружию. Обычная последовательность была понятна всем: сейчас ударят одного, его братья вступятся, затем в драку втянутся остальные.

Я приказал своим остановиться и не втягивать в драку остальных чужаков. Чужой мужчина всё ещё держал копьё. Я указал на женщину, на его руку, на копьё, потом только на него. Не на его братьев.

Я показал ему простое условие: отдать оружие и уйти с этого участка. Мужчина отказался и сжал древко обеими руками, готовясь ударить.

Мне пришлось повторить условие, а два моих родственника одновременно подняли дротики.

Он ударил первым, поэтому дальше объяснять, кто нарушил правило, уже не требовалось.

Он умер через несколько мгновений. Его брат дёрнулся вперёд, но мы не двинулись к нему. Я снова показал только на тело виновника и на границу участка.

Я показал его родственникам, что они могут забрать тело, а остальные вправе остаться и продолжить работу.

Это поняли не сразу. Братья ждали нападения, пока одна женщина из их группы не подошла к обсидиану, подняла хороший кусок и никто её не остановил.

После нескольких таких случаев правило стало простым даже без моих объяснений. Если начал драку здесь, отвечаешь сам. Родственников не режут только потому, что они родственники.

Плату за пользование местом я ввёл значительно позже, когда понадобился более устойчивый общий запас.

Мне нужны были запасы, а уговорить собственную группу не разбивать длинные кости оставалось трудно. Тогда я привязал одно к другому. Взрослый, который приходил брать обсидиан, приносил две крупные целые кости с мозгом. Не как цену камня: камень можно было брать сколько угодно. Просто положи кости в общую кучу и пользуйся местом.

Считать никого не требовалось. Все видели, кто пришёл и что принёс. Первые кости мы хранили плохо: часть испортилась, а одну яму раскопали звери. В другой мозг сохранился достаточно долго, чтобы спасти несколько семей после неудачной охоты в холодный сезон. Люди запомнили именно этот случай.

Постепенно я перестал рассчитывать на кость как на долгий запас, потому что вытопленный жир сохранялся надёжнее, а мясо можно было сушить и позже солить. Но две длинные кости остались привычным взносом у обсидиана. Они были понятны каждому человеку без счёта, слов и обещаний.

Про себя я без всяких оговорок называл этот взнос налогом. Когда впервые поймал себя на слове, пришлось отвернуться от Бум-фу-у, чтобы тот не решил, что я смеюсь над ним.

К семнадцати годам я перестал пытаться унести с собой всё, что умел делать. Наш путь всё равно возвращался к одним и тем же долинам, ручьям и гротам, и однажды я оставил в сухой нише тяжёлый камень для дробления, который до этого два дня таскал на ремне. Через несколько месяцев мы вернулись — камень лежал там же. На следующем переходе рядом с ним остались растяжка для шкур, связка обсидиановых заготовок и несколько крупных кусков сухой глины.

Грот не стал домом. Ночевали мы всё так же у воды, за ветровыми заслонами или под открытым небом, если погода позволяла. Просто часть тяжёлой работы теперь ждала нас в определённых местах. В первом сухом гроте я сложил у дальней стены заготовки, возле входа устроил место для растяжки шкур, а чуть глубже собрал маленькую печь.

Керамика долго оставалась моей самой неблагодарной затеей. Первый сосуд треснул ещё при сушке. Второй выдержал сушку, но раскололся в огне. Третий пережил обжиг, зато вода начала уходить через тонкую щель возле дна. Бом-на, которая тогда ещё носила другое имя, несколько раз наблюдала за моими попытками, после чего перестала помогать и занялась шкурами. Для неё было очевидно: если воду можно принести в коже, то тратить несколько дней на хрупкий кусок обожжённой грязи бессмысленно.

Смысл появился из-за больного ребёнка. У нашей младшей дочери распухли дёсны, и она выплёвывала жёсткое мясо, даже когда была голодна. Иик-ха-ха долго разминала для неё куски пальцами, но девочка всё равно плакала и отворачивалась. Тогда я налил воду в уцелевший горшок, положил туда мясо и несколько знакомых корней и оставил возле огня.

Иик-ха-ха сначала решила, что я снова порчу хорошую еду. Она дважды пыталась вытащить мясо раньше времени, и оба раза я возвращал его в воду. Когда кусок наконец стал настолько мягким, что распадался под пальцами, дочь съела его почти без сопротивления. На следующий день Иик-ха-ха сама потребовала поставить горшок ближе к огню.

После этого Бом-на снова заинтересовалась глиной. Она не спрашивала, как сделать сосуд красивее; её интересовало, как не ждать несколько дней ради вещи, которая всё равно может треснуть. Я показал ей простейший вращающийся диск. Первый шатался так сильно, что стенка уходила в сторону. Второй заедал. Третий удалось сделать достаточно ровным, и Бом-на за несколько недель научилась вытягивать стенки лучше меня. Впервые за эту жизнь я увидел, как из одной моей идеи рождается вещь, которой сам уже пользуюсь хуже местной женщины.

За следующие сезоны таких точек стало пять. Они различались не по моему плану, а по месту. В одном гроте воздух хорошо сушил шкуры. Другой находился ближе к чёрному камню. В третьем была сухая дальняя щель, куда я перенёс часть старых тайников с жёлтым и белым металлом. В двух можно было безопасно держать печи. Никаких постоянных работников там не было: группа приходила, пользовалась тем, что оставили прежде, пополняла запасы и уходила дальше.

Соль мы нашли не возле этих гротов и не случайно под ногами. Несколько взрослых вернулись от дальних родственников с рассказом о белом камне, который щиплет язык, и воде, после которой хочется пить ещё сильнее. Я сразу заинтересовался, но идти пришлось вместе со всеми: путь был слишком длинным, чтобы тащить обратно тяжёлый груз маленькой семьёй.

Белая порода выходила там, где вода размывала склон. Чистые куски попадались не везде; часть была смешана с глиной и землёй. Один из мужчин лизнул камень, скривился, потом спрятал его за щекой и попытался унести сразу несколько кусков, словно остальные могли передумать и всё отнять. Я попробовал более чистый обломок и уже по первому вкусу понял, что нашёл то, чего мне здесь очень не хватало.

На обратном пути соль быстро стала ненавистным грузом. Она была тяжёлая, натирала плечи через кожу, а съесть её по дороге было нельзя. На второй день один мужчина бросил половину своей ноши возле ручья. Я заставить его поднять не мог. Тогда Иик-ха-ха молча разделила несколько кусков между собой и двумя подростками, а Бом-на показала мужчине, что в следующий раз его семья получит меньше. Он всё-таки вернулся за частью брошенного.

Первую большую партию я не спрятал. Возле обсидиана раздал по куску нескольким связанным группам и показал, откуда мы пришли. Люди быстро поняли вкус соли, но смысл засолки мяса оказался намного труднее. Когда я натёр хорошие куски и сложил их в сосуд вместо того, чтобы отдать на ужин, рядом собрались взрослые, которые смотрели на меня с тем же выражением, с каким когда-то смотрели на гончарный круг.

К утру половины мяса не было. На краю сосуда остались жирные следы пальцев, за кустом сидел ребёнок и доедал последний солёный кусок. По лицам взрослых было ясно, что били бы ребёнка зря: ели вместе с ним. На следующей стоянке исчез ещё один запас. Я перестал спорить и начал прятать горшки глубже, хотя прекрасно понимал, что одним запретом привычку не изменить.

Зима изменила больше, чем любые объяснения. Четыре дня мы не могли взять крупную добычу. В первый день взрослые ворчали и ели мелочь. Во второй начали делить корни. На третий Бум-фу-у отдал свой кусок мяса одному из моих детей и сделал вид, что не голоден. На четвёртый утром никто уже не ругался: люди просто шли медленнее и чаще смотрели на следы, которые оказывались старыми.

Когда я повёл их к гроту, несколько мужчин решили, что я заметил добычу. Вместо следов я полез в дальнюю нишу и вытащил два горшка. В одном лежало солёное мясо, в другом — вытопленный жир. Запах заставил людей приблизиться ещё до того, как я снял крышку. В тот день никто не спросил, зачем было оставлять хорошую еду на потом.

Через несколько недель я увидел у другого грота мужчину, который раньше чаще всех таскал мясо из моих запасов. Он отрезал от свежей туши большой кусок, долго держал его в руках, потом сам положил в сосуд и закрыл каменной крышкой. Мне не пришлось ничего показывать. С этого момента запас перестал быть только моей странностью.

К двадцати двум годам мне уже не приходилось доказывать каждую мелочь с нуля.

К двадцати двум годам рядом со мной жили четыре женщины. Иик-ха-ха оставалась первой. Остальные появились позже через родственные переходы между группами, вдовство и новые союзы между семьями. Моя семья редко оставалась без еды, дети были лучше одеты, а в стычках люди знали, что я не брошу своих. Для женщин и их родственников этого было достаточно.

Иик-ха-ха оставалась первой и самой влиятельной из них. Ай-ш-па — Шрам-щека — пришла после гибели своего мужчины в столкновении с соседями; тонкий старый рубец шёл у неё от носа к уху. Она была резкой, не терпела, когда трогали её вещи, и лучше всех учила подростков шить кожу: ошибку показывала один раз, второй раз била по пальцам.

Третью женщину со временем стали называть Бом-на — Горшечная рука. До керамики у неё было другое имя, но оно почти исчезло после того, как она научилась делать самые ровные сосуды. Её пальцы чувствовали толщину сырой стенки лучше моих, а готовый круг она использовала увереннее большинства.

Четвёртую звали Сср-на — Травяная рука. Она перешла к нам через родню Иик-ха-ха и лучше всех в семье скручивала растительное волокно в тонкие шнуры. Сср-на редко спорила вслух, но если считала вещь неудобной, молча переделывала её и пользовалась своим вариантом, пока остальные не начинали копировать.

Девять моих детей успели родиться; двое умерли маленькими, а семеро продолжали расти.

Для XXI века эта цифра звучала бы чудовищно. Здесь окружающие видели другое: у меня выживало слишком много детей.

Они видели их зимой в нескольких слоях сшитой кожи. Видели, как беременные женщины получают мясо из запасов, когда охота неудачна. Видели, что больному ребёнку можно разварить мясо и корни до мягкости. Видели, что мои дети всё равно болеют, падают, получают раны и иногда умирают, но делают это реже.

С этого возраста мой совет уже действительно имел вес. И примерно тогда мы пришли к одному из гротов и увидели разбитую печь.

Сначала я решил, что внутрь обрушился камень, но затем увидел разбитые сосуды.

Сосуды явно не уронили случайно: каждый был разбит отдельно. Крупные куски лежали возле стены, мелкие разлетелись по всему полу. Растяжки для шкур были сломаны, связки сухожилий разорваны, обсидиановые заготовки частью унесены, частью специально разбиты ударами тяжёлого камня. Запас мяса исчез, а горшок с жиром лежал расколотым у стены.

Бом-на присела возле своей старой печи и провела пальцами по сломанному краю. Потом подняла кусок обожжённой глины и швырнула его в стену.

Люди вокруг сразу потребовали идти по следам и догонять тех, кто разгромил грот.

Я вышел наружу и начал смотреть следы. Количество отпечатков сразу показало, что через это место прошла очень большая группа.

Дождя после прохода чужаков не было. На влажной земле различались взрослые и дети, несколько участков были вытоптаны так, что отдельные следы сливались. По ширине движения и количеству костров, оставленных дальше по маршруту, получалось не меньше двух сотен человек.

Это не была одна из частей нашей старой четырёхсотенной общности. Если бы эти люди принадлежали к одной из частей прежней общности, мы давно знали бы о такой большой группе.

Ай-ш-па хотела идти следом сразу, потому что её брат жил в группе, которая могла оказаться на пути пришельцев. Несколько мужчин сразу поддержали её.

Я отказался начинать погоню, пока не станет понятно, с кем именно мы имеем дело.

Двести человек невозможно догонять в ярости, не зная, где они остановятся, сколько у них взрослых мужчин и что вообще произошло в гроте. Они могли разбить вещи просто потому, что не понимали их назначения, могли считать место чужой ловушкой или сами искать тех, кто оставил здесь необычные предметы.

Весь следующий день мы изучали следы, кострища и направление движения чужаков.

Чужая масса пришла с юго-востока, задержалась у грота, потом двинулась дальше к району, который связывал наш маршрут с обсидианом.

Оставить их идти туда без контакта было хуже погони. У обсидиана они встретят сразу несколько наших групп. Если первые же встречи закончатся дракой, две сотни чужаков могут разрушить всё, что мы строили годами.

Я выбрал восемь взрослых мужчин и женщин, связанных с соседями родством. Иик-ха-ха настояла, чтобы Ай-ш-па осталась с детьми, потому что та слишком явно хотела крови; спорить с этим решением я не стал.

Через два дня разведка вывела нас к большой стоянке чужаков у воды. Семьи лежали и сидели отдельными кучками за ветровыми заслонами, между ними ходили дети. Горело несколько костров, значит огонь у пришельцев уже был — либо они знали его раньше, либо переняли у тех, с кем встретились по пути.

Каменное оружие выглядело примитивнее нашего. Хороших обсидиановых наконечников я не заметил.

Мы не подошли близко. Сначала дали себя увидеть.

Часть взрослых чужой группы сразу собрала оружие. Другие подтянули детей. Несколько мужчин пошли вперёд.

Один из мужчин сначала ничем не выделялся среди остальных взрослых чужаков.

Среднего роста, сухой, уже не молодой. Простая шкура, простое деревянное копьё, обычный камень у пояса. Он не стоял впереди и не пытался руководить остальными.

Но на меня он смотрел слишком внимательно. Его интересовали не копьёмёталка и не одежда, а именно моё лицо.

Я заметил это и показал старый знак узнавания: палец к виску, круговое движение «снова», затем короткий жест, который мы использовали только между реинкарнаторами.

Мужчина замер, а затем правильно повторил старый знак. Передо мной был Дикий.

Я никогда раньше не встречал его лично, но Счастье описывала достаточно хорошо. Человек, который принципиально не приносил своим группам ничего из памяти прошлых жизней и считал наше прогрессорство вредом.

Теперь я понял, почему грот не просто разграбили. Дикий посмотрел на мою многослойную одежду, на составной нож у пояса, на копьёмёталку в руке. Потом перевёл взгляд на людей рядом со мной.

После короткого узнавания его лицо стало жёстким, а внимание окончательно переключилось с моих вещей на меня.

Он не попытался поговорить и не стал выяснять, насколько далеко распространились мои изменения.

В следующий момент Дикий ударил копьём прямо в меня. Я успел отклониться настолько, что каменный наконечник прошёл по верхнему слою кожи на боку и застрял в складке. Дикий бросился следом, пытаясь закончить дело до того, как остальные поймут причину.

Наши люди поняли другое: чужак напал на меня во время встречи. Ай-ш-бум уже был слишком стар для таких походов, но рядом находился мой взрослый младший брат. Он ударил Дикого древком в грудь, после чего несколько мужчин сцепились почти вплотную. Чужие двинулись вперёд, а наши подняли дротики.

Дикий оказался достаточно умён, чтобы не превращать свою попытку в бой двух сотен человек.

Дикий первым разорвал драку и отступил, а несколько мужчин из его ближайшей семейной ячейки ушли вместе с ним в кусты. Остальные чужаки остались стоять, не понимая, почему человек, который ещё минуту назад находился среди них, внезапно попытался убить незнакомца и убежал.

Я тоже не собирался объяснять им реинкарнацию. На этом месте у нас была более простая задача: не начать войну.

Глава 12. Страшный суп. Часть 3.

Часть III

Чужаки не приняли нас за друзей только потому, что Дикий убежал. Несколько десятков мужчин всё ещё держали оружие. Женщины отводили детей дальше от воды. Наших было восемь, и если бы кто-то сейчас сделал резкое движение, никакая копьёмёталка не спасла бы.

Я первым положил оружие перед собой. Потом показал на ближайший их костёр, на свой кусок обсидиана и вынул небольшой чёрный блок, чтобы положить рядом.

Один из чужих мужчин подошёл ближе. Он был старше меня, с тяжёлыми надбровьями и сломанным когда-то носом. Никакой дружелюбности в его лице не было. Он поднял обсидиан, попробовал край и порезал палец.

Несколько человек вокруг засмеялись, увидев, как он сам порезался о незнакомый камень.

Мужчина слизал кровь, снова посмотрел на камень и уже осторожнее провёл кромкой по сухой ветке. Потом показал вопрос: где?

Я показал направление, откуда мы принесли чёрный камень. Мужчина оглянулся на своих, снова посмотрел на обсидиан и сел ближе.

Мы не пытались сразу вести двести человек к нашим стоянкам. Сначала несколько их охотников пошли с нами к ближайшему участку обсидиана. Они увидели другие группы, которые работали рядом и не дрались. Увидели женщин, переходивших от одной семейной ячейки к другой. Увидели груды костей, жир в горшках и людей в сшитых шкурах.

Окончательно преимущества местных навыков чужаки увидели во время общей охоты.

Небольшое стадо крупных копытных прошло по долине через два дня после их прихода. Я не собирался устраивать представление, но чужие сами пошли следом за нашими охотниками. Трое из них держали обычные деревянные копья и не понимали, почему наши люди не пытаются подойти ближе.

Первый дротик попал зверю в бок с расстояния, на котором чужаки ещё только начинали ускоряться, а второй вошёл ниже. Животное рвануло в сторону, но там уже стояли люди другой группы. Те тоже бросили дротики.

Чужаки молча наблюдали за разделкой туши, а уже на следующий день трое из них начали делать собственные копьёмёталки.

Через неделю один мужчина из пришлой группы ударил женщину возле обсидиана и попытался забрать у неё кусок мяса. Женщина оказалась из другой группы. Её брат был рядом. Я увидел, как сразу напряглись десятки людей.

Старый порядок требовал очень мало: брат бьёт обидчика, родственники обидчика вступаются, и через минуту никто уже не помнит, с чего началась драка.

Мы успели удержать брата женщины до того, как он ударил обидчика и втянул родственников в общую драку.

Пришлый мужчина решил, что победил, и снова потянулся к мясу, но его остановили уже наши люди.

Я показал его родственникам то же правило, которое действовало здесь годами: виноват только этот мужчина. Они могут забрать его после наказания или остаться и продолжить пользоваться местом, если сами не начнут драку.

Чужаки ждали нападения ещё долго. Потом один из них снова сел обрабатывать обсидиан.

Так они начали входить в местную систему. Так поступили не все: несколько семей ушли вместе с Диким. Ещё часть держалась отдельно и появлялась только за камнем. Большинство постепенно приняло простые вещи, потому что для этого не требовалось понимать мои причины: тёплая одежда действительно грела, острый нож лучше резал, соль дольше сохраняла мясо, а копьёмёталка позволяла не подходить вплотную к рогам.

Через несколько лет их двухсотенная общность тоже перестала существовать как единая сеть.

Я наблюдал почти тот же процесс, который раньше прошли мы. Семьи, научившиеся охотиться меньшим числом, всё реже ждали дальних родственников. Старые конфликты становились достаточной причиной уйти. Через несколько сезонов вместо одной массы появились отдельные группы, связанные женщинами и общей памятью о прежней жизни.

Дикий тем временем оставался поблизости и вскоре начал действовать против созданных мной мест.

Первый удар он нанёс через год после нашей встречи. Мы пришли к дальнему гроту и обнаружили, что часть запасов выброшена наружу. Горшки с жиром были разбиты, солёное мясо раскидано по земле, при этом печь осталась целой, а обсидиан никто не тронул.

Это уже не походило на действия людей, которые просто не понимают вещи. Кто-то понимал назначение склада и хотел, чтобы еды не осталось.

Возле разгромленного склада осталось мало следов, и они быстро терялись на каменистом участке.

Я организовал поиск: несколько групп перекрыли знакомые переходы, мужчины прошли вдоль воды, охотники проверили старые стоянки, но Дикого нигде не нашли.

Второе нападение оказалось гораздо опаснее, потому что на этот раз погиб человек.

Убили мужчину, который лучше всех умел готовить клеящую смесь для крепления каменных пластин. Его звали Сс-клок-на — Сухожильная рука. Он почти не участвовал в спорах, работал медленно и не любил, когда над ним стояли. Я когда-то показал ему принцип, а дальше он сам подобрал пропорции местной смолы, измельчённого наполнителя и нагрева так, что его крепления держались лучше моих.

Сс-клок-на нашли возле грота с проломленным виском. У Сс-клок-на ничего ценного не забрали, поэтому обычное ограбление можно было исключить.

Люди сразу захотели идти мстить ближайшей чужой группе. Я остановил их только потому, что следы вели в другую сторону.

В тот вечер я попросил сделать клей троих взрослых, которые часто работали рядом с Сс-клок-на.

Первый ученик перегрел смесь, и после остывания она стала хрупкой. У второго смесь начала крошиться ещё до того, как он успел проверить крепление.

Третий сделал почти правильно, но сам не мог объяснить, почему добавил именно столько каждого компонента. Он просто помнил руки Сс-клок-на.

Разбитые горшки меня уже не беспокоили: их можно было сделать снова. Хуже было другое — точную последовательность работы Сс-клок-на никто не сохранил.

Я много лет радовался, когда люди начинали делать что-то без меня. Теперь выяснилось, что одна технология может перестать зависеть от меня и просто начать зависеть от другого единственного человека.

После смерти Сс-клок-на я изменил то, как передавались сложные навыки. Никаких обязательных учеников в современном смысле я ввести не мог. Я не мог приказать взрослому мужчине годами учить подростка, если тот не его сын и не приносит семье никакой пользы. Поэтому я выбрал более простой способ: возле обсидиана лучшие мастера получали больше готового мяса из общего запаса в те дни, когда показывали работу чужим подросткам и молодым взрослым. Люди быстро поняли обмен: хочешь есть и меньше ходить на охоту — покажи, что умеешь.

Я про себя называл это оплатой преподавателей. Если бы кто-то из окружающих понял формулировку, он всё равно решил бы, что я слишком долго живу возле дыма.

Дикий не исчез после смерти Сс-клок-на. Следующий серьёзный удар едва не заставил две группы перебить друг друга без его непосредственного участия. Утром прибежал мужчина с окровавленным плечом и показал, что женщину из его семьи увели соседи. На мягкой земле действительно были следы нескольких человек, уходивших в сторону их обычной стоянки. К вечеру мужчины обеих групп уже стояли у воды с оружием, а двое раненых лежали между кустами.

Я успел только потому, что один подросток показал направление, в котором видел саму женщину. Мы с тремя мужчинами ушли по следам и нашли её на следующий день совсем в другом месте — рядом с молодым охотником из третьей группы. Она не была связана, не звала на помощь и при виде родственников спряталась за мужчину, с которым ушла сама. Возвращаться она не собиралась.

Когда мы привели её обратно к месту столкновения, обе стороны сначала замолчали. Потом один из старших мужчин ударил того, кто первым принёс рассказ о похищении. Тот клялся, что ему показали следы и объяснили именно так. Описать человека он не мог. Мне и не требовалось имя: способ был слишком узнаваем. Дикий впервые попытался разрушить не склад, а доверие между группами.

Через зиму загорелись шкуры у другого грота. Огонь начался ночью с той стороны навеса, где не было костра. Дым разбудил женщину, которая спала ближе остальных. Мы успели стащить часть шкур и горшков, но несколько недель работы сгорели. На рассвете нашли отпечатки трёх мужчин, а потом они исчезли на каменистом склоне.

После этого я дважды собирал большие облавы. На первую пришли мужчины из четырёх связанных групп. Мы заранее перекрыли воду, проверили старые стоянки и отправили людей по долинам, через которые маленькая семья могла уйти незаметно. Через пять дней один следопыт нашёл свежий костёр. Ещё через день — место, где спали несколько человек. Самого Дикого там уже не было.

Вторая облава была ещё шире и закончилась тем же. Он не строил укрытий, не держал особого оружия, не оставлял складов. Там, где я годами создавал места, к которым люди возвращались, Дикий сознательно не оставлял ничего, что могло бы выдать его присутствие. Если чувствовал опасность, уходил с несколькими родственниками и через несколько дней растворялся среди людей, которые жили ровно так же, как он.

Зато его сторонники растворялись уже по другой причине. Один мужчина, которого я дважды видел среди нападавших, через год пришёл к обсидиану с женой и двумя детьми. Он положил две длинные кости в общую кучку, даже не пытаясь объясниться, и начал собирать камень. Никто его не прогнал.

Через несколько месяцев появилась женщина из тех семей, что ушли с Диким после первой встречи. Её ребёнок был завёрнут в жёсткую, плохо очищенную шкуру. Ай-ш-па заметила это раньше меня, выдернула из своих вещей жилу и показала женщине, как проколоть края и стянуть два слоя. Та сначала отдёрнула шкуру, будто ожидала, что за помощь потребуют плату, потом позволила закончить. Весной я увидел её уже возле другой семьи — она сама прокалывала чужую одежду.

Люди уходили от Дикого по простой причине. Они видели, где дети меньше мёрзнут, где после неудачной охоты открывают горшок с едой и где за хороший чёрный камень не приходится убивать сторожа. Постепенно рядом с ним оставалось всё меньше людей.

К двадцати пяти годам меня всё меньше занимал вопрос, поймаю ли я Дикого. Гораздо неприятнее стало другое. Однажды у старого грота сломался гончарный круг. Бом-на была в другой группе, а я специально не вмешался и попросил молодых сделать новый самим.

Первый диск качался так, что руки съезжали вместе с глиной. Второй заклинило после нескольких оборотов. Третий вращался, но ось ушла в сторону, и сырой сосуд каждый раз расползался. Люди злились не на себя, а на сломанную вещь. Один мужчина в конце концов пнул диск и принёс обычную плоскую подставку, предлагая лепить без него.

Когда через несколько дней пришла Бом-на, она посмотрела на три неудачных круга, фыркнула и за несколько минут поправила лучший. Именно лёгкость, с которой она это сделала, заставила меня насторожиться сильнее, чем сами неудачи. Для неё устройство стало привычным. Для остальных оно так и оставалось вещью, которую кто-то умеющий должен однажды сделать.

Я начал спрашивать людей в других группах. Из более чем тысячи человек новый круг могли изготовить Бом-на, я и ещё двое мужчин, причём одному требовался старый образец. Пользовались кругами многие. Воспроизвести весь способ — почти никто.

В тот вечер я сам оттащил рабочий круг в дальнюю часть грота. Бом-на схватила меня за руку и показала, что я испортил нормальную работу. Вместо объяснений я дал ей кусок глины, скатал толстый валик, замкнул его в кольцо и уложил сверху второе. Бом-на смотрела с таким выражением, будто я предлагаю вернуться к деревянному копью после обсидиана.

Первые сосуды из колец были тяжёлыми, кривыми и толстыми. Зато уже через несколько дней их лепили люди, которые никогда не могли нормально центрировать глину на круге. Через сезон один подросток принёс в грот сосуд из пяти неровных колец и гордо поставил его рядом с работами Бом-на. Она осмотрела стенки, нашла плохо промятый шов, ткнула туда пальцем и заставила переделать. Круг при этом ей не понадобился.

После этого я начал смотреть на остальные навыки тем же способом. Огонь меня не тревожил: его умели сохранять и получать сотни людей. Шитьё жилами встречалось в каждой группе. Подростки делали собственные копьёмёталки, иногда кривые, но рабочие. А вот там, где способ держался на одном мастере или редком материале, я искал более грубую замену и показывал её нескольким людям сразу.

Я всё реже приносил что-то новое. Гораздо больше времени уходило на то, чтобы заставить уже существующие вещи пережить меня. Если хороший мастер работал один, я приводил к нему молодых из других семей и отдавал часть общего мяса за дни, когда тот не ходил на охоту и показывал работу. Если один грот зависел от единственного материала, искал другой способ. Иногда результат был хуже. Меня это уже устраивало.

Нападения Дикого прекратились не сразу, а будто сами сошли на нет. Прошёл один спокойный сезон, затем второй. Несколько людей говорили, что видели его далеко к югу с небольшой группой, а один бывший сторонник показал, что теперь Дикий запрещает трогать наши запасы. Я решил, что людей у него осталось слишком мало для прежней войны.

К тридцати годам мне потребовалась проверка, которую нельзя было провести, оставаясь среди людей, привыкших слушать меня. Я сказал женщинам, что хочу несколько лет жить с другой группой — не с чужими, а с родственниками Иик-ха-ха, которых мы десятилетиями встречали у обсидиана и на сезонных переходах.

Ай-ш-па сразу показала, что никуда не пойдёт. Двое её взрослых сыновей оставались здесь, и объяснять больше было нечего. Иик-ха-ха спросила, сколько зим я собираюсь провести у её братьев. Бом-на согласилась только после того, как я пообещал сначала проверить местную глину. В итоге со мной ушли три женщины, несколько младших детей и двое взрослых родственников. Ай-ш-па осталась в родной группе, и именно это оказалось полезнее всего: впервые рядом с прежними гротами оставался человек, которому я доверял, а меня там не было.

В новой группе никто не уступил мне место только потому, что я много знал. На первой охоте старший мужчина отправил меня туда, куда считал нужным сам. Мясо разделили по их привычке. Когда я предложил изменить место ночёвки из-за ветра, меня выслушали и всё равно остались там, где решили заранее. Через несколько дней половина заслонов промокла под косым дождём, но никто не пришёл извиняться. На следующей стоянке просто выбрали другое место.

Мне как раз это и было нужно. Я хотел увидеть, продолжат ли люди пользоваться моими способами там, где никто не обязан меня слушать.

Первый новый грот нашла не моя семья. Его показал молодой мужчина, который ходил туда за глиной. Место оказалось слишком влажным для шкур, зато рядом лежала хорошая глина и можно было безопасно держать печь. Второй грот был сухим, но тесным; люди сами решили складывать там соль и жир. Они не копировали мои пять старых точек и не спрашивали разрешения, как распределить работу.

Через три года я вернулся к родной группе и первым делом пошёл к старому складу. Один горшок стоял там, где я его оставил, остальные были другими. Половина оказалась грубой кольцевой лепкой. На стене висела накидка с креплением, которого я никогда не показывал.

Ай-ш-па появилась позже и сразу ткнула пальцем в моё плечо. Потом натянула на меня переделанную накидку и показала старое крепление. Я прошёлся, поднял руки, повернулся. Новый ремень действительно меньше тёр кожу. Ай-ш-па смотрела на меня с очевидным удовольствием человека, который наконец получил право исправить учителя и не собирался этим правом пренебрегать.

Один из запасов почти исчез. Я уже собирался ругаться, пока не узнал, что зимой его трижды открывали для семей, которым не повезло с охотой. Вместо старых горшков люди сделали новые и пополнили часть жира весной. Система работала не так аккуратно, как мне хотелось, зато работала без меня.

После этого мы ещё дважды меняли группу. Каждый переход становился проще не потому, что мой авторитет рос, а потому, что навыки уже шли впереди меня. В третью группу со мной пришёл молодой мужчина из второй, который отбивал обсидиановые пластины лучше меня, и женщина из первой, умевшая дольше сохранять вытопленный жир. Они учили людей напрямую, а я несколько дней вообще не вмешивался.

В четвёртой группе подросток дал мне копьёмёталку с короткой рукоятью и толстым упором. Я сначала решил, что он испортил пропорции. После нескольких бросков выяснилось, что новый хват удобнее для его кисти и почти не уступает моему варианту по дальности. Парень показал на своего отца: тот сделал первую такую планку, когда старая сломалась. Я оставил собственную копьёмёталку возле грота и следующие недели пользовался их вариантом.

Там же к нашей семейной ячейке постепенно присоединилась Крр-ам-шр-у — Корень-собиратель. Её мужчина погиб зимой, брат уже несколько лет ходил с нашими родственниками за солью, а маленький сын всё чаще ел рядом с моими детьми. Крр-ам-шр-у знала местные корни лучше всех, кого я встречал в этой жизни. Она могла по запаху свежего среза отличить похожие растения, одно из которых после варки становилось мягким, а другое оставляло человека с больным животом. Никто не объявлял её моей женой в один день. Она просто всё чаще шла рядом, спала возле нашей семейной ячейки, делила пищу и через несколько сезонов уже считалась частью семьи.

К сорока годам я перестал понимать, где заканчивается сделанное мной и начинается то, что люди придумали сами. У обсидиана появлялись наконечники незнакомой формы. Женщины из дальних групп шили одежду иначе, чем Иик-ха-ха. В одном гроте я нашёл горшок с крышкой, которую никто из моей семьи не делал. Люди спорили, менялись, копировали удачное и забывали неудачное без моего участия.

Я уже не мог точно посчитать всех, кто пользовался хотя бы частью этих навыков. Их было больше тысячи. Одни группы уходили, другие приходили, женщины переносили способы шитья между семьями, подростки встречались у чёрного камня, соль ходила по тем же связям. Огонь давно перестал быть чудом настолько, что дети иногда ленились следить за углями и ругались, когда взрослые заставляли их поддерживать костёр.

Старшие дети к тому времени сами обзавелись детьми. Однажды сын привёл ко мне маленькую девочку и показал, что это дочь его дочери. Я пересчитал поколения дважды, потому что первое объяснение показалось ошибочным. Ошибался я: передо мной действительно стояла правнучка.

Тело относилось к этому открытию спокойнее памяти. Зубы стирались и выпадали, старое повреждение колена ныло в холод, после длинного перехода мне требовалось больше времени на отдых. В сорок три я перестал участвовать в погоне за быстрой добычей, а ещё через два года редко уходил дальше ближайшего грота без сына или внука. О Диком к тому времени почти не говорили. Последние люди, видевшие его, утверждали, что он ушёл далеко с несколькими родственниками. Потом исчезли и эти следы, и я решил, что больше его не встречу.

Глава 12. Страшный суп. Часть 4.

В сорок пять редко ходил дальше ближайшей складской точки без одного из сыновей или внуков.

О Диком к тому времени почти перестали говорить. Последний человек, который уверенно видел его, утверждал, что тот ушёл далеко с несколькими родственниками. Потом исчезли и эти следы.

Я решил, что Дикий либо умер, либо ушёл настолько далеко, что мы больше не встретимся.

Часть IV

Мне было сорок шесть, когда он пришёл. В тот день наша группа остановилась возле одного из старейших гротов. Здесь я когда-то спрятал первые куски жёлтого металла, позже поставил печь, потом несколько раз переделывал склад. Теперь дальнюю нишу занимали горшки, которых я никогда не видел. Толстые кольцевые стенки были заглажены плохо, некоторые сосуды стояли криво. Рядом лежали связки соли и обсидиановых заготовок.

Все эти вещи сделали и оставили здесь другие люди. Утром молодые ушли проверять следы животных. Я остался возле огня с двумя внуками и маленькими детьми. Иик-ха-ха сидела чуть дальше и чинила старую накидку. Её левый глаз по-прежнему почти закрывался, когда она смеялась, только теперь вокруг него было столько складок, что иногда он закрывался и без смеха.

Первым старика у кромки леса заметил ребёнок и сразу позвал взрослых. Из-за деревьев вышел одинокий старик, рядом с которым не было ни семьи, ни других мужчин.

На нём была обычная грубая шкура. В руке — простое копьё без обсидианового наконечника. Он остановился далеко от стоянки и положил оружие на землю.

Я узнал его ещё до того, как рассмотрел лицо. Дикий тоже сильно постарел: спина согнулась, волосы почти полностью поседели, правая рука заметно дрожала. От мужчины, который когда-то бросился на меня с копьём, остались глаза и манера стоять чуть в стороне, словно он заранее отказывался занимать место среди остальных.

Мои родственники начали собираться вокруг. Несколько молодых мужчин потянулись к оружию.

Я остановил молодых мужчин и запретил им приближаться с оружием. Дикий положил копьё на землю, раскрыл пустые ладони и жестами показал, что пришёл ради разговора.

В прежние годы я бы всё равно поставил рядом несколько охотников. Теперь он был стар, я был стар, а вокруг находились мои дети и внуки, которые могли догнать нас обоих обычным шагом.

Мы сели у края стоянки, достаточно далеко от остальных, чтобы обычные люди не пытались разбирать наш странный разговор.

Первые минуты разговора ушли на то, чтобы подобрать понятные друг другу жесты и последовательности.

За десятилетия местная речь стала богаче, но всё равно не позволяла легко обсуждать то, о чём хотел говорить Дикий. Мы пользовались голосом, жестами, рисовали линии на земле, возвращались к одним и тем же примерам. Я передаю смысл намного короче, чем занял сам разговор.

— Ты мог убить меня несколько раз, — сказал я, когда понял, зачем он пришёл.

Дикий спокойно подтвердил, что такие возможности у него действительно были.

— Почему тогда не убил меня, если считал это правильным?

Он долго рисовал пальцем на земле группы людей. Одну обозначил рядом со мной, вторую — дальше. Потом перечеркнул меня и показал новую группу ещё дальше.

Смысл его рисунка был понятен без дополнительных жестов.

— Убьёшь здесь — я появлюсь в другом месте.

Он подтвердил это коротким кивком, не добавляя ничего к уже нарисованной схеме.

— Раньше новое рождение после моей смерти тебя не останавливало.

Дикий посмотрел на грот. На горшки у стены. На детей возле огня.

— Раньше я считал, что тебя ещё можно остановить здесь и вернуть людей к прежней жизни.

— Что изменилось потом, когда нападения прекратились?

Он показал на людей вокруг, затем на склад, на их одежду и оружие.

— Потом я увидел, что прежнюю жизнь им уже не вернуть без больших смертей.

Я невольно усмехнулся, услышав от него заботу о последствиях.

— Значит, поэтому ты перестал ломать склады и убивать мастеров?

Дикий подтвердил мою догадку коротким кивком и снова показал на людей возле грота.

— Наконец понял, что людям всё-таки нужны еда и тёплые шкуры?

Дикий резко покачал головой и показал, что я опять свожу его позицию к слишком простой мысли.

— Я всегда понимал, что им от этого лучше прямо сейчас.

Его пальцы легли на землю. Он обозначил несколько семей, потом показал отсутствие запасов, холод и старое оружие. Затем сделал то же число людей, но добавил сосуды, одежду, копьёмёталки. После этого убрал сосуды и одежду.

Последнюю, выросшую группу он перечеркнул целиком, показывая гибель большинства людей.

После этого рисунка мне уже не хотелось усмехаться над его объяснением.

— Продолжай и объясни, почему ты считаешь такой исход вероятным.

Дикий посмотрел на меня так, будто ждал этого много лет.

— Ты думаешь, я злюсь потому, что им хорошо.

— Ты много лет пытался сделать им хуже.

— Я пытался вернуть то, что ты ломал, пока это ещё можно было вернуть.

— Ты собирался вернуть прежний порядок, убивая людей вроде Сс-клок-на?

Дикий не отвёл взгляд и не попытался смягчить собственную ответственность.

— Да, тогда я считал такой способ допустимым, потому что ещё надеялся остановить распространение.

В ответе не было попытки оправдаться или переложить вину на его сторонников.

— Сс-клок-на тоже был частью неправильного будущего?

Дикий помолчал, прежде чем ответить на следующий вопрос.

— Тогда я считал, что его смерть ещё может остановить распространение того, что вы не способны поддерживать сами.

— Почему же потом ты перестал считать это полезным?

— Потом его смерть стала опаснее его жизни.

Я понял, к чему он ведёт, но специально заставил продолжить. Дикий показал на старую накидку Иик-ха-ха. Она была сшита из нескольких хорошо размятых кусков кожи и меха, с дополнительным слоем на груди и плечах. Затем указал на ближайший горшок, на обсидиановый нож у пояса моего внука, на связку соли возле стены.

— Потому что теперь люди уже живут с этим каждый день и зависят от результата.

— Они действительно зависят от многих новых вещей, но большую часть уже умеют делать сами.

— И людей здесь теперь намного больше, чем было до твоих изменений.

— Да, людей стало больше, и я именно этого добивался, снижая детскую смертность.

— Дети выживают чаще, поэтому каждое следующее поколение становится многочисленнее.

— Ты сам видел это по моей семье и по остальным группам.

— Именно поэтому я считаю, что ты уже подготовил их будущую гибель.

Я несколько секунд смотрел на него, пытаясь понять, правильно ли истолковал последнюю последовательность жестов.

— Повтори последнюю мысль так, чтобы я точно тебя понял.

Дикий повторил последовательность медленнее и добавил жест будущего времени.

— Ты мог убить их не сегодня, а через несколько поколений, когда созданное тобой перестанет работать.

Теперь сомнений в смысле его обвинения не осталось.

— Интересно получается: через двадцать лет после попыток меня зарезать ты пришёл сказать, что убийца здесь я?

Дикий не отреагировал на мой тон и продолжил так же спокойно. Он указал на лес, где исчезли охотники, потом на детей возле огня.

— До твоего рождения эти люди уже умели жить в этой местности своими способами.

— При этом они мёрзли, голодали и теряли гораздо больше детей.

— Но достаточное число всё равно выживало и оставляло потомство.

— Только часть, и многие смерти можно было предотвратить.

— Этой части хватало, чтобы популяция продолжала существовать без наших знаний.

Он провёл на земле длинную линию поколений. Потом обозначил меня посередине и после меня нарисовал больше людей.

— Ты сделал их многочисленнее, научил лучше защищаться от холода и голода, дал новое оружие, запасы, постоянные места хранения и правила между чужими группами.

— И ты действительно называешь все нынешние улучшения плохими?

— Сейчас людям лучше, и я никогда этого не отрицал.

Дикий сказал это спокойно.

Я перестал перебивать.

— Если ты признаёшь пользу сейчас, чего именно хочешь добиться этим разговором?

Он показал на себя, потом на меня, затем на смерть. После этого убрал нас обоих из рисунка.

— Представь, что нас обоих больше нет. Сколько из этого они смогут сохранить сами?

— Ты можешь посмотреть вокруг. Я двадцать лет именно этим и занимаюсь.

— Потому что ты сам уже понял опасность слишком сложных вещей.

— Какую опасность, по-твоему, я уже признал?

Дикий взял осколок глины возле грота. Показал круговое движение рукой и вопрос.

По следующему жесту я сразу понял, какой пример он выбрал.

— Ты говоришь о гончарном круге и о том, почему я от него отказался.

Дикий коротко кивнул и положил осколок глины обратно к стене.

— Тогда покажи мне, где теперь новые круги и сколько людей умеют их делать.

— Я перестал делать новые круги и перевёл людей на более простую лепку.

— Почему пришлось отказаться от более удобного способа?

— Потому что почти никто не мог сделать новый.

— Ты дал им вещь, которой они пользовались и к которой успели привыкнуть, хотя сами воспроизвести её почти не могли.

— Поэтому я заменил её более простым способом, который большинство способно повторить без меня.

— Ты смог исправить ошибку только потому, что прожил достаточно долго и успел её заметить.

Дикий положил осколок обратно возле стены и продолжил уже без примера в руках.

— Что произошло бы, если бы ты умер раньше, когда кругом уже пользовались, а делать его почти никто не умел?

Я помолчал. Если бы умер тогда, круги постепенно сломались бы, а заменить их почти никто не сумел бы.

— Сколько ещё таких зависимостей ты пока просто не заметил?

— Наверняка многое, потому что проверить несколько поколений в одной жизни невозможно.

— Что из созданного тобой исчезнет через поколение или два?

— Этого я не знаю и не стану притворяться, будто знаю. К тому времени я уже ничего не смогу проверить.

Дикий показал на детей, которые играли возле огня и никогда не жили по старым правилам.

— А они уже не умеют жить по-старому.

С этой частью его вывода я уже не согласился и перебил его.

— Умеют жить самостоятельно: они всё ещё охотятся, собирают корни и ходят за стадами. Я не посадил их в клетки и не кормлю из рук.

— Но смогут ли прежние способы прокормить столько же людей, сколько живёт здесь теперь?

— Нет. Если исчезнут запасы и нынешняя эффективность охоты, прежний способ такого числа людей уже не прокормит.

Я посмотрел на стоянку и пересчитал ближайших детей. Если исчезнут запасы и нынешняя охота станет хуже, прежний образ жизни такого числа людей уже не прокормит.

Дикий указал на одежду одного из детей.

— Этот навык знают слишком многие, чтобы он исчез вместе с несколькими мастерами.

— Пока группы постоянно встречаются и передают его друг другу.

— Он не исчезнет сразу у тысячи человек.

— А если несколько плохих поколений разорвут эти связи?

— Тогда им придётся приспосабливаться заново.

Дикий перечислил соль, печи, керамику, хорошие крепления и правила у чёрного камня. Потом показал в разные стороны, изображая расходящиеся группы.

— Ты не знаешь, какие из этих вещей переживут несколько поколений без тебя.

— Не знаю.

— А людей уже стало больше.

Он снова указал на детей.

— До тебя их было меньше. Старый способ жизни выдерживал именно такое число. Ты увеличил популяцию раньше, чем убедился, что новый порядок продержится без тебя.

На земле он нарисовал две последовательности поколений: в одной людей оставалось примерно столько же, во второй после моего появления их становилось больше, а затем часть новых навыков исчезала.

— Вот чего я боюсь. Не сегодняшнего дня. Через два поколения они могут оказаться там, где по-старому уже не прожить, а по-новому больше не умеют.

— Могут. Но это ещё не значит, что так и будет.

— Значит, сам риск ты признаёшь.

— Риск — да. Приговор — нет.

— При этом ты вообще оставил этим людям возможность выбрать прежний путь?

— Когда ребёнок мёрзнет, у него тоже есть выбор? Когда женщине после родов нечего есть? Когда мужчина подходит к зверю с деревянной палкой и получает рогом в живот? Я знаю, как уменьшить риск. Ты предлагаешь смотреть и ждать, пока эволюция когда-нибудь сама дойдёт до ответа.

— Я предлагаю не решать за всю популяцию только потому, что помнишь больше.

— Я ничего не заставлял сохранять силой. Люди сами брали то, что им полезно.

— Они выбирали готовые решения, которые ты принёс из чужого им будущего.

— Они могли отказаться, и от некоторых моих идей действительно отказывались.

— Ребёнок может отказаться от тёплой шкуры зимой. Это делает выбор равным?

Я замолчал и дал ему закончить.

— Каждый раз ты приносил им то, чего у них ещё не было.

Он показал на огонь.

— Сначала огонь.

Потом поднял обсидиановый осколок и показал метательное оружие.

— Потом чёрный камень и новое оружие. После него большая группа распалась.

Он указал на грот с сосудами.

— Потом горшки, запасы, соль и новая еда.

Наконец обвёл рукой стоянку и показал в сторону обсидиана.

— Потом ты изменил отношения между чужими группами: кто может брать камень, кто отвечает за драку, что оставляют взамен. Люди стали приходить туда не только за камнем.

Дикий коротко усмехнулся.

— Ты устроил им Страшный суд много раз.

Я не сразу понял, какое старое выражение он пытается передать местными жестами. Потом вспомнил XXI век и рассмеялся.

— Страшный суд?

— Да. Каждый раз ты решал, что им пора жить иначе.

— Они сами брали то, что считали полезным.

— Но первым решение приносил ты. После этого прежний порядок уже не возвращался.

— Я никому не запрещал жить по-старому.

— Запрещать уже не требовалось.

После этого ответа я перестал усмехаться.

— Я больше не хочу ломать то, что ты сделал здесь, — продолжил он. — Теперь это убьёт людей быстрее. Эта популяция уже изменилась. Я потому и не убил тебя, когда мог. Если бы ты умер тогда, часть системы могла рассыпаться сразу. А ты появился бы в новом теле и начал то же самое с другими.

— Значит, двадцать лет ты ждал, пока я состарюсь, чтобы прочитать мне нравоучение?

— Я ждал, пока ты начнёшь понимать сам.

Он снова показал на место, где когда-то стоял гончарный круг, и мне пришлось признать, что этот пример подтверждал часть его доводов.

— Хорошо, тогда скажи прямо, чего ты хочешь от меня в следующих жизнях.

Дикий помолчал, прежде чем ответить.

— Не давай им ничего из того, чего они ещё не открыли сами.

— Вообще ничего?

— Ничего. Если они не знают огня — ты не даёшь им огонь. Если не придумали метательное оружие — не показываешь его. Если не умеют обжигать глину — не приносишь им горшок. Неважно, насколько простым всё это кажется тебе.

Я несколько секунд смотрел на него.

— Даже если я точно знаю, что они поймут способ и через неделю смогут повторять его без меня?

— Даже тогда. Они должны прийти к нему сами. Пользуйся тем, что уже знают их люди, но следующий шаг из своей памяти не приноси.

— То есть ребёнок замерзает возле меня, я знаю, как добыть огонь, он способен этому научиться, но я должен смотреть, как он умирает, потому что его отец ещё не додумался до нужного способа?

— Если дашь огонь, ты решишь не только за него. Через месяц огонь будет у сотен людей, а через поколение они уже будут жить иначе. Ты снова выберешь за всю популяцию.

— А для меня знание создаёт обязанность. Если люди способны понять способ, повторить его и передать дальше, я не стану молчать и смотреть, как они умирают от того, что умею предотвратить.

— Именно это я и считаю неправильным.

— А я считаю неправильным обратное. Если они способны усвоить знание, я обязан его дать.

— Тогда мы не договоримся. Если сами не открыли способ — оставь его при себе.

Крр-ам-шр-у подошла, когда солнце уже опускалось. В руках она несла большой горшок, обёрнутый полосой кожи, чтобы не обжечь ладони. За годы она почти не изменила привычки собирать корни, только теперь значительная часть найденного отправлялась в кипящую воду.

Она поставила сосуд возле меня и показала, что мясо мягкое. В последние годы мне всё чаще готовили именно так: коренных зубов осталось мало, жёсткие куски приходилось долго жевать.

От горшка пахло мясом и травами. В густой воде лежали разваренные корни. Соль Крр-ам-шр-у добавила уже после варки, как любила Иик-ха-ха. Из бульона торчали человеческие пальцы. Каннибализм никуда не делся, он просто обрел новые формы и стал выглядеть более цивилизовано.

Я посмотрел на Дикого.

— Суп будешь?

Он заглянул в горшок. Для этой еды понадобились огонь, обожжённая глина, соль, сохранённое мясо и привычка варить корни. Дикий задержал взгляд на еде и усмехнулся.

— Ну, раз ты всё равно уже развратил это общество и ничего не исправить, буду.

Научная справка

Время и археологическая привязка. Действие главы отнесено примерно к 1,42 млн лет назад. В 2024 году в Nature была опубликована датировка древнейшего археологического горизонта Королёво на западе современной Украины. Возраст получили методом погребального датирования по космогенным нуклидам алюминию-26 и бериллию-10; результат около 1,4 млн лет делает комплекс одним из древнейших надёжно датированных свидетельств присутствия гоминин в Европе. Каменные изделия древнейшего горизонта относятся к простым технологиям Mode 1. Человеческих костей этого возраста в Королёво не найдено, поэтому точный вид людей, оставивших орудия, неизвестен.

Местность. Королёво расположено в Закарпатье у долины Тисы, в зоне вулканических пород Вигорлат-Гутинской гряды и на высоких древних террасах. Такое положение соединяет речную долину, предгорья, открытые участки и лесистые склоны. Для древнейшего горизонта исследования указывают на сравнительно тёплую фазу раннего плейстоцена; авторы датировки сопоставляют возможное присутствие людей с тёплыми межледниковыми интервалами. При этом положение региона значительно севернее Восточной Африки означает выраженную сезонность, включая холодные периоды года.

Каменное сырьё Королёво. Палеолитические комплексы Королёво связаны прежде всего с местным вулканическим сырьём, в том числе стекловатым дацитом. Древнейший горизонт содержит небольшой набор простых каменных изделий. Археология фиксирует именно сохранившиеся каменные предметы; дерево, кожа, сухожилия и большая часть других органических материалов в обычных условиях такого возраста практически не сохраняются.

Обсидиан. В Закарпатье известен отдельный источник обсидиана, получивший в археометрической литературе название Carpathian 3. Его природные выходы расположены в районе Рокосово и Малого Раковца в Виноградовских горах. Обсидиан встречается блоками и вулканическими бомбами в туфах; современные полевые исследования описывают куски от нескольких сантиметров до нескольких десятков сантиметров, доступные также на эродированных склонах и в долинах ручьёв. В старой геологической литературе сообщалось и о значительно более крупных блоках. Этот обсидиан содержит включения и в среднем уступает некоторым другим карпатским источникам по качеству для расщепления, но местные палеолитические сообщества позднее интенсивно использовали его как сырьё для каменных орудий.

Соль. В долине Тисы, примерно в пределах региональных перемещений по Закарпатью, находится Солотвинское соляное тело. Это миоценовый соляной диапир длиной около двух километров, сложенный преимущественно каменной солью с глинистыми примесями. Современная геология показывает, что соляное тело подходит достаточно близко к поверхности и связано с естественными процессами растворения и соляного карста. Поэтому наличие в регионе доступной каменной соли и солёных вод геологически обосновано.

Золото, серебро и медь. Береговский рудный район Закарпатья относится к эпитермальным золото-серебряным и полиметаллическим системам внутреннего Карпатского вулканического пояса. Для месторождений района документированы самородное золото, самородное серебро, электрум и медные минералы, включая халькопирит; в минералогических сводках отмечается также самородная медь. Геология региона поэтому допускает встречу природных проявлений этих металлов. Точное положение поверхностных россыпей и обнажений 1,42 млн лет назад восстановить невозможно, поэтому конкретные детские находки героя являются художественным выбором на основе реально существующей минерализации.

Олово. Крупного и легко доступного источника касситерита непосредственно в районе Королёво и Береговского рудного поля современная геология не показывает. Это делает отсутствие местного олова реалистичным ограничением для получения обычной оловянной бронзы из местной меди.

Фауна и питание. Непосредственно древнейший горизонт Королёво не даёт богатого фаунистического комплекса, позволяющего перечислить всех животных стоянки. Региональные раннеплейстоценовые фауны Карпатского бассейна включали лошадей, оленевых, крупных полорогих, хоботных, носорогов и крупных хищников. Поэтому в художественном тексте крупные копытные описаны без современных или латинских названий конкретных видов. Мозаика речных долин, открытых пространств и лесистых участков позволяла использовать разные пищевые ресурсы и требовала сезонных перемещений.

Сохранность материалов. Древнейший горизонт Королёво известен прежде всего по каменным изделиям. Дерево, шкуры, сухожилия, растительные волокна и пищевые запасы сохраняются на таком временном масштабе значительно хуже камня. В природной среде Закарпатья доступны глина, древесное топливо, шкуры животных, растительные волокна и соль, необходимые для описанных в главе бытовых производств.

Глава 13. Другой берег. Часть 1,2.

Глава 13. Другой берег

Вид Радости: Homo habilis

Время: около 1,26 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: восточная окраина Сундаленда и Сулавеси

Часть I

К тому времени я уже перестал считать появление длинноногих людей случайностью. Они приходили к воде с севера, появлялись на открытых участках восточнее нас, оставляли следы возле старых кормовых мест, а однажды утром мужская банда, ушедшая за мелкой добычей, вернулась без одного молодого самца. Остальные принесли его копьё. Древко было сломано посередине, на одном обломке засохла кровь.

Наши женщины сразу сбились плотнее. Их было двадцать две взрослые женщины, не считая детёнышей и подростков, и они почти всегда держались единой стаей. Самцы жили иначе: пять возрастных банд по четыре-пять взрослых крутились вокруг женщин, сходились с ними на ночёвках и у большой добычи, а днём расходились своими маршрутами. Иногда две банды кормились рядом, иногда дрались из-за туши, но при чужой угрозе быстро оказывались рядом. Семей в привычном мне смысле здесь не было. Детёныш знал мать и нескольких женщин вокруг неё гораздо лучше, чем самца, от которого родился.

Имен тоже не было. Голосом мы передавали предупреждение, зов, еду, угрозу, боль, ребёнка, направление и ещё несколько простых сигналов. Всё остальное показывали руками, положением тела и взглядом. Для себя я всё равно выделял отдельных людей и давал им клички, иначе через несколько лет начинал путать тех, за кем следил чаще остальных.

Седая — так я называл старшую женщину с серыми волосами у висков и широкой нижней челюстью. Она редко первой бросалась к еде и никогда не лезла в драку без нужды, зато стоило ей двинуться, как следом обычно сдвигалась вся женская стая. Плосконосая была моложе, тяжелее и заметно сильнее большинства женщин. Старый перелом сделал её нос почти прямой площадкой. Если кто-то тянулся к её еде, она обычно била по руке раньше, чем чужие пальцы успевали добраться до куска. Крикунья была маленькой, худой и постоянно настороженной. Она замечала движение в траве раньше остальных, но часто поднимала тревогу из-за птицы, качнувшейся ветки или тени.

Среди самцов я чаще всего следил за Левшой. Правая кисть у него плохо сгибалась после старого укуса, поэтому всё важное он делал левой рукой. Из-за больной кисти он не хватал первое попавшееся орудие, как многие другие: подолгу перебирал камни, выбирал тот, который удобнее ложился в ладонь, и потом таскал его за собой, пока не терял окончательно. Из всех родичей он первым начал сам подсовывать деревянное остриё в край костра, когда видел готовое пламя.

Пока костёр горел, родичи охотно пользовались им. Я много лет показывал, что на огне можно греться, жарить мясо, сушить мокрую шкуру, обжигать копья и отгонять дымом насекомых. Некоторые уже сами клали мясо на горячий камень и ждали, пока оно прожарится. Однажды я ушёл с утра, а вернулся к холодной золе. Вокруг сидели взрослые, рядом лежали дрова, Левша скоблил своё копьё. Угли успели погаснуть, хотя достаточно было подбросить несколько сухих веток. Я снова развёл огонь и вспомнил Дикого. Он бы увидел эту холодную золу и, пожалуй, даже не удивился.

У меня было длинное копьё с аккуратно посаженным в расщеп черешковым наконечником, короткая копьёмёталка, четыре лёгких дротика, нож, огневой набор, мотки растительного шнура, несколько костяных проколок и запас подходящих камней. Всё помещалось в сумке с двумя широкими ремнями, которую я носил на спине. Местные сначала пытались вытаскивать из неё заинтересовавшие вещи. После нескольких ударов по пальцам привычка прошла. Сделать что-то похожее самостоятельно никому не пришло в голову.

Длинноногие подходили всё ближе. За один сухой сезон мы трижды находили их следы на участках, которыми пользовались годами. У большого водоёма они однажды появились раньше нас. Их было меньше тридцати, но копья у большинства оказались длиннее наших, а мужчины двигались плотнее и не разбегались при первом крике. У двоих я увидел большие двусторонне обработанные камни. Один резал таким мясо, второй раскалывал кость.

Наши самцы начали обычную демонстрацию: подняли палки, закричали, несколько человек бросились вперёд и остановились. Чужие не побежали и вместо отступления двое вышли навстречу, остальные разошлись шире и оставили за спинами женщин с детьми. Один мужчина метнул копьё. Оно упало перед нами, и наши передние самцы сразу отступили на шаг.

Вместо нового крика я ответил дротиком, выбрав не грудь и не живот, а наружную часть бедра самого смелого. Мужчина дёрнулся уже после броска. Наконечник вошёл сбоку, нога подломилась, и он упал. Чужие закричали, несколько копий поднялись одновременно. Наши, наоборот, подались назад. Я мог свалить ещё двух или трёх, но потом остальные пошли бы на нас, пока женщины с детёнышами выбирались через открытое место.

Я показал Седой движение прочь от воды. Она оглянулась на чужих, на раненого, которого уже подхватывали товарищи, и повела женщин в сторону леса. Мужские банды отступили следом. Никто нас не преследовал. Длинноногим нужен был водоём, а не наши трупы.

Вечером мы сидели в сырой низине, где вода оставалась только в мелких ямах между корнями. Крикунья дважды поднимала тревогу из-за шорохов, Плосконосая отобрала у подростка хороший отщеп, Левша молча точил обугленный конец копья о камень. У большого водоёма в это время уже сидели другие люди.

Я мог сделать ещё десяток копьёмёталок, раздать их мужским бандам и в следующий раз оставить у воды несколько чужих трупов. Но наши женщины уже вылизывали влагу из ям между корнями, а длинноногие удерживали водоём без единой новой потери. Я не собирался терять взрослых самцов ради этого места.

На следующий день я повёл всех к большой реке и начал строить плоты. Прямые лёгкие стебли густо росли на влажных участках; я срубал их каменным теслом и укладывал рядом. Для обвязок нашлись толстые гибкие стебли лазящей пальмы. Я стянул ими продольные стволы и закрепил сверху три поперечины. Травяные верёвки рядом с такой обвязкой быстро растягивались и рвались, поэтому их оставил для мелкой работы.

Первым помогать начал Левша: я показывал, куда тянуть, а он повторял движения. К вечеру первого дня он уже сам поправлял ослабшие витки возле поперечин. Другие самцы стали помогать только после того, как я столкнул готовый плот в воду, сел сверху и проплыл вдоль берега. На настил сразу полезли шестеро. Плот накренился, двое испугались и прыгнули обратно, третий полез к сухому краю через чужие ноги. Через минуту в воде сидели все шестеро, а Седая смотрела с берега и подходить не собиралась.

К концу недели у нас было четыре плота, ещё через неделю — девять. Все получились разными: один шире, другой длиннее, третий пришлось усиливать после первой треснувшей связки. Женщины привыкали к настилам медленнее мужчин. Детёнышам понравилось сразу, пока один не провалился между двумя стволами и не застрял ногой. Седая вытащила его за руку и потом два дня отгоняла малышей от воды.

Пока мы осваивали первые плоты, на противоположном берегу показались трое чужих самцов. Один отличался светлым рубцом над левым глазом, из-за которого бровь казалась почти белой. Его я сразу назвал Белобровым. Он был крупнее Левши и к незнакомым вещам подходил осторожно: долго смотрел, потом трогал и только после этого оставался рядом. За ним появились ещё мужчины, затем женщины с детьми. Вся группа была примерно вдвое меньше нашей.

Наши мужские банды моментально забыли о плотах. Самцы выстроились вдоль воды, закричали, начали бить палками по земле. Чужие ответили тем же. Белобровый вошёл по колено в реку и несколько раз ударил себя кулаком в грудь. Левша поднял копьё и шагнул вперёд.

Когда расстояние между ними сократилось до нескольких шагов, я ударил древком по воде так, чтобы брызги попали обоим в лица. Левша отскочил от неожиданности, Белобровый показал зубы и потянулся за камнем. Я положил кусок мяса на край плота и отошёл, однако Белобровый не приблизился. Мясо тут же стащил один из наших подростков. Левша отнял кусок, подросток вцепился в него, и вместо драки с чужаками началась возня среди своих.

Первые три дня мы держались порознь и следили друг за другом. На второй день Плосконосая перешла мелкое место за корнями и начала собирать клубни почти рядом с чужой самкой. Обе порычали, несколько раз толкнули друг друга плечами, но ни одна не ушла. На третий день Белобровый дал мне посмотреть свой отщеп, а через минуту попытался вытащить нож из моей сумки. Я вывернул ему кисть и оттолкнул; больше к моим вещам он не лез. Только на четвёртый день обе группы смогли находиться рядом без постоянной угрозы драки, хотя ночью по-прежнему спали на разных берегах.

На четвёртый день в верховьях реки послышались чужие крики. Белобровый сразу поднялся, а его люди сгрудились ближе к воде. Через некоторое время на дальнем открытом месте появились две длинноногие фигуры. Белобровый посмотрел на них, потом на наши плоты и впервые сам ступил на один из настилов. В следующие дни мы достроили ещё шесть плотов, и люди Белобрового осваивали их вместе с нашими. К началу настоящего сплава почти все взрослые хотя бы раз успели оказаться на воде.

Вниз по реке мы пошли двумя группами, которые всё ещё ночевали порознь, но уже терпели друг друга на одних плотах и возле одной добычи. Первое место для высадки оказалось настолько удобным, что я почти пожалел о потраченных на плоты силах. Широкая терраса стояла выше разлива, рядом были мелкие протоки с рыбой, густые заросли съедобных корней и открытая полоса, где паслась мелкая добыча. Мы прожили там больше месяца. Женщины перестали возвращаться к плотам, часть самцов разобрала два настила на копья и жерди.

Утром на противоположном краю террасы появились длинноногие. Их было немного, и мы увидели друг друга на расстоянии. Обе стороны закричали, мужчины показали оружие. После встречи у водоёма я не собирался снова ранить одного чужака только для того, чтобы через минуту всё равно уйти. Седая тоже не стала ждать. Женская стая начала двигаться к воде ещё до первого броска. Через несколько часов мы снова связывали разобранные стволы.

Во второй раз я увёл группы в сторону от большого русла. Плоты пришлось протащить по узкому рукаву, где корни цеплялись за поперечины. Земля была хуже, воды меньше, зато человеческих следов сначала не оказалось. Мы прожили там почти весь влажный сезон. Детёныши привыкли к новому участку, Левша сделал второе обожжённое копьё, Плосконосая начала сама жарить мясо, если костёр уже горел.

Потом пропал молодой самец из третьей возрастной банды. На следующий день нашли тело. Грудь была пробита копьём, хороший отщеп исчез, рядом лежали следы нескольких длинноногих.

Наши мужчины захотели драться. Я отвёл Левшу и Белобрового на высокое место, откуда была видна чужая стоянка. Там находилось не меньше сорока взрослых, а у нескольких охотников висели большие двусторонне обработанные камни. Левша долго смотрел вниз, потом опустил копьё. Белобровый вернулся к телу погибшего, посидел рядом, царапая палкой землю, и сам пошёл к плотам, когда женщины начали собираться.

Во время следующего сплава я нашёл скальный навес с сухой стеной в глубине. Череп погибшего забрал ещё утром, когда остальные уже оставили тело. Он был от одного из наших, поэтому Счастье, если когда-нибудь найдёт метку, сразу поймёт, среди каких людей я жил.

Я сложил небольшую пирамидку из камней, закрепил сверху очищенный череп и рядом выбил последовательность знакомых положений рук. Работа шла медленно: камень был твёрдым, а резец приходилось постоянно поправлять. Закончив, я прошёл всю запись от начала до конца и проверил каждый знак.

Радость. Идем река вниз. Длинные ноги нас бить. Люблю. Жду. Счастье мое. Где ты?

Последние знаки я выбивал медленнее остальных. Когда закончил, группа уже ушла далеко вниз по реке, и мне пришлось догонять её.

В третий раз я уже не искал удобства. Мы ушли от большой реки по боковому руслу, потом несколько дней тянули часть плотов по мелководью и остановились там, где даже нам было не слишком хорошо: вязкий берег, мало крупной добычи, почти нет хорошего камня. Я выбрал это место именно потому, что длинноногим здесь почти нечего было искать.

Два сухих месяца мы никого не видели. Затем за лесистой полосой показался дым. Там стоял лагерь, который явно появился не вчера. Были видны женщины и дети, горели постоянные костры, возле жилищ лежали обработанные с двух сторон камни. Длинноногие уже жили в этом районе и не собирались уходить после первой неудачной охоты.

Я смотрел на дым до вечера, потом вернулся к своим. Крикунья ковыряла палкой муравейник, Левша спал под деревом, Белобровый отнимал у подростка понравившийся камень, две женские стаи всё ещё держались порознь. Никто не собирал вещи и не шёл к плотам. После третьей такой остановки я уже не собирался проверять четвёртую.

За три высадки повторилось одно и то же: стоило найти воду и корм, как рядом обнаруживались длинноногие. Они уходили за добычей дальше наших, поддерживали огонь, делали лучшее оружие и возвращались на старые стоянки. Ещё одна река дала бы нам только отсрочку.

Утром мы снова спустили плоты на воду и продолжили путь вниз по реке.

Часть II

Море я сначала почувствовал по запаху. Вода стала солёной, уровень начал меняться без дождя, а в уловах появились животные, которых выше по реке не было. После ещё нескольких переходов лес расступился. Впереди была вода до горизонта, а противоположный берег я различил не сразу.

Обе группы остановились почти одновременно. Мужчины вышли на мокрый песок, женщины остались выше. Крикунья издала тревожный звук и отступила к Седой. Один подросток побежал к воде, получил от матери по спине и вернулся.

Пока остальные разглядывали воду, я всматривался в дальнюю дымку, где над горизонтом темнели возвышенности. Вечером я дождался звёзд. Судя по их высоте, направлению реки, положению берега и всему пройденному пути, я находился в районе, где уже когда-то жил. Долготу без часов я определить не мог, но здесь она мне и не понадобилась. На востоке лежала знакомая суша.

Нужную жизнь я вспомнил не сразу. Между нею и нынешней были тысячи рождений. Сначала я вспомнил ночные прыжки между ветвями, насекомых, которых ловил руками, и тело, в котором почти всё казалось устроенным не так, как мне хотелось.

Я был маленькой хвостатой обезьяной, которая днём пряталась, а ночью прыгала между ветвями на длинных задних ногах. Глаза занимали столько места на лице, что собственное отражение в воде первое время раздражало. Хвост тоже мешал, пока я не привык пользоваться им в прыжках. В хвостатых обезьянах я рождался редко, поэтому ту жизнь запомнил лучше тысяч соседних.

Землю я тоже помнил. Людей там тогда не видел вовсе. Крупные наземные хищники попадались редко, зато рек, лесных участков, открытых мест, плодов, корней и мелкой добычи хватало. У воды требовалась осторожность, но на суше я в той жизни почти не прятался от больших зверей.

Я смотрел на далёкие горы и знал: если память не подвела, длинноногих там пока нет. Между ними и нами лежала полоса открытой воды, через которую мне надо было провести почти сотню взрослых и детей на плотах, использованных до сих пор только на реке.

На подготовку ушёл больше месяца. Я бросал в воду одинаковые куски лёгкого дерева и следил за ними при разном ветре и на разных стадиях прилива. При боковом ветре лёгкие ветки быстро уходили вдоль берега, даже когда вода тянула иначе. Тогда я стал подвешивать под маленьким поплавком длинную связку тонких ветвей и плетёной травы. Ветер по-прежнему сносил верх, но погружённую часть тянуло течением. После многих запусков я уже различал, когда поплавок уносит ветер, а когда его тянет сама вода.

Потом я несколько раз выходил на небольшом плоту далеко от берега и возвращался до темноты. Направление держал по Солнцу, вечером — по звёздам, а снос видел по знакомым холмам на берегу. Возвращаясь, я запоминал, насколько меня унесло в сторону. Когда ветер менялся, повторял всё заново. К концу месяца я уже знал, куда направить плоты при выбранном ветре, чтобы течение не пронесло нас мимо далёкого берега.

Белобровый однажды вытащил один из моих поплавков, откусил мокрую траву с нижней связки и начал жевать. После этого я перестал оставлять поплавки без присмотра.

Речные плоты пришлось усилить. Я добавил продольные стволы, поставил новые поперечины и продублировал основные обвязки. Воду налили в полые междоузлия и кожаные мешки, еду распределили так, чтобы ни один настил не погружался слишком глубоко. Для сигналов между плотами я сделал два бамбуковых свистка с широкими прорезями. В воздухе они ревели громче человеческого крика. Один я опустил нижним концом в воду и дунул: звук стал глуше, зато бамбук сильно задрожал в руках.

К утру усиленные плоты стояли на мелководье рядом со связками воды и еды. Когда Седая подошла к первому, она потрогала бамбук ногой и ушла. Плосконосая села на край, покачалась и осталась. Левша забрался почти без колебаний. Крикунья закричала ещё до того, как намочила ступни.

На мои жесты Крикунья отвечала одним и тем же: вода, опасность, назад. Я показывал другой берег, еду, движение туда, угрозу длинноногих за спиной, но она не меняла ответа. Даже после трёх дней Крикунья отскакивала от плота, стоило волне качнуть бамбук у её ног.

Перед отплытием я нашёл сухой грот в прибрежной скале. Череп для второй метки у меня был: женщина умерла от лихорадки ещё во время последней стоянки. Когда стая оставила тело, я забрал череп, очистил его и сохранил. Теперь укрепил его на каменной пирамидке и рядом оставил новую запись.

Радость. Бревна вместе. Море. Другой берег. Там маленькая обезьяна. Большой глаз. Длинная лапа. Хвост. Вести две группы. Люблю. Жду. Счастье найти я.

Последнюю строку я проверил дважды. В этой жизни мы со Счастьем пока не встретились. Я убрал резец в сумку, когда снаружи уже начали звать к плотам.

Утром люди, которые спокойно садились на плоты в реке, начали пятиться от открытой воды. В реке оба берега всегда оставались рядом. Здесь впереди была только далёкая тёмная полоса, а волна всё время покачивала настилы.

Первой от воды сорвалась Крикунья, а за ней убежали ещё несколько человек. Часть вернулась, когда женская стая начала садиться на плоты. Пять или шесть отбежали так далеко, что за ними пришлось бы гнаться.

Три женщины сопротивлялись особенно сильно. Одна кусала руки, вторая цеплялась за корни, третья бросилась в заросли. У двух были маленькие детёныши, которые мгновенно начали кричать вместе с матерями. Я не собирался тащить их в море отдельно.

Я ещё несколько раз показал другой берег и длинноногих за спиной. Женщины отвечали отказом и снова рвались прочь. Плосконосая помогла удержать первую, не понимая моей цели, просто потому что та ударила её ногой. Я коротко ударил женщину тяжёлой рукоятью сбоку по голове; когда она обмякла, перенёс её на плот вместе с ребёнком. Со второй пришлось сделать то же самое. Третью догнал Левша, и она царапала ему лицо, пока я не оглушил её.

Седая несколько секунд смотрела на меня, потом отвернулась и стала размещать детей между взрослыми женщинами. После всех потерь я не собирался оставлять ещё трёх взрослых женщин только потому, что они боялись воды. Длинноногие от их страха никуда не делись бы.

Я подождал ещё немного. Пятеро оставшихся держались на расстоянии; один самец сделал шаг к воде и остановился, а Крикунья стояла дальше всех, прижав руки к груди. Они так и не подошли. Я дал знак отталкиваться, и плоты один за другим вышли с мелководья.

Первые часы прошли спокойнее, чем я ожидал. Волна была небольшой, ветер помогал, а вода несла нас примерно так, как в пробных выходах. Очень скоро плоты начали расходиться: один уходил вперёд, другой разворачивало, третий отставал, потому что трое взрослых гребли с одной стороны. Я снова показывал направление и несколько раз перебирался на соседний настил, когда расстояние позволяло.

К середине дня берег позади едва поднимался над водой, а тёмная суша впереди стала заметнее. Несколько родичей лежали на настилах и не смотрели по сторонам. Оглушённые женщины пришли в себя; одна сразу попыталась прыгнуть за борт, но Седая и Плосконосая удержали её вдвоём.

Акулу первым заметил ребёнок. Он показал на серый плавник и издал звук, которым обычно предупреждали о крупном животном. Следом показался второй плавник.

Сначала плавники просто держались рядом. Потом одного подростка стошнило через край, другой рассёк ступню о расщепившийся бамбук, и кровь закапала в воду. После этого акулы подошли ближе.

Первый сильный удар пришёлся в бок одного из дальних плотов. Бамбук дёрнулся, люди закричали и одновременно метнулись на противоположную сторону. Настил накренился, мужчина повис на поперечине и потянул за собой женщину. Через секунду плот лёг боком и перевернулся; в воде оказалось восемь человек, среди них женщина с ребёнком.

Двое сразу ухватились за перевёрнутый плот. Женщина держала ребёнка над головой одной рукой и била другой по воде. Белобровый прыгнул с соседнего настила раньше, чем я успел его остановить, и поплыл к ней. Левша вместе с двумя самцами подтащил свой плот ближе.

Серая спина прошла под женщиной, вода вспенилась, и она исчезла настолько быстро, что ребёнок ещё несколько мгновений оставался над поверхностью в её вытянутой руке. Белобровый успел схватить его, прежде чем рука ушла вниз.

Вторая акула ударила мужчину, который держался за край перевёрнутого плота. Он закричал, отпустил бамбук и начал бить по воде обеими руками. Я метнул дротик почти вертикально вниз. Попал в спину возле плавника, наконечник вошёл неглубоко и сразу вырвался. Акула ушла под плот, но вместо бегства описала широкий круг.

Один из сигнальных свистков висел у меня на шее. Я опустил нижний конец в воду и резко дунул в прорезь. Бамбук загудел и задрожал в руках. Я повторил несколько раз. Левша посмотрел на меня, затем начал колотить древком по настилу; остальные подхватили, и вокруг перевёрнутого плота застучали древки по бамбуку и воде.

Ближайшая акула резко отвернула, вторая ушла глубже, третья ещё несколько секунд кружила на расстоянии. Этого времени хватило, чтобы Белобровый передал ребёнка на плот и нырнул за подростком, который уже почти не двигался. Левша с другим самцом вытянули мужчину с разорванной ногой. Ещё двоих подняли с перевёрнутого настила, но одного из упавших так и не нашли. Женщина, которую утащили первой, тоже не появилась.

Потерянный плот удалось развернуть, но две связки лопнули. Мы сняли с него всё полезное и распределили людей по другим. Мужчине с повреждённой ногой я перетянул бедро выше раны и туго прижал её полосой чистой мягкой шкуры. Кровь всё равно просачивалась. Он дожил до вечера и умер, когда берег впереди уже был хорошо виден. После этого никто больше не лез на соседний плот без крайней нужды.

До суши добрались на следующий день. Последние часы течение тянуло нас вдоль берега сильнее, чем я рассчитывал, и пришлось грести наискось. Когда под плотами стало видно дно, несколько женщин прыгнули раньше времени и пошли по грудь в воде, держа детей над головами. Остальные последовали за ними.

Я сошёл на дно одним из последних и долго стоял по колено в тёплой воде. На песке лежали люди, которых я несколько сезонов уводил от длинноногих. Белобровый сидел рядом с чужим ребёнком, которого спас после гибели матери. Седая собирала женщин вокруг себя. Плосконосая уже рылась в выброшенных водорослях, Левша проверял своё копьё. За спиной шумело море, а впереди я не видел ни одного столба дыма, ни старого кострища, ни следа человеческой стоянки.

Глава 13. Другой берег. Части 3,4,5 + научная.

Часть III

Первые дни мы почти не отходили от берега. Я проверял ручьи, следы животных, старые кострища и любые камни, которые могли оказаться обработанными человеком, но ничего человеческого не нашёл. На третью ночь из леса донёсся знакомый резкий крик. Позже в свете луны я увидел на ветке маленькое существо с огромными глазами и длинными задними ногами.

Две женские стаи начали расходиться уже через неделю. Сначала обе держались возле места высадки, потом Седая повела большую часть нашей стаи вверх по реке, а женщины второй группы остались ближе к берегу. Еды вокруг хватало, чужих следов не было, и обе стаи всё чаще кормились каждая на своём участке.

Плосконосая неожиданно ушла со второй группой, две их молодые самки остались рядом с Седой. Белобровый ещё несколько дней ходил между обеими стаями, затем его банда стала держаться возле нашей. Левша, наоборот, всё чаще уходил к прибрежным женщинам. Я не вмешивался и оставлял им самим выбирать, рядом с кем кормиться, спать и растить детей.

Однажды Плосконосая вместе с тремя женщинами подошла к мутному месту под крутым берегом. Я был выше по течению и услышал крик уже после удара. Вода резко взметнулась, Плосконосая упала, а тяжёлое серое тело развернулось поперёк мелководья. Челюсти сомкнулись на её голени.

Она не закричала второй раз. Схватилась обеими руками за корень и удержалась, пока крокодил тянул назад. Женщины вокруг визжали и били животное палками по спине, но удары не заставляли его разжать челюсти.

Я добежал с копьём и ударил сверху сразу за переднюю лапу, где тело было мягче. Наконечник вошёл глубоко и застрял. Крокодил рванулся, копьё вылетело из рук, а Плосконосая потеряла корень и ушла в воду почти до пояса.

Левша оказался рядом первым. Он ударил обожжённым копьём в бок головы. Остальные самцы наконец перестали орать и начали колоть животное с разных сторон. Крокодил отпустил ногу, развернулся и попытался уйти в глубину. Я выхватил дротик, но бросать вслед не стал. Плосконосую уже вытаскивали на берег.

Кость не была раздроблена, зато зубы пробили мышцы в нескольких местах. Я промыл раны кипячёной водой, вытащил грязь, насколько мог, и следующие дни проверял, не пахнет ли рана и не горячее ли кожа вокруг прокусов. Плосконосая лежать не любила. На третий день попыталась идти, упала, зарычала на собственную ногу и поползла за остальными на четвереньках. Через две недели уже хромала по стоянке.

После этого женщины перестали брать воду под крутыми мутными берегами. На новых реках Седая сначала вела их к открытому мелководью, а Плосконосая долго всматривалась в воду, прежде чем подойти. Через несколько месяцев они снова подходили к воде увереннее, но подмытые мутные берега обходили.

Первую огромную сухопутную черепаху нашли мужчины. Увидев нас, она медленно втянула голову и передние лапы под панцирь. Родичи сначала обходили её стороной: слишком большая, непонятная, закрытая твёрдой бронёй. Несколько ударов палками ничего не дали. Белобровый ткнул копьём сбоку, наконечник соскользнул.

Я дождался, когда черепаха вытянет шею, ударил древком по земле перед мордой и заставил её втянуться. Потом показал мужчинам, что животное надо перевернуть. Восемь взрослых долго тянули за край панциря, упирались ногами и несколько раз роняли черепаху обратно. Когда она наконец легла на спину, Белобровый первым увидел мягкую нижнюю часть и сразу ударил туда копьём. Остальным объяснять уже ничего не пришлось.

Мяса хватило обеим группам. Женщины таскали куски к разным кострам, дети жевали мягкие части, мужчины спорили из-за внутренностей. Часть мяса я нарезал тонко и развесил над дымом. Левша помогал, Белобровый быстро потерял интерес и ушёл есть. Через два дня половина сушившихся полос исчезла. Я нашёл виновников по жирным пальцам и решил, что запасать мясо пока придётся мне одному.

Однажды ночью я услышал короткий крик подростка и увидел движение возле корней. Большая змея уже обвила ему грудь и одну руку. Несколько взрослых тянули мальчика за ноги; от этого кольца на груди только затягивались сильнее.

Я заставил их отпустить, подполз сбоку и прижал шею змеи древком копья. Она тут же обвила древко, а следующее кольцо захватило моё предплечье. Сдавило так, что пальцы начали неметь. Я несколько раз провёл ножом возле головы, пока змея не ослабила хватку. Подросток ещё долго хватал воздух ртом. На боку и груди остались широкие тёмные полосы.

После этой ночи подростки перестали лезть в самые густые переплетения корней без взрослых. Перед тем как устроиться рядом, они били палками по земле и шевелили заросли. Первые недели делали это каждый раз, потом реже, но совсем привычка не исчезла.

За следующие сезоны мы узнали ближайшие реки, лесные участки и побережье и всё реже возвращались к первой стоянке. Женские стаи разошлись дальше, потом от них отделились ещё небольшие группы. Одни мужские банды держались возле одной стаи, другие через несколько месяцев переходили к другой; молодые самцы уходили сами, некоторые женщины переходили вслед за знакомыми. Иногда я встречал людей после полугода разлуки и видел рядом с ними детей, рождённых уже здесь.

Костром по-прежнему пользовались все, но заботиться о нём никто не собирался. Однажды Белобровый нёс тлеющую ветку почти час, потому что видел, как я переносил огонь между стоянками. Потом заметил плоды, бросил ветку в траву и полез на дерево. Когда я подобрал её, уголь на конце уже остыл.

Я перестал следить за каждым костром. Нужен был огонь — разводил его сам. Остальные подходили греться, жарили мясо, обжигали копья, а потом спокойно уходили, оставляя угли без присмотра.

Часть IV

Впервые за долгое время мы могли неделями жить на одном месте: никто не выгонял нас от воды и не заставлял срочно уходить. Родичи добывали еду привычными способами, а я всё чаще отправлялся туда, где ещё не бывал.

Иногда я путешествовал один по нескольку недель, иногда брал Левшу или Белобрового, если нужно было нести тяжёлые камни или запас пищи. Зачем я таскаю домой странные камни, они не понимали, зато охотно шли, пока на маршруте хватало еды и я возвращал их к знакомым местам.

В одном русле после сильного дождя среди тяжёлого песка блеснуло золото. Несколько мелких зёрен застряли за камнем, выше по течению нашёлся ещё один участок. Я промывал песок в неглубокой деревянной чаше, пока на дне не собралась небольшая кучка тяжёлых зёрен. За день я собрал немного, но место запомнил и потом проверил выше по течению.

Выше по течению попадались камни с зелёными прожилками, которые я знал по прежним жизням. Ещё дальше в выветренной тёмной породе нашлись тяжёлые бурые и зеленоватые куски: из похожей руды я когда-то получал никель. Я таскал их к временной стоянке, дробил, нагревал в углях и снова разбивал, пытаясь получить из них металл. Через несколько дней уже выбрал сухое место и начал строить небольшую печь.

Я собрал глину, сделал запас древесного угля и вылепил сопло. Левша носил камни, пока ему не надоело. Белобровый трижды принёс не ту руду: нужные куски он различал почти только по цвету. Когда дошло до мехов, я увидел Плосконосую у соседнего костра. Накануне она убила небольшую свинью обожжённым деревянным копьём, а теперь раскалывала её кость первым подходящим камнем. Лучший отщеп, которым пользовалась утром, уже валялся в траве в нескольких шагах от неё.

У печи лежала груда угля, которой хватило бы на десятки плавок. Я посмотрел на неё, потом снова на Плосконосую, уже забывшую хороший отщеп в траве. Золото стоило спрятать, медь пригодилась бы мне самому, с никелевой рудой хотелось повозиться. Но десятки ножей и наконечников здесь были ни к чему. Никто не отнимал у нас воду, а хороший отщеп родич мог бросить там же, где закончил работу. Я оттащил большую часть угля в сухое место, поставил меха и закончил печь только для себя.

После нескольких неудачных плавок на дне тигля наконец осталась медь. С золотом было проще: я очистил собранные зёрна и переплавил их. Никелевая руда сопротивлялась дольше. После первых прогревов вместо чистого металла получалась тяжёлая пористая масса с железом и шлаком. Я разбивал её, снова грел и проковывал; несколько раз почти всё отправлялось в отходы, но несколько плотных кусков я всё-таки сохранил.

Медь и золото я сплавил в знакомой пропорции. Потом стал понемногу добавлять в медь металл, полученный из никелевой руды. Остывшие заготовки бил камнем и сгибал, сравнивая с чистой медью. Одна после нескольких ударов сохранила форму заметно лучше и не треснула, когда я согнул её сильнее, поэтому дальше подбирать состав я не стал. Из удачных заготовок сделал новый нож, наконечник основного копья, три наконечника для дротиков и небольшое тесло. Белобрового больше заинтересовал нож: он протянул к нему руку, встретился со мной взглядом и убрал пальцы сам.

Металлические вещи я оставил себе. Золото, медь и остальные удачные куски металла сложил в сухой пещере на южном склоне горы с тремя заметными вершинами. В глубокой трещине за каменной плитой спрятал также плотные куски металла с никелем, старый каменный нож, два металлических наконечника и несколько костяных проколок. Вход заложил так, чтобы случайный зверь или человек не заметил пустоты.

Тайник уже был готов, когда после третьего сухого сезона умерла старая женщина из группы Седой. Я очистил её череп и поставил новую метку Счастью на заметном, но защищённом месте, откуда хорошо была видна гора с тремя вершинами.

Радость. Гора три рога. Юг склон. Пещера тайник. Нужное. Тут три сухих сезона. Родись живи помогай. Они - последние. Люблю. Жду другая жизнь. Счастье есть не всегда. Грустно.

В пятый сухой сезон я оставил похожую запись дальше на востоке, в седьмой — ещё одну. Менялись только ориентиры, место тайника и число сухих сезонов; последние знаки каждый раз оставались почти теми же.

Я не знал, прочла ли она хоть одну из этих записей. За миллионы лет мы много раз проходили рядом и не встречались. Иногда находили знаки друг друга, иногда проживали целые жизни на разных материках. Здесь вечерами редко приходилось решать, куда бежать и от кого отбиваться, и Счастье я вспоминал чаще.

К этому времени родичи знали несколько рек, места с черепахами, время, когда у берега становилось особенно много моллюсков, и мелководья, где можно было заходить в воду без прежнего страха. Дети, родившиеся здесь, вообще не видели длинноногих. Когда я показывал жестами людей с длинными ногами и движение на запад, взрослые напрягались и оглядывались, а дети просто следили за моими руками.

Однажды у маленького ручья я на мгновение принял незнакомую женщину за Крикунью, оставшуюся на материке. Она дёрнула головой на шорох и издала тот же высокий тревожный звук. Когда женщина повернулась боком, стало видно другое лицо. Это была молодая дочь одной из женщин второй группы. Похожими оказались только голос и привычка вздрагивать от каждого шороха.

Я смотрел на неё ещё несколько секунд. Чем дольше смотрел, тем меньше она напоминала Крикунью. Женщина выхватила из воды упавший плод, прижала его к груди и отбежала, недовольно оглядываясь на взрослого самца, который слишком долго стоял рядом.

В тот вечер я долго сидел на прибрежных камнях и смотрел на запад. За годы на острове дети успели вырасти, две стаи разошлись и снова перемешались. Те пятеро остались по другую сторону пролива; что с ними стало, я не знал. Возвращаться за ними теперь я не собирался. Тогда я уже увёл через воду всех, кого сумел уговорить или заставить.

Часть V

Позже мы стали регулярно добывать пищу и на побережье. На отливе женщины собирали моллюсков, дети ловили мелких животных в лужах между камнями, мужчины пытались бить рыбу острогами. Я ходил дальше по рифовым участкам и довольно быстро обнаружил осьминогов.

Большинство весило около килограмма, самые крупные из привычных — два. Они сидели в расщелинах, закрывали вход камнями и раковинами, меняли цвет на фоне дна и пытались уйти, если я добирался слишком близко. После нескольких неудачных попыток я научился вытаскивать их быстро. Палкой заставлял животное сместиться, свободной рукой перехватывал возле головы и не давал рукам закрыть лицо. С металлическим ножом обычно всё заканчивалось за несколько секунд.

Мне эта охота нравилась больше, чем остальным. Они ели осьминогов охотно, но искать логова под водой было слишком хлопотно. Левша пару раз ходил со мной, потом предпочёл рыбу, которую можно было колоть, не задерживая дыхание.

К восьмому сухому сезону я ходил за осьминогами один и почти всегда возвращался с добычей. Несколько раз их руки обхватывали предплечье или ногу и оставляли круглые следы от присосок, но до сих пор мне удавалось освободиться без особого труда. Опасной эту охоту я уже не считал.

В тот день вода была спокойной и прозрачной. Я ушёл дальше обычного, потому что у ближних камней за последние дни почти всё собрали женщины и дети. За выступом дно резко уходило глубже, но вдоль скалы оставалась полка, на которой можно было стоять по грудь и нырять в расщелины.

У одного входа лежали свежие половинки раковин, а камни были сдвинуты плотнее обычного. Из щели виднелся конец одной руки. Он выглядел не крупнее тех, которые я видел много раз, поэтому завал вокруг входа я трогать не стал.

Я набрал воздуха, нырнул и сунул в расщелину короткую палку. Рука сразу обвилась вокруг неё. Я потянул, ожидая, что осьминог либо выйдет, либо отпустит, но хватка только усилилась. Вторая рука выскользнула из щели и обхватила мне запястье. Я упёрся другой рукой в камень и потянул сильнее, и наружу показалось тело. Оно было заметно больше моей головы, а руки одна за другой расползались по камням. Пока я держал палку, две из них уже обхватили грудь и бедро. Палку пришлось отпустить и вытащить нож.

Две руки осьминога оставались глубоко в расщелине и держали его за камень. Я рассёк ту, что лежала поперёк груди, вырвал запястье и оттолкнулся вверх. Рука на бедре дёрнула меня обратно. Я ударил ещё раз, почти перерезал её и освободил ногу, но другая тут же обхватила голень. Поверхность была совсем близко; я видел её над собой, но подняться не мог.

Я перерезал руку, державшую голень, и перестал тянуться вверх, пока ноги не нашли опору. Упёрся в камень, одной рукой отрывал присоски, другой резал руки, которые не давали выпрямиться. Осьминог уже был тяжело ранен, однако две его руки по-прежнему держались в глубине расщелины. Рука вышла наружу, но голову поднять из воды я так и не смог.

Я ударил ножом по руке на бедре, промахнулся и попал лезвием в камень, отчего рукоять выскользнула из пальцев. Освобождаться пришлось обеими руками. Дыхание я удерживал уже с трудом. Я отрывал присоски одну за другой, но свободная рука осьминога снова цеплялась выше. Он двигался всё слабее, а я по-прежнему оставался под водой.

Хватка на бедре наконец ослабла. Я оттолкнулся от камня и рванулся вверх, но выбраться не успел. Я не выдержал и вдохнул. Горло свело, тело дёрнулось, пальцы разжались, и осьминог снова потянул меня к камням.

Научная справка

Время и археологическая привязка. Действие главы отнесено примерно к 1,26 млн лет назад. На открытом местонахождении Калио в юго-западной части Сулавеси каменные изделия обнаружены в раннеплейстоценовых речных отложениях. Датирование зубов ископаемых животных и палеомагнитные данные дают для нижнего археологического горизонта минимальный возраст около 1,04 млн лет и допускают возраст до примерно 1,48 млн лет. Человеческих костей этого возраста на Калио пока не найдено, поэтому вид изготовителей орудий неизвестен.

Homo habilis. Надёжные находки Homo habilis известны в Африке примерно от 2,4 до 1,4 млн лет назад. Один из наиболее поздних известных экземпляров, KNM-ER 42703 из района Илерета в Кении, имеет возраст около 1,44 млн лет. Существование популяций этого вида после этого времени за пределами Африки ископаемыми костями не подтверждено.

Каменная технология. Семь опубликованных каменных изделий Калио изготовлены свободным прямым ударом твёрдого отбойника. Длина отщепов по оси скалывания составляет примерно 21,9–60,1 мм. Часть сырья происходила из местных речных галек. Для раннего Сулавеси не выявлена серия характерных ашельских ручных рубил; археологический комплекс представлен простой отщеповой технологией.

Морской барьер. Сулавеси относится к Уоллесии — области островов между материковыми шельфами Сунды и Сахула. Глубоководные проливы сохранялись здесь и во время значительного падения уровня моря. Поэтому раннее присутствие гоминин на Сулавеси означает, что их предки каким-то образом преодолели морской барьер. Точная береговая линия и ширина отдельных проливов около 1,26 млн лет назад реконструируются с неопределённостью.

Палеогеография и геология. Юго-запад Сулавеси сформирован сложным взаимодействием тектонических блоков. Бассейн Валанаэ возник ещё в миоцене; на рубеже плиоцена и плейстоцена режим растяжения сменился сжатием, начались поднятие, складчатость и активность разломов. Отложения района Калио представлены речными песчаниками и конгломератами верхней части формации Валанаэ.

Среда и фауна. Раннеплейстоценовые слои южного Сулавеси содержат остатки эндемичных крупных свинообразных и нескольких хоботных, включая мелкие островные формы. Для древних фаун Сулавеси также известны гигантские сухопутные черепахи. Непосредственно на Калио найден зуб крокодила и зубы небольших акул. Крупного материкового комплекса кошачьих и гиен в раннеплейстоценовой островной фауне Сулавеси не установлено.

Долгопяты. Сулавеси является древним центром разнообразия долгопятов. Молекулярно-филогенетические исследования относят присутствие предковой линии сулавесийских долгопятов к миоцену, за много миллионов лет до времени действия главы. Расхождение основных современных линий внутри Сулавеси началось позднее, в плиоцене и раннем плейстоцене.

Растительные материалы и плоты. В тропической Юго-Восточной Азии широко распространены древесные бамбуки и ротанговые пальмы. Экспериментальная археология показывает, что крупный бамбук можно обрабатывать каменными орудиями, а традиционная сборка бамбуковых плотов использует деревянные поперечины и ротанговые обвязки. Испытанные экспериментальные бамбуковые плоты могли нести людей, но оказались тяжёлыми и плохо управляемыми в сильном океаническом течении; такие опыты подтверждают доступность материала и способа сборки, но не доказывают пригодность конкретной конструкции для любого морского перехода. Прямых остатков плейстоценовых плотов такого возраста не известно.

Акулы и звук. Плейстоценовые морские отложения Сулавеси содержат остатки акул. Современные акулы воспринимают подводные колебания и звуки. В полевом эксперименте искусственный акустический сигнал уменьшал присутствие и число взаимодействий с приманкой у нескольких рифовых и прибрежных видов, однако реакция различалась между видами и не давала универсального отпугивающего эффекта.

Крупные змеи. Современная естественная фауна Сулавеси включает сетчатого питона; генетические исследования выявляют у сулавесийских популяций собственные митохондриальные линии. Точное время заселения острова этой группой змей по имеющимся данным не установлено.

Осьминоги. Крупные рифовые осьминоги широко распространены в тропическом Индо-Тихоокеанском регионе. У современного большого синего осьминога документированы отдельные особи массой до 11,7 кг, хотя типичные размеры значительно меньше и сильно различаются между регионами. Осьминоги используют расщелины и другие укрытия, удерживаются присосками за твёрдый субстрат и при защите способны одновременно закрепляться несколькими руками и захватывать другими. Ископаемая летопись мягкотелых осьминогов очень бедна.

Минеральные ресурсы. На западном и южном Сулавеси известны золото-медные рудные системы и выходы ультраосновных пород; на острове широко развиты никеленосные латериты, образованные тропическим выветриванием таких пород. В сапролитовых горизонтах никель концентрируется в серпентине и других минералах. Эксперименты по восстановительному обжигу латеритовых руд показывают образование железоникелевых металлических частиц и концентратов примерно при 1100–1250 °C, то есть ниже температуры плавления чистого никеля.

Археологическая сохранность. Ранний комплекс Калио известен по камню и ископаемым остаткам животных. Бамбук, дерево, ротанг, шкуры, растительные волокна и небольшие открытые очаги обычно сохраняются значительно хуже камня на временном масштабе более миллиона лет.

Глава 14. Сколько можно? Часть 1-2

Глава 41. Сколько можно?

Вид Радости: ранний Homo, Homo aff. erectus

Время: около 1,15 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: север Иберийского полуострова, район известнякового хребта и долин к востоку от современной Бургосской котловины

Часть I

Первое, что я запомнил из этой жизни, — чужое колено перед лицом. Женщина сидела на земле, прижав меня к животу одной рукой, а второй перебирала сухую траву в поисках семян. Каждый раз, когда я пытался отползти дальше вытянутой руки, она хватала меня за бедро, возвращала обратно и сразу снова принималась за траву. В конце концов я перестал тратить силы и занялся тем, что уже умел лучше большинства двухлетних детей: смотрел.

Женщину я для себя назвал Зябкой. Не потому, что она была слабой. Наоборот, плечи у неё были широкими, предплечья короткими и сильными, а когда другая самка однажды полезла к найденному ею корню, Зябка без предупреждения ударила соперницу лбом в лицо. Но стоило ветру стать холоднее, как она первой начинала собирать сухую траву под себя, обхватывала плечи ладонями и старалась посадить меня между коленями. Шерсть на её руках и спине была такой густой, что первое время я замечал кожу только на ладонях, ступнях и лице.

Остальные выглядели примерно так же: низкие по сравнению с эргастерами, которых я помнил лучше всего, широкие в груди и тазу, с короткими голенями и предплечьями. Мужчины были тяжелее женщин, но длинноногих бегунов среди них я не видел. Волосы на теле росли гуще, чем у африканских людей моих прежних жизней, а зимой становились особенно заметными на плечах, бёдрах и животе. Лица оставались человеческими, кисти работали точно, ходили они на двух ногах и могли часами собирать мелкую пищу или оббивать камень. По сравнению с прежними эргастерами эти тела лучше сохраняли тепло. Куда труднее было объяснить то, что происходило между ними.

Когда Зябка хотела есть, она издавала один короткий звук и показывала рукой на рот. Когда звала меня, использовала другой. Опасность обозначалась резким криком, направление — вытянутой рукой, недовольство — оскалом и движением плеч. За первые месяцы, в которые я начал понимать происходящее вокруг, я насчитал меньше двух десятков устойчивых звуковых сигналов. Часть относилась к воде, еде, хищникам и детям, остальные различались скорее интонацией, чем смыслом.

Сначала я решил, что просто оказался в особенно отсталой группе. На одной территории могли жить группы с совершенно разными привычками и навыками. Одни хранили огонь, другие боялись его. Одни умели делать хорошие орудия, другие поколениями били камень первым попавшимся булыжником и были довольны результатом. Я не собирался делать выводы по нескольким десяткам существ, среди которых родился случайно.

В нескольких предыдущих жизнях мне вообще мало чего хотелось делать. Я всё чаще ловил себя на том, что откладываю даже простые вещи. Раньше, обнаружив подходящий камень, я почти автоматически проверял его на скол. Увидев незнакомую реку, запоминал изгибы и искал удобные переходы. В новом теле обычно начинал думать, что можно улучшить, ещё до того, как нормально учился ходить. Теперь я мог несколько дней смотреть на хороший кусок сырья возле стоянки и не трогать его. Не потому, что забыл, что с ним делать. Просто никакой необходимости не было, а делать что-то только ради самого процесса давно перестало нравиться.

Счастье я тоже не находил. В прошлой жизни я оставил ей несколько меток на другом конце мира и умер, так и не встретив её. До этого мы тоже много раз расходились на тысячи километров. Здесь я мог только продолжать оставлять знаки и проверять старые ориентиры. Вокруг были Зябка, Космач, Щербатая, Тонкая и ещё несколько десятков людей, не способных сказать мне ничего сложнее предупреждения о хищнике.

Космач был главным мужчиной группы, хотя слово «главный» подходило плохо. Он был самым крупным из шести взрослых самцов и чаще остальных спал рядом с женщинами, первым подходил к большой туше и без колебаний отбирал еду у молодых. Густые тёмные волосы на плечах соединялись с волосами на затылке, из-за чего шея казалась ещё короче. При этом Космач вовсе не был постоянным победителем. Однажды он повёл группу к знакомой низине, где вода обычно держалась даже после сухих недель, а нашёл только грязь. На следующий день женщины уже меньше уступали ему возле еды. Через несколько дней он промахнулся камнем по молодой лошади, та ушла, и две старшие самки демонстративно легли ночью возле другого самца. Космач рычал, толкал его и утром снова шёл впереди, но прежнего места вернул только после удачной находки туши оленя.

После нескольких смен главного самца я перестал считать происходящее случайностью. Женщины не собирались вместе и ничего не решали заранее. Они просто начинали держаться возле того мужчины, при котором последние дни складывались удачно. Если рядом с ним находили воду и мясо, он получал доступ к лучшим кускам и самкам. После потерь женщины одна за другой отходили к другому. Иногда хватало двух неудачных охот, иногда мужчина удерживал место несколько сезонов. Сила помогала, но не решала всё: самец мог избить соперника и всё равно остаться на краю стоянки, если женщины за ним не шли.

Щербатая была одной из тех, кто менял мужчин раньше остальных. У неё не хватало двух передних зубов, но кусалась она охотно и при любой драке старалась попасть пальцами сопернице в глаза. Зато с детьми она вела себя иначе. Когда Зябка уходила далеко за корнями, Щербатая позволяла мне сидеть рядом, отдавала мягкие части плодов и однажды почти час вытаскивала из моей стопы тонкую колючку, хотя я дёргал ногой и мешал ей. Тонкая, самая молодая взрослая самка, наоборот, держалась от чужих детей подальше. Своего малыша она носила постоянно, даже когда тот уже уверенно ходил, и мгновенно бросалась на любого, кто подходил к нему слишком близко.

Полноценной речи между ними не было, но друг друга они знали хорошо. Узнавали десятки людей, помнили старые столкновения и могли неделями обходить место, где однажды появился хищник. Щербатая делилась едой с одними детьми и била других, Космач запоминал самцов, которые когда-либо отнимали у него добычу, а Тонкая бросалась на любого, кто слишком близко подходил к её малышу. Но объяснить, что за холмом лежит туша, к которой нельзя подходить со стороны ветра, уже не могли. Для этого приходилось вести остальных к месту и показывать всё заново.

К трём годам я начал отходить от женщин дальше и увидел, как они работают с камнем. На берегу небольшого ручья лежали гальки, из которых легко получались острые отщепы. Космач поднимал одну, несколько раз бил другим камнем, выбирал лучший скол и пользовался им, пока кромка оставалась удобной. После разделки мелкой туши отщеп остался лежать рядом с костями. На следующий день Космач сделал новый в двадцати шагах от старого.

Я сел возле выброшенного камня и долго держал его в руке. Ничего удивительного в нём не было. Такие орудия я делал ещё в телах, которые едва можно было назвать людьми. Только в этих краях я помнил другое.

Сначала возник знакомый изгиб холма на западе, затем широкая долина, по которой мы когда-то двигались несколькими семьями. Я был взрослым эргастером, гораздо выше нынешних мужчин, с длинными ногами и почти голой грудью. Рядом шли другие мужчины, женщины несли детей, а на поясе из шкуры у меня висело крупное двусторонне обработанное рубило. Тогда здесь было теплее, хотя ночи всё равно заставляли искать защиту от ветра.

Прошло, по моей грубой оценке, от тысячи до полутора тысяч жизней. Точнее оценить я уже не мог. Между тем телом и нынешним были младенцы, прожившие несколько дней, старики, дожившие до седины, мужчины, люди других линий и несколько рождений, которые я почти не помнил. Но тот приход сюда сохранился хорошо, потому что я участвовал в одном из первых расселений людей по этим долинам.

Тогда группа состояла не из одного самца с женщинами. В ней было девять взрослых мужчин, у каждого — две или три женщины и дети. Семьи кормились вместе, иногда расходились на день или два, потом снова собирались. Если людей становилось слишком много, часть семей уходила. Не из-за решения старейшин и не по какому-то правилу. Просто добычи на знакомых участках начинало не хватать, мужчины чаще ругались, а однажды несколько семей уходили вслед за стадом и больше не возвращались.

Мы говорили — не так, как люди XXI века и не так, как я думал внутри себя. Эргастерский язык всё ещё требовал рук, лица и положения тела, но на нём можно было объяснить, где ждать стадо, кому обойти склон, почему нельзя трогать больного ребёнка и куда мы пойдём завтра. У людей были настоящие имена. Они спорили о маршрутах, менялись женщинами с соседями, помнили родню в других группах. Когда я показывал новый способ держать отбойник или подкладывал сухую траву под угли, рядом всегда находился кто-то, кто хотел повторить.

Ашелем мы пользовались уверенно: не каждый носил рубило всё время, но никто не удивлялся человеку, который полчаса доводил хороший камень до нужной формы. Огонь тогда уже не был для людей чужим: часть групп умела долго сохранять его после природных пожаров, часть пыталась получать самостоятельно, и мои способы вызывали интерес, а не панику.

Именно в той жизни я впервые хорошо обследовал каменистые возвышенности дальше к юго-востоку. Там, среди старых пород, попадались медные минералы, серебросодержащие жилы и тяжёлые тёмные руды с сурьмой. Я плавил их для себя, подбирал состав, делал ножи и наконечники. Несколько тайников оставил в сухих трещинах и небольших пещерах, потому что даже тогда не собирался таскать весь металл на себе.

Я вернулся к камню Космача и посмотрел на людей вокруг. Они были потомками той популяции или очень близкой ей линии. За такое время могли измениться размеры, пропорции, зубы и лица; это меня не удивляло. Но исчезновение речи, ашеля и интереса к огню анатомией не объяснялось. Я поднял выброшенный отщеп, проверил кромку большим пальцем и положил обратно возле костей. В тот день исправлять ничего не хотелось.

Часть II

К пяти годам я успел увидеть ещё две соседние группы и перестал надеяться, что мне просто не повезло с роднёй. Одну мы встретили у широкой речной отмели, где после спада воды осталось много рыбы в мелких заводях. Женщины обеих групп начали собирать её с разных концов, мужчины долго кричали друг на друга через воду, потом один бросил камень. Вскоре уже никто не ловил рыбу. Самцы носились по отмели, женщины тащили детей в разные стороны, а два неплохих места с застрявшей рыбой так и остались между ними. Никто не попытался договориться, обменяться добычей или хотя бы разойтись по разным берегам после первых криков.

Я внимательно смотрел на чужих. Они пользовались такими же простыми отщепами, так же объяснялись жестами и короткими сигналами, так же держались вокруг одного крупного самца. Среди них была молодая женщина с заметно отличавшимся лицом и более светлыми волосами. По реакции остальных было видно, что она своя, но я не увидел ничего похожего на нормальный переход женщин между группами. Когда она приблизилась к нашей стороне вместе с другими, Космач бросил камень именно в неё. Позже, уже уходя, чужой самец сделал то же самое в сторону Тонкой.

Вторая встреча закончилась ещё быстрее. Мы обнаружили небольшую группу возле свежей туши лошади. У них было четыре взрослых женщины, трое мужчин и несколько детей. Наши самцы увидели мясо, чужие увидели наших самцов, и обе стороны сразу начали готовиться к драке. Никто даже не пытался оценить, хватит ли туши всем. Очень скоро один молодой мужчина лежал с разбитой головой, а обе группы ушли, потому что на запах крови появились крупные хищники.

Мне хотелось объяснить Космачу, что мы потеряли мясо и едва не потеряли человека из-за ничего. Для этого потребовалась бы фраза из нескольких связанных частей: туши хватало, чужих было мало, можно было есть с разных сторон и не приближаться друг к другу. Я попробовал передать смысл жестами. Космач некоторое время следил за моими руками, потом заметил кусок мяса у Щербатой, отвернулся и пошёл его отбирать.

До семи лет я почти не вмешивался. Ел то, что находили остальные, учился управляться с коротким тяжёлым телом и наблюдал. Зябка продолжала следить за мной даже тогда, когда я уже бегал вместе с подростками. Если я уходил слишком далеко, она находила меня по следам и встречала сильным ударом ладони по затылку. Через минуту могла отдать половину собственного корня, словно наказание и забота никак не противоречили друг другу. Щербатая всё чаще держалась рядом с Космачом, пока ему везло, а после двух неудачных недель первой перешла к широколицему молодому самцу, которого я называл Боком за привычку становиться к сопернику почти боком и бить плечом. Космач попытался вернуть её силой, получил камнем по переносице и на несколько месяцев оказался обычным самцом на краю группы.

Смена Космача на Бока почти ничего не изменила в жизни остальных. Новый самец шёл первым, ел раньше других и чаще спаривался с женщинами, а через несколько недель мог снова уступить место прежнему. Дети по-прежнему росли возле матерей, мужчины дрались за крупные куски.

В семь лет я всё-таки сделал первое рубило. Выбрал плотную гальку, принёс её к стоянке и начал обрабатывать там, где меня могли видеть. Бок подошёл почти сразу. Он любил любые действия, из которых мог получиться предмет для удара, и несколько минут следил за моими руками, наклонив голову. Когда форма стала узнаваемой, я дал ему заготовку и показал, куда бить.

Первые три удара он нанёс правильно. На четвёртом появился хороший длинный скол. Бок ощупал свежую кромку, посмотрел на меня и ударил ещё раз уже в другое место. Я поправил его руку, и Бок повторил движение. Через минуту мимо пробежал подросток с пойманной ящерицей. Бок бросил заготовку и погнался следом. К камню он больше не вернулся.

С Космачом получилось почти то же самое. Щербатая досмотрела до конца, взяла готовое рубило, долго резала им сухожилие на старой кости и даже унесла с собой. На следующий день я нашёл его в траве возле места разделки. Щербатая сидела в двадцати шагах и выбивала новый отщеп из первой попавшейся гальки.

Я повторял это ещё несколько раз, но готовые рубила долго ни у кого не задерживались. Пока рядом лежала подходящая галька, местный человек предпочитал несколькими ударами получить новую острую кромку, разделать тушу и бросить камень там же. Носить тяжёлое орудие до следующей добычи никто не хотел.

В семь лет я впервые развёл перед ними огонь. Дождался сухого дня, ушёл от стоянки на несколько сотен шагов и собрал всё сам: сухую траву, тонкую кору, ветки, подходящее дерево для трения. Получить устойчивое пламя оказалось сложнее, чем в тёплых сухих местах Африки. Влажность мешала, руки у детского тела быстро уставали, первый тлеющий комок погас. Со второй попытки сухая кора задымилась, затем между волокнами появился небольшой огонёк.

Когда огонь разгорелся, я подложил тонкие ветки и позвал остальных. Зябка подошла первой, увидела пламя, замерла, издала тревожный крик и бросилась назад так быстро, что едва не сбила Щербатую. Почти сразу вся группа уже уходила от меня. Женщины хватали детей, мужчины оборачивались и кричали, Космач поднял камень. Когда сухая ветка треснула и вверх вылетело несколько искр, Бок метнул свой камень в костёр с такого расстояния, что не попал даже близко.

Я остался сидеть возле огня один. Через некоторое время люди остановились. Потом несколько самых любопытных вернулись на расстояние, с которого едва чувствовалось тепло. Зябка долго звала меня к себе, хлопала ладонью по бедру и показывала прочь. Я остался возле костра, и в конце концов она села на землю шагах в тридцати и просидела там до темноты, не приближаясь, но и не оставляя меня одного.

На следующий день от костра осталась зола. Бок первым решился подойти к ней, ткнул палкой, понюхал и быстро отступил. Щербатая потрогала холодный уголь и растёрла его между пальцами. Космач вообще сделал вид, что места не существует. Никто не попытался повторить мои действия.

Спустя несколько недель я попробовал ещё раз. Реакция была слабее, потому что они уже видели огонь и знали, что он не бросается за человеком сам. Но стоило ветке треснуть, как ближайшие снова отскочили. Через час, когда я положил на горячий камень кусок мяса, запах привёл их ближе. Зябка первой схватила прожаренный край, отдёрнула руку, подождала, пока кусок остынет, и съела. После этого к еде потянулись остальные. К самому костру никто не полез.

Жареное мясо они ели охотно, но приближаться к огню и тем более подкладывать дрова не хотели. В другой жизни я бы ещё неделями подводил взрослых к костру и снова показывал одно и то же. Здесь просто перестал их звать.

К девяти годам я начал ходить далеко от группы. Местность постепенно возвращалась в память. Некоторые долины изменили русла, часть склонов осыпалась, знакомые входы в пещеры исчезли под камнем, но крупные формы рельефа оставались. Я нашёл один старый ориентир, затем второй и наконец добрался до места, где в прежней жизни оставлял металл.

Скальная стенка над первым тайником давно рухнула, и под многометровой грудой известняка искать было бессмысленно. У второго сохранился вход, но внутри вода давно прошла по старой трещине. От кожи и дерева ничего не осталось. Несколько медных кусков превратились в зелёные и чёрные корки, один слиток сохранил плотную сердцевину, а от ножа осталась деформированная полоса металла. Я унёс то, что имело смысл переплавить, и оставил остальное лежать там же.

Третий тайник оказался суше, поэтому металл тоже изменился, но в глубокой щели под плитой сохранились два массивных наконечника и несколько слитков. Когда-то такая находка заставила бы меня несколько дней возиться с каждым куском. Теперь я сложил металл в шкуру и пошёл обратно, вспоминая, сколько раз уже проделывал почти то же самое на разных материках.

Старого металла надолго не хватало, поэтому пришлось снова искать руду. Я хорошо помнил юго-восточные возвышенности и знал, какие жилы там встречаются. До некоторых мест было несколько дней пути, и первую ходку я сделал один. Возвращаться пришлось с тяжёлым мешком, который тёр плечи и заставлял останавливаться чаще, чем мне нравилось. Новое тело было крепким, но память взрослых жизней не делала детские ноги длиннее и сильнее.

Печь построил возле защищённого от ветра склона, где была глина и достаточно древесины. Бок первым пришёл смотреть, что я делаю возле печи. Я дал ему корзину и показал на уголь. Он принёс две горсти, потом заметил следы кабана и ушёл по ним. Щербатой поручил месить глину ногами. Она сделала несколько шагов, села и начала выбирать из массы мелкие камешки, которые показались ей интереснее. Космач согласился носить древесину только потому, что надеялся получить мясо, лежавшее возле моей сумки. Когда понял, что я не собираюсь отдавать его сразу, бросил ветки на полпути.

После нескольких таких попыток я перестал просить их о помощи. Сам рубил древесину, жёг уголь, месил глину, сушил стенки, готовил руду и работал с мехами. На каждую плавку уходило столько действий, что рядом со мной обычно успевали смениться несколько любопытных наблюдателей.

Зато остывший кусок металла Бок заметил сразу. Он попытался унести его, но я отобрал находку. Позже стащил маленькую заготовку и долго бил ею камни, пока не потерял в траве. После этого всё ценное я хранил при себе или прятал.

К двенадцати годам у меня уже был короткий широкий меч, форму которого я по привычке называл гладиусом, хороший нож и несколько металлических наконечников. Позже сделал шлем с кожаной подкладкой и начал усиливать одежду небольшими металлическими пластинами, проложенными между слоями кожи. Это было тяжело и жарко в тёплые дни, зато зимой разница становилась заметнее. Защита требовала постоянного ремонта, но ремонтировать свои вещи я умел без помощников.

Пока я занимался металлом, погода постепенно становилась хуже. Сначала холодные периоды просто растянулись. Потом снег, который прежде лежал на теневых склонах несколько дней, начал держаться неделями. Лошади и олени уходили дальше, за ними двигались хищники. Женщины всё чаще возвращались с пустыми руками, а мужчины тратили больше времени на поиски туш и мелкой добычи.

Я оставил первую пирамидку Счастью у сухого навеса, заметного с долины. Выбил знакомые знаки, указал направление нескольких старых ориентиров и написал, что снова оказался здесь. Никакого ответа возле метки не появилось. Спустя несколько лет поставил ещё две метки на маршрутах, которыми мог пройти человек, знавший нашу систему. Ни возле одной не нашёл чужих знаков. Я не знал, не рождалась ли Счастье в этой части мира вообще или просто прошла в нескольких десятках километров от меня и тоже ничего не увидела.

Самой холодной зимой моего подросткового возраста мы нашли людей в снегу. Следы вели к низкому известняковому выступу, под которым люди обычно прятались от ветра. Следов было много, но ни один свежий не выходил обратно. Возле входа лежала женщина, присыпанная снегом. Ещё двое находились глубже. Когда наши приблизились, из-под шкуры донёсся кашель.

Трое были ещё живы. Один мужчина лежал на боку, тяжело втягивая воздух. Лицо блестело от пота, хотя вокруг стоял мороз. Женщина рядом почти не открывала глаз и время от времени начинала дрожать всем телом. Подросток кашлял так сильно, что после каждого приступа долго не мог вдохнуть. Остальные люди под навесом уже не двигались.

Я видел подобное слишком много раз. Возбудитель мог быть другим, течение могло отличаться, но сочетание жара, кашля, слабости и почти одновременного поражения всей маленькой группы было знакомым. Я резко остановил Зябку, которая потянулась к ближайшему телу, и показал назад. Потом указал на живых, на их рты, на собственное горло и снова приказал отходить.

Зябка отступила на несколько шагов, но Космач уже смотрел на мёртвую женщину как на мясо. Зимой такая туша означала слишком много пищи. Я встал между ним и телом. Космач оскалился, а я показал на кашляющего мужчину, затем на него самого и изобразил падение. Он ударил себя ладонью в грудь и снова шагнул вперёд.

Мне было четырнадцать, но оружие и защита делали прямую драку со мной неприятной даже для взрослого самца. Космач остановился, однако к телу с другой стороны уже подошла Щербатая. Я оттолкнул её от покойника, пока Бок тащил за ногу мёртвого подростка из глубины навеса.

Несколько минут я отгонял ближайших от тел, пока остальные обходили меня с разных сторон, а потом перестал. Космач добил тяжело больного мужчину ударом камня по голове. Другой самец сделал то же с женщиной. Подросток попытался отползти и получил камнем в висок. Когда трое перестали двигаться, люди начали разделывать тела теми же отщепами, которыми обычно резали животных. Они сидели тесно, хватались окровавленными руками за лица, спорили из-за кусков и несколько раз заходили глубоко под навес, где больные кашляли и лежали последние дни.

Я отошёл на несколько десятков шагов и не ел. Через три дня кашлянул Бок. Ещё через день Зябка проснулась горячей и долго не могла подняться. Она всё равно попыталась пойти за группой, несколько раз садилась на снег, потом вцепилась мне в руку и тянула за собой, будто я снова был маленьким ребёнком, которого нельзя отпускать далеко. Я помог ей добраться до укрытия и оставил рядом воду.

К концу недели кашляли почти все. Космач сначала продолжал ходить и дважды пытался отнять еду у больных женщин. Потом сел возле камня, прислонился спиной и больше не поднялся. Щербатая несколько дней кормила чужого ребёнка, хотя сама уже едва держалась на ногах. У меня два дня саднило горло и ломило тело, но сильного жара не началось, и вскоре это прошло. Зябка слабела быстрее остальных. Когда я подошёл к ней утром, она схватила меня за запястье, подтянула ближе и долго держала, не пытаясь ни показать еду, ни отругать за уход. Потом отпустила и закрыла глаза.

Я мог остаться, носить воду, греть камни, давать пить тем, кто ещё глотал, и смотреть, кто сумеет пережить болезнь. За миллионы лет я делал это много раз. Иногда удавалось спасти нескольких. Иногда только продлевал умирание на день или два.

На следующий рассвет я забрал оружие, меха, несколько металлических заготовок и одну из лучших шкур. Зябка ещё дышала, Щербатая кашляла возле детей. Я оставил им воду и всё мясо, которое не успели съесть, после чего ушёл один.

Кашель ещё долго доносился из-за спины, но я ни разу не вернулся проверить, кто выжил.

Глава 14. Сколько можно? Часть 3.

Часть III

Один я двигался быстрее группы, но зимой это преимущество быстро переставало радовать. Пока вокруг были люди, кто-то всегда замечал следы раньше, кто-то находил съедобные корни, кто-то первым слышал хищника. Теперь всё приходилось делать самому. Я шёл вдоль края леса, выбирал места, где снег был тоньше, и старался не задерживаться на открытых участках, когда ветер усиливался.

На третий день наткнулся на след медведя. Отпечатки были свежими и шли поперёк моего маршрута к скальному склону. Я остановился, проверил ветер и повернул в другую сторону. Я не собирался встречаться с ним, однако медведь вышел на мой след раньше, чем я успел уйти достаточно далеко. Он появился из-за кустов ниже по склону, когда я уже считал, что разошёлся с ним достаточно далеко. Крупный, тёмный, с мокрым от снега боком. Зверь тоже сначала остановился, поднял голову, несколько раз втянул воздух и шагнул ко мне. Я начал отступать, а он ускорился.

Рогатину я носил последние два года именно для таких случаев. Длинное древко, широкий металлический наконечник и крепкая поперечина не делали бой безопасным, но давали шанс остановить тяжёлое животное до того, как оно доберётся до тела. Я снял ремень сумки с плеча, бросил груз в снег и выбрал место между двумя камнями, где зверю было трудно обойти меня сбоку.

Медведь не бросился сразу: двигался рывками, останавливался, фыркал и качал головой. Возможно, хотел только прогнать меня от чего-то, что находилось выше. Я продолжал отходить, пока пятка не упёрлась в камень. Дальше начинался крутой спуск, на котором я не успел бы развернуться и убежать.

Когда медведь поднялся на задние лапы, я выставил рогатину и опустил конец древка к земле. Животное оказалось выше, чем казалось на четырёх лапах. Оно сделало два шага и ударило передней лапой. Наконечник прошёл сбоку в грудь, древко выгнулось, поперечина упёрлась в шерсть и кожу. Меня отбросило назад вместе с рогатиной. Один из камней сорвался под ногой, я ударился плечом и едва не выпустил древко.

Медведь взревел, отступил и снова навалился. На этот раз поперечина удержала его дальше от меня. Когти прошли по верхнему слою шкуры на груди, прорвали его и зацепились за металлическую пластину. Удар всё равно выбил воздух. Я упал на спину, продолжая держать древко обеими руками.

Зверь дёрнул головой, пытаясь освободиться. Наконечник вышел вместе с кровью. Я перекатился за камень и поднялся раньше, чем он развернулся. Второй удар пришёлся ниже первого. Медведь захрипел, ударил лапой по древку и сломал его возле середины. В руках у меня осталась короткая часть с наконечником.

Я выхватил гладиус только тогда, когда зверь снова пошёл на меня: коротким клинком можно было работать почти вплотную. Медведь ударил меня в плечо, когти прошли мимо края шлема и рассекли кожу возле шеи. Я успел всадить клинок снизу за переднюю лапу и сразу отступил. Зверь сделал ещё несколько тяжёлых шагов, потом опустился на передние лапы, завалился набок и начал царапать снег, будто пытался подтянуть его под себя. Я не подходил, пока движения не стали редкими. Только потом добил его копейным наконечником, привязанным к обломку древка.

Плечо болело так, что правой рукой несколько часов было трудно поднять даже нож. Под шкурой разрастался синяк, возле шеи текла кровь. Без защиты первый же удар мог разорвать грудь или шею; даже через несколько слоёв кожи я ещё несколько дней не мог нормально двигать плечом.

Шкуру я начал снимать на следующий день, когда смог нормально двигать рукой. Она была тяжёлой, жирной и сырой. Целиком унести её вместе с металлом было невозможно, поэтому я снял лучшие участки, мясо нарезал тонкими полосами и часть оставил на холоде. Пока работал, несколько раз замечал человеческие следы. Они подходили к месту, где лежал медведь, и уходили обратно.

На третий день появились люди. Сначала я увидел двух мужчин. Один был почти такого же роста, как я, но гораздо шире, с короткой шеей и длинными спутанными волосами на плечах. Для себя я назвал его Бугром. Второй, Скошенный, получил кличку из-за старой травмы: левая сторона лица была ниже правой, а рот при жевании постоянно тянуло вбок. Они остановились далеко от туши и несколько минут следили за мной.

Потом из леса вышли женщины с детьми; всего людей оказалось больше двадцати. Бугор сразу двинулся вперёд, остальные мужчины разошлись шире. Я не хотел новой драки и отступил от медведя, показывая, что мясо мне не нужно. Бугор подошёл к туше, понюхал, заметил разрезы и мою окровавленную одежду, а затем долго смотрел на оружие.

Медведь быстро перестал его интересовать: он протянул руку к гладиусу, но я отвёл его кисть. Бугор повторил попытку, уже быстрее. Когда я снова не дал коснуться ножен, он ударил меня ладонью в лицо.

Удар был сильным, но после медведя впечатлить меня оказалось трудно. Я оттолкнул его, и Бугор заревел, поднял тяжёлую палку и пошёл вперёд. Остальные мужчины тут же заголосили, женщины сбились плотнее вокруг детей.

Я мог убить его копьём раньше, чем он приблизился бы на два шага, но делать этого не стал. Бугор был главным самцом, а я ещё не знал, как отреагирует группа на его смерть. Когда палка пошла сверху, я принял удар на усиленное предплечье, шагнул внутрь и ударил его рукоятью гладиуса под подбородок. Бугор пошатнулся, а второй удар пришёлся в живот. Бугор согнулся, я подсек его ногу и прижал лицом к земле.

Он продолжал дёргаться, пока я не прижал лезвие к коже под челюстью. Бугор замер, и только после этого я отпустил его и отошёл.

Пока мужчины ещё смотрели на Бугра, крупная женщина с широкими ладонями, которую я назвал Ладной, подошла ко мне, понюхала плечо и потрогала металлическую пластину под порванной шкурой. Потом взяла кусок медвежьего мяса, который я отрезал раньше, и села рядом. За ней приблизилась маленькая Курносая с ребёнком на бедре. Ещё две женщины остались возле Бугра, но на ночь легли уже ближе ко мне.

К утру Бугор уже снова пытался вернуть прежнее положение. Подошёл сзади, когда я чинил рогатину, и ударил камнем по шлему. В ушах зазвенело, шея резко согнулась, но кость выдержала. Я развернулся, схватил его за запястье и несколько раз ударил лицом о землю. После этого Бугор три дня держался подальше.

Другие мужчины оказались упорнее: Скошенный нападал только тогда, когда видел преимущество. Один раз бросил камень из кустов, другой попытался толкнуть меня со склона. Молодой самец, которого я назвал Пружиной за манеру постоянно подпрыгивать на носках перед дракой, нападал открыто; после каждого поражения несколько секунд сидел на земле, моргал и поглядывал на меня, а через день повторял попытку. Опаснее остальных оказался Молчун: он редко участвовал в криках и не подходил первым, зато однажды дождался, когда я засну, и попытался разбить мне голову тяжёлой галькой. Ладная заметила его движение раньше меня и ударила палкой по руке. Я проснулся от шума и едва успел откатиться.

После этой попытки я ещё несколько месяцев не снимал шлем даже на ночь. Самки действительно приняли меня как нового главного самца. Когда я возвращался с мясом, они держались рядом. После двух пустых охот Ладная демонстративно села возле Бугра и позволила ему отобрать у меня небольшой кусок, хотя раньше сама ударила бы его за такую попытку. Я посмотрел на неё, она спокойно встретила взгляд и продолжила есть.

В первый же вечер я развёл огонь и ждал той же паники, что видел раньше. Женщины отступили, дети спрятались за ними, мужчины напряглись, но никто не убежал. Бугор даже остался сидеть на месте. Когда сухое полено треснуло и искра вылетела ему на ногу, он вскочил с таким криком, будто его укусили. До конца вечера взрослые держались от костра в двух-трёх шагах и подходили только за готовым мясом.

Я несколько раз оставлял рядом сухие ветки и показывал, что их нужно подкладывать. Ладная однажды взяла ветку, протянула к огню и бросила, когда пламя коснулось конца. Бугор вообще не пытался, а Пружина хотел ткнуть костёр палкой, получил искру на кисть и после этого обходил горящие ветви широким кругом.

Зато медвежья шкура вызвала интерес, которого я не видел ни к огню, ни к рубилу. Я растянул её на земле, начал срезать жир и остатки мяса. Бугор сел напротив и следил за каждым движением. Скошенный подошёл с другого края и потрогал густой мех. Вскоре оба уже тянули шкуру на себя.

Я ударил по их рукам и продолжил работать. Они отступили, но ненадолго. Когда я отошёл за водой, началась драка. Бугор схватил шкуру первым, Скошенный вцепился в край, Пружина попытался вырвать кусок с другой стороны. Ещё немного — и трое уже катались по снегу, били друг друга кулаками и всё равно не выпускали мех. Ладная с двумя женщинами стащила шкуру в сторону, пока мужчины продолжали драться уже без неё.

Когда мужчины наконец разошлись, Ладная забрала шкуру к себе, накинула край на плечи и несколько раз посмотрела то на мех, то на мою одежду. Утром она сама принесла мне каменный скребок и положила рядом со шкурой.

Я показал Ладной, как снимать остатки мяса каменным скребком. Она долго работала, потому что хотела оставить шкуру себе. Курносая вскоре села рядом и стала повторять её движения. Когда мясо было снято, обе решили, что работа закончена, и потащили шкуру к детям. Я вернул её, растянул и показал следующий этап. Через некоторое время Курносая ушла за едой, Ладная отвлеклась на драку возле туши, и продолжать пришлось мне. На следующий день они снова охотно взялись за уже понятную часть работы, но весь порядок действий без подсказки не удерживали.

Мне было около пятнадцати, когда я окончательно перестал рассчитывать на взрослых. Не очередная драка и не особенно глупая ошибка подтолкнули меня к этому: однажды я увидел, как маленькая девочка сама подтолкнула сухую ветку обратно в костёр. Несколько дней до этого она наблюдала, как я поддерживаю пламя. Ветка выгорела посередине и упала наружу. Девочка сначала отскочила вместе с остальными детьми, потом вернулась, взяла длинную палку и осторожно толкнула горячий конец обратно. Искры поднялись вверх, девочка зажмурилась, но не убежала.

Я уже называл её про себя Искрой. Рядом сидел мальчик по кличке Ухо. Он был худым, с большими ушами и неприятной привычкой повторять любой услышанный звук. Взрослые иногда били его за это, особенно когда он точно копировал чей-то испуганный крик. Мне эта способность показалась полезнее большинства качеств местных мужчин. Третьим был Крепыш — невысокий даже для своей группы мальчик с широкой грудью, который почти никогда не бросал начатую игру, пока не получал желаемого. Четвёртая, Липка, постоянно держалась рядом с другими детьми и первой лезла разнимать их, когда драка становилась серьёзной. Она могла через минуту сама отнять у одного кусок еды, но не терпела, когда трое били одного.

С этих четверых я и начал, выбрав первым словом огонь. Я произнёс старое «айяйии» и показал на пламя. Ухо повторил почти точно. Искра засмеялась, повторила за ним и ткнула палкой в костёр, а Крепыш сумел произнести только начало. Липка вообще сначала решила, что звук относится к моей палке. На следующий день мы повторили упражнение, а затем возвращались к нему снова и снова.

Через неделю Ухо уже произносил слово, увидев огонь раньше меня. Через две Искра использовала его, когда просила дать горящую ветку. Я добавил воду, мясо, дерево, камень, руку, ногу, мать, ребёнка, идти, дать, нельзя. Не пытался сразу восстановить весь язык. Сначала им требовалось понять сам принцип: устойчивый звук может означать одно и то же завтра, через неделю и у другого человека.

Взрослые смотрели на занятия без интереса. Иногда Бугор подходил, повторял смешной звук и смеялся, когда дети отвечали. Пружина однажды выучил название мяса, потому что решил, что после этого я буду давать ему кусок. Вскоре снова обозначал еду старым требовательным криком. Ладная запомнила несколько слов, связанных с детьми и огнём, но пользовалась ими только со мной.

Через несколько месяцев я мог сказать Уху взять сухую ветку и положить рядом с огнём, а не показывать каждое действие рукой. Искра научилась отличать «принеси» от «дай». Крепыш первым понял обозначение завтрашнего действия, хотя несколько раз путал его со скорым возвращением. Липка первой начала использовать имена. До этого момента настоящих имён у них не было. Взрослые узнавали друг друга по голосу, запаху, лицу и положению в группе, но отдельного устойчивого имени для каждого я ни разу не услышал. Мои клички существовали только у меня в голове. Теперь детям понадобилось различать друг друга в речи.

Имена не появились в один день. Я вернул старый эргастерский принцип: имя должно было обозначать заметную черту внешности или поведения. Дети быстро поняли игру и начали предлагать сочетания сами. Одни держались несколько дней, другие исчезали после первой же насмешки, а удачные постепенно закреплялись.

Ухо, который лучше всех слушал объяснения и первым стал сопровождать меня на охоте, со временем получил имя Эфу-у — Ухо-Охотник. Искра постоянно вертелась возле костра и быстрее остальных бегала за выпавшими углями, поэтому её стали звать Тикайятоп — Искра-Нога. Крепыш вырос в упорного охотника, продолжавшего преследование тогда, когда остальные уже хотели остановиться, и закрепилось имя Тумтумфу-у — Сердце-Охотник. Липка чаще всех помогала другим с работой и первой протягивала руку отставшему, поэтому стала Хумуна — Друг-Рука. К этому времени дети уже пользовались именами в обычной речи и сами меняли их, если человек надолго становился другим.

Я продолжал учить их тому, что считал необходимым. Тикайятоп первой научилась спокойно подбрасывать дрова, даже когда из костра летели искры. Эфу-у лучше всех запоминал последовательность добычи огня и уже через год мог получить тлеющий трут без моей помощи. Тумтумфу-у больше всего интересовали копья, а Хумуна быстро поняла, как жарить мясо так, чтобы не обугливать снаружи и не оставлять сырым внутри.

По вечерам дети всё чаще разговаривали между собой без меня. Сначала это были короткие фразы. Потом они начали рассказывать друг другу, где нашли след, кто упал в воду, почему Бугор опять ходит с разбитой губой. Эргастерский язык возвращался не в точности таким, каким я помнил его. Они сокращали некоторые звуки, меняли жесты, придумывали собственные привычные сочетания. Я не исправлял всё подряд: если они понимали друг друга, исправлять произношение не требовалось.

В один из вечеров я сидел у костра и слушал, как Эфу-у объясняет Тумтумфу-у завтрашний маршрут к следам лошадей. Он ошибся в направлении, Хумуна его поправила, и несколько минут они спорили, показывая руками склон и ручей, пока не договорились. Я не вмешивался, а утром взял всех четверых с собой.

Первая совместная охота едва не закончилась так же, как охоты взрослых. Мы нашли небольшое стадо лошадей на открытом склоне. Я заранее показал, где останется Тикайятоп, куда пойдут Эфу-у и Хумуна и когда Тумтумфу-у должен подняться из низины. Они выслушали, повторили план своими словами и разошлись.

Через полчаса Тикайятоп увидела животных ближе, чем ожидала, и сорвалась с места раньше времени. Две лошади сразу ушли в сторону. Эфу-у закричал ей остановиться, чем вспугнул остальных. Тумтумфу-у выскочил из низины и бросил копьё слишком далеко. Через несколько секунд стадо ушло в сторону, и продолжать преследование уже не имело смысла.

Вскоре все четверо снова собрались возле меня. Никто не погнался за первой попавшейся лошадью. Тикайятоп оправдывалась, Эфу-у показывал направление ветра, Тумтумфу-у сердито повторял, что вышел только потому, что услышал крик. Хумуна несколько раз перебила остальных и заставила Тикайятоп показать, где именно она увидела животных.

Я слушал и почти не вмешивался. Охоту они испортили, но впервые после неудачи рядом со мной не было ни драки, ни бессмысленной погони: четверо пытались понять, что сделали неправильно.

Через два дня мы попробовали снова. На этот раз Тикайятоп дождалась условленного сигнала. Эфу-у и Хумуна обошли стадо дальше, чем требовалось, зато не спугнули его. Тумтумфу-у поднялся вовремя, и молодая лошадь повернула туда, где я ждал с копьём. Наконечник вошёл под лопатку; животное пробежало ещё несколько десятков шагов и упало.

Когда мы вернулись с мясом, взрослые окружили добычу. Бугор первым схватил крупный кусок, хотя в охоте не участвовал. Тумтумфу-у попытался оттолкнуть его и получил удар в лицо. Я встал между ними, но вмешиваться пришлось ещё дважды. Эфу-у не стал кричать: взял свою долю и отошёл к детям, а вскоре остальные ученики сделали то же самое.

С того дня они всё чаще ели отдельно. Я не приказывал им отделяться; им было проще сидеть вместе: они могли разговаривать, распределять еду и не ждать, пока взрослый мужчина решит забрать понравившийся кусок. Самкам это сначала не мешало. Ладная иногда приносила им корни, Курносая оставляла возле Хумуны младшего ребёнка, если уходила далеко. Мужчины реагировали хуже: Пружина первым напал на Эфу-у без меня рядом. Тот вернулся с рассечённой губой и синяком под глазом, но не убежал к матери и не спрятался. Он позвал Тумтумфу-у и Хумуну, дождался Тикайятоп, после чего четверо подошли к Пружине вместе. Они не пытались его убить: окружили, сбили с ног и отобрали камень. Пружина метался между ними, не понимая, почему каждый раз, когда он бросался на одного, двое других оказывались сбоку.

Бугор вмешался, и мне пришлось остановить уже его. Через неделю Скошенный попытался ударить Тумтумфу-у камнем со спины. Ещё через несколько дней Молчун подкараулил Тикайятоп возле воды. Старые самцы не договаривались между собой, но одинаково чувствовали, что рядом растут молодые, которых они не могут контролировать привычным способом.

Глава 14. Сколько можно? Части 4,5 + научная.

Часть 4.

Несколько недель я разнимал драки, но взрослые снова нападали при первой удобной возможности. Пока дети оставались внутри старой группы, это не прекратилось бы. Для Бугра и остальных это было нормальным поведением. Молодой самец должен уступать взрослому, самка должна держаться возле сильного мужчины, лучший кусок достаётся тому, кто способен его отнять. Совместные планы детей и привычка защищать друг друга постоянно сталкивались с требованиями взрослых самцов.

К тому времени со мной занимались уже не четверо. К старшим присоединились ещё несколько детей, в том числе двое младших братьев Тикайятоп и старшая дочь Ладной, которая раньше почти не отходила от матери. Часть говорила хуже, часть лучше, но все понимали гораздо больше взрослых. Даже те, кто не участвовал в охоте, умели поддерживать огонь и выполняли простые поручения до конца.

Я дождался начала тёплого сезона, собрал всё, что хотел унести, и сказал старшим, что мы уйдём за стадом лошадей, которое несколько дней назад прошло на северо-восток. Эфу-у переспросил, вернёмся ли мы. Я ответил, что не знаю, а Хумуна долго смотрела на младшего ребёнка Курносой, которого часто нянчила, но вечером всё-таки положила рядом со мной свою шкуру и копьё.

Утром со мной вышли одиннадцать подростков и детей постарше. Ладная догнала нас через несколько сотен шагов, схватила за руку свою старшую дочь и попыталась увести назад. Девочка вырвалась и спряталась за Хумуной. Ладная ударила её, потом меня, потом долго кричала вслед, когда мы продолжили путь. Бугор и другие мужчины за нами не пошли.

Первую неделю новая группа выглядела скорее как плохо организованный детский переход. Кто-то забывал взять свою шкуру после ночёвки, кто-то слишком быстро съедал запас мяса, младшие уставали и начинали отставать. Однако теперь любую проблему можно было обсуждать. Если утром требовалось собрать дрова, несколько человек знали об этом заранее. Если впереди не было воды, я мог объяснить, почему нельзя съесть всё сейчас. Они спорили, ошибались и иногда делали по-своему, но хотя бы понимали, о чём идёт речь.

В новой группе я не требовал, чтобы последнее решение всегда оставалось за одним человеком. На охоте решал тот, кто лучше видел ситуацию. Возле костра Тикайятоп могла отогнать от огня даже Тумтумфу-у, если тот бросал мокрые ветки. Эфу-у лучше всех искал следы и чаще выбирал направление. Хумуна распределяла детей по ночным местам так, чтобы младшие не оставались на краю. Тумтумфу-у первым шёл к раненому животному и чаще остальных спорил со мной, если считал, что добычу можно добрать быстрее.

Я не запрещал им спорить, даже когда выбранное решение оказывалось хуже моего. Один раз из-за решения Эфу-у мы полдня шли к пересохшему ручью и вернулись к воде только ночью. После этого он два дня выслушивал насмешки Тикайятоп, но направление на следующей охоте всё равно выбирал сам. Мне было важнее, что никто не пытался отобрать у него право решать ударом по голове.

Первые недели за стадом быстро изменили отношение к камню. На знакомых участках хорошая галька лежала почти под ногами, но однажды мы три дня шли по известняковой земле, где подходящее сырьё попадалось редко. Тумтумфу-у затупил последний хороший отщеп на сухожилиях, попытался расколоть местный камень и после нескольких бесполезных ударов достал толстое несимметричное рубило, над которым прежде возился почти два дня. К вечеру он разделал им ещё одну тушу и сам завернул орудие в шкуру перед переходом.

На следующей богатой галькой отмели уже никто не ушёл с пустыми руками. Эфу-у долго выбирал крупные заготовки, Хумуна сделала себе небольшое рубило и несколько скребков, Тикайятоп отказалась тратить полдня на симметрию и набила кожаный мешок хорошими отщепами. Я не заставлял их работать одинаково. После нескольких переходов они сами знали, что хороший камень лучше взять там, где он есть, чем надеяться найти такой же возле следующей туши.

Однажды ночью дождь залил оба костра. Утром мокрые дети сидели под шкурами, а вокруг не осталось ни одного тлеющего угля. Эфу-у достал свой огневой набор раньше меня. Дерево дважды задымилось и погасло; Хумуна принесла из середины свёрнутой шкуры сухую траву, Тумтумфу-у заслонил трут от ветра. На третьей попытке появился тлеющий комок. Эфу-у раздул его до пламени. Остальные сразу потянулись греть руки, а я больше не искал глазами запасной уголь: он им уже не требовался.

На открытых равнинах пришлось менять и охоту. Обычное копьё заставляло подходить слишком близко, поэтому я сделал несколько лёгких дротиков и копьёмёталок. Тумтумфу-у заинтересовался сразу: первый дротик воткнул в землю перед собой, второй ушёл далеко вправо, а третий впервые долетел до шкуры, натянутой между кольями. Спустя несколько недель уже он отбирал у младших плохо поставленный дротик и показывал движение заново.

Из нового оружия Тикайятоп больше всего понравилось боло. На первой охоте она раскрутила связку слишком рано и едва не задела Эфу-у, зато на одной из следующих охот сумела спутать ноги молодому оленю, которого мы долго не могли прижать к каменистому склону. Животное упало всего на несколько мгновений, но Тумтумфу-у успел добежать с копьём. После этого Тикайятоп носила две связки и сама подбирала для них камни примерно одинакового веса.

На одной зимней стоянке ветер всю ночь выдувал тепло из-под шкур и гнал дым прямо в лица детям. Хумуна первой начала складывать с наветренной стороны ветви и куски коры. Я переставил несколько жердей, натянул на них старую шкуру и показал, как оставить выход для дыма. На следующей стоянке заслон поставили уже без меня, а ещё через сезон Тикайятоп согнула его полукругом, потому что ветер менял направление.

За этим стадом мы впервые не вернулись к прежнему навесу. Когда животные ушли дальше на северо-восток, часть младших уже собиралась повернуть назад, и Хумуна несколько раз спрашивала о знакомой воде. Я показал свежие следы и объяснил: еда ушла отсюда, значит, уходим и мы. Ночью несколько человек ещё спорили, утром никто не пошёл назад.

В холодные месяцы стада искали места, где снег был тоньше и оставалась трава, потом меняли направление вместе с растительностью и водой. Мы держались достаточно близко, чтобы не терять следы, но не лезли к животным каждый день. Иногда находили отставшего зверя, иногда использовали узкий проход между склонами, иногда успевали к погибшей лошади раньше крупных хищников.

Первые длинные переходы давались тяжело. Кто-то забывал вещи, дети уставали, запасы мяса заканчивались раньше расчёта. Тикайятоп несколько раз предлагала вернуться к старой группе. Потом впереди снова показалось стадо, за которым мы шли почти два месяца, и за один холодный сезон оно дало нам больше мяса, чем прежняя группа обычно добывала возле постоянной стоянки. Разговоры о возвращении стали возникать реже.

За теми же стадами шли хищники, а незнакомая вода иногда оказывалась дальше, чем мы рассчитывали. От этого жизнь не стала безопаснее, зато исчезли недели, когда вокруг старой стоянки уже нечего было есть, а люди всё равно сидели на месте и ждали возвращения добычи. Теперь животные уходили — и мы собирали вещи вслед за ними.

Других людей мы встречали чаще, чем я ожидал. Подвижный маршрут пересекал территории нескольких маленьких групп, которые прежде почти не соприкасались друг с другом. Первые встречи заканчивались привычными криками и бросками камней. Мои ученики сначала отвечали так же. Разница состояла в том, что теперь мы могли заранее договориться, кто прикрывает детей, кто остаётся с копьями впереди и когда нужно отступать.

Во время третьей такой встречи мы впервые увели ребёнка. Чужая группа состояла из одного крупного мужчины, четырёх женщин, двух молодых самцов и шести детей. После короткой драки взрослые отступили к лесу. Девочка лет восьми или девяти упала на камнях и не успела уйти вместе с ними. Один молодой самец вернулся за ней, получил дротик в бедро и убежал, хромая. Девочка осталась сидеть на земле, оскалившись и прижимая к груди камень.

Хумуна подошла первой, но девочка бросила камень, промахнулась и попыталась укусить её за руку. Хумуна отступила, потом принесла кусок жареного мяса и положила перед ней. До вечера девочка несколько раз пыталась уйти. Ночью мы не связывали её, и к утру она исчезла.

Через два дня мы увидели её следы, уходившие обратно. Никто не стал её преследовать. Месяцы спустя следующий забранный ребёнок остался. Это был мальчик примерно десяти лет, которого взрослые бросили после столкновения у реки. Он тоже пытался убежать, но через день вернулся сам к нашему костру. Возможно, потому что не нашёл своих, возможно, из-за запаха мяса. Первые недели он почти не говорил, хотя слышал нашу речь постоянно. Потом начал повторять отдельные слова за Эфу-у. Через год уже спорил с Тумтумфу-у о том, кому идти впереди на охоте.

Детей мы стали забирать уже намеренно. Не младенцев, которых пришлось бы постоянно нести и кормить, а тех, кто уже мог идти сам со скоростью группы. Иногда взрослые отдавали их только после тяжёлой драки. Иногда дети отставали сами, а несколько раз мы вообще находили двоих-троих возле погибших взрослых.

Многие убегали; некоторые возвращались спустя несколько дней, другие исчезали навсегда. Я не удерживал их связанными. Те, кто оставался достаточно долго, обычно начинали говорить. Сначала им нужны были слова, чтобы просить воду, мясо и место у огня; позже они уже разговаривали со всеми остальными.

Когда число забранных детей выросло, я сам закрепил для учеников простое различие. Человеком мы называли того, кто умел говорить, понимать договорённость и отвечать словами. Ребёнок, который пока только кричал и показывал руками, человеком ещё мог стать: его следовало кормить, учить речи и постепенно включать в группу. Взрослого, прожившего всю жизнь без языка и отвечавшего на попытку разговора только угрозой, я позволял считать животным.

Дети начали пользоваться этим различием без тех оговорок, которые оставались у меня. Дикий взрослый мог отдавать детям еду, закрывать их собой при опасности, помнить воду, читать следы и хорошо добывать пищу, но для моих учеников этого уже было недостаточно. С ним нельзя было обсудить вчерашнее, договориться о завтрашнем переходе или заранее распределить действия. Я видел, как они начинали относиться к неговорящим взрослым, и всё равно не менял того, чему их научил.

Часть V

По мере того как подростки взрослели, исчезло и старое правило, при котором один мужчина получал почти всех женщин. Люди выбирали, с кем спать и возле кого растить детей, а ссора пары не выталкивала никого из группы. У одних отношения держались годами, другие менялись через сезон. Для меня важнее было другое: мужчина и женщина после разрыва всё равно могли идти на одну охоту и выполнять общий план.

К двадцати пяти годам я уже не мог перечислить всех, кто когда-то пришёл к нам ребёнком. Одни ушли, другие умерли, третьи выросли и родили собственных детей. Некоторые получили имена, которые я бы никогда не придумал сам. Язык менялся вместе с ними, но оставался понятным. Старые эргастерские основы переживали новые произношения лучше, чем я ожидал.

К этому времени Эфу-у стал лучшим следопытом группы. Он по-прежнему слушал дольше, чем говорил, и редко спорил без причины. Если человек возвращался с рассказом о стаде, Эфу-у сначала заставлял его показать направление, ветер, воду и следы на земле, а уже потом решал, стоит ли менять маршрут. Тикайятоп выросла сухой, быстрой женщиной, которая могла весь день ругаться на чужую медлительность, а ночью первой вставала, если у ребёнка гасло место у костра. Тумтумфу-у стал тяжелее меня и сохранил прежнее упрямство: если раненое животное уходило, он мог преследовать его до темноты, пока Эфу-у не заставлял повернуть назад. Хумуна чаще остальных занималась новыми детьми. Мягкой Хумуна не была: за попытку украсть еду могла ударить, за опасную глупость — выгнать от огня, но чужой ребёнок обычно начинал говорить рядом с ней быстрее, чем рядом со мной.

Я больше не был единственным взрослым, который умел делать полезные вещи. Когда-то именно такого результата я добивался десятками лет, но теперь замечал его почти мимоходом. Тикайятоп сама добывала огонь после дождя, Эфу-у правил плохо сделанные рубила у подростков, Хумуна учила новых детей словам. Я видел всё это и всё равно по утрам подолгу не хотел вылезать из-под шкуры. После хорошей охоты ел, проверял оружие и ложился спать, пока остальные продолжали разговаривать у костра.

Пирамидки Счастью я всё равно строил. Пропустить удобное место, а потом узнать, что она прошла рядом, мне не хотелось. За годы вдоль наших маршрутов осталось несколько десятков меток с короткими сообщениями, направлениями и числом прожитых холодных сезонов. Иногда я возвращался к ним спустя несколько лет, но ни возле одной не появилось чужих знаков.

К тридцати годам людей стало слишком много для одного маршрута. Нас было уже несколько десятков взрослых и подростков, не считая маленьких детей. Когда крупное стадо лошадей разделилось у широкой долины, половина ушла на восток, другая продолжила двигаться вдоль реки. Обычно мы выбирали одну часть и держались вместе. На этот раз Эфу-у предложил другое.

Он объяснял долго, показывая следы двух стад на земле. За восточным направлением было меньше снега, но дальше до знакомой воды. За речным — вода надёжнее, зато животные шли быстрее и могли уйти далеко. Людей хватало, чтобы следовать за обоими. Тумтумфу-у сразу захотел идти с восточным стадом. Тикайятоп собиралась остаться со мной. Хумуна слушала и смотрела на семьи вокруг.

Когда-то, тысячу с лишним моих жизней назад, я видел, как эргастерские группы делились почти так же. Тогда несколько семей уходили потому, что одной земле становилось тесно. Теперь людей разводили стада, уходившие в разные стороны.

Мы говорили почти весь вечер, причём окончательное решение принимал не я. Люди сами решали, с кем пойдут, где находятся их взрослые дети, чьи женщины беременны, кто лучше знает восточный маршрут. Несколько пар долго спорили: две женщины хотели уйти с Тумтумфу-у, их мужчины собирались остаться. К утру одна пара распалась, вторая всё-таки пошла вместе.

Тумтумфу-у повёл восточную часть за стадом. С ним ушли двадцать три человека, среди них семь взрослых женщин, несколько молодых мужчин, подростки и дети. Они взяли два огневых набора, запас сухого трута, обработанные шкуры, рубила, дротики, копьёмёталки и связки камней для боло. Никому не пришлось объяснять, что именно нужно унести. Последним Тумтумфу-у проверил угли в переносной коре, выбросил остывшие и оставил только тлеющие куски.

Я стоял рядом и смотрел, как они уходят за другим стадом. В прежние времена такое событие заставило бы меня несколько дней думать о том, сколько знаний теперь распространятся дальше. В этот раз я только проверил, не забрали ли они мой хороший металлический нож. Нож лежал на месте, и после первого разделения стало легче кормиться. Наша часть продолжила путь вдоль реки. Месяцы спустя мы ушли далеко к северу, потом вернулись южнее вслед за животными. О группе Тумтумфу-у не было никаких сведений.

Через три года наши маршруты снова пересеклись, и сначала никто никого не узнал. На противоположном склоне появились люди с копьями и быстро разошлись широкой линией. Наши ответили тем же: дети отошли назад, взрослые подняли оружие. Расстояние было слишком большим для лиц, а одежда и новые шрамы меняли знакомые тела сильнее, чем хотелось бы.

Один мужчина с той стороны поднял копьёмёталку. Эфу-у сразу закричал, чтобы наши не бросали первыми. В ответ с другого склона прозвучала нормальная фраза: человек потребовал, чтобы мы сами опустили оружие.

Тикайятоп первой рассмеялась и почти сразу уже кричала в ответ, называя говорившего Тумтумфу-у и спрашивая, когда он успел так растолстеть. Тот ответил чем-то про её худые ноги. Напряжение исчезло не мгновенно: несколько молодых, которые родились или выросли уже после разделения, продолжали держать копья. Старшие постепенно опустили оружие, подошли ближе и начали узнавать друг друга.

За три года у Тумтумфу-у стало больше детей; несколько из них явно были забраны уже после разделения, а у двух молодых женщин появились младенцы. Они тоже встречали дикие группы и уводили детей, способных идти вместе со взрослыми.

Несколько дней мы прожили рядом: люди обменивались каменным сырьём, рассказывали о маршрутах стад и сравнивали места, где снег задерживался дольше. Несколько молодых женщин перешли из нашей группы к ним, две женщины Тумтумфу-у остались с нашими мужчинами. Никого не тащили силой; родственники кричали, спорили, одна мать дважды пыталась вернуть дочь, но к утру решение не изменилось. Когда стада снова пошли в разные стороны, обе группы разошлись вслед за ними.

Перед расхождением я заметил, что у людей Тумтумфу-у копьёмёталки стали короче наших, а возле их ночёвки ветровой заслон был поставлен иначе. Они меняли вещи под свои руки и свои стоянки, не спрашивая меня и, возможно, уже не помня, как выглядели первые образцы. Наши делали то же самое. Некоторые изменения оказывались неудачными, другие оставались и переходили дальше вместе с людьми.

В следующие годы разделения повторялись. Иногда слишком большая группа распадалась после ссоры. Иногда причиной становились два стада, уходившие в разные стороны. Один раз несколько семей просто решили не возвращаться после дальней охоты. К сорока пяти годам я знал о пяти крупных разделениях линии, начавшейся с тех подростков, которых когда-то увёл от Бугра. Их могло быть больше, потому что мы проходили слишком большие расстояния, чтобы следить за всеми.

Сам я к этому времени заметно состарился. В холодные утра правое плечо после давней встречи с медведем начинало болеть ещё до подъёма. Несколько зубов стёрлись почти до дёсен. После длинного бега требовалось больше времени, чтобы восстановить дыхание. Волосы на голове поседели у висков, хотя густая шерсть на теле скрывала возраст лучше, чем у прежних эргастеров.

Тикайятоп всё ещё могла уходить вперёд на переходах и возвращаться, чтобы сообщить о воде. Эфу-у стал медленнее, зато замечал следы, мимо которых молодые проходили не глядя. Хумуна давно имела взрослых детей и нескольких внуков. Тумтумфу-у я после второй встречи видел только один раз. Он хромал после старой травмы и всё равно продолжал идти впереди охотников.

К моей старости дикие группы почти исчезли. В молодости я встречал их по несколько раз за сезон. Теперь можно было прожить годы и увидеть только старые следы. Иногда попадались маленькие остатки: три-четыре взрослых, несколько детей, один истощённый самец, вокруг которого держались женщины. Они редко имели хорошие шкуры и почти никогда не сохраняли огонь.

Однажды после стычки трое неговорящих взрослых убежали, оставив мальчика с повреждённой ногой. Никто из наших не предложил догонять взрослых. Молодые хотели идти дальше за стадом, но Хумуна заставила сделать носилки и два дня несла ребёнка вместе с дочерью. Позже он уже ходил сам, а примерно через год получил имя за привычку засыпать рядом с самым тёплым камнем у очага.

Другой мальчик так и не привык. Он прожил с нами полгода, научился нескольким десяткам слов, а весной исчез. Эфу-у нашёл следы, уходившие назад к земле его прежней группы. За ним не пошли, а с каждым годом мне всё меньше хотелось решать, кого спасать и кого оставлять. Иногда группа сама делала выбор раньше меня. Я вмешивался только тогда, когда считал решение совсем бессмысленным. В остальное время позволял людям жить так, как они уже научились.

В тот день драка тоже началась из-за детей. Мы шли за стадом крупных оленей вдоль известнякового склона. Снег сошёл на открытых местах, но в тени ещё лежал плотными полосами. Разведчики нашли небольшое укрытие и человеческие следы. Там было трое взрослых мужчин, одна женщина и трое детей. Все выглядели истощёнными: рёбра выступали под кожей, шерсть свалялась от грязи, женщина едва держалась на ногах. Один мужчина постоянно кашлял. Наши остановились достаточно далеко, и Эфу-у попытался обратиться к ним словами. Ответом стал крик и брошенный камень.

Молодые разошлись с составными копьями, оставляя детей у себя за спиной. Дикие мужчины сгрудились перед своими. Женщина попыталась увести младшего к скале, но там не было выхода. Я показал нашим не бросать издалека: дети находились слишком близко. Первый дикий самец рванулся на Тикайятоп с тяжёлой палкой. Она отступила, пропустила удар и ткнула его копьём в бедро. Второй бросил камень в Эфу-у. Третий, тот самый кашляющий, двинулся ко мне.

Он был худым даже по меркам своей линии. На груди между клочьями длинной шерсти проступали рёбра. Лицо у него осунулось, губы пересохли; после нескольких шагов он остановился из-за кашля, согнулся, выплюнул слизь на землю и снова поднял камень.

Я мог убить его копьём сразу. Не сделал этого, потому что справа между нами метнулся ребёнок. Пока я переводил наконечник в сторону, другой камень попал мне сбоку в лицо.

Камень ударил так неожиданно, что перед глазами потемнело, ноги перестали держать. Я почувствовал землю уже щекой. Во рту появился вкус крови, левая сторона лица почти сразу онемела.

Кашляющий оказался рядом раньше моих людей и поднял тяжёлый камень обеими руками. За его спиной между людьми мелькнули составные копья.

Дальше Хумуна уже тянула одного из чужих детей прочь от драки. Я успел подумать только: ну, зато его дети выживут, а не загнутся от холода и голода. Поднятый над моей головой камень уже опускался.

Научная справка

ATE7-1 и возраст находки. В уровне TE7 пещерного комплекса Sima del Elefante в Сьерра-де-Атапуэрка обнаружена значительная часть левой средней зоны лица взрослого гоминина. Находка ATE7-1 датируется интервалом примерно 1,4–1,1 млн лет назад и в основной публикации 2025 года обозначена как Homo aff. erectus. Большинство признаков средней части лица остаются примитивными для рода Homo, однако носо-альвеолярная область более производна, чем у гоминин Дманиси. Пол, рост и масса конкретного индивида по сохранившейся части лица не установлены.

Археология TE7. В TE7 найдены каменные изделия простой отщеповой технологии Mode 1 из нескольких видов местного сырья, включая кремень, кварц и кварцит. Известна также кость животного со следами резания каменным инструментом. Ашельская индустрия для этого уровня не подтверждена. Открытия 2025–2026 годов дополнительно увеличили число каменных изделий TE7, но комплекс по-прежнему относится к простой отщеповой технологии.

Палеосреда. Анализ амфибий и рептилий, непосредственно связанных с ATE7-1, указывает на прохладный и влажный климат. Реконструируются лесные участки, открытые влажные пространства и водные или прибрежно-водные местообитания. Авторы относят условия TE7 к прохладной и влажной фазе внутри межледникового периода.

Фауна. В нижних раннеплейстоценовых уровнях Sima del Elefante известна богатая фауна. Непосредственно в TE7 найдены останки лошади, лани, медведя, бобра, рыси и крупных птиц; комплекс нижних уровней включает многочисленных мелких млекопитающих, птиц, рыб, земноводных и пресмыкающихся. Такая фауна позволяет помещать людей в ландшафт с крупными копытными, хищниками, лесом, открытыми влажными участками и постоянными водоёмами.

Похолодание около 1,1 млн лет назад. Морская палеоклиматическая летопись у берегов Португалии фиксирует в интервале примерно 1,154–1,123 млн лет назад особенно сильное финальное похолодание. Климатическое моделирование показывает резкое сокращение пригодных для ранних Homo местообитаний в Средиземноморье; авторы исследования 2023 года связали это событие с вероятной депопуляцией Европы на несколько последующих климатических циклов. Возраст ATE7-1 определён широким интервалом 1,4–1,1 млн лет, поэтому точная синхронизация TE7 с этим похолоданием не установлена.

Геология и сохранность. Sima del Elefante является частью карстовой системы Сьерра-де-Атапуэрка. Пещерные полости сформировались в известняках, а после снижения уровня подземных вод заполнялись осадками, костями и археологическим материалом. Материал в таких заполнениях мог смещаться водой, грязевыми потоками, осыпями и другими процессами. Поэтому нахождение только части лица не позволяет восстановить обстоятельства смерти ATE7-1.

Металлические руды региона. В Сьерра-де-ла-Деманда к юго-востоку от Атапуэрки известны медные и полиметаллические жильные минерализации. Среди минералов региона описаны халькозин, ковеллин, малахит, азурит, халькопирит, тетраэдрит и другие медно-сурьмяные или полиметаллические минералы; в районе Монтеррубио известны также серебросодержащие руды. Эти минерализации подтверждают природную доступность в более широком регионе медного, сурьмяного и серебросодержащего сырья.

Органические технологии. Дерево, растительные волокна, шкуры и другие органические материалы сохраняются в раннеплейстоценовых открытых и пещерных комплексах значительно хуже камня и кости. В археологической летописи возраста TE7 такие материалы представлены значительно хуже каменных орудий и костей.

Глава 15. Наследство. Часть 1.

Глава 15. Наследство

Вид Радости: ранний Homo, точная видовая принадлежность не установлена

Время: ровно 1 миллион лет назад, ранний плейстоцен

Место: территория будущей Британии

Часть I

Стадо уходило от нас уже четвёртый день, но Топ-тик-иик — След-Глаз — не предлагал бросить погоню. Имя он получил ещё подростком, когда научился отличать вчерашний отпечаток копыта от утреннего даже после слабого дождя. Теперь ему было около тридцати; сухое лицо обросло короткой бородой, а привычка перед каждым ответом смотреть на землю сохранилась. Он присел возле продавленного в сырой почве следа, растёр пальцами его край и показал на юго-запад.

Ток-э-у — Камень-Сторож — выслушал его, посмотрел на низкие облака и только потом кивнул. Имя подходило ему лучше прежнего: после нескольких лет, когда он первым замечал чужие костры и не ложился спать, пока не обходил стоянку, старое имя постепенно исчезло. Он был тяжелее меня, с широкими плечами и почти неподвижным лицом, зато спорить с ним было проще, чем с большинством вожаков. Если новая причина оказывалась лучше старой, он менял решение без долгого рычания и попыток сохранить достоинство.

За нами растянулась вся группа. Одиннадцать семей занимали много места даже на хорошей тропе. Мужчины шли не одним строем: часть держалась впереди, часть отставала возле женщин с маленькими детьми. У каждого взрослого мужчины было по две или три женщины, и за годы сложилась такая сеть родства, что при подсчёте детей я иногда сбивался, хотя нынешнее тело прожило среди них всю жизнь. Люди знали, кто кому отец, кто с кем делил мать, кто из женщин пришёл из соседней группы и к кому может уйти её дочь, когда вырастет. Для них это было не сложнее, чем для меня когда-то таблица умножения.

Айяйии-на — Огонь-Рука — шла немного позади меня. Старшая из моих женщин получила имя после ожога на правом предплечье. В шестнадцать она вытащила из загоревшейся травы мех с тлеющими углями, обожгла руку до мяса и потом ещё два дня ругалась на тех, кто предлагал выбросить повреждённый мех. Шрам давно побелел, а огонь она по-прежнему доверяла только себе или старшей дочери. Сейчас за её спиной висел кожаный мешок с сухим трутом, а под шкурой на животе заметно двигался ребёнок.

Айяйии-на спросила, успеем ли мы до большой воды до темноты. Я ответил, что успеем, если Хууу-топ перестанет гонять молодняк раньше времени. Ветер-Нога услышал своё имя и оглянулся. Хууу-топ был сыном другой женщины моей семьи, длинным, лёгким и слишком уверенным в собственных ногах двадцатилетним мужчиной. За последние два сезона он трижды пытался отрезать стаду путь раньше остальных и дважды возвращался с пустыми руками. В третий раз ему повезло, поэтому теперь первые две попытки в его рассказах тоже выглядели почти удачными.

— Я не гоняю, я смотрю, куда они пойдут, — отозвался Хууу-топ. Айяйии-на заметила, что смотреть с копьём наперевес — странный способ не тревожить стадо. Несколько женщин засмеялись. Хууу-топ сделал вид, что не слышит, и ускорил шаг. Я не вмешивался: с человеком, который выдерживал насмешки собственной матери и не пытался доказывать правоту копьём, обычно можно было жить спокойно.

К вечеру следы действительно стали свежее. В низине попадался влажный помёт, на кустах висели клочья шерсти, а трава лежала широкими полосами. Мы уже слышали далёкие удары копыт, когда Топ-тик-иик остановился так резко, что шедший за ним мальчик едва не врезался ему в спину.

Он смотрел не на следы стада, а на низкий серый склон за редкими кустами. Одна его сторона поднималась слишком ровно. Сначала я решил, что вижу обнажённую породу. Потом солнце на несколько мгновений пробилось между облаками, и на серой поверхности появились горизонтальные линии.

Я пошёл ближе, пока остальные ещё спорили, камень это или земля. Через сотню шагов спор закончился сам: перед нами стояла стена, сложенная из крупных плоских камней без раствора. Нижние ряды ушли в землю, верхние частично осыпались, но наклон сохранился настолько ровным, что природа здесь была ни при чём. Стена поднималась выше моего роста и уходила вправо, потом поворачивала под почти прямым углом. С другой стороны обнаружился такой же поворот.

Ток-э-у провёл ладонью по кладке, постучал костяшками по одному из блоков и тихо сказал, что это сделали люди. Я согласился, а Хууу-топ уже искал вход. Айяйии-на сначала отогнала детей от осыпавшегося края, потом полезла следом за ним, потому что запретить ей исследовать неизвестное сооружение было сложнее, чем построить новое.

Вход оказался узким и низким. Внутри пахло влажным камнем, старой землёй и животными, которые пользовались пустым помещением после людей. Свет проникал через провалившийся участок крыши. Я увидел три камеры, разделённые толстыми стенами, остатки каменных желобов у пола и глубокие отверстия, в которых когда-то стояли деревянные стойки. В одном углу чернел старый очаг. Не след случайного костра на полу, а специально выложенное место с каналом, уходившим к стене.

Ток-э-у встал рядом и долго рассматривал отверстия. Он заметил, что для дома место устроено плохо, и спросил, зачем тогда понадобилось столько камня. Для сна оно действительно подходило плохо, но я пока не отвечал. В дальней камере на стене сохранился ряд неглубоких пазов. Они шли один над другим, будто здесь стояли полки. Пол был выше внешней земли и оставался сухим даже после последних дождей. Под крышей виднелись отверстия для жердей. Если на них висело мясо, дым от очага мог проходить через всю камеру, прежде чем уходил наружу.

Айяйии-на за моей спиной сказала, что здесь держали еду. Она никогда не видела амбара, но назначение сухой камеры с жердями и дымовым каналом поняла без объяснений: каждый сезон сама следила, чтобы мясо висело выше сырой земли и не соприкасалось кусками.

Мы обошли сооружение снаружи. За ним начинался пологий склон к заболоченной низине. Чуть дальше Топ-тик-иик нашёл ещё одну прямую линию камня, почти скрытую травой. Второе строение оказалось меньше первого и разрушилось сильнее. Третье стояло у старого русла, четвёртое — выше на сухом месте. К закату таких сооружений набралось пять, но ни одного жилого лагеря рядом не было, а стадо, за которым мы шли четыре дня, ушло без нас. Ток-э-у посмотрел вслед серой полосе животных и вместо предложения догонять сказал, что завтра мы осмотрим местность дальше. Ночью мы поставили лагерь на возвышении между двумя сооружениями. Огонь разожгли в старом каменном очаге снаружи. Дети долго бегали вдоль стен, пока одна девочка не сорвалась с невысокого края и не разбила колено. После этого Айяйии-на одним взглядом отправила всех к кострам.

К утру стало заметно, что пять строений расставлены не случайно. Два стояли ближе к старому руслу, ещё два выше, на сухом грунте, а самое большое занимало середину. Между ними тянулись затоптанные когда-то проходы; трава там росла иначе, чем вокруг, и под тонким слоем земли попадались плоские камни. Возле одного входа мы нашли толстый слой раздробленных костей животных. На части оставались порезы и следы раскалывания, но человеческих костей среди них не было. В стороне лежали круглые камни со сбитыми краями, слишком тяжёлые для обычного ножа и удобные для работы по большим тушам. Всё больше походило на место, куда люди приходили не жить постоянно, а работать с добычей и запасами.

Топ-тик-иик прошёл вдоль низины и нашёл неглубокие канавы, ведущие от влажного участка к двум строениям. Они осыпались и местами исчезали, но шли слишком ровно. Ток-э-у решил, что по ним отводили воду. Айяйии-на возразила: часть канав подходила не к стенам, а к площадкам рядом. Назначение оставалось неясным, зато пять сооружений явно работали вместе, а не служили отдельными укрытиями.

Я не спал дольше остальных. Ровная кладка сама по себе меня не удивляла; беспокоило другое. Пять больших сооружений стояли пустыми, а рядом не было ни жилищ, ни людей, которые их обслуживали. Кто-то вложил сюда огромный труд и потом исчез.

Утром Топ-тик-иик нашёл не звериные, а человеческие следы. Несколько взрослых людей прошли вдоль низины совсем недавно. Топ-тик-иик показал на отпечаток широкой ступни, потом на сломанный стебель и нахмурился.

По сломанным стеблям Топ-тик-иик решил, что нас уже видели, и Ток-э-у собрал мужчин ближе. Бронзового оружия у нас не было и не требовалось. Почти у каждого взрослого мужчины имелось хорошее составное копьё с каменным наконечником, два-три лёгких дротика и копьёмёталка. У нескольких мужчин на ремнях висели боло, а женщины тоже не оставались без оружия: короткие копья висели на наружных ремнях сумок, а ножи были у всех, кто умел не потерять их через два перехода.

Чужие появились около полудня. Их было меньше сорока вместе с детьми. Мужчины шли впереди, женщины держались плотнее позади. Даже издалека бросалось в глаза сложение: короткие ноги, очень широкие бёдра, тяжёлые плечи. Один мужчина казался почти квадратным, пока не начал двигаться. У него была короткая шея и огромные предплечья, а в руке — нормальное копьё с каменным наконечником.

Сначала я посмотрел на его оружие. Каменный наконечник был обработан с двух сторон не идеально, но уверенно. Таких людей разумнее было сначала выслушать, а уже потом решать, стоит ли с ними драться.

Чужие остановились в пятидесяти шагах. Их передний мужчина ударил древком по земле и выкрикнул предупреждение на языке, который я понял почти полностью. Произношение отличалось, несколько привычных жестов выглядели иначе, но перед нами были не люди с десятком сигналов: они действительно говорили.

Ток-э-у вышел вперёд, показал пустую левую ладонь, затем своё копьё и землю между группами. Чужой повторил почти тот же смысл другими словами. После обычного обмена угрозами обе стороны постепенно перестали изображать немедленное убийство.

К вечеру мы уже сидели у двух костров на расстоянии нескольких шагов. Крупнейшего мужчину звали Бум-ток — Плечо-Камень. Левое плечо у него было настолько массивным, что шкура постоянно сползала вправо. Он говорил мало, но следил, кому из его людей дают мясо и кто подходит к женщинам. Когда Хууу-топ слишком долго смотрел на молодую женщину с короткими волосами, Бум-ток молча пересел между ними, и Хууу-топ сразу отвёл взгляд.

Среди чужих находился старик Хр-у-топ — Старик-Нога. Когда-то он, судя по имени, много ходил, но теперь левая нога плохо сгибалась, и на переходах его поддерживали две женщины. Лицо покрывали глубокие складки, половины передних зубов не было, зато слушал он внимательно и не перебивал даже молодых.

Разговор о каменных строениях начался не сразу. Сначала выяснили, где кто охотится, сколько дней идёт до большой воды, какие группы живут дальше к югу. Только после еды я показал на ближайшую стену и спросил, кто её сделал.

Бум-ток посмотрел на Хр-у-топа. Старик долго жевал мягкий кусок мяса, вытер пальцы о шкуру и сказал, что, когда он был маленьким, «горы» ещё работали. Я переспросил, говорит ли он именно об этих сооружениях. Хр-у-топ показал на ближайшее строение и добавил: — Эти и другие. Люди приносили мясо, корни, семена. Еды было много даже зимой.

Самих строителей Хр-у-топ уже не помнил, но видел старых людей, которые ещё знали устройство «гор». К его детству они почти перестали работать и вскоре умерли. Бум-ток добавил, что его мать тоже помнила сытое время: несколько групп приходили сюда вместе, приносили туши, сушёные корни и семена, а возле каменных сооружений что-то выращивали. Еду складывали внутрь и забирали позже. Никто из сидевших у нынешнего костра повторить это уже не умел.

Когда я спросил, почему всё прекратилось, Хр-у-топ поднял руку к небу, сделал круг солнца, потом показал камень и сказал, что закончился солнечный камень. Я попросил показать, что он имеет в виду, и Бум-ток снял с шеи маленькую подвеску. На шнуре висел узкий зелёный кусок металла, когда-то бывший частью более крупного предмета. Я очистил ногтем участок поверхности, и под налётом появился жёлто-красный блеск бронзы. Хр-у-топ следил за моими пальцами и объяснил, что раньше таким камнем резали дерево, землю и сам камень. Потом его перестали приносить, новые «горы» больше не появлялись, а еды стало меньше.

Объяснение было слишком простым. Эти стены можно было сложить каменными молотами и деревянными рычагами; бронза лишь ускоряла работу. Вместе с металлом исчезли люди, которые собирали работников, распределяли запасы, учили остальных и поддерживали связь между разными местами. Коренастые умели делать хорошие каменные орудия и поддерживали огонь, но сами только приносили добычу, получали часть запасов, иногда таскали камни и пользовались готовыми инструментами. Когда знавшие остальные работы люди перестали приходить, продолжать прежний порядок было некому. Хр-у-топ помнил результат, Бум-ток носил на шее кусок инструмента, а для двух поколений между ними «сытое время» уже существовало только в рассказах.

Я попросил Бум-тока дать подвеску ещё раз и приложил бронзовый обломок к нескольким старым зарубкам на камне. Размеры совпадали не везде, но на одном блоке сохранился длинный неглубокий след, слишком ровный для удара обычным отщепом. Металл здесь действительно использовали. Хр-у-топ вспомнил, что в детстве видел у стариков жёлтые тесла и большие лезвия, которые после работы не уносили по домам, а складывали вместе. Его память на детали уже подводила: он трижды менял ответ, сколько таких предметов было и кто именно ими распоряжался. Но одно повторял без колебаний — солнечный камень принадлежал не отдельному человеку, а тем, кто следил за «горами».

На вопрос, откуда его приносили, Хр-у-топ показал на юг, потом немного повернул ладонь к западу. По словам стариков его детства, далеко в той стороне солнечного камня было много. Сама бронза меня не интересовала настолько, чтобы вести за ней десятки семей через незнакомую землю. Но готовый металл сюда доставляли годами. Где-то добывали руду, жгли уголь, строили печи, делали инструменты и поддерживали путь между удалёнными группами; изношенные вещи здесь успевали заменять новыми.

Места, где это могло происходить, я помнил по прежним жизням. В разные эпохи я уже находил на юго-западе тяжёлую оловянную руду в песке и зелёные медные прожилки в камне. Берега и русла менялись, отдельные ориентиры исчезали, но расположение крупных возвышенностей и рек сохранялось достаточно хорошо, чтобы искать знакомый район. Если рассказ Хр-у-топа не превратился за два поколения в сказку, идти следовало туда.

Утром я сказал Ток-э-у, что хочу идти на юго-запад. За годы он привык, что я иногда знаю места, которых нынешним телом не видел, и полного объяснения не требовал. Его интересовало другое: найдём ли мы там пищу. Я ответил, что найдём, а если рассказ Хр-у-топа верен, там могут жить люди, умеющие гораздо больше нас.

Бум-ток согласился идти после долгого разговора со своими. Не вся его группа захотела бросать знакомые места: три семьи остались возле старых каменных «гор», шесть присоединились к нам. Хр-у-топ тоже пошёл, хотя первые дни его приходилось ждать на каждом подъёме. Он отмахивался от помощи до тех пор, пока однажды не упал в грязь и не позволил закрепить на спине ремень, за который его можно было подтягивать на крутых местах.

Решение далось его людям тяжелее, чем самому Бум-току. Женщины спрашивали, сколько переходов до юга и что будет, если там окажутся чужие, мужчины не хотели бросать знакомые охотничьи места перед холодным сезоном. Хр-у-топ вмешался только один раз. Он сказал, что всю взрослую жизнь видел пустые «горы» и не собирается умереть, так и не узнав, откуда приходил солнечный камень. После этого две семьи, до тех пор колебавшиеся, тоже согласились. Остальные помогли разделить шкуры и сушёное мясо, но наутро остались у старых стен. Мы расстались без драки: никто не обещал, что ушедшие вернутся.

Перед уходом я сложил на сухом каменном выступе маленькую пирамидку. Ток-ток-аа, знакомая форма, на которую мои нынешние спутники почти не обращали внимания. На плоском камне рядом я выбил старым языком направление, число прожитых сезонов и короткое сообщение Счастью. Подходящего черепа у меня не было, поэтому оставил только запись. Если она когда-нибудь пройдёт здесь, направление поймёт без дополнительных объяснений. На следующий день мы ушли на юго-запад.

Первую группу маленьких мы увидели через девять дней. Топ-тик-иик заметил их раньше всех по слабому дыму, то появлявшемуся, то исчезавшему над низиной. Ровный костёр при таком ветре держал бы столб дольше; здесь кто-то либо только что раздобыл огонь, либо не умел его поддерживать.

К вечеру Топ-тик-иик нашёл следы: ступни небольшие, шаг короткий. Среди взрослых отпечатков попадались детские. Никакой попытки скрывать движение не было.

Бум-ток нахмурился и спокойно назвал их маленькими. По его тону было ясно, что встреча для него тоже обычная.

Наши мужчины начали готовиться ещё до того, как увидели людей. Личные копья проверяли прежде всего. Боло держали те, кто умел ими пользоваться лучше остальных. Никто не обсуждал, будем ли мы нападать. Обсуждали только направление захода и ветер.

Я знал эту привычку группы с детства. На слабые группы охотились так же давно, как на крупную добычу. Иногда убивали всех взрослых сразу, иногда брали нескольких живыми. Пленники могли идти ещё несколько дней, пока еда была нужна больше, чем дополнительный рот.

Нынешние маленькие оказались на берегу мелкой протоки. Их было около двадцати пяти вместе с детьми. Взрослые мужчины имели грубые каменные отщепы и деревянные копья без нормальных наконечников. Одна женщина держала в руках тлеющую ветку и постоянно подбрасывала сухую траву, будто боялась, что огонь умрёт, если отвернуться.

Они заметили нас поздно, когда Ток-э-у уже дал знак расходиться. Бум-ток со своими пошёл правее. Я, Хууу-топ и ещё четверо мужчин зашли слева. Когда маленькие увидели вторую цепь людей, они закричали и бросились к воде.

Их речь я понимал. Это были настоящие слова, но короткие, плохо связанные и почти всегда дополненные жестами: «назад», «дети сюда», «мужчины к воде», «большие идут». Некоторые корни совпадали с нашими полностью, остальные приходилось угадывать по движению рук и ситуации.

Хууу-топ услышал то же самое, но это не изменило его движения. Он раскрутил боло и бросил в мужчину, который тащил за руку двух детей. Камни обвились вокруг ног, человек рухнул, один ребёнок упал вместе с ним. Женщина рядом бросилась обратно, и Бум-ток ударил её древком в плечо, не давая добраться до пленника.

Схватка закончилась быстро: двое маленьких мужчин погибли от копий, одна женщина получила глубокую рану в живот и перестала двигаться ещё до того, как мы связали остальных. Часть группы ушла по воде и скрылась в тростнике, а преследовать каждого беглеца мы не стали.

У нас осталось шестеро пленных: два взрослых мужчины, две женщины и два подростка. Маленьких детей их группа унесла с собой.

Когда я дал ему воды, он выпил и неправильной, но понятной фразой спросил, откуда мы пришли. Я показал на север и восток. Тогда он, уже не спрашивая, сказал, что мы едим людей. Хууу-топ засмеялся и ответил, что хорошее мясо едят. Пленный посмотрел на него без улыбки. Я ничего не добавил: свою участь он и без меня понимал.

Глава 15. Наследство. Часть 2.

Часть II

Через два дня одна из женщин-пленниц попыталась убежать ночью. Айяйии-на услышала шорох раньше сторожившего мужчины, догнала её возле кустов и ударила рукоятью ножа по виску. Утром женщина шла со связанными руками и распухшей щекой. Айяйии-на после этого сама проверяла узлы перед каждой ночёвкой.

На третий день мы вышли к огромной низкой долине, где вода расходилась на несколько рукавов. Уровень менялся даже без дождя. На открытых участках лежал серый влажный ил, местами покрытый тонкой плёнкой воды. Дальше виднелись ольшаники, ещё дальше темнел хвойный лес.

Топ-тик-иик первым спустился на мягкую поверхность, сразу провалился почти по щиколотку и предложил идти вдоль края. Большая часть группы так и сделала. Семьи растянулись по более твёрдой полосе возле растительности. На открытую грязь вышли только те, кому нужно было обойти широкую лужу: несколько мужчин, женщины с детьми и пятеро пленных. Одного взрослого маленького мы уже съели накануне после того, как он повредил ногу и перестал поспевать.

Я шёл рядом с Ток-э-у, когда пленник со шрамом на губе внезапно остановился. Сначала он посмотрел на женщину впереди, потом на подростка рядом с собой. Женщина едва заметно двинула плечом, и через мгновение мужчина рванулся назад. Подросток бросился вправо, к сухой полоске между лужами; женщина пошла почти поперёк общего движения, а второй пленник дёрнулся следом и поскользнулся раньше, чем сделал три шага.

Ток-э-у крикнул, чтобы пленников держали, а Хууу-топ уже раскручивал боло. На вязкой земле каждая ступня выдёргивалась с чавкающим звуком, и он бросил слишком рано. Камни ударили по грязи перед подростком, тот шарахнулся влево и едва не столкнулся с Э-иик — Ухо-Глаз, моей двенадцатилетней дочерью. Она получила имя за привычку одновременно следить глазами за одним и слушать другое. Сейчас Э-иик успела отскочить, схватить младшего мальчика за плечо и утащить его с дороги.

Пленный со шрамом бежал обратно по нашим же следам. Топ-тик-иик не погнался прямо. Он ушёл наискось по более плотному грунту и начал срезать путь. Бум-ток двинулся ему навстречу с другой стороны.

Женщина-пленница почти добралась до воды. Айяйии-на догнала её, схватила за связанные руки и обе упали на колени. Женщина ударила Айяйии-на головой в лицо. Та отшатнулась, кровь пошла из носа, но руку не отпустила. Через мгновение рядом оказался другой мужчина и прижал беглянку к земле.

Подростку повезло больше: он петлял между лужами, несколько раз менял направление и успел выбежать на твёрдую полосу прежде, чем Хууу-топ подобрал боло. Ток-э-у метнул дротик не в тело, а перед ним. Каменный наконечник вошёл в землю, подросток резко свернул и оказался прямо перед Бум-током, который обхватил его поперёк груди и поднял. Ноги ещё несколько мгновений продолжали дёргаться в воздухе, прежде чем мальчик понял, что бежать больше некуда.

Пленного со шрамом Топ-тик-иик перехватить не успел. Мужчина развернулся ещё раз, проскочил между двумя взрослыми и ушёл в заросли. Хууу-топ хотел преследовать, но Ток-э-у остановил его: из-за одного беглеца не стоило растягивать группу по всей отмели, пока остальные пленники едва удерживаются на месте. Вся суматоха заняла меньше минуты.

Когда мы снова собрались, на мокром иле остались десятки отпечатков. Большинство тянулось вдоль прежнего движения, другие уходили назад и в стороны, пересекали старые следы. Детские ступни смешались со взрослыми. Там, где Айяйии-на упала на колени, остались две глубокие вмятины, но тонкая плёнка воды уже заполняла их. Мы перевязали пленников короче, отмыли грязь с детей и продолжили путь.

Пока взрослые затягивали узлы, Э-иик присела возле одного из глубоких отпечатков и поставила рядом собственную ступню. След был почти вдвое длиннее её стопы. Она позвала младшего брата, заставила его сделать то же самое с детским отпечатком и рассмеялась, когда тот специально растопырил пальцы, пытаясь увеличить свой след. Айяйии-на тут же отогнала обоих от пленников. Через несколько шагов дети уже спорили, чей отпечаток глубже, а мужчины обсуждали только то, как дальше вести связанных людей по скользкой земле. Поверхность быстро покрывалась новой водой, и отдельные края следов начинали расползаться ещё до нашего ухода.

Вечером Хууу-топ всё ещё злился на беглеца и говорил, что надо было бросить дротик в спину. Айяйии-на, прикладывая мокрую ткань к разбитому носу, напомнила, что тогда пришлось бы тащить его мёртвым, а живого Хууу-топ всё равно не догнал. Половина костра засмеялась; через минуту они уже спорили о том, кто хуже бегает по грязи. Пленный подросток сидел рядом со связанными запястьями, слушал наш язык и не поднимал глаз. Через несколько дней он начал правильно повторять отдельные слова.

Через одиннадцать дней после грязевой отмели мы встретили людей, покрытых густыми волосами почти до запястий и щиколоток. Издалека Хууу-топ назвал их зверями, а после первой же попытки разговора замолчал: их вожак говорил на родственном языке лучше Бум-тока, а двусторонние рубила у двух мужчин были обработаны аккуратнее половины наших.

Главную женщину той группы звали Шш-пак — Волосы-Ладонь. Густые тёмные волосы действительно закрывали ей предплечья, но имя она получила из-за огромных ладоней. Шш-пак могла удерживать тяжёлое рубило двумя пальцами за край и при этом работала с кожей точнее большинства наших женщин. Она долго рассматривала швы на зимней накидке Айяйии-на, потом показала другой способ стягивать края сухожилием. К ночи обе уже сидели рядом и спорили, какой шов меньше расходится после дождя.

У волосатых мы задержались на четыре дня. Их мужчины охотились почти так же, как наши, но чаще использовали короткие загоны между кустарниками и меньше полагались на дальний бросок. Ток-э-у несколько раз уходил с их вожаком проверять соседние тропы, Бум-ток обменял два хороших отщепа на длинную шкуру, а Хр-у-топ почти всё время сидел возле их стариков и расспрашивал о юге. Один из них помнил каменные «горы», но только далеко к востоку; о солнечном камне слышал от матери и показывал то же общее направление, что и Хр-у-топ. Совпадение уже трудно было объяснить одной семейной сказкой.

Переход женщин обсуждали вечером у общего костра, когда обе стороны уже перестали держать копья под рукой. Одна молодая женщина из нашей группы хотела уйти к волосатым из-за мужчины, с которым познакомилась ещё в первый день. Её старший брат требовал, чтобы вместо неё к нам пришла женщина из семьи этого мужчины. Шш-пак вмешалась, выслушала обоих и предложила другой обмен, потому что выбранная девушка была единственной взрослой дочерью у матери с тремя маленькими детьми. Спор занял почти час и закончился только после того, как сами женщины согласились. Никто не считал такой разговор чем-то необычным: слишком маленькие группы давно бы испортили себе кровь, если бы держали всех дочерей возле одного костра.

На третий день две молодые женщины из нашей расширенной группы решили остаться у волосатых. Вместо них к нам перешли три женщины оттуда. Никто не вытаскивал их силой из одного костра и не передавал за мясо. Мужчины договаривались о том, где будут жить дети, женщины обсуждали родню и знакомых, а одна из переходивших дважды меняла решение, пока не выбрала семью Бум-тока.

Хууу-топ рассчитывал, что одна женщина пойдёт к нему. Она посмотрела на него, потом на мужчину постарше с двумя детьми и выбрала второго. Хууу-топ на следующий день бросал дротики заметно дальше обычного, но женщину это уже не интересовало.

Через две недели встретились люди почти нашего роста и сложения. У нескольких были такие же длинные ноги, как у Хууу-топа, лица ничем не выделялись, волосы на теле росли умеренно. Они не поддерживали огонь, хотя охотно ели обожжённое мясо, хороший кремень били случайными камнями, а копья представляли собой заострённые палки. Ток-э-у несколько раз пытался говорить с ними, но получал в ответ отдельные знакомые корни, жесты и выкрики угрозы.

Мы показали мясо и предложили обмен. Двое мужчин согласились подойти, третий попытался выхватить кусок, а остальные восприняли движение как начало нападения. После нескольких попыток Ток-э-у перестал приближаться и дал мужчинам знак расходиться по сторонам. То, что чужие были сложены почти как мы, для моих спутников ничего не меняло: договориться с ними не получилось, а защититься от нашей группы они не могли.

Нападение прошло хуже, чем на маленьких. Один мужчина оказался быстрым и пробил копьём бедро нашему охотнику. Другого пришлось убить после того, как он вцепился зубами в кисть Бум-тока. Три женщины и подросток попали в плен, а остальные сумели уйти.

К вечеру Бум-ток сидел у костра и молча рассматривал укушенную руку. Айяйии-на промыла рану горячей водой, обвязала чистой полосой кожи и запретила ему снимать повязку. Он терпел до утра, потом сорвал её, потому что мешала держать копьё. Айяйии-на увидела и завязала снова, на этот раз так туго, что Бум-ток впервые за всё путешествие выругался на неё вслух.

Айяйии-на даже не подняла головы и сказала, что, если кисть сгниёт, копьё придётся держать зубами. Бум-ток повязку больше не снимал. Вскоре после этого столкновения мы нашли ещё две мастабы.

Они стояли почти в тридцати переходах от первых, возле широкой долины, где стада регулярно проходили между лесом и заболоченными лугами. Одна сохранилась хорошо, от второй остались только нижние ряды стен. Рядом лежали старые каменные площадки, а за ними тянулись полосы земли, которые сначала показались естественными.

Айяйии-на долго смотрела на растения и спросила, действительно ли их сюда сажали. Её удивляло, зачем переносить растение, которое и без человека растёт само. Я показал на густую полосу корней и объяснил, что так нужное оказывается рядом с хранилищем и его становится больше. Вечером она отложила несколько лучших корней и велела Э-иик не бросать их в общий котёл. На следующей стоянке попробовала посадить часть возле воды, понимая, что результата мы всё равно не дождёмся.

На следующий день мы задержались возле участков дольше обычного. Под слоем прошлогодней травы обнаружились старые ямки, расположенные почти через одинаковые промежутки. В некоторых росли крупные съедобные корни, в соседних осталось только рыхлое углубление. Дальше, у влажной полосы, встречалось другое растение с тяжёлыми семенами; здесь кустарник тоже когда-то вычищали. Я не мог определить, сколько поколений люди успели отбирать лучшие растения, но они уже тратили силы не только на сбор того, что выросло само. Кто-то возвращался сюда из сезона в сезон и менял участок под свои нужды.

Бум-ток смотрел на посадки без особого интереса, пока Хр-у-топ не напомнил, что в сытое время зимой здесь тоже ели. Тогда Бум-ток выкопал один крупный корень, взвесил в руке и спросил, сколько таких можно получить, если заполнить ими всю полосу. Точного ответа у меня не было. Я показал на старые валы и сказал, что прежние хозяева, похоже, уже проверили это за нас. После этого коренастые тоже начали собирать не только пищу, но и лучшие корни для переноса дальше.

Ещё южнее нашли третий комплекс. Возле мастаб жили люди, использовавшие стены только как укрытие от ветра. Они не знали, кто строил сооружения; старшая женщина помнила рассказ своей бабки о времени, когда сюда приходило много людей и внутри всегда лежала еда.

В одном помещении сохранился бронзовый крюк, глубоко вбитый между камнями. Металл позеленел, дерево вокруг исчезло. Я вытащил его только после того, как расшатал два блока; рабочий конец был сбит от долгого использования. Хр-у-топ держал находку обеими руками и несколько раз повторил, что это тот самый солнечный камень. Я посмотрел на сухие камеры, заросшие посадки и людей, которые теперь спали у стены, не умея ни построить её, ни наполнить запасами, и сказал, что рассказы о сытом времени, похоже, тоже не выдуманы. После этого Ток-э-у сам начал расспрашивать встреченных о старых дорогах и местах, где находили жёлтый металл. Ответы расходились в деталях, но юго-западное направление повторялось снова и снова.

У третьего комплекса нашлась и старая дорога. Не мощёная полоса, а широкий коридор между кустарником, где земля оставалась плотнее и почти не росли старые деревья. Он вёл от мастаб на юго-запад и исчезал у переправы через реку. Топ-тик-иик нашёл на другом берегу продолжение, а ещё через день мы увидели остатки такой же полосы возле высокого сухого места. Люди давно перестали ходить там постоянно, но маршрут был выбран удачно: вода, подъёмы и места ночёвок располагались так, будто кто-то много лет проверял дорогу и постепенно закреплял наиболее удобный путь.

Первую старую выработку я узнал по камням вокруг неё. Они лежали слишком мелко раздробленными: сотни кусков несли одинаковые следы ударов, а между ними попадались зеленоватые пятна. В одном обломке была медная руда, похожая на ту, которую я уже добывал здесь в другой жизни, когда берег находился дальше, а ближайшая река шла по иной долине.

Ток-э-у спросил, пришли ли мы. Я ответил, что близко: дальше человеческих следов становилось больше. Сначала отдельные ямы, затем длинные осыпавшиеся выработки. На склоне заросли травой старые отвалы, в низине сохранилась площадка с чёрной землёй и кусками шлака. Хууу-топ подобрал тяжёлый пористый кусок, понюхал его и спросил, горел ли этот камень. Я объяснил, что это остаток работы печи, после которой из руды забирали металл.

Через два перехода появились развалины: сначала одно каменное основание, затем ещё несколько, а вскоре их стало десятки. С длинного склона открылось всё поселение. Я ожидал увидеть мастерские и несколько больших домов, но от возвышенности к реке тянулись ряды разрушенных строений. Каменные нижние части стен ещё стояли, деревянные верхние давно провалились; между ними оставались широкие проходы. Я насчитал больше сотни построек и бросил считать. Над ними возвышались три массивные мастабы, ещё одна стояла возле выработок.

Никто не вышел нам навстречу. Над развалинами не было дыма, между стенами не слышалось голосов. Ток-э-у остановил людей у края поселения, и даже дети скоро замолчали, глядя на пустые проходы.

Бум-ток спросил, давно ли это место брошено. Каменные стены могли стоять долго, но внутри сохранялись вещи, которым до столетий было далеко. Под рухнувшей крышей ещё держался кусок обугленной балки, в сухом углу лежала плетёная корзина, рассыпавшаяся от прикосновения, а черепки керамики попадались почти в каждом доме. Некоторые сосуды разбились при падении крыши, другие всё ещё стояли у стен.

Первого мертвеца нашла Э-иик и позвала меня необычно тихо. В маленьком помещении лежал скелет женщины; кости сохраняли порядок, на тазу и рёбрах держались куски истлевшей одежды, а у стены лежал бронзовый нож с остатками сгнившей рукояти. Рядом находился ребёнок. На их костях не было повреждений, которые объясняли бы смерть. Во втором доме лежали трое, в третьем — мужчина возле очага, в четвёртом — две женщины и подросток. Через час мы перестали считать тела.

Ток-э-у собрал мужчин у центрального прохода и спросил, не перебили ли жителей враги ночью. Пока признаков большой бойни не было. У ближайшего скелета оставались целыми череп и рёбра, руки лежали возле тела; то же повторялось в других домах. Если здесь убили сотни людей оружием, повреждения не могли исчезнуть у всех сразу. Бум-ток предположил, что враги могли испортить воду. Такое объяснение я пока тоже не отбрасывал.

Лагерь мы поставили за пределами поселения. Внутри никто не хотел спать, хотя смерть произошла много лет назад. Айяйии-на запретила детям трогать кости и посуду голыми руками. Хууу-топ спросил зачем; она ответила, что причины смерти мы ещё не знаем. На следующий день начали осматривать мастерские.

Инструментов оказалось столько, что некоторые наши люди перестали понимать, зачем их делали в таком количестве. Бронзовые кирки лежали возле выработок, часть уже без рукоятей. Нашлись мотыги, тесла, клинья, лопаты с металлическими рабочими частями, тяжёлые молоты и небольшие ножи. В одном помещении стояли разбитые тигли, в другом лежали слитки, покрытые зелёной и тёмной коркой.

В жилых домах бронзового оружия почти не было. Личные каменные копья и ножи попадались постоянно, бронзовые наконечники — редко. Хууу-топ решил, что металлическое оружие забрали враги. Топ-тик-иик напомнил про оставленные слитки: если нападавшие охотились за бронзой, странно было бросать металл, который мы нашли за один день. Хууу-топ возразил, что склад могли не заметить, но спор закончился, когда Бум-ток позвал нас в центр поселения.

Между тремя мастабами стояло самое большое обычное здание. Крыша рухнула внутрь, но толстые каменные стены сохранились до груди. Под балками лежал общий запас оружия: десятки бронзовых наконечников, длинные ножи, тяжёлые рубящие лезвия, детали копий и несколько предметов, назначение которых я понял не сразу. Часть была уложена рядами, часть рассыпалась после обрушения полок. Ток-э-у долго рассматривал находку, потом сказал, что при нападении люди разобрали бы этот запас прежде, чем враг дошёл до центральных домов. Бум-ток покрутил наконечник и положил обратно. Он предположил, что жители не ожидали боя; мне всё больше казалось, что к моменту опасности им просто было не до оружия.

Кости у подножия первой мастабы заметил Топ-тик-иик. Там лежали десятки людей. Некоторые скелеты были перемешаны, многие длинные кости расколоты зубами, несколько черепов растащены далеко в стороны. Топ-тик-иик сразу узнал работу гиен: такие следы мы видели на брошенной добыче не раз. Если жители начали умирать быстрее, чем остальные успевали уносить тела, падальщикам здесь хватало еды надолго.

Но рядом лежало то, чего я не ожидал. Почти целый скелет гиены находился между человеческими костями; вторую нашли в нескольких шагах, потом ещё три. К вечеру мы насчитали больше двадцати только возле двух мастаб. Некоторые умерли прямо рядом с телами, другие отползли дальше. Следов разделки на их костях не было.

Айяйии-на присела возле одного скелета и сразу отодвинулась. Она сказала, что гиены ели людей и потом тоже умирали. После этого никто из нашей группы не трогал старые вещи без необходимости.

Глава 15. Наследство. Часть 3 + научная.

Часть III

Я снова прошёл по домам, теперь обращая внимание на то, где лежали умершие. В одних помещениях был один человек, в других несколько; кто-то умер возле входа, возле руки одной женщины стоял сосуд, другого мужчину придавила уже позже рухнувшая балка. Часть тел успели вынести наружу, но потом перестали делать и это. Долгого голода тоже не было: в складах мастаб оставались обугленные зёрна, высушенные семена и кости животных, а в одном закрытом помещении толстый слой испорченного зерна слежался в тёмную массу.

Жители не вели большого боя, не уходили организованно и не умерли из-за пустых складов. Их находили в домах, у входов и возле очагов без ран, способных объяснить смерть. Снаружи лежали те, кого ещё успели вынести, а возле них — гиены, пришедшие к готовой пище и погибшие там же.

Я проверил колодцы и ближайший ручей. Вода ничем не отличалась от той, которую мы пили выше по течению, а гиены могли пить где угодно. Оставалась зараза: люди заболевали, умирали, после чего её получали звери, евшие тела. Если до первых признаков болезни человек несколько дней продолжал ходить между поселениями, этого хватало для распространения. Какая именно зараза могла так действовать, я не знал, поэтому запретил ночевать внутри домов и велел сжигать старые подстилки за пределами лагеря.

Я велел Ток-э-у не брать из домов старую еду и не пить из закрытых сосудов: вода только из текущего ручья, пища только наша или свежедобытая. Спорить он не стал. Следующие три дня мы продолжали осмотр и старались касаться останков только тогда, когда без этого нельзя было понять найденное.

На третий день Э-иик позвала меня к дальней мастабе. На крыше лежала маленькая кучка камней, слишком ровная для случайного обвала. Я увидел её форму ещё снизу, но окончательно узнал только подойдя ближе: ток-ток-аа, такая же маленькая пирамидка, какие я сам оставлял Счастью во многих жизнях. Пальцы задрожали, когда я полез наверх.

На пирамидке был закреплён человеческий череп, а рядом по плоским камням шли царапины. Это были не местные знаки и не счёт, а старый общий язык, перенесённый на камень последовательностями движений рук. Я сел рядом и начал читать.

Счастье. Я и Умница это построили. Мы уже старые. За годы мы построили десять поселков с местами заготовки и хранения еды. Обучили и разослали вокруг больше ста групп. А сейчас нас убил Дикий. Я не знаю, откуда он принес болезнь. Но люди умирают от нее за пять дней. Наши караваны разносят болезнь повсюду. Всему нашему сообществу конец. Вчера умерла Умница. Это её череп. Вечером умру я. Берегись Дикого, Радость моя. Люблю. Скучаю.

Я перечитал запись дважды. Потом перестал переводить знаки про себя и смотрел на царапины, которые Счастье оставляла больной рукой. Череп Умницы лежал передо мной, вокруг стояло поселение, где обе прожили десятилетия. Первые «горы», рассказы Хр-у-топа, заросшие посадки, бронзовый крюк и мёртвые мастерские принадлежали одной сети.

Дольше всего я смотрел на имя Дикого. Я перебрал встречи с ним, которые ещё помнил, но ни одна не объясняла, где он мог подхватить такую заразу и понимал ли сам, что несёт её другим. Ответа у меня не было.

К вечеру я спустился с мастабы. Ток-э-у ждал внизу и, посмотрев на череп и камни, спросил, знал ли я тех, кто всё это сделал. Я ответил, что знал и что обе уже умерли. Следующий вопрос был короче: что мы будем делать теперь. Вокруг люди уже разбирали инструменты и спорили из-за хорошей бронзовой мотыги. Я сказал, что сначала мы разберёмся, как работало это место, а потом найдём остальные поселки.

О содержании записи я рассказал Ток-э-у только то, что было нужно сейчас. Имена Счастья, Умницы и Дикого для него ничего не значили, а объяснять тысячи прожитых мной жизней в тот вечер не имело смысла. Ток-э-у выслушал меня, спросил, умею ли я делать солнечный камень, а получив ответ, посмотрел на выработки и предложил утром начать с печей.

Первые месяцы ушли не на строительство, а на поиск живых. Мы проверяли долины, старые тропы, места у рек и охотничьи стоянки. В центре сети никого не осталось; дальше начали попадаться небольшие группы, пережившие мор потому, что во время болезни находились вдали от дорог, по которым ходили люди Счастья и Умницы.

Мы начали с карты, которую приходилось собирать словами и ногами. Каждый найденный охотник помнил только свой участок: где проходило стадо, откуда приходили люди с корзинами, в какой стороне лежала следующая «гора». Я рисовал на земле реки и возвышенности, перекладывал камешки, просил повторять расстояния в переходах. Несколько рассказов не сходились, пока Топ-тик-иик не заметил, что один старик считает путь зимой, а другой летом, когда болотистую низину приходится обходить. Через месяц на земле возле главной мастабы уже лежала схема из камней и палочек, по которой можно было отправлять поисковые группы в разные стороны.

Некоторые помнили поселение. Несколько мужчин работали здесь молодыми, потом ушли с охотничьей группой за стадом и вернулись уже после смерти остальных. Они не умели плавить бронзу и не знали всей системы хранения, зато могли показать дополнительные склады, старые тропы и места, где разделывали большие туши. Один из них привёл нас ко второму поселку. Там домов было меньше, но картина повторялась: тела внутри, общий склад оружия, кости гиен возле мастабы. Пирамидки Счастья на крыше не оказалось.

Третий поселок частично разграбили дикие группы. Бронзовые инструменты они унесли, но использовать по назначению умели не все. В лесу мы встретили мужчину, который носил тесло на шее как редкую подвеску и без колебаний отдал его за хороший кремнёвый нож. В другом лагере нашлась старая женщина, когда-то уходившая на несколько месяцев с дальним сборочным отрядом. Её звали Крр-ум-пак — Корень-Ладонь: ногти у неё всегда были забиты землёй, а пальцы огрубели от выкапывания клубней. Когда мор прошёл по поселкам, её группа находилась далеко на западе и не вернулась к старым дорогам ещё несколько сезонов.

Крр-ум-пак не знала ни устройства печей, ни кладки мастаб, зато помнила работу возле посадок. Она показала, какие корни раньше делили перед посадкой, какие оставляли целыми и какие растения не трогали до созревания семян. Айяйии-на сначала спорила с ней из-за корзины крупных корней: зимой такую пищу хотелось съесть, а Крр-ум-пак требовала оставить лучшие для весны. В итоге корзину поставили в отдельную сухую камеру, и к ней приставили ребёнка, который должен был следить, чтобы никто не таскал оттуда еду тайком.

Весной мы отвели под новые посадки участок рядом со старым. Крр-ум-пак не позволила мужчинам просто перекопать всю землю. Сначала женщины вытащили многолетние корни сорных растений, потом оставили самые влажные места нетронутыми и только после этого рассадили сохранённые клубни. Первые недели ничего заметного не происходило, и Бум-ток дважды спрашивал, зачем охранять пустую землю. К середине тёплого сезона появились ровные полосы зелени. Тогда он перестал спрашивать и поставил возле участка двух мальчиков с палками, чтобы отгоняли мелких животных.

Старые сооружения давали преимущество, которого у нас не было бы при новом начале. Стены уже стояли, дымовые каналы можно было расчистить, каменные площадки — снова использовать. В главном центре сохранились десятки бронзовых инструментов, слитки, формы, тигли и отвалы отсортированной руды. Даже поломанные вещи помогали: по ним было видно размеры рабочих частей и места крепления рукоятей. Моих знаний хватало, чтобы восстановить последовательность плавки, а сохранившиеся печи избавляли от многих проб, которые пришлось бы проходить на пустом месте.

Бум-ток и его коренастые первыми закрепились на тяжёлой работе возле выработок. Длинная погоня всегда давалась им хуже, чем нашим мужчинам, зато широкие плечи и короткие мощные руки хорошо подходили для молотов и переноски руды. Айяйии-на взяла под себя огонь и меха. Когда Шш-пак с несколькими родственницами снова встретилась нам на северной дороге, её люди показали более крепкие кожаные соединения для мехов и через несколько месяцев уже работали вместе с нашими. Внешность постепенно перестала иметь значение даже для тех, кто в начале пути ещё называл волосатых зверями.

Сильные группы я предпочитал присоединять договором. Первой зимой это стало проще: после двух плохих охот у нас всё ещё оставалось сушёное мясо и корни, а в соседних лагерях уже резали последних старых животных. Люди приходили посмотреть на запасы, потом возвращались с семьями. Одни соглашались ради еды, другие ради бронзовых инструментов, третьих связывали обмены женщинами. К весне вокруг первого восстановленного центра уже жило столько людей, что пришлось заново распределять места у воды и запрещать ставить костры вплотную к складам.

Первый настоящий запас на зиму мы собрали уже в восстановленной мастабе. Мяса оказалось меньше, чем я рассчитывал: часть стад ушла раньше, а новые семьи съедали больше, чем прежняя группа. Зато корни, которые Крр-ум-пак настояла оставить весной, дали несколько плотных участков возле воды. Женщины выкапывали не всё подряд, а оставляли мелкие растения и снова засыпали часть корней землёй. Для большинства это по-прежнему выглядело странной тратой еды, пока осенью корзин не стало больше, чем весной.

Когда ударили первые морозы, разница стала очевидной. В соседнем лагере люди уже варили сухие кости, а у нас в дальней камере оставались связки мяса, корзины корней и мешки с семенами. Запасы не были огромными; при неудаче на следующей охоте их хватило бы ненадолго. Но Хр-у-топ ходил от одного помещения к другому и трогал мешки ладонью так, будто проверял, не исчезнут ли они. Несколько семей из соседей переселились к нам именно тогда. Они не просили бронзу и не интересовались выработками — им достаточно было увидеть еду в середине холодного сезона.

Хр-у-топ тогда ещё был жив. Он сидел у входа в мастабу, смотрел, как внутрь несут копчёное мясо и корзины, и несколько раз трогал ладонью стену. В детстве он видел то же самое, но почти всю взрослую жизнь прожил среди пустых «гор». Теперь старик постоянно находил повод прийти к складу и проверял, сколько еды лежит внутри. Никто его не прогонял: после его рассказа мы вообще оказались здесь.

Первые месяцы металл уходил не на оружие. Общий арсенал и без того был полон, а для расширения поселения нужнее оказались тесла, кирки, мотыги и рабочие ножи. Это вызывало споры у молодых мужчин, особенно когда они видели блестящий наконечник в старом складе. Ток-э-у решил вопрос просто: бронзовое оружие оставалось общим и выдавалось тем, кто уходил защищать караван или встречать опасную группу. Для повседневной охоты каждый продолжал носить своё каменное.

Когда заработала первая печь, к ней два дня ходили смотреть люди из трёх соседних групп. Они видели бронзу раньше, но никогда не наблюдали, как из невзрачной руды получается металл. Один мужчина попытался унести остывающий слиток голой рукой и обжёг пальцы; Айяйии-на после этого выставила у печи двух подростков и велела никого не подпускать без мастера. Через сезон те же подростки уже сами раздували меха и различали по цвету внутри, когда можно добавлять уголь.

Первый удачный слиток мы не превратили в нож. Из него сделали две рабочие части для мотыг и узкое тесло. Хууу-топ ворчал, что хороший металл тратят на землю, пока не увидел, как теслом за день подгоняют столько деревянных деталей, сколько каменным инструментом делали несколько дней. После этого он начал требовать бронзовый наконечник для охоты ещё громче, но уже хотя бы понимал, почему получает его только из общего склада перед опасным выходом.

Не всё удавалось восстановить по остаткам. Некоторые приспособления из мастерских я долго крутил в руках и так и не понял, как ими пользовались Счастье и Умница. В одной мастабе сохранились отверстия под сложную деревянную раму, но дерево исчезло полностью. Мы сделали две разные конструкции, обе оказались неудобными, и в конце концов оставили помещение для обычной сушки мяса. В другой камере старый водоотвод заработал сразу после того, как мы расчистили забитую канаву. После первого сильного дождя пол остался сухим, и туда перенесли зерно.

Поселки Счастья и Умницы оказались устроены по-разному. Северные сильнее зависели от стад и имели просторные камеры для мяса, возле южных было больше посадок, а рядом с выработками почти половину построек занимали мастерские и склады. Поэтому главный центр мы не копировали. Новые места устраивали под окружающую землю: где-то добавляли сушильную камеру, где-то расширяли участок корней, а где людей было мало, ограничивались двумя мастабами.

Не все хотели договариваться. Союз из семи групп дважды нападал на наш караван и после второго раза Ток-э-у предложил перебить взрослых мужчин, а женщин с детьми забрать. Мне нужны были не трупы, а люди, способные охотиться, носить камень и учиться. Мы встретили союз в открытом месте, разбили его, забрали оружие и несколько заложников, после чего дали выбор: уйти далеко от наших дорог или поселиться рядом и принять общие правила. Через три дня пришла половина семей, в течение следующего месяца — почти все остальные. Ток-э-у больше не предлагал их уничтожить, потому что видел этих же мужчин на выработках и в охране караванов.

Число присоединившихся групп росло быстрее, чем число людей, способных их учить. Тогда я перестал объяснять всё сам. Тех, кто уже умел держать печь, отправляли в новый центр вместе с двумя учениками; женщины, освоившие посадки, уходили на сезон к соседям; опытные охотники показывали, как загонять стадо к месту массовой разделки и не портить мясо, которое нельзя съесть сразу. Через несколько лет я приезжал в поселок и находил там приём, которого сам никому не показывал. Иногда он был лучше моего, иногда бессмысленнее, но система уже не требовала моего постоянного присутствия.

Так же пришлось менять и дорогу между поселками. Я не хотел снова получать сеть, в которой один заболевший караван за несколько недель обходит всё сообщество. Люди, пришедшие издалека, сначала ночевали отдельно; тех, у кого начинался жар или сильный кашель, не пускали к общим складам. Для моих спутников это выглядело излишней осторожностью, пока Ток-э-у не показывал на мёртвый старый центр. После этого спор обычно заканчивался. Полностью остановить болезни такими правилами было невозможно, но повторять смерть десяти поселков тем же способом я не собирался.

Старые мастабы требовали гораздо меньше труда, чем новые. Мы меняли сгнившие перекрытия, перекладывали отдельные верхние ряды и чистили каналы, но основные стены почти не трогали. Новую «гору» приходилось строить месяцами, тогда как старая после недели расчистки снова принимала запасы. Поэтому шесть новых мест я выбирал только там, где рядом регулярно проходили стада и работа действительно окупалась пищей.

На шестом году после нашего прихода умер Хр-у-топ. К тому времени он успел увидеть три снова работающие мастабы и первый караван, ушедший на север с бронзовыми инструментами. Перед смертью его отнесли к складу; старик долго лежал у стены и слушал, как люди таскают корзины. Когда он сказал, что сытое время вернулось, спорить я не стал.

Новые поселки дались тяжелее восстановленных. Для первого из них мы выбрали место, где два больших стада каждый год проходили между рекой и каменистой грядой. Камень приходилось таскать с расстояния в несколько сотен шагов, а первые стены трижды проседали после дождя, пока строители не сделали основание шире. На четвёртом году там уже стояли три мастабы, площадка для разделки и небольшой ряд посадок. Когда осенью внутрь впервые занесли мясо, молодые строители воспринимали каменную «гору» как обычное хранилище: старого «сытого времени» никто из них уже не помнил.

Бум-ток пережил его на семь лет. К старости плечо уже не выглядело каменным, зато он научил двух сыновей работать с тяжёлыми кирками и так и не привык к тому, что общественный бронзовый инструмент нельзя унести домой «до завтра». Несколько раз Айяйии-на заставляла его возвращать хорошее тесло обратно на склад.

Айяйии-на прожила дольше обоих. Ожог на руке почти исчез под морщинами, но огонь остался её делом. У новой печи она могла часами следить за цветом внутри и ругать молодых за слишком резкую подачу воздуха. Лучшим мастером по составу металла она не стала, зато рядом с ней редко гасли печи и почти никто не портил уголь напрасно.

Э-иик выросла и несколько лет руководила караванами между северными поселками. Имя Ухо-Глаз по-прежнему ей подходило: она могла утром выслушать охотника, днём проверить запас зерна, вечером разобрать спор двух семей и при этом помнить, где через месяц должны пройти стада.

Хууу-топ поседел раньше меня. Ноги остались быстрыми, но после сорока он перестал бросаться вперёд без команды. Однажды я напомнил ему грязевую отмель и пленника, которого он хотел проткнуть дротиком. Хууу-топ ответил, что при удачном броске мы просто съели бы беглеца раньше, а потом усмехнулся и спросил, почему тот промах до сих пор помню именно я. Сам он, судя по выражению лица, тоже не забыл ни беглеца, ни грязь.

И вот сейчас прошло больше двадцати лет. За это время я нашёл и восстановил все десять посёлков и даже построил шесть новых на пути следования стад. В каждом по три-четыре мастабы, производственные центры, зачатки сельхозкультуры. Для этого пришлось объединить больше двух сотен групп. Кого-то силой, а кого-то памятью о былой сытой жизни и лозунгом «Можем повторить».

Благо, начинал я не с нуля. Наследство в виде уймы бронзового инвентаря очень сильно облегчило дело, да и старые мастабы простоят тысячелетия.

Я принимаю в свои ряды всех: больших, коренастых, мохнатых… Жаль, маленьких уже всех съели, а то бы и они в наши ряды влились со временем.

Конец.

Научная справка

Время и Хапписбург. Действие главы отнесено ровно к отметке 1 миллион лет назад. Следы гоминин в Хапписбурге на востоке Англии относятся к раннему плейстоцену и имеют широкий возрастной диапазон примерно 1,0–0,78 млн лет. На древней илистой поверхности сохранились десятки человеческих отпечатков; наиболее информативные следы указывают как минимум на несколько людей разного роста, включая взрослых и детей. Преобладающее направление части читаемых следов было южным, но отдельные отпечатки ориентированы иначе. Конкретная причина такого движения неизвестна.

География. Британия этого времени не была островом в современном смысле и соединялась с материковой Европой. Район Хапписбурга находился в крупной речной и эстуарной системе. Древняя Темза и другие реки Восточной Англии имели иные русла, чем сегодня; последующие оледенения радикально перестроили речную сеть и рельеф региона.

Климат и растительность. Палеоботанические и энтомологические данные Хапписбурга указывают на прохладную бореальную среду с холодными зимами. В ландшафте сочетались хвойные леса, берёза, ольха, открытые травянистые участки, заболоченные низины, речные протоки и илистые отмели.

Фауна. В раннеплейстоценовых отложениях Хапписбурга и связанных комплексов известны южный мамонт Mammuthus meridionalis, лошадь Equus suessenbornensis, крупный олень Cervalces latifrons, благородный олень Cervus elaphus, гигантский бобр Trogontherium cuvieri и другие млекопитающие. Фаунистические и следовые данные также подтверждают присутствие крупных хищников и падальщиков, включая гиен.

Каменная технология. На Happisburgh Site 3 найдена простая отщеповая каменная индустрия раннего типа. Характерные ашельские ручные рубила непосредственно в этом комплексе не засвидетельствованы. Это не позволяет установить полный технологический набор каждой человеческой группы, проходившей через регион, но показывает существование здесь носителей простой core-and-flake традиции.

Медь и олово. Юго-запад Британии богат древними медными и оловянными минерализациями. Коренные рудные тела и россыпные концентрации касситерита имеют геологический возраст, намного превышающий время действия главы, поэтому соответствующее сырьё существовало и миллион лет назад. Для получения бронзы необходимы отдельные стадии добычи руды, обогащения, плавки меди и олова и последующего сплавления металлов.

Сохранность древнего ландшафта. Значительная часть Восточной и Центральной Англии позднее неоднократно подвергалась ледниковой переработке. Особенно крупное оледенение среднего плейстоцена разрушило и перекрыло многие более ранние поверхности, изменило русла рек и принесло мощные толщи новых отложений. Юго-запад Англии в основном находился вне покровного льда, но переживал длительные перигляциальные процессы, эрозию и переотложение осадков; рудные районы в гораздо более поздние эпохи многократно перерабатывались горными работами.

Глава 16. Варево. Часть 1.

Глава 16. Варево

Вид Радости: Homo antecessor

Время: около 850 тысяч лет назад, ранний плейстоцен

Начало: север Иберийского полуострова, известняковый хребет и долины вокруг большой карстовой полости

Часть I

Больше всего в первые годы этой жизни я ждал дождя. Не потому, что никогда его не видел. За миллионы лет я промокал под ливнями в Африке, мерз под холодной моросью на севере, пережидал грозы под каменными навесами и однажды прожил целый сезон в месте, где вода почти каждый день стекала с листьев. Но нынешнее тело родилось в мире, где дождя не было. Я сначала ждал его автоматически. Увидев плотные облака, смотрел вверх и прислушивался. Когда ветер менял запах, проверял горизонт. Каждый раз облака уходили, рассыпались или оставляли на земле несколько пятен, которые высыхали раньше, чем кто-нибудь успевал набрать воду.

К пяти годам я перестал ждать дождя от каждого серого неба. Взрослые тоже не помнили другой погоды. Если я показывал воду, падающую сверху, старшие понимали жест, но отвечали общим обозначением чего-то давнего. Сколько времени этот район жил без нормальных дождей до моего рождения, они не знали. Сезоны сменялись, но считать их никто не пытался.

Большая засуха началась намного раньше. По моему ощущению, она тянулась уже около тысячи моих жизней, хотя я никогда их не считал. В одной жизни вода почти не исчезала, в другой реки мелели несколько сезонов подряд, потом снова наполнялись. Иногда я рождался далеко от самых сухих областей и замечал происходящее только по переселявшимся людям и изменившимся маршрутам животных. В других местах дети успевали вырасти, ни разу не увидев нормального влажного сезона. Здесь было именно так.

Нас было пять семей. Слово «семья» я использовал для себя: у местных не было отдельного понятия для той конструкции, в которой один взрослый мужчина держал возле себя одну или две женщины и их детей. Пять мужчин охотились вместе, когда добыча требовала нескольких копий, но каждый первым делом следил за своими женщинами и детьми. Никто не командовал остальными постоянно.

Самым сильным был Бум-Мму — Широкоплечий Буйвол. Его плечи действительно казались шире головы, а в драке он предпочитал не размахивать руками, а врезаться всем корпусом и валить человека на землю. Моя мать держалась возле него уже много сезонов. Её звали Шшр-Аао — Мохнатая Лань: длинные тёмные волосы покрывали спину и наружную сторону рук почти до локтей, а двигалась она осторожно и редко первой подходила к неизвестному месту. К моему рождению Шшр-Аао была старше большинства женщин группы. Она уже потеряла несколько зубов и после долгого перехода заметно берегла правое колено, но меня кормила и таскала первые годы без помощи.

Крр-Хруф — Тяжелочелюстный Кабан — отличался большой нижней челюстью и привычкой идти прямо на то, что ему хотелось. Если у туши возникал спор, он сначала хватал кусок и лишь потом смотрел, кто возражает. Его женщины давно научились оттаскивать детей с дороги до того, как он начинал драку.

Айш-Ау-уу — Шрамный Волк — был худее остальных мужчин. Старый рубец шёл от левого виска к краю рта и тянул губу вверх, поэтому даже спокойное лицо выглядело немного оскаленным. Он лучше других замечал чужие следы и почти никогда не шёл к воде первым.

Кк-Аао — Кривозубый Олень — получил имя из-за переднего зуба, росшего наружу, и привычки уходить далеко за пасущимися животными, не пытаясь сразу приблизиться. Он мог полдня держать стадо в поле зрения и возвращался только тогда, когда понимал, куда оно движется.

Фн-Ррау — Львиный Нос — имел широкий сломанный нос и больше остальных любил короткие опасные броски. На охоте именно он чаще соглашался подойти к раненому животному первым, если остальные начинали ждать.

Постоянного вожака среди мужчин не было. После удачной охоты вокруг Бум-Мму собирались чаще. Если добычу находил Кк-Аао, несколько дней мужчины охотнее шли за ним. При появлении чужих первым обычно двигался Айш-Ау-уу, потому что раньше замечал опасность. На следующей охоте всё могло измениться.

Местность тоже не позволяла долго кормить большую группу. Мы двигались по старому кругу между несколькими источниками, мелкими речками, известняковыми выступами и участками, где ещё сохранялась растительность. Одну большую полость в известняке посещали особенно часто. Внутри было прохладнее, на полу лежали старые кости, а в окрестностях находился хороший камень. Иногда мы задерживались возле неё на несколько дней, иногда только ночевали и уходили дальше.

По человеческим костям я довольно рано понял, что этим маршрутом пользовались задолго до рождения нынешних взрослых. Некоторые черепа были ещё светлыми, на других поверхность растрескалась и потемнела. Отдельные кости лежали под слоем земли, который вода и осыпи наносили задолго до моего рождения. На многих длинных костях оставались старые следы ударов. Черепа вскрывали так же, как черепа крупных животных. Мне не требовалось объяснение, почему. В одном углублении рядом лежали обломок человеческой челюсти, расколотая бедренная кость и старые кости оленя; все были разбиты одинаково, и различать их по назначению местные явно не собирались.

Следы на костях повторялись слишком часто: людей здесь ели регулярно, и происходило это задолго до моего рождения.

После смерти человек переставал отличаться от другой пригодной пищи. Пока свой был жив, его защищали, делились с ним едой и помогали в драке. Убитого чужака разделывали сразу. Своего тоже съедали, если мясо ещё не испортилось и группа была голодна.

Первую подробную разделку я увидел на охоте, когда уже мог идти рядом с группой, а не сидеть на руках Шшр-Аао. Мужчины нашли молодого оленя, застрявшего между камнями после неудачного прыжка. Одна задняя нога почти не держала вес, поэтому животное не ушло далеко. Кк-Аао не полез к нему сразу: обошёл склон, заставил подняться и погнал вниз, где ждали остальные.

Первое копьё вошло в бок неглубоко. Олень развернулся, ударил Крр-Хруфа рогом по предплечью и попытался прорваться между ним и Бум-Мму. Фн-Ррау успел ткнуть снизу в живот. После этого животное прошло ещё несколько десятков шагов, остановилось, широко расставив ноги, и начало тяжело втягивать воздух. Мужчины не торопились подходить. Кк-Аао бросал камни, пока олень снова не двинулся, а Бум-Мму встретил его сбоку и попал копьём за переднюю ногу.

Когда животное упало, к нему подошли уже все. Женщины привели детей, подростки принесли подходящие камни. Никто не ждал возвращения на стоянку. Шкуру надрезали там же, на земле. Сначала сняли мясо с задних ног и спины, потом вскрыли живот. Печень и жир разобрали сразу. Длинные кости отделили в суставах и раскололи тяжёлыми камнями. Череп вскрывали дольше: Кк-Аао несколько раз промахнулся по одному месту, пока кость наконец не дала трещину.

К вечеру от оленя остались позвоночник, часть рёбер, нижние участки ног и мелкие куски, которые никто не захотел нести. Всё полезное распределили между взрослыми. Дети жевали мягкий мозг из расколотых костей. Женщины соскребали мясо с суставов, пока мужчины спорили из-за печени.

Через несколько дней я увидел человеческое бедро с такими же продольными порезами возле старого навеса. Рядом лежала расколотая плечевая кость, а череп был разбит в тех же местах, где Кк-Аао вскрывал оленьий. Кто-то ел этого человека задолго до моего рождения, но порядок работы почти не отличался.

Первую встречу с другой группой в этой жизни я почти не запомнил. Мне было около двух лет. Шшр-Аао схватила меня под живот и утащила за камни ещё до того, как я увидел чужих. Мужчины долго кричали через сухое русло и бросали камни, которые не долетали. Чужих было примерно столько же. Через некоторое время они ушли вверх по склону, а наши вернулись к воде. Никто не погиб, и через несколько дней взрослые уже занимались другим.

Вторая встреча произошла, когда я мог уверенно ходить рядом с группой. Мы нашли небольшую лужу под известняковой стеной и увидели возле неё чужую семью: мужчина, две женщины и трое детей. Они заметили нас почти одновременно.

Мужчина сразу заслонил женщин и поднял заострённую палку. Крр-Хруф пошёл на него первым. Остальные мужчины разошлись, отрезая путь к открытому склону. Чужой попытался вывести своих через узкое место между камнями, но Фн-Ррау оказался там раньше.

Чужой мужчина получил камнем по голове, упал и уже не поднялся. Одна женщина убежала вместе с самым маленьким ребёнком. Вторую, молодую и без заметных травм, удержали Бум-Мму и Айш-Ау-уу. Двое старших детей попытались уйти за матерью. Одного Крр-Хруф догнал почти сразу, второго позже нашёл Кк-Аао в кустах. Обоих детей убили, как только мужчины сумели их догнать.

Меня больше заинтересовала молодая женщина. Первые дни она постоянно пыталась уйти, кусалась и спала отдельно, пока её не начали привязывать на ночь. Через несколько недель сопротивление почти исчезло. Она ела вместе с нами, помогала таскать воду и держалась возле Фн-Ррау. Ещё через сезон никто уже не следил, куда она отходит одна.

Мужчину и детей разделали возле той же лужи. Шшр-Аао дала мне кусок бедра одного ребёнка так же спокойно, как раньше давала мясо оленя. Я съел его вместе с остальными. Никто вокруг не обращался с человеческим мясом иначе, чем с оленьим.

К трём годам я начал понемногу менять то, что было по силам детскому телу. Сначала занялся переноской воды. Дальность любого перехода определяли не ноги взрослых мужчин, а женщины с детьми и расстояние до следующего источника. Кожаные мешки здесь никто не умел делать достаточно плотными, а большие листья быстро высыхали и ломались.

Глины вокруг хватало, поэтому я начал с маленькой чаши и обжёг её в собственном костре. Взрослые держались от огня подальше, но готовый сосуд Бум-Мму забрал почти сразу. Через день он разбил его, уронив на камни.

Следующие сосуды я лепил толще и делал горло уже. Красота не требовалась: ёмкость должна была держать воду, закрываться травой и не расплёскивать половину содержимого при ходьбе. Первые два больших горшка треснули при сушке. Третий выдержал обжиг, но оказался слишком тяжёлым. Четвёртый уже можно было нести на ремне.

Шшр-Аао сначала боялась подходить к месту обжига. Зато, когда я дал ей остывший сосуд и показал воду внутри, она несколько раз встряхнула его, проверила, сколько пролилось, и забрала. Через месяц в группе было шесть ёмкостей разного размера, и все сделал я. Остальные охотно пользовались ими, но полный порядок изготовления не повторяли и не пытались.

Огонь я тоже разводил сам. Каждый раз показывать одно и то же взрослым желания не было. Если хотели приготовленное мясо, подходили после того, как пламя уже горело. Если костёр гас во время моего отсутствия, ждали меня или обходились сырым.

Третья встреча с чужими случилась незадолго до моего пятого года. К этому времени у каждого из пяти мужчин было копьё с каменным наконечником. Наконечники я делал небольшими: детскими руками крупную двустороннюю заготовку обрабатывать долго, зато хороший отщеп можно было довести до нужной формы, посадить в расщеп и закрепить смолой с обмоткой. Древки готовили взрослые после того, как увидели первое готовое оружие.

Чужая группа была немного больше нашей. Они подошли к месту, где мы разделывали молодого оленя, и не собирались останавливаться. Их мужчины шли впереди с обычными деревянными копьями и тяжёлыми палками. Наши женщины потянули детей назад.

Когда чужие приблизились, Фн-Ррау ударил первым. Мужчина подставил руку, ожидая, что деревянное остриё соскользнёт или войдёт неглубоко. Камень рассёк предплечье и ушёл дальше в грудь. Мужчина отшатнулся, выпустил свою палку и сел на землю.

Бум-Мму попал другому в бедро. Наконечник остался в ране, древко вырвалось из расщепа, но человек уже не мог нормально наступать на ногу. Крр-Хруф получил камнем в лицо, однако успел полоснуть третьего чужака по боку.

После двух тяжёлых ран чужие отступили и больше не пытались приблизиться к туше. Мы их не преследовали: у Бум-Мму сломалось оружие, у Крр-Хруфа текла кровь из рассечённой брови, а один из чужих ещё долго сидел на земле, прежде чем товарищи утащили его за руки.

На обратном пути Крр-Хруф несколько раз показывал своё копьё остальным и низко повторял одобрительный звук. На следующий день принёс мне длинный отщеп и подходящее древко и потребовал повторить крепление. Пользу каменного наконечника он понял сразу. Трудность начиналась там, где один удачный приём превращался в последовательность из нескольких разных работ.

В следующие недели я увидел, что именно мужчины способны повторить без меня. Древки они готовили сами. Расщеп после нескольких показов тоже получался. Подходящие отщепы начали приносить мне каждый раз, когда ломалось оружие. Но на креплении смолой работа останавливалась.

Для надёжного крепления требовалось найти подходящее липкое сырьё, очистить его, осторожно нагреть, не сжечь, правильно посадить камень и только потом затянуть обмотку. Если мужчина делал всё рядом со мной, отдельные действия получались. Через несколько дней порядок путался. Крр-Хруф однажды вдавил отщеп в расщеп и туго замотал сырой полосой кожи. На первом же ударе кожа растянулась, камень повернулся и вылетел.

Я показал всё заново. Он досмотрел до конца, попробовал сам, а потом увидел проходивших ниже оленей и ушёл вместе с остальными. На следующий день недоделанное копьё лежало возле старого костра.

Фн-Ррау оказался терпеливее и два раза помогал мне греть смолу, запомнив, что её нельзя держать прямо в пламени. Но подобрать нужное количество и нормально посадить наконечник без подсказки всё равно не мог. Поэтому пять хороших копий существовали только до тех пор, пока я оставался рядом и чинил их.

За тысячи жизней я много раз видел одно и то же: пользоваться готовой вещью люди начинали быстро, а длинная последовательность изготовления исчезала гораздо легче. Предмет мог пережить мастера на несколько сезонов, способ его изготовления — не всегда.

Медную руду я обнаружил немного позже, на юго-восточной части нашего старого круга. Зелёные пятна в камне были знакомы слишком хорошо. Я расколол несколько кусков, проверил свежую поверхность и запомнил место. Ещё дальше нашлись тяжёлые тёмные руды с сурьмой; это место я тоже запомнил. В другом теле я бы уже строил печь. Сейчас мне было четыре с лишним года, вокруг жили люди, которые даже готовое рубило могли бросить возле первой туши, а воды не хватало до следующего перехода. До руды можно было вернуться позже.

Зато северная часть маршрута интересовала всё сильнее. Разница была небольшой, но повторялась. Там дольше держались грязные лужи, на теневых склонах чаще сохранялась зелёная трава, а следов копыт становилось больше. Кк-Аао тоже всё чаще уходил севернее привычного и возвращался оттуда с рассказами о стадах.

В сухих гротах я начал оставлять Счастью ток-ток-аа. Старых человеческих черепов действительно хватало. Я выбирал целый, очищал насколько мог, ставил на небольшую пирамидку из камней и рядом выбивал знакомую последовательность жестов.

На первой записи я выбил: «Радость. Пять лет. Дождя нет. Воды мало. Уведу своих север. Люблю. Скучаю. Ищи меня, Счастье моё».

Я не знал, где она находится, родилась ли вообще в эту эпоху и увидит ли хоть одну из этих меток. Но если проходила рядом, у неё появлялся шанс понять направление.

В тот же холодный сезон мужчины дважды вернулись без мяса, потом ещё несколько дней не находили ничего крупного. Мы выкапывали корни, ловили мелких животных, разбивали старые кости ради остатков мозга. Дети начали меньше двигаться. У Шшр-Аао щёки провалились, а правое колено стало подводить даже на коротких переходах.

На двенадцатый или тринадцатый день без нормальной добычи она упала на подъёме и долго не могла встать. Я помог ей подняться. Бум-Мму стоял рядом и смотрел не на лицо, а на её ноги.

Вечером Бум-Мму ударил Шшр-Аао камнем по затылку. Она упала рядом со мной; второго удара не понадобилось. Никто не спрашивал разрешения. Фн-Ррау принёс хороший отщеп, женщины начали с ног и живота, мужчины раскалывали таз и крупные кости. Я сидел достаточно близко, чтобы видеть ещё тёплые пальцы матери, испачканные землёй.

Когда мне протянули кусок её мяса, я взял его вместе с остальными. После почти двух недель голода есть хотелось так же сильно, как остальным.

На следующий день группа двигалась заметно быстрее. Бум-Мму нёс часть мяса Шшр-Аао в шкуре у бедра. К вечеру от неё почти ничего не осталось. Я больше не пытался убедить себя, что обязан сохранить именно этих людей любой ценой.

Глава 16. Варево. Часть 2.

Часть II

После смерти Шшр-Аао я стал чаще уходить с Кк-Аао на северную часть круга. С ним было проще, чем с остальными мужчинами: если я показывал след и направление, он сначала проверял землю, а потом решал, стоит ли идти. Мне нужен был взрослый, который хотя бы иногда проверял то, что ему показывают, прежде чем отмахнуться или полезть в драку.

Однажды мы ушли дальше обычного и нашли неглубокую ложбину, где под сухой травой сохранялась зелень. Следы лошадей пересекали её в нескольких местах. Кк-Аао присел у самого свежего отпечатка, растёр пальцами край и пошёл вдоль него. До темноты стадо мы не догнали, зато нашли воду в глубокой яме между корнями. Её было немного, но земля вокруг оставалась влажной, чего на южных стоянках почти не встречалось.

На следующий переход я специально отдал два лучших сосуда семье Кк-Аао. У него было трое детей, младший ещё часто просился на руки. Раньше именно они первыми начинали экономить воду и отставать. Теперь женщина Кк-Аао несла один сосуд на ремне, второй мужчина повесил на плечо. Семья прошла сухой участок вместе с остальными и к вечеру сохранила ещё несколько глотков.

Крр-Хруфа север заинтересовал по другой причине. На каменистом склоне нашлись хорошие плотные гальки. Я сделал из одной новый наконечник, показал ему длинную режущую кромку и оставил камень рядом. На следующее утро Крр-Хруф уже тащил две заготовки с собой. Ради одних камней он бы никуда не ушёл, но место запомнил.

Айш-Ау-уу согласился идти дальше после того, как на южной стоянке мы нашли свежие человеческие следы. Их было много, больше нашей группы. Он долго ходил вокруг отпечатков, проверял сломанные стебли, потом сам показал на север. Чужих он не боялся, но нападать на превосходящую группу без необходимости не любил.

Бум-Мму сопротивлялся дольше остальных. Его устраивал старый круг, на котором он знал все укрытия и места, где иногда оставалась вода. Я перестал тратить на него время. Когда три семьи ушли на север, а Фн-Ррау через день собрал своих следом, Бум-Мму остался один со своими женщинами и детьми. К вечеру следующего дня он догнал нас и несколько часов делал вид, что собирался идти в ту же сторону с самого начала.

Никто не объявлял переселение: мы просто перестали возвращаться на южную половину старого круга.

За следующие годы это повторялось много раз. Мы находили пригодный участок, жили там несколько недель или месяцев, потом вода уходила ниже, стадо меняло маршрут или добыча становилась реже, и мы смещались ещё севернее. Иногда между такими стоянками было несколько переходов, иногда проходил почти сезон. К девяти годам я уже не помнил, сколько раз менялся наш основной круг.

По солнцу, звёздам и общему направлению пути я прикидывал, что от места моего рождения нас отделяет уже несколько сотен километров, но точнее определить не мог. Южные возвышенности давно скрылись за горизонтом.

Сначала север отличался несколькими лишними зелёными пятнами. Потом появились ручьи, которые не исчезали после долгих сухих недель. Кустарник становился плотнее, в низинах чаще попадалась влажная почва, а следы животных встречались почти каждый день.

Вместе с добычей стало больше и крупных хищников. Первый большой водопой лежал в широкой низине: несколько неглубоких чаш соединялись грязными протоками, берега были вытоптаны копытами. Следы лошадей накладывались на оленьи, между ними тянулись круглые отпечатки крупного быка, а дальше в грязи отпечатались лапы гиен и большой кошки.

Мужчины забыли об усталости. За годы бедной земли они привыкли считать хорошей охотой любое животное, которое удавалось загнать или застать ослабленным. Здесь к воде сами приходили десятки.

Мы выбрали узкий проход между густыми кустами и мягкой грязью. Животные, идущие к воде с открытого склона, неизбежно сжимались там в несколько рядов. Я показал мужчинам не бросаться на первое стадо. Нужно было дождаться группы, которую можно отделить от остальных, и не лезть под ноги крупному взрослому быку.

К вечеру к воде спустилось стадо больше чем из двадцати лошадей. Они долго стояли выше, фыркали и смотрели вниз. Первая кобыла двинулась только после того, как ветер сменился и перестал нести к ней наш запах; за ней потянулись остальные.

Кк-Аао ждал, пока молодая лошадь окажется почти напротив его укрытия. Когда та прошла, он ударил сбоку. Каменный наконечник вошёл за передней ногой. Животное взвилось, ударило задними копытами и понеслось к воде. Остальное стадо развернулось, едва не затоптав Фн-Ррау, который слишком рано вышел из кустов.

Бум-Мму встретил раненую лошадь на грязном краю. Его копьё вошло ниже шеи, но животное не упало. Оно ударило мужчину грудью, отшвырнуло в воду и попыталось повернуть обратно. Крр-Хруф попал в живот, Айш-Ау-уу — в бедро. Лошадь сделала ещё несколько шагов и рухнула боком в грязь.

Дети закричали ещё до того, как мужчины добрались до туши, и женщины подошли вместе с ними. Несколько взрослых сразу начали разделку: вскрыли брюхо, сняли крупные мышцы с задних ног, отделили переднюю конечность. Другие держали копья и смотрели по сторонам.

Гиены появились, когда запах крови уже разошёлся по низине. Сначала на противоположной стороне воды остановилась одна, опустив голову. Потом ещё две вышли из кустов справа. Через несколько минут их стало не меньше восьми.

Гиены не нападали сразу: подходили ближе, отходили, садились и снова поднимались. Одна молодая гиена попыталась стащить вырезанный кусок, лежавший возле шкуры. Фн-Ррау ударил копьём перед её мордой. Зверь отскочил, но почти сразу другая гиена зашла с противоположной стороны.

Все начали резать быстрее. Женщины делили мясо на переносимые куски, мужчины ломали суставы, а я вместе с подростками складывал готовое на шкуру. Никто не таскал мясо в лагерь по одному: пока туша оставалась здесь, группа держалась вместе.

Гиены поняли это не хуже нас. Две начали давить с одной стороны, а третья в это время приблизилась почти к детям. Айш-Ау-уу заметил её раньше остальных и закричал. Женщины сомкнулись, дети ушли внутрь. Крр-Хруф бросился вперёд, гиена отступила, но не убежала.

Кошка ударила из кустов слева без предупреждения и почти сразу оказалась возле молодой женщины. Серое пятнистое тело сбило её на землю, челюсти сомкнулись на плече. Женщина закричала, вцепилась обеими руками в морду зверя, а ближайший мужчина не мог ударить копьём, не проткнув вместе с ним человека.

Бум-Мму ударил сбоку в рёбра. Наконечник вошёл неглубоко и выскочил. Кошка развернулась, отпустила женщину и ударила лапой. Когти прошли по лицу Бум-Мму, рассекли щёку до кости и свалили его на землю.

Фн-Ррау успел попасть ей в живот, Айш-Ау-уу — в заднюю часть груди. Кошка взревела, отскочила и ещё несколько секунд стояла в пяти шагах от людей, прижав уши, а затем ушла в кусты.

Когда кошка ушла в кусты, гиены сразу приблизились к оставленной стороне туши. Пришлось бросить часть мяса: мы собрали уже отделённые куски, подхватили раненую женщину и Бум-Мму и отошли всей группой к каменистому склону. Через минуту гиены уже рвали остатки лошади; крупная самка забралась во вскрытое брюхо, две другие дрались за бедро.

У нас осталось достаточно мяса на несколько дней. Бум-Мму получил глубокие порезы на лице, но глаз сохранился. Женщине кошка разорвала плечо и сломала ключицу. Она долго не могла поднимать руку, зато выжила.

Несмотря на вчерашнюю драку, на следующий день мы вернулись к водопою. Здесь можно было добыть больше мяса, чем на всём прежнем маршруте. Детей теперь держали ближе к взрослым, часть мужчин во время разделки сразу оставалась с копьями снаружи, а добычу старались направлять подальше от густых кустов.

На втором большом водопое человеческих следов было больше, чем звериных. Несколько семей прошли здесь за день или два до нас. На одном участке валялись обломки тонкой керамики, намного легче моих толстых сосудов. Я поднял кусок, проверил стенку и положил в сумку.

Дальше начали попадаться другие следы. Кусты возле удобного прохода были срезаны не сломанными руками, а инструментом. На одном берегу я заметил старое круглое углубление, слишком ровное для провала почвы. Оно почти осыпалось, внутри росла трава, но когда-то его явно копали люди.

Я не знал, кто здесь жил и насколько далеко тянулась их территория. Зато понимал, что мы уже давно идём по земле, которой пользуются чаще, чем наши старые места.

У третьего крупного водопоя женщина Фн-Ррау, шедшая впереди с двумя подростками, провалилась в замаскированную яму. Она успела закричать и исчезла почти целиком. На дне, глубже человеческого роста, торчал заострённый кол. Он прошёл вдоль бедра и только рассёк кожу, зато при падении обе ноги сломались: одна голень была повреждена в нескольких местах, второе бедро двигалось там, где двигаться не должно. Фн-Ррау спустился первым, обвязал женщину под руками, и мужчины вытянули её наверх.

Даже если бы у меня были хорошие шины, сильное обезболивание и возможность месяцами держать её на одном месте, обе ноги оставались бы тяжёлыми травмами. Здесь взрослого человека пришлось бы нести вместе со всем имуществом и детьми.

Фн-Ррау смотрел на женщину недолго, потом взял камень. Первый удар не убил её, второй пришёлся точнее. Через несколько минут Крр-Хруф уже разрезал кожу на бедре, а Бум-Мму оттаскивал детей, чтобы не мешали. Меня беспокоила не её смерть, а сама яма. Стенки были выровнены инструментом, кол обожжён и заострён, дно очищено, а сверху сохранились остатки плетёной решётки из ветвей, прикрытой землёй и травой. Такую ловушку строили надолго и после срабатывания должны были прийти чинить.

Я показал мужчинам яму, человеческий след и движение прочь. Айш-Ау-уу сразу начал собирать свои вещи, но Крр-Хруф продолжал резать мясо. Бум-Мму сел возле большого куска печени и ел руками. Фн-Ррау вообще не смотрел на меня: он только что потерял женщину и теперь отрывал мясо от её плеча. Бум-Мму махнул в сторону добычи, показывая, что сначала они наедятся и только потом уйдут. Я снова показал ловушку, много людей и возвращение хозяев.

До вечера они объелись так, что половина взрослых лежала возле воды и почти не двигалась. Остатки женщины сложили на шкуре. Я ещё раз попытался поднять группу, но никто не пошёл. После нескольких бесполезных попыток я перестал их уговаривать и отошёл в сторону.

За девять лет эти люди привыкли носить воду в моих сосудах и охотиться составными копьями, но почти всё сложное изготовление по-прежнему держалось на мне. Мать съели, когда она перестала поспевать, а сейчас вся группа сидела возле чужой ловушки только потому, что после еды никому не хотелось снова идти.

Если хозяева ловушки перебьют их завтра, следующую жизнь я начну раньше. После девяти лет с этой группой такая перспектива уже не пугала. Хозяева ловушки пришли следующим утром, когда мои ещё доедали вчерашнее мясо.

Их было намного больше, чем я ожидал от обычной охотничьей группы. Мужчин я насчитал не меньше двенадцати, женщин примерно столько же. Маленьких детей и женщин на поздних сроках беременности среди них не было, поэтому перед нами явно находилась лишь часть более крупной группы.

Пока чужие расходились шире, я рассмотрел их оружие и снаряжение. У взрослых были нормальные составные копья с одинаковым принципом крепления и хорошими древками, у нескольких — боло. За спинами висели кожаные и плетёные сумки, по бокам — перемётные мешки. У двух женщин я увидел тонкие узкогорлые сосуды, заметно лучше моих. Одинаковые приёмы повторялись у многих людей; эти вещи здесь давно умели делать не один-два особенно способных мастера.

Бум-Мму первым вскочил, поднял копьё и закричал; остальные мужчины сразу присоединились. Чужие не ответили обычной демонстрацией, а разошлись шире и начали подходить с двух сторон.

Крр-Хруф бросился на мужчину, который казался ближе остальных, и погиб первым. Он почти достал противника копьём, но два чужих наконечника вошли сбоку одновременно. Крр-Хруф ещё пытался удержаться на ногах, когда третий удар пришёлся в живот.

Кк-Аао попытался прорваться через женщин справа, но одна из них бросила боло. Камни обвились вокруг его ног, Кк-Аао рухнул, а ближайший мужчина оглушил его ударом древка и оставил живым.

Фн-Ррау ранил одного чужака в плечо. В ответ ему разбили лицо тяжёлой рукоятью. Он упал, поднялся и снова пошёл вперёд. После второго удара уже не встал. Позже я увидел кровь из уха и понял, что он умер ещё до конца схватки.

Подросток, сын Кк-Аао, получил копьё в грудь, когда бросился помогать отцу. Его, похоже, не собирались убивать: удар пришёлся во время общей свалки. Он умер почти сразу.

Остальных чужаки били древками, кулаками и камнями, но наконечники использовали только против тех, кто продолжал серьёзно сопротивляться.

Когда Бум-Мму попытался уйти к воде, боло перехватило ему ноги. Он рухнул лицом в грязь, и несколько человек сразу навалились сверху.

Одна из женщин побежала вдоль берега. Второе боло свалило её через несколько шагов.

Меня ударили по плечу и оттолкнули к детям. Я не сопротивлялся: схватка уже закончилась не в нашу пользу.

Через несколько минут сопротивление закончилось. Двое наших мужчин и подросток лежали мёртвыми, остальные сидели или лежали на земле. Чужие быстро обыскали нас, отобрали копья, сумки и всё, что сочли полезным.

Один мужчина осмотрел мои сосуды, постучал по стенке и бросил первый на землю, где тот разбился. Второй сосуд женщина уронила рядом, даже не пытаясь сохранить. Составные копья забрали как обычное подходящее оружие; ничего необычного для них в наших лучших вещах не было.

Погибших сразу разделали вместе с остальной добычей. Взрослым пленным не стали связывать руки за спиной. Их запястья привязали короткими ремнями к тяжёлым кожаным мешкам, куда складывали мясо убитых. Теперь человек мог нести груз, но не мог свободно пользоваться руками. Детям руки связали сзади.

Когда одна женщина попыталась что-то сказать другой, ближайший охранник ударил её по губам.

Через несколько минут Айш-Ау-уу попробовал спросить, куда нас ведут, получил древком в живот и замолчал. Остальные пленники после этого тоже не пытались разговаривать.

Речь чужих звучала вокруг постоянно, и уже через первый час я различал в ней гораздо больше связей, чем в речи моей прежней группы. Они обсуждали порядок ловушек, вспоминали, где вчера нашли след, спорили, кому после следующей остановки нести один из мешков.

После пленения отряд пошёл не к лагерю, как я ожидал, а вернулся к той самой яме. Несколько мужчин вытащили сломанный кол, поставили новый и поправили стенки, женщины принесли ветви для маскировки. Только когда ловушка снова стала пригодна к работе, все двинулись дальше вдоль берега.

За день я насчитал больше двух десятков ям, и в трёх была добыча. В первой лежал молодой олень со сломанной ногой. Во второй — кабан, который ещё пытался подняться и бросаться на людей. В третьей нашли крупную птицу и мелкое животное, попавшее вместе с ней. Каждую яму после извлечения добычи восстанавливали.

Мяса становилось всё больше, и мешки привязывали уже не только к пленным, но и к свободным членам отряда. Несмотря на груз, никто не предлагал сворачивать раньше конца маршрута.

В последней проверенной яме лежала взрослая лошадь, погибшая несколько часов назад от кола в груди. Её разделали на месте, забрав лучшие мышцы, сердце, печень и жир. Остальное мясо сложили в углубление, выкопанное в тяжёлой мокрой глине, закрыли сверху той же глиной и утрамбовали. Так не работали с остатками, которые собирались бросить навсегда.

За весь день несколько женщин и подростков собирали ещё один груз. В отдельный мешок шли грибы.

Один раз женщина подняла гриб, от которого взрослый человек мог тяжело отравиться, внимательно осмотрела и положила в тот же мешок. Для обычной еды его явно не собирали. Пока мы шли, я перебрал возможные применения: специальная обработка пищи, лекарство, яд для оружия или приманок, обезболивание, одурманивание, средство против паразитов, обработка шкур. По тому, как уверенно люди выбирали грибы, было ясно только одно: они знали, что ищут.

К вечеру впереди появилась сплошная полоса колючего кустарника. Она тянулась вдоль невысокого склона настолько плотно, что взрослый человек не прошёл бы через неё без ножа. Над кустами поднимался дым.

Подойдя к колючим зарослям, я увидел прорубленный проход. Ветки по краям были аккуратно обрезаны, коридор несколько раз резко поворачивал, поэтому снаружи нельзя было увидеть внутреннюю площадку. В одном из поворотов сидели двое вооружённых людей. После последнего изгиба кусты разошлись, открывая широкую вытоптанную землю.

Глава 16. Варево. Часть 3.

Часть III

Площадка оказалась больше, чем показалась из прохода. По краям стояли около двух десятков больших укрытий из длинных жердей, наклонённых друг к другу и закрытых несколькими слоями шкур. В каждом одновременно помещалось несколько семей. Между ними оставались рабочие проходы, костры и участки, где сушили мясо, шкуры и растительное волокно.

Укрытий было заметно больше, чем людей на площадке. Часть костров не горела, несколько рабочих мест пустовали. Куда делись остальные взрослые, пока было непонятно.

Первым меня заинтересовал гончарный круг. За тяжёлым каменным диском сидел мужчина с одной ногой: вторую он потерял выше колена много лет назад. Культя была закрыта мягкой кожей, рядом лежала короткая палка для ходьбы. Пока пленников вели через площадку, обе его руки быстро вытянули стенку сосуда, срезали лишнюю глину костяной пластиной и поставили заготовку рядом с десятком таких же.

Его звали Топ-Крум — Одноногий Бобр. Первую часть имени теперь сопровождал жест одной ноги, вторую — старый звук бобра. По рассказам местных, до травмы Топ-Крум много работал возле ловушек и воды, а после потери ноги занялся тем, что можно было делать сидя. Керамику он освоил настолько хорошо, что большинство взрослых вообще не пыталось повторять его тонкие сосуды.

В стороне стояла печь. Из отверстия внизу тянуло жаром, в верхней части между кусками глины выходил дым. Несколько женщин следили за обжигом и поправляли топливо. Значит, круг и печь здесь работали постоянно, а не были случайным опытом одного человека.

В стороне от печи у отдельного костра сидел очень толстый мужчина; живот лежал на верхней части бёдер, когда он наклонялся к горшку. На голове была кожаная шляпа с широким краем, руки закрывали перчатки, нижнюю часть лица — мягкая кожаная маска. Перед ним на большой шкуре лежали кучки грибов. Две ёмкости с готовым тёмным отваром стояли сбоку, в третьей кипела свежая смесь. Женщины и дети приносили грибы и раскладывали их по кучкам: съедобные мужчина отдавал к кухонным кострам, ядовитые осматривал и бросал в кипящий горшок.

Среди грибов я узнал несколько ядовитых видов. Толстяк работал с ними в перчатках и маске, рядом уже стояли два готовых горшка, а на добычу и новых пленников он почти не отвлекался. Лично я его никогда не встречал, но рассказы Счастья и других попаданцев слишком хорошо совпадали с увиденным: человек, которого они называли Наркошей, из жизни в жизнь искал растения, грибы, животные яды и всё, чем можно было изменить состояние сознания.

— Эй, с грибами! Я как ты — рождаюсь много раз! — крикнул я. Ближайший мужчина сразу ударил меня древком под рёбра. Воздух вышел из лёгких, я согнулся, пытаясь вдохнуть, и получил второй толчок в спину. После этого я замолчал. Пленных подвели к краю площадки и рассадили возле толстых кольев. Руки привязали короткими ремнями так, чтобы можно было сидеть и немного двигаться, но нельзя было дотянуться до узлов соседей.

Толстяк даже не подошёл посмотреть, кого привели, и продолжал следить за кипящим отваром. Почти сразу снаружи послышались голоса: вернулась ещё одна фуражирская команда. Добычи у неё было мало — небольшая лошадь, несколько связок корней и два мешка растений. Мясо сложили в общую кучу, шкуру отнесли к сушильным рамам.

Третья фуражирская команда вернулась шумнее предыдущей. Четверо мужчин и две женщины тащили огромную шкуру большой кошки с оставленной головой; пасть удерживали раскрытой палкой, на боку виднелись отверстия от копий. Люди трогали мех, показывали раны и перебивали того, кто пытался рассказать про последний удар. Толстяк почти не смотрел на шкуру. Обе вернувшиеся команды принесли ему по мешку грибов, и только тогда он поднял голову: быстро проверил несколько верхних экземпляров, убрал мешки в укрытие и снова вернулся к горшку. По числу вернувшихся людей стало ясно, куда на весь день исчезала значительная часть взрослых.

К вечеру вся площадка пахла варёным мясом. Сырые куски никто не ел: добычу складывали по назначению — мясо на больших шкурах, длинные кости отдельно, шкуры отдельно; внутренности и жир быстро разбирали кухонные женщины, часть мяса уходила на сушильные рамы.

Нормально ели здесь один раз в сутки — вечером. Младенцы, конечно, сосали молоко когда хотели, а человек на фуражировке мог прожевать найденный плод или корень. Но общего второго кормления не было. Зато вечером порцию получал каждый.

Поварихи работали у нескольких костров. В больших горшках варилось мясо с корнями, на плоских камнях жарились куски печени и жира. К каждому костру подходили люди с чашками, получали большие порции и отходили к своим местам.

От каждого кухонного костра толстяку несли лучшие куски. Он принимал их без церемоний: съел часть печени и мягкое мясо с ребра, большой кусок жира положил рядом, от жареного сердца откусил несколько раз и оставил половину на плоской дощечке.

После еды люди начали собираться перед отдельным костром в три очереди. В первой стояли фуражиры — мужчины и женщины вместе, во второй хозяйственные работники, женщины с младенцами и беременные, в третьей дети; у каждого была своя чашка. Топ-Крум сидел рядом с длинной палкой и следил за порядком. Двое мужчин попытались пролезть ближе, получили по пальцам и предплечью и без дальнейшего спора вернулись на место.

Перед раздачей Наркоша снял защитную маску и отложил её рядом с горшками. Тогда я впервые увидел его лицо нынешней жизни. Круглое, с тяжёлыми щеками и маленькими глазами. Волосы на голове уже начали редеть, хотя по лицу он ещё не выглядел совсем старым.

Фуражирам он наливал из первого горшка, средней очереди — из второго, детям — из третьего. Порции отличались: большому мужчине доставалось заметно больше, чем худой женщине, а маленькому ребёнку — всего несколько глотков.

Получив порцию, люди отходили и сразу выпивали содержимое чашек. Минут через десять поведение на площадке начало меняться.

У детей действие проявлялось быстрее. Один мальчик сначала пытался бегать вокруг укрытия, потом сел возле матери, прислонился к её ноге и уснул. Девочка постарше долго улыбалась в пустоту, после чего свернулась на циновке.

Средняя группа расслаблялась иначе. Люди вытягивали ноги, смеялись, медленнее разговаривали. Женщина, весь день работавшая со шкурами, разминала пальцы и довольно стонала: боль в руках заметно отпустила.

Фуражиры, наоборот, становились шумнее. Кто-то танцевал возле костра, двое мужчин толкались плечами без настоящей драки, женщины смеялись и хлопали руками по бёдрам. Человек, который участвовал в убийстве кошки, снова рассказывал о схватке, теперь показывая каждое движение всем телом.

Толстяк налил себе из одного горшка и выпил вместе с остальными. Скоро тяжёлые щёки расслабились, он откинулся назад и улыбался, но продолжал следить за раздачей: мужчине, которого почти не взяло, подлил, а женщине, начавшей сильно раскачиваться, добавки не дал, хотя та настойчиво протягивала чашку.

Человек просиял и сразу выпил добавку. У женщины, которая нашла грибную поляну, порция оказалась больше. Человеку, нанёсшему последний удар большой кошке, Наркоша тоже добавил. Потом похвалил подростка, первым заметившего след кабана. Женщина у кухонного костра получила добавку за большой запас сухих дров.

— Хороший брат, — сказал он и долил в протянутую чашку ещё немного. Возле одного укрытия мужчина начал громко объяснять, что именно он нашёл грибы. Женщина рядом сразу возмутилась. Наркоша выслушал обоих, спросил ещё двух фуражиров и налил женщине.

Остановился возле мужчины, помогавшего ловить нашу группу. Мужчине он сказал «Плохой брат», дал подзатыльник и оставил чашку без добавки. Ещё один человек получил то же за разбитый горшок.

После основной раздачи Наркоша взял маленький сосуд и пошёл по площадке. Люди сразу начали громче перечислять дневные заслуги, стараясь успеть рассказать свою историю до того, как дополнительный отвар закончится.

Толстяка здесь звали Ооу-амма. Ооу означало то самое приятное опьянение и эйфорию, ради которых люди выстраивались с чашками. Амма называли не только родившую женщину, но и того, кто постоянно кормит, присматривает и заботится. По-русски получалась почти дословная Мама Кайфа, и от такого имени я невольно улыбнулся.

К пленным Наркоша подошёл уже хорошо набравшись. Для наглядности он поднял свою чашку так, чтобы её видели все, и заговорил на намеренно упрощённом эргастерском, сопровождая почти каждое слово широкими жестами.

— Буль-оуу хорошо. Лучше ам-ам. Мы говорить, что делать. Вы делать, что мы говорить. Не драться. Не убегать. Кто убегать, кто драться — тот станет ам-ам. Кто не убегать, кто не драться, кто делать, что ему говорят — наш брат. У братьев всегда много ам-ам. Хорошим братьям дают буль-оуу. Сегодня вам только ам-ам. Буль-оуу тем, кто делает, что говорят. Буль-оуу очень хорошо. Лучше ам-ам. Все сильно хотите буль-оуу.

Несколько пленников смотрели только на его чашку. Остальные наверняка не поняли всю речь, но угрозу поняли: рядом на шкуре лежало мясо наших погибших.

На следующее утро пленным по одному сняли ремни с рук. Бум-Мму не дождался даже первой команды. Едва ремень сошёл с рук, он бросился на мужчину, который стоял рядом.

Четыре копья поднялись почти одновременно. Первое вошло в живот, второе в грудь. Бум-Мму ещё пытался схватить древко, когда третий удар пришёлся сбоку. Он упал и через несколько мгновений перестал двигаться.

Одна из женщин воспользовалась шумом и побежала к выходу, но прохода она не знала. Первый поворот закончился плотной стеной колючек. Женщина метнулась назад, свернула в другую сторону и застряла между ветвями. Её догнали двое подростков и взрослый мужчина.

На площадку беглянка вернулась уже окровавленной. Её били сильно, но кости не ломали. Потом один из мужчин показал на тело Бум-Мму и на намеренно упрощённом языке предупредил: ещё одна попытка — и она тоже станет ам-ам, как он. Вскоре тело Бум-Мму лежало рядом с остальным мясом. Остальным объяснять правило второй раз уже не пришлось.

Затем пленных разделили между разными хозяйственными группами, не оставляя своих рядом.

Меня определили к хозяйственной группе, которой руководила женщина На-Кар — Быстрорукая Ворона. Пальцы у неё были длинными и быстрыми, а сама она замечала испорченную работу раньше, чем человек успевал спрятать ошибку. В первый день На-Кар дала мне связку тонких ветвей и показала участок колючего ограждения, который требовалось расчистить.

Работа с колючими кустами оказалась неприятнее, чем выглядела со стороны. Нужно было ползать между ветвями, обламывать лишние шипы, срезать молодые побеги, собирать выступающий сок в небольшие плошки и не повреждать основные стебли, формировавшие стену. Сок быстро высыхал, стягивал пальцы и ладони, шипы цеплялись за волосы и одежду, царапали руки, лицо и колени.

Избитую женщину из нашей группы поставили месить глину. Она двигалась медленно, потому что всё тело болело. Рядом стоял подросток с хворостиной и стегал её по спине всякий раз, когда решал, что работа идёт слишком медленно. После каждого удара женщина начинала месить быстрее. Подросток сам мог справиться с глиной, но его поставили рядом не ради производительности: пленницу приучали выполнять команду.

Когда один мальчик из нашей группы разбил плошку с соком, На-Кар стегнула его хворостиной по ногам. Он заплакал, но она сразу дала ему новую плошку и снова показала куст. Мальчик вытер слёзы и вернулся к работе.

Наркошу за весь день я почти не видел. Он не распределял людей и не ходил за пленными с палкой. На-Кар сама распоряжалась своей группой, Топ-Крум отвечал за глину и обжиг, у шкур работали под началом другой женщины. Правила выполнялись без ежедневных приказов Ооу-аммы.

К вечеру я с трудом разгибал спину. Колени саднили, на руках было столько мелких царапин, что вода щипала всю кожу сразу. Высохший сок сделал ладони жёсткими и стянул пальцы.

После еды меня поставили в детскую очередь. Когда дошёл до Наркоши, он посмотрел на меня, потом показал на среднюю очередь.

— Весь день хороший брат. Умный брат. Пей буль-оуу взрослых. Буль-оуу взрослых лучше буль-оуу детей, — сказал он и плеснул в мою чашку совсем немного из второго горшка.

Сначала я ничего не почувствовал. Потом перестали ныть колени. Боль в спине отступила настолько быстро, что я несколько раз выпрямился, проверяя ощущение. Царапины остались, высохший сок по-прежнему мешал сгибать пальцы, но двигаться стало легко.

Через несколько минут сидеть спокойно уже не хотелось. У костра танцевали двое фуражиров; я начал отбивать ногой ритм их хлопков, потом встал. Я прекрасно помнил вчерашнюю драку и тело Бум-Мму у разделочного места, но сейчас это почти не тревожило. Ещё через несколько минут я уже танцевал возле костра вместе с остальными.

Через три дня меня разбудил звук, которого нынешнее тело до этого не слышало. Сначала я решил, что по шкурам над укрытием кто-то бросает мелкие камни. Потом одна капля прошла между краями покрытия и ударила меня в щёку. За ней упала вторая.

Я вылез наружу раньше остальных детей. Над площадкой висели низкие тёмные облака. Вода падала уже по всей длине прохода между укрытиями, быстро темнила сухую землю и собиралась на циновках. Через несколько минут дождь усилился настолько, что люди начали перекрикивать шум по шкурам.

Никто вокруг не удивлялся. Женщины подставляли пустые сосуды под стоки с крыш, подростки снимали с сушильных рам мясо и волокно, Топ-Крум вместе с двумя помощниками тащил необожжённые горшки глубже под навес. На-Кар ударила хворостиной мальчика, который вместо работы стоял с открытым ртом и ловил капли языком.

Я сам несколько мгновений ничего не делал. Девять лет я знал дождь только по памяти прежних тел. Теперь вода стекала по лицу, забивалась в волосы и холодила плечи. Я поднял ладони, дал им наполниться и выпил.

На-Кар быстро вернула меня к делу: сунула в руки пустую плошку и показала на воду, стекавшую с края шкуры. Мы таскали наполненные сосуды под укрытие, освобождали место для новых и поправляли шкуры там, где вода текла внутрь. Через час земля на площадке превратилась в грязь. К вечеру дождь ослаб, но не прекратился.

На следующий день люди вышли за кусты проверять ямы. Часть стенок осыпалась, несколько ловушек залило водой, и фуражиры вместо обычного маршрута весь день их восстанавливали. За девять лет нынешнее тело ни разу не видело дождя, а здесь он шёл второй день. Север действительно был влажнее.

За следующие десять дней почти все выжившие из моей прежней группы перестали вести себя как пленные. Айш-Ау-уу и Кк-Аао уже ходили с фуражирами, возвращались вместе с ними, спорили о найденных следах и вечером ждали добавки так же, как люди, которые совсем недавно взяли нас в плен.

Избитая женщина месила глину уже без надсмотрщика. Мальчик, разбивший плошку, аккуратно ставил новые сосуды дальше от ног.

Никакого обряда принятия не существовало. Человека просто переставали охранять отдельно, когда он работал, возвращался вместе со всеми и соблюдал те же правила.

Грибами занимались не только Наркоша и взрослые женщины. Несколько детей сидели на шкурах и сортировали обычные виды. Основной белый гриб с длинной тонкой ножкой шёл во все три ежедневных отвара. В сезон его собирали намного больше, чем требовалось за день, резали и сушили. Запасы лежали в больших кожаных мешках и керамических сосудах под навесами. Поэтому вечерний буль-оуу не зависел от того, сколько грибов нашли сегодня.

К детской смеси добавляли сушёные чёрные ягоды. Во вторую шёл сок тех самых колючих кустов, который я собирал на коленях. В третью Наркоша добавлял ещё и мухоморы.

Точные количества он не скрывал. Если женщина или подросток сидели рядом, показывал, сколько взять, и заставлял повторить. Иногда отбирал неправильно выбранный гриб и объяснял разницу по запаху, цвету среза или поверхности ножки.

Некоторые виды Ооу-амма вообще не позволял класть в общие горшки. Их сушили отдельно от ежедневного сырья; среди них я узнал сильные галлюциногены, которые Наркоша употреблял сам и иногда выдавал особо отличившимся людям.

Один мужчина нашёл новую поляну редкого гриба и получил два сушёных экземпляра. Через несколько часов сел на камень возле костра и начал брать пальцами что-то невидимое. Подносил ко рту, жевал, снова тянулся к пустому месту. Так он просидел почти всю ночь, поедая пищу, которой не существовало.

Окружающие смеялись, но никто не считал поведение награждённого чем-то опасным или постыдным.

Утром мужчина едва держался на ногах и на фуражировку не пошёл. После этого Наркоша похожую награду другому человеку дал уже в меньшем количестве.

Одинаковая доза действовала на людей по-разному. Ошибки в сырье случались, а особенно сильная награда иногда оставляла человека бесполезным на следующее утро. Ооу-амма годами наблюдал последствия и постоянно менял дозы и порядок проверки сырья.

Глава 16. Варево. Часть 4.

Часть IV

Я подошёл к Ооу-амме после утренней работы, пока он ещё ничего не пил. Перед ним сидели две женщины и девочка, разбиравшие вчерашний сбор. За две недели мне уже позволяли помогать с обычными видами, поэтому я сел с краю и начал раскладывать знакомые грибы. Один оставил перед собой: шляпку узнавал, а у основания ножки цвет отличался. Ооу-амма разломил его, показал женщине мякоть на срезе и переложил в отдельную кучку. Я перебрал ещё несколько и всё никак не решал, с чего начать.

Ооу-амма первым нарушил молчание. Не повышая голоса и не отсылая женщин, он сложил пальцы в знакомую последовательность общего языка попаданцев: «И кто ты? Мы встречались в прошлых жизнях?» До этой секунды я был уверен, что сам выбираю момент раскрытия.

Я назвал себя на общем языке: Хураа, Радость, и показал, что раньше мы не встречались. Он ответил, что имя слышал, а потом спросил старое, из первой жизни. Я попытался вспомнить его и не стал изображать уверенность там, где её давно не осталось. Ооу-амма усмехнулся и показал на себя: своё прежнее имя он тоже забыл, а нынешнее менять не собирался. Имя ему нравилось; Мама Кайфа действительно подходила этому человеку лучше любого варианта, который я мог предложить.

Он спросил, кто рассказал мне о Наркоше. Я назвал Счастье и нескольких других попаданцев, от которых слышал похожие истории. Ооу-амма сразу спросил, где Счастье сейчас. Ответа у меня не было: мы не встречались очень давно, метки я оставлял, но свежих её знаков не находил. Ооу-амма тоже жил с ней когда-то давно и ничего нового сообщить не мог.

— Узнал по грибам? — спросил он уже без жестов, тихой местной речью, когда женщины отвернулись к своей кучке.

Я показал на маску, три горшка и мешки с ядовитыми грибами.

— По грибам, отварам и тому, что ты даже на шкуру большой кошки нормально не посмотрел.

— Хорошая шкура, — согласился он. — Но грибов тогда принесли больше.

Он хотел знать, почему после первого удара в живот я больше не пытался с ним заговорить. Я ответил прямо: мне было интересно пожить здесь обычным новым братом и посмотреть, что происходит без объяснений самого хозяина. За две недели я увидел раздачу пищи, наказания, обучение, включение пленников и то, как мои прежние родичи начали стараться ради вечерней чашки. После этого я задал вопрос, который оставался после всех наблюдений.

— Ты их дрессируешь?

— Да, — ответил Ооу-амма без малейшего недовольства.

Ооу-амма объяснил, что полезное действие должно быстро приносить приятное последствие, а вредное — неприятное. Человек принёс мясо, нашёл грибы, хорошо сделал работу или научил ребёнка — вечером получал больше. Соврал, разбил вещь по небрежности, полез в драку или попытался сбежать — терял награду, получал удар, а при серьёзном сопротивлении становился едой. Наркоша не ждал, пока местный поймёт пользу сложного порядка. Ему было достаточно, чтобы человек повторял нужное действие.

Я сказал, что по старым рассказам Наркоша почти ничем не интересовался, кроме грибов, ядов и очередной возможности чем-нибудь закинуться. Ооу-амма ответил, что в некоторых жизнях всё именно так и было. Потом ему надоело самому ходить за каждым растением и грибом, и за многие следующие жизни он научился устраивать всё так, чтобы нужное приносили другие.

Ооу-амма начал с нескольких сборщиков. Те бросали грибы ради первой найденной туши, поэтому пришлось наладить охоту и сделать возвращение в лагерь выгоднее еды на месте. Большую добычу требовалось быстро перерабатывать и хранить. Для ловушек понадобились верёвки, для дальних маршрутов — сумки и вода, для отваров — хорошая посуда. Когда людей стало больше, пришлось приучать их не разбирать добычу по семьям и не драться из-за каждого хорошего куска. Каждое следующее изменение появлялось после вполне конкретной проблемы.

Я спросил, почему тогда он спокойно учит других сортировать грибы и варить ежедневные смеси. Можно было оставить главный секрет у себя и сделать людей зависимыми ещё сильнее. Наркоша скривился: такая зависимость заставила бы его каждый день лично делать одну и ту же работу. Ему было удобнее иметь несколько людей, способных сварить обычный буль-оуу без него, хорошего гончара, мастеров по шкурам и охотников, которые сами учат подростков. Тогда своё время он мог тратить на незнакомое сырьё и новые смеси. Кроме того, он уже видел общества, которые после смерти попаданца рассыпались почти сразу, и давно перестал учить сложному делу только одного человека.

С пленниками расчёт был таким же.

— Зачем резать здорового мужчину, если он может таскать мясо много лет? — спросил Ооу-амма.

Чужого сначала заставляли выполнять простые команды. Потом кормили наравне со всеми, давали буль-оуу и постепенно убирали надзор. Если человек принимал правила, через несколько сезонов никто уже не тратил силы на его прошлое. Если снова и снова нападал или бежал, мясо становилось полезнее. Детей он считал особенно выгодными: они быстрее забывали прежнюю группу и росли уже внутри нового порядка.

Наркоша не стремился собрать как можно больше семей. Когда людей становилось слишком много, фуражирские маршруты начинали пересекаться, вокруг лагеря быстрее пустели ловушки, приходилось уходить всё дальше, а часть семей переставала возвращаться к вечерней раздаче. Нынешние восемьдесят-девяносто семей пока кормились в пределах разумного пути. Если людей станет заметно больше, Ооу-амма собирался либо отделить второй лагерь, либо позволить части семей уйти.

Потом он спросил, с кем из попаданцев я жил сам. Я назвал Счастье, Смерть, Сына Голоса, Вождя, Дуру, Умницу и Дикого — тех, чьи способы менять людей помнил достаточно хорошо. О Счастье сказал только, что мы много раз находили и снова теряли друг друга и вместе создали язык, которым сейчас разговариваем. Про остальных хватило нескольких эпизодов из совместных жизней.

Со Смертью я видел жёсткий отбор и огромные группы, в которых он пытался менять не только привычки, но и будущих людей. Сын Голоса умел связывать людей общей верой настолько крепко, что однажды сам убил меня по приказу собственного Мудрого Голоса, хотя считал лучшим младшим братом. Вождь стал моим другом, дал мне высокий ранг, а потом сам же убил, когда решил, что моё влияние стало опасным для его власти. Ооу-амма тоже жил с каждым из троих и узнавал в моих рассказах тех же людей, которых помнил сам.

Дуру я запомнил по развитому поселению и тому, как быстро она оборвала разговор, поняв, кто я. Умница предпочитала растаскивать знания через семьи и детей, а не собирать всё в одном месте. Дикий старался как можно меньше вмешиваться в естественное развитие, хотя полностью не вмешиваться человеку с миллионами прожитых жизней всё равно не удавалось. О них Наркоша знал слишком мало, чтобы добавить что-то новое.

Из своих встреч Ооу-амма коротко рассказал о Смерти, Сыне Голоса, Вожде и Счастье. Смерть, по его мнению, слишком легко выбрасывал человека целиком из-за одной неудачной черты: плохой охотник мог оказаться хорошим мастером, если его не убить раньше. Сыну Голоса Наркоша не мешал рассказывать про Мудрый Голос, пока правила действительно сохраняли детям жизнь. У Вождя ему нравилась скорость организации и не нравилась необходимость всё время держать наверху одного человека. Счастье запомнилась тем, что могла месяцами вытаскивать одного медленного ребёнка, пока не находила способ научить именно его.

Больше всего нового я услышал о Зайчике. Ооу-амма прожил с ним достаточно долго, чтобы узнать не только о постоянной погоне за женщинами. Зайчик считал, что способности попаданцев хотя бы частично передаются детям: не память прошлых жизней, а более высокая обучаемость и сообразительность. Поэтому он старался оставить как можно больше детей в как можно большем числе групп и считал это способом улучшать человечество.

Наркоша действительно видел жизнь, в которой детей Зайчика было много. Часть училась быстрее сверстников, но доказательством это не считали даже они: Зайчик уделял собственным детям больше внимания, чем обычные местные мужчины, и отделить наследственность от обучения было невозможно. Самого Зайчика сомнение не останавливало. Женщины ему нравились и без всякой теории, а теория позволяла считать любимое занятие полезным для будущего человечества.

Когда разговор вернулся к нынешнему лагерю, я спросил, зачем вообще ежедневно травить людей, если их и так каждый вечер кормят. Для моей прежней группы уже одной гарантированной еды хватило бы, чтобы держаться возле такого места. Ооу-амма ответил, что еды хватает для сытости, но не для того, чтобы люди обязательно возвращались именно сюда.

Он показал на выход из колючек. Фуражиры уходят на несколько переходов, убивают лошадь и получают мяса на несколько дней. Если их удерживает только еда, они могут сесть возле туши, жрать её сырой и потом пойти за следующим стадом. Семья найдёт хороший участок — останется там. Несколько родственников поссорятся с соседями — уйдут вместе. Еду можно найти в другом месте. Такой буль-оуу, к которому они привыкли, получался только здесь.

К вечеру людям было выгодно вернуться. Если хотелось добавки, надо было принести больше мяса или грибов, найти след, сделать хорошую вещь, починить ловушку, научить ребёнка и суметь доказать, что заслуга действительно твоя. Ооу-амма не гонял сотни людей весь день; они сами искали работу, о которой вечером можно будет рассказать.

Ооу-амме было мало того, что человек возвращается ради вечерней чашки. Он хотел, чтобы через несколько поколений мясо несли в лагерь потому, что так делал отец; чтобы дочь сортировала грибы так, как показывала мать; чтобы охотник чинил яму после проверки, не вспоминая, кто когда-то выдал первую награду. Ни в одной прежней жизни ему не удалось достаточно долго прожить рядом с одной системой и проверить, сколько поколений для этого требуется.

Наркоша сравнил свой способ с тем, что видел у других попаданцев. Сын Голоса закреплял полезные правила верой, но вместе с ними заставлял людей принимать и собственный бред. Вождь держал порядок властью и насилием, а после его смерти наверху начиналась борьба. Смерть убивал тех, кого считал неподходящими, хотя плохой охотник ещё мог стать хорошим мастером. Счастье могла месяцами возиться с одним человеком, пока не находила способ его научить, но так невозможно одновременно работать с сотнями. Ооу-амме было важно, чтобы сотни людей сами старались повторять полезные действия.

Потом он спросил, замечал ли я, сколько ашельских орудий попадалось мне в Африке по сравнению с холодными северными землями. По его версии, часть разницы оставили его собственные прежние жизни. В тёплых районах было больше грибов, растений и другого интересного сырья, поэтому он мог дольше поддерживать такие сообщества и успевал закрепить сложную обработку камня хотя бы у нескольких поколений. Здесь подходящих веществ меньше, системы распадались раньше, и люди снова возвращались к простейшим отщепам.

Я назвал другие причины, которые тоже могли влиять на распространение ашеля: разное сырьё, численность групп, миграции, климат, случайную гибель мастеров. Ооу-амма не спорил и не требовал признать свою версию правильной; он лишь несколько раз видел похожую связь в собственных жизнях. Я решил запомнить его наблюдение и посмотреть, как долго нынешние дети сохранят то, чему их учат.

Под конец я рассказал о медной и сурьмяной руде на старом маршруте. Я ожидал хотя бы вопроса о расстоянии, но Ооу-амма спросил только, зачем она мне здесь. Я назвал медь, сплавы, ножи, тесла и наконечники. Наркоша показал на женщину, раскалывавшую кость двусторонним камнем: — Они рубило через несколько поколений упрощают до отщепа, а ты им бронзу хочешь дать? Вот это сначала заставь не забыть.

Я напомнил, что металл намного лучше некоторых каменных инструментов. Наркоша согласился, но перечислил всю цепочку: руда, добыча, переноска, топливо, печь, нагрев, подбор состава, изготовление вещи и обучение следующего мастера. Один бронзовый нож местные с удовольствием возьмут. После нашей смерти его сын может использовать нож до поломки, а внук снова возьмёт первый подходящий отщеп.

— Мне эта бронза вообще зачем? — добавил Ооу-амма. — Я с копьём не бегаю. Отсюда больше десяти лет почти не выходил.

К руде мы больше не возвращались. Ооу-амма подвинул мне ещё одну кучку грибов, и мы продолжили сортировку. После этого я чаще обращал внимание не на готовые вещи, а на то, какие приёмы местные способны передавать друг другу без нашей помощи.

Вскоре у меня появился первый повод учиться у Ооу-аммы всерьёз. Фуражиры принесли мужчину, которому большая кошка распорола бедро и бок. Кишечник не был повреждён, но глубокая рана на ноге продолжала кровить, а в мышцах осталась грязь. Я остановил кровь, промыл повреждение кипячёной водой и проверил, нет ли внутри обломков. Ооу-амма принёс три растения, два велел растолочь, третье оставил рядом.

Одно из растений я знал как слабое обезболивающее. Второе раньше не использовал. Наркоша объяснил, что при такой обработке рана у местных реже начинала пахнуть и нагреваться через несколько дней. Я спросил, насколько он уверен. Вместо общих слов он показал число людей, на которых уже применял растение, и отдельно тех, кто после похожих ран умер. Выборка была небольшой, условия различались, но наблюдений хватало, чтобы попробовать. Мужчина выжил и через несколько недель снова начал ходить. После этого я стал целенаправленно запоминать местные растения вместе с Наркошей, а не только пользоваться тем, что знал из прежних жизней.

Ооу-амма знал, какая часть местного растения действует сильнее, что меняется после сушки, что опасно ребёнку, чем можно вызвать рвоту, уменьшить боль или отогнать паразитов и какой дым лучше не вдыхать. Если чего-то сам не проверял, спокойно говорил, что не знает.

Через два года одна партия второго буль-оуу заставила почти одновременно блевать нескольких работников. У женщины свело мышцы, один мужчина потерял сознание, поэтому раздачу сразу остановили. Мы собрали остатки смеси, нашли мешок, из которого брали базовые белые грибы, и перебрали его целиком. Среди обычных ножек попались несколько более тёмных. Девочка, недавно допущенная к сортировке, перепутала похожие виды и высушила их вместе.

Ооу-амма не стал убивать её и даже не ударил. Ошибка показала проблему не в ребёнке, а в порядке проверки. Со следующего дня опасно похожие виды подтверждали двое, а всё спорное откладывали отдельно. Я запомнил это не хуже названий растений: Наркоша менял правило, если оно позволяло одной случайной ошибке испортить слишком большой объём работы.

Через четыре года он тяжело заболел сам. Жар, слабость и понос за два дня уложили его на шкуру, а к вечеру люди всё равно пришли с чашками. Ооу-амма не мог долго сидеть и жестом передал раздачу мне. Обычные дозы я знал; труднее было решать, кому положена добавка. Люди кричали одновременно, спорили, приписывали себе чужие находки. Пришлось спрашивать тех, кто работал рядом, и отказывать тем, чья история не сходилась с чужими.

На-Кар получила дополнительную порцию за большую партию верёвок, фуражир — за вовремя замеченное стадо. Подросток, пытавшийся присвоить дрова сестры, остался без добавки и ещё получил палкой от Топ-Крума, когда начал спорить. Три вечера раздача прошла без Наркоши. Когда он снова смог сидеть у костра, люди уже выполняли привычные правила без его участия. После этой болезни он стал чаще говорить о том, сможет ли установленный порядок пережить его самого.

Через несколько лет я всё чаще видел, как навыки переходят от одного местного к другому без нашего участия. Молодой мужчина поправлял крепление наконечника у подростка, хотя самого мужчину Ооу-амма никогда не учил: когда-то он перенял приём у старого охотника, уже умершего. В другом месте женщина показывала дочери два похожих гриба; сама училась у На-Кар. Топ-Крум взял ученика, который ещё не родился, когда Наркоша впервые показал здесь гончарный круг.

К этому времени моё тело стало взрослым, и я уже мог весь день идти с грузом или водить небольшую фуражирскую команду. Ооу-амме, наоборот, было больше сорока; он стал ещё тяжелее, медленно вставал после долгого сидения и хуже переносил собственные сильные грибы, но за сортировкой по-прежнему замечал ошибку раньше большинства учеников.

Больше всего времени вдвоём мы проводили за растениями, лечением и новыми смесями. Однажды фуражиры принесли неизвестный стебель с горьким соком. Наркоша коснулся им языка, подождал несколько минут и сообщил, что кончик языка онемел. Мне предложил взять меньше. Я согласился только после того, как убедился, что он нормально дышит и двигается. У меня онемела часть губы, у него ещё полчаса плохо слушалась половина языка. Растение отложили для дальнейших проб.

Глава 16. Варево. Часть 5 + научная.

Часть V

Старая Хр-Аао — Старая Лань — перестала ходить в дальние выходы, когда начала плохо видеть и отставать от фуражиров. Она сидела возле волокна, сортировала стебли и учила детей скручивать нити. Каждый вечер получала полную порцию еды. Однажды она отобрала у мальчика слабую верёвку и заставила переделать. Я вспомнил Шшр-Аао, которую моя прежняя группа убила, когда та перестала поспевать.

Кк-Аао давно перестал считать себя пленником и сам участвовал в захватах чужих групп. Однажды его команда привела женщину с двумя детьми после короткой драки. Кк-Аао спокойно помог связать взрослых и разгрузить добычу, хотя много лет назад точно так же привели его самого. К вечеру он уже спорил о своей добавке за удачный захват.

Во время дальнего выхода крупный олень распорол Айш-Ау-уу бедро рогом, и кровь остановить не сумели. Тело принесли вечером вместе с добычей, разделали и положили мясо в общую кучу. Его женщина плакала, пока снимали мясо с ног, но никто не счёл это причиной выбросить пригодную пищу. Правило Ооу-аммы касалось живого человека: пока тот способен жить и работать, его выгоднее сохранить; после смерти запрета на человеческое мясо здесь не было.

Когда Топ-Крум умер после короткой болезни с сильным жаром, его тело утром унесли к разделочному месту. Я ожидал увидеть круг пустым хотя бы один день, но молодой мужчина закрепил диск, проверил ось и продолжил вчерашнюю партию сосудов, а второй ученик занялся обжигом. По форме новые горшки немного отличались от тех, что делал Топ-Крум, но оставались такими же тонкими и пригодными для работы.

Ооу-амма пришёл только после полудня, долго рассматривал один из ещё сырых сосудов, провёл пальцем по стенке и вернул мастеру. Никакого нового приказа не понадобилось: ученик продолжил работу, начатую учителем.

Некоторые взрослые быстро нашли неприятный способ использовать награду за обучение. Один мужчина заставлял шестилетнего сына обрабатывать древко тяжёлым скребком и трижды ударил его за ошибки. Ребёнок устал, порезал ладонь и после этого вообще отказался брать инструмент. Вечером мужчина громко требовал добавку за обучение. Ооу-амма выслушал его, потом ребёнка и двух людей, работавших рядом, и отказал. На следующий день правило уточнили: награждать не за сам факт урока, а только если ученик действительно научился выполнять работу. После этого бесполезное обучение перестало приносить добавку.

С возрастом Наркоша всё чаще оставался внутри колючей стены. Когда я познакомился с ним, он и так редко ходил далеко, но ещё мог пройти несколько километров к новой ловушке или месту сбора растений. Теперь даже короткий выход утомлял. Он сильно растолстел, колени болели после долгого сидения, а при подъёме иногда хватался за ближайшую жердь. Я предлагал есть меньше жирного мяса. Ооу-амма однажды выслушал меня, посмотрел на кусок жареного жира в руке и спокойно доел его. После этого я ограничился тем, что следил за отёками, дыханием и болью, не рассчитывая изменить человека, который сознательно выбрал собственные удовольствия много жизней назад.

Сильные галлюциногены он тоже стал принимать реже, но не отказался. Обычный буль-оуу переносил нормально, а после редких грибов всё чаще лежал половину следующего дня с головной болью и сухостью во рту. Это раздражало его, но не настолько, чтобы прекратить эксперименты. Иногда он несколько недель ничего нового не пробовал, потом фуражиры приносили незнакомый вид, и осторожность заканчивалась в тот же вечер.

При всём этом работать с обычными смесями он продолжал точно. Если рука дрожала, отмерять компонент поручал ученице. Если света не хватало, подозрительный гриб оставлял до утра. Если человек после вчерашней дозы выглядел слишком заторможенным, сегодня получал меньше независимо от того, насколько громко просил. Ооу-амма мог рисковать собой, но запас буль-оуу для нескольких сотен людей старался не превращать в тот же эксперимент.

Однажды дальняя команда принесла мужчину после укуса змеи. Два прокола находились немного выше щиколотки. Пока его несли, нога распухла почти до колена, кожа блестела, человека тошнило, а пальцы дрожали так, что он не мог удержать чашку. Охотники успели рассмотреть змею и показали короткое толстое тело с широкой головой. Ооу-амма выбрал из запасов два растения: одно пошло в слабый отвар, второе — во влажную массу на повреждённую ногу. Я спросил, насколько это помогает. Он не стал обещать спасение: после похожих укусов часть людей выживала, часть умирала, и надёжного противоядия у него не было.

Мужчине стало хуже ночью. Под утро он перестал нормально отвечать, а через несколько часов умер. Наркоша ещё раз расспросил тех, кто видел змею, проверил использованные растения и объяснил ученикам: один смертельный исход не доказывает бесполезность средства, но и несколько удачных случаев не делают его надёжным противоядием. После этого я особенно внимательно запоминал, где он говорил «не знаю» и где отличал наблюдение от уверенности.

За годы рядом с ним я добавил к своим знаниям десятки местных растений, грибов и способов обработки. Некоторые пригодились только в этом районе. Другие могли встретиться ещё во множестве будущих жизней. Ооу-амма, в свою очередь, перенимал у меня то, что касалось перевязок, очистки ран, простых шин и наблюдения за состоянием человека. Мы редко делили знания на «мои» и «его». Если способ работал лучше, его начинали применять те, кто занимался больными.

Однажды плохо стало уже мне. После дальнего выхода я вернулся с резью в животе, а к ночи начались рвота и понос. Воду удавалось удержать только по нескольку глотков. Ооу-амма отогнал человека, который принёс обычный вечерний буль-оуу, и сам остался возле моей шкуры. Он не пытался заглушить всё сильным отваром: давал пить понемногу, следил, когда я перестаю мочиться, проверял, не появляется ли кровь, и заставлял отдыхать, хотя я несколько раз пытался подняться. Ночью я просыпался от жажды и каждый раз находил рядом сосуд с водой и его самого, сидевшего у костра. Один раз он задремал, прислонившись к жерди, но проснулся от моего движения раньше, чем я успел дотянуться до воды, и снова заставил пить маленькими глотками. К утру он ругался уже потому, что я хотел работать, а не потому, что состояние ухудшалось.

Через два дня я смог нормально есть, ещё через несколько вышел к хозяйственным группам. Ооу-амма не получил за эти ночи ни добавки, ни мяса сверх обычной доли и ничего не мог узнать о грибах, пока сидел рядом со мной. Он просто не ушёл. После этого, когда его собственные колени начали всё чаще подводить и приходилось помогать ему подняться со шкуры, мне не требовалось объяснять себе, почему я остаюсь рядом. Наши знания всё чаще смешивались: он знал местные вещества лучше меня, я лучше помнил способы обработки ран и травм, а решение мы выбирали по тому, что работало у конкретного человека, а не по тому, кто первым его предложил.

Жители площадки не держались с Ооу-аммой как с недоступным вождём. Женщина могла обругать его за то, что он мешается возле кухонного костра, ребёнок без разрешения хватал за руку, старик спорил о дозе. Но удачно вернувшийся фуражир первым делом искал его у костра, раненого несли к нему или к обученным им людям, а вечером каждый старался, чтобы Ооу-амма услышал о хорошей работе. Для молодых, родившихся здесь, он был рядом столько, сколько они себя помнили.

К этому времени выросли уже дети тех, кого я сам помнил детьми. Молодая женщина, родившаяся на площадке, привела к сортировке свою дочь и показывала ей различия между двумя грибами, хотя сам Наркоша никогда эту женщину не учил. На другом краю мужчина из бывшей пленённой семьи учил сына делать боло способом, который когда-то перенял у местного мастера.

Один из мальчиков, которых привели пленниками уже после меня, к этому времени вырос и сам начал ходить впереди небольшой фуражирской команды. В первые недели он дважды пытался бежать и долго отказывался пить буль-оуу. Теперь вечером спорил с местным мужчиной о том, кто первым заметил следы лошади, и требовал свою добавку на том же основании, что остальные. Его младшая дочь сидела возле матери и училась плести циновку. Я помнил его связанным ребёнком; он самой этой части жизни почти не помнил.

Я всё ещё не знал, хватит ли двух или трёх поколений, чтобы сложные навыки пережили исчезновение буль-оуу. Но теперь передача шла уже между местными: взрослые учили детей и получали дополнительную награду только тогда, когда ученик действительно начинал работать самостоятельно.

Собственные метки Счастью я продолжал оставлять на дальних маршрутах. Фуражиры уже знали ток-ток-аа и сообщали о необычных кучках камней, но ни одна не принадлежала ей. Я не заставлял людей искать специально: достаточно было, что десятки глаз смотрят по дороге и знают, что знакомую форму нельзя ломать. В одной из новых записей я указал направление к площадке Ооу-аммы. Если Счастье когда-нибудь пройдёт здесь, ей будет проще понять, куда ушёл мой след.

К двадцати годам я уже большую часть времени проводил как взрослый мужчина сообщества. Ходил с фуражирами, лечил, помогал разбирать новые растения и при необходимости заменял Ооу-амму у вечерних горшков. Он всё чаще оставался сидеть, пока я ходил между людьми с добавкой. Люди принимали это без особого обсуждения: за годы они привыкли, что я работаю рядом с ним и знаю дозы не хуже нескольких старших учениц.

С возрастом Ооу-амма всё чаще говорил о том, что одного поколения для закрепления навыков мало. Если нынешние дети вырастят своих детей в том же порядке, часть привычек закрепится сильнее. Ему самому ни разу не удавалось прожить достаточно долго, чтобы удерживать одну систему через два-три поколения.

Однажды, проверяя мешки с сушёными грибами после влажных дней, он прямо попросил меня продолжить, если умрёт раньше. Я уточнил, что для него обязательно. Ооу-амма перечислил не рецепты — рецепты всё равно менялись вместе с сырьём, — а порядок: общая гарантированная еда вечером, буль-оуу как поощрение, дополнительная награда за полезное, возможность чужому стать братом, несколько учеников на каждый сложный навык и обязательное обучение детей рядом с работой взрослых. Если всё это продержится ещё два-три поколения, он считал эксперимент удачным.

Я обещал продолжить этот порядок, если переживу его. Отказывать ему после всех лет рядом я не собирался: почти всё, что здесь знал о местных ядах, грибах и лечении, я получил от Ооу-аммы, а многие вечера мы просидели вместе над больными и новыми смесями, и спорили о том, что действительно помогает.

Ооу-амма всё равно не собирался добровольно превращаться в спокойного старика. Однажды фуражиры вернулись с северо-запада и принесли три высушенных гриба, которых раньше здесь не было. Шляпки потемнели при сушке, пластинки оставались необычно светлыми, запах отличался от похожего вида, который я знал. Наркоша долго рассматривал находку, соскоблил ножом немного ткани и объявил, что попробует вечером.

Я предложил сначала оставить грибы ещё на несколько дней и попробовать совсем маленький кусок. Ооу-амма ответил, что они уже высушены и ждать ему незачем. Я показал размер порции, который считал разумным. Он отломил примерно столько, посмотрел на остаток и добавил ещё. На мой вопрос ответил просто: «Всё равно меньше целого гриба». Спорить дальше смысла не было, поэтому я остался рядом.

Первые часы не отличались от десятков прежних опытов. Ооу-амма много смеялся, рассматривал пальцы и пытался поймать тонкие цветные нити, которых я не видел. Потом начал хватать что-то над костром и дважды едва не сунул руку в огонь. Я пересадил его дальше. Через некоторое время возбуждение уменьшилось. Он лёг на шкуру и ещё долго разговаривал с кем-то рядом, хотя кроме нас никого не было.

К полуночи дыхание оставалось ровным. Я проверил его несколько раз, убедился, что он нормально реагирует на прикосновение, и лёг неподалёку. За годы я видел его в куда более странных состояниях. Никто на площадке тоже не считал происходящее поводом для тревоги.

Меня разбудил низкий протяжный звук. Сначала я решил, что Ооу-амма снова разговаривает с тем, кого видит только он. Потом услышал попытку повторить моё имя и понял, что звуки не складываются в нормальные слова.

Ооу-амма лежал на спине. Правая рука вытянулась вдоль тела и не двигалась, левая цеплялась за шкуру. Один угол рта опустился. Когда я приблизился, глаза сразу нашли меня, и по взгляду было видно, что сознание сохранилось. Я попросил поднять левую руку — он сделал это медленно, но точно. Правую поднять не смог. Нога с той же стороны почти не слушалась, речь превратилась в мычание, точные жесты одной рукой тоже не получались.

Инсульт я видел много раз. Иногда после него человек частично восстанавливался, иногда возвращалась речь, иногда состояние ухудшалось за несколько часов. Здесь поражение сразу выглядело тяжёлым. Мы не могли восстановить кровоток в повреждённой части мозга или остановить внутреннее кровотечение, если причиной было оно. Оставалось следить за дыханием, глотанием и не давать ему захлебнуться.

Шум разбудил ближайших людей. Принесли воду, позвали женщин, занимавшихся лекарственными растениями. Я не позволил вливать жидкость в рот, пока не проверил глотание. Ооу-амма понимал голоса и следил глазами за теми, кто подходил, но до утра речь и правая сторона тела не восстановились.

Следующий день прошёл возле его шкуры. Дети садились рядом и молчали, старики приносили мягкую еду, фуражиры после возвращения сначала подходили к нему и только потом разгружали мясо. Вечерний буль-оуу пришлось раздавать мне вместе с ученицами. Никто не спорил о том, кто имеет право стоять возле горшков; всех интересовало другое — когда Ооу-амма снова сможет сесть на своё место.

К вечеру левая рука стала слабее. Он ещё мог проглотить несколько ложек жидкой еды, если я давал очень медленно, но быстро уставал. Ночью люди наконец разошлись. Возле нас оставили два костра и несколько сосудов с водой. Я сидел рядом, переворачивал его время от времени и следил за дыханием.

Ооу-амма несколько раз пытался поднять левую руку и явно хотел что-то сообщить. Общий язык слишком часто требовал двух рук и точных движений пальцев. Я взял его за запястье и предложил самый простой способ ответа: один раз моргнуть, если понимает меня. Он медленно закрыл глаза и снова открыл. На вопрос о боли ответил так же.

Я дал небольшую дозу обезболивающего, которым мы много лет пользовались при тяжёлых ранах. Через некоторое время лицо немного расслабилось, но движение не вернулось. Ооу-амма понимал происходящее, поэтому решать за него я не собирался.

Я долго не мог задать следующий вопрос. Слёзы мешали видеть его лицо. Он лежал в сознании и понимал происходящее, но не мог ни говорить, ни самостоятельно изменить положение тела. Я знал Ооу-амму достаточно хорошо, чтобы не решать за него, хочет ли он продолжать так жить.

Я наклонился ближе и попросил: если он хочет, чтобы я прекратил это, пусть моргнёт несколько раз подряд, не один. Ооу-амма отчётливо моргнул три раза. Я подождал, повторил вопрос другими простыми жестами и снова получил три моргания.

Я знал, что произойдёт, если кто-нибудь увидит нож в груди Ооу-аммы. Эти люди прожили с ним десятилетия, многие родились уже при нём, а наш общий жестовый язык для них ничего не объяснял. После удара у меня, скорее всего, не будет времени даже попытаться.

После второго ответа сомнений в его выборе не осталось. Я достал каменный нож, раздвинул шкуру на его груди и нащупал промежуток между рёбрами слева. Ещё раз посмотрел ему в глаза, поставил остриё и сказал, что выполню его просьбу.

Удар основанием ладони по рукояти загнал камень глубоко. Я навалился сверху и вдавил нож ещё дальше. Ооу-амма резко выгнулся, левая рука схватила меня за предплечье. Из горла вышел короткий хрип. Несколько сокращений прошли по телу, потом пальцы разжались.

Женщина у соседнего костра увидела кровь первой и закричала, что Хураа убил Ооу-амму. Люди проснулись почти одновременно. Я успел вытащить нож, когда камень ударил в висок. Второй попал в плечо. Копьё вошло сбоку под рёбра раньше, чем я поднялся с колен, ещё одно ударило в спину. Я упал вперёд на тело Ооу-аммы. Последний наконечник вошёл уже в неподвижное тело.

Научная справка

Время и Homo antecessor. Основные человеческие останки из подуровня TD6.2, или «слоя Аврора», Gran Dolina в Сьерра-де-Атапуэрка относятся примерно к 850 тысячам лет назад. Их относят к Homo antecessor. Анализ белков зубной эмали помещает эту форму близко к сестринской линии, связанной с более поздними Homo sapiens, неандертальцами и денисовцами, а не подтверждает её как прямого предка какой-либо одной из этих линий.

Человеческие останки и каннибализм. После раскопок 2026 года минимальное число людей, представленных в TD6.2, оценивается примерно в 13–15; подтверждено не менее шести взрослых. На костях взрослых и молодых людей есть порезы и следы ударного раскалывания. В 2025 году у ребёнка примерно двух–четырёх лет был найден второй шейный позвонок с порезами, связанными с отделением головы. Человеческие остатки лежат вместе с костями животных и каменными орудиями; сходный характер разделки и извлечение пищевых тканей служат основанием для интерпретации находок как пищевого каннибализма.

Формирование комплекса Gran Dolina. Gran Dolina — карстовая полость, заполненная мощной толщей плейстоценовых отложений. Седиментологический анализ TD6 показывает, что часть костей и каменных изделий попала внутрь из зоны входа и с прилегающего склона вместе с потоками воды, грязевыми и гравитационными перемещениями. Поэтому разделка людей и животных могла происходить у входа или непосредственно снаружи, а не глубоко в пещере.

Каменная технология. Комплекс TD6 относится к Mode 1: небольшие отщепы, ядрища, зубчатые и выемчатые орудия, скребки и отходы производства. Характерного массового производства крупных ашельских рубил и кливеров в TD6 не обнаружено. Использовались местные кремни, кварцит, песчаник, кварц и известняк; качественное сырьё выбирали осознанно, а часть последовательностей обработки выполняли непосредственно на месте.

Климат. Новый высокоразрешающий палеоклиматический ряд с юго-западной окраины Иберии показывает, что интервал примерно 930–790 тысяч лет назад включал несколько особенно холодных и сухих фаз. Для MIS 22 реконструируется экстремальная засуха продолжительностью около 32 тысяч лет, начавшаяся примерно 900 тысяч лет назад. При этом главный комплекс TD6.2 чаще связывают с последующим MIS 21 и в среднем более тёплой и влажной обстановкой. Эти данные относятся к крупным временным и пространственным масштабам и не позволяют восстановить погоду отдельных десятилетий в районе Атапуэрки; условия на полуострове в этот период были сильно неоднородны.

Ресурсы и каннибализм. Моделирование доступных пищевых ресурсов для TD6 показывает продуктивную экосистему, способную поддерживать людей и крупных хищников. Поэтому каннибализм в TD6.2 нельзя сводить только к длительному отсутствию обычной животной пищи.

Фауна. В TD6 найдены лошади, несколько форм оленей, крупные полорогие, кабаны и носороги. Среди хищников представлены пятнистые гиены, древние волкоподобные псовые, рысь, лисица, медведи и мелкие куньи. Раннеплейстоценовая Иберия также была населена крупными кошачьими, поэтому конкуренция людей с гиенами у туш и нападения большой кошки экологически допустимы.

Растительность и вода. Для горизонтов, близких к TD6.2, реконструируется мозаичный ландшафт из открытых участков, влажных лугов, древесной растительности у воды и лесных пятен. Карстовый район Атапуэрки связан с источниками, ручьями, заболоченными участками и пещерными полостями, которые могли многократно использоваться людьми и животными как устойчивые ориентиры.

Минеральное сырьё. К югу и юго-востоку от Атапуэрки, в Сьерра-де-ла-Деманда, известны медные и полиметаллические проявления. В районе San Adrián de Juarros описаны медные минерализации, в том числе связанные с серебром; у Urrez известна свинцово-сурьмяная минерализация Santa Rufina. Эти геологические системы намного древнее плейстоцена, поэтому соответствующее сырьё существовало во время действия главы, хотя положение конкретных открытых выходов сотни тысяч лет назад не восстанавливается.

Органические технологии. Дерево, шкуры, растительные волокна, смолы, корзины, верёвки и циновки сохраняются на временном масштабе сотен тысяч лет намного хуже камня и кости. Археологический комплекс TD6 поэтому не позволяет восстановить полный набор органических технологий каждой группы, пользовавшейся этой территорией.

Глава 17. Любимый сын. Часть 1.

Глава 17. Любимый сын

Вид Радости: точная видовая принадлежность не установлена

Время: около 788 тысяч лет назад

Место: большая речная котловина на юге Восточной Азии

Часть I

К тридцати пяти годам я перестал вмешиваться в каждую неправильно завязанную петлю. Несколько моих детей уже сами растили детей, внуков я иногда пересчитывал только тогда, когда надо было понять, все ли вернулись к вечеру, а вся наша группа разрослась примерно до тридцати-сорока семей. Если сеть расползалась у человека в руках, а через два шага рядом сидела Пак-Плип — Ладонь-Рыба, это уже была не моя проблема. Она всё равно замечала ошибку раньше меня, выдёргивала испорченный участок и заставляла переделывать, пока узлы не ложились ровными рядами.

Пак-Плип получила имя ещё девочкой. Ладони у неё были широкими даже для взрослого мужчины, а из воды её в детстве приходилось выгонять почти силой. Сейчас ей было далеко за двадцать, рядом постоянно крутились трое собственных детей и ещё несколько племянников, а сама она могла за день связать больше сетного полотна, чем я когда-то делал за три. Иногда она меняла размер ячеи, не спрашивая меня, и обычно оказывалась права. Для мелкой рыбы делала мельче, для больших заводей — шире, чтобы сеть меньше тянуло течением.

Я сидел на мокром бревне и смотрел, как она ругается на моего внука. Кк-Ци-ци — Зуб-Мышь — получил имя за два крупных передних зуба и неспособность спокойно заниматься одним делом дольше нескольких минут. Он уже трижды начинал плести свой участок заново, зато успел проверить чужую корзину, стащить жареный корень у сестры и попробовать поймать руками лягушку между камнями. Сейчас Пак-Плип держала его за запястье и медленно показывала один и тот же узел.

— Сделаешь так ещё раз — будешь вечером распутывать всё один, — предупредила Пак-Плип.

Кк-Ци-ци сердито уставился на собственные пальцы и наконец затянул петлю правильно. Я отвернулся к реке. Моё участие больше не требовалось.

Когда мне было пять, всё выглядело иначе. Рыбу ловили руками, острогами, загоняли в мелкие заводи, перекрывали узкие протоки ветвями. Я уже знал сети по множеству прежних жизней и при первой возможности начал скручивать тонкий шнур из местного волокна. На первую рабочую сеть ушло столько времени, что взрослые несколько раз пытались растащить готовые куски верёвки на другие нужды. Через тридцать лет никто из нынешних детей не представлял, зачем ловить рыбу без сети, если рядом есть подходящее течение и несколько взрослых рук.

Сегодня мы поставили сразу три. Две шли от мелкого островка к берегу, третью вынесли на плотах поперёк боковой протоки. Люди уже знали, где оставить свободный проход, как поднять нижний край над корнями и в какой момент начинать шуметь выше по течению. Мне оставалось следить, чтобы самые горячие не полезли в воду раньше времени.

Фн-Кря — Нос-Утка — полез всё равно. Широкий приплюснутый нос достался ему от матери, а вторую половину имени он заработал после того, как научился нырять под плоты и выталкивать застрявшие брёвна снизу. Он был моим младшим взрослым сыном и считал любое занятие у воды своей работой, даже если его никто не звал.

Фн-Кря спрыгнул с плота по грудь, перехватил нижний шнур и закричал, чтобы люди на берегу тянули медленнее. Вода вокруг ног уже ходила серебристыми всплесками. Рыба пыталась уйти вдоль полотна, несколько крупных тел ударили в сеть одновременно, и один поплавок исчез под водой.

— Не рвите сеть, держите нижний край! — крикнула Пак-Плип с берега. Её услышали: четверо мужчин перестали тащить каждый в свою сторону, женщины ниже по течению подтянули свободную часть, и сеть постепенно выгнулась к мелководью. Через несколько минут вода у берега шевелилась от рыбы. Дети полезли ближе, получили несколько окриков и всё равно остались там, где могли хватать выброшенную добычу.

Самая крупная рыба была длиной почти с мою ногу. Бум-Киии — Плечо-Орёл, мой старший сын, прижал её коленом и оглушил камнем. Он был широкоплечим, спокойным и редко торопился. Вторую часть имени получил не за храбрость, а за привычку подниматься на любой высокий склон и сначала смотреть, что происходит далеко впереди. Сейчас он быстро осмотрел берег, убедился, что дети не лезут под ноги взрослым, и начал распределять рыбу между семьями, не дожидаясь меня.

Рядом уже разделывали первые туши. Часть рыбы отправлялась на горячие камни, часть развешивали над дымом, мелочь женщины чистили костяными скребками и тонкими бамбуковыми пластинами, которые после затупления просто расщепляли заново. В плетёные корзины складывали уже выпотрошенную рыбу, рядом сушились ремни из кожи и мотки растительного шнура для ремонта сетей. Несколько мальчиков выносили внутренности дальше от воды, потому что оставлять их возле стоянки означало ночью слушать гиен и отбиваться от мелких хищников.

На другом берегу кричали соседи. Их группа жила выше по реке, но одна из сетей стояла возле нашей стороны. Никто не считал это нарушением. Женщина Пак-Плип родилась у них, две наших дочери ушли туда, а взрослый мужчина с белым рубцом через всю грудь приходился братом одной из моих женщин. Если их плот случайно уходил к нашему берегу, ему помогали вернуться. Если наши охотники загоняли свинью дальше условной границы, соседи могли присоединиться и потом потребовать часть мяса. Но если одни и те же люди начинали слишком часто охотиться или проверять ловушки на чужом участке, хозяева уже требовали прекратить.

Выше нашего участка известняк выходил к реке длинной светлой стеной. В нескольких местах вода и старые обвалы открыли входы в пещеры. Большую пещеру мы использовали столько лет, что дети знали первые ходы не хуже стоянки: в дальних сухих нишах лежали запасные шкуры, мотки волокна и кости, которые не хотелось оставлять под дождём; во время особенно сильной непогоды туда перебирались целыми семьями. Я несколько раз проходил глубже с факелом. За первыми ходами открывались две широкие камеры, где в дождливые дни размещались десятки людей. Дальше начинались узкие ходы, мокрые уступы и провалы, куда детей не пускали даже днём.

Года два назад молодые мужчины из нижней группы трижды подряд проверили ловчие ямы на нашем склоне раньше нас. После третьего раза Пак-Хруф — Ладонь-Кабан — встретил их возле четвёртой ямы с восемью мужчинами и спокойно предложил проверить ещё одну. Пак-Хруф был старшим братом Пак-Плип: такие же широкие кисти, короткие толстые пальцы, но характер совсем другой. Если он считал что-то своим, отступал только после очень веской причины. До драки тогда не дошло. Молодые вернули половину мяса и больше наши ямы без приглашения не трогали.

Большие охоты, наоборот, почти всегда проводили вместе. Одна группа не могла нормально перекрыть широкую лесистую низину, а три-четыре уже могли. Люди заранее занимали проходы, растягивали верёвочные заграждения между кустами, женщины и подростки поднимали шум с дальней стороны, мужчины с копьями ждали там, куда животные пытались прорваться. Иногда всё заканчивалось двумя напуганными оленями и потерянным днём. Иногда за один загон добывали столько, что следующие два дня только разделывали мясо, сушили его и уносили длинные кости в сухие укрытия.

Кости с мозгом мы старались не раскалывать сразу. Пока внутри оставался жир, они хранились лучше уже вынутого мозга и пригодились бы, если несколько охот подряд окажутся пустыми. Этой привычке я когда-то научил своих детей, но теперь она тоже давно перестала быть моей. Соседи делали то же самое и иногда даже спорили, кто первым придумал оставлять целые кости в прохладных трещинах.

У реки менялись не только орудия. На влажном участке возле стоянки женщины много лет переносили съедобные корни туда, где их проще выкапывать. Никто не размечал поля и не считал урожай. Крупные клубни оставляли для еды, часть мелких закапывали возле воды, а растения с тяжёлыми семенами старались не выдёргивать до созревания. За годы там стало заметно больше нужной пищи и меньше бесполезного кустарника. Никого особенно не интересовало, почему это работает: достаточно было, что возле воды каждый сезон вырастало больше того, что можно съесть.

После рыбалки нужно было переправить на наш берег две корзины сушёных корней и старуху, которая утром ушла к дочери на ту сторону. Для этого даже не пришлось искать лодку. Плот стоял у берега, привязанный короткой петлёй к толстому канату, натянутому над водой между двумя деревьями. Двое подростков загрузили корзины, старуха уселась на настил и начала ругать их за то, что поставили еду слишком близко к краю. Один оттолкнул плот, второй потянул за верхний канат, и течение только развернуло нос вниз, не унеся настил дальше.

Такие переправы появились намного позже сетей. Первый толстый канат мы натянули, когда я уже был взрослым и мне надоело каждый раз вытаскивать плот на несколько сотен шагов ниже места старта. Потом соседи сделали свой, изменили крепление, ещё одна группа перенесла идею на широкий рукав ниже по течению. Теперь вдоль знакомых участков было несколько таких переправ, и спросить, кто придумал их первым, значило почти наверняка получить три разных ответа.

К вечеру рыбу разобрали. На стоянке пахло дымом, горячим жиром и мокрыми шкурами. Иик-Кар — Глаз-Ворона, старшая из моих нынешних женщин, сидела возле ребёнка с рассечённой ладонью и вытаскивала из раны тонкий кусок тростника. Большие тёмные глаза и привычка замечать любую потерянную вещь дали ей имя ещё подростком. После тридцати она стала замечать не только вещи. Если у ребёнка начинался жар или мужчина слишком долго берёг одну руку после охоты, Иик-Кар обычно оказывалась рядом раньше меня.

Она промыла ладонь кипячёной водой, проверила, не осталось ли внутри волокон, и только потом перевязала чистой полосой мягкой кожи. Рядом лежали сушёные листья двух растений. Одно уменьшало боль, другое мы использовали на грязных ранах после того, как несколько раз заметили меньше воспалений. Составы менялись от места к месту, но сами правила — промыть, убрать грязь, закрыть чистым, не давать человеку раздирать рану — здесь знали почти все взрослые.

Уже несколько дней я никому ничего нового не показывал. Когда-то это показалось бы мне потерей времени, а теперь нравилось, что люди обходятся без постоянных подсказок: сами знали, как держать нож, где хранить огонь и почему не стоит гадить возле воды. Можно было просто есть рыбу и смотреть, как внук опять пытается сбежать от Пак-Плип.

Утром Пак-Хруф пришёл за мной ещё до еды и сразу показал, что проблема на этот раз сидит в ловчей яме. Обычно он не тратил время на длинные объяснения: если в яме сидела свинья, приносил копьё; если яма была пустой, чинил её сам. Сейчас он несколько раз показал человека, большую яму и совершенно незнакомое лицо, после чего добавил жест, которым обозначали дальнего чужака.

Я взял копьё, и мы поднялись к яме, которая находилась выше по склону, где звери спускались к воде между двумя известняковыми выступами. На дне сидел мужчина. Один кол был сломан под его весом, второй прошёл между телом и стенкой, поэтому серьёзной раны я сначала не увидел. Чужак прижимал к груди плетёную сумку и спокойно смотрел на людей над ямой, не пытаясь кричать или карабкаться по стенке.

Первое, что бросалось в глаза, — уши. Большие, сильно оттопыренные, с толстыми неровными краями. Потом я заметил лицо: средняя часть была сильно вдавлена, глаза сидели необычно широко, а переносица почти терялась между ними. Это не делало его похожим на животное или больного. Просто среди нескольких сотен знакомых лиц такого сочетания я раньше не видел.

На голове была плетёная шляпа из узких полос тростника. На шее висели три ремешка. К каждому крепились маленькие высушенные черепа: две птицы и какой-то грызун. Украшение выглядело слишком неудобным для случайной прихоти, зато сам мужчина обращался с ним осторожно и придерживал рукой, когда вставал.

Пак-Хруф ткнул копьём вниз и потребовал бросить сумку. Чужак ответил сразу, и общий смысл оказался понятен, хотя первые несколько слов пришлось разобрать по жестам. Общий язык был тем же и одновременно уже немного другим. Он растягивал знакомые звуки там, где мы давно их сокращали, пользовался несколькими незнакомыми корнями и дважды не понял слова Пак-Хруфа. Когда тот показал то же самое руками, смысл дошёл сразу.

Я перевёл Пак-Хруфу, что сумку чужак не бросит, потому что там нужные вещи, зато оружие готов отдать. Чужак осторожно положил на дно копьё и нож. Наконечник был тонким, из плотного тёмного камня, который у нас попадался редко. Нож из того же сырья имел хорошо доведённую кромку. Ничего невозможного, но человек явно пришёл не с соседнего берега.

Мы спустили верёвку, и Пак-Хруф хотел сначала поднять вещи, однако чужак обвязал петлю вокруг груди и полез сам, не выпуская сумку. Наверху его сразу окружили мужчины. Он не пытался хвататься за оружие и только попросил воды.

Содержимое сумки подтвердило, что человек пришёл из развитой группы. Огневой набор другого устройства, несколько мотков сухожилий, растительный шнур, костяная игла, две маленькие проколки, высушенные корни и листья. Один корень я узнал: слабое средство от боли. Второе растение мы использовали при поносе. Третьего я не знал. Отдельно лежала мягкая полоска обработанной кожи с аккуратными отверстиями по краю, несколько рыбьих костей и маленькая закрытая коробочка из полого стебля.

Всё найденное одинаково хорошо подходило и обычному человеку из развитой дальней группы, и реинкарнанту. Когда я спросил имя, чужак ответил без колебаний:

— Э-Кар, — произнёс он и коснулся сначала огромного уха, потом показал ворону, которая как раз копалась возле старых костей.

Имя переводилось как Ухо-Ворона и подходило ему: уши невозможно было не заметить, а взгляд уже успел обежать ямы, наши копья, верёвку, одежду Пак-Хруфа и камень у меня на поясе.

По дороге к стоянке я показал старый знак из общего языка реинкарнантов. Название этой вещи я забыл ещё миллионы лет назад, но сама она в памяти осталась: плоский светящийся ящик показывал движущиеся истории, говорил и пел; к стене его соединяли медной верёвкой, по которой приходила сила. Почему-то я ещё совершенно точно помнил, что сам ящик не танцевал.

Э-Кар посмотрел на мои руки и решил, что я спрашиваю о ловушке для рыбы. Я повторил знак иначе; он нахмурился и снова показал, что не понимает. Тогда я изобразил другое старое понятие — силу, бегущую по металлическим нитям и заставляющую вещи работать. Для реинкарнанта этот знак был бы знакомым даже без давно забытого слова. Э-Кар посмотрел на ближайший канат, потом на меня и спросил, не хочу ли я узнать, насколько крепка верёвка.

Передо мной оставался либо обычный человек, либо очень хороший актёр, поэтому я не стал проверять третьим жестом на виду у Пак-Хруфа. За миллионы лет встречались реинкарнанты, которые скрывались намного лучше меня. Если Э-Кар хотел молчать, несколько вопросов ничего не решали.

На стоянке ему дали жареную рыбу и место возле отдельного костра. Иик-Кар осмотрела ссадины на ноге, промыла их и с интересом изучила его растения. Э-Кар попытался объяснить назначение одного листа. Она дослушала, принесла из своего мешка почти такой же и показала, как использует его сама. Он оживился, начал объяснять второе средство. Иик-Кар снова кивнула и достала знакомый корень.

На третьем растении она остановилась. Э-Кар заметно обрадовался, растёр сухой лист между пальцами, показал боль в животе и тошноту. Иик-Кар понюхала, отщипнула крошечный кусок и убрала растение отдельно. Спустя несколько минут она уже расспрашивала, где оно растёт.

Выходило, хотя бы чему-то чужак действительно мог нас научить. За едой выяснилось, почему он оказался один. Его отряд пришёл издалека. Мужчин было несколько, с ними две женщины и подросток. Они ходили между группами, иногда оставались надолго, иногда продолжали путь после одной ночёвки. Несколько дней назад переходили большую реку. Плот развернуло, одна связка лопнула, людей раскидало течением. Э-Кар выбрался на свой берег вместе с ещё одним мужчиной, но тот ночью умер после удара головой о камень. Остальных он больше не видел.

Один он ходил совсем недолго: нашёл старые следы, пошёл к воде и угодил в яму. Услышав это, Пак-Хруф выслушал рассказ и спросил самое важное для себя: зачем вообще люди Э-Кара ходят от чужой группы к чужой группе.

После еды чужак отложил рыбу. До этого он говорил спокойно, иногда путался в наших словах и показывал руками то, чего не мог объяснить. Теперь он выпрямился, поправил ремешки с черепами и заговорил медленнее, явно повторяя давно выученный текст.

— Все люди — дети Мудрого Голоса. Они просто не все об этом знают.

Пак-Хруф перестал жевать, а я посмотрел на маленький птичий череп у Э-Кара на груди и уже понял, кого тот сейчас назовёт.

— Мудрый Голос слышит каждого ребёнка, — продолжил Э-Кар. — Самого Голоса слышит его старший сын. Сын Голоса отправил меня сюда. Я должен найти детей, которые ещё не знают своего амма, научить их слушать и приготовить к тому времени, когда Сын Голоса придёт сам.

Я на несколько секунд прикрыл глаза. За миллионы лет некоторые привычки Сына Голоса почти не менялись. Если его посланники уже ходили так далеко от родной группы, значит, он снова успел собрать вокруг себя большое и хорошо организованное общество.

Глава 17. Любимый сын. Часть 2.

Часть II

Э-Кар не пытался стать главным и в первые дни почти не проповедовал. Он сначала осматривался, помогал там, где видел знакомую работу, и каждый раз удивлялся, что объяснять приходится меньше, чем привык.

Утром после первой ночёвки он увидел, как Пак-Плип ремонтирует сеть, сел рядом и показал другой способ соединять оборванный край. Способ работал, но получался медленнее нашего. Пак-Плип попробовала два узла, покачала головой и вернулась к своему. Э-Кар не обиделся и несколько минут смотрел на её руки, затем попросил показать, как она связывает сразу два ряда после большого разрыва. Через час уже повторял сам.

С огнём вышло ещё хуже. Он торжественно достал свой набор, собираясь, похоже, показать способ получения тлеющего трута. Фн-Кря посмотрел, дождался, пока чужак приготовит волокно, и принёс ему горящую ветку из ближайшего очага. Э-Кар несколько мгновений держал палочки в руках, потом рассмеялся и всё равно закончил работу. Когда появился дым, дети подошли смотреть, но не на огонь, а на незнакомую форму его деревянного сверла.

Через несколько дней Э-Кар попытался помочь мальчику с глубоким порезом на голени. Промыл рану, вытащил грязь, достал одно из своих растений. Иик-Кар остановила его, понюхала размятый лист и показала другое средство. Они поспорили жестами, каждый привёл по несколько случаев, после чего решили использовать сначала чистую воду и повязку, а растение оставить до следующего дня. Мальчик выздоровел без жара, и Э-Кар вечером долго благодарил Мудрый Голос за то, что тот заранее научил Иик-Кар хорошему лечению.

Это объяснение подходило ко всему: если Бум-Киии показывал миссионеру более удобное место для копья на плоту, Мудрый Голос, по объяснению Э-Кара, просто использовал одного ребёнка, чтобы научить другого.

Я сначала ждал, когда подобная логика упрётся хотя бы во что-нибудь, но подходящего случая так и не появилось. Сам Э-Кар был вполне разумным человеком. Он хорошо считывал следы, умел чинить оружие, внимательно относился к больным, не лез в драку без нужды и быстро понял отношения между нашими семьями. Если чего-то не знал, спокойно спрашивал. Единственной областью, в которой сомнений у него не существовало вообще, оставался Мудрый Голос.

О его правилах мы узнавали постепенно. Однажды Пак-Хруф спросил, почему Голос не говорит прямо с ним, раз слышит каждого. Э-Кар ответил, что Голос слышит всех детей, но человеческие уши слишком слабые. Его настоящие слова способен слышать Сын Голоса, потому что тот старший сын и с рождения для этого выбран. Иногда Голос посылает помощников. Их уже могут слышать обычные люди, только помощники не такие мудрые и способны ошибаться.

Пак-Хруф сразу спросил, что будет, если помощник сообщит о свинье с поросятами за кустами, а там окажется большой секач.

— Значит, помощник ошибся и его совет лучше не слушать. Смотри следы сам, — ответил Э-Кар. Когда Пак-Хруф спросил, что будет, если то же самое скажет Сын Голоса, миссионер даже не задумался. — Тогда там будет то, что сказал Голос.

Пак-Хруф хмыкнул и больше вопросов в тот день не задавал, зато этот разговор услышали ещё несколько взрослых. Другие правила тоже появлялись не как одна большая проповедь. Э-Кар рассказывал их тогда, когда находился повод. Женщина поделилась сушёной рыбой с чужим ребёнком — дети Голоса должны помогать друг другу. Мужчина ударил молодого из-за куска мяса — плохой брат, потому что Голос хочет, чтобы его дети ели и не калечили друг друга. Подросток из соседней группы только что услышал этот рассказ и засмеялся — ничего страшного, он пока не знает. Сначала им нужно рассказать о Голосе. Если узнает и всё равно станет ругать Голос, тогда сам оттолкнёт братьев.

Особенно Э-Кар любил обещание сытости. Тот, кто слушает Голос, помогает братьям и выполняет его правила, будет сыт и здоров. Если послушный человек всё-таки заболел или погиб, объяснение тоже существовало: иногда Голос проверяет, останется ли ребёнок хорошим, когда ему тяжело.

Разницу между незнающим и отвергшим Э-Кар однажды объяснил особенно ясно. Подросток из нижней группы только что услышал рассказ и заявил, что никакого невидимого Голоса вокруг не видит. Пак-Хруф уже собирался назвать его плохим сыном, но миссионер остановил. Человек, которому ещё не рассказали, ничего не отвергал. Сначала его надо накормить, помочь, показать правила и дать время понять. Плохим он станет только в том случае, если узнает Голос, увидит помощь братьев и после этого сознательно решит вредить им и ругать их амма. Пак-Хруф выслушал различие, кивнул и через несколько дней пересказывал его уже гораздо короче: незнающего надо учить, знающий обязан слушаться.

Первой привычкой Э-Кара, которая действительно распространилась почти сразу, стало мытьё рук. На третий день я заметил, насколько строго он соблюдает собственное правило. Еда могла лежать рядом, руки после работы выглядели чистыми, но Э-Кар всё равно вставал, подходил к воде, тщательно тёр ладони и пальцы, ополаскивал, только потом возвращался к мясу.

Фн-Кря спросил, зачем делать это каждый раз. Э-Кар вытер ладони о чистую траву и объяснил, что Мудрому Голосу приятно, когда дети берут еду чистыми руками: грязными берёшь — чаще болеешь, чистыми — реже; кто делает Голосу приятное, тому Голос помогает. Фн-Кря этого объяснения хватило. На следующий день он тоже вымыл руки. Через несколько дней это делали его женщины. Потом дети начали напоминать взрослым. Э-Кар хвалил каждого, кто вспоминал сам, и особенно радовался, когда человек заставлял мыть руки ребёнка.

Он добавил ещё несколько правил, которые я сам давно пытался поддерживать без всякого Голоса. Не испражняться рядом с местом, где берут воду. Не пить ниже по течению от места, где моются после разделки. Сильно кашляющего человека не укладывать между детьми. Совсем испортившееся мясо не спасать долгой жаркой только потому, что жалко выбросить.

Последнее вызывало больше сопротивления, чем вера в невидимого собеседника. Пак-Хруф однажды долго нюхал кусок, который уже начал пахнуть так, что даже собака в другой жизни от него бы отвернулась. Э-Кар повторил запрет, Пак-Хруф уточнил, точно ли Мудрый Голос против, а получив подтверждение, бросил мясо в огонь и ещё некоторое время смотрел, как оно горит, явно жалея о потере еды.

Примерно через два месяца привычка мыть руки превратилась в обязательный порядок и временами доходила до смешного. После большой воды мужчины нашли у берега тяжёлую черепаху. Животное вытащили на песок, перевернули, разбили нижнюю часть панциря и начали разделывать там же. Песок сразу смешался с кровью. Один кусок упал в тину, его подняли, стряхнули самые крупные комки и положили рядом с остальными. Часть людей не захотела ждать огня и резала мясо ещё тёплым.

Перед первым куском Фн-Кря остановился: руки у него были в крови той же черепахи. Он посмотрел на мясо, потом на ладони, отложил нож и пошёл к реке. За ним поднялись ещё двое. Они тщательно ополоснули пальцы, вернулись и чистыми руками взяли сырые куски, покрытые песком и серой тиной.

Я посмотрел на Э-Кара. Тот довольно кивнул и тихо заметил, что теперь люди уже вспоминают правило без его подсказки.

Я спорить не стал. Даже такое мытьё рук было полезнее полного отсутствия привычки, а до грязи на самом мясе никто пока не додумался.

К тому времени на шеях у нескольких людей появились собственные ремешки с черепами. Первые изменения я заметил у детей. Они ловили мелких птиц, чистили головы и просили Э-Кара показать, как закрепить. Потом амулет сделал себе молодой мужчина. Ещё через неделю маленький череп грызуна висел уже на груди у одной из женщин Фн-Кря.

Сам Э-Кар называл их знаком того, что человек помнит о Голосе. Никакой силы черепам не приписывал. Людей это не остановило. Один мальчик уверял, что после нового ремешка лучше видит рыбу в мутной воде. Его сестра заявила, что это потому, что череп принадлежал водяной птице. Э-Кар выслушал обоих и сказал, что Мудрый Голос иногда помогает через самые разные вещи, поэтому спорить рано.

Через некоторое время люди начали спрашивать Голос напрямую. Сначала это выглядело безобидно. Перед охотой Фн-Кря останавливался, смотрел в сторону леса и тихо просил помощника Голоса подсказать, идти ли выше по течению. Через несколько мгновений всё равно проверял ветер и следы. Один раз такое ожидание даже помогло: раньше он сразу полез бы через густые кусты, а за короткую паузу заметил свежий помёт большой кошки и выбрал другой путь.

Я похвалил его за найденные следы, а Фн-Кря поблагодарил помощника Голоса. Через некоторое время двое мужчин начали разговаривать с помощниками вслух. Они задавали вопрос, сами перечисляли варианты, иногда отвечали себе другим тоном. Для людей, привыкших сначала действовать и лишь потом разбираться с последствиями, такая привычка оказалась полезной. Один молодой охотник сам отказался от броска по раненому оленю, проговорив, что за зверем начинается крутой склон, копьё одно, а возвращаться с переломанной ногой будет некому.

Однако мысль, которую человек научился начинать, ещё надо было уметь вовремя заканчивать. Это особенно хорошо выяснилось после дождей, когда вода поднялась и закрыла часть старых корней. Нижний край большого полотна зацепился за один из них. Плот уже тянуло боком, люди на берегу удерживали верхний канат, Пак-Плип кричала, что сейчас лопнет боковая обвязка.

Фн-Кря оказался ближе всех к зацепу. Обычно он бы уже прыгнул, но на этот раз остановился по колено в воде и начал рассуждать вслух.

— Если прыгну, течение может унести. Там глубже, чем вчера, под корнем может лежать крокодил. Если тянуть сильнее, сеть порвётся, а Пак-Плип заставит чинить. Можно сделать новую, только на неё уйдёт много верёвки. Рыбы и так много. Может, завтра лучше поискать яйца выше по берегу…

— Ныряй сейчас, а думать будешь после того, как спасёшь сеть! — заорала Пак-Плип. Фн-Кря поднял голову и ответил, что ещё не решил, стоит ли лезть в воду.

Пак-Хруф уже полез в воду сам. Фн-Кря наконец нырнул, вдвоём они подняли зацепившийся край и освободили петлю. К счастью, верхний шнур выдержал. На берегу Пак-Плип сначала проверила сеть, потом подошла к Фн-Кря и несколько раз ткнула его пальцем в грудь, сопровождая каждый тычок коротким объяснением, когда именно надо думать.

Э-Кар наблюдал совершенно серьёзно и заметил, что помощник, похоже, дал Фн-Кря слишком много советов. Я ответил, что тот скорее решил посоветоваться со всем миром сразу. Э-Кар засмеялся; насколько я видел, религия не мешала ему понимать шутки.

Ещё через пару месяцев мы пошли к верхней группе. Там собирались сразу несколько родственных семей: пришло время решать, кто из подросших девушек и молодых женщин хочет перейти к соседям. Никакого обязательного обмена один к одному давно не было. Одна девушка сама несколько недель приставала к матери, потому что ей нравился молодой мужчина у верхних. Другая, наоборот, отказалась уходить, хотя её брат уже договорился с родственниками. Спорили долго, но та легла спать возле своей матери и утром никуда не пошла.

У верхних нас встретили сразу два знакомых ремешка с птичьими черепами: миссионеры Сына Голоса жили там уже давно. Один был невысоким мужчиной с выступающими резцами, второй — женщиной с длинными руками и старым шрамом на подбородке. Их местные приняли быстрее, чем мы Э-Кара. Причина лежала прямо возле костра: мужчина с зажившей рукой показывал мне старую шину. Кость срослась немного криво, но рука работала. Другой человек широко открыл рот и продемонстрировал пустое место вместо давно сгнившего коренного зуба. Миссионеры удалили его, когда щека уже распухла и мужчина несколько дней не мог нормально есть.

Ещё сильнее местных впечатлили рыбьи крючки. Они выбирали крупные острые кости, шлифовали один конец, делали отверстие или канавку для шнура и ловили рыбу там, где сеть ставить было неудобно. Наши рыбаки идею поняли за несколько минут. Пак-Плип вечером уже спорила с миссионером о форме крючка и требовала оставить ей два образца.

Я смотрел, как люди из разных групп сидят возле одного костра, сравнивают шины, узлы и кости, и не находил причины мешать Сыну Голоса.

Его сыновья приносили реальные знания. Даже там, где знали меньше местных, быстро учились сами. Они соединяли далёкие группы, заставляли людей помогать тем, кого раньше легко бросили бы, и закрепляли полезные правила так, что их повторяли дети. Что именно Э-Кар думает о невидимом Голосе и почему Сын Голоса считает себя любимым, меня не волновало.

Встречаться с самим Сыном Голоса тоже не хотелось. Я уже жил с ним достаточно. Если людям рядом с ним становилось легче, пусть собирает вокруг себя хоть сколько последователей. Мне хватало собственных детей, внуков и сетей.

Новость о его приближении пришла примерно через полгода после того, как Э-Кар провалился в нашу яму. Её принесли не миссионеры, а родственники из нижней группы. Они услышали от соседей, те — ещё от кого-то дальше. Каждый следующий рассказ становился лучше предыдущего.

Сын Голоса шёл сюда сам, причём с ним было столько людей, что рассказчик не пытался показать число пальцами. Просто несколько раз обвёл руками всю стоянку, соседний склон и добавил ещё людей за ним. По рассказам, все шли сытые, женщины казались особенно упитанными, а дети не плакали от голода. Сын Голоса давал подарки, оставлял у местных женщин из далёких земель и даже детей, которые уже умели ходить, говорить и слушаться взрослых.

Э-Кар слушал с довольным видом и только иногда поправлял самые явные преувеличения. Нет, Сын Голоса не делает женщин толстыми одним прикосновением. Нет, дети не появляются из его мешков. Люди просто идут с ним издалека, а потом некоторые остаются там, где им нравится.

Исправления интересовали местных намного меньше самой новости, и к вечеру уже обсуждали, что подарить Сыну Голоса. Пак-Плип хотела показать лучшую сеть. Иик-Кар собиралась спросить о ребёнке соседей, у которого после каждого холодного дождя начинался тяжёлый кашель. Пак-Хруф хотел узнать, почему кабаны второй сезон уходят с привычного склона, и был уверен, что Мудрый Голос должен знать причину.

Фн-Кря готовил два вопроса. Первый касался помощника, который однажды посоветовал ему идти к пустому водоёму. Второй — того, почему помощники вообще получают право говорить, если так часто путаются.

Я сказал, что второй вопрос хороший. Фн-Кря сразу решил, что его подсказал мне мой помощник Голоса, и поблагодарил уже его.

За два дня до прихода основной массы появились первые охотники Сына Голоса, и почти сразу дело едва не дошло до драки. Чужих было больше двадцати. Они загнали к нашему берегу стадо свиней, перекрыли проход и за короткое время убили несколько взрослых животных и молодняк. Пока наши мужчины поняли, что происходит, половина туш уже лежала на земле. Пак-Хруф увидел кровь, чужие копья и собственную территорию и пошёл к ним так быстро, что я едва успел догнать.

За ним поднялись остальные. Случайная погоня никого бы не разозлила. Здесь случайностью не пахло. Люди пришли специально, расставили охотников, выбрали проход и положили столько животных, сколько наша группа обычно не добывала за несколько обычных выходов.

Пак-Хруф потребовал прекратить охоту и оставить мясо. Передний чужак выслушал его совершенно спокойно и ответил, что их послал сюда Мудрый Голос и велел сегодня охотиться именно здесь. Пак-Хруф уже поднял копьё, когда прибежавший Э-Кар подтвердил: если Сын Голоса передал такой приказ от Мудрого Голоса, значит, так действительно нужно.

Я увидел момент, когда злость Пак-Хруфа ещё оставалась на лице, а решение уже изменилось. Он посмотрел на Э-Кара, на чужаков, снова на туши и медленно опустил копьё.

Остальные последовали его примеру. Несколько месяцев назад за такую охоту чужим пришлось бы либо отдать большую часть добычи, либо драться. Теперь хватило одной фразы.

К вечеру чужие поделились частью мяса, а один из их мужчин уже расспрашивал Пак-Плип о сети. Над дальними деревьями поднималось несколько новых дымов. Основная масса ещё не пришла, но вокруг становилось шумнее с каждым часом.

К этому времени Э-Кар уже спал не у отдельного костра, а рядом с семьёй Фн-Кря. Дети таскали ему пищу, женщины оставляли возле его места корзины для ремонта, а Пак-Хруф перестал называть его чужим даже в раздражении. За полгода миссионер стал своим значительно быстрее, чем большинство женщин, когда-то переходивших между группами. Он работал вместе со всеми, лечил больных, ел у общих костров и каждый день повторял, что между ними нет чужих, если все они дети одного Голоса.

Ночью с востока донёсся незнакомый низкий протяжный звук. Через некоторое время ему ответил второй, потом третий. Дети проснулись, женщины вышли из укрытий, мужчины взяли копья.

Э-Кар поднял голову и широко улыбнулся: большие трубы означали, что завтра мы наконец увидим самого Сына Голоса.

Глава 17. Любимый сын. Часть 3.

Часть III

Утром стало понятно, почему трубы слышались с разных сторон. Сын Голоса не вёл людей одной колонной. Основная масса ещё двигалась по широкой низине восточнее нас, а впереди уже были охотники, разведчики, сборщики и несколько небольших отрядов с корзинами, шкурами и инструментами. Одни проверяли воду, другие искали место для ночёвок, третьи расспрашивали местных о стадах. Часть людей мы вообще увидели только на дальнем склоне, где они шли параллельно реке.

Я пытался оценить общую численность по отдельным скоплениям и вскоре бросил. Тысяча там была наверняка, возможно больше. Большая часть взрослых несла груз, дети шли среди женщин и подростков, несколько стариков ехали на волокушах. Плотной толпы не существовало: если бы они двигались все вместе, ближайшая тропа превратилась бы в грязь ещё до середины перехода.

При этом сытыми слухи их назвали не совсем зря. Я не увидел поголовно толстых людей, как рассказывали соседи, зато истощённых почти не было. Женщины с маленькими детьми выглядели лучше большинства тех, кого я встречал в дальних переходах. У многих имелись хорошие сумки, обработанные шкуры, запас сушёной еды. По краям общей массы шли мужчины и женщины с копьями, а между семьями постоянно сновали подростки с водой.

Ещё раньше до нас дошёл запах. Дым множества костров, жареное мясо, человеческий пот, шкуры и отходы смешивались в один тяжёлый воздух. Для такой массы людей порядок был удивительно хороший. Места, где брали воду, охраняли. Ниже по течению мылись и разделывали добычу. Ещё ниже находились ямы для нечистот, которые засыпали землёй и золой. Кашляющих и людей с жаром держали отдельными небольшими кучками на краю лагеря.

Почти каждое правило я уже видел у Э-Кара. С такой толпой причины каждому не объяснишь. Сказать, что Мудрому Голосу противно, когда гадят возле воды, было быстрее, чем каждый раз разбирать последствия.

Первые часы меня почти никто не замечал. Люди Сына Голоса ставили лёгкие укрытия, натягивали верёвки, разгружали корзины. Местные ходили между ними, разглядывали незнакомые вещи и искали родственников, успевших примкнуть к процессии раньше. Одна женщина из нижней группы вдруг увидела взрослую дочь, ушедшую несколько лет назад с дальним мужчиной, и обе так закричали, что к ним сбежались дети с трёх костров.

Сам Сын Голоса появился намного позже. Если бы я не знал, кого искать, сначала принял бы его за очередного хорошо одетого молодого мужчину. Ему не было тридцати. Тело сухое, крепкое, без лишнего жира; волосы до плеч, тёмные, на виске белая полоска старого шрама. Нос длинный и немного кривой после перелома. Больше всего я узнавал его по взгляду: он одновременно следил за несколькими людьми и замечал каждого, кто собирался к нему обратиться.

Парадной одежды на нём пока не было. Простая мягкая шкура, хорошие сандалии, заплечная сумка и посох. Посох я узнал не по форме, а по привычке владельца постоянно держать его рядом. В верхнюю часть были вставлены гладкие прозрачные и светлые камни. Даже днём они вспыхивали, когда Сын Голоса поворачивал древко.

К нему сразу пошли миссионеры, и каждый докладывал недолго. Кто где был, сколько групп встретил, что у них есть, кто принял Голос, где возникли проблемы. Сын Голоса перебивал вопросами только тогда, когда рассказ становился слишком общим. Если человек говорил, что группа «хорошая», он требовал показать, что именно она умеет. Если «опасная» — сколько было вооружённых взрослых, как далеко вода и почему миссионер вообще полез к ним.

Я держался среди местных и слушал, пока Э-Кар подошёл не первым. Он дождался ещё двоих, коротко коснулся лбом плеча Сына Голоса и начал рассказывать о нас. Э-Кар перечислил хорошие сети, большие плоты, толстые канаты через реку, ловушки, лечение и множество родственных групп вокруг.

На сетях Сын Голоса только кивнул, а на канатах переспросил. Э-Кар объяснил ещё раз и показал реку, после чего Сын Голоса прервал следующий доклад и пошёл смотреть сам.

Наш ближний паром как раз был на другом берегу. Пак-Плип стояла рядом с двумя женщинами и чинила небольшой разрыв в сети. Увидев толпу чужаков, она сначала потянулась к копью, потом узнала Э-Кара и вернулась к работе.

Сын Голоса долго смотрел не на плот, а на верхний канат. Попросил переправить несколько корзин. Потом сам ступил на настил вместе с Э-Каром и четырьмя мужчинами. На середине реки течение развернуло плот вниз, петля скользнула по натянутому канату, но настил продолжил идти поперёк воды. На другом берегу Сын Голоса сразу полез к креплению, проверил дерево, узлы, толщину волокна и способ замены перетёртой петли.

На вопрос, кто сделал такую переправу первым, Пак-Плип только пожала плечами и показала на стариков, потом на соседний берег, потом ещё выше по реке. Плоты были у всех сколько она помнила. Канаты тоже давно ставили не только мы.

Сын Голоса переспросил Э-Кара и услышал то же самое: всё это существовало до него, он только научился пользоваться. Тогда Сын Голоса посмотрел на сеть в руках Пак-Плип и спросил, чему миссионер вообще сумел научить эту группу. Э-Кар не ответил сразу: несколько мгновений перебирал в памяти, чему действительно успел нас научить.

Сначала Э-Кар назвал несколько мелочей: другой способ сушить одно растение, крючки, которые соседние миссионеры показали раньше, и одну удачную перевязку. Потом признался:

— Почти ничему. Здесь многое уже знают, иногда лучше меня.

Сын Голоса перестал трогать канат и начал уточнять. С лечением оказалось то же самое: обычные раны, переломы, жар, чистую воду и основные правила местные знали. Когда он спросил про огонь, Э-Кар рассмеялся и признался, что в первый день хотел показать свой набор, а ему просто принесли горящую ветку.

Сын Голоса несколько секунд смотрел на воду. Потом тихо, почти себе под нос, сказал на общем языке реинкарнантов, которого Э-Кар не понимал:

— Опять следы, как тогда. Сколько можно находить только следы... Хоть одного бы живого младшего.

Я стоял в десяти шагах и прекрасно услышал, но подходить всё равно не стал. Сын Голоса вернулся к докладам. Я пошёл помогать Пак-Плип вытаскивать сеть. Если Сын Голоса хотел искать мёртвых реинкарнантов по чужим технологиям, мешать ему не собирался.

Первый день его люди почти не отдыхали. Одни ставили лагерь, другие уже менялись с местными. Из дальних сумок появлялись большие морские раковины, которых здесь никто не видел, куски очень плотного камня непривычного цвета, яркие перья, красная и жёлтая краска, высушенные растения. Особенный интерес вызвали небольшие плотные куски соли. Люди пробовали их кончиком языка, морщились и сразу начинали спрашивать, откуда такое берут.

В обратную сторону уходили мотки наших тонких волокон, образцы сетей, смола, несколько бамбуковых ёмкостей и связки местных лекарственных растений. Два мастера Сына Голоса почти весь день провели возле канатной переправы. Пак-Хруф сначала не хотел показывать, как соединяют отдельные пряди в толстый канат, пока ему не дали хорошую морскую раковину для одной из внучек. После этого объяснял настолько подробно, что к вечеру один чужак уже скрутил собственный короткий образец.

Сам Сын Голоса занимался другим: ходил между нашими семьями пешком. Останавливался возле каждого костра, спрашивал имена, слушал жалобы. Ребёнку с кривой ногой потрогал колено и посоветовал матери не заставлять его ходить с тяжёлым грузом. Старой женщине, которая жаловалась на зуб, отправил человека с инструментами. Пак-Плип похвалил за сети и попросил вечером прийти к помосту поближе, чтобы её могли найти мастера.

Главное, он запоминал людей. Через несколько часов снова встретил ту же старуху и спросил, стало ли легче после удаления зуба. Увидел ребёнка, которому утром подарил ремешок с маленьким птичьим черепом, и назвал его по имени.

За Сыном Голоса ходили несколько помощников с мешками. Каждому давали совсем немного: кусок сушёного мяса, половину сладкого плода, горсть орехов. Помощники повторяли, что это только знак, а вечером еды будет много и прийти должны все. К закату никто уже не собирался оставаться у собственного костра.

Помост его люди поставили на открытом месте возле реки. Настил подняли чуть выше человеческой головы на нескольких толстых жердях, сбоку сделали широкие ступени. За помостом натянули шкуры так, что с передней стороны не было видно ни кухонных костров, ни корзин с готовой едой.

Когда солнце ушло за холмы, вокруг площадки зажгли десятки костров, и первыми раздались трубы. Днём я видел их близко: часть была из настоящих рогов, но самые большие сделали из длинных полых стеблей, соединённых и обмотанных кожей. Звук получался низким и тяжёлым, его было слышно по всей долине. После первой трубы ответила вторая, затем несколько сразу с разных сторон. Дети прижимали ладони к ушам и одновременно смеялись.

Следом вступили барабаны с кожаными мембранами, натянутыми на полые деревянные корпуса разного размера. Ритм сначала шёл медленно, потом ускорялся. Люди вокруг сами начали хлопать и переступать в такт ещё до появления Сына Голоса.

Когда он наконец вышел на помост, дневная одежда исчезла под длинными перьями. Грудь пересекали ремни с отполированными раковинами и прозрачными камнями, которые вспыхивали в свете костров. Посох тоже украсили: на верхушке висели светлые пластины, а вставленные камни отражали огонь при каждом движении.

Сын Голоса дождался, пока барабаны остановятся, поднял большой рупор из свёрнутой кожи и дерева, и первое слово разнеслось так далеко, что люди у дальних костров сразу замолчали. Начал он не с правил.

Сначала поблагодарил местных за воду, за место, за то, что приняли его детей-миссионеров, отдельно похвалил сети и сказал, что Мудрый Голос уже заботился об этих берегах до его прихода и дал здешним детям много хороших знаний.

Люди слушали особенно внимательно, когда Сын Голоса показал посохом на реку и сказал:

— Каждый день Мудрый Голос кормит вас. Он ведёт рыбу в ваши сети. Он выводит животных туда, где ждут ваши копья. Если бы он захотел, ни одна рыба не осталась бы в сети. Если бы приказал животным уйти, вы искали бы их и не нашли.

Несколько людей рядом согласно заговорили, Э-Кар поднял обе руки и первым выкрикнул благодарность Голосу. Сын Голоса улыбнулся и продолжил, что Мудрый Голос добрый, кормит своих детей каждый день, а сегодня приказал накормить их через него. Затем он снова поднял рупор:

— Сегодня я не только его голос. Сегодня я его дающая рука. Сегодня я ваш амма, как Мудрый Голос — общий амма всех своих детей.

После короткой паузы он широко развёл руки и разрешил брать еду, ещё раз напомнив, что даёт её не он, а Мудрый Голос. В ту же секунду за его спиной одновременно раздвинули шкуры.

Из-за помоста вышли десятки людей с корзинами, большими кусками мяса, жареной рыбой, корнями и плодами. Барабаны снова ударили, рога заревели, и толпа поднялась почти вся разом.

Пак-Хруф схватил меня за плечо и, перекрикивая барабаны, прокричал, что Голос кормит хорошо. Большая часть мяса ещё утром бегала по нашим и соседским землям. Я посмотрел на радостное лицо Пак-Хруфа и решил ничего не объяснять.

На следующий день программа уже отличалась. Сын Голоса вышел в короткой накидке из тёмных перьев, посох украсили красными полосами, а перед едой выступили два охотника, разыгравшие удачный загон. На третий вечер одна женщина рассказывала, как дети Голоса приняли её после гибели прежней группы. На четвёртый показывали чужие инструменты и награждали мастеров, которые научили других.

Пир повторялся каждый день, но одинаковым не был ни разу. Днём Сын Голоса продолжал ходить среди людей, а вечером выходил на помост в новой одежде и говорил через рупор. Местные готовили вопросы заранее. Один спрашивал, куда ушли свиньи. Женщина хотела знать, переживёт ли ребёнок следующий холодный сезон. Молодой мужчина спрашивал, стоит ли ему уходить вместе с понравившейся девушкой в другую группу.

На вопросы, где нельзя было знать ответ, Сын Голоса ничего не выдумывал. Про свиней велел спросить лучшего следопыта и проверить дальние склоны. Ребёнка отправил к своим лекарям. Молодому мужчине сказал сначала поговорить с женщиной, потому что Мудрый Голос не велел тащить за собой человека, который не хочет идти.

Никто не возмущался, если Сын Голоса не давал ответа сразу. Люди просто ждали следующего совета или шли к тому, кого он велел спросить.

На шестой день я заметил, что дальние охотничьи отряды возвращаются позже. На седьмой один пришёл почти без мяса. На восьмой фуражиры принесли несколько мелких животных и корзины корней вместо крупной добычи. Стада либо ушли, либо были настолько напуганы постоянными загонами, что перестали подходить к обычным местам.

Обычно, по словам Э-Кара, Сын Голоса стоял на одном месте дольше. Здесь и до него жило слишком много людей: несколько огромных местных групп годами использовали те же берега, а теперь теми же охотничьими местами кормилась ещё тысяча пришлых.

К десятому дню по лагерю уже ходил слух, что скоро уходят. Люди начали решать, идти ли следом. Молодые мужчины спрашивали о дальних землях. Женщины расспрашивали тех, кто путешествовал с Сыном Голоса, где можно остаться и можно ли потом вернуться. Несколько девушек из соседней группы уже открыто собирали вещи.

Вечером Сын Голоса подтвердил слух. На нём была светлая накидка с рядами маленьких чёрных перьев по краям. Посох отражал огонь так ярко, что дети тянули шеи, пытаясь понять, где внутри спрятано пламя.

— Завтра я ещё буду с вами. Утром после следующей ночи мои дети пойдут дальше. Кто хочет — идите с нами: я рад каждому. Впереди будет много остановок, и никто не обязан идти до конца. Увидите хорошую землю, встретите людей, рядом с которыми захотите жить, — оставайтесь. Посмотрите вокруг: мои дети из дальних мест уже остаются здесь, а ваши собираются идти со мной. Теперь вы знаете Голос, значит, вы братья и сёстры, даже если родились возле разных рек.

Толпа загудела, несколько человек сразу начали обсуждать будущий путь, но Сын Голоса поднял посох и добавил, что сегодня Голос хочет показать ещё одно. Барабаны замолчали одновременно, и разговоры вокруг помоста быстро стихли.

Из-за помоста вывели мужчину со связанными руками. Лицо было разбито, одна щека распухла. Я узнал его не сразу. Тукха-Аао — Лоб-Олень — жил в нижней группе. Высокий широкий лоб был заметен издалека, а вторую половину имени он получил за привычку останавливаться при каждом незнакомом звуке и долго слушать, прежде чем идти дальше. Он был спокойным человеком, и я ни разу не видел, чтобы он первым полез в драку.

Несколько дней назад крокодил утащил его сына, и после этого Тукха-Аао начал ругать Голос. Сын Голоса говорил об этом ровно, без крика. Напомнил, что мужчина слышал проповеди, ел общую еду, носил знак Голоса и знал правила. Потом его ребёнок погиб. Тукха-Аао заявил, что Голоса нет. Позже добавил, что если Голос всё-таки существует, значит, он плохой.

— Посмотрите на реку, — сказал Сын Голоса. — Кто ведёт рыбу в ваши сети? Посмотрите на камень и вспомните, кто позволяет ему расколоться так, чтобы в руке осталась полезная кромка. Посмотрите на огонь и подумайте, кто позволяет сухой палке гореть и греть ребёнка. Голос делает для своих детей больше, чем они замечают.

Тукха-Аао дёрнул связанными руками и что-то закричал, но люди у помоста заглушили его. Сын Голоса поднял ладонь, заставляя шум стихнуть.

— Может быть, Голос знал заранее, каким неблагодарным станет этот сын. Может быть, поэтому испытание пришло раньше. А он даже после испытания не повернулся к своему амма, а продолжил ругать его.

Из толпы кто-то выкрикнул: «Убить неблагодарного сына!» Другой сразу подхватил. Через несколько мгновений требование повторяли уже десятки людей.

Сын Голоса долго слушал, затем покачал головой и сказал, что жизнь этого человека решат не собравшиеся. Крики стихли не сразу.

— Пусть решит Мудрый Голос. Кто считает, что этот человек должен умереть, возьмите камень и бросьте. Если Мудрый Голос хочет оставить его среди детей, ваши камни пролетят мимо, сколько бы вас ни было. Тогда вы увидите, что ошиблись. Если Голос поддержит ваше решение, он позволит попасть.

Несколько человек уже нагнулись за камнями. Я сначала решил, что Сын Голоса остановит их после первых бросков, но ошибся.

Первый камень попал Тукха-Аао в плечо, второй прошёл мимо, а третий ударил в грудь. Мужчина попытался отвернуться, но руки были связаны, а сзади его держали двое людей.

После первых попаданий люди перестали колебаться, и камни полетели со всех сторон. Маленькие, крупные, круглые речные гальки, острые обломки. Один удар разбил Тукха-Аао бровь, следующий пришёлся в рот. Он упал на колени, его снова подняли. Потом перестали поднимать: камни продолжали лететь и в лежащего.

Всё закончилось быстро, хотя люди ещё некоторое время продолжали бросать. Когда последние камни упали рядом, Тукха-Аао уже не двигался. Голова была разбита, одна рука лежала под телом под неправильным углом.

Сын Голоса вышел к краю помоста, поднял посох и обратился к людям:

— Мудрый Голос поддержал ваше решение. Вы хорошие дети: сразу поняли, что человек, который знает Голос и всё равно ругает его, сам отвернулся от братьев. Запомните сегодняшний день: если когда-нибудь вы ошибётесь, Голос не позволит вашим камням попасть.

Посмотрев на тело, он приказал убрать мясо, которое больше не было их братом, и люди вокруг помоста ответили одобрительными криками.

Я посмотрел на Тукха-Аао, и перед глазами всплыли чистые руки Фн-Кря над сырым мясом, облепленным песком и тиной. От длинного объяснения Э-Кара за несколько месяцев осталось простое движение, которое люди выполняли без понимания причины. Теперь Сын Голоса дал им другое правило. Молчать дальше я не смог.

Глава 17. Любимый сын. Часть 4 + научная

Часть IV

— Мудрый Голос этого не говорил! — голос сорвался уже на первых словах. Люди возле помоста ещё шумели после казни, поэтому сначала не поняли, кто кричит. Я протолкнулся вперёд и повторил, когда вокруг начали замолкать и оборачиваться ко мне.

— Мудрый Голос добрый, и если он захочет наказать человека, ему не нужны ваши руки. Он сам может уронить на неблагодарного дерево, сбросить камень со склона или сделать яму под ногами. Сейчас убивал не Голос: камни бросали вы.

Сын Голоса стоял на помосте неподвижно. Посох оставался поднятым, прозрачные вставки отражали свет костров. Несколько людей возле тела Тукха-Аао уже повернулись ко мне.

— Вы обычные люди, — продолжил я. — Вы убили человека, который ничего вам не сделал. Да, он ругал Голос после того, как крокодил съел его сына. А если завтра крокодил утащит вашего ребёнка, вы сразу поблагодарите Мудрый Голос или всё-таки спросите, за что, если до этого слушались его, делились едой, помогали братьям и каждый раз мыли руки перед едой?

Кто-то в толпе нервно засмеялся, но смех сразу стих. Пак-Хруф стоял совсем близко и смотрел то на меня, то на помост. Фн-Кря сжимал свой ремешок с маленьким черепом. Я видел, как он открыл рот, но ничего не сказал.

Сын Голоса опустил посох, и одного небольшого движения оказалось достаточно: слева свистнуло боло. Камни ударили по голеням, ремни обвились вокруг ног. Я успел сделать полшага, когда второе легло выше колен, третье перехватило руки. Кто-то сзади дёрнул за петлю, и я рухнул на бок. Пока пытался перевернуться, ещё два боло затянулись вокруг корпуса.

Толпа загудела, но Сын Голоса поднял рупор и сразу вернул себе внимание:

— Этот человек неправильно понимает волю Мудрого Голоса, но ничего страшного не произошло. Я объясню ему всё сам, а вы ешьте, говорите с братьями и готовьте подарки. Завтра я ещё буду здесь. Утром после следующей ночи я и те, кто хочет идти со мной, продолжим путь.

Он сказал это тем же тоном, которым несколько минут назад приглашал людей к еде. Барабаны возобновились не сразу: один из помощников первым хлопнул в ладони, трубы дали короткий сигнал, люди постепенно снова заговорили, а рядом со мной уже снова разносили мясо.

Меня оттащили за помост, где было темнее и сильнее пахло нагретым деревом и жиром. Двое охранников прижали меня к земле. Сын Голоса появился через несколько минут уже без рупора. Парадную накидку он оставил на плечах, но несколько длинных перьев сбились набок, а лицо вблизи выглядело усталым.

Он присел рядом и сразу перешёл на общий язык реинкарнантов, спросив, кто я, встречались ли мы раньше и почему я всё это время молчал. Изображать местного дальше не имело смысла.

— Хураа, Радость, тот самый младший брат. Мы встречались дважды: сначала ты убил меня, потом я убил тебя.

Он не ответил сразу, внимательно всматриваясь в моё лицо и задержавшись на шраме возле подбородка, которого в прежних телах не было.

Сын Голоса резко выдохнул и улыбнулся. Он сказал, что рад наконец найти меня живым; я ответил, что в этой жизни пока действительно жив. Несколько секунд он смеялся почти беззвучно, затем крепко сжал моё плечо. Про прежние убийства мы больше не говорили.

— Я искал хоть кого-нибудь из младших: Счастье, Вождя, даже Смерть. Постоянно нахожу следы — орудия, огонь, странные правила, иногда целые поселения, — а самих вас нет. Ты жил здесь и полгода смотрел на моих детей, поэтому я хочу понять, почему ты не подошёл сам.

— Потому что до сегодняшнего вечера меня устраивало то, что ты делаешь. Твои люди лечат, учат, разносят хорошие способы работы, связывают дальние группы. Они заставляют людей мыть руки, не гадить возле воды, помогать тем, кого раньше могли бросить. Здесь миссионеры нашли меньше нового, чем ожидали, зато сами начали учиться у местных. Я не видел причины вмешиваться.

Сын Голоса спросил, говорил ли мне Мудрый Голос то же самое. Этого вопроса я ждал. За миллионы лет Счастье, Смерть и наверняка другие уже пытались объяснить ему, что Голос существует только в его голове. Насколько я знал, ничего это не изменило. Поэтому я ответил так, как было полезнее сейчас.

— Да, я тоже его слышу, и до сегодняшнего вечера он говорил, что в целом ты делаешь правильно.

Пальцы на моём плече сжались сильнее. Сын Голоса переспросил, давно ли это продолжается, и я ответил, что достаточно давно, чтобы понимать его указания. Он придвинулся ближе и спросил уже без прежней улыбки, что именно Голос сказал сегодня и почему я решил, что старший сын понял его неправильно.

— Ты дал этим людям правило, смысл которого они не способны сохранить целиком. Сегодня ты говорил о человеке, который уже знал о Голосе и сознательно отвернулся от него. Ты сам понимаешь эту разницу, Э-Кар тоже поймёт. Большинство людей снаружи запомнят другое: человек сказал, что Голоса нет, его забили камнями, а ты объявил, что Голос подтвердил решение.

Сын Голоса возразил, что его дети обязаны сначала рассказать о Голосе тем, кто ещё ничего о нём не знает.

— Ты именно так и сказал своим миссионерам. А теперь представь Пак-Хруфа через несколько переходов отсюда. Он встретит группу, до которой ни один твой сын ещё не дошёл, спросит про Голос и услышит, что никакого Голоса нет. Ты думаешь, он начнёт выяснять, сознательно они отвергают знакомое учение или только сейчас услышали непонятные слова? Он вспомнит сегодняшний вечер и несколько сотен людей, которые своими руками повторили одно и то же действие.

Сын Голоса покачал головой и заметил, что я считаю его детей глупее, чем они есть. Я ответил, что живу среди этих людей тридцать пять лет и уже знаю, как они сохраняют правила. В качестве примера предложил вспомнить хотя бы мытьё рук.

— Э-Кар научил их мыть руки перед едой, чтобы они реже болели. Правило хорошее, и они запомнили его прекрасно. Недавно мы убили черепаху, разделали на мокром песке, уронили куски в тину. На мясе были кровь, грязь и песок. Перед тем как есть его сырым, люди тщательно вымыли руки, потом взяли чистыми пальцами мясо из грязи и съели. Действие сохранилось почти без изменений, а причина уже потерялась. С твоими камнями произойдёт то же самое, только вместо бессмысленно чистых рук останутся трупы.

Сын Голоса провёл большим пальцем по гладкой части посоха. Он напомнил, что именно поэтому впереди основной массы идут миссионеры, а затем объяснил собственную логику. Нельзя оставлять неверие среди людей, которые уже приняли Голос: один начинает сомневаться, за ним родственники, потом дети, и вскоре часть группы перестаёт выполнять правила. Одних рассказов тоже мало. Людей должна связывать не только общая еда, но и общий поступок. Те, кто вместе пролил кровь врага Голоса, запомнят этот день, будут бояться предать остальных и в опасности встанут рядом с ними.

— Миссионеры не будут впереди всегда, — ответил я. — Один погибнет, другой свернёт к знакомой группе, третий отстанет от вашей основной массы. Правило пойдёт дальше без объяснения. Они перебьют одну группу, потом встретят следующую и поступят так же. Чужие будут защищаться, твои последователи тоже начнут гибнуть. Для тебя это будет бессмысленная потеря людей. Для них сопротивление только докажет, что неверные ещё хуже. Они способны продолжать очень долго, потому что сами не поймут, в какой момент правило перестало защищать их и начало уничтожать.

Сын Голоса не согласился. Он был уверен, что Мудрый Голос защитит своих детей: отдельные группы могут погибнуть, но вера от этого не исчезнет. Одни последователи умрут — другие станут сильнее, третьи услышат проповедь позже. Даже если когда-нибудь не останется ни одного из нынешних людей, он найдёт новых и снова передаст им волю Голоса.

Я спросил прямо, означает ли это право убивать во славу Голоса. Вопрос его не удивил. Он напомнил, что убивали и я, и он, и Счастье, и Вождь; иногда человек погибает именно потому, что иначе из-за него погибнут многие другие. Мудрый Голос никогда не говорил ему, что убийство само по себе запрещено. Голос объяснял, кого нельзя трогать, а кого следует остановить навсегда.

Когда я спросил о людях, которые вообще ничего не знают о его учении, Сын Голоса ответил без колебаний. Все дикие тоже дети Голоса, просто пока не знают своего амма. Сначала им следует рассказать правду и дать возможность примкнуть. Если после этого они отвернутся от Голоса и станут мешать его детям, они должны уйти или умереть. Такова воля Голоса, и Сын Голоса не собирался исправлять её из страха перед возможными потерями.

— Возможно, раньше он хотел именно этого, — сказал я, — но теперь его воля изменилась.

Сын Голоса медленно поднял голову и потребовал объяснить, что я имею в виду. Даже охранники, не понимавшие наших жестов, перестали переглядываться, заметив, как изменилось его лицо.

— Теперь Голос говорит, что нельзя убивать человека только за неверие. Он хочет, чтобы его дети жили и жили хорошо, чтобы становилось больше тех, кто умеет думать, лечить, растить детей, делать полезные вещи и передавать знания дальше. Он рано или поздно сам найдёт дорогу к любому человеку. Твоё новое правило будет делать обратное, поэтому я тебя и остановил.

— Развяжи меня, — предложил я. — Я не хочу ломать то, что у тебя получилось. Буду помогать тебе и снова останусь младшим братом, как раньше. Но несколько правил надо изменить, иначе местные превратят их во что-то совсем другое.

Сын Голоса спросил, действительно ли я теперь собираюсь исправлять слова Мудрого Голоса. Я ответил:

— Я собираюсь выполнять то, что он говорит сейчас. Если тебе он нового указания не дал, значит, в этот раз решил передать его через меня.

Посох ударил в скулу раньше, чем я успел закончить движение рукой. Следующий удар пришёлся в плечо, затем по рёбрам. Сын Голоса не кричал; между ударами он повторял, что Мудрый Голос говорит яснее всего с ним, потому что он старший и любимый сын. Когда я предложил спросить ещё раз и внимательнее выслушать ответ, посох рассёк кожу над ухом, а после следующих ударов левая кисть начала плохо слушаться.

Остановился Сын Голоса, только когда сам тяжело задышал. Я лежал на боку, кровь стекала к подбородку, а глубокий вдох отдавал болью под правыми рёбрами. Опираясь на посох, он ещё раз спросил, действительно ли Мудрый Голос сказал мне всё это, и я подтвердил свои слова.

Когда отдышался, Сын Голоса сказал, что спор должен решить сам Голос. Если Мудрый Голос действительно запретил убивать меня и выбрал меня своим собеседником, он сможет защитить младшего сына. Если я соврал или принял за самого Голоса одного из его помощников, огонь покажет ошибку.

— Если он хочет, чтобы ты жил, он тебя спасёт, — закончил Сын Голоса.

Я спросил, не объявит ли он и мою смерть доказательством своей правоты. Сын Голоса ответил спокойно: если Мудрый Голос позволит мне сгореть сразу после прямого запрета, он не видит другого разумного объяснения. Продолжать спор было бессмысленно, и меня вытащили обратно к помосту.

Праздник ещё не закончился. Люди ели, разговаривали, несколько детей танцевали возле барабана. Когда увидели моё лицо и кровь на груди, шум начал стихать. Сын Голоса поднялся на помост уже без перьевой накидки. На нём остались ремни с блестящими камнями и тот же посох, только один прозрачный кусок на верхушке был испачкан моей кровью.

Он сказал, что человек перед ними утверждает: Мудрый Голос говорит с ним тоже. Более того, Голос якобы запретил его сжигать.

Люди загудели, но Сын Голоса поднял руку и сказал, что не собирается спорить с волей Мудрого Голоса. Сегодня решать будет не он: если Голос действительно говорит с этим человеком и не хочет его смерти, огонь не сможет его забрать; если тот соврал или услышал помощника, а не самого Голоса, это тоже станет ясно.

Столб вбили недалеко от помоста, в мягкую землю на краю старой поймы. Два человека несколько раз ударили по верхушке тяжёлым камнем, пока древко не перестало заметно качаться. Меня привязали кожаными ремнями за грудь, живот и запястья. Вокруг сложили сухие ветви, траву и несколько крупных поленьев.

Пак-Плип стояла в первом ряду. Лицо у неё было злым и совершенно растерянным. Бум-Киии держал за плечи двух моих внуков. Фн-Кря не отрывал взгляда от Сына Голоса и, похоже, всё ещё ждал, что тот отменит казнь.

Э-Кар находился возле ступеней помоста и отвёл глаза, когда наши взгляды встретились. Когда человек с факелом подошёл к хворосту, я заорал:

— Я тоже слышу Мудрый Голос! Он запрещает вам жечь живого человека, и если вы продолжите, он вас покарает!

Из толпы ответили, что Голос сам решит, и факел коснулся сухой травы.

Огонь пошёл по внешнему краю быстро. Несколько тонких веток затрещали. Дым потянулся мне в лицо, и я повернул голову, стараясь дышать сбоку. До ног пламя пока не дошло.

Почти сразу южная часть неба вспыхнула. Это не походило ни на молнию, ни на далёкую зарницу за облаками: свет возник сразу на огромном участке и был настолько ярким, что костры на несколько мгновений стали бледными. Люди вокруг подняли головы. Я зажмурился слишком поздно и ещё несколько секунд видел белое пятно даже через закрытые веки.

Кто-то закричал имя Мудрого Голоса, другие подхватили, а я понятия не имел, что произошло. Сын Голоса стоял на помосте и смотрел на юг, постепенно опуская посох.

Огонь возле меня тем временем продолжал гореть. Первые мгновения после вспышки ничего больше не случилось. Люди стояли и смотрели на небо, не понимая, ждать ли продолжения. Через некоторое время кто-то начал говорить, что Голос показал свет. Другой требовал развязать меня немедленно. Третий кричал, что проверка ещё не закончилась.

Через несколько минут дрогнула земля. Сначала я решил, что кто-то толкнул столб. Потом под ногами людей прошла длинная слабая волна. Посуда возле кухни зазвенела. Вода в широких чашах качнулась сама.

После первого толчка люди замолчали. Второй оказался сильнее: один человек упал. За помостом рухнула стойка с сушёным мясом. Рога и барабаны, сложенные возле настила, покатились по земле. Люди закричали и бросились от костров.

Столб задёргался вместе со мной, и мягкая почва вокруг основания пошла трещинами. Я навалился плечом в одну сторону, потом в другую. Ремни резали кожу, но древко уже двигалось. Третий толчок заставил помост заскрипеть; несколько жердей съехали, люди наверху попрыгали вниз.

Хворост вокруг моих ног рассыпался, горящие ветви откатились в стороны. Я ещё раз качнул столб всем весом; он заметно наклонился, а земля возле основания провалилась, древко вышло наполовину, и я рухнул вместе с ним на бок, уже за основной полосой огня. Горела только нижняя часть шкуры на ноге. Я прижал её к мокрой земле и потушил.

Я заорал, чтобы меня развязали: Голос уже достаточно ясно показал, чего хочет. После вспышки и толчков эти слова прозвучали для людей совсем иначе, хотя первым подойти всё ещё никто не решался.

Сын Голоса спустился с перекошенного помоста. Лицо стало белым даже в красном свете костров. Он сделал несколько шагов ко мне, остановился и снова посмотрел на южное небо.

Тогда сверху что-то ударило в воду, почти сразу рядом раздался второй удар, а на землю возле помоста упал тёмный кусок размером с орех и отскочил в сторону. Один мальчик побежал поднимать, мать схватила его за волосы и оттащила. Следующий кусок пробил плетёную крышу навеса. Потом удары начали раздаваться сразу в нескольких местах.

Странные камни были чёрными, стеклянными, разных форм. Почти все оказались маленькими, некоторые достигали нескольких сантиметров. Они падали в грязь, воду и на крыши. Один кусок ударил женщину по плечу и свалил её. Другой попал мужчине в голову. Тот рухнул сразу, и когда рядом попытались его поднять, лицо уже заливала кровь.

После попадания в голову порядок исчез окончательно. Люди метались между берегом, деревьями и укрытиями, потому что сверху продолжало что-то падать. Дети терялись между взрослыми. Кто-то лёг лицом вниз и начал просить Голос о помощи. Другие бросились собирать вещи.

При толчках опрокинулись сразу несколько больших костров. Сухая трава возле кухонь загорелась. Ветер потянул пламя к шкурам. На помосте вспыхнули декоративные перья, затем огонь пошёл по сухому настилу. Люди Сына Голоса пытались сбить его шкурами, но очередной толчок заставил их отступить.

Я всё ещё лежал привязанный к упавшему столбу, когда рядом появился Сын Голоса с ножом в руке. На мгновение я решил, что он собирается закончить проверку сам, но он остановился, несколько раз посмотрел на мои ремни, горящий помост и падавшее вокруг тёмное стекло, затем опустился рядом на колени и заговорил так тихо, что слова едва проходили сквозь крики:

— Так значит, ты... ты его старший и любимый сын. Не я. Ты. Он не просто говорит с тобой. Он тебя защищает.

Я ничего не ответил. Нож разрезал ремень на груди, потом связки на руках. Сын Голоса поднялся и несколько мгновений смотрел на собственный посох, который всё ещё держал в другой руке.

Он разжал пальцы, посох упал рядом со столбом. Сын Голоса развернулся и ушёл в дым между укрытиями, не направляясь ни к людям, ни к горящему помосту, ни к своему лагерю. Шёл с опущенной головой и пустыми руками.

Следить за ним я не собирался. Поднимаясь, я сразу начал звать своих — Бум-Киии, Пак-Плип и Фн-Кря. Правые рёбра отозвались болью, левая рука плохо слушалась после ударов, но ноги работали. Я нашёл глазами старшего сына возле перевёрнутой корзины. Пак-Плип тащила двух детей от горящего навеса. Фн-Кря стоял на коленях рядом с раненой женщиной и пытался остановить кровь.

Я приказал бросать вещи, брать детей и уходить к большой пещере. Бум-Киии понял меня первым, схватил ближайшего ребёнка, показал направление своим женщинам и начал собирать тех, кто его слышал.

Пак-Плип попыталась поднять корзину с сетями. Я приказал оставить её и брать детей. Она схватилась за корзину ещё раз, но после второго окрика всё-таки отпустила.

Собрать всю толпу было невозможно. Тысяча пришлых, несколько сотен местных, семьи с разных берегов, люди, которые понятия не имели, куда я их зову. Одни бежали к реке. Другие лезли под плотные деревья. Третьи пытались тушить имущество. Многие искали потерянных детей и не собирались уходить без них.

Я послал Бум-Киии впереди с теми, кого удалось собрать, а сам пошёл обратно между укрытиями. Нашёл Иик-Кар возле старухи с повреждённой ногой. Они пытались тащить её на шкуре. Подхватил второй край и довёл до открытого прохода, где уже двигались люди к известняковому склону.

К этому времени толчки стали реже, тёмное стекло тоже падало реже, а дым уже закрыл дальнюю часть стоянки. Возле большого костра мы с Фн-Кря вытащили Э-Кара из-под жерди. По виску у него текла кровь, но первым вопросом всё равно было: что теперь говорит Мудрый Голос? Я ответил, что сейчас он велит идти в пещеру. Э-Кар принял это без малейшего сомнения.

Часть людей уже дошла до подножия склона. Там начиналась знакомая тропа к большому входу. Я видел Бум-Киии: он стоял выше остальных и махал руками, направляя людей внутрь. Значит, хотя бы мои ближайшие двигались правильно.

Когда я снова развернулся к стоянке, услышал гул. Сначала низкий и далёкий. Он мог бы показаться громом, если бы не продолжал расти без пауз. Люди тоже начали останавливаться. Несколько голов повернулось в одну сторону, потом в другую. Определить, откуда идёт звук, не получалось.

Гул становился громче, пока отдельные крики возле берега совсем не перестали различаться. Я снова заорал людям идти к скалам и в пещеры, хотя собственного голоса почти не услышал. Пак-Плип была в нескольких десятках шагов от меня с ребёнком на руках. Я увидел, как она открыла рот и что-то крикнула в ответ.

Потом пришёл удар воздуха, и меня свалило раньше, чем я успел пригнуться. Земля ударила в грудь. Над головой сразу что-то пролетело и разбилось о камень. Шкуры с ближайших навесов сорвало целиком. Жерди полетели вместе с горящими кусками травы. Несколько людей, ещё секунду назад бежавших к склону, покатились по земле.

Помост Сына Голоса окончательно сложился, горящая верхняя часть оторвалась и ушла в сторону вместе с облаком искр. Ветер тащил по земле шкуры, корзины, пепел и горящие обломки, люди падали и ползли к склону. По поверхности реки прошла мелкая частая рябь. Я попытался подняться, но следующий порыв снова прижал меня к земле.

Научная справка

Время и Австралазийское импактное событие. Действие главы отнесено примерно к 788 тысячам лет назад. Высокоточное 40Ar/39Ar-датирование австралазийских тектитов из бассейна Басэ и памятников Вьетнама даёт для события возраст около 788,0 ± 2,6 тысячи лет. Австралазийское поле рассеяния тектитов является крупнейшим известным на Земле и занимает значительную часть Юго-Восточной Азии, Индийского океана и Австралии. Родительский кратер до сих пор не установлен с полной уверенностью; наиболее обсуждаемые гипотезы помещают область удара в Индокитай, поэтому точные расстояния от Басэ до места падения и энергия воздействия на сам бассейн остаются реконструкциями.

Бассейн Басэ. Басэ расположен на западе современного Гуанси в Южном Китае. Это вытянутая примерно на 80 км и сравнительно узкая речная котловина, пересекаемая рекой Юцзян с северо-запада на юго-восток. Четвертичные отложения занимают сотни квадратных километров и образуют систему речных террас. Палеолитические памятники особенно многочисленны в северо-западной части бассейна и в районе притока Чэнбихэ. Современная четвёртая терраса находится значительно выше нынешнего русла, однако во время накопления её осадков эти поверхности были поймой и галечными участками тогдашней речной системы; последующее врезание реки подняло древние поверхности относительно современного русла.

Каменная индустрия. В бассейне выявлено не менее 113 палеолитических местонахождений четвёртой террасы. Из раскопок происходят тысячи каменных изделий, ещё тысячи собраны при полевых обследованиях; известно более 300 крупных двусторонне обработанных орудий. Для Фэншудао и других памятников характерны крупные и сравнительно толстые бифасы, пики, скребки, ядрища и отщепы. Местные мастера широко использовали речные гальки кварцита, кварца, песчаника и другого доступного сырья. Морфология басэйских бифасов отличается от многих классических западноевразийских ашельских серий, поэтому исследователи обсуждают как распространение технологической традиции, так и независимое развитие сходных крупных режущих орудий.

Люди до и после выпадения тектитов. Новые находки бифасов, ядрищ и скребков в нижележащих галечных слоях Фэншудao и Хэншандао показывают, что гоминины находились в бассейне ещё до выпадения австралазийских тектитов. Орудия известны и в более поздних отложениях. Это подтверждает длительное присутствие людей в регионе, но не позволяет доказать, что одна и та же конкретная группа непрерывно пережила само событие. Человеческих костей, которые позволили бы надёжно определить вид изготовителей басэйских орудий около 788 тысяч лет назад, в этом археологическом комплексе нет; поэтому точная видовая принадлежность жителей главы не указывается.

Тектиты Басэ. В 2025 году для местонахождения Наньбаньшань участка Дамэй подробно описаны 155 тектитов, раскопанных непосредственно в четвертичном слое. Анализ поверхности, размеров частиц осадка и микроморфологии почвы подтвердил, что плотный горизонт не является поздним речным переотложением. Это splash-form tektites — стеклянные капли и сгустки расплавленной земной породы, выброшенные ударом и затвердевшие во время полёта. В коллекциях Басэ встречаются округлые, эллипсоидные, дисковидные, вытянутые и неправильные формы. Большинство экземпляров невелико; опубликованные выборки дают типичные размеры порядка нескольких сантиметров, хотя встречаются более крупные куски. Поэтому падение тёмного стекла непосредственно в бассейне имеет прямую геологическую опору, тогда как точная плотность и длительность выпадения в конкретной человеческой стоянке неизвестны.

Последовательность физических эффектов. Крупный импакт способен создавать световую вспышку, сейсмические волны, дальний баллистический выброс и атмосферную ударную волну, которые распространяются с разными скоростями. Для Австралазийского события неизвестны точные размер, скорость и угол ударника, а положение кратера остаётся спорным. Поэтому нельзя восстановить поминутную картину для Басэ или надёжно вычислить силу воздушной волны на конкретной стоянке. Разрушительность воздушной волны именно в Басэ также неизвестна.

Пожары. В ранних исследованиях Басэ сообщалось об обугленной древесине и стекловатых частицах рядом с археологическими слоями, что породило гипотезу о крупных пожарах после импакта. Причинная связь и конкретный механизм таких пожаров остаются дискуссионными. Многочисленные открытые очаги, сухая растительность и лёгкие органические конструкции способны распространять огонь при сильной тряске и ветре, но прямых археологических данных о конкретном пожаре человеческой стоянки этого времени нет.

Карст и укрытия. Юго-восточная часть бассейна и соседние районы Гуанси сложены известняками с развитым карстом, долинами, воронками, подземным стоком и пещерами. В соседнем бассейне Бубин известны многочисленные плейстоценовые пещерные отложения. Естественные пещеры и скальные полости региона могли служить временными укрытиями и сухими местами хранения.

Фауна. Кислые красные почвы открытых памятников Басэ плохо сохраняют кость, поэтому непосредственный список животных для стоянок с тектитами значительно беднее каменной летописи. Богатые карстовые комплексы более широкого Южного Китая показывают, что в плейстоцене региона существовали стегодоны, древние слоны и другие хоботные, носороги, тапиры, свиньи, оленевые, крупные полорогие, обезьяны, большие кошки, гиены и медведи; в Гуанси известны также гигантопитеки и древние панды. Конкретный набор видов менялся во времени и между участками.

Огонь и приготовление пищи. Непосредственного археологического доказательства регулярного приготовления рыбы в Басэ около 788 тысяч лет назад пока нет. Однако примерно к 780 тысячам лет назад в Гешер-Бенот-Яаков в Леванте зафиксированы очажная деятельность и приготовление крупной пресноводной рыбы: анализ глоточных зубов карповых показал воздействие умеренного нагрева. Этот памятник демонстрирует, что контролируемое приготовление рыбы уже существовало у гоминин того времени.

Органические технологии. Археология Басэ особенно хорошо сохраняет камень и тектиты. Бамбук, дерево, шкуры, растительные волокна, сети, верёвки, плетёные изделия, деревянные плоты и ловчие конструкции на масштабе почти восьмисот тысяч лет сохраняются несравнимо хуже камня и кости. Тропическая и субтропическая Южная Азия богата бамбуком и волокнистыми растениями, а режущие, колющие и плетёные изделия из органических материалов можно изготавливать каменными орудиями.

Глава 18. Мода. Часть 1.

Вид Радости: Homo erectus; на Флоресе — предковая линия Homo floresiensis Время: около 700 тысяч лет назад Начало: Ява Основное место: Флорес, бассейн Соа

Часть I

Мне было пять, когда я связал из гибких прутьев длинную воронку, оставил узкий вход и поставил её в протоке между двумя корнями. Рыба шла вдоль берега, попадала внутрь и не сразу находила обратный выход. К вечеру в плетении билось семь небольших рыб. Для детских рук результат был отличный, поэтому я позвал мать и её старшего брата.

Маа-Кря — Мать-Утка — получила имя задолго до моего рождения. Она любила воду, хорошо ныряла и могла часами собирать моллюсков там, где другие женщины уже начинали мёрзнуть. Сейчас она присела возле ловушки, вытащила одну рыбу, посмотрела на вторую и довольно защёлкала языком. Её брат Ток-Э — Камень-Ухо — сначала проверил крепление к корню. Одно ухо у него было наполовину оторвано старой дракой, а привычку стучать по любому незнакомому камню он сохранил с детства. Если звук ему нравился, камень уходил в сумку.

Я показал, как рыба входит в широкую часть и упирается в сходящиеся прутья, когда пытается выйти. Потом развязал боковую петлю, вытряхнул добычу на берег и предложил поставить ещё три такие же в соседних протоках. Ток-Э сразу отказался.

Я решил, что он не понял, и повторил. В обычной плетёной загородке взрослому приходилось стоять в воде и гнать рыбу руками. Здесь можно было поставить ловушку утром, уйти собирать корни, а вечером забрать то, что попалось. Маа-Кря уже держала две рыбы за жабры и явно не видела в результате ничего плохого.

Ток-Э выслушал, показал на старую загородку ниже по течению, потом на меня и на ловушку. Смысл был понятен без длинной речи: его отец ловил рыбу загородкой. Отец отца тоже. Они прожили хорошие жизни и кормили детей. Я показал семь рыб и спросил, чем именно новая ловушка хуже.

Он задумался ненадолго. Потом снова показал на предков. Если бы такая вещь была хорошей, они бы её делали.

— Может, они просто не придумали, — сказал я.

Ток-Э посмотрел на меня так, будто я предложил поискать рыбу на дереве. Его дед был мудрым мужчиной. Мудрый мужчина знает хорошее. Если он чего-то не делал, значит, это было плохим или ненужным. Иначе он бы делал.

Маа-Кря тем временем нанизала рыбу на прут и спросила, можно ли взять всю. Я разрешил. Она ушла готовить ужин, а ловушка осталась в протоке.

На следующий день Ток-Э первым пришёл проверить, не попалось ли ещё что-нибудь. Попалось четыре рыбы. Он забрал две. Вторую ловушку он всё равно делать не стал.

К восьми годам я проверил эту логику на десятке разных вещей. Иногда получалось хуже, иногда лучше, но отношение взрослых почти не зависело от результата. Удобный узел принимали, если он случайно походил на старый. Если отличался слишком заметно, мужчина мог весь день пользоваться моей верёвкой, а вечером завязать новую привычным способом. Более лёгкую корзину женщины охотно брали, но при следующем плетении снова делали толстое тяжёлое дно, потому что так учила мать. Я однажды изменил крепление каменного отщепа на коротком копье и несколько дней специально давал оружие Фу-Кар — Свист-Ворону, молодому охотнику с длинным носом и привычкой перед броском тихо свистеть сквозь зубы. Крепление выдержало три охоты. Фу-Кар хвалил его при каждом удобном случае, пока наконечник не сломался. Новый он закрепил по-старому.

— Почему? — спросил я.

Фу-Кар показал на старого мужчину у костра. Тот учил его делать копья.

— Но моё держалось лучше.

Фу-Кар согласился, но на вопрос, почему тогда опять сделал по-старому, снова показал на старика и пожал плечами. Тот прожил долго, значит, знал, как надо.

Самым последовательным защитником прошлого был Хр-Бум — Старый Плечистый. К моему десятому году ему было около сорока, и выглядел он так, будто собирался пережить ещё столько же. Огромные плечи сочетались с короткими ногами и неожиданно спокойным характером. Он редко повышал голос и никогда не запрещал мне что-либо делать для себя. Хочешь плести странную ловушку — плети. Хочешь по-другому крепить наконечник — крепи. Хочешь сушить рыбу тонкими полосами, чтобы она быстрее теряла воду, — никто не мешает. Но когда я предлагал повторить удачный способ остальным, Хр-Бум неизменно спрашивал одно: почему предки этого не делали.

Однажды я подготовился. Мы собирались перейти на другую стоянку, и женщины складывали имущество. Я сделал плетёную раму, которая распределяла груз по спине и позволяла нести две корзины, не удерживая их руками. Маа-Кря согласилась попробовать, потому что обе руки оставались свободными для младшего ребёнка. Через несколько переходов она признала, что так легче.

У костра я дождался Хр-Бума и показал на раму.

— С ней Маа-Кря идёт быстрее, руки свободны, спина болит меньше. Сделаем такие остальным?

Хр-Бум посмотрел на Маа-Кря, потом на раму и спросил, почему его дед такого не носил.

— Потому что не придумал.

Хр-Бум нахмурился.

— Дед был мудрый.

— Мудрый человек всё равно не знает всего.

После этих слов вокруг нас стало заметно тише. Даже Маа-Кря перестала поправлять ремень.

Хр-Бум не рассердился. Он терпеливо объяснил, что мудрость и означает знание хорошего. Если человек чего-то хорошего не знает, значит, он не мудрый. Его дед был мудрым, следовательно, хорошую раму знал бы. Раз не знал, хорошей она быть не может.

Я показал на Маа-Кря: ей сейчас действительно легче. Хр-Бум немного подумал и ответил, что легче только пока. Когда именно должно стать хуже, он не знал, но дед зря ничего не избегал.

Через два дня Маа-Кря отдала раму другой женщине, потому что та попросила попробовать. Через неделю рама уже переходила между четырьмя семьями. Никто не сделал вторую. Через месяц один ремень порвался. Раму положили возле костра, потом на неё бросили шкуру, а при следующем переходе забыли. Хр-Бум увидел пустое место у стоянки и спокойно сообщил мне, что дед оказался прав. Я не стал спрашивать, каким образом порванный ремень доказал вред всей конструкции.

При этом моих странностей никто не запрещал. В нынешней семье меня считали полезным, просто слишком любящим делать лишнюю работу. Я хорошо находил рыбу, рано научился обрабатывать камень, не лез в бессмысленные драки и несколько раз удачно лечил порезы, промывая их кипячёной водой. Последнее тоже не стало общей привычкой. Если рана была грязной, люди могли прийти ко мне. Самим каждый раз кипятить воду казалось лишним.

К двенадцати годам у меня появилась первая постоянная подруга, Ти-Плип — Птица-Рыба. Имя она получила за тонкий высокий голос и способность замечать движение под водой раньше большинства взрослых. Ти-Плип была на год старше и относилась к моим новшествам проще: если вещь работала, пользовалась; если требовала слишком много времени, бросала. Именно она первой сформулировала отношение группы так, что спорить было трудно.

Я сделал для неё лёгкую сеть из тонкого растительного шнура. На работу ушло несколько дней. Мы растянули её в мелкой протоке и за один загон получили столько рыбы, сколько Ти-Плип обычно набивала острогой за несколько выходов.

Ти-Плип внимательно осмотрела сеть, потом показала на свою острогу.

— Сеть хорошая. Но если мне нужна одна рыба, я возьму это.

Она была права: острогу можно было вырезать за несколько минут, а сеть требовала дней работы.

Она была в восторге. Вечером таскала рыбу родственникам, всем показывала сеть и дважды при мне хвасталась, что помогала скручивать шнур. Утром я предложил сделать вторую.

Ти-Плип отказалась: одной сети ей пока хватало.

— А если эта порвётся?

Она пожала плечами.

— Тогда и сделаем.

Я напомнил, сколько рыбы мы вчера получили. Ти-Плип согласилась, что сеть хорошая, но несколько дней работы ради запасной сети всё равно казались ей лишними.

Я продолжал пробовать. Иногда люди перенимали новое, если оно не требовало заметно больше работы. Несколько моих рыбных ловушек постепенно разошлись по соседним протокам, и взрослые научились чинить их, когда ломалась обвязка. Но на стоянке, где таких ловушек не было, никто не считал нужным сначала плести их, а потом ловить рыбу. Там снова ставили привычные загородки.

К пятнадцати годам я перестал объяснять каждую новую вещь. Сделал себе удобную сумку — носил. Переделал плот из связанных стволов так, чтобы он меньше разворачивался на течении, — пользовался сам. Ти-Плип иногда просила взять её с собой и быстро оценила, что на таком плоту проще ставить ловушки дальше от берега. Фу-Кар тоже несколько раз выходил со мной. Оба признавали преимущество. Оба продолжали пользоваться старыми плотами, если мой был занят.

Хр-Бум дольше всех ругал мой способ крепить поперечные стволы на плоту, потому что его дед связывал иначе. Потом старый плот развалился под ним посреди широкой протоки. Хр-Бум выбрался, выругался, вечером попросил мой плот и два сезона пользовался только им.

Весной он начал строить новый. Я пришёл посмотреть и увидел прежние узлы.

— Мой плот два сезона не разваливался.

Хр-Бум кивнул: плот был хороший.

— Тогда почему опять так?

Он показал на свои руки. Старый узел он вязал не думая; мой приходилось вспоминать. Этого объяснения ему вполне хватало.

К семнадцати годам меня уже не раздражало само существование старых способов. Раздражало количество сил, которое требовалось потратить, чтобы человек хотя бы попробовал новый. Я прожил слишком много жизней, в которых сначала приходилось доказывать, что огонь не кусается, потом объяснять, зачем жарить мясо, потом снова показывать то, что уже показывал десяткам поколений. Здесь люди были далеко не худшими из тех, кого я встречал. Они просто были уверены, что всё действительно нужное уже придумано до их рождения.

В семье мои попытки менять привычное обсуждали чаще, чем я хотел. Маа-Кря защищала меня, пока новая вещь не требовала от неё дополнительной работы. Ти-Плип защищала только те идеи, которыми собиралась пользоваться сама. Фу-Кар соглашался почти со всем, если изготовление можно было закончить до следующей охоты. Поэтому за ужином я регулярно получал сразу три разных ответа на один вопрос.

Однажды я решил сохранить рыбу дольше обычного. Мы поймали слишком много для двух дней, и часть неизбежно испортилась бы. Я нарезал мясо тонкими полосами, посолить было нечем, поэтому развесил их высоко над слабым дымом и несколько дней следил, чтобы жар не стал сильнее. Маа-Кря ворчала из-за расхода дров. Ти-Плип таскала готовые полоски раньше времени. Фу-Кар вообще не понимал, зачем сохранять еду, если завтра можно поймать новую.

Через неделю начались сильные дожди. Рыба ушла из мелких проток, вода стала мутной, обычная ловля два дня почти ничего не давала. Я достал сухие полосы рыбы. Их хватило нашей семье и ещё двум соседним, и Хр-Бум ел вместе со всеми.

— Хорошо? — спросил я.

Он прожевал, кивнул и взял следующий кусок.

— В следующий раз высушишь сам?

Хр-Бум показал на мутную воду: сначала надо поймать рыбу.

Я спросил, как он собирается сушить рыбу после того, как она уже перестала ловиться. Хр-Бум несколько мгновений смотрел на меня, потом предложил в следующий раз наловить побольше прямо перед дождём.

— А как узнаешь, когда он будет?

Хр-Бум показал на облака.

— А если облаков ещё нет?

Хр-Бум пожал плечами: значит, ещё не время сушить. Дальше спорить было бессмысленно.

Через месяц я увидел у его костра несколько тонких полос, развешанных над дымом. Ничего не сказал. Хр-Бум тоже. На следующем переходе он оставил половину готового запаса, потому что не хотел нести лишний вес. Это уже было не упрямство предков, а нормальная экономия сил, и спорить я не стал.

Ти-Плип после этого несколько раз специально оставляла у моего костра лишнюю рыбу, если добыча была большой. Сушить её сама всё равно не собиралась. Когда я однажды отказался и предложил повесить полосы над её собственным огнём, она долго смотрела на меня, потом всё-таки сделала. Первые куски подгорели, вторые она сняла слишком рано, а третьи пережили следующий дождливый день. Через неделю Ти-Плип снова ловила рыбу острогой и ничего не сушила: запас был съеден, дождя не было, а возиться без причины ей не хотелось. Зато при следующем большом улове она уже сама выбрала несколько кусков для дыма. Я не напоминал.

В другой раз я попытался изменить саму рыбалку. У дальнего берега рыба часто держалась под нависающими корнями, куда острогой сверху не достать. Я сделал короткую костяную колючку, привязал к тонкому шнуру и насадил кусок мяса. Первый вариант рыба стащила. Второй зацепился за корень. На третьем я изменил форму, и к вечеру вытащил две хорошие рыбы.

Ти-Плип просидела рядом всё время. На следующий день сама попросила сделать такую же костяную колючку. Я показал, как выбрать кость, где сделать насечку и как привязать шнур. Она повторила и поймала рыбу.

Через неделю колючка потерялась. Я предложил сделать новую.

Ти-Плип посмотрела на воду, срезала длинный стебель, расщепила конец и через несколько минут снова ловила рыбу.

— Эта быстрее делается, — объяснила она.

Спорить с этим было нечем.

Ти-Плип показала на солнце. До темноты ещё далеко. Одну она как-нибудь поймает. Ей нужна одна.

При этом люди вовсе не боялись сложных вещей. Если я делал что-нибудь сам, возле меня быстро собирались зрители. Дети особенно любили смотреть на длинную последовательность работы, потому что каждый следующий шаг давал новый результат. Они могли спорить, какой камень я выберу, кто первым принесёт подходящий шнур, сколько рыбы попадётся в новую ловушку. Но наблюдение и повседневная привычка были разными вещами.

Однажды я несколько дней строил более устойчивый плот. Ти-Плип помогала связывать поперечины, Фу-Кар принёс два лёгких ствола, даже Хр-Бум пришёл посмотреть. Я специально сделал настил шире и связал переднюю часть так, чтобы волна не так легко разворачивала его боком. На воде плот оказался заметно лучше старых. В тот же вечер трое мужчин попросили взять его на дальнюю рыбалку.

— Сделайте свой.

Они посмотрели на связанные стволы, потом на меня. Работа занимала несколько дней. Мой уже готов. Я отказал. На следующий день они взяли старый плот.

После истории с плотом я стал реже предлагать что-то всей группе. Трое мужчин прекрасно видели, что мой плот устойчивее, но несколько дней работы были для них дороже преимущества, которое они получали на воде. Вечером Ти-Плип принесла мне жареную рыбу. Я спросил, считает ли она мои вещи плохими. Она покачала головой.

— Тогда почему вы их не делаете?

Ти-Плип показала сначала на мои руки, потом на свои. Я мог потратить день на странную вещь. Она за это время несколько раз поймает еду. Если ей действительно понадобится то, что умею делать я, она придёт и попросит. Спорить было не с чем.

В тот день Ти-Плип собиралась идти со мной, но у её младшей сестры начались роды. Она осталась возле женщин. Я взял плот один, положил в плетёную корзину два коротких копья, каменный нож, воду и немного сушёной рыбы. Хотел проверить дальнюю полосу воды, где накануне видел большую стаю.

Утром ветер был слабым. К полудню он изменился, но возвращаться сразу я не стал. Рыба держалась дальше от берега, и несколько раз я видел крупные спины возле самой поверхности. Первый бросок ушёл мимо. Вторым я попал, но наконечник вырвало. Пока вытаскивал древко и привязывал новый, берег стал заметно дальше. Я развернул плот и только тогда увидел над землёй тёмную полосу облаков. Первый сильный порыв пришёл раньше, чем я успел пройти половину обратного пути.

Первые порывы ещё позволяли грести. Потом вода начала бить сбоку, плот разворачивало, а каждый новый гребок возвращал меньше, чем ветер успевал отнять. Я перестал тратить силы на берег и занялся связками. Поперечный ствол держался. Передняя петля ослабла, её пришлось затянуть заново. Корзину я привязал к середине плота, копья просунул под ремень. Когда начался настоящий дождь, земли уже не было видно.

Волны несколько раз накрывали настил целиком. Я лежал на животе и держался обеими руками, пока не понял, что так долго не выдержу. Шнура оставалось достаточно. Я обвязал им грудь и живот, пропустил свободный конец вокруг двух центральных стволов и затянул так, чтобы мог перевернуться, но не соскользнуть в воду.

Ночью я ещё несколько раз приходил в себя. Один раз плот стоял почти вертикально на волне. Другой раз рядом плавала корзина, всё ещё привязанная коротким ремнём. Потом я перестал различать дождь, воду под собой и воду сверху. Последнее, что помню, — я проверил узел на груди. Он держал. Когда я снова открыл глаза, дождя не было.

Глава 18. Мода. Часть 2.

Часть II

Сначала я решил, что ослеп на один глаз. Правый открывался нормально, левый видел только серое пятно. Через несколько секунд выяснилось, что к лицу прилипла мокрая полоса коры. Я отодрал её и увидел берег в нескольких десятках шагов.

Плот лежал на мелководье между чёрными камнями. От корзины остался ремень и половина плетёного дна. Одно копьё исчезло, второе застряло между стволами. Шнур на груди затянулся так, что под ним саднила кожа. Я долго возился с узлом, потому что пальцы почти не слушались, потом сполз в воду и дошёл до берега.

Место было незнакомым. За узкой полосой тёмного песка поднималась сухая трава, дальше росли редкие деревья. Слева тянулось широкое русло с мелкими заводями. Никаких знакомых ориентиров я не видел. После шторма это ничего не значило: меня могло унести вдоль Явы очень далеко. Я напился из ручья, нашёл тень и проспал до вечера.

Людей заметил утром. Их было четверо, и сначала я решил, что ко мне идут дети. Передний нёс короткую палку, женщина за ним держала за руку девочку, ещё двое шли чуть в стороне. Они остановились далеко и начали переговариваться. Голоса были взрослыми.

Я сел, чтобы не пугать их ещё сильнее. Передний мужчина всё равно держал палку обеими руками. Ростом он едва доходил мне до груди, но лицо было взрослым, с широкими скулами и редкой бородой. Женщина выглядела старше него. У второго мужчины не хватало двух передних зубов, а на правой руке были старые шрамы от укуса или когтей.

Я поздоровался на привычном языке. Они поняли не всё, зато знакомые корни услышали сразу. После нескольких минут жестов выяснилось, что вода здесь своя, рыбу брать можно, а чужих они обычно сначала ведут к остальным.

Мужчину с короткой палкой звали Пак-Срр — Ладонь-Ящерица. Правая кисть у него была непропорционально широкой, а ящериц он ловил быстрее всех в своей семье, хватая за хвост прежде, чем те успевали скрыться между камнями. Второй оказался Тук-Плип — Голова-Рыба: высокий для местных лоб и постоянная привычка смотреть в воду сделали имя очевидным. Женщину звали Шш-Кря — Волосы-Утка. Волосы доходили почти до поясницы, а у воды она чувствовала себя увереннее мужчин.

Пак-Срр всё время смотрел на мои ноги. Наконец подошёл, приложил ладонь к моей голени, потом к собственной и что-то быстро спросил у Шш-Кря. Та ответила, не отрывая от меня глаз. Я понял только слово «Большой».

До их стоянки было меньше часа. По дороге встретились ещё люди. Каждый останавливался. Дети подходили ближе взрослых, потом убегали и возвращались уже с другими детьми. К моменту, когда мы дошли до низких укрытий возле воды, за мной шла почти вся группа.

Их оказалось около двадцати семей. Взрослые были примерно одного роста с первыми встреченными. Самые крупные мужчины доходили мне до плеча, большинство — ниже. При этом никаких признаков голода или болезни я не видел. Люди были жилистые, крепкие, дети бегали без остановки, возле костров лежала рыба и небольшие туши животных.

Старшая женщина Хр-Аао — Старая Лань — подошла последней. Её спина уже сильно согнулась, но взгляд оставался цепким. Она обошла меня кругом, потрогала руку, потом потребовала, чтобы я встал рядом с Пак-Срром. Разница произвела на окружающих такое впечатление, что несколько женщин заговорили одновременно. Хр-Аао подняла обе руки высоко, показала гору, потом на меня. Слово снова было тем же. Большой. Я спросил, кто такой Большой.

Объясняли долго. Язык отличался от яванского сильнее, чем сначала показалось, и часть истории приходилось восстанавливать по жестам. Но сам рассказ оказался настолько простым, что ошибиться было трудно.

Когда-то маленькому народу было плохо. Еды было мало. Враги отнимали добычу и били людей. Потом появился Большой. Он сделал для народа землю, где еды много, а врагов нет. После этого народ жил здесь.

Где Большой был раньше, никто не знал. Куда ушёл — тоже. Про море в рассказе не было ничего. Про другие земли — ничего. Большой просто появился, сделал хорошую землю и исчез.

Я посмотрел на людей вокруг и снова вспомнил море. Эти маленькие люди не могли оказаться здесь без морского перехода их далёких предков. Кто именно привёл их на остров и было ли это делом кого-то из наших, я узнать не мог. За сотни тысяч лет от настоящей истории вполне мог остаться только Большой, который когда-то сделал народу хорошую землю. Хр-Аао закончила рассказ и спросила прямо:

— Ты Большой?

После Явы ответ дался легко.

— Да.

Несколько человек сразу опустились на корточки. Кто-то засмеялся, дети закричали. Пак-Срр стоял рядом и выглядел так, будто лично нашёл потерянного родственника всей группы. Хр-Аао не стала падать передо мной или делать что-нибудь подобное. Она подошла, взяла за руку и повела к самому большому костру. Большого надо было кормить.

Первый день прошёл приятно. Мне принесли рыбу, жареные корни, яйца, мясо большой крысы и несколько плодов. К вечеру я уже знал, что здесь почти нет опасных быстрых хищников. Крупные ящерицы встречались часто, но люди просто следили, куда ставят ноги и где оставляют детей. Возле воды были крокодилы, поэтому в мутную глубокую воду без необходимости не лезли. Большие птицы иногда подходили к открытым участкам; взрослого человека они не пугали. Второй день оказался ещё приятнее.

Шш-Кря привела ко мне молодую женщину На-Плип — Рука-Рыба. Имя она получила за длинные тонкие пальцы и умение вытаскивать рыбу из щелей под камнями. Шш-Кря посадила её рядом со мной, сказала несколько слов и ушла. На-Плип не ушла. Через некоторое время стало понятно, что мне предлагают не помощницу по рыбной ловле.

К вечеру На-Плип уже спала рядом. На следующий день другая семья привела Кии-Шш — Перо-Волосы, девушку с очень светлыми концами длинных волос. Через несколько дней третья женщина пришла сама, без родственников, принесла рыбу, положила возле моего места и осталась.

Я не возражал. После миллионов лет жизни меня трудно было удивить устройством брака, а нынешнее тело было семнадцатилетним и совершенно здоровым.

Через месяц возле моего укрытия лежало столько сломанных вещей, что На-Плип начала складывать их отдельной кучей. Люди приносили всё, что не хотели чинить сами: Большой умел и делал быстрее. Когда куча доросла до колена, я перестал ремонтировать чужие вещи и начал только показывать, что делать.

Местные воспринимали происходящее спокойно. Большому полагалось много женщин. Женщины тоже считали это очевидным преимуществом и иногда сами выясняли между собой, кто сегодня спит ближе.

Первые месяцы я ожидал беременности. Потом перестал следить за каждым сроком. Прошёл год. Ни одна из женщин не родила моего ребёнка. У На-Плип до меня уже был сын, у Плип-Аа — две дочери, поэтому проблема явно не сводилась к ним. Кии-Шш позже ушла к местному мужчине и через несколько месяцев забеременела. После неё мне привели другую. Результат не изменился.

Поначалу отсутствие детей задевало сильнее, чем я хотел признавать. Я много раз жил в телах, способных оставить десятки потомков, и не привык к тому, что здесь ничего не получается. Но свободного времени для долгих размышлений почти не оставалось: местные каждый день приходили смотреть, как я работаю, и тащили детей вместе с собой.

На-Плип относилась к моим ученикам терпеливее остальных женщин. Если возле укрытия с утра сидели дети, она кормила их вместе со всеми и только требовала не растаскивать заготовки по земле. Тик-Кар терпения не имела: мальчик, положивший липкую смолу на её циновку, вылетел наружу вместе с циновкой и половиной своих камней. Плип-Аа вообще не вмешивалась, пока работа не занимала место у её костра. Поэтому через несколько месяцев обучение само собой переместилось на отдельный участок возле воды. Там можно было греть смолу, ломать древки и спорить до темноты, не рискуя получить от одной из моих женщин плетёной корзиной по спине.

Я сделал Пак-Срру составное копьё с каменным наконечником. Он смотрел на каждый шаг. На следующий день пришёл с двумя молодыми мужчинами. Мы вместе выбрали отщепы, расщепили древки, приготовили смолу и затянули обмотку. Мужчины просидели возле меня почти весь день: один несколько раз переделывал крепление, пока наконечник не перестал двигаться, другой обжёг пальцы на смоле и всё равно продолжил.

На третий день они привели детей. Несколько вечеров подряд возле воды сидела целая компания, и впервые за эту жизнь мне не приходилось объяснять, зачем им вообще нужно новое. Через неделю Пак-Срр принёс мне то же копьё: наконечник выпал. Я показал, где разошлась обмотка. На следующий день он снова пришёл с той же поломкой.

Через месяц возле моего укрытия лежало столько сломанных вещей, что На-Плип начала складывать их отдельной кучей. Люди приносили всё, что не хотели чинить сами. Большой умел. Большой сделает быстрее. Большой всё равно сидит здесь. Я перестал чинить.

Первым это испытал Тук-Плип. Он положил передо мной копьё с разошедшейся обмоткой и привычно сел ждать. Я вернул оружие ему в руки.

— Делай сам. Я посмотрю.

Тук-Плип сначала улыбнулся, решив, что я шучу. Когда я не взял копьё обратно, он разогрел смолу и принялся за работу.

Смолу Тук-Плип перегрел. Выругался, начал заново, потом позвал меня. Я показал ошибку, но руками не помогал. К вечеру копьё было готово, а на следующий день он гордо показывал его остальным.

Через четыре дня мы шли к мелкой заводи, и вместо копья у Тук-Плипа была обычная заострённая палка.

— Где то копьё?

Тук-Плип показал назад, в сторону прежней стоянки.

— Потерял?

Тук-Плип подтвердил и указал примерное направление. До того места было меньше часа, поэтому я предложил вернуться.

Он посмотрел на палку в руке, потом на меня.

— Зачем?

— Ты делал копьё весь день. Там хороший наконечник, хорошее древко.

Тук-Плип ткнул пальцем в остриё своей палки.

— Эта тоже колет.

Искать копьё он не пошёл, а тащить его туда силой я не собирался.

С детьми было не лучше. Они могли часами сидеть рядом и повторять мои движения. Один мальчик, Чик-Иик — Скол-Глаз, получил имя за привычку искать глазами подходящий край камня ещё до того, как брал ядро в руки. В девять лет он делал аккуратные отщепы лучше половины взрослых и под моим присмотром научился готовить составное копьё почти полностью сам. Я специально занимался с ним несколько месяцев. Потом уехал с соседней группой на дальнюю стоянку и вернулся через сезон. Чик-Иик встретил меня с обычным отщепом за поясом и деревянной палкой. Я попросил сделать крепление наконечника.

Он помнил смолу. Помнил расщеп. Помнил, что обмотку надо сушить. Порядок действий путал, количество смолы не угадывал, а после второй неудачи бросил и за несколько минут заострил палку. Его отец делал именно так каждый день.

После возвращения я несколько недель специально смотрел, чем люди пользуются, когда меня рядом нет. Чик-Иик был не исключением. Сеть ловила много рыбы, но для одной рыбы хватало расщеплённого стебля. Хороший нож резал удобнее, но свежий отщеп получался за несколько ударов. Большую крысу или птицу можно было добить камнем. Варана важнее было вовремя заметить и не подпустить к ребёнку, чем встречать сложным копьём.

Дети всё это видели не хуже меня. Они охотно учились, могли целый день повторять сложное крепление и через несколько дней уже путали порядок, если не пользовались им постоянно. Потом возвращались к взрослым и каждый день видели, что простого способа обычно хватает. Поэтому новая вещь нравилась им ровно до тех пор, пока её не приходилось делать заново или искать после потери.

К этому времени возле моего рабочего места почти каждый день крутились трое мальчишек, которые держались вместе, хотя были совсем разными. Тик-Клок — Палец-Кость — был худым, с длинными костлявыми пальцами и привычкой разбирать любой узел, если ему не запрещали. Он говорил мало, зато мог долго сидеть над треснувшей корзиной, пока не понимал, какая прядь держит остальные. Ам-Ти-ти — Рот-Птичка — молчал только когда ел или спал. Всё остальное время он спрашивал, спорил, пересказывал чужие слова и придумывал объяснение раньше, чем успевал проверить. Кк-Ква — Зуб-Лягушка — получил первую половину имени за крупный передний зуб, а вторую за привычку сидеть на корточках у самой воды и перескакивать с камня на камень вместо того, чтобы обходить лужу. Он почти ничего не принимал на веру и проверял вещи руками, зубами или собственным весом.

Они быстро встроились в жизнь возле моего укрытия. Тик-Клок распутывал шнуры, которые остальные дети предпочитали разрезать. Кк-Ква таскал воду и однажды утопил две чаши подряд, потому что решил перенести обе на голове; после этого На-Плип доверяла ему только небьющиеся вещи. Ам-Ти-ти помогал всем сразу и мешал примерно стольким же людям: мог принести нужный отщеп, пока его ещё искали, а через минуту забыть, зачем пришёл, потому что по дороге увидел необычную птицу. Когда мои женщины начинали выгонять троицу от костра, мальчишки уходили к рабочему месту у воды и возвращались после еды, будто никакого изгнания не было.

Однажды На-Плип оставила троих возле меня разбирать дневную добычу, а сама ушла менять рыбу на корни. Тик-Клок без просьбы отложил порванную сумку и сначала распутал стянувшийся ремешок: выбрасывать целый шнур из-за одного плохого узла он считал почти личным оскорблением. Кк-Ква должен был носить очищенную рыбу к сушильной раме, но после третьей решил проверить, выдержит ли тонкая жердь его самого, повис на ней и вместе с половиной рыбы оказался на земле. Пока мы собирали добычу обратно, Ам-Ти-ти успел объяснить, что жердь сломалась не из-за Кк-Квы, а потому что рыбы на ней было слишком много, потом спросил, почему я выше На-Плип, почему мои дети нигде не бегают рядом и можно ли вырасти большим, если есть мою еду. На последний вопрос я ответил, что нет. Ам-Ти-ти задумался ненадолго и тут же спросил, а что тогда надо есть. Я отправил его чистить следующую рыбу. Когда На-Плип вернулась, Тик-Клок уже починил сумку, Кк-Ква заново поставил жердь толще прежней, а Ам-Ти-ти сообщил ей, что именно он руководил обеими работами.

Однажды вечером я сидел возле костра и смотрел, как Пак-Срр ухаживает за молодой женщиной из другой семьи. Он принёс ей крупную рыбу. Рядом сидел другой мужчина, На-Кии — Рука-Орёл, высокий для местных и заметно моложе. У На-Кии рыбы не было. Зато на голове торчало длинное пёстрое перо, найденное утром. Женщина несколько раз трогала перо и почти не смотрела на рыбу Пак-Срра. Пак-Срр заметил это тоже.

На следующий день у Пак-Срра в волосах было уже два пера. Я не стал ничего говорить и несколько недель просто смотрел, что происходит вокруг молодых женщин. Сильный мужчина нравился им больше слабого, хороший добытчик — больше ленивого. Но если два ухажёра выглядели примерно одинаково полезными, взгляд чаще задерживался на том, у кого была редкая раковина, аккуратная обмотка или заметное перо.

На-Плип заметила мой интерес и однажды сама позвала меня смотреть, как две девушки обсуждают молодых мужчин у воды. Они перечисляли добычу, подарки, умение чинить вещи и только потом внешность. Перо само по себе никого не делало хорошим женихом, но рядом с равным соперником помогало. Этого мне было достаточно для следующей попытки.

На-Кии к этому времени научился делать приличный наконечник, хотя собственные копья постоянно терял. Я изготовил следующее вместе с ним и впервые специально занялся не только работой, но и внешним видом. Ниже наконечника закрепили яркие перья, середину древка обмотали светлым волокном. Потом я дал ему небольшую плетёную сумку и велел положить туда сушёную рыбу, хороший отщеп и красивую раковину.

— Зачем? — спросил На-Кии.

Я показал на женщин. Больше объяснять не пришлось.

Вечером На-Кии ходил по стоянке с копьём даже тогда, когда оно мешало. Сумку сначала держал за спиной, потом перевесил на бок, чтобы её было видно. Когда Кии-Шш, давно ушедшая от меня к местному мужчине, спросила, что внутри, он достал раковину. Через несколько минут возле него уже сидели три девушки.

На следующий день Пак-Срр пришёл ко мне с собственным копьём и попросил сделать его красивым.

— Сам. Перья принеси.

Он вернулся с целым пучком.

Я показал, как закрепить так, чтобы они не мешали руке. Пак-Срр добавил ещё два. Потом посмотрел на копьё На-Кии и добавил третье.

Через месяц хорошее копьё стало появляться у молодых мужчин чаще, чем за предыдущие три года обучения.

Я не объявлял, что женщинам запрещено выбирать мужчину без копья. Это было бы бессмысленно. Я просто начал при каждом удобном случае хвалить тех, кто носил хорошее оружие и умел его чинить. Делал это громко, особенно когда рядом сидели девушки. Плохое копьё брал в руки, проверял крепление, возвращал без похвалы. Хорошее рассматривал дольше.

С шляпой получилось случайно. В жаркий день я сплёл себе широкий головной убор из листьев и тонких прутьев. Он защищал лицо и шею от солнца. На-Плип добавила по краю несколько раковин, потому что ей показалось красиво. Я не возражал. Через неделю На-Кии пришёл в собственной шляпе. Она почти не защищала от солнца. Зато сверху торчали четыре пера. Через две недели шляпы были у половины молодых мужчин.

Сумки распространялись медленнее, пока я не начал обращать внимание на содержимое. Мужчина с пустой сумкой выглядел красиво только до первого вопроса. Поэтому я стал спрашивать при женщинах:

— Что принесёшь ей, если она пойдёт с тобой?

Первый парень, которого я спросил о содержимом сумки, просто показал на себя. Он был сильный, здоровый и явно считал этого достаточным.

— А если женщина голодная?

Он показал, что поймает рыбу.

— А сейчас что ей дашь?

Парень замолчал. Девушка рядом рассмеялась. Через несколько дней в его сумке уже лежала сушёная рыба.

Постепенно сложился набор, который я сам уже узнавал издалека: хорошее копьё, заметная шляпа и сумка, из которой можно было достать не только мусор. Мужчина без всего этого не становился хуже охотником, но рядом с тем, кто выглядел подготовленным и мог сразу чем-нибудь поделиться, проигрывал ещё до разговора.

Женщины подхватили это быстрее мужчин. На-Плип особенно нравилось проверять ухажёров молодых родственниц. Она могла при всех открыть сумку и вынуть содержимое: еду, шнур, хороший камень или подарок одобряла, старые кости и сухие листья возвращала владельцу со смехом. Через несколько месяцев мужчины начали соревноваться уже не только качеством вещей, но и их количеством.

Через несколько месяцев я увидел мужчину, который нёс два копья в правой руке, два в левой и ещё одно зажал зубами. Он не собирался охотиться. Просто шёл к вечернему костру, где сидели женщины.

С шляпами происходило то же самое. Тик-Кар однажды разбудила меня смехом и вытащила наружу. На открытом месте стоял Чик-Иик, тот самый мальчик, которого я когда-то учил крепить наконечники. Теперь ему было около шестнадцати. На голове находилась конструкция из прутьев, перьев и раковин шире его плеч. Чик-Иик пытался пройти между двумя кустами и третий раз цеплялся за ветви.

Я предложил снять шляпу. Он сразу отказался и показал на девушек у воды. Тогда развернулся боком, протиснулся между кустами и тут же выпрямился, чтобы они снова увидели украшение. Больше я ему ничего не советовал.

Глава 18. Мода. Часть 3.

Часть III

Я мог просто запретить таскать по пять копий, но тогда следующий спор начался бы из-за числа перьев или сумок. Нужна была причина дорожить одним оружием сильнее, чем несколькими новыми.

Мысль пришла во время охоты на молодого хоботного. Животное отбилось от взрослой самки и застряло в мягком берегу. Пять мужчин били его копьями. Старое копьё Пак-Срра вошло глубже остальных, наконечник сломался, но животное уже не смогло подняться. Вечером Пак-Срр хотел выбросить древко и попросил меня помочь сделать новое. Я спросил, сколько добычи он уже взял этим копьём.

Пак-Срр начал вспоминать, сколько добычи уже взял этим копьём. Рыбу и крыс он не считал; вспомнил несколько охот, двух небольших животных и большую птицу.

— Хорошее копьё?

Пак-Срр подтвердил: копьё ему нравилось.

— Тогда зачем выбрасывать всё из-за сломанного камня? Замени наконечник. Копьё останется тем же.

Он долго смотрел на древко, словно впервые отделил сам предмет от одной сломанной детали.

Пак-Срр не понял. Для него копьё состояло из древка и наконечника; если камень другой, вещь уже не совсем та. Пришлось придумать причину, по которой старое копьё оставалось ценным даже после ремонта.

Я объяснил это через удачу. Каждая настоящая добыча оставляет часть удачи в копье. Она принадлежит не одному наконечнику и не одному древку, а всему оружию вместе с его прошлым. Камень можно заменить, древко починить, а накопленное останется. Пак-Срр сразу спросил, сколько раз разрешено менять наконечник. Я назвал два. С древком позволил три замены. Числа взял почти наугад, но Пак-Срра они полностью устроили.

К вечеру он уже рассказывал остальным, что его старое копьё удачливее новых. Я подтвердил это при женщинах. Через несколько недель мужчины, которые недавно старались носить как можно больше оружия, уже сравнивали не количество копий, а их прошлые охоты.

Вместе с этим начались вопросы, которых я не предусматривал. Если наконечник сломался третий раз, удача исчезает сразу или понемногу? Если новый камень отколот от старого большого куска, считается ли он заменой? Если древко только укоротили, осталось ли копьё прежним? Когда спросили про отцовское оружие, я ответил, что старая удача остаётся, а новый хозяин добавляет свою. Эта часть понравилась особенно.

Отец мог дать ребёнку не просто оружие, а уже удачливое оружие. Мужчина, у которого сын ещё едва ходил, начал специально беречь хорошее копьё для него. Другой спросил, можно ли передать дочери. Я разрешил. После этого несколько женщин потребовали у своих отцов старые копья, и мужчины долго спорили, должны ли дочери получать столько же маны, сколько сыновья. Я не вмешивался, пока никто не пытался убить родственника ради наследства.

Самым нелепым оказался спор Пак-Срра и На-Кии. Пак-Срр дал своё копьё На-Кии на охоту, потому что тот сломал собственное. На-Кии этим оружием добыл крупную птицу. Вечером оба пришли ко мне выяснять, кому досталась удача.

— Копью, — сказал я. — На-Кии получает славу за удачный удар, а мана остаётся в копье.

Пак-Срр сразу успокоился. На-Кии подумал и спросил, можно ли потом передать сыну хотя бы славу. Я отказал. Это расстроило его заметно сильнее, чем я ожидал.

Сумки тем временем разрастались независимо от копий. Сначала мужчины носили одну. Потом две. Потом кто-то решил, что если полезная вещь в сумке делает мужчину привлекательнее, то двадцать полезных вещей должны работать лучше одной.

Тик-Кар первой привела ко мне Ум-Шр — Тяжёлого Собирателя. Имя он получил недавно: раньше его звали иначе, но теперь ходил так, будто постоянно переносил половину стоянки. На нём висели четыре сумки. Одна через левое плечо, вторая через правое, третья на поясе, четвёртая за спиной. Внутри лежали камни, кости, раковины, куски шнура, перья, высохшие растения, два сломанных наконечника и половина рыбьей челюсти.

Я поднял рыбью челюсть из верхней сумки.

— Зачем она тебе?

Ум-Шр пожал плечами: хорошая вещь.

— Что с ней сделаешь? Кому подаришь? На что обменяешь?

На каждый вопрос он только разводил руками, а потом показал на свои сумки: хороших вещей должно быть много.

В тот же вечер я собрал мужчин и объявил первое хвастовство сумками.

Первым вышел я. Из моей сумки по очереди появились трут, хороший отщеп, шнур, сушёное растение от боли, еда и небольшая раковина для На-Плип. Для каждой вещи я объяснил, зачем её несу.

Потом вышел Ум-Шр. Четыре сумки сначала произвели впечатление. Он достал красивый камень.

— Что с ним сделаешь?

Ум-Шр не нашёл ответа.

— Кому отдашь или на что обменяешь?

Снова никакого ответа. Я положил камень в сторону. На третьей такой вещи окружающие уже начали смеяться, и к концу показа Ум-Шр сам выбрасывал то, что не мог оправдать.

Через десять предметов вокруг уже смеялись. Ум-Шр начал злиться, но продолжил. Один кусок кости он неожиданно защитил хорошо: показал, что им удобно раздвигать горячие угли, не подставляя пальцы. Я вернул кость в сумку и похвалил. Смех прекратился. Следующую вещь он объяснял уже внимательнее.

Правило прижилось быстро. Хвастаться нравилось всем. Особенно почётно стало принести странную вещь и показать применение, которого никто раньше не видел. Через несколько месяцев мусора в переносимых сумках стало меньше. Зато полезного стало больше.

Ум-Шр выбросил рыбью челюсть и три бессмысленных камня, но теперь носил запас шнура, два хороших отщепа, трут, еду, лекарственные листья, запасную обмотку для копья, раковины для обмена и ещё десяток вещей, назначение которых мог объяснить без запинки. Четыре сумки остались. В сумках стало меньше мусора, но легче Ум-Шр почти не стал.

С лишними полезными вещами помогла На-Плип. Я спросил, зачем она хранит три хорошие плетёные сумки, если носит одну. Две предназначались дочерям её сестры. Вечером я специально похвалил её при всех: держать хорошую вещь без дела оказалось менее почётно, чем отдать тому, кто будет ею пользоваться.

Сначала мужчины дарили женщинам. Потом родственникам. Потом друзьям. Я специально хвалил мастера не тогда, когда видел у него пять хороших копий, а когда встречал его работу у пяти других людей.

Если узнавал очередное копьё, спрашивал владельца при всех, кто его сделал. Имя мастера звучало снова и снова, и женщины это прекрасно слышали.

Через несколько лет лучший копейщик нашей группы мог ходить с одним старым оружием, зато половина молодых мужчин носила его работу. Все знали, кто сделал.

Ум-Шр наконец сократил четыре сумки до двух. Третью подарил женщине, четвёртую — младшему брату. Впервые за несколько лет он снова начал нормально бегать.

Через некоторое время два молодых мужчины, ухаживавшие за одной девушкой, довели новую привычку до очередного перегиба. Первый подарил ей раковину, второй — красивую сумку. Первый сделал копьё её брату, второй принёс еду её матери.

Через неделю первый подарил шляпу младшей сестре, а второй отдал отцу девушки старое копьё с приличной маной.

К концу месяца половина семьи ходила в вещах обоих ухажёров, а девушка всё ещё не выбрала никого. Я не вмешивался: оба хотя бы перестали таскать всё накопленное на себе.

К двадцати пяти годам я уже не мог пройти по стоянке, не увидев последствия собственных выдумок. На одном мужчине была шляпа с красными перьями, у другого на древке висели три раковины, третий спорил с женщиной о том, сколько маны осталось в копье после замены второй половины треснувшего древка. Иногда мне хотелось вернуться на Яву и показать Хр-Буму, к чему приводит общество, которое слишком охотно принимает новое.

Семья у меня тоже разрослась, хотя детей в ней по-прежнему не было. На-Плип осталась рядом дольше всех. Тик-Кар несколько раз уходила к другим мужчинам и возвращалась. Появлялись новые женщины, некоторые жили со мной сезон, некоторые несколько лет. Одна молодая, Шр-Аа — Растение-Женщина, пришла потому, что хорошо знала съедобные корни и решила, что Большому нужна женщина, способная его правильно кормить. Через год она родила ребёнка от местного мужчины, с которым продолжала встречаться. От меня не беременела.

К этому времени никто уже не делал вид, что ребёнок Большого обязательно появится. Женщины всё равно приходили. Для одних это был статус, другим нравился мой рост, третьим хотелось жить возле места, куда постоянно приносили еду и подарки. На-Плип однажды заметила, что женщины любят Большого даже без детей, и на этом разговор закончился.

Троица к тому времени вытянулась настолько, насколько вообще вытягивались местные подростки, но привычки сохранились. Тик-Клок уже чинил сумки лучше многих взрослых и сердился, если кто-нибудь затягивал узел так, что его потом нельзя развязать. Кк-Ква всё ещё первым лез проверять новую вещь и однажды просидел половину дня в моей слишком большой шляпе, пока ветер не снёс её вместе с ним в мелкую воду. Ам-Ти-ти стал ещё разговорчивее: на хвастовствах его приходилось останавливать, иначе он успевал объяснить не только свои вещи, но и половину чужих. Я несколько раз отправлял их работать в разные места, но к вечеру они всё равно снова оказывались возле моего костра и спорили о том, кто сегодня сделал больше полезного.

Я давно нашёл зелёные медные камни в одном из сухих русел. Позже попались тяжёлые куски с другим оттенком, а ещё дальше — несколько маленьких жёлтых зёрен в песке. Золото я узнал сразу. В другой жизни уже начал бы искать руду, строить печь и считать древесный уголь. Здесь я сел возле ручья, покрутил самородок между пальцами и положил в сумку. Плавить металл не хотелось.

Не потому, что забыл. Я прекрасно помнил печи, меха, уголь, обогащение руды, плавку и обработку. Именно поэтому и не хотелось. Для чего? Каменный отщеп резал мясо. Хорошее копьё работало. Войны не было. Хищник, ради которого требовалось металлическое оружие, тоже отсутствовал. Даже если я сделаю медный нож, местный потеряет его, подберёт камень и продолжит жить.

Работы было много, пользы здесь — почти никакой. Поэтому я сложил самородки в сумку и оставил металл на потом. Через несколько лет стало ясно, что это «потом» мне совершенно не нужно.

Самородки выбрасывать всё равно не хотелось. Я устроил первый тайник в сухой трещине под большим камнем, сложил туда золото, лучшие зелёные образцы и несколько необычных минералов. Потом построил рядом маленькую ток-ток-аа. Подходящий старый человеческий череп нашёлся у одной давней стоянки. Я очистил его, закрепил сверху и выбил на плоском камне сообщение Счастью.

Радость. Живу здесь два года. Я местный Большой. Меня любят. Хорошие маленькие люди. Но с ними у меня нет детей. Учи их. Они не глупые. Просто ленивые. Такое место. Мне тоже лень делать металл. Он здесь не нужен. Нет войн. Нет больших хищников. Люблю. Скучаю. Счастье моё. В конце добавил ориентир на тайник.

Возле пирамидки я задержался дольше обычного. Счастье могла никогда сюда не попасть или увидеть эту запись через столько жизней, что нынешние тайники давно исчезнут. Я всё равно оставлял ей метки, как делал уже бесчисленное количество раз.

Через несколько лет появилась вторая метка. Потом третья. Тайников стало около десятка. Я не строил возле каждого отдельную историю; просто пополнял их, когда местные приносили что-нибудь действительно интересное. Заставить их искать оказалось проще, чем ожидал. Я показал Пак-Срру золотое зерно и зелёный камень и сказал, что Большой такое ест. Он переспросил. Я подтвердил.

Если таких камней не будет, Большой ослабеет. Если совсем перестанет есть — умрёт. Тогда народ снова останется без Большого. Пак-Срр ушёл с очень серьёзным лицом.

Через неделю мне принесли столько камней, что пришлось выделить отдельное место. Большинство не имело никакой ценности. Блестящий кварц, железистые куски, яркая галька, просто необычные породы. Я сортировал. Хорошее оставлял, остальное возвращал.

Первым настоящий золотой самородок принёс Чик-Иик. Небольшой, но заметный. Я похвалил его при всех, и в следующий месяц половина молодых мужчин начала лазить по руслам.

На следующий день Чик-Иик сел напротив меня и не уходил. Я спросил, чего он ждёт. Он показал сначала на место, где был самородок, потом на мой рот.

Ему хотелось увидеть, как Большой ест жёлтый камень. Через несколько минут рядом устроились ещё трое. Попытка отправить их за водой ничего не дала: все ждали кормления бога.

Пришлось объявить, что Большой ест камни только один. Если кто-то смотрит, камень остаётся камнем и его невозможно проглотить.

Объяснение приняли без споров. После этого мне наконец перестали садиться напротив и ждать, когда я начну жевать камень.

Зато вокруг питания Большого быстро появились подробности, которых я не придумывал. Через несколько месяцев кто-то уверял, что золото я ем только ночью. Ещё позже молодой ученик уже знал, что зелёные камни мне якобы нужны после рыбы, а жёлтые — после мяса. Пока это не мешало сбору, я не исправлял каждую новую выдумку.

Однажды я понёс очередную порцию находок к одному из старых тайников. За несколько лет щель под каменной плитой успела заполниться тяжёлыми зелёными кусками, мелкими золотыми самородками и теми редкими образцами, которые мне не хотелось оставлять на стоянке. Я отодвинул прикрывавшие вход камни, высыпал новые находки к старым, уложил сверху плоскую плиту и начал засыпать щель землёй.

Позади хрустнула ветка. Я обернулся и увидел сразу три головы. Тик-Клок лежал за кустом почти плоско, Кк-Ква сидел рядом на корточках, а Ам-Ти-ти даже не успел нормально спрятаться и просто замер, прижав ладони к земле. Судя по грязи на коленях, они шли за мной довольно долго.

Кк-Ква первым посмотрел на засыпанный тайник, потом на меня и разочарованно сказал:

— Так Большой не ест жёлтые камни.

Тик-Клок всё ещё надеялся, что наблюдение не закончено.

— Может, завтра будет есть. Пойдём посмотрим.

Ам-Ти-ти вдруг широко раскрыл глаза, ударил себя ладонью по лбу и показал на свежую землю.

— Я понял! Он их уже съел. Теперь прячет свои а-а. Вы же закапываете свои а-а? Вот и Большой закапывает!

Кк-Ква нахмурился и ещё раз посмотрел на свежую землю.

— Почему они прямо как жёлтые камни? А-а коричневые.

Ам-Ти-ти немедленно уселся поудобнее и начал рассказывать, что однажды сам выкопал маленький жёлтый камень. Камень оказался невкусным и не жевался, поэтому он проглотил его целиком: надеялся тоже стать большим. Большим не стал, зато потом долго болел живот, а жёлтый камень снова появился в его а-а.

После этого Ам-Ти-ти посмотрел на меня с настоящей жалостью.

— Бедный Большой. У тебя всегда так живот болит?

Тик-Клок задумался и покачал головой.

— Наверное, ты съел неправильный жёлтый камень. Может, это уже и не камень был. Может, ты выкопал а-а Большого, которое он раньше закопал.

Несколько мгновений я пытался ответить. Потом сел прямо на землю и начал смеяться. Ам-Ти-ти сначала решил, что угадал, и довольно закивал. Кк-Ква потребовал объяснить, что смешного. От этого стало только хуже.

Когда я наконец смог нормально говорить, отрицать их открытие уже не имело смысла. Я показал на тайник и сказал, что да, это мои а-а и трогать их нельзя. Жёлтые камни могут есть только те, кто уже большой. Большим они вкусные, и живот от них не болит. Маленьким есть их нельзя: можно заболеть так сильно, что даже Большой не сможет помочь.

Ам-Ти-ти сразу спросил, когда он станет достаточно большим. Я посмотрел на него, потом на себя и сказал, что ещё очень нескоро. Кк-Ква больше интересовался другим: можно ли хотя бы трогать жёлтые камни, пока они ещё не стали а-а. Я разрешил приносить их мне и запретил открывать тайники. Тик-Клок кивнул первым. Он, похоже, уже понял, что завтра смотреть будет не на что.

Через несколько дней я услышал, как Ам-Ти-ти объясняет младшим детям, почему нельзя глотать золото. В его версии Большой ел жёлтые камни без всякого вреда, а маленький человек после этого заболевал и мог навсегда остаться маленьким. Один мальчик уже держал крошечный жёлтый кусочек у рта, но после рассказа быстро положил его на землю.

Чик-Иик к этому времени проводил возле камня больше времени, чем любой из его ровесников. Детская любовь к хорошему сколу никуда не исчезла. Длинные объяснения он запоминал не лучше остальных, зато мог повторять одно движение десятки раз, пока оно не начинало получаться без подсказки. Его наконечники были небольшими, крепления аккуратными, древки он выбирал прямые и не слишком тяжёлые. Люди всё чаще просили сделать оружие именно его.

У него появился собственный стиль: две светлые обмотки ниже камня и короткое чёрное перо между ними. Через год я увидел такое же перо на копье, которого Чик-Иик не делал. Он увидел тоже. Скандал начался мгновенно.

Молодой мужчина уверял, что копьё его собственное. Чик-Иик соглашался, но требовал убрать перо и светлые полосы. Тот не хотел: именно поэтому копьё выглядело хорошо. Я спросил, зачем он скопировал оформление. Ответ был честным: женщины любят копья Чик-Иика.

Чик-Иик чуть не полез в драку. Я остановил и объявил простое правило: хочешь делать как известный мастер — делай, но при хвастовстве обязан говорить, кто придумал такой вид. Выдавать чужую работу за работу Чик-Иика нельзя. Через несколько лет это правило пришлось применять уже к сумкам и шляпам. Появились люди, которых знали по вещам даже в соседних группах.

К тому времени соседние группы приходили уже не только ради женщин, еды и совместной охоты. Им хотелось увидеть Большого и понять, почему он живёт именно здесь.

Первая большая делегация появилась утром после дождя. Около тридцати человек стояли за ручьём и долго не решались подойти. Их старший мужчина Тук-Ум — Большая Голова — был почти на голову выше своих, но рядом со мной всё равно выглядел маленьким. Он знал старый миф и довольно быстро спросил, почему Большой живёт у нашей группы. Пак-Срр ответил первым: потому что пришёл к нам.

Тук-Ум возразил. Большой сделал землю всему маленькому народу, а не одной группе. Значит, жить должен у всех.

Пока Пак-Срр и Тук-Ум спорили, я сидел рядом и слушал, кому именно должен принадлежать человек, который, по их мнению, когда-то сделал землю всему народу.

Тук-Ум предложил решение. Я могу перейти к ним. У них хорошая вода, много рыбы, рядом растут сладкие плоды. Через час его женщины уже приносили мне еду. К вечеру одна молодая женщина открыто предложила остаться у моего костра.

На-Плип смотрела на молодую гостью так, что я решил закончить переговоры до того, как обсуждение места жительства Большого перейдёт в обычную женскую драку. Я сказал, что буду ходить к другим группам, но жить пока останусь здесь. Тук-Ум согласился не сразу, Пак-Срр остался доволен. После этого я начал регулярно бывать у соседей.

На-Кии давно жил с молодой женщиной Плип-Шш — Рыба-Волосы. Она родилась у нас, носила хорошую сумку, сама умела чинить обмотку копья и считала мужчину без нормального оружия почти ребёнком. После смерти матери Плип-Шш решила перейти к родственникам в группе Тук-Ума. Через сезон я пришёл туда и застал её возле костра с тремя молодыми мужчинами.

Первый пришёл с обычной палкой. Плип-Шш спросила, где его копьё. Он показал палку. Потом она спросила про сумку — сумки не было.

— А женщине что подаришь?

Мужчина огляделся, поднял с земли красивый камень и протянул ей. Плип-Шш рассмеялась и вернула камень.

Через несколько недель у того молодого мужчины появилась сумка, через два месяца — составное копьё с двумя перьями. К следующему моему приходу похожие вещи носили уже многие его ровесники. Никто не заставлял их копировать мою первую группу: Плип-Шш просто не считала прежний вид мужчины достаточно привлекательным.

За следующие сезоны я несколько раз видел то же самое. Женщина переходила к соседям, через некоторое время там появлялись знакомые сумки, перья и требования к ухажёрам, а потом к нам приходили молодые мужчины — посмотреть, спросить и попробовать сделать такое же.

Один молодой мастер, Трк-Иик — Древко-Глаз, несколько лет работал рядом с Чик-Ииком и в конце концов научился делать копья не хуже. Его копья получались не хуже, но за ними почти никто не приходил. Все просили работу Чик-Иика.

Трк-Иик пришёл ко мне злой и положил рядом своё копьё и копьё Чик-Иика. Я проверил оба: его действительно было не хуже.

— Здесь все привыкли к работе Чик-Иика. Иди к Тук-Уму.

Трк-Иик показал, что там чужие.

— Женщины там тоже женщины. А хороших копий почти нет.

Через несколько дней он ушёл.

Через год Трк-Иик вернулся в гости. За ним пришли двое учеников из новой группы, на его копьях появилась собственная обмотка, а рядом шли две женщины. После этого другие молодые мастера уже сами начали спрашивать, где их работу будут ценить выше.

Я отправлял хорошего плетельщика туда, где сумки были плохими. Человека, умеющего делать лёгкие шляпы, — туда, где мужчины таскали на головах тяжёлые корзины из перьев. Молодого копейщика — в группу без известного мастера.

В каждой группе мода выглядела немного иначе. Где-то больше дорожили маной старых копий, где-то подарками, где-то шляпами или раковинами. Но копьё, сумка, подарок и известное имя мастера узнавались уже почти везде, куда я доходил.

И примерно тогда на одном из обычных хвастовств мужчина по имени Мм-Ток — Тёмный Камень — достал из сумки чёрный блестящий кусок.

Я попросил камень и ударил по нему. Откололась тонкая пластина с такой кромкой, что я тут же порезал палец.

Улыбка у Мм-Тока исчезла.

— Где ты это нашёл?

Вокруг сразу стало тихо. Обычно на хвастовстве расспрашивали владельца остальные. Теперь вопросы задавал Большой.

Глава 18. Мода. Часть 4 + научная.

Часть IV

Мм-Ток нашёл чёрный камень в двух переходах от своей стоянки, на склоне, где после дождей обнажалась тёмная порода. Сам он принёс кусок потому, что тот блестел. Никакого применения не придумал и на хвастовстве собирался предложить его женщине.

На следующий день мы пошли к месту вдвоём, потом за нами увязались ещё шестеро. Выход оказался небольшим, но материала хватало. Я показал, как выбирать куски без крупных трещин и получать тонкие режущие сколы. Камень был хрупким, зато кромка выходила такой острой, что обычный хороший отщеп рядом казался грубым.

Мм-Ток получил первый нормальный наконечник. На вечернем хвастовстве он рассказывал о находке так долго, что успел трижды повторить, как я порезал палец. Женщины слушали. Мужчины на следующий день пошли искать чёрный камень.

Теперь потеря копья действительно стала неприятной. Обычный наконечник можно было заменить возле любой подходящей россыпи. За чёрным камнем приходилось идти. Его берегли, меняли между группами, дарили. Маленький кусок уже считался хорошим подарком.

Одними наконечниками чёрный камень не ограничился. Через год я увидел чёрную пластинку на шляпе, потом на сумке. Один мужчина привязал её к середине древка, где она ничем не помогала.

Я спросил, зачем ему пластинка там, где от неё нет никакой пользы.

Он с достоинством объяснил: издалека видно, что у него есть чёрный камень. Я больше не спорил.

К тридцати годам я уже узнавал группу издали по тому, как выглядели её мужчины. У людей Тук-Ума носили короткие шляпы с широким рядом раковин. Дальше к востоку предпочитали длинные перья и почти не украшали сумки. В одном месте старое копьё с большой маной ценилось настолько, что потёртое древко привлекало к владельцу больше внимания, чем новый чёрный наконечник у соседа.

Там же мне пришлось разбирать наследственный спор. Умер старый мастер На-Трк — Рука-Древко. Он оставил двух взрослых сыновей, дочь и знаменитое копьё. Оружию было больше двадцати лет. Наконечник меняли как минимум дважды, древко — несколько раз, от первоначальной обмотки ничего не осталось. Но все знали его историю.

После смерти На-Трка каждый из троих детей считал, что знаменитое копьё должно достаться ему. Вдова спокойно выслушала всех и забрала оружие себе.

— Первое перо ему дала я.

С этим аргументом никто не справился. Я тоже не стал.

Меня всё реже звали разбираться в обычных спорах. Люди сами помнили происхождение вещей, мастера защищали свои узоры, женщины обсуждали мужчин, молодые уходили учиться. Иногда я узнавал о новой привычке только после того, как приходил в соседнюю группу и видел её уже у нескольких семей.

Мои собственные женщины тоже менялись. На-Плип состарилась раньше меня. Пальцы оставались длинными и ловкими, но в воду она уже заходила осторожно: правое колено болело после старой травмы. Тик-Кар умерла после короткой болезни с жаром. Новые женщины продолжали появляться. Одна несколько лет пыталась забеременеть именно от Большого и каждый месяц злилась всё сильнее. Потом родила от другого мужчины и успокоилась.

Я давно перестал искать объяснение. Возможно, наши линии уже слишком далеко разошлись. Возможно, мне особенно не повезло с нынешним телом. Проверить было невозможно.

Примерно в тридцать три года я пришёл в группу, где не был несколько сезонов. У воды сидел молодой мужчина, которого я не помнил. Перед ним лежало старое копьё с треснувшим у основания наконечником. Мужчина осторожно снимал обмотку, сохраняя целые куски шнура. Рядом мальчик лет семи наблюдал за работой.

— Почему не сделать новое? — спросил ребёнок.

Мужчина объяснил, что в этом копье уже много удачи. Его сделал мастер из другой группы, отец нынешнего владельца добыл им крупную птицу, потом оружие перешло к сыну. Новый камень будет новым камнем, но копьё останется прежним. Он говорил это ребёнку, которого я никогда не учил.

На соседнем костре женщина разбирала сумку молодого ухажёра и смеялась над бесполезной костью. Дальше мужчина хвастался подарком мастера из группы Тук-Ума, а у воды двое детей спорили, чья шляпа красивее. Никто не ждал моего решения и даже не смотрел, замечаю ли я происходящее. Я сел рядом с На-Плип и больше не искал, что ещё срочно надо исправить.

К этому времени Тик-Клок уже редко сидел без работы. Он чинил сумки и ремни для половины ближайших семей и по-прежнему сердился, если видел узел, который проще было разрезать, чем развязать. Однажды я застал его за новой сумкой для молодой женщины. Она хотела широкие лямки и три отдельных кармана. Тик-Клок отказался от третьего: карман получался настолько маленьким, что туда не помещалось ничего полезного. Женщина возмутилась, потому что у подруги было три. Тик-Клок спокойно распустил уже начатый кусок и сказал, что тогда пусть подруга ей и плетёт. Через час они сошлись на двух карманах и длинной петле для подарков.

Ам-Ти-ти превратился в человека, которого звали на хвастовство даже тогда, когда он сам ничего не собирался показывать. Он помнил, кто где нашёл вещь, кому обещал подарок и кто пытался второй раз рассказать одну и ту же удачную историю как новую. Если человек начинал слишком долго хвалить обычную раковину, Ам-Ти-ти перебивал вопросом, что тот собирается с ней делать. Зато хорошее применение мог расхвалить так, что владелец ещё несколько дней ходил довольный. Я ни разу не назначал его распорядителем хвастовства; однажды просто обнаружил, что все уже ждут, когда он даст следующему говорить.

Кк-Ква остался таким же недоверчивым к чужим словам. Новый наконечник он сначала бил о сухое дерево, потом резал им шкуру, потом давал соседу и смотрел, что тот испортит. Чёрный камень понравился ему сразу, но украшать им шляпу он отказался: если вещь режет лучше обычной, она должна резать. Однажды он обменял три красивых раковины на небольшой кусок, сделал наконечник, сломал его на второй охоте и весь вечер ругался. Утром пошёл менять ещё три раковины. Ни один из троих не стал тем, кем я когда-то собирался его сделать, но рядом с ними мне уже почти не приходилось показывать одно и то же дважды.

Через несколько лет возле одного из тайников появилась новая ток-ток-аа. Я уже медленнее поднимал камни и попросил молодого ученика принести несколько плоских плит, не объясняя зачем. Череп нашёл сам. На записи указал время, направление к ближайшим группам и тайник.

Радость. Живу здесь двадцать лет. Я всё ещё местный Большой. Меня знают далеко. Хорошие маленькие люди. Детей у меня так и нет. Мода работает. Металл так и не сделал. Не нужен. Камней накопил много. Если найдёшь — забирай. Учи их, если меня уже не будет. Они не глупые. Здесь просто можно жить проще. Люблю. Скучаю. Счастье моё.

Я несколько раз перечитал знаки. Потом добавил ещё один ориентир к тайнику и ушёл. Счастье так и не отвечала.

К сорока годам я знал уже столько групп, что перестал считать. Между ними постоянно переходили женщины, молодые мужчины, мастера и отдельные семьи. Никто не называл это одним народом, но почти везде я узнавал знакомые вещи.

В одной группе хвастовство превратилось в настоящее представление. Мужчина выходил к костру, раскладывал перед собой вещи и рассказывал истории так долго, что дети успевали уснуть. Самое почётное применение предмета теперь иногда было неожиданным и действительно полезным. Один человек придумал использовать раковину как маленький сосуд для краски. Другой сделал из кости приспособление для вытаскивания горячих камней. Третий гордо показал палку с отверстием, через которое можно было смотреть на солнце. Для чего — не знал. Его высмеяли.

В другой группе подарки стали настолько важны, что человек, оставивший хорошую вещь себе, начинал оправдываться. Я вмешался только тогда, когда молодой охотник хотел подарить единственное рабочее копьё перед опасным выходом. Объяснил, что мёртвый щедрый мужчина женщинам обычно менее интересен, чем живой.

Шляпы тоже пережили несколько мод. Огромные постепенно исчезли после того, как двое мужчин подряд зацепились ими за ветви, убегая от крупного варана. Никто не погиб, но один потерял половину перьев и неделю терпел насмешки. Через сезон модными стали более низкие шляпы. Потом кто-то придумал длинное перо сзади. Оно почти не мешало. Через год такие перья были повсюду.

Чёрный камень разошёлся дальше, чем я ожидал. В некоторых группах его не хватало на настоящие наконечники, поэтому маленькие кусочки использовали как знаки богатства. Я однажды увидел ребёнка с чёрной пластинкой на шее и спросил, откуда она. Оказалось, дед получил её за сумку, отец унаследовал и подарил сыну. Камень ни разу не использовали по назначению.

Медь и золото такой роли не получили. Их продолжали приносить прежде всего мне. После моего сорокалетия один молодой человек пришёл из дальней группы с тяжёлым зелёным камнем и потребовал, чтобы Большой немедленно его съел. Я повторил старое правило про одиночество. Он расстроился: хотел потом хвастаться, что лично видел кормление.

На-Плип к этому времени почти не ходила далеко. Однажды у костра я рассказал ей, что в другой группе люди уже спорят, какие камни Большой любит после рыбы, а какие после мяса. Она долго смеялась, потом спросила, действительно ли я ем их только в одиночестве.

— Конечно. Поэтому ты ни разу не видела.

Она засмеялась ещё сильнее.

На-Плип заявила, что всегда подозревала обман, но камни всё равно красивые, а мужчинам полезно чем-нибудь заниматься.

Она умерла через два сезона. Просто не проснулась утром. Накануне ела рыбу, ругалась на плохо сплетённую сумку молодой родственницы и заставила меня передвинуть циновку, потому что от костра шёл дым. Утром лежала на боку с рукой под щекой.

Я похоронил её возле воды. Несколько женщин хотели положить рядом подаренные ей вещи. Я разрешил только старую раковину с первой сумки. Остальное На-Плип сама бы раздала живым.

После её смерти я стал чаще уходить в другие группы. Молодые женщины всё ещё иногда предлагали жить вместе, некоторые действительно оставались. Ни одна уже не ждала от меня ребёнка: к этому времени все знали, что у Большого с местными женщинами детей не бывает. Возвращаться после долгого пути к прежнему костру стало тяжелее, и я всё чаще задерживался там, где меня заставала ночь.

Для местных мужчина глубоко за сорок был уже очень старым. Волосы поседели, зубов стало меньше, после длинного перехода болели колени. Молодые шли быстрее и иногда брали мою сумку. Первое время я отказывался. Потом понял, что гордость не делает ноги моложе.

Теперь можно было прийти в группу, где я не появлялся десять лет, и увидеть знакомые вещи у людей, которых я никогда не учил.

В одной группе мне показали копьё, которое называли работой Трк-Иика. Сам Трк-Иик умер несколько лет назад. Древко было новым, наконечник тоже. От его настоящей работы оставалась только знакомая обмотка, которую уже дважды заменяли по старому образцу. Владелец всё равно называл оружие копьём Трк-Иика и перечислил двух прежних хозяев прежде, чем рассказал о собственной добыче.

В другой группе украшенные копья выглядели богато, но на охоту часть мужчин брала обычные заострённые древки. Возле туши они выбивали свежие отщепы и после разделки оставляли их там же. Один молодой мужчина аккуратно снял с парадного копья раковины, чтобы не разбить, а само оружие положил под навес и ушёл проверять ловушки с простой палкой.

Я спросил, почему он не берёт хорошее копьё. Мужчина посмотрел на раковины, потом на кусты впереди и объяснил, что там оно только за всё цепляется. На обратном пути он снова повесил раковины на древко и вечером вышел с ним к женщинам.

Ещё дальше мужчины устроили соревнование сумок наоборот. Теперь особенно ловким считался тот, кто мог уйти на два дня с самой маленькой сумкой и вернуться не голодным. Первые участники повыбрасывали почти всё лишнее и были очень довольны собой. Потом двое молодых вернулись настолько голодными, что съели чужой запас рыбы и получили по голове от хозяина. После этого женщины перестали восхищаться пустыми сумками и начали проверять, есть ли внутри хотя бы еда, трут и шнур.

В одной из восточных групп старый мастер дарил каждому ученику первое копьё и оставлял на древке свою обмотку. У костра я насчитал сразу семь его работ у семи разных мужчин. Женщины, рассматривая нового ухажёра, спрашивали, кто сделал его копьё и сумку. Чуть дальше это никого не интересовало: там весь вечер спорили о возрасте двух старых копий и вспоминали, кто каким из них добыл первую крупную птицу.

В соседних стоянках мне попадались совсем другие предпочтения. Где-то молодой охотник с новым чёрным наконечником проигрывал старшему мужчине с потёртым наследным копьём. Где-то женщина прежде всего заглядывала в сумку и только потом смотрела на оружие. Молодые, встречаясь на общих охотах, спорили, чья одежда и копья выглядят лучше, а потом всё равно обменивались наконечниками, перьями и способами плетения.

Однажды молодой человек из дальней западной группы рассказал, что у них тоже знают Большого. Самого Большого там никто никогда не видел, но мужчины носят сумки, дарят копья и считают старое оружие удачливее нового. До них было несколько дней пути. Мне было уже далеко за сорок, и я решил сходить посмотреть.

Первый день пути я прошёл нормально. На втором начал отставать. Молодые спутники несколько раз предлагали нести мою сумку, и к полудню я отдал её самому настойчивому. Копьё оставил себе. Оно было старым, несколько раз отремонтированным и совершенно обычным. Если бы кто-нибудь спросил, сколько в нём маны, пришлось бы долго считать.

Дорога шла через сухие холмы, потом спускалась к широкой долине. В низинах держалась вода, возле неё попадались следы хоботных и крупных ящериц. Мы не торопились. Мне уже не хотелось доказывать молодым, что Большой способен идти с их скоростью. На четвёртый день увидели дым.

Группа оказалась крупнее ожидаемого. Несколько десятков семей жили возле длинной полосы воды. Укрытия стояли на сухом возвышении, рыбу сушили на жердях, дети таскали небольшие корзины. Ещё издали я увидел на мужчинах знакомые сумки, перья и украшенные древки.

Нас встретили настороженно, но без угроз. Мои спутники знали нескольких женщин, когда-то ушедших сюда, поэтому чужими мы оставались недолго. Меня рассматривали особенно внимательно: высокий седой старик был необычен, но никто не узнал во мне кого-то из старых рассказов.

Первого мужчину звали Клок-Фу — Кость-Свист. Он носил на шее длинную птичью кость с отверстием и умел свистеть через неё так громко, что дети слышали с другого конца стоянки. На голове у него была низкая шляпа с двумя тёмными перьями. Сумка хорошая, плотно сплетённая. На древке копья висели три маленькие раковины. Я уже собирался похвалить оружие, когда заметил второй наконечник. Камень стоял не только сверху. На нижнем конце древка был закреплён ещё один.

Сначала я решил, что Клок-Фу использует копьё как двусторонний колющий шест. Потом увидел второе такое же у другого мужчины. Потом третье.

Нижний наконечник явно мешал. Клок-Фу не мог поставить копьё на землю и постоянно держал его на весу. При ходьбе камень цеплялся за траву. Один мужчина обмотал нижнюю часть шкурой, чтобы не порезать собственную ногу. Я спросил Клок-Фу, зачем второй наконечник. Он удивился вопросу.

— Так правильно.

— Почему?

Клок-Фу показал наверх, потом изобразил большого человека.

— Большой сказал.

Я решил, что неправильно понял.

— Большой сказал делать камень сверху и снизу?

Клок-Фу подтвердил. Несколько мужчин рядом тоже.

— Это неудобно.

Они согласились. Нижний камень иногда мешает.

— Тогда зачем?

Ответ не изменился. Большой сказал.

Я взял копьё, показал, как нижний наконечник цепляется за землю, как мешает поставить оружие рядом с костром и как легко самому порезать ногу. Клок-Фу терпеливо дождался конца демонстрации.

— Большой знает лучше.

Историю рассказала старая женщина Хр-Кар — Старая Ворона. В её детстве копья ещё были с одним наконечником. Потом из другой группы пришла женщина и объяснила, что настоящее удачливое копьё должно иметь два острых конца: передний берёт добычу, нижний не выпускает удачу назад. Та женщина слышала это от матери, мать — от какого-то мастера, а мастер, конечно, получил правило от Большого. Клок-Фу спросил, почему я так уверенно называю их копья неправильными.

— Потому что я Большой. Я такого не говорил. Это же неудобно.

Несколько человек засмеялись, решив, что длинный старик шутит. Я повторил то же самое уже без улыбки.

Клок-Фу перестал смеяться. Он осмотрел меня снизу вверх, задержался на седых волосах, худых руках и старом копье без второго наконечника.

— Нет.

— Почему?

Он показал руками далеко вверх, потом на ближайшую гору.

— Большой — большой как гора. А ты просто длинный.

Я начал смеяться.

И я смеялся, пока в старой груди хватало воздуха. Потом он закончился. А сделать новый вдох уже не было сил.

Научная справка

Время и люди Мата-Менге. Останки гоминин из Мата-Менге в бассейне Соа на центральном Флоресе датируются примерно 700 тысячами лет назад. Находки включают фрагмент нижней челюсти, зубы и исключительно маленькую плечевую кость взрослого человека. Новые материалы подтверждают, что эта линия уже тогда отличалась очень небольшими размерами тела. Морфология одного из зубов особенно близка к ранним яванским Homo erectus, что поддерживает гипотезу происхождения флоресской линии от ранних азиатских Homo erectus с последующим сильным островным уменьшением размеров тела.

Изоляция Флореса. Флорес относится к Уоллесии и в плейстоцене не соединялся сухопутным мостом с материковой Юго-Восточной Азией даже при низком уровне моря. Каменные изделия на острове известны как минимум примерно с 1,02 миллиона лет назад. Следовательно, предковая человеческая популяция должна была преодолеть один или несколько морских проливов. Археология не позволяет установить, было такое переселение намеренным или случайным.

Каменная технология. В Мата-Менге обнаружена технологически простая каменная индустрия: ядрища, отщепы и модифицированные отщепы из местного сырья. Среди использованных пород зафиксированы андезит, базальт, риолит, туф, окремнённый туф, халцедон и опал. Изделия демонстрируют технологическую преемственность с гораздо более поздними комплексами Флореса. Археологические данные не требуют существования развитой ашельской индустрии у людей Мата-Менге.

Среда. Палеоэкологические данные указывают для бассейна Соа этого времени на сравнительно сухой климат и преимущественно открытую, саванноподобную среду с постоянными или сезонными влажными участками и водоёмами. Такая мозаика обеспечивала доступ к рыбе, растениям и наземным животным, но конкретные способы рыболовства, плетения и изготовления органических снастей археологически почти не сохраняются.

Фауна. В ранне- и среднеплейстоценовых комплексах бассейна Соа вместе с каменными изделиями известны островные хоботные, комодские вараны, крупные крысы, птицы и крокодилы. Для более ранних уровней известны также гигантские черепахи. Крупные плацентарные хищники, характерные для материковой Юго-Восточной Азии, в соответствующей островной фауне отсутствуют. Это делает экологическую обстановку Флореса резко отличной от материковой.

Размер мозга. У позднего Homo floresiensis из Лианг-Буа объём мозга составлял около 400 кубических сантиметров. Для гоминин Мата-Менге черепа, позволяющего непосредственно определить объём мозга, пока не найдено. Поэтому небольшой мозг их более поздних потомков позволяет обсуждать раннее уменьшение, но не даёт точного значения для людей, живших около 700 тысяч лет назад.

Обсидиан. Обсидиан известен в археологических комплексах Флореса более позднего времени, что подтверждает наличие этого сырья на острове или доступ к нему в региональных системах обмена. Прямых данных о применении обсидиана именно гомининами Мата-Менге около 700 тысяч лет назад недостаточно; его использование в художественной части является допустимой реконструкцией при наличии природного источника, но не установленным фактом конкретного памятника.

Геология и металлы. Флорес является частью активной островной дуги с гидротермальными рудными системами. На острове известны проявления меди, золота и других металлов. Эти геологические образования значительно древнее времени действия главы, поэтому соответствующие минералы существовали и в плейстоцене. Однако положение доступных на поверхности выходов 700 тысяч лет назад восстановить невозможно. Наличие в художественном тексте отдельных доступных человеку самородков или ярких медных минералов является геологически возможной реконструкцией, а не археологическим свидетельством металлургии.

Органические технологии. Дерево, растительные волокна, шкуры, перья, плетёные сумки, шляпы, древки, сети и другие органические изделия почти не имеют шансов сохраниться в открытых тропических отложениях на протяжении сотен тысяч лет. Поэтому простота сохранившегося каменного инвентаря сама по себе не позволяет восстановить полный набор навыков, социальных традиций и органических технологий древней популяции.

Глава 19. Без лица. Часть 1.

Глава 9. Без лица

Вид Радости: среднеплейстоценовый человек

Время: около 600 тысяч лет назад, средний плейстоцен

Место: Восточная Африка, большая речная долина на территории будущей Эфиопии

Часть I

Иик-Топ снова полез в воду раньше, чем я успел закончить с верёвкой.

Я окликнул его и запретил трогать дальнюю ловушку.

Он остановился по колено в мутной воде и посмотрел туда, где между двумя рядами прутьев темнело горлышко ловушки. До неё оставалось шагов десять. Для меня — мелочь. Для семилетнего мальчишки, которого течение уже однажды сбивало с ног, — достаточно.

Иик-Топ показал на себя, потом на ловушку и напомнил, что вчера я обещал пустить его дальше. Я действительно обещал, только вчера вода стояла ниже.

Вчера вода стояла ниже; сегодня обещание пришлось отменить.

Он недовольно шлёпнул ладонью по воде. Брызги долетели до Шш-На — Волосы-Руки, моей нынешней женщины. Густые волосы падали ей до лопаток, а руки редко оставались свободными: младший ребёнок висел на бедре, второй ладонью она уже перебирала корни. Шш-На вытерла щёку плечом и показала мне на сына.

— Сам обещал. Теперь сам слушай. Иик-Топ услышал и ухмыльнулся.

Я подтянул ближнюю ловушку. В плетёной воронке бились четыре небольшие рыбы и сидел рак, зацепившийся клешнёй за прут. Иик-Топ тут же забыл об обиде, полез помогать, получил клешнёй за палец и отдёрнул руку. Шш-На засмеялась первой.

Рядом с костром сох большой горшок. Третий за последние две луны. Первый лопнул при обжиге, второй прожил дней десять и развалился, когда женщина поставила его на холодный мокрый камень сразу после огня. Этот я сделал толще у дна и сушил медленнее. Люди уже привыкли, что в нём можно варить корни и мясо, но стоило предложить кому-нибудь самому потратить несколько дней на глину, разговор заканчивался.

На-Бум — Рука-Плечо — проходил мимо с копьём и задержался возле горшка. Правое плечо у него было заметно тяжелее левого: много лет он бросал длинное копьё одной рукой. Он поднял сосуд, прошёл несколько шагов, затем вернул на место и постучал по своей плетёной корзине. Корзина была легче. Варить в ней было нельзя, но На-Бума это явно устраивало. Шш-На засмеялась.

Я уже собирался вытаскивать вторую ловушку, когда выше по берегу закричала женщина.

Крик был не испуганный. Скорее злой и зовущий. Так кричали, когда находили раненого зверя, чужой след или человека, который сделал что-то настолько неправильное, что разбираться одному не хотелось.

Мы поднялись к ней. У кромки воды лежало тело.

Течение прижало мужчину боком к корням. Кожа на спине побелела и разбухла, одна ступня застряла между ветками. Женщина, которая его заметила, держала детей за плечи и не давала подойти ближе.

Я вошёл в воду и перевернул мёртвого.

Руки были связаны за спиной. На шее темнел глубокий разрез. Лица не было.

Не разбито камнем, не объедено. Мягкие ткани сняли до кости. На скуле и возле носового отверстия остались тонкие следы лезвия.

Я провёл пальцем по одному из них и вспомнил Счастье.

Она рассказывала о мужчине, который убивал людей и снимал лица. Намного позже Умница встретила женщину с тем же почерком. Я считал их двумя разными реинкарнантами. За столько жизней я привык к тому, что среди нас встречались люди с одинаково плохими идеями.

У мертвеца не хватало верхней фаланги левого мизинца. Старая потеря: край давно зажил. На правой голени под кожей прощупывался криво сросшийся перелом, из-за которого кость выступала наружу небольшим бугром. Я запомнил оба признака. Лицо мне уже ничем помочь не могло.

На-Бум стоял на берегу и смотрел на связанные руки.

— Наш? Я покачал головой. Никто его не знал. Тело пришло сверху.

Мне хотелось пойти вверх по реке сразу. Две давние встречи, о которых рассказывали Счастье и Умница, до сих пор не имели продолжения. Теперь тот же способ убийства появился у моей воды, и я хотел понять, кто его повторил.

Потом я посмотрел на Иик-Топа, Шш-На с младшим ребёнком и остальных.

Один я не пройду через несколько чужих охотничьих территорий. Оставить семью на неизвестный срок тоже не получится.

Сказать группе, зачем мне понадобилось идти за этим человеком, я не мог. У воды уже спорили, что делать с телом, и мне оставалось убедить остальных идти вверх вместе со мной.

К вечеру тело лежало в стороне от воды, а вокруг собрались взрослые. Я показал вверх по реке.

Я показал вверх по реке и сказал, что плохое пришло оттуда.

Ток-Шр — Камень-Трава, один из старших мужчин, сразу ткнул пальцем в свежие следы антилоп возле воды: утром он видел стадо здесь же.

Я ответил, что сегодня звери ещё здесь, а потом могут уйти. Стадам было совершенно безразлично, что где-то зарезали человека, и Ток-Шр знал охоту достаточно хорошо, чтобы сомневаться.

Шш-На положила младшего на землю, поставила передо мной обе наши корзины и добавила мешок со шкурами. Я пообещал нести тяжёлое сам. Когда она спросила, далеко ли идти, мне осталось только показать вверх по течению: я действительно не знал.

На-Бум предложил просто уйти ниже по реке. Мне пришлось продолжить собственную выдумку: если плохое приходит сверху по воде, оно доберётся и туда, значит, искать надо источник.

Ток-Шр спросил, сколько идти. Я честно ответил только на это: не знаю. После этого ругани стало больше, чем от самого трупа.

Одна женщина отказалась тащить грудного ребёнка неизвестно куда. Её мужчина напомнил, что выше живут родственники и у них можно остановиться. Другой сказал, что родственники живут далеко и за ними начинаются чужие. Шш-На молчала дольше всех. Потом посмотрела на тело без лица, на меня и начала перекладывать вещи так, чтобы самые тяжёлые корзины достались взрослым мужчинам.

Она мне не поверила. По крайней мере не полностью. Но пошла.

Утром мы снялись с места.

Первый день оказался лёгким. Дети ещё воспринимали дорогу как событие. Иик-Топ бежал то впереди, то возвращался к младшим, дважды просился нести моё копьё и оба раза получал отказ. На-Бум нёс большой горшок и каждые полчаса демонстративно менял руку.

К вечеру На-Бум вернул горшок мне: дома вещь была хорошая, на многодневной дороге — моя проблема. Дальше нёс его я.

На второй день берег стал каменистым. Приходилось обходить заросли, несколько раз подниматься выше воды и снова спускаться. Один маленький ребёнок начал отставать. Его мать сначала подгоняла, потом взяла на руки вместе с корзиной. Через час корзину нёс её мужчина, ещё через час ребёнок сидел у него на плечах.

Иик-Топ держался дольше. Ближе к вечеру молча подошёл ко мне и протянул небольшой мешок, который с утра категорически не позволял никому трогать. Я взял.

Он сделал вид, что просто хотел освободить руки для копья.

На третье утро горшок разбился.

Я поставил его возле дерева, пока помогал вытаскивать застрявшую корзину. Кто-то из детей задел край, сосуд упал на камень и раскололся от дна до горловины. Шш-На посмотрела на черепки.

Шш-На посмотрела на черепки и вопросительно подняла брови, будто предлагала не забыть их тоже. Я бросил в неё кусочком глины. Она увернулась и впервые за дорогу улыбнулась.

Ночью вокруг стоянки ходили гиены. Мы почти не видели их, только слышали хриплые крики и иногда замечали глаза за границей света. Мужчины по очереди подкладывали дрова, женщины держали маленьких детей ближе к середине. Иик-Топ дважды просыпался и спрашивал, далеко ли ещё.

На четвёртый день мы увидели человеческие следы.

Ещё через несколько часов впереди закричали.

Первая группа была почти своей. Сначала к нам вышли мужчины с копьями. Потом один узнал На-Бума, другой — женщину рядом с Шш-На. Через несколько минут люди уже толкались у воды, разглядывали детей и выясняли, кто от кого родился.

Старуха с провалившимися щеками схватила Иик-Топа за подбородок, повернула лицо к свету и потребовала показать зубы. Он вырвался и спрятался за мной.

Старуха спросила, чей он.

Женщина назвала его погибшую мать.

Иик-Топ перестал прятаться. Старуха помнила её ребёнком.

Мы остались на два дня.

Утром местные нашли стадо антилоп на открытом участке выше воды. Их способ загона отличался от нашего. Двое мужчин ушли далеко с подветренной стороны, остальные ждали в низине, пока те медленно сместят стадо к каменистому проходу.

Я сначала хотел предложить свой вариант, потом закрыл рот. Их способ работал лучше.

Когда антилопы пошли между камнями, первое копьё промахнулось. Второе вошло самке в бок. Раненое животное развернулось и пошло прямо на молодого мужчину, который стоял ближе всех. Он замер.

Мэ-Э — Антилопа-Ухо, сухой местный охотник с оторванным краем уха, ударил его плечом в сторону. Рога прошли там, где секунду назад был живот. Мэ-Э развернулся и всадил копьё за лопатку.

После разделки молодой рассказывал женщинам, что специально задержался перед антилопой, чтобы она повернула к Мэ-Э.

Мэ-Э сидел рядом и слушал. Когда рассказ дошёл до того, как молодой якобы «позвал» зверя на себя, он приложил ладонь ко лбу и изобразил человека, который от страха забыл, куда бежать.

Женщины захохотали. Молодой толкнул его в плечо и продолжил историю ещё громче.

К вечеру одна из женщин нашей группы переложила корзину к местному мужчине. Старший её ребёнок решил остаться с бабкой, младший полез за матерью.

Зато утром к нам присоединилась местная женщина с девочкой лет пяти. Мужчина из нашей группы, возле которого она спала ночью, нёс теперь две корзины вместо одной и старательно делал вид, что это ничего не меняет.

Я показал местным маленький горшок, переживший дорогу. В нём сварили жёсткие корни. Одна женщина попросила оставить сосуд.

Когда я предложил показать, как сделать новый, женщина ткнула пальцем в наши корзины, потом в горшок и засмеялась: тащить его дальше пришлось бы не ей. Я оставил сосуд и больше не уговаривал.

До следующей группы шли ещё четыре дня.

Женщина, ушедшая с нами, первые сутки держалась рядом со своим новым мужчиной. На вторые начала злиться. Ребёнок устал, мужчина хотел идти до выбранного места ночёвки и несколько раз показывал вперёд. Она села.

Он ушёл шагов на двадцать, остановился и вернулся. Попытался взять девочку на руки. Та вцепилась в мать. Мужчина постоял рядом, потом снял с женщины корзину и пошёл медленнее.

На следующий день новый мужчина решил показать, что способен кормить семью, и один полез за раненой антилопой. Я догнал его уже у следа. Он несколько раз показывал на себя, уверяя, что справится, но всё-таки дождался второго охотника.

Вечером Иик-Топ спросил о женщине, оставшейся в первой группе: вернётся ли она. Я сказал, что может вернуться, если захочет, а может остаться там. Он ещё долго смотрел назад по берегу, хотя первой группы уже не было видно.

Во второй группе нас узнавали хуже. Сначала пришлось назвать женщин, потом их матерей. Один старик вспомнил Ток-Шра только после того, как тот показал старый шрам на бедре. Дети познакомились быстрее взрослых.

На второй день несколько мальчишек полезли за плодами на склоне. Один сорвался и влетел в густой куст. Ветки треснули под ним. Когда его вытащили, руки и ноги были покрыты царапинами, а на коже блестел белый сок.

Мать отмыла его водой и наорала на остальных детей.

К вечеру мальчик перестал нормально ходить. Сначала спотыкался, потом не смог удержать чашу. Мать поставила его на ноги — колени подогнулись.

Я вспомнил похожее отравление из другой жизни.

Растение было не тем же. Действие — слишком знакомым.

Нужные корни нашлись только ближе к темноте. Я растёр часть, приготовил слабый отвар и дал понемногу. Мать сидела рядом и смотрела на меня так, будто заранее решала, куда ударит, если ребёнок умрёт.

Ночью лучше не стало. Он дышал и мог говорить, но руки почти не слушались. Я дал ещё немного и больше не рисковал. Утром мальчик сам сел. Мать расплакалась только тогда.

Два дня она носила его на спине. Дети, которые были с ним на склоне, держались подальше. На третий день мальчик дошёл до воды сам, увидел тех двоих и позвал ловить ящерицу.

У опасного куста он остановился и заставил всех обойти по большой дуге.

Остаток средства я сохранил в коротком отрезке тростника. Выбрасывать то, на поиски чего ушло полдня, было жалко.

Пока ребёнок поправлялся, молодые мужчины метали лёгкие копья в круглый кусок коры, который дети катили по склону. Один наш парень трижды промахнулся и бросил копьё. Местная женщина засмеялась.

Он следующие два дня таскал воду больному мальчику вместе с её братом. Когда мы начали собираться, она положила свою сумку рядом с его вещами.

Парень посмотрел на мишень, в которую так и не попал, потом на неё и поднял обе корзины.

К концу следующего дня Ток-Шр догнал меня и ткнул пальцем в свежие следы антилоп: стада по-прежнему ходили у воды.

Он ничего не добавил. За много дней пути обещанного ухода стад никто не видел.

Я показал дальше вверх: плохое ещё там.

Ток-Шр смотрел на меня дольше обычного. Потом пошёл к остальным.

Перед уходом из второй группы пришлось ждать ещё полдня. Мальчик, которого отравил сок, проснулся слабее, чем накануне, и мать отказалась двигаться, пока он не пройдёт сам от костра до воды.

Никто с ней не спорил.

На-Бум вернулся с пустыми руками, зато нёс на плече чужого спящего ребёнка. Иик-Топ тут же потребовал, чтобы его тоже понесли, и, услышав отказ, закрыл глаза и обмяк всем телом. На-Бум объявил его мёртвым и подхватил второй рукой. Через минуту оба ребёнка висели на нём, а он ходил между кострами и жаловался на внезапную старость.

Я сделал два совсем маленьких сосуда. Шш-На посмотрела на них и спросила, что я собираюсь варить в такой посуде. Я ответил: мало еды. Она справедливо заметила, что тогда и варить особенно нечего. Я всё равно сделал ещё один: маленький сосуд хотя бы можно было нести.

Местная женщина, которая собиралась уйти с нашим молодым мужчиной, наблюдала за работой. Потом села рядом и стала копировать. Её стенки получались толще моих. Я показал, где снять лишнее.

Она сняла слишком много и пробила дыру. Посмотрела на меня. Я ждал, что бросит.

Она залепила дыру новым куском и продолжила.

Когда мы уходили, сосуд остался сушиться у её матери. Женщина забрала только маленький кусок подготовленной глины, завернув во влажные листья.

Один из мужчин дважды упал с корзиной и после второго раза выбросил половину собранных камней. Я подобрал хороший кусок сырья, потянулся за вторым и остановился под взглядом Шш-На. В сумке остался один.

Она ничего не сказала, но Иик-Топ начал считать камни в моей сумке.

К ночи нас прижал к воде крутой склон. Возвращаться не хотелось. Впереди был узкий проход между камнем и рекой. Мужчины прошли, женщины с детьми остановились.

Течение било прямо в стену.

Мы перенесли детей по одному. Иик-Топ потребовал идти сам. Я разрешил, привязав короткую верёвку к его поясу.

Он прошёл половину, поскользнулся и повис на ней.

Когда выбрался, первым делом оглянулся: видел ли кто-нибудь. Видели все.

На-Бум изобразил, как великий охотник висит над водой и машет ногами.

Иик-Топ бросил в него грязью.

В ту ночь никто не спорил о том, стоило ли идти дальше. Все слишком устали.

Утром Шш-На нашла в сумке треснувший маленький сосуд. Она молча протянула мне две половины. Я выбросил их в воду.

Перед тем как уйти от второй группы, я проверил мальчика ещё раз. Он уже мог бегать, но мать всё равно не позволяла ему лезть на склон. Мальчик дождался, когда она отвернётся, и полез.

Через минуту мать поймала выздоровевшего мальчика за ногу, сунула ему маленькую корзину и отправила работать. Друзья сразу разбежались.

Он понёс корзину один и всю дорогу до следующей стоянки рассказывал, как тяжело быть почти взрослым.

Иик-Топ слушал и через некоторое время добровольно взял свой мешок обратно у меня.

Ночью оба мальчика уснули рядом. Утром отравленный ребёнок остался со своей группой, Иик-Топ пошёл дальше.

На первом привале Иик-Топ спросил, увидит ли его ещё. Я мог ответить только, что наши дороги когда-нибудь могут совпасть. Мальчику всё меньше нравились ответы без срока.

Ещё один день во второй группе ушёл на общую добычу. Никакого большого загона не получилось: мужчины нашли только несколько небольших животных в камнях. Дети прочёсывали траву и шумели больше, чем помогали.

Иик-Топ первым заметил зверька, выскочившего из-под корня, и бросил палку раньше взрослых. Не попал, зато развернул его к сетке из веток, которую держали женщины. Добычу поймали.

Иик-Топ до вечера рассказывал, что охота была его. На-Бум заставил его вспомнить, кто держал сетку и кто в итоге поймал зверька, после чего торжественно отдал ему самый маленький кусок мяса. Насмешку Иик-Топ понял, только увидев порции остальных детей.

На последней ночёвке перед третьей группой я пересчитал людей у огня и поймал себя на том, что ищу женщину, оставшуюся далеко позади. Её места между детьми уже не было. Зато рядом сидела новая женщина из первой группы и расчёсывала дочери волосы. Иик-Топ спросил, стала ли она теперь нашей. Я ответил: пока идёт с нами — наша. Его этот ответ устроил быстрее меня.

Глава 19. Без лица. Часть 2.

Часть II

К третьей группе мы шли четыре дня.

На втором переходе новая пара поссорилась снова. Он хотел дойти до знакомого места, она остановилась возле ручья: девочка уже плакала от усталости. Мужчина ушёл шагов на двадцать, постоял и вернулся. Ночевали у ручья.

Утром он взял девочку на плечи раньше, чем она попросилась.

На четвёртый день нас встретила Пла-Шш — Плоские Волосы. Когда-то она ушла из нашей группы молодой женщиной, потом перешла ещё раз и теперь жила здесь с другим мужчиной и тремя детьми.

Она тоже сначала смотрела на меня без узнавания. Потом заметила старый шрам у Ток-Шра, хлопнула его по груди и рассмеялась.

Через неё нас пустили к воде.

Вечером Пла-Шш перечисляла людей, которых помнила. На половину имён приходилось отвечать жестом смерти. Один мужчина оказался жив, но давно ушёл на север. Женщина, которую Пла-Шш помнила ребёнком, теперь шла с нами и несла собственного сына.

Ночью выше по течению прошёл дождь. Утром вода поднялась.

Двое мужчин и трое детей оказались на небольшом островке, куда вечером перетащили часть вещей. Теперь протока между ними и нами стала глубже и быстрее.

Мы натянули верёвку между деревом и выступом на островке. Взрослые переходили по одному. Корзины пускали отдельно.

Один мальчик решил, что уже видел достаточно, и полез следом.

Течение развернуло его боком. Он отпустил одну руку.

Пла-Шш закричала. Мужчина на островке успел схватить ребёнка за плечо, я натянул верёвку выше. Оба выбрались.

Вечером Пла-Шш заставила мальчика и ещё двоих детей распутывать мокрую верёвку до темноты.

— Взрослые полезли — вы полезли. Теперь взрослые сидят, вы работаете.

Иик-Топ слушал внимательно и старался не смотреть на меня.

Местная женщина, обмазывавшая глиной край очага, заметила мои маленькие сосуды. Она не умела делать горшки, зато сушила толстый слой глины так, что он редко трескался. Показала, как смешивает её с мелко растёртой сухой землёй и сначала держит в тени.

Следующий сосуд я сделал по её способу. Он пережил остаток пути.

После третьей группы один из мужчин предложил срезать большую излучину и уйти от воды на восток. Путь получался короче. Я отказался и снова показал вверх по реке. Мужчина выругался, а Шш-На посмотрела на меня так, что продолжать объяснение не потребовалось.

У третьей группы мы задержались дольше, чем собирались.

После переправы половина вещей промокла. Шкуры пришлось сушить, трут спасали отдельно. Пла-Шш воспользовалась этим и начала таскать меня по стоянке, показывая людей, которых считала своими родственниками.

Одного мужчину она называла братом, хотя общий предок у них был настолько далеко, что я перестал разбираться после третьего объяснения. Мужчина всё равно отдал ей часть мяса и позволил детям спать возле своего костра.

Иик-Топ вечером спросил, почему Пла-Шш ушла от нас, если здесь у неё тогда никого не было. Пла-Шш услышала.

Пла-Шш показала на своего первого мужчину.

Иик-Топ спросил, где он теперь.

Она указала на землю и сделала жест смерти. Потом показала на нынешнего. Иик-Топ задумался.

Поняв, что первый умер, Иик-Топ спросил про следующего. Пла-Шш засмеялась: если нынешний надоест, может появиться и другой.

Нынешний мужчина бросил в неё костью.

Она поймала и стала обгладывать.

На следующий день он сам помог мне искать подходящую глину. Не потому, что хотел горшок. Ему нравилось копать ямы, а я обещал отдать найденные в глине красивые камни детям.

Мы вернулись с двумя корзинами сырья и шестью бесполезными камнями.

Дети были довольны больше меня.

Перед уходом Пла-Шш дала Иик-Топу небольшой мешок сушёных моллюсков. Он спрятал его от остальных детей и съел половину на первом же переходе.

К вечеру его мучила жажда.

Шш-На выяснила причину, отобрала остаток и разделила между всеми.

Иик-Топ обиделся на Пла-Шш, хотя виноват был сам. Через день обида прошла.

Путь к четвёртой группе оказался суше. Река уходила от высокого берега, приходилось спускаться за водой. На одной ночёвке мужчины нашли старый костёр, но следы были давние. Мы всё равно поставили детей ближе к середине и не разжигали лишних огней.

Утром рядом появились свежие отпечатки ног.

Не хозяева следующей группы. Трое мужчин прошли вдоль воды ночью и не подошли.

Ток-Шр хотел идти за тремя ночными путниками. Я остановил его: нас много, если они захотят встретиться, покажутся сами. Он тут же напомнил, что за другим неизвестным человеком мы почему-то идём уже много дней. Я снова указал вверх по реке. От собственной выдумки отступать было некуда.

К четвёртой группе мы вышли ближе к вечеру. Нас заметили раньше, чем мы увидели стоянку. Пятеро мужчин перегородили берег, остальные увели детей выше. Никто из них не знал ни меня, ни Ток-Шра.

Мы положили часть копий на землю и ждали. На-Бум попытался показать своё «слабое» плечо детям за спинами взрослых. Никто не засмеялся. Он перестал.

Ночевать нам разрешили ниже основной стоянки. Двое хозяев сидели между нами и водой почти до рассвета; Ток-Шр посадил напротив двух наших. Утром обе пары выглядели одинаково злыми от недосыпа.

После разделки добычи напряжение немного спало. К вечеру молодые уже толкались на ровной площадке перед женщинами. Крупный местный мужчина уложил первого соперника, просто навалившись сверху. Второй был легче, пропустил захват, ушёл в сторону и подсек ногу.

Крупный вскочил и потребовал повторить. Пока они спорили, женщина, перед которой он особенно старался, села рядом с третьим мужчиной и попросила показать его нож.

Повтор всё равно состоялся. Крупный снова проиграл, на этот раз через плечо. Он лежал на спине и смотрел не на победителя, а туда, где женщина уже смеялась над чем-то другим. Позже при общей разделке мужчины принялись спорить об узлах: пятеро взрослых вязали и развязывали одну шкуру, пока женщина не подошла, не связала её третьим способом и не унесла.

Импортные копья интересовали меня больше. Один наконечник был закреплён почти так, как я когда-то учил людей далеко отсюда. Второй уже отличался. На вопрос о мастере мужчина показал вниз по реке, потом на другого человека и ещё дальше. Позже, меняя треснувший наконечник, он показал мне свой способ ремонта, а мой попробовал и отверг: его держался не хуже и требовал меньше работы.

Вечером после борьбы молодой мужчина из нашей группы ушёл сидеть к местной девушке. Он проиграл оба раза, разбил губу и выглядел счастливее победителя.

Её мать осмотрела его плечи, зубы и копьё. Потом потребовала показать сумку. Молодой не понял. Она сама открыла.

Внутри лежали два плохих отщепа, кусок сухого мяса и сломанный ремень.

Мать девушки посмотрела на дочь. Девушка пожала плечами.

На следующий день молодой починил ремень и обменял один плохой камень на хороший. Мать больше не вмешивалась.

На-Бум наблюдал за нашим обменом приёмами и спросил, кто кого учит. Мы с местным одновременно показали друг на друга. На-Бум покачал головой, будто такой ответ его не устраивал.

Вечером тот же местный мужчина принёс мне кусок хорошего камня в обмен на короткую верёвку, которую Шш-На сплела в дороге. Ни один из нас не договаривался об обмене заранее. Он просто положил камень рядом, взял верёвку и дождался, пока я кивну.

Один наконечник был сделан по старому способу, второй — уже иначе. Я запомнил местный ремонт и на следующем переходе попробовал его на своём древке.

Разговор о пропавшем ребёнке возник позже, когда дети четвёртой группы не вернулись к темноте.

Их нашли через час у мелкой заводи.

Одна женщина сказала, что год назад другого так и не нашли.

Я спросил, где его искали.

Мне показали берег, кусты, участок выше воды. Хищника не нашли, крови почти не было.

Кто-то вспомнил Кк-ии, ушедшую примерно в то же время. Она теперь жила в следующей группе.

Последний переход к пятой группе занял пять дней.

На второй день заболел младший ребёнок женщины, пришедшей с нами из первой группы. Ничего серьёзного: понос, слабость. Но идти прежним темпом стало невозможно. Ток-Шр ругался.

Женщина ответила, что может оставить ребёнка ему и идти быстрее. Ток-Шр замолчал. Мы сократили дневной путь.

На третий день На-Бум нашёл следы большого стада, уходившего от реки. Ток-Шр ткнул меня в плечо и с совершенно серьёзным лицом сообщил, что звери наконец уходят от моего плохого. Затем добавил: очень далеко — едят траву. На-Бум захохотал, даже Шш-На улыбнулась. Я только показал дальше по реке.

На четвёртый день пришлось обходить широкий заболоченный участок. Дети устали раньше полудня. Иик-Топ отказывался отдавать мешок, пока дважды не споткнулся; после второго раза протянул его мне, не глядя. Ночью Шш-На попросила уже наконец найти моё плохое и молча отдала мне ещё одну корзину.

Перед самым приходом к пятой группе мы нашли старую стоянку, которой давно не пользовались. В золе уже росла трава, одна жердь от укрытия лежала сгнившей. Ток-Шр предложил остановиться там на день. Шш-На сразу согласилась. Я хотел идти дальше.

На этот раз против меня встали почти все.

Дети устали, у одной женщины натёрло плечо ремнём, мужчина с новой семьёй нёс девочку уже второй день. Даже На-Бум положил копьё на землю и показал на солнце. Завтра. Я согласился.

Этот день оказался первым за долгое время, когда никто никуда не шёл. Женщины чинили ремни, мужчины перебирали наконечники, дети исчезли в кустах и вернулись с ягодами, половину которых взрослые запретили есть. Иик-Топ спал после полудня.

Я сел рядом с маленьким сосудом и впервые за дорогу не трогал его. Шш-На спросила, может ли плохое подождать один день. Услышав, что может, назвала его умным, а потом спокойно сказала, что вру я плохо. На вопрос, о чём именно, пожала плечами: не знает, но видит. Требовать объяснений она не стала.

До вечера я несколько раз собирался рассказать ей хотя бы часть правды и каждый раз отказывался. Давние встречи со Счастьем и Умницей потянули бы за собой слишком многое, а одного слова «убийца» было недостаточно, чтобы объяснить, зачем я тащу за ним детей через чужие земли.

На следующее утро Шш-На собрала вещи первой.

Больше про ложь не спрашивала.

Перед спуском к пятой группе Ток-Шр заставил мужчин проверить копья. Впереди были люди, которые нас не знали. Шш-На подтянула ремни на детских сумках, новая женщина из первой группы взяла дочь за руку. Мы шли почти месяц.

Потом мы спустились к чужой воде. Дети на этот раз шли молча: даже они поняли, что впереди нас никто не ждёт и никто не обязан радоваться нашему долгому приходу.

Пятая группа встретила нас хуже всех.

Первую фразу я понял только со второго раза. Местный мужчина говорил знакомыми словами, но гласные тянул иначе. Через несколько минут я услышал, как двое местных передразнивают На-Бума, и понял, что им наша речь кажется такой же смешной.

Нас пустили к воде, но отвели участок ниже своей стоянки. Лучшие места для ловушек трогать запретили. За мужчинами с оружием следили.

Первые два дня ничего не изменилось.

На третий молодой местный мужчина начал ходить возле одной нашей женщины. Сначала принёс плоды. Потом помог чинить ремень корзины. Её мужчина умер ещё до похода, поэтому никто не мешал.

К вечеру она сидела у местного костра.

На следующий день женщина хозяев ушла спать возле На-Бума. Утром её брат пришёл ругаться, На-Бум молча выслушал и показал на женщину. Та ответила брату сама.

После этого нас перестали считать совсем посторонними.

Старший хозяев показал на луну, потом на нас и вниз по реке: до следующей полной луны нас терпят, потом мы должны уйти.

Она стояла по пояс в воде и вытаскивала корзину с моллюсками. Передний зуб выступал сильнее остальных, особенно когда она ругалась на двух мальчишек, пытавшихся украсть добычу прямо из корзины.

Одним был её старший сын.

Вторым через два дня стал Иик-Топ.

Иик-Топ и старший сын Кк-ии познакомились возле ловушек и к вечеру подрались из-за рака. Кк-ии разняла обоих, отобрала добычу и съела сама. Иик-Топ пришёл жаловаться; я посоветовал в следующий раз не драться за еду у неё перед носом. На следующий день он снова был возле Кк-ии.

Шш-На заметила это раньше меня. Ей не нравилось, что Кк-ии уводит детей далеко вверх по берегу. Кк-ии считала себя вполне достаточным взрослым, Шш-На напомнила, что Иик-Топ — её ребёнок. Я показал участок, дальше которого дети без взрослого не ходят. Обе женщины остались недовольны, зато Иик-Топ немедленно уточнил, считается ли взрослым На-Бум.

На-Бум поднял своей «слабой» рукой две корзины и ребёнка. Дети решили, что считается.

Через несколько дней вещи Кк-ии появились возле нашего костра: сначала корзина, затем шкуры, потом младший ребёнок уснул рядом с нашими. Её старший уже почти не отходил от Иик-Топа. Шш-На молча передвинула свои вещи, освобождая место.

Когда Кк-ии попробовала еду из моего нового маленького горшка, она тоже назвала его тяжёлым. Я чуть не выгнал её обратно, а Шш-На засмеялась так громко, что дети прибежали смотреть.

Первые дни в пятой группе были неприятными не только из-за чужих лиц.

Хозяева знали лучшие места у воды и не собирались делиться. Наши женщины возвращались с меньшим количеством моллюсков, мужчины уходили дальше за мелкой добычей. Один раз Ток-Шр поставил ловушку выше разрешённого участка. Утром её вытащили на берег и оставили пустой. Ток-Шр потребовал вернуть рыбу. Местный мужчина показал вниз. Твоя вода там.

Ток-Шр уже взялся за копьё, но женщина из нашей группы, которая к тому времени ночевала у местного мужчины, встала перед ним.

— Рыбу хочешь — ставь там. Ток-Шр выругался на неё. Она ответила ещё громче.

На следующий день он поставил ловушку ниже и поймал больше. После этого спорить перестал.

На-Бум быстро освоился лучше остальных. Его «слабая» рука нравилась детям хозяев так же, как нашим. Он изображал, что не может поднять их корзину, просил помочь, а когда ребёнок хватался, поднимал вместе с корзиной.

Одна девочка после третьего раза перестала верить и садилась прямо внутрь заранее.

На-Бум таскал её так до тех пор, пока мать не пригрозила заставить его носить и себя.

Шш-На держалась осторожнее и не любила, когда незнакомые женщины трогали наших младших детей. Зато через несколько дней сама пошла с местными собирать корни и вернулась с раздвоенной палкой. На мою просьбу показать способ ответила только: смотри — и нарочно повторила движение медленно.

Кк-ии всё чаще появлялась у нашего костра даже без детей. Однажды На-Бум предложил ей перейти к нему. Она посмотрела на его массивное плечо, затем на женщину, которая уже спала возле него, и показала на меня. На-Бум обиделся и заявил, что всё дело в моих горшках. Кк-ии осмотрела кривой сосуд и назвала их плохими. В ту ночь она впервые осталась у нас.

Утром Шш-На долго смотрела сначала на Кк-ии, потом на меня. Я напомнил про плохие горшки. Она отвернулась, но плечи дрогнули.

Когда хозяева впервые взяли нас на общую охоту, наших мужчин поставили на дальнюю сторону и не подпустили к детям. Ток-Шр возмутился. Старший хозяев ответил просто: он нас не знает. Женщина их группы знает На-Бума, но это не делает знакомым Ток-Шра. Возразить было нечего.

На охоте мы сделали свою работу нормально. В следующий раз людей уже смешали, а к концу недели дети знали, у кого можно просить еду, женщины менялись местами у огня, мужчины держали оружие ближе, чем среди родни, но перестали следить за каждым нашим шагом.

Я начал понимать местное произношение настолько хорошо, что перестал замечать разницу. Зато они продолжали передразнивать На-Бума. Он отвечал тем же, нарочно растягивая их гласные.

Однажды спор дошёл до того, что обе стороны перестали понимать, кто чью речь изображает.

Кк-ии слушала и смеялась громче всех.

За день до того, как закончилась наша первая неделя у пятой группы, к вечеру не вернулся один из маленьких мальчиков. Утром он ушёл с детьми собирать орехи, потом отделился от остальных. Когда мать спросила, где сын, дети сначала показывали в разные стороны. Через несколько минут по стоянке уже звали его все.

Искать разошлись сразу. Одни пошли вдоль воды, другие поднялись на сухой склон. Пт-Ам — Слюна-Рот, мужчина с разорванными когда-то губами и щекой, ушёл в сторону ореховых деревьев. На охоты он почти не ходил и такие места знал лучше большинства: орехи, корни и плоды составляли большую часть его еды.

Прошло несколько часов. Мать мальчика перестала кричать его имя и просто ходила от одного вернувшегося поисковика к другому. Никто ничего не нашёл.

Пт-Ама увидели последним. Он спускался со склона и нёс ребёнка на руках.

Кто-то закричал раньше, чем они подошли. Двое мужчин побежали навстречу. Пт-Ам остановился, прижал мальчика крепче и попытался что-то сказать своим плохо слушавшимся ртом. Получилось невнятно.

Первый удар пришёлся ему в лицо. Пт-Ам пошатнулся, но ребёнка не выпустил. После второго сел на колено и только тогда успел поставить мальчика на землю. Его повалили почти сразу.

Мать схватила сына. Остальные били Пт-Ама уже на земле. Он закрывал голову руками, пытался отползти и не мог объяснить ничего достаточно внятно, чтобы его услышали. Один мужчина поднял камень.

Мальчик наконец перекричал взрослых. Он сам ушёл за орехами. Увидел ещё деревья, пошёл дальше, потом не нашёл обратную дорогу. Пт-Ам встретил его уже далеко от стоянки и понёс назад, потому что ребёнок натёр ноги и устал.

Мужчина с камнем так и остался стоять с поднятой рукой. Потом бросил его в сторону.

Пт-Ам лежал, закрывая лицо локтями. Кровь шла из носа и снова разошедшейся старой губы. Когда Шш-Тик попыталась перевернуть его, он ударил её руку и свернулся ещё сильнее. Пришлось ждать, пока он сам позволит к себе прикоснуться.

Мать мальчика посадила сына рядом и заставила ещё раз рассказать всё от начала. Ребёнок показал направление, ореховые деревья и место, где его нашёл Пт-Ам. Несколько поисковиков только после этого вспомнили, что сами видели следы ребёнка именно там.

Никто из тех, кто бил, не извинился. Один принёс Пт-Аму воду, другой положил рядом кусок еды и ушёл. Пт-Ам воду выпил. Мясо даже не тронул.

На следующий день найденный мальчик пришёл к нему с горстью орехов. Пт-Ам увидел его, застонал и отвернулся. Мальчик сел рядом и начал есть. Через некоторое время Пт-Ам отобрал у него самый большой орех, расколол и съел сам.

Глава 19. Без лица. Часть 3.

Часть III

После истории с найденным мальчиком разговоры о прежних пропажах всплывали чаще. Его мать ещё несколько дней не отпускала сына далеко от стоянки, а другие женщины начали вспоминать своих. За последний год здесь исчезли три взрослых мужчины и пять детей. Одного помнили по большой охоте, другого — по рождению младенца, третьего — по приходу новой семьи. Точных дней никто не считал.

На общей охоте рядом со мной оказался Фн-Крак — Сломанный Нос. Он молча выслушал, как мужчина пообещал попасть зверю точно в сердце, а после промаха весь вечер повторял обещание тем же голосом. Когда На-Бум подвернул ногу, Фн-Крак сначала передразнил его крик, потом без просьбы взял половину груза. Айш-Ха — Шрам-Лицо — в тот же день связал ноги пойманному живьём животному прежде, чем оно успело снова ударить. Узел его руки сделали без паузы — совсем не тот, которым были связаны руки безликого мужчины у нас дома.

У костра бабка двух пропавших детей указала на Фн-Крака: оба были детьми его женщин от прежних мужчин. Один исчезнувший взрослый перед пропажей тоже уходил с ним. Женщина Фн-Крака всё ещё медленно ходила после тяжёлых родов. Полгода назад он почти перестал охотиться, носил младенца, воду и саму женщину. Когда его похвалили, Фн-Крак только ткнул пальцем в ребёнка: тот сам ходить не умел.

Вечером Э-Айш — Ухо-Шрам — поставил напротив себя череп умершей женщины и начал жаловаться, что молодые опять испортили хорошее древко. Потом наклонил череп набок и сам ответил другим голосом, что когда-то ломал не меньше. Сосед поправил: три раза. Э-Айш послал подальше обоих, включая череп. Неподалёку Кк-Кк — Зубы — в это время боролся с четырьмя детьми. Они повисли у него на руках и спине, свалили на землю, а он вскочил и потребовал повторить, потому что младший держал неправильно.

Через два дня Кк-Кк уложил на взрослой борьбе мужчину тяжелее себя. Там же женщина у воды вспомнила, что одного пропавшего ребёнка незадолго до исчезновения видели рядом с ним. Кк-Кк развёл руками: дети возле него были постоянно. Когда я позже попросил Э-Айша дать посмотреть череп ближе, тот прижал его к груди: она не любит, когда её трогают. Я не стал спорить.

На следующий день Шш-Тик — Волосы-Палец — утром ругалась с женщиной из-за детей, а днём первой прибежала к ней же, когда та распорола ступню. Попытку продолжить ссору оборвала жестом на кровь: потом. Возле неё постоянно крутились дети. Рядом часто был её десятилетний сын Фш-Трк — Прут. Он сделал из длинного полого стебля трубку и терпеливо учил младших стрелять короткими колючками. Один втянул воздух вместо выдоха, другой засунул две колючки сразу; Фш-Трк вытряхнул их и снова показал, как надо. О прежнем мужчине Шш-Тик я услышал позже, когда женщины вспоминали старые семьи.

Пт-Ам после побоев ходил ещё медленнее обычного. Найденный им мальчик теперь часто садился рядом во время сбора. Пт-Ам ворчал и отгонял его, но однажды сунул самый большой плод из корзины. Позже при разделке кровь брызнула на землю. Пт-Ам отшатнулся и упал: тело выгнулось, руки задёргались, глаза закатились, на губах появилась пена. Люди оттащили его в сторону без паники — такое уже бывало. На охоты он не ходил, мясо ел только сильно прожаренным.

Кк-ии всё чаще оказывалась у нашего костра даже без детей. С Шш-На они спорили почти каждый день. Когда Иик-Топ и её старший сын тайком сходили к ловушкам и вернулись мокрые до груди с корзиной рыбы, Кк-ии вывалила добычу на землю, половину отдала Шш-На и запретила обоим идти к воде два дня.

Иик-Топ пришёл ко мне отменять наказание: Кк-ии ему не мать. Я спросил только, ел ли он её рыбу. Он подумал и больше не спорил.

Через несколько дней Шш-На заболел живот. Кк-ии без просьбы забрала младшего ребёнка на весь день, а вечером обе женщины вместе чистили моллюсков. Иик-Топ всё чаще уходил к воде с Кк-ии. Однажды я позвал его помогать с горшком, но он уже бежал за ней. Я слишком сильно надавил на стенку сосуда и испортил край.

Вечером Кк-ии осмотрела кривой бок и назвала горшок красивым. По моему лицу поняла, что мало, и добавила: очень красивым. Через два дня сама варила в нём моллюсков.

О первом безликом мужчине мы заговорили, когда Кк-ии вспоминала тех, с кем жила раньше. Последний её мужчина исчез незадолго до нашего прихода. На вопрос о нём она показала левую руку без конца мизинца, затем старый кривой перелом правой голени. Я перестал есть.

Я показал далеко вниз по реке и повторил оба признака. Кк-ии не поняла, пока я не изобразил связанные за спиной руки, разрез на горле и снятое лицо. Она ударила меня ладонью в грудь, снова показала мизинец и голень. Я повторил. Кк-ии ушла к воде и вернулась только после темноты.

На следующий день она работала как обычно. Только при имени пропавшего мужчины бросила раковину в огонь вместо корзины и долго смотрела, как она чернеет.

Тем временем один местный мужчина уже третий день мучился зубом. Щека распухла, он почти перестал жевать и срывался на всех, кто подходил близко. Утром ударил собственного сына за слишком громкий смех, потом сам же принёс ему еду.

Шш-Тик дождалась, когда больной согласится лечь.

Она дала ему горький сок и стала ждать. Мужчина сначала ругался, потом речь поплыла, руки расслабились. Слишком сильно. Дыхание стало редким.

Шш-Тик сразу перестала готовить камень для зуба и ударила его по щеке. Мужчина не ответил.

Я вспомнил ребёнка во второй группе.

Тростниковый отрезок всё ещё лежал в моей сумке. Средства осталось немного. Я дал часть.

Шш-Тик не спрашивала, что это. Следила за дыханием и не позволяла никому трогать больного.

Через некоторое время оно стало ровнее.

Зуб вырвали только позже, когда мужчина уже реагировал на боль.

Шш-Тик после этого долго сидела рядом. Когда её дочь принесла плод, она машинально отдала его больному и только потом поняла, что тот пока не может жевать.

Остаток средства я снова заткнул в тростнике.

Через несколько дней встретил Шш-Тик и Фш-Трка возле невысокого дерева. Мать надрезала кору, сын держал ёмкость под белым соком.

В середине второй недели к пятой группе пришли гости, которых я раньше не видел. Они появились не сверху и не снизу по реке, а из глубины суши. Их постоянная стоянка находилась далеко от воды, на другой стороне охотничьей территории. Хозяева называли их седьмой группой.

Пришли девять человек: взрослые мужчины, две женщины и несколько молодых. Их здесь знали. Копья никто не складывал, но уже через час гости ели у общих костров, а молодые разошлись по стоянке смотреть друг на друга.

Один из пришедших парней почти всё время держался возле девушки пятой группы. Она находила причины проходить мимо него даже тогда, когда за водой было удобнее идти в другую сторону. Его женщина сначала наблюдала молча. На второй день села между ними и больше не уходила.

Парень всё равно продолжал улыбаться девушке через её плечо.

Гости пробыли несколько дней и утром ушли обратно в глубь территории. К полудню мать той девушки обнаружила, что дочери нет.

Сначала решили, что она ушла за водой или плодами. Потом нашли её сумку пустой, а хорошая шкура и запас еды исчезли вместе с ней. После недавних пропаж никто уже не ждал до вечера.

Искали всей группой. Мужчины прошли берег в обе стороны, женщины проверяли места сбора, дети по нескольку раз рассказывали, где видели девушку утром. Следы на сухой земле быстро потерялись. Чем ниже опускалось солнце, тем меньше люди разговаривали.

Мать девушки несколько раз возвращалась к её вещам, перебирала оставшееся и снова уходила искать. К вечеру она уже не звала дочь по имени.

Седьмая группа вернулась сама.

Девушка шла среди них злая и заплаканная. За руку её никто не держал. Молодой мужчина, за которым она ушла, держался подальше; на щеке у него краснела свежая царапина. Его женщина шла рядом и выглядела намного спокойнее.

Девушка действительно ушла за гостями тайком. Несколько часов шла по свежему следу и догнала их уже далеко от реки. Парень был совсем не против. Против оказались его женщина и старшие.

Он был молод, своей большой семьи ещё не имел и вторую женщину содержать не мог. Старшие не собирались тащить к себе чужую девушку, чтобы потом разбираться с её роднёй и дракой внутри собственной семьи. Они развернулись и привели её обратно.

Старший из гостей передал матери её сумку и показал сначала на девушку, потом на молодых пятой группы: за ними лучше смотреть внимательнее. Затем оглянулся на своего парня и добавил тем же жестом, что у себя они тоже будут смотреть лучше.

Мать схватила дочь за волосы. Та вырвалась и начала кричать, что парень сам её звал. Его женщина сразу подтвердила первую половину — звал — и так же громко объяснила, почему это ничего не меняет.

На несколько минут вся стоянка слушала их спор. Потом кто-то засмеялся. Через мгновение смеялись уже многие, кроме девушки, её матери и молодого мужчины с поцарапанной щекой.

На следующий день седьмая группа ушла снова. На этот раз мать девушки проводила их до края стоянки и только потом вернулась.

Кк-Кк тем временем ушёл с молодыми в шестую группу. Та находилась ещё выше, за территорией пятой. Туда отправились юноши и девушки постарше — знакомиться, бороться, выбирать тех, к кому потом можно перейти. Младших не взяли. Фш-Трк, погибший позже мальчик и ещё несколько детей их возраста остались в лагере; недовольных быстро разогнали по обычной работе.

Он ругался до тех пор, пока Шш-Тик не дала ему корзину и не отправила за листьями.

Рядом остался ещё один мальчик примерно возраста Фш-Трка. Несколько раз он подходил ко мне и уходил, стоило появиться другим детям. На третий раз я остановил его. Он показал выше по берегу и рассказал о гроте: раньше дети туда лазили, а теперь один проход кто-то прикрывал ветками и камнями, хотя внутри оставались следы. Остальные уже смеялись над ним — решил, что испугался тёмной дыры. Мы договорились, что он покажет место.

В этот момент с охоты вернулись мужчины. Один тащил руку прижатой к груди: копьё зверя? Нет, кабан распорол предплечье клыком. Кровь шла сильно. Шш-Тик уже бежала к нему. Мне пришлось идти помогать.

— Потом, — сказал я мальчику. Он недовольно сморщился.

На следующий день его не нашли.

Я прошёл берег сразу, пока следы ещё имели смысл.

Дети показали, где играли. Один видел мальчика возле воды. Дальше отпечатки смешались. На плоском камне осталась свежая кровь. Тела не было.

Кк-Кк находился в шестой группе уже несколько дней.

Айш-Ха в тот день почти не показывался. На вопрос родственники заржали: он чем-то отравился и весь день бегал в кусты; ему несколько раз носили воду и уголь. Айш-Ха услышал рассказ и потребовал заткнуться. Когда один родственник начал изображать подробности, в него полетел ком земли. Я ушёл раньше, чем они подрались.

Через несколько дней Кк-Кк вернулся из шестой группы и ещё издали начал рассказывать про девушку, которая точно выбрала его. Товарищи утверждали, что она сказала совсем другое и вообще смотрела на другого мужчину. Кк-Кк полез драться. При исчезновении мальчика его здесь не было: в шестой группе он провёл уже несколько дней.

Однажды он ушёл с мужчинами. Череп остался возле его вещей.

Я долго смотрел на него, потом всё-таки взял.

Мне было неприятно не из-за мёртвой женщины. Я лез в чужую вещь, которую человек прямо запретил трогать.

На доступной кости не было следов срезания мягких тканей, похожих на те, что я видел у безликого.

Череп вернул точно на место.

Через четыре дня Э-Айш поскользнулся на мокром камне и рухнул в глубокую воду. Он не поплыл — только бил руками по поверхности и захлёбывался. Я вытащил его за волосы. Отдышавшись, Э-Айш первым делом ударил меня в плечо и потребовал больше никогда не трогать его волосы. Я пообещал в следующий раз дать утонуть красиво.

После этого я вспомнил кровь, которую при одном старом исчезновении находили на противоположном берегу, и больше к Э-Айшу в тот день не возвращался.

На-Бум тем временем начал ходить возле Шш-Тик.

Сначала я решил, что ему просто нравится её еда. Потом он принёс ей лучшие плоды, которые сам нашёл, и не позволил детям съесть половину по дороге.

Шш-Тик взяла плоды и сразу раздала два чужим детям.

На-Бум сделал вид, что именно этого и хотел.

Он помогал ей носить корзины, сидел рядом вечером, один раз устроил борьбу только потому, что она смотрела.

Фш-Трк относился к нему спокойно.

Однажды На-Бум поднял его вместе с корзиной своей «слабой» рукой. Фш-Трк потребовал повторить.

Через несколько дней у местной женщины начались тяжёлые роды. Шш-Тик пришла утром.

К вечеру женщина всё ещё кричала. Шш-На несколько раз носила воду. Другие женщины менялись рядом. Шш-Тик не уходила.

На-Бум пропал в тот же день.

Когда стемнело, я пошёл искать.

След вывел к воде. На мокрой земле была кровь. Тела не было.

Утром наши мужчины ели отдельно и держали копья ближе, чем раньше.

После исчезновения На-Бума я почти не спал. Любой плеск будил меня; дважды за ночь я проверял, где дети.

К этому добавлялась Кк-ии: она пришла из четвёртой группы примерно тогда, когда там исчез ребёнок; здесь пропал её первый мужчина, потом последний. Она постоянно ходила к воде, дети сами тянулись за ней, в сумке лежала длинная верёвка.

Я всё чаще следил за Кк-ии у воды и ловил себя на том, что замечаю даже обычные её движения.

Он уже предпочитал ходить к ловушкам с Кк-ии. Она однажды вытащила его из воды, когда он поскользнулся на мокром берегу, и после этого мальчик окончательно решил, что она понимает реку лучше всех. Шш-На видела это.

Однажды Иик-Топ отказался идти со мной за глиной, потому что Кк-ии собиралась проверять ловушки.

Я ответил резче, чем нужно.

Он всё равно ушёл с ней.

Шш-На посмотрела на испорченный кусок глины и спросила, не горшок ли виноват в моём настроении. Я промолчал.

За два дня до этого Иик-Топ порезал ступню о раковину у дальних ловушек. Кк-ии принесла его на спине, хотя он уже был слишком тяжёлым для неё и всю дорогу требовал поставить его на землю.

Шш-На промыла порез. Кк-ии держала мальчика за голень, пока он дёргался, а её старший сын сидел рядом и подробно объяснял, что Иик-Топ сам виноват: полез первым.

Иик-Топ попытался ударить его здоровой ногой. Кк-ии перехватила и эту.

Кк-ии удержала обе ноги Иик-Топа и назвала обоих мальчишек глупыми: один порезался, второй вместо помощи объясняет, кто виноват.

Вечером сын уже хромал возле костра и просился завтра снова к воде. Кк-ии отказала раньше меня. Он спорил с ней так, как уже давно спорил только со своими.

Ночью я проснулся от плеска и сразу полез к копью. У воды оказался Ток-Шр, который просто мочился ниже стоянки. Он выругался, когда увидел меня с оружием.

Утром я дважды пересчитал детей. Шш-На заметила и спокойно сказала, что все на месте. Через несколько минут я снова посмотрел туда, где играли Иик-Топ и старший сын Кк-ии.

На следующий день я увидел Кк-ии у воды с Иик-Топом.

Она стояла за его спиной и затягивала длинную верёвку вокруг талии.

Других детей рядом не было.

Я ударил раньше, чем спросил.

Кк-ии упала на колени. Иик-Топ закричал и полез между нами; я оттолкнул его и потребовал от Кк-ии сказать, куда исчезали дети и мужчины.

Кк-ии закрывала голову руками. Потом попыталась отползти.

Я перечислял ей четвёртую группу, пропавших мужчин и её последнего мужчину.

Она смотрела так, будто не понимала, о чём я.

Иик-Топ тянул меня за руку и кричал про ловушки. Кк-ии схватила камень. Удар прошёл возле виска.

После этого я уже не останавливался.

Когда она перестала двигаться, Иик-Топ всё ещё кричал.

Я наконец услышал слова целиком. Дальние ловушки.

Он сам попросился зайти глубже. Кк-ии собиралась держать конец верёвки с берега, чтобы течение не унесло. Я потянулся развязать сына. Он оттолкнул мою руку.

Распустил узел сам и ушёл к детям Кк-ии.

Её тело я столкнул в воду.

Вечером старший сын Кк-ии несколько раз уходил вдоль берега искать мать. Возвращался один.

Шш-На забрала наших младших детей и легла спать рядом с Иик-Топом и детьми Кк-ии. Со мной не говорила.

На следующий день ниже по течению нашли ещё одного мужчину без лица.

Я увидел горло и кость вместо лица.

Иик-Топ стоял рядом с сыном Кк-ии. На меня не смотрел.

Глава 19. Без лица. Часть 4.

Часть IV

Утром, прежде чем спор успел снова перейти в драку, дети закричали с каменистого склона выше стоянки. Они искали ящериц между плитами и вытащили из щели человеческую кость.

Взрослые прибежали туда раньше меня. Между крупными камнями виднелись рёбра и часть руки. Сверху лежало ещё несколько тяжёлых обломков. Они прижали останки так плотно, что крупные падальщики до них не добрались.

Камни разбирали руками и палками. Никто уже не думал о вчерашних обвинениях. Когда освободили таз и ноги, стало понятно, что это ребёнок.

Одна женщина протиснулась вперёд. Её сын был среди первых пропавших, почти год назад. Она смотрела на череп, на рёбра, на ноги и не узнавала ничего.

Потом увидела левую кисть.

Женщина выхватила её из рук мужчины, который убирал мелкие камни, и стала перебирать пальцы. На месте мизинца оставалась только короткая кость.

Её мальчик лишился этого пальца ещё маленьким. Учился работать с камнем, держал заготовку слишком близко, и удар пришёлся по руке. Раздробленный мизинец спасти тогда не смогли. Эту историю знала половина группы.

Женщина пересчитала пальцы ещё раз.

После этого начала разбрасывать камни сама. Не ждала, пока мужчины поднимут тяжёлые, лезла руками в щели, сдирала кожу с пальцев. Когда её попытались оттащить, она ударила первого мужчину и снова полезла к костям.

Шш-Тик обняла её сзади и держала, пока остальные освобождали скелет. Женщина сначала вырывалась, потом перестала. Только обеими руками тянулась к левой кисти сына.

В стоянке почти не осталось людей. Родители других пропавших детей потащили мужчин к местам, где их сыновей и дочерей видели в последний раз. Снова проверяли старые ямы, щели между камнями, густые кусты, береговые промоины. Те места уже искали год назад, но теперь никто не хотел слышать, что там ничего нет.

Искали до темноты.

Больше костей не нашли.

Скелет мальчика перенесли к стоянке целиком. Мать сидела рядом, положив отсутствующую кисть себе на колени. Люди подходили по одному, узнавали старую травму и отходили. Даже дети говорили тише.

Ночью мать так и не отошла от костей сына. Родители других пропавших детей почти не спали. Утром мужчины пятой группы взяли копья раньше, чем начался новый спор.

К утру две группы уже стояли друг против друга с копьями.

Первым кричал брат На-Бума. Он требовал Шш-Тик: На-Бум ходил к ней, её прежний мужчина тоже пропал. Мужчины пятой группы сразу шагнули вперёд. Я успел сказать только, что в день исчезновения Шш-Тик с утра до темноты принимала тяжёлые роды. Шш-На крикнула с нашей стороны, две местные женщины — с другой.

Брат На-Бума ещё спорил с ними, когда кто-то за его спиной выкрикнул имя Фн-Крака. Тот ответил привычной насмешкой. Его женщина с младенцем полезла между копьями и стала орать уже на обвинителей: после тяжёлых родов Фн-Крак месяцами почти не отходил от неё и ребёнка. Один мужчина попытался оттеснить её древком. Она схватила копьё обеими руками и дёрнула на себя.

Слева закричали про Э-Айша. Он поднял череп своей женщины и ткнул сначала в воду, потом в меня. Молодой мужчина засмеялся — Э-Айш тут же ударил его черепом по плечу. Пока тот ругался, я напомнил, как вытаскивал Э-Айша из глубины. В ответ с другой стороны заорали про кровь, найденную когда-то за рекой.

Айш-Ха ничего не объяснял. Поднял две палки, связал своим привычным узлом и бросил их между людьми. Его родственник решил помочь и во весь голос напомнил, что в день исчезновения мальчика Айш-Ха не отходил далеко от кустов из-за поноса. Второй добавил про воду и уголь. Айш-Ха развернулся и полез на собственных защитников.

На несколько мгновений ближайшие мужчины забыли, кого собирались колоть, и растаскивали уже их. Кк-Кк орал из-за чужих плеч, что при смерти мальчика был в шестой группе. Пт-Ам не орал вообще: от каждого нового крика отходил дальше, а когда брат На-Бума снова рявкнул, присел и закрыл голову руками.

Между копьями метались женщины. Одна, ушедшая от нас в пятую группу, ударила ладонью по древку собственного брата: наконечник смотрел в живот её нового мужчины. С другой стороны женщина тянула назад человека, с которым недавно ушла к нам. Мужчины продолжали ругаться, но всё чаще им приходилось смотреть, кого именно они собираются проткнуть вместе с противником.

На секунду я допустил двух убийц сразу — мужчину и женщину. Но для этого здесь должны были одновременно оказаться двое тех, кого я искал по старым рассказам. Я отбросил эту мысль.

Крик постепенно стал тише. Никто не опустил копьё первым, но острия одно за другим ушли от чужих животов к земле.

Старший хозяев дождался, пока его услышат.

Старший хозяев дал нам сутки на сборы.

Иик-Топ стоял возле детей Кк-ии. Даже после того как оружие убрали, ко мне не подошёл.

В тот день я почти не разговаривал.

К вечеру Фш-Трк сам нашёл меня и сказал, что знает, что хотел показать погибший мальчик: грот выше по берегу. Он слышал детские насмешки и видел место. Фш-Трк предложил пойти вечером, но второй раз откладывать я не собирался. Мы вышли сразу.

До грота шли довольно долго. Стоянка осталась за изгибом, потом исчезли голоса. Берег стал выше; в одном месте пришлось обходить обрыв по кустам. Фш-Трк первым нашёл прикрытую ветками и камнями щель.

Если не знать, куда смотреть, место казалось обычной заросшей нишей. Мальчик оттащил ветки и полез внутрь. Я пошёл следом.

Внутри было прохладнее. Свет от входа доходил на несколько шагов. Фш-Трк ушёл дальше. Я услышал короткий выдох, почувствовал укол в шею, затем в плечо и отскочил к стене.

Третья колючка ударила в грудь. В руках Фш-Трка была трубка. Я выдернул дротик и полез в поясную сумку.

Фш-Трк увидел тростниковый отрезок раньше, чем я успел выпить. Он ударил по руке; часть жидкости ушла на камень, остальное я проглотил. Мальчик сразу попытался выбить и пустой тростник.

Я схватил его за плечо.

Если бы дело было только в силе, всё закончилось бы сразу. Его тело весило меньше половины моего.

Но пальцы уже начали запаздывать.

Фш-Трк вывернулся, ударил меня трубкой в лицо и попытался снова поднести её ко рту. Я перехватил руку. Трубка треснула между нами. Он отступил.

Я выдернул дротик из груди и вонзил ему в плечо.

Фш-Трк вскрикнул и ударил коленом.

Второй дротик вошёл ему в бок.

Фш-Трк бросался вперёд, пока руки ещё слушались, целясь в горло и глаза. Я закрывался предплечьем и пытался прижать его к стене. Скоро оба начали опаздывать за собственными движениями.

У Фш-Трка начала подворачиваться нога.

Он споткнулся, удержался за камень и снова пошёл вперёд. Я попробовал ударить. Кулак прошёл мимо.

Через минуту мы уже не дрались нормально. Толкались, цеплялись за стены, пытались не упасть раньше другого. Фш-Трк упал первым.

Я сделал два шага и сел возле противоположной стены, потому что третий уже не получался. Потом перестали слушаться ноги. Руки держались чуть дольше.

Я ещё мог двигать губами, когда пальцы уже лежали на камне чужими. Фш-Трк тоже оставался в сознании. Я назвал Счастье и место, где она когда-то встретила человека, снимавшего лица. Он ответил подробностью, которой обычный ребёнок знать не мог. На рассказ Умницы о женщине только закрыл глаза и признал: это тоже был он.

Несколько жизней я держал в памяти двух разных людей. Передо мной лежал один. На вопрос, всегда ли он просто рождается то мужчиной, то женщиной, Фш-Трк попытался усмехнуться: если бы всё было так просто.

Про меня он понял не сразу. Сначала заметил чужака, который слишком быстро привыкает к речи и знает слишком много способов работы и лечения. Уверился позже: обычный человек после убийства искал бы виновного за своего, а я спрашивал про чужие группы и одинаковые исчезновения. Убить меня он решил ещё и потому, что уже хорошо запомнил лицо.

Потом Фш-Трк рассказал о взрослой жизни, которую помнил лучше многих. После смерти он открыл глаза в теле мужчины. Увидел над собой женщину, попытался отодвинуть её и только тогда заметил чужое мужское предплечье. Сам хозяин тела никуда не исчез.

— Сначала говорил внутри. Имя. Дети. Женщина. Просил не трогать. Потом орал.

В том теле сперва отказала левая нога, затем он перестал нормально глотать. Вода шла обратно через нос, пищей он давился, а человек внутри чувствовал каждую попытку.

— Я спать хотел. Закрываю глаза — он орёт. Просыпаюсь — он не переставал. Потом не знаю, спал или нет. Нога нет. Рука дрожит. Он всё время. Всё время.

Через две с небольшим недели тело умерло. Фш-Трк снова родился ребёнком, но часть чужой памяти осталась: любовь к незнакомой женщине, запах ребёнка, ощущение бороды на подбородке. В другой взрослой жизни он ослеп, в третьей потерял речь.

Когда я спросил, почему он боится именно этих людей, Фш-Трк ответил одним словом: лица. Точного правила он не знал, но слишком часто после смерти просыпался во взрослом человеке, которого хорошо помнил.

— Думаешь, нравится? Раньше легче. Они почти обезьяны. Сейчас знаю. Этот смешной. Этот злится, если ребёнок еду берёт. Эта ночью мужчину рукой ищет. Потом убиваю. Он замолчал, но ненадолго.

Если не убивать, лица накапливались. После убийства он сам снимал лицо; кровь, открытая кость и пустые глазницы на время заслоняли обычные черты. Год назад прежний образ окончательно потускнел, и окружающие лица снова стали запоминаться слишком хорошо.

— От меня. Убью — он умер. Всё. Если залезу — он там. Я его телом живу, он со мной умирает. Две недели. Три. Слышно всё. Он начал говорить громче.

— Сколько ты убил здесь?

Фш-Трк молчал.

— Мужчин до нас?

— Три.

— Детей?

Он ответил не сразу.

— Пять.

— Мальчик у грота? На-Бум? Тот, кого нашли после Кк-ии?

Фш-Трк прикрыл глаза.

— Да.

— И меня собирался.

— Когда входишь во взрослого, сколько людей остаётся внутри?

— Один.

Я замолчал.

Губы Фш-Трка несколько раз шевельнулись, потом его прорвало.

— А ты пробовал? Ты там был? Не спал две недели? Ждал, что сегодня откажет? Нога уже нет, потом глаза, потом глотать не можешь, а он внутри с ума сходит и всё равно орёт! Ты посчитал. Хорошо. А мне что делать? Когда умру — что делать? Этого я не знал.

— Тогда не смотри на лица.

Фш-Трк зло рассмеялся.

— Сам попробуй. Камни. Вода. Охота. Кто меня водить будет?

— Мёртвые? Старые головы?

— Пробовал. Тускнеют.

Я вспомнил прошлую жизнь на острове. Полезную вещь там могли годами игнорировать, а украшение, которое понравилось молодым, за несколько дней появлялось у половины стоянки.

— Не свои глаза закрывай. Их лица.

Он не понял. Я показал на щёки: охра, уголь, светлая глина, кожа, перья, плетение, лёгкое дерево. Не одна одинаковая маска — наоборот, пусть каждый меняет лицо по-своему.

— После крови я череп вижу.

— Старые лица это сразу не уберёт. Но новых будет меньше.

— А старые?

— Не знаю. Ты молодой. Живи несколько лет и не убивай. Если ослабнут — узнаем.

— А если нет?

— Будем думать дальше.

Фш-Трк первым сумел сесть, потом поднялся. Возле сломанной трубки остановился, вернулся ко мне и протянул руку. Он мог оставить меня лежать или добить камнем, но поднял к стене.

— Один я такое не потяну. Оставайся здесь с семьёй.

— Ты начинай здесь, я — у себя. Женщины переходят, молодые ходят знакомиться. Через несколько лет рисунки встретятся между нами. Тогда и посмотрим.

Фш-Трк ещё раз спросил про лица, которые уже помнил. Ответа у меня не появилось.

Когда ноги начали держать обоих, мы пошли обратно.

До стоянки добрались медленно. Я несколько раз садился. Фш-Трк один раз упал и сделал вид, что просто хотел посмотреть след на земле.

Перед людьми мы договорились об одной версии: убийца был чужаком, тайно жил в гроте, мальчик случайно нашёл его место, а мы с Фш-Трком пришли туда, дрались и столкнули тело в воду.

Шш-Тик увидела следы уколов на сыне и прижала его к себе. Фш-Трк показал сломанную трубку и сказал, что ею ранил чужак. Брат На-Бума потребовал тело; я показал вниз по течению.

Несколько мужчин всё-таки сходили к гроту и нашли кровь, следы борьбы и спрятанные вещи. Вечером две группы ели рядом, хотя наши всё ещё держались ближе к своим, хозяева — к своим. Копья лежали у костров.

Иик-Топ сидел с сыном Кк-ии. Я подошёл.

Он посмотрел на меня и отвернулся.

Шш-На сидела рядом. Младшие дети спали у неё на шкуре.

Шш-На только кивнула, когда я сказал, что утром уходим.

Дети Кк-ии остались у её старшей сестры и матери сестры. Младший почти не понимал, почему мы собираем вещи без его матери. Старший понимал достаточно и держался от меня подальше.

Иик-Топ отдал ему свою маленькую корзину для рыбы. Мальчик взял, но ничего не сказал. Когда мы начали стягивать ремни на сумках, оба ушли к воде и вернулись только после второго зова Шш-На.

Перед самым уходом они обнялись неловко, толкнувшись лбами. Иик-Топ вернулся к нам последним.

Перед уходом Фш-Трк взял у женщин красную охру и провёл две полосы по щекам. Шш-Тик засмеялась, добавила углём круг вокруг одного глаза, и дети тут же полезли за краской.

На обратной дороге Ток-Шр первым спросил о плохом. Я показал назад: убили. Он уточнил, не уйдут ли теперь стада. Я пообещал, что не уйдут, и он довольно кивнул.

Обратная дорога заняла недели. Дети снова уставали, приходилось добывать еду и обходить плохой берег, только теперь никто не спрашивал, сколько ещё идти вверх.

Иик-Топ первые дни почти не разговаривал со мной.

Если надо было что-то спросить, шёл к Шш-На. Я не лез.

Я нарочно сделал утром красные полосы. Молодой мужчина спросил зачем; я показал на женщину рядом. Та осмотрела меня и пожала плечами: нормально. К вечеру мужчина уже ходил с красным лбом и чёрной полосой через нос.

В третьей группе Пла-Шш увидела раскраску у наших молодых и сначала решила, что это знак после драки.

Потом одна девушка добавила светлую глину вокруг глаз.

В первой группе Ток-Шр раскрасил лицо перед метанием после того, как две женщины засмеялись над красными полосами у молодых. На вопрос, стал ли красивее, одна показала на его нос. Он добавил ещё охры. Шш-На спросила, зачем всё это. Я показал на людей, которым нравилось. Она внимательно посмотрела на меня, потом провела охрой полоску Иик-Топу. Мне — не дала.

Домой вернулись уже другой группой.

Несколько женщин остались по дороге, несколько пришли с нами. Дети, которые вышли из дома месяц назад, теперь знали людей на огромном участке реки. Маленький горшок пережил путь, хотя край откололся. Шш-На пользовалась им чаще остальных и всё равно отказывалась делать новый.

Иик-Топ через несколько дней снова пошёл со мной к ловушкам.

Ничего про Кк-ии не сказал. Я тоже.

Через год в первой соседней группе я увидел светлые полосы поверх красной охры, которых у нас никто не рисовал. Мужчина показал на женщину, пришедшую сверху по реке.

Позже молодые пришли с лёгкими плетёными накладками, закрывавшими щёки и лоб. Один уверял, что придумал сам; девушка рядом тут же назвала женщину, у которой он подсмотрел плетение.

Один юноша закрыл деревом почти всё лицо и на охоте не заметил зверя сбоку. После вечерних насмешек от маски осталась узкая накладка вокруг глаз. Длинные перья тоже быстро укоротили после нескольких переходов через кусты.

Женщины приносили свои рисунки в новые семьи, молодые возвращались со встреч с чужими полосами, дети смешивали всё сразу. Через несколько лет уже невозможно было понять, откуда пришёл конкретный узор.

До нас доходили рассказы о деревянных накладках, коже с прорезями и новых рисунках всё дальше по реке. Вместе с ними приходили обычные новости: утонул ребёнок, мужчину убил буйвол, две семьи подрались из-за женщины.

Про людей с перерезанным горлом и снятым лицом больше не рассказывали.

Прошло пятнадцать лет.

Мы встретились у реки примерно посередине между теми местами, где когда-то начали.

Я узнал его не сразу.

На лице была деревянная накладка с двумя широкими отверстиями для глаз. Щёки под ней покрывала красная охра, подбородок — чёрная. Над одним ухом торчали три пера, причём третье явно мешало.

У меня на лице было не лучше.

Мимо прошла женщина с ребёнком. Маски на ней не было, но широкие красные полосы и чёрные пятна закрывали почти все привычные черты. Мальчик нёс плетёную накладку на макушке и время от времени опускал на лицо, изображая взрослого.

Чуть дальше двое мужчин спорили о перьях. Один доказывал, что три красивее двух. Второй показывал на кусты и изображал, как первый цепляется головой за каждую ветку. Фш-Трк проводил их взглядом.

— Ну как? — спросил я. Фш-Трк поправил мешавшее перо.

— Не знаю. Я ещё не умирал. Умру — проверю. Может, сработает. Чистое лицо уже плохо помню.

Я посоветовал в следующей жизни начинать моду сразу, как научится ходить. Фш-Трк усмехнулся: сначала попробуй объяснить матери, зачем ребёнку маска.

За пятнадцать лет я так и не спросил одну вещь: как он сам себя называет.

Я напомнил своё имя — Хураа, Радость — и спросил его.

Фш-Трк отвёл глаза и долго поправлял край маски. Я уже решил, что он не ответит.

— Хаахм.

Научная справка

Бодо и время. Череп Bodo 1 найден в районе Среднего Аваша в Эфиопии и относится примерно к 600 тысячам лет назад, к среднему плейстоцену. На лицевой части черепа описаны многочисленные следы резания каменным орудием, связанные с удалением мягких тканей после смерти.

Люди этого времени. Африканские человеческие останки среднего плейстоцена сочетают архаичные и более поздние признаки. Точная таксономическая классификация отдельных находок остаётся предметом обсуждения, поэтому для художественной реконструкции важнее общий контекст: это были крупнотелые представители рода Homo с развитой каменной индустрией и длительной историей расселения по Африке.

Каменные технологии. В Африке этого времени широко существовали ашельские традиции с крупными двусторонне обработанными орудиями, а также разнообразные отщепы и режущие кромки. Такие инструменты позволяли разделывать крупную добычу, работать со шкурами, древесиной и другими материалами.

Среда и фауна. Район Аваша на протяжении плейстоцена включал речные и озёрные участки, открытые пространства и зоны древесной растительности. В Восточной Африке среднего плейстоцена люди соседствовали с крупными копытными, хищниками и разнообразной прибрежной фауной; речные системы служили естественными маршрутами перемещения людей и животных.

Органические материалы. Дерево, растительные волокна и кожа сохраняются в археологической летописи среднего плейстоцена значительно хуже камня и кости, поэтому сведения об использовании таких материалов намного фрагментарнее.

Растительные вещества. Прямых данных о лечебном использовании конкретных растений около 600 тысяч лет назад почти нет. Многие растительные соки способны попадать через повреждённую кожу и вызывать выраженные нарушения работы нервной и сердечно-сосудистой систем. Повторяющийся опыт контакта с местной флорой мог давать людям практические знания о том, какие растения опасны и какие действия после отравления иногда улучшают состояние.

Глава 20. Второй том написан. Часть 1.

Глава 20. Второй том написан.

Вид Радости: среднеплейстоценовый Homo; точная видовая принадлежность не установлена.

Время: около 476 тысяч лет назад, средний плейстоцен.

Место: бассейн Каламбо и прилегающие земли северной Замбии.

1

Мать отобрала у меня орех, которым я подавился, разжевала его сама и вернула. Потом подхватила под живот, усадила на бедро и потащила к реке. Я ещё кашлял ей в плечо, а она уже ругалась с женщиной, оставившей корзину поперёк прохода. Корзину отшвырнула ногой; меня при этом даже не качнуло.

У воды стоял дом из брёвен. Не согнутые ветки под шкурой, не навес возле костра, а настоящий низкий сруб с тяжёлой дверью. Из щели под крышей выходил дым. Перед входом сидели двое мужчин, красные, мокрые и совершенно довольные собой. Один растирал плечо другого пучком листьев, а рядом остывал большой сосуд с водой.

Когда мать понесла меня дальше, я вывернулся у неё на руках, чтобы рассмотреть дверь, и получил ладонью по бедру. Она решила, что я тянусь к горячему горшку. Объяснить ей, что горшок меня как раз почти не интересует, нынешним ртом пока не получалось.

По дороге обратно из дома вышла пожилая женщина. С волос у неё капало, к плечу прилип лист. Она села на бревно возле мужчин и вытянула ноги к солнцу. Я смотрел на неё, пока мать не повернула к хижинам. Если внутри действительно была баня, с очередным рождением произошло что-то очень странное.

Последнюю жизнь я закончил среди людей, которые ходили вслед за копытными и бросали большую часть имущества, когда оно становилось слишком тяжёлым. Здесь рядом с нашей хижиной стояли корзины, горшки, связки сухой рыбы и запас толстых жердей. Дождь начался ещё ночью, но к утру женщины лишь поправили покрытие над вещами. Собираться в дорогу не пришло в голову никому.

В следующем сухом сезоне всё осталось на тех же местах. У входа в нашу хижину лежал плоский камень, о который я ободрал колено, когда учился ползать. Возле него снова чистили рыбу. На дальнем склоне снова копались женщины. За ограждением визжали свиньи, причём маленьких стало больше. Я видел, как их кормили, как вытаскивали выбранное животное на убой и как остальных после этого оставляли живыми. Люди не охраняли пойманную добычу до вечера. Они собирались кормить её и завтра.

Мать звали Маа-Плип — Мать-Рыба. Её широкая нижняя губа немного отвисала, когда она сосредоточенно перебирала улов; дети изображали это, пока не попадались ей на глаза. Рыбу она действительно приносила почти каждый день и кормила не только своих. Если возле нашей еды оказывался чужой голодный ребёнок, Маа-Плип отодвигала меня коленом, освобождала ему место и делила порцию. Через минуту могла огреть обоих одной и той же рукой за попытку запустить пальцы в горячий горшок.

Взрослые вокруг были огромными. Первое время я относил это на счёт собственного размера: из-под материнской руки любой мужчина выглядел внушительно. Но Маа-Плип одной рукой переносила корзину, которую в прошлой жизни тащили вдвоём. Её брат поднимал связанное бревно на плечо, ждал, пока товарищ возьмёт другой конец, и ещё успевал отогнать ногой детей. У женщин были толстые предплечья и широкие спины. У мужчин плечи не помещались в проходе нашей хижины, если они не поворачивались боком.

Я долго допускал, что пропустил неизвестно сколько времени. Раньше ничего подобного не замечал: умер — снова младенец, затем несколько беспомощных лет в новом теле. Но иначе приходилось признать, что рядом со мной живут оседлые земледельцы со свиньями и баней, хотя ещё совсем недавно я таскал ребёнка на плечах вслед за очередным стадом.

Только речь Маа-Плип не подходила к тому, что я успел себе представить. Я понимал её почти без усилий. Она чуть иначе произносила старые корни, а жесты для некоторых вещей здесь отличались, но сама речь оставалась знакомой. Просила принести, ругала за сломанное, показывала, откуда ждать дождь. Своей сестре однажды долго объясняла, где оставила нож. Сестра искала не под тем деревом. Они поссорились, после чего Маа-Плип пошла и принесла нож сама.

Слова не успели измениться настолько, насколько должна была измениться жизнь людей, освоивших всё это. Камень тоже оставался прежним. Возле большого очага её брат оббивал рубило с двух сторон, затем доводил край более мягким отбойником. Рядом лежали составное копьё и топор с каменной рабочей частью. Такие вещи я видел у многих групп и в последней жизни. Никакого металла ни у него, ни у остальных не было.

Однажды Маа-Плип заснула со мной у наружного костра. Я долго смотрел на небо, пока дым не заставил зажмуриться. Знакомые яркие звёзды располагались привычно. Я не мог по ним определить год и не собирался. Но огромного промежутка, который успел себе придумать, тоже не видел.

К концу первого года я уже чаще думал о ком-нибудь из наших. Кто-то прожил здесь достаточно долго, чтобы люди после него продолжали выращивать еду и держать свиней. Самого его я не нашёл. Никто не узнал старых знаков, которыми я проверял взрослых, а мои попытки показывать их матери кончались тем, что она ловила руку и давала мне что-нибудь держать.

На полях меня первое время сажали возле пустой корзины. Полями я называл широкие участки низины, почти сплошь заросшие одной травой. Между ними тянулись вытоптанные проходы. Женщины поддевали землю короткими копалками, вытряхивали из корней мелкие бурые клубеньки и бросали их в корзины. По вкусу они напоминали сладковатые орехи; орехами их здесь и называли.

Мне доверяли выбирать клубеньки из комьев. Взрослая рядом отбрасывала повреждённые и слишком подсохшие, а хорошие складывала отдельно. Часть самых крупных не отправлялась к кухонным кострам. Их переносили на другой участок и снова закапывали. Я полез было за вкусным в эту корзину, но Маа-Плип перехватила руку.

— Эти не ешь. Отсюда возьми.

Она поставила передо мной другую корзину. Я выбрал несколько и больше к посадочному запасу не тянулся. Здесь действительно умели выращивать пищу. Только объяснение матери свелось к тому, что так велел дедушка, а спорить с ним мне рано.

Дедушку называли Мматума-гругрумма — Общий дедушка. Никто из живых уже не видел его. Про него пели у костра, иногда во время работы, а иногда просто чтобы отвлечь детей. Песня начиналась с того, что он родил всех людей. Маа-Плип пела это совершенно серьёзно, придерживая меня коленями и распутывая мои волосы костяной палочкой. На месте, где дедушка делил людей, она каждый раз оттягивала мою голову назад. Я вскоре начал пригибаться заранее и за это тоже получал.

Примерно в два года я увидел тех, кому, по песне, досталось меньше.

Чужие вышли к нашей воде под вечер. Впереди шёл мужчина с длинным носом и густыми волосами у ноздрей. Он останавливался, нюхал воздух и только потом вёл остальных дальше. Его звали Фн-Хууу — Нос-Ветер. Когда он назвал себя, один из наших повторил имя с таким преувеличенным сопением, что засмеялись даже пришлые. Фн-Хууу выразительно похлопал себя по заду, не снимая сумки, и потребовал еды.

Маа-Плип задержалась у края поля. Я держался за край её шкуры и разглядывал чужих. Их было около трёх десятков взрослых, не считая детей. Самый крупный мужчина едва доставал нашим до лба. Фн-Хууу рядом с Маа-Плип выглядел обычным, совсем не великаном, и мне впервые стало ясно, насколько необычны мои нынешние родичи.

В остальном гости не удивляли: несли хорошие копья, корзины, каменные ножи и мешок с огневым набором, разговаривали знакомыми словами. Дети спорили из-за еды теми же голосами, какими спорили наши. Одна девочка, примерно моя ровесница, вытащила из волос длинную травинку и ткнула ею соседнего мальчика в нос. Тот заревел, она прижалась к женщине и показывала пустые руки.

Маа-Плип заметила мой интерес, велела не подходить к чужим и отвела обратно. Девочка успела высунуть язык. Её длинные волосы прилипли к щиколотке, когда она присела возле корзины. Позже я услышал имя Шш-Топ — Волосы-Нога. Она таскала волосы по земле, но собирать их в пучок не давала даже матери.

Гостей остановили за сухой канавой. Наши мужчины показали им место для костров, разрешили брать воду и сразу перегородили проход к свиным ямам. Фн-Хууу не стал спорить. За его спиной дети уже вытаскивали еду, а перед ним стояло столько вооружённых людей, сколько во всей его группе не было взрослых мужчин и женщин вместе.

Когда я потянул Маа-Плип за руку и спросил, почему им нельзя внутрь, ответил её брат. Пак-Крум — Ладонь-Бобр — сидел рядом и вынимал занозу из широкой ладони. Крупные суставы и два выступавших передних зуба делали имя понятным ещё до того, как я узнал его привычку грызть деревянную щепку во время работы.

— Свиней побьют. Потом самих бить придётся.

Маа-Плип отобрала у него щепку, которой он ковырял ладонь, и принесла тонкую кость. Из их дальнейшего разговора выяснилось, что когда-то гостей уже пустили к животным. Те увидели много мяса в яме и приняли это за удачу. Местные потом убили нескольких сразу, а остальных после драки не отпустили. Пак-Крум вспомнил того, кто успел ударить его отца, и подал матери ладонь спокойнее.

Утром Фн-Хууу принёс к канаве тяжёлые мешки. Из одного высыпались зелёные куски руды, из другого — самородки. В маленькой кожаной обёртке лежали жёлтые зёрна и два прозрачных камня. Наши выбирали их с таким видом, будто собирались употребить в работу уже сегодня. Пак-Крум расколол зелёный кусок, осмотрел сердцевину и отодвинул в хорошую кучку. Зачем её откладывали отдельно, я не знал.

Фн-Хууу долго смотрел на еду, которую ему предложили. Потом вытащил из-за пояса нож. Лезвие было металлическим и настолько сточенным, что походило на узкую полоску. Второй нож принёс его товарищ; у третьего на копье темнел старый наконечник, несколько раз исправленный после повреждений. Я вытянул шею, но Маа-Плип не пустила ближе.

Фн-Хууу положил нож возле руды и показал, что хочет такой же. Пак-Крум принёс каменный нож, но гость даже не взял его в руки.

— Такой я сам делаю. Этот давай.

Он снова коснулся своего лезвия. Наши переглянулись; наконец Маа-Плип показала старую смерть, потом движение далеко назад. Красные ножи делали давно. Теперь никто не делает.

Фн-Хууу выругался, сложил оба ножа обратно и сел возле мешков. Уходить голодным с тем же грузом он не хотел. После долгого торга его люди унесли рыбу, мясо и орехи; руда осталась нашим. Жёлтые камни Пак-Крум складывал отдельно, тщательно завязав обёртку. Никакого ножа из них получить было нельзя, зато привычку принимать их он сохранил прекрасно.

Я ещё не знал, как долго эти люди ходили между возвращениями. Для меня их уход означал, что девочка с травинкой исчезнет за той же канавой и, возможно, больше не покажется. Маа-Плип объясняла Пак-Круму другое: мать Фн-Хууу приходила сюда молодой, потом вернулась с большим сыном; сам он в прошлый раз привёл дочь, которая теперь уже несла своего ребёнка. Я прикинул, что между приходами успевало пройти лет десять или больше.

На следующее утро гости получили ещё один подарок — яму. Сначала Маа-Плип обнаружила свежую кучу возле тропы, по которой носили воду. Она выругалась так громко, что Фн-Хууу вышел посмотреть. Пак-Крум показал ему кучу, потом тропу и велел убрать. Гость огляделся: кустов вокруг хватало, куча никому не мешала, кроме проходившей рядом женщины. Маа-Плип ткнула копалкой ему под ноги и повторила приказ.

После этого двое наших выкопали гостям яму подальше от тропы. Пак-Крум подвёл к ней Фн-Хууу и объяснил, куда теперь всем ходить. Тот спросил, зачем копать так много ради того, что можно оставить под кустом.

— Накопим ваше дерьмо. Потом свиней сюда пустим, — сказал Пак-Крум.

Фн-Хууу сначала решил, что плохо расслышал. Потребовал повторить, позвал своего товарища и повторил уже ему. Оба посмотрели на хозяев, потом на яму. Товарищ заглянул внутрь, словно дерьмо могло каким-нибудь образом находиться там заранее.

— Даже своё выбросить жалко? — спросил Фн-Хууу.

Маа-Плип ответила, что жалко ей только наступать в чужое. Гости ушли к кострам, и к вечеру я слышал обе версии от разных взрослых. Наши называли их засранцами за то, что гадят где попало. Пришлые называли засранцами нас за то, что мы всё это храним. Пак-Крум требовал, чтобы ему приносили еду только после мытья рук; Фн-Хууу после каждого куска тщательно рассматривал мясо.

Шш-Топ в последний день подкралась к нашей стороне канавы и бросила мне пустую скорлупу. Я поднял её, а она показала на свиные ямы и зажала нос. Я показал на куст за их лагерем. Девочка немедленно забрала скорлупу обратно. Помирились мы, когда Маа-Плип дала нам по ореху, не выясняя, кто прав.

Через несколько дней гости ушли. Я ещё долго искал среди местных хотя бы один красный нож и не нашёл. Пак-Крум по-прежнему пользовался каменным теслом, а женщины копали деревянными палками, укреплёнными костью или камнем. На месте старого дома росли кусты; последние длинные брёвна из его стены растащили к кухонным кострам. Зато баню никто не разбирал.

В неё меня пустили после очередного холодного дождя. Маа-Плип прежде осмотрела камни, Пак-Крум вынес остатки углей и оставил дверь открытой. Внутри стоял густой запах нагретого дерева. Чёрные стены пачкали ладонь, с потолка свисала старая паутина, а настил под ногами был тёплым. Мать посадила меня у самого входа и стала мыть тёплой водой из небольшой чаши. Когда Пак-Крум плеснул на камни, я зажмурился и прижался к её боку.

Долго сидеть мне не позволили. Маа-Плип вынесла меня наружу раньше остальных, завернула в сухую шкуру и усадила себе на колени. Я следил, как она довольно расправляет плечи, и больше не удивлялся, что этот дом сохранился.

Дальше от банного сруба шёл короткий подъём к скале. Мать иногда оставляла меня у её подножия, пока сама собирала сухое волокно в нескольких шагах. В скале был широкий тёмный вход, забитый крупными камнями. Я подходил близко, трогал нижний валун и заглядывал между ним и боковой стеной. Щели повторялись с обеих сторон на одной высоте. Под ними лежали плоские устойчивые камни. Кто-то заранее приготовил места под рычаги.

Камень не шевельнулся, когда я навалился на него двумя руками. Меня это не удивило. Подходящий шест оказался бы тяжелее меня, а голыми ладонями я не смог бы поднять даже угол подкладки. Я вернулся к Маа-Плип и дождался, пока она закончит песню про дедушку.

Вторая её часть относилась именно к этому входу. Когда любимые забудут, чему их учили, появится самый любимый внук или внучка. Может родиться здесь, может прийти с обычными людьми. Его надо накормить и дать пройти испытания: открыть вход без чужой помощи, сделать из спрятанного металла полезную вещь и показать людям то, чего они раньше не видели.

— А если он маленький, можно большой поможет? — спросил я, показывая на скалу.

Маа-Плип отрицательно повела ладонью. Я взял её за пальцы, оставил вытянутым один и повторил: только один взрослый, не все.

— Дедушка сказал сам. Вырастет — сделает.

Она сунула мне короткую связку волокна и указала на хижины. Я потащил её за собой, несколько раз остановился поправить тяжёлый конец и к вечеру впервые попросил добавки не только потому, что хотел есть.

Когда я стал уверенно ходить, сидеть без дела разрешали всё реже. Пустая корзина была лёгкой — неси её. Рыба маленькая — подай к ножу. Свинья ждёт еду — не разглядывай небо. Если я убегал к скале до окончания работы, Маа-Плип находила меня, хватала за ухо и возвращала. После этого велела нести уже наполненную корзину. За годы она придумала мне столько полезных упражнений, что специально заниматься приходилось лишь тем, чего не давало её хозяйство.

Ток-Иик — Камень-Глаз — появился возле меня с куском породы, который украл из отобранной для обмена кучки. Один глаз у него щурился от яркого света сильнее другого, и, рассматривая камень, он подносил его почти к носу. Мы тогда были примерно одного роста. Он хотел расколоть находку и посмотреть, действительно ли она зелёная внутри. Я принёс отбойник, а Ток-Иик поделил между нами маленький кусок рыбы. За камень нам вечером попало обоим.

После этого он стал приносить камни, за которые не били. Я показывал, как держать заготовку, а он терпеливо собирал сколы и требовал повторить там, где не понял. Другие мальчишки подходили посмотреть, потом разбегались. Ток-Иик оставался, пока не темнело или его не звали по имени. Уходя, всегда забирал и то, что у него получилось, и испорченное.

Старшие мальчики нас к себе не брали. Разница в два или три года здесь чувствовалась сильнее любого объяснения. У самых маленьких были короткие палки и работа возле женщин; у нашей компании — собственный участок у ручья, куда старшие приходили отнимать пойманное. Ещё старше начинались те, кто уже охотился с мужчинами и собирался заводить свою семью. Возле них наша вольность быстро заканчивалась.

Девочки собирались своей компанией и спокойно садились прямо там, где мы собирались бросать камни. Наш ручей они особенным местом не считали. Иик-Плип — Глаз-Рыба — отличалась большими широко посаженными глазами и лучше нас замечала рыбёшек под корнями. Я однажды потребовал, чтобы они ушли. Она поймала у меня перед ногами рыбу, положила её в свою корзину и спросила, не мешаю ли я воде. Ток-Иик отвернулся слишком поздно: я уже видел, как он улыбается.

Когда требовалось придумать, как вытащить добычу или вернуть отнятое, мальчики сначала смотрели на меня. Когда я предлагал работу, которая казалась скучной, они вполне могли уйти без меня. Я пытался ругаться, но компания немедленно разбегалась при появлении жука с длинными усами. Права главаря приходилось подтверждать заново.

Мы учились бороться на мягкой земле. Я показывал захваты, ставил ноги товарищей правильно и останавливал тех, кто начинал выкручивать палец. Ток-Иик дольше других отрабатывал движение, пока не мог повторить его с закрытыми глазами. Затем уходил показывать двоюродному брату. Очень скоро знакомые подсечки появились и у старшей компании.

Её главным был Бум-Хруф — Плечо-Кабан. Он уже тогда был тяжёлым, широким и ходил немного подавшись вперёд. Перед толчком морщил нос, шумно выдыхая через него. Меня он мог поднять поперёк живота и отнести туда, где, по его мнению, мне следовало находиться. В первый раз я попытался освободиться известным приёмом. Во второй увидел, что Бум-Хруф уже знает, куда я повернусь.

Ток-Иик объяснил ему ещё утром. Я долго смотрел на друга, а тот искренне не понимал, чего я от него хочу: хорошее движение надо показывать своим. Пришлось признать, что он делает ровно то, чему я сам его учил.

Глава 20. Второй том написан. Часть 2.

2

К пяти годам я чаще всего работал возле свиных ям. Из одной животных переводили в соседнюю, а освободившееся дно очищали от слежавшейся грязи. Пахло так, что даже привыкшие взрослые отворачивались. Мне давали небольшую корзину, Ток-Иику — такую же. Мы таскали их к месту, где складывали вынутое, и к вечеру я не хотел ни бороться, ни разбирать камни.

После особенно длинного дня я нашёл толстый срез ствола. Пак-Крум раньше отколол его от короткого бревна и оставил возле своих заготовок. Я обрубил выступы, пробил отверстие, подогнал ось и связал раму из двух длинных жердей. Корзину закрепил перед руками, ближе к колесу. Когда мы с Ток-Ииком нагрузили её, рама сразу завалилась в сторону.

Иик-Плип, проходившая мимо с подругой, успела убрать ногу, но не корзину. Грязь выплеснулась на её улов. Она не кричала: подняла нашу пустую корзину, сунула мне в руки и указала на рыбу. Пришлось сначала отмыть её добычу, затем принести взамен испачканного несколько хороших кусков из собственной еды. Ток-Иик всё это время сидел возле рамы и делал вид, что проверяет ось.

На следующий день я опустил корзину ниже, расширил ручки и выровнял дорожку. Пак-Крум попробовал толкнуть тачку, прошёл несколько шагов и забрал её себе. Я догнал его уже у ямы. Он выслушал мои возражения, посмотрел на стоявшую рядом Маа-Плип и разрешил мне пользоваться ею, когда ему не нужно.

Мать пощупала, не натирают ли мне руки, и велела завтра сделать ещё одну. Меньше работать после удачной затеи не получилось. Зато назад от ямы я теперь возвращался быстрее и по дороге успевал подобрать очередной камень для тренировки.

Шкуру для мехов я попросил у матери, когда уже мог сам вытянуть небольшую сеть. Маа-Плип даже не спросила, зачем она мне. Показала на дырку в собственной накидке, на мешок с разошедшимся боком и на младшего ребёнка, которого носила в старой перевязи. Хорошей шкуры не хватало даже на понятные вещи.

Пак-Круму я нарисовал на земле мешок, показал, как он втягивает воздух и выдувает его в огонь. Дядя посмотрел на ближайший очаг, где прекрасно горела обычная ветка, и вернулся к своему теслу. На следующий день я принёс маленькую глиняную трубку и раздул через неё угли. Пак-Крум похвалил меня, а шкуру всё равно не дал.

Для вещи, которую я задумал показать на последнем испытании, мне нужен был металл. Чтобы получить металл, требовалась печь, а ей — воздух. Всё это я знал и умел делать задолго до нынешнего рождения. Не хватало только права распоряжаться вещами, которые взрослые считали своими. После третьего отказа я перестал показывать им рисунки и взялся за рыбу.

В обычный улов я не лез. Маа-Плип заметила бы пропажу раньше, чем я донёс её до укрытия. Зато после общей работы можно было остаться у мелкой протоки с острогой и попробовать поймать ещё. Ток-Иик сначала ходил со мной из-за обещанных новых захватов. Потом ему понравилось сидеть на тёплом камне и дожидаться, пока я принесу добычу. Я заставил его тоже взять острогу.

Рыбу мы резали тонко и сушили в стороне от общей стоянки, под низким навесом между камнями. Ток-Иик хотел подвесить её пониже, к огню, чтобы быстрее получить готовую еду. Пришлось вытащить несколько уже подпалённых кусков и показать, что внутри они ещё сырые. Он съел испорченное и с того дня стал следить, чтобы жар не усиливался.

Ток-Иик обычно забирал свою долю сразу, а мою мы откладывали на обмен. Через несколько недель у меня появилась связка, которую стало неприятно оставлять без присмотра. Один раз я нашёл возле навеса свежие следы небольшого зверя, поднял подвес выше и завесил вход колючими ветвями. Ток-Иик принёс ещё один моток шнура и впервые отказался от половины рыбы: хотел, чтобы я потом дал ему попробовать меха.

В семь лет я дождался гостей, у которых была нужная шкура. Их старший приходил не с Фн-Хууу и меня раньше не видел. Долго смотрел то на меня, то на принесённую связку, проверял пальцем сухое мясо и искал глазами взрослого, который сейчас отберёт товар. Я показал на шкуру. Гость прижал её к груди и потребовал рыбы ещё.

Торговались мы до вечера. Он разворачивал кожу, демонстрировал толщину, потом сворачивал, будто собирался уходить. Я открывал свою связку, давал понюхать и завязывал обратно. Наконец положил перед ним весь оставшийся запас, кроме доли Ток-Иика. Когда гость протянул руку и к ней, я отодвинул связку обратно к Ток-Иику.

Ток-Иик сидел позади меня, обхватив колени. Когда кожа наконец оказалась у меня, он подобрал свою рыбу и предложил половину. Я взял один кусок. Кожу нёс сам, хотя домой мы возвращались уже в темноте и она била меня по коленям.

Маа-Плип встретила нас у костров, развязала свёрток, осмотрела шкуру и спросила, где я её взял. Выслушав, долго пересчитывала пальцами не рыбу, а случаи, когда я приходил к ужину позже остальных. Сбилась, сердито выдохнула и ткнула пальцем в моё плечо.

— Еду прятал. Сам худой ходил.

Я уже съедал больше многих старших мальчиков, худым не выглядел и вырос настолько, что прежняя накидка не закрывала колени. Но объяснять матери разницу между недоеданием и запасом на обмен оказалось труднее, чем изготовить меха. Она дала мне ещё еды, а шкуру вечером забрать не попыталась.

Печь стояла в сухой ложбине, недалеко от места, где взрослые брали глину. Туда я мог ходить без отдельного вооружённого отряда: рядом всё время кто-то работал. С тропы печь закрывали кусты. Я обжёг её, поправил трещины, проверил сопло и несколько раз прогрел, пока стены не перестали осыпаться от жара.

В первый день с мехами мне помогал Ток-Иик. Кожа ещё плохо сгибалась. Он давил обеими руками, мешок расправлялся, а воздух уходил через шов возле ладони. Ток-Иик держал там палец и смотрел на меня с таким укором, будто я лично продал ему дырявую вещь.

Я распустил край, переделал соединение и ещё несколько дней разминал кожу. Когда мешок наконец заработал, Ток-Иик первым направил струю на сухую землю. Поднял пыль, чихнул, засмеялся и потребовал попробовать на огне. Угли разгорелись так быстро, что он отшатнулся вместе с мехами и выдернул сопло. Мы оба бросились ловить его и чуть не столкнулись лбами.

Потом он держал трубку, пока я нагнетал воздух, а позже мы поменялись. Так можно было работать долго. Но на испытании менять меня никто не имел права. Пришлось переделывать мешки ещё раз, подгоняя их под свои руки и привычную позу. Ток-Иик после этого приходил смотреть, но за рукоять уже не брался.

Я заготавливал уголь понемногу. Полностью готовую яму приходилось охранять, потому что Пак-Крум однажды заметил дым и принёс мне воды, решив помочь потушить опасный огонь. Я успел остановить его. Объяснил, что дерево должно обуглиться внутри, а не сгореть. Дядя раскопал остывшую часть, покрутил чёрный кусок и разрешил продолжать, велев заодно принести ему сухую жердь. Даже удачный урок не освобождал от поручений.

В свободное время я таскал грузы, лазал по деревьям и учил мальчишек не выворачивать локоть, когда они падают. Моё тело росло на рыбе, свинине и земляных орехах. Маа-Плип замечала пустую чашу и наполняла её раньше, чем я просил. Если на ладонях появлялись трещины, она велела день не лезть к камням, но работу подбирала всё равно: например, ногами мять мокрую глину.

Ток-Иик рос не так быстро. Бум-Хруф уже брал его поперёк груди, поднимал и переставлял в сторону, не прекращая разговора. Друг злился, но после этого усаживался рядом со мной и требовал показать ещё один приём. Я показывал; через несколько дней новый приём знал и Бум-Хруф.

В нашей компании тоже хватало желающих убедиться в своей силе. Кк-Трак — Зуб-Ствол — получил имя за крупный передний зуб и привычку грызть концы палок. Он был моего возраста, крепкий, плечистый и совсем не глупый, пока не начинал хвастаться. Однажды повалил мальчика на несколько лет младше и прижал лицом к земле за то, что тот взял его шнур.

Когда я оттащил Кк-Трака, он уже поднял руку на меня, но увидел остановившихся девочек и Бум-Хруфа с приятелями на берегу. Кк-Трак начал объяснять, как быстро справился с вором. Мальчику было лет семь; шнур он держал до сих пор, замотав вокруг пальцев. Это был младший брат Бум-Хруфа, Тик-Кек — Палец-Цесарка. Один палец у него торчал криво после падения, а голосистых птиц он любил настолько, что пытался повторять их крики даже за едой.

— Сильный нашёлся. Потом у младенца сиську отними, — сказал я.

Иик-Плип рассмеялась, не пряча лица. Кк-Трак ткнул меня в грудь и предложил бороться. Я согласился, а Ток-Иик уже выбирал место, где земля мягче. Маленький виновник тем временем удрал вместе со шнуром. После борьбы его пришлось искать вдвоём с Кк-Траком. Тот больше не рассказывал о победе над младшим.

С Бум-Хруфом так не получалось. Он мог долго слушать мои насмешки, а потом просто схватить за пояс и уложить на землю. Я не боялся боли, знал, как не дать себя покалечить, и иногда выбирался. Чаще лежал под его весом и ждал, пока отпустит. Он уже знал почти все мои приёмы, а разницу в размере и силе это не отменяло.

Взрослые считали всё это полезным. Пак-Крум наблюдал однажды за нашей борьбой, поправил Бум-Хруфу положение руки и только затем велел отпустить меня, потому что пора нести дрова. К девяти годам я твёрдо решил, что после испытаний хотя бы с этим будет покончено. Самого любимого внука великого дедушки, наверное, перестанут таскать за ухо при первом удобном случае.

Завал я проверял каждую сухую пору. Подбирал у других камней положение опоры, менял длину рычага, учился подкладывать плоские клинья так, чтобы они не вылетали под тяжестью. Свою силу тоже проверял. Даже в десять лет длинное плечо не опускалось настолько, насколько требовалось, когда я повисал на нём всем телом.

Тогда я повесил на конец рычага корзину и набрал в неё камней. Руки уставали от переноски, зато каждый следующий кусок оставался давить после того, как я его отпускал. Маленький пробный валун дрогнул ещё до того, как корзина наполнилась.

Я дал ему опуститься на подкладку, разгрузил корзину и повторил. На этот раз не пытался быстро сунуть пальцы в щель: протолкнул клин длинной палкой. Ток-Иик смотрел из-за моего плеча, затем принёс плоский камень, но я заставил его положить находку на землю подальше. Всё, что потребуется у самого тайника, мне предстояло подготовить и перенести без него.

К утру назначенного дня возле входа стояли рычаги, пустые корзины, клинья и тяжёлые прокладки. Я принёс воду и еду. Маа-Плип осмотрела всё так, будто проверяла корзину перед рыбной ловлей, поправила плохо завязанный ремешок на моей накидке и отошла к Пак-Круму. Рабочих верёвок не коснулась.

Помогать мне нельзя было никому. Смотреть пришло столько людей, что пришлось попросить освободить площадку. Бум-Хруф устроился на выступе выше остальных; Иик-Плип с подругами села в стороне, где никому не мешала. Ток-Иик стоял ближе всех к отложенным инструментам и держал руки за спиной.

Я ввёл конец рычага в старую щель. Каменная опора держалась уверенно. У дальнего конца повесил корзину и начал наполнять её. Сначала зрители переговаривались между собой, потом Бум-Хруф предложил мне взять ещё ребёнка, раз камней не хватает. Маа-Плип ответила, что ребёнок будет мешать. По её голосу я не понял, шутит ли она.

Когда в корзине стало тесно, к первой подвязал вторую. Дерево прогнулось, но выдержало. Я выбрал ещё один камень, присел под тяжестью и неловко положил сверху. Из-под нижнего валуна посыпался песок.

Ток-Иик замер, а Маа-Плип шагнула ближе и тут же остановилась. Я досыпал несколько небольших кусков и услышал короткий скрежет. Между камнем и подкладкой появилась тёмная полоска. Рычаг продолжал медленно опускаться, а валун поднимался.

Клин вошёл не сразу. Я протолкнул его палкой, добавил второй и только потом начал разгружать корзины. Камень осел на новые опоры. Бум-Хруф слез со своего выступа, присел и заглянул в щель. Теперь там помещались пальцы, хотя утром не проходило даже остриё копья.

Он протянул руку, и Маа-Плип ударила его по запястью.

— Не трогай. Сам делает.

Мне захотелось улыбнуться, но сил на это осталось меньше, чем я рассчитывал. Я выпил воды, съел кусок рыбы и снова взялся за камни. К полудню опору пришлось переставить. Ближе к вечеру валун уже лежал выше прежнего и немного отошёл от стены. Один из верхних кусков при этом шевельнулся. Я отошёл, подождал, пока он успокоится, и подложил отдельный упор под его край.

Маа-Плип не уходила даже за едой. Пак-Крум принёс ей чашу. Она ела, не отводя глаз от моих рук, и каждый раз, когда я наклонялся близко к завалу, сжимала пальцами край сосуда. Позже я заметил, что Иик-Плип уже ушла и вернулась с новым мешком воды. Мешок поставила возле тропы, не на площадке. Я мог дойти до него и взять сам.

В первую ночь завал остался на месте. Я закрепил всё, что сдвинул, проверил опоры и ушёл домой. Бум-Хруф больше не шутил. Ток-Иик долго молчал рядом, а потом спросил, почему я раньше не навешивал груз при общей работе. Я ответил, что раньше хотел скорее вырасти. Он посмотрел на мои руки, распухшие от верёвок, и отдал мне свою рыбу.

На второй день пришлось освобождать узкий боковой проход. Я не собирался убирать всю гору. Достаточно было сдвинуть нижний валун настолько, чтобы пролезть между ним и стеной. Верхние камни опирались на выступ, и я сначала укрепил их, затем снова нагружал рычаг. Один раз корзина порвалась, камни покатились по земле. Никто не пострадал: я держал людей дальше, чем им нравилось.

Пак-Крум принёс хорошую корзину из дома и поставил у тропы. Я поблагодарил, но чинить стал свою. Дядя нахмурился, хотел возразить и не возразил. Дедушкино правило в тот день мешало всем, не только мне.

К вечеру я лёг на живот и просунул руку в освободившуюся щель. За ней было пусто. Оттуда пахло сухой землёй и старым камнем. Я вернулся к рычагу, добавил ещё одну подкладку, снова разгрузил корзины и проверил, куда уйдёт тяжесть, если дерево сломается. После этого снял лишние вещи и полез внутрь.

За первой стенкой стало можно встать. Я вернулся за светом и услышал снаружи спор: Бум-Хруф хотел заглянуть следом, Маа-Плип не пускала. Пак-Крум напомнил ему второе испытание. Бум-Хруф в ответ предложил посмотреть хотя бы одним глазом. На большее разрешения так и не получил.

В глубине грота лежали слитки. Медные были тёмными и местами зелёными, золотые сохранили цвет. Несколько горшков стояли в ряд под сухим выступом. В одном оказались прозрачные зелёные камни, в другом — мелкие самородки. Ещё дальше лежало олово. Я поднял слиток, проверил ножом и положил к выбранной меди: здесь действительно можно было восстановить прежнее производство.

Готовых ножей и топоров было мало. Их, судя по рассказам, когда-то держали там, где работали, а не в этом гроте. Потом обменивали, пока оставалось что отдавать. Передо мной лежал запас, из которого всё это можно было сделать заново.

Я хотел взять небольшие куски металла и выйти, но свет блеснул на ровном краю золотой пластины. Под ней лежала другая, потом ещё несколько. На поверхности выступали мелкие знаки. Не случайные вмятины: знакомое положение ладони, поворот кисти, указание на человека. Я перенёс свет ближе и присел.

За все прежние жизни я видел множество наших коротких записей. Сам выбивал их на камне и оставлял рядом с черепами. Здесь же кто-то собрал целую книгу. Не процарапал несколько слов на найденной вещи, а отлил страницы вместе со знаками.

Я отделил верхнюю пластину. Она была тяжёлой и неудобной; пришлось положить на колени. Первые жесты читались легко. Дальше я заметил два незнакомых, попробовал восстановить движение по соседним и не стал гадать: снаружи меня уже звали голосом, которым Маа-Плип обычно прекращала любые мои исследования.

Я вынес несколько слитков и верхнюю пластину. Мать сначала ощупала мне плечи и голову, проверяя, всё ли на месте, потом посадила перед едой. Пока Пак-Крум рассматривал металл, Бум-Хруф поднял золотой лист, не нашёл у него режущего края и вернул с явным недоумением. Ток-Иик провёл пальцем по выпуклому знаку и спросил, понимаю ли я это.

Я ответил, что понимаю, и перевернул лист знаками к себе. Иик-Плип пододвинула свет, но Маа-Плип не дала мне читать, пока я не съел всю рыбу, которую она положила в чашу.

Когда вокруг стали укладывать детей, я наконец смог прочесть начало. Переводить приходилось не звуки: я мысленно повторял нарисованные движения и складывал из них смысл.

«Если понимаешь это, ты один из нас. Я Ххтак-у — Смерть. Другие знают меня как Гругрумму — Деда. Оба имени мои. Перед уходом из этой жизни добавь свои записи и закрой тайник. Пусть следующий продолжит нашу работу».

Я провёл пальцем по знакомому имени. Получалось, Смерть занялся такими записями раньше меня. В памяти всплыл человек, который когда-то решал, кому оставить детей, а кого считать неудачей. Я помнил и его тяжёлую руку, и наши разговоры, и то, как трудно было заставить его признать ошибку. Здесь он оставил мне читать дальше, не дожидаясь возражений.

В следующем ряду перечислялись те, кого он встречал. Аамма — Счастье; Хураа — Радость; Хмыхмфуууа — Удача; Тум-аахо-у — Вождь; Иигру-Ааэ — Сын Голоса; женщина, которую он называл Дурой, не зная её собственного имени; Хаахм — Красавчик; Ммгра — Умница.

Ниже шёл другой ряд, отделённый знаком чужого рассказа. Ооу-амма — Наркоша; Ии-пфии — Зайчик; Кхау — Дикий; Таккх — Игрушка. Этих он сам не встречал.

На имени Ааммы я задержался. Потом вернулся к двум соседним строкам и едва не выругался вслух. Смерть всё ещё считал меня двумя разными людьми. Я когда-то представился ему Удачей и объяснил, что Радость — совсем другой. Тогда мне было нужно, чтобы он поверил, но я никак не рассчитывал, что обман останется в его записях.

3

Глава 20. Второй том написан. Часть 3.

3

С учётом самого автора выходило тринадцать. Реальных было двенадцать, если остальные тоже не представлялись друг другу под разными именами. Я сидел с книгой на коленях и думал, сколько выводов успел сделать человек, который решил исследовать наши рождения. Добавлять ему ещё одного реинкарнанта совершенно не требовалось.

Под перечнем начиналась запись, ради которой Смерть, похоже, и взялся за золото.

«Многие последние жизни я проверяю, как выбирается наше следующее тело. Думаю, мы рождаемся там, где люди готовы к изменению, но сами его не сделают. Здесь я подготовил такое место и оставил легенду, чтобы тебя приняли. Теперь ты читаешь мои записи. Если это можно повторить, мы сможем готовить места друг для друга. Тогда перестанем искать своих среди чужих земель и бесчисленных групп. Сначала надо понять, какие условия работают».

У входа в нашу хижину спал Ток-Иик. Он собирался дождаться, пока я закончу, но не выдержал. Его мать уже звала издалека; Маа-Плип ответила вместо него и накрыла его ноги краем шкуры. Я смотрел на спящего мальчика, с которым прожил десять лет, потом снова на золотые знаки.

Самому мне не пришло в голову проверять место рождения таким образом. Я много раз пытался переделать людей, среди которых оказывался. Смерть попробовал подготовить место до появления одного из нас. Пока я не знал, удалось ли это ему или мне просто повезло. Я закрыл первую пластину мешком, чтобы кто-нибудь не наступил ночью, и лёг рядом с Ток-Ииком. До рассвета несколько раз просыпался, проверяя, осталась ли тяжёлая книга возле руки.

Утром Пак-Крум принёс к нашему костру обломок рукояти и положил рядом с книгой. Он хотел получить нож до того, как ему снова понадобится срезать толстую кожу. Я напомнил, что ещё не закончил испытания, и получил в ответ вполне разумное замечание: нож как раз и будет следующим.

Мне хотелось вернуться в тайник за остальными пластинами. Пак-Крум хотел наконец увидеть пользу от камней, которые мы принимали у чужаков. Мать разрешила мне уйти после работы с рыбой. Поэтому до полудня я разделывал улов, а дядя время от времени показывал издали обломок рукояти, чтобы я не забыл, ради чего освобожусь.

Остальные листы лежали в глубокой нише. Я вынес их не сразу: сначала разложил там, где хватало света, и прочитал продолжение. Смерть пробовал готовить место для следующего рождения не впервые. Ни большой запас пищи, ни обученные мастера сами по себе ничего ему не дали. Лучше получалось там, где люди удерживали обычную жизнь, но нуждались в нескольких утраченных или ещё неизвестных приёмах. Он не утверждал, что разобрался окончательно, и потому оставил преемнику всё необходимое для повторения опыта.

На следующем листе два знака были незнакомыми. Один стоял между обозначениями тела и чужой группы; второй Смерть повторил рядом с изображением большой обезьяны. Я попытался сложить пальцы так, как было показано, но от этого понятнее не стало; зато остальные знаки читались свободно.

«Рождения среди обезьян я раньше считал потерянными жизнями. Возможно, ошибался. Не всякую группу надо превращать в людей. Иногда достаточно привести её к людям и приучить жить рядом. В большом обезьяньем теле я мог сделать то, чего не смог бы в человеческом. Я этой возможности не использовал. Проверяй не только своих. Смотри, кто живёт рядом».

Я вспомнил тяжёлые руки, которыми ломал ветви без всякого орудия, и людей, убегавших при моём появлении. Тогда мне хотелось научить собственных родичей хотя бы сохранять то, что уже было сделано. Привести их к другой группе и остаться посредником между двумя видами я не пытался. Получилось бы или нас просто перебили — теперь не проверить. Я осторожно отодвинул лист, чтобы не царапать нижний выпуклыми знаками.

Стопка об отборе начиналась с прежних неудач. В других жизнях Смерть разделял людей на замкнутые группы: отдельно сводил тех, кто лучше думал, отдельно сильных, отдельно самых усердных работников. Он делал это достаточно долго, чтобы увидеть не только детей, но и то, как они живут без постоянных подсказок. Потом менялись кормовые места, приходили чужие, случался голод, и слишком однобокие группы исчезали. В нынешнем поселении он такого деления не повторял.

«Сейчас нужны универсалы. Своди тех, кто здоров, умеет учиться, работает и не теряется при новой трудности. Не выбирай одного только за силу или за хорошую память. Это относится к обоим полам. Выживших детей не убивай: я слишком часто ошибался, оценивая их рано. Пусть больше детей остаётся у тех, кого выбрали. Чтобы после тебя продолжали, сделай таких людей желанными. Пусть их хотят сами, а не потому, что ты приказал».

Дальше он коротко описал здешний результат. Крупные дети крупных родителей стали обычными, но одновременно несколько поколений хорошо ели. По сообразительности такого изменения не получилось. Зато навыки перестали зависеть только от самого Смерти: он добивался, чтобы нравились не просто широкие плечи, а человек, который этими плечами работает, умеет прокормить детей и не бросает нужную вещь после первой поломки.

Я подумал о Пак-Круме с обломком рукояти. Дядя мог забыть, куда положил свой отщеп, но место, где лежала хорошая сухая древесина, помнил безошибочно. Маа-Плип не стала бы считать рыб в большой корзине, зато замечала, если одному ребёнку доставалось меньше других. Предложи я обоим запомнить порядок камней или повторить длинный рассказ — только рассердились бы. Дядя потребовал бы объяснить, зачем мне камни, а мать отправила бы заняться чем-нибудь полезным.

На последней стопке Смерть уже не рассказывал о прошлом.

«Лучших своди с лучшими. На остальных не трать всю жизнь. Когда людей станет слишком много, часть отправляй с приходящими группами. Перед уходом научи полезному и дай хорошие орудия.

Когда лучших станет много, основывай следующее поселение. Оно должно жить отдельно, но оставаться доступным для поиска. Здесь оставь одну нерешённую задачу, там другую. Свяжи места картами. Медь, золото и красивые камни принесут другие. Олово ищи рядом: поэтому я остался здесь.

На последнем листе удобные места, которые я уже нашёл. Выбирай. После смерти мы сразу рождаемся снова. Значит, места должны сохраняться, пока до них дойдёт очередь каждого. Если мы правы, после разных смертей будем всё чаще оказываться рядом. Нам давно пора поговорить всем вместе и организовать пантеон. Шутка».

Последнее слово он действительно отлил. Я перечитал строку, потом снова посмотрел на знак шутки. Золота в пещере ему хватало.

На карте узнавались наша река и длинный горный край. Дальше лежали ответвления воды, проходы, несколько мест с обозначениями пищи и подходящего камня. Сам я там ещё не бывал. Между знаками оставалось достаточно пустого места, чтобы следующий добавил своё.

За последние дни я успел мысленно вернуть прежние дома, расставить мастерские и снова наполнить двор людьми, которые принесут сюда сырьё. Теперь, читая его совет, я вспоминал, как уже восстанавливал большие центры, и не один. Умел заставить работать печи, накормить работников, разослать учеников. В следующей жизни всё равно мог оказаться среди людей, которым приходилось показывать простейшее. Я снова собирался потратить нынешнее тело на то же самое, потому что рядом случайно нашлись готовые запасы.

У Смерти была другая цель. Для неё тоже понадобятся дома, мастера и пища, но одного богатого поселения не хватит. Я сложил карту отдельно. Сначала надо было добиться, чтобы взрослые вообще соглашались работать так, как я показываю.

Пак-Крум дождался меня у печи. Рядом сидел Ток-Иик с подготовленными деревяшками для рукояти. Я не взял ни одной: сам хотел сделать всё, чтобы потом не разбирать, где закончилось моё испытание и началась чужая помощь. Дядя согласился, но свой обломок оставил на виду.

Для второго испытания я выбрал тесло. Нож хотелось получить всем, а мне нужен был инструмент, которым можно быстрее обрабатывать дерево. Медь из тайника оставалась хорошей под тёмной коркой. Более светлый металл нашёлся в отдельной куче; на одном слитке сохранился отлитый знак, который я помнил по прежним плавкам. Я отрезал нужные части, разложил возле печи и ещё раз проверил меха.

При первых пробах рядом стояли только друзья. Теперь к моему укромному месту привели даже стариков. Маа-Плип потребовала освободить дорогу до воды и прогнала детей от жара. Пак-Крум уселся так близко, что пришлось отодвинуть его за колени. Он обиделся не на меня, а на тех, кто засмеялся.

Работа с мехами быстро перестала быть интересной для зрителей. Я давил поочерёдно, следил за углём, расправлял залом кожи. Бум-Хруф попробовал изобразить мои движения перед мальчишками. Вскоре ему надоело; я же продолжал, пока пальцы не начали сводиться от одинакового усилия. За спиной громко обсуждали рыбу, которую наловили без меня.

Когда металл наконец можно было перелить, вокруг снова стало тесно. Мать первой ударила по руке ребёнка, полезшего между взрослыми, и остальных это удержало лучше моих предупреждений. Я донёс тигель до сухой прогретой формы, не позволяя себе торопиться из-за чужих голосов. После заливки пришлось ещё долго не подпускать тех, кто хотел потрогать получившееся.

На остывшем лезвии остался наплыв. Я сточил его, довёл кромку и посадил тесло на рукоять, которую приготовил раньше. Пак-Крум терпел до первого удара. После второго потребовал дать ему. Испытание уже можно было считать законченным: на дереве лежали срезанные щепки, а в руках у дяди оказался инструмент, который он узнавал по старым рассказам.

Он долго работал теслом, меняя угол, и понемногу перестал оглядываться на остальных. Потом положил рядом каменное, взял новое снова и вырубил углубление вдвое шире. Мальчишки уже хотели уйти, когда дядя наконец отдал мне инструмент. Обломок старой рукояти он забрал сам. Про нож в тот вечер больше не напоминал.

Для третьего испытания я никому не показывал форму. Металла требовалось меньше, чем зрители могли подумать, но работы после отливки оказалось гораздо больше. Круглая заготовка получилась немного неровной; я снимал выступы, проверял плоскость, снова тёр, пока на руке не проступил болезненный пузырь. Ток-Иик несколько раз садился рядом. Стоило ему потянуться к кругу, я накрывал его ладонью.

— Только посмотреть, — просил он. — Вчера уже смотрел, ничего не трогал.

Я разворачивал заготовку обратной стороной. Там пока можно было увидеть только крепление. Друг сердился и уходил, а через некоторое время возвращался с едой. Иик-Плип заметила, как я ем, не выпуская круг, и предложила привязать чашу к животу. Я велел ей не трогать мои мелкие порошки. Она принесла пустую чашу, накрыла ею мой порошок и спросила, не слишком ли трудно было сделать это самому.

Несколько дней я думал, что уже закончил. Потом поворачивал диск возле света, находил новую полоску, искажавшую отражение, и брался за шлифовку снова. К вечеру на поверхности появилось моё лицо: не дрожащее пятно в воде, а неподвижное, близкое, с хорошо видной грязью у волос. Я вытер лоб и увидел, что стёр не всю.

На показ я пришёл с кругом, закрытым мягкой кожей. Люди ожидали ещё одного хорошего орудия. Пак-Крум заранее принёс дерево, Кк-Трак — кость, а Бум-Хруф собирался проверить, можно ли новой вещью пробить старую шкуру. Я отодвинул всё это и протянул зеркало матери.

Она увидела себя, остановила дыхание и сразу посмотрела за диск. Потом перевернула его обратно. В воде Маа-Плип своё лицо видела много раз; сейчас её больше заинтересовала полоска сажи под нижней губой. Она потёрла подбородок, и полоска сдвинулась вместе с пальцем. Мать посмотрела на грязный палец, на отражение и начала смеяться.

Иик-Плип полезла ближе, не дожидаясь разрешения. Их лица одновременно появились в круге, и мать отвела его от себя, чтобы поместилось больше. Девочка тут же стала поправлять волосы. Пак-Крум потребовал посмотреть, о чём смеются женщины. Через мгновение он тоже проверял пальцем собственную щёку, а потом велел мне подержать диск, пока вытаскивал из бороды застрявшую чешую.

Зеркало пошло по рукам. Бум-Хруф несколько раз оскалился и остался доволен зубами. Ток-Иик разглядывал его дольше остальных, поворачивая край к свету, после чего посмотрел на меня с тем выражением, с которым обычно показывал хороший скол. Кк-Трак увидел своё лицо издали, попытался отнять диск и получил от матери по запястью. Никто уже не спрашивал, годится ли такая вещь для последнего испытания.

К вечеру у бани собрались даже те, кто днём уходил далеко. Старик Э-Лла — Ухо-Язык — уселся возле входа, зажал коленями короткое бревно и начал отбивать ритм. Одно ухо у него оттягивалось ниже другого, язык он постоянно высовывал, когда подбирал слова; зато песни помнил так хорошо, что Маа-Плип посылала к нему детей, путавших порядок куплетов.

Он запел про Мматума-гругрумма. В детстве я столько раз слышал эту песню, что уже не замечал её за работой. Сейчас взрослые подхватывали громко, глядя на меня. Дедушка родил всех людей и разделил их на три части. Любимым дал орехи, свиней и горячий дом. Обычных отправил за жёлтыми и зелёными камнями; за это Любимые должны были кормить их, не обижать и учить недостающему. Неудачные не получили ничего: плохо говорили, не умели делать хорошие копья и корзины, не добывали огонь. Они хотели отнять у Любимых пищу, и Дедушка сам убивал их, отправляя свиньям.

На последней части женщины подпевали так же спокойно, как на первой. Пак-Крум держал маленькую внучку у себя на коленях, поправлял ей волосы и повторял слова о корме для свиней. Я посмотрел на его руку поверх детского плеча и снова на зеркало, которое лежало рядом с Э-Ллой.

Потом началась история о забытом. Когда Любимые растеряют мудрость, появится самый любимый внук или внучка Дедушки. Он мог родиться здесь, а мог прийти с Обычными, поэтому путников следовало выслушивать. Тот, кто один откроет камни, вернёт красные орудия и покажет невиданное, снова научит выбирать пары и жить правильно.

Э-Лла остановил ладонь над бревном и назвал меня Ххмм-гргру — Любимый Внук. Долгая хриплая «х» перешла в такое же долгое «м», а вторая половина имени прозвучала почти без первого гласного. Мать повторила первой, остальные подхватили, и мне пришлось сидеть перед ними, пока они пробовали новое имя, будто проверяли, удобно ли им пользоваться.

Пак-Крум подвесил зеркало в бане, возле светлой полосы у входа. Долго переставлял крепление, чтобы любой входящий видел лицо, а потом объявил, что это Глаз Внука. Я хотел поправить его: глаз принадлежал тому, кто смотрел. Мать в это время протиснулась вперёд, проверила отражение и сказала, что теперь хотя бы будет видно, кто плохо умылся. На следующее утро я уже услышал, как она зовёт ребёнка проверить лицо в Глазе Внука.

На следующий день я проснулся, ожидая, что жизнь наконец станет проще. До этого мне приходилось прятать рыбу, выпрашивать кожу и заниматься печью после всех работ. Теперь я прошёл испытания, ради которых взрослые хранили целую песню. Можно было хотя бы надеяться, что мои занятия перестанут считать детской вознёй.

Маа-Плип сунула мне корзину раньше, чем я доел. Рыбу надо было унести от воды к сушильным рамам. Я попробовал объяснить, что нужно убрать формы до дождя. Мать выслушала, взяла меня за ухо и подтянула ближе к корзине.

— Сначала рыбу. Формы не убегут.

Пак-Крум согласился с ней и добавил, что особенно умному ребёнку лениться нельзя. Э-Лла, проходивший мимо, назвал мать хорошей. Вчера эти люди пели моё новое имя. Сегодня они одобряли мать, пока я шёл к воде, растирая больное ухо.

Через несколько дней я попробовал спорить не о работе, а о способе. Пак-Крум показывал мне крепление рукояти, которое знал с детства. Я сделал своё и дал сравнить. Моё держалось не хуже, зато требовало меньше витков. Дядя проверил, ничего не нашёл и всё равно велел повторить его узел: сначала учись тому, что знают старшие. Когда я отказался, он стукнул меня по затылку. Ток-Иик, сидевший рядом, уже затягивал дядин узел поверх собственного.

Мать объяснила вечером без раздражения. Дедушкину мудрость я должен вернуть им. Их мудрость они сами мне дадут. Иначе из самого нужного мальчика вырастет самый бесполезный. На моё возражение мать позвала Пак-Крума: пусть и он объяснит, как надо слушать старших.

Бум-Хруф воспринял новое имя ещё хуже. Прежде ему нравилось валить главаря младших. Теперь на это смотрели все. Он догонял меня возле воды, обхватывал за грудь и поднимал, пока я не начинал бить пятками по его ногам. Если я успевал уйти от захвата, он пробовал снова. Приёмы, которым я сам научил мальчишек, сделали его только неприятнее.

После одной такой возни я долго вымывал песок из уха. Иик-Плип сидела рядом и не позволяла мне лезть внутрь грязным пальцем. Бум-Хруф уже рассказывал старшим, как уложил Любимого Внука. Я видел, что она слышит каждое слово: слишком сильно сжимала край своей чаши.

— Назначь борьбу, — сказала она наконец. — Чтобы он потом не говорил, что ты сам упал.

Назначить борьбу было нетрудно, а вот победить я пока не рассчитывал. Я мог причинить ему серьёзную боль, но не собирался калечить мальчишку только потому, что он тяжелее меня и любит хвастаться. Когда Бум-Хруф охотно согласился бороться после следующей большой рыбалки, мне оставалось придумать, как не дать ему воспользоваться привычным захватом.

Глава 20. Второй том написан. Часть 4.

4

Перед назначенной борьбой я натёр тело рыбьим жиром. Ладони и ступни оставил сухими, а остальное смазал так, что мать, увидев меня, потребовала немедленно вымыться. Я успел выбежать к площадке. Ток-Иик уже ждал там и понял по запаху раньше, чем прикоснулся к плечу. Он несколько раз пытался удержать мою руку, не смог и засмеялся.

Бум-Хруф тоже заметил блеск. Его это не испугало: он решил, что жир делает меня смешнее, и показал зрителям на мою грудь. Пока они смеялись, я проверял ногой землю. Там, где вчера мыли рыбу, было скользко и без всякого жира; пришлось отвести борьбу чуть выше.

Первый захват он провёл привычно, обнимая меня сразу поперёк корпуса. Я выдохнул и ушёл вниз. Руки сомкнулись выше моих плеч. Бум-Хруф успел развернуться, но вместо тела схватил меня за шею и тут же потерял захват. Из толпы раздался смех. Он попытался схватить за предплечье — я сам подал руку и выдернул, заставив его сделать лишний шаг.

На второй попытке Бум-Хруф ударил меня плечом и почти свалил. Я отступил по кругу, не давая прижать себя грудью, и снова подставил скользкий бок. Он потянул сильнее, чем требовалось, пальцы съехали, тяжёлое тело подалось вперёд. Я подставил ногу, помог ему повернуться и рухнул следом, чтобы он не успел подняться.

Долго удержать его я бы не смог. Но он уже коснулся земли спиной, и Пак-Крум велел разойтись. Бум-Хруф вскочил, попытался ухватить меня за шею и снова соскользнул. Ток-Иик смеялся, согнувшись пополам, а Иик-Плип оттаскивала от площадки младшего мальчика, который хотел потрогать меня так же.

Бум-Хруф потребовал повторить без жира. Я согласился, если он прежде станет моего роста. Это вызвало новый смех, и повторить сразу ему не дали. Мать протолкалась к нам, понюхала мою руку и повела отмываться, называя меня Ххмм-гргру гораздо громче, чем обычно.

На следующий день Бум-Хруф поймал меня без подготовки и повалил возле свиных ям. Ходить постоянно жирным я не собирался. Но теперь возле него стояли люди, которые видели вчерашнюю борьбу. Он требовал признать поражение, а они обсуждали, что даже рыбий жир Любимый Внук умеет использовать иначе. Бум-Хруф услышал, отпустил меня и ушёл, не закончив угрозу.

Через несколько дней жиром намазался Кк-Трак, а следом за ним — ещё двое мальчишек. Мать одного из них обнаружила пустой горшок и устроила такую погоню, что мы долго смеялись над быстрым бегом вместо чужого падения. Я посмотрел, как мальчишка уходит от взрослой женщины по узкой тропе, и предложил на следующий вечер выяснить, кто добежит до поваленного дерева раньше остальных.

Бум-Хруф пришёл на первый бег с явным намерением снова доказать, что он лучше меня. Встал у начала тропы, растолкал младших и потребовал бежать до дальних камней. Я предложил сначала до дерева. До камней младшие добежали бы после того, как ему наскучит ждать; а мне требовалось, чтобы они захотели попробовать ещё раз.

Рядом с ним встал Ток-Иик. Друг почти никогда не рвался вперёд, но теперь сам расчистил носком место для ступни. Кк-Трак пристраивался то с одной стороны, то с другой. За нашей спиной Иик-Плип и её подруги уже спорили, кого заставят убирать площадку после проигрыша. Одна из них, Крш-Клок — Скребок-Кость, принесла недочищенную шкуру. Она была тоньше остальных, с заметными косточками запястий, и скребок носила даже туда, где работать не собирались.

Бум-Хруф побежал раньше моего крика, увлекая за собой остальных. Я поймал Кк-Трака за ремень и закричал остальным вернуться, но Бум-Хруф уже коснулся дерева и стоял, подняв руки. Пришлось объяснить, что если каждый побежит, когда захочет, лучше сразу ночевать у дерева. Иик-Плип отдала ему свою корзину: победитель успеет ещё и наполнить её до начала общего бега. Он вернулся к нам под смех девочек.

Со второй попытки всех обогнал Ток-Иик. Перед концом тропы Бум-Хруф начал догонять, но друг не стал смотреть назад и дотянулся до коры раньше. У дерева они долго спорили: Бум-Хруф показывал, что его голова уже была впереди. Ток-Иик прижал ладонь к стволу и предложил в следующий раз бежать головой, раз она важнее ноги.

Я пустил их ещё раз и сам остался возле дерева. После третьего забега ноги у обоих дрожали, зато никто не требовал помериться силами в драке. Девочки тоже захотели бежать. Их матери, проходившие мимо с рыбой, остановились смотреть, и очень скоро Крш-Клок бросила шкуру: сидеть одной, пока остальные спорят о победе, ей не понравилось.

На следующей неделе пришлось выбирать место для прыжков. На берегу следы было хорошо видно, но мокрый край осыпался под ногой. Бум-Хруф принёс песок на более сухую площадку, хотя я его не просил. Он собирался победить и не хотел потом слушать, что кто-то поскользнулся. Иик-Плип следила за местом отталкивания. Одного мальчишку развернула ещё до прыжка: тот придвинул черту к дальнему краю, пока остальные смотрели в другую сторону.

Мне нравилось, что Бум-Хруф наконец занимался не мной. В прыжке он был лучше Ток-Иика, в беге — хуже; Кк-Трак попадал камнем в подвешенный кусок коры чаще нас обоих. Победители менялись за один вечер. Через несколько таких вечеров мальчишки уже сами выбирали, с кем состязаться, и не всегда выбирали самого маленького.

Взрослые присоединились из-за Пак-Крума. Он несколько дней объяснял, что мы бросаем неправильно, потом взял камень и промахнулся перед всеми. Повторять ему захотелось немедленно. Через час возле коры стояли шестеро мужчин и мешали нам заниматься своим. Я отвёл их на другую площадку. Женщины вскоре тоже перестали ждать, когда мужчины освободят место: Маа-Плип забрала дочерей и соседок выше по берегу, а Иик-Плип пошла показывать, где проводить черту.

Пришлось разделять младших, старших детей и взрослых, а у взрослых — мужчин и женщин. Считать возраст никто не собирался. Если человек уже жил с женщиной и растил ребёнка, с мальчишками я его не ставил. Остальных сравнивали ростом, и спор о том, кто куда относится, иногда длился дольше самого бега. Здесь помогали взрослые, хорошо помнившие, кого недавно носили на руках.

Судить меня позвали после того, как Пак-Крум и другой мужчина чуть не подрались из-за следа в песке. Я видел прыжок: дядя улетел дальше ногами, но сел позади собственных пяток. Он требовал мерить по пяткам. Я показал вмятину от зада. Женщины засмеялись, и Пак-Крум уже собирался стукнуть меня за насмешку, когда Э-Лла предложил ему повторить, не садясь.

Дядя повторил и выиграл. После этого именно он громче всех требовал, чтобы прочим считали от ближайшего следа. На следующий день Маа-Плип позвала меня к женщинам: одна оттолкнулась уже за чертой и объясняла, что это не она передвинулась, а черту плохо показали. Я вернул всех к началу. Мать ворчала, потому что успела показать хороший результат, но прыгнула снова.

Когда состязания стали обычными, я выбирал свидетелей из тех, кому верили и без меня. Один смотрел за началом, другой за концом. Иик-Плип быстро научилась не слушать оправдания до того, как отметит след. Я доверял ей собственные прыжки, хотя иногда хотелось забрать это право обратно. Особенно когда она показывала мне на заступ тем же пальцем, которым утром выковыривала кость из рыбы.

Возле печи такого порядка ещё не было. За месяцы после испытаний я успел сделать несколько инструментов, но значительную часть времени по-прежнему таскал рыбу и чистил свиные ямы. Взрослые начали спрашивать, почему Любимый Внук так мало учит. Пак-Крум приносил затупившееся тесло, Маа-Плип хотела вторую мотыгу, Э-Лла напоминал, что Дедушка делал много красных вещей. Слушать это после дня, проведённого не у печи, становилось трудно.

Я наконец собрал несколько взрослых и показал каждому свою работу. Пак-Круму поручил древесину, Маа-Плип — кожу и обвязки, людям, лепившим сосуды, — подготовку глины. Ток-Иик вместе со мной выбирал руду. Зелёных камней у старой площадки лежала целая гора. Тяжёлые бурые куски из соседнего русла приходилось показывать отдельно: цвет не нравился тем, кто привык принимать зелёное и жёлтое. Когда из них получился светлый металл, Пак-Крум перестал требовать убрать их к прочему мусору.

К первой большой плавке мы приготовились намного лучше, чем я один. Угля хватало, руда была разбита и разобрана, меха работали без сильной утечки. Вокруг печи стояли взрослые с заготовленными инструментами. Я следил за огнём и уже переставал замечать, кто подходит сзади.

Мать пришла, когда я показывал, как ровнее нажимать на меха. Она схватила меня за ухо и потянула от печи. Я попытался освободить руку, чтобы показать на меха, и получил по заду так, что пришлось сделать шаг самому.

— Свиней кормить сказано!

Пак-Крум одобрительно качнул головой. Ток-Иик отпустил рукояти, а Кк-Трак поднял с земли пустую корзину, собираясь уйти вместе с нами. Я успел крикнуть, чтобы не прекращали, но мать дёрнула сильнее. Вокруг говорили, что она правильно делает: мальчик уже совсем перестал слушаться старших.

У свиней действительно не хватало корма. Я перетаскал остатки рыбы, вымыл корзину и побежал обратно. Из печи теперь выходил лишь слабый дым, меха лежали на боку. Пак-Крум занимался своим древком, Ток-Иик сидел рядом с кусками руды. Все успели разойтись именно тогда, когда остановка испортила работу.

Я потребовал объяснить, почему никто не остался. Пак-Крум напомнил, что мать велела мне идти. На вопрос, что она велела ему, пожал плечами. Он помогал мне, пока я работал. Ток-Иик смотрел в землю и ковырял носком уголь. Он понял раньше остальных, но тоже не вернулся к мехам.

Ругаться на мать было бесполезно. Свиней она не выдумала, а право увести меня никто не оспаривал. Я вынул испорченную массу и на следующий день принёс её к рабочему месту. Пак-Крум уже хотел взять тесло, но я положил перед ним тяжёлые грязные куски.

— Вот твои дрова. Его уголь. Твоя кожа на мехах. Всё зря.

Я показывал на людей по очереди. Кк-Трак перестал улыбаться, вспомнив, сколько камня разбил. Пак-Крум потрогал остывшее и потребовал вернуть металл. Я ответил, что попробуем, только работать придётся ещё раз. Дядя выругался и сам позвал тех, кто сидел у мехов.

После этого я перестал давать поручение сразу всем. Пак-Крум отвечал за топливо и сам заставлял помощников принести недостающее. Кк-Трак следил, чтобы подготовленная руда не смешивалась с сырой. Ток-Иик оставался у печи с начала до конца, даже когда его дело, как ему казалось, уже закончилось. Я водил его от одного рабочего места к другому, пока он не начал спрашивать не о том, что лежит перед ним, а о том, чего ещё не принесли.

Длительность одинаковых действий мы запоминали песней. В ней были движения мехов, добавление угля и проверка нужного места. Если кто-то торопился петь, другой сбивал его обратно в привычный ритм. Самого цвета и поведения металла песня, конечно, не заменяла. Зато человек переставал прекращать работу только потому, что давно устал и решил: хватит.

В одну из следующих плавок мать снова забрала меня. На этот раз я успел только посмотреть на Ток-Иика. Он уже подтащил меха ближе к себе и продолжал петь. Пак-Крум счёл наказание справедливым, но от печи не ушёл. Возвращаться я старался без бега, чтобы не получить ещё и за рассыпанный корм. К моему возвращению они уже вынули металл.

Ток-Иик не сразу стал хорошим плавильщиком. Однажды слишком рано потянулся вынимать тигель, в другой раз пропустил треснувшее сопло. Зато после ошибки приходил проверять не только свою часть. Через несколько сезонов он сам остановил меня возле новой печи: нижнее отверстие оказалось забито размокшей глиной, а я смотрел на уголь и не заметил. Он вычистил его, поправил подачу и уже потом дал мне место рядом. Я не стал рассказывать, сколько таких печей видел прежде.

Иик-Плип начала оставаться у нашего костра ещё до того, как взрослые решили, что нас пора сводить. Она приносила еду, помогала матери с младшими, потом уходила спать к своим. На общих состязаниях судила меня строже остальных. Когда я однажды спросил почему, она показала на черту: другим хватало одного замечания.

К тринадцати годам я уже был выше части женщин. Маа-Плип перестала хватать меня за ухо, но от затрещин отказываться не собиралась. Иик-Плип перенесла свою циновку к нам, а спустя время рядом с нею лежал наш первый ребёнок. В эту ночь я несколько раз подходил к ним, хотя она каждый раз отсылала меня спать. Под утро просто сунула сына мне в руки и наконец закрыла глаза сама.

Я держал его возле груди и слушал, как он сопит. Маа-Плип проснулась, увидела, что я сижу неудобно, подложила под локоть свёрнутую шкуру. Потом взяла мою свободную руку и прикрыла ею маленькую ступню: утро было холодным. Никаких объяснений о том, кто теперь взрослый, она не дала.

Сын подрастал тяжёлым и хватким. Еду приходилось убирать дальше, чем казалось нужным: он умудрялся дотянуться, опираясь животом на край корзины. Позже его назвали Бум-Црр — Плечо-Мангуст. Плечи он получил широкие, а хватал всё быстро и так же быстро прятался, если взрослые замечали. К тому времени у нас уже родилась дочь, и Иик-Плип давала ему понести её мешок, чтобы обе руки были заняты.

Когда дочери было мало лет, её лихорадило несколько ночей подряд. Иик-Плип не отпускала её от себя даже тогда, когда ребёнок спал. Я приносил воду, менял мокрую подстилку и несколько раз хотел отойти к печам, где меня ждали люди. Она ни разу не запретила. Только каждый раз, когда я поднимал сумку, чуть крепче прижимала дочь, и я оставался.

Ток-Иик пришёл сам и, не спрашивая, когда я вернусь, поставил возле входа два удачных слитка и унёс пустой сосуд. Утром принёс его с водой. Я вернулся к печи только после того, как дочь начала требовать еду и сердиться на мать, не дававшую слезть на землю.

Отправлять людей с ножами к другим группам никто сначала не захотел. Добыча была здесь, женщины тоже, жить в пути незачем. Но Бум-Хруф к тому времени начал искать ещё одну женщину и всё чаще задерживался возле приехавших. Я спросил, пойдёт ли он, если дам маленький нож для обмена с её роднёй. Он переспросил только, можно ли взять два.

Для этих походов я сделал ножи узкими, с коротким лезвием. Бум-Хруф потребовал большой, но я показал ему, сколько металла уйдёт, и оставил перед ним маленький. Женщина не стоила такого расхода: переходила сама, её родне и этого подарка хватит. За большой нож и хорошее копьё пусть приходят с рудой.

Бум-Хруф ушёл не один. Собрался вооружённый отряд взрослых, в котором почти каждый рассчитывал вернуться с женщиной. Обычным они должны были оставить часть ножей и рассказать, что красные вещи снова делают. В дальнем месте с ними спорили о переходе двух женщин, но сами женщины оказались настойчивее родни. Когда отряд вернулся, Бум-Хруф нёс чужую корзину и выглядел так, что Ток-Иик спросил, не забыли ли ему дать хоть что-нибудь взамен.

Группу Фн-Хууу заметили в конце сухого времени. Передние мужчины шли той же тропой, по которой я когда-то пытался догнать маленькую девочку. Сам Фн-Хууу стал заметно старше, нос приплюснулся после нового перелома. В руке он всё ещё держал копьё со старым бронзовым наконечником. Возле него шла женщина с длинными волосами, стянутыми наверху, чтобы не цеплялись за ношу.

Шш-Топ узнала мать раньше меня. Показала на свиные ямы и рассмеялась, а потом посмотрела на меня, на стоявшую рядом Иик-Плип и на ребёнка у неё на бедре. Я повторил жест, которым мы когда-то дразнили друг друга возле гостевой ямы. Шш-Топ закрыла лицо ладонью и, смеясь, отвернулась. Теперь я узнал её окончательно.

Они снова принесли руду и тяжёлые самородки. Местные стали выносить еду. Ток-Иик спрятал готовые ножи под шкуру, будто приехавшие собирались их украсть. Я велел принести изделия. Друг не согласился: сырья у нас лежит достаточно, а каждый нож он доводил собственными руками.

Фн-Хууу выложил свой старый клинок и указал на новый. Я взял новый, положил рядом с его рудой, потом добавил ещё. Пак-Крум схватил меня за запястье. Он не боялся огорчить чужих, но отдавать готовое за камни, которых и так гора, считал глупостью.

Я объяснял про людей, которые увидят эти вещи далеко отсюда. Пак-Крум показывал на гору. Ток-Иик соглашался с ним: сначала используем своё, потом будем давать новое. Сколько времени пройдёт, прежде чем переставшие ходить люди снова поверят в наши ножи, им было неинтересно.

Тогда я спросил, зачем они ждали Ххмм-гргру, если слушать всё равно собираются только себя. Здесь как раз была забытая работа Дедушки. Я потребовал дать выбранные вещи. Мать недовольно посмотрела на меня, потом сама отодвинула руку брата.

Когда ножи вынесли, Фн-Хууу не сразу потянулся: боялся, что передумают. Потом взял один, проверил кромку на сухой коже, отдал сыну и попросил показать остальные. Его люди до вечера сравнивали лезвия, примеряли наконечники и спорили, кому нести то, что получено вместе. Ток-Иик наблюдал с таким лицом, что я предпочёл в тот день не подходить к его печи.

Шш-Топ осталась, и Иик-Плип несколько дней отвечала ей только по делу. Маа-Плип потребовала, чтобы я сам показал новой женщине работу. Выяснилось, что показать придётся почти всё. В поле она пыталась тянуть растение целиком, возле свиней держала длинную палку перед собой, а спать в хижину не пошла.

Первую ночь я провёл рядом с ней снаружи. Внутри Иик-Плип кашлянула громче, чем требовалось. Шш-Топ услышала, но не двинулась. Её не устраивал единственный выход из тесного жилища; возле открытого костра она хотя бы могла видеть, кто приближается. Когда я показал на тёмную траву, ответила, что из неё можно уйти. Из хижины — только через чужие ноги.

На третий день взрослый хряк ударил по стенке ямы рядом с ней. Шш-Топ отскочила и подняла копьё. Иик-Плип перехватила древко, прежде чем оно опустилось, и долго ругалась. Потом сама бросила корм подальше от края, отвела зверя и показала Шш-Топ, где стоять. Вечером они сидели порознь, зато на следующий день к свиньям пошли вместе.

Дочь в это время училась доставать из корзины еду раньше брата. Шш-Топ поймала её на попытке проглотить большой сухой орех, быстро вытащила и отдала меньший, размоченный. Иик-Плип смотрела, не вмешиваясь. Позже я увидел, как она переносит часть своих вещей, освобождая край хижины возле самого входа. Шш-Топ легла там только после дождя, оставив выход открытым.

Глава 20. Второй том написан. Часть 5.

5

Следующие пришедшие женщины повторили почти всё, что раньше делала Шш-Топ. Одна спала снаружи, другая отказывалась подходить к ямам, третья уверяла, что здесь воняет даже рыба. Мужчины, так охотно ушедшие за жёнами, теперь приходили жаловаться. Шш-Топ слушала с удовольствием и обычно отправляла их учить самим. Если женщина пугалась по-настоящему, шла с ней и показывала ещё раз.

Крш-Клок перешла к моему костру позже. Она принесла свою шкуру, разложила работу возле свободной стойки и спросила Иик-Плип, не помешает ли сушить здесь. Со мной отдельно ничего не обсуждала. Вскоре мне пришлось переставлять навес: три женщины одинаково считали, что их работе нужнее свет. Однажды они закончили спор тем, что перенесли моё место для глины наружу.

К двадцати годам у меня было три жены и пятеро детей. Вместо прежних трёх сотен взрослых в поселении жило уже около шести сотен. Я считал взрослых для себя, а Пак-Крум замечал перемену по дровам: за ними теперь ходили дальше. Бронзовые рабочие части помогали быстрее расчищать землю и готовить посадки, мастера делали орудия без моего присутствия. Всю цепочку понимали Ток-Иик и ещё двое особенно способных. Остальным хватало собственной работы: человек мог прекрасно отливать лезвия, но за уголь и приготовление руды без помощи уже не брался. Возле печей пели, у воды спорили о состязаниях, в гостевых лагерях снова лежали зелёные камни. Однажды я увидел чужака с ножом, который отдал Фн-Хууу. Человек получил его через другую группу и пришёл за новым.

Ток-Иик попросил показать клинок. Узнал свою работу, проверил износ, потом взял из принесённой руды хороший кусок и положил рядом с собой. Вечером он сам спросил, скоро ли уйдёт следующий отряд. Я не стал напоминать про ту шкуру, под которой он прятал ножи.

Э-Лла умер в начале дождей, когда мы собирались менять сгнившие брёвна под баней. За день до этого он ещё сидел на сухом месте и сердился, что молодые поют слишком быстро. Утром его дочь пришла за Маа-Плип. Они вместе вынесли старика из хижины, положили на шкуру и позвали мужчин.

Я помог нести; дочь шла рядом, держась за край шкуры возле его руки. Перед свиными ямами она остановила нас и вытащила из складки маленький костяной скребок. Старик пользовался им последние годы, когда зубов уже почти не осталось. Она провела большим пальцем по гладкой стороне, положила себе в сумку и только потом отступила.

В нашем поселении людей не ели. Я знал это с детства: умерших отдавали свиньям. В те же ямы шли рыбьи остатки, растительный мусор, кости, внутренности дичи и павшие свиньи. Первое время такая привычка удивляла меня больше самой бани. Теперь я придерживал шкуру вместе с Пак-Крумом и следил, чтобы дочь Э-Ллы не подошла слишком близко к краю.

Свиньи сбежались на знакомый звук. Старый хряк оттолкнул молодого, тот взвизгнул и полез с другой стороны. Дочь отвернулась раньше, чем мы развернули шкуру. Никто не смеялся и не называл тело добычей. Когда вернулись, она села возле места, на котором обычно пел отец, и долго не позволяла детям класть туда свои корзины.

Через несколько вечеров песню начал Пак-Крум. В середине спутал куплеты, остановился и выругался на тех, кто поторопил. Маа-Плип подсказала начало нужной строки. Стариковы внуки подхватили, и дальше он пел уже вместе с ними.

Баню в тот сезон пришлось поднимать с одного края. На нижнем бревне дерево продавилось от сырости, стены сели, дверь стала цеплять настил. Пак-Крум показывал молодым, где подложить рычаги, и не позволял вытаскивать гнилое целиком, пока рядом не устроили опору. Ток-Иик принёс новое тесло; дерево под ним снималось длинной стружкой. Я работал рядом с дядей, подгоняя поперечный ствол к выемке, и несколько раз получил по руке за попытку снять больше, чем он считал нужным.

Когда новое бревно легло на место, дядя прошёл по полу, потопал и велел переделать одну опору. Женщины уже ждали, когда можно будет топить. Никто не предложил бросить тяжёлую работу и мыться у реки. За такой же срок пустую старую хижину за баней разобрали до последней сухой жерди: её хозяева перебрались к родне, чинить никто не захотел.

Люди с дровами для первой топки новой бани вернулись к темноте. Кк-Трак тащил тачку сам, а за ним шли два злых мальчишки с пустыми руками. Одно колесо пришлось чинить далеко от дома. Прежний сухостой уже выбрали, и подходящий лес начинался за следующими склонами. Пак-Крум велел идти раньше. Кк-Трак бросил перед ним сломанную ось и предложил завтра сходить вместе, чтобы дядя показал, насколько раньше.

Я достал карту Смерти в ту же ночь. У нас ещё хватало еды, но на дорогу за топливом теперь уходила большая часть дня. Людей прибывало больше, чем уходило. Уходить с чужими группами, оставляя постоянную еду и безопасное место для детей, никто не хотел. Нож за новую жену отдавали охотно; проводить собственную дочь за несколькими кочующими семьями не собирались.

Шш-Топ услышала разговор о дальних местах и сразу спросила, кто пойдёт смотреть. На ответ «взрослые» показала на себя. Она знала старые тропы своей группы и могла отличить удобное место для ночёвки от участка, который выглядит хорошим только днём. Иик-Плип не возражала против её участия, но потребовала, чтобы я вернулся до следующего большого сбора. Пятеро детей дома были достаточной причиной не бродить до тех пор, пока мне наскучит.

В первую разведку вышло больше двух десятков взрослых. Бум-Хруф шёл впереди с охотниками, Ток-Иик остался у печей. За последний вечер я дважды пытался ещё раз объяснить ему, где лежит нужное сырьё. Он дослушал, вывел меня из рабочего навеса и показал на собранную сумку. Уходить я начал под смех тех, кому только что собирался давать последние указания.

Первую неделю мы держались знакомой реки и её притоков, обходили заболоченные участки по высоким краям. За одним поворотом Шш-Топ остановила отряд: тропа вела к мягкому берегу, куда ночью выходили тяжёлые звери. Бум-Хруф уже спустился вниз. Она показала отпечатки, сломанную молодую поросль и старые проходы в траве. Он проверил, вернулся наверх и остаток дня шёл рядом с нею, спрашивая о местах, которые она помнила.

На следующей ночёвке к мясу пришла пятнистая кошка. Мы заметили её по движению у наружного костра: огонь заслонился, потом снова стал виден. Кошка не бросалась на людей. Опустила голову, повела ушами, долго смотрела на связанную добычу и понемногу приближалась с той стороны, где никого не было. Шш-Топ тихо разбудила ближайших, а Бум-Хруф поднял нескольких мужчин без крика. Когда они одновременно вышли к краю света, кошка прижала уши и отступила. Ещё долго слышалось, как она ходит в траве, проверяя другую сторону лагеря.

Утром младший из охотников хотел пойти за ней один. Бум-Хруф отнял у него лёгкий мешок и заставил нести запас воды между остальными. На замечание, что прежде он сам лез куда угодно, ответил ударом по затылку. Я шёл рядом и слишком поздно спрятал улыбку. Мне он пригрозил тем же мешком.

Место, отмеченное Смертью возле гор, мы нашли не по одному знаку. Совпали длинная гряда, развилка воды и две одинокие вершины за нею. Низкая терраса оставалась выше следов разливов, дальше лежали влажные участки, подходящие для орехов. Леса хватало с обеих сторон. В мелком притоке я промыл тяжёлый песок и нашёл тёмные зёрна, которые искал. Проверке места мы отвели несколько дней: одного осмотра было мало.

Бум-Хруф проверял звериные тропы. Шш-Топ вместе с женщинами выкапывала то, что росло на склоне. Одно растение дало целую связку продолговатых клубней. Она узнала его, очистила самый мелкий и показала, как обычно готовили такие её родичи. После варки клубни стали мягкими и сытными. Я отложил несколько вместе с частью стеблей, завернул во влажную траву и запретил бросать к общему ужину. Женщины сразу поняли: понесём сажать.

Труднее оказалось выбрать, что именно нести. У одного растения клубней было много, но мелких, у другого меньше, зато крупнее. Шш-Топ хотела забрать оба. Я показал на вес груза и на обратный путь. Она сняла из моей сумки несколько ненужных камней, освободила место и уложила оба растения. После этого спорить о пользе тяжёлых образцов я не стал.

Взрослые из встреченной неподалёку группы сначала попытались отогнать нас от воды. Потом заметили широкое лезвие у Бум-Хруфа и стали разговаривать. Их охотник Топ-Шш — Нога-Трава — держался с нами охотнее остальных. Тонкие голени были исчерчены старыми порезами от жёсткой травы; перед каждым шагом в густом месте он чуть разводил её ногой и редко цеплялся. Он показал путь выше, но от похода в горы отказался.

Там, по его словам, сидели люди с плохой речью и простыми камнями. Их много раз отгоняли от хорошей воды. Теперь они держались на трудных склонах, где трудно и жить, и добраться до них. Бум-Хруф предложил сразу сходить посмотреть. Топ-Шш спросил, зачем, если удобная земля здесь. Мясо в отряде ещё было, и я согласился с ним.

На обратном пути мы встретили стадо крупных антилоп. Бока светлели между редкими тенями, от шеи вниз свисала тяжёлая складка кожи, а короткие закрученные рога у взрослых самцов выглядели толще большинства наших копий. Стадо заметило людей раньше, чем мы выбрали подход. Взрослая самка остановилась, высоко подняв голову, потом рванула в сторону, и остальные пошли за нею.

Здесь их называли мэмму, соединяя названия антилопы и большого быка. Мы уже охотились на похожих животных, но теперь меня интересовали молодые. Не совсем маленькие, которых пришлось бы кормить молоком, а те, кто уже щипал траву и всё ещё держался возле самок. Бум-Хруф выслушал меня, посмотрел на тяжёлое тело взрослого и спросил, кто понесёт такого домой. Я показал на ноги животных.

Погоня заняла остаток дня. У узкого промытого места стадо разделилось; часть взрослых перепрыгнула, двое молодых замешкались. Мы перегородили им путь сетью, которую несли для рыбы, и связками ветвей. Одно животное прорвало край и ушло. Второе запуталось, рухнуло, поднялось вместе с сетью и ещё долго тянуло за собой двух мужчин, прежде чем его удержали с разных сторон.

Шш-Топ оттаскивала людей от копыт. Бум-Хруф прижал голову к земле за рог, но я велел ему отпустить сильный изгиб: можно было покалечить шею. Связали ноги, оставив возможность короткого шага, и только тогда распутали сеть. Молодая самка дрожала всем телом, пыталась поднять голову и вдруг ударила так, что Бум-Хруф сел в грязь. Он уже потянулся за ножом. Я остановил его за кисть.

Второе молодое животное поймали через день на другой стороне стада. Возвращаться пришлось медленно, держа животных связанными между собой и на отдельных верёвках. Пока одно дёргалось, другое упиралось, зато оба не могли сразу уйти в разные стороны. На остановках люди вбивали толстые колья. Шш-Топ следила, чтобы верёвки не перетирали кожу, и дважды заставляла меня останавливаться раньше, чем хотелось.

Дома нас встретили криками, от которых животные рванулись снова. Иик-Плип отогнала детей раньше, чем я попросил. Мать посмотрела на две ноши с растениями, на живую добычу и велела поставить рядом миски с водой. Бум-Хруф показывал синяк на боку, а Шш-Топ рассказывала, как он собирался зарезать того, за кем сам гонялся полдня. Когда засмеялись женщины, он потребовал, чтобы в следующий раз она ловила одна.

У меня под навесом лежала старая карта. Возле неё я разложил новые ориентиры. Место нашлось, и теперь требовалось договориться с людьми, которые там будут жить. Я рассчитывал увести часть семей — для себя прикидывал примерно полторы-две сотни взрослых. Произносить такое число здесь было бессмысленно.

После еды я сказал, что хочу отвести часть людей на новое хорошее место. Остальные останутся здесь и будут жить как жили. Спросил, кто хочет идти. Откликнулись все, в том числе те, кто ещё утром не хотел отходить от дома дальше ближайшей рыбалки.

Ток-Иик начал складывать инструменты до конца разговора. Маа-Плип спросила, сколько еды готовить детям. Пак-Крум хотел знать, есть ли на новом месте хорошие брёвна. Никого не беспокоило, что само место они не видели. Я шёл, значит, следовало идти со мной.

Я предложил остаться самому, а им отправиться без меня. Мать убрала корзину, а Пак-Крум вернул тесло на место. Ток-Иик спросил, зачем тогда ему уходить, если его печь здесь. Даже Бум-Хруф, уже побывавший на новом месте, не собирался возвращаться туда один с чужой работой на плечах.

До этого я несколько раз сердился на Смерть за то, что он оставил слишком маленькое поселение при таких запасах и хорошей земле. Теперь посмотрел на людей, которые одинаково дружно собирались и оставались, и перестал.

За последующие дни я перепробовал несколько уговоров. Люди соглашались с тем, что здесь теснее, за древесиной дальше, рыбу приходится ловить выше и ниже. Уходить от этого не начинали. С Обычными они тоже не хотели: здесь жили Любимые, здесь всегда находилось что съесть и можно было оставлять детей возле знакомых. В чужой группе завтра придётся идти за стадом, а послезавтра — искать, куда оно делось.

Шш-Топ первой спросила, зачем мне обязательно жить только в одном месте. Она могла остаться у гор с нашими младшими. Я буду приходить, потом возвращаться к Иик-Плип и Крш-Клок. От её родной группы никто не требовал всю жизнь спать на одной подстилке. Я так и собирался делать, но услышать это от неё оказалось полезнее, чем сказать остальным самому.

Иик-Плип не хотела отправлять меня туда надолго. Шш-Топ не хотела жить возле гор с обещанием, о котором забудут. Они разговаривали, не приглашая меня, и потом потребовали, чтобы до переселения я ещё раз сходил туда с нужными мастерами, а после устройства жилья вернулся к сбору орехов. Я согласился на всё, что мог выполнить.

Людей пришлось выбирать самому. Уже не спрашивать, кто хочет идти, а объяснять каждому, что он будет делать и кто остаётся вместо него. Бум-Хруф ушёл со своими женщинами и маленьким сыном. Пак-Крум согласился идти лишь на время строительства. Ток-Иика я попросил остаться. Он долго молчал, потом принёс один из лучших инструментов и сунул мне в мешок.

— Это вернёшь, — сказал он. — Сам.

До той минуты я думал о печах. По его лицу было видно, что он не о них.

В день ухода Бум-Црр собрал свой маленький мешок и стал возле матери. Он считал, что идёт вместе со мной. Я присел к нему, объяснил, что сейчас он останется, а потом я вернусь. Сын высыпал мешок перед моими ногами и ушёл к воде. Иик-Плип подняла его вещи сама. Бежать за ним она не стала, а я уже не мог задерживать людей, которых несколько дней уговаривал решиться.

Новая стоянка первые месяцы была совсем не похожа на хорошее поселение. Землю надо было расчистить, навесы протекали, свиные ямы местами осыпались. Принесённые поросята визжали, пока их переносили из плетёных клеток. Люди, привыкшие к старым ровным проходам, спотыкались о корни и ежедневно спрашивали, когда будет баня.

Бум-Хруф сам взялся за брёвна. Рядом с ним работал Пак-Крум, и они ссорились почти при каждом соединении. Бум-Хруф хотел толще, дядя требовал сначала подогнать то, что уже принесли. Однажды Бум-Хруф бросил тесло, собираясь уйти. Пак-Крум начал тесать сам, не удерживая тяжёлое бревно в нужном положении. Оно провернулось; Бум-Хруф выругался, вернулся и подставил плечо. Через некоторое время спор продолжился уже над устойчиво уложенным стволом.

Шш-Топ начинала посадки с теми женщинами, которые согласились идти за ней. Здесь она уже сама показывала, какие орехи оставить. Когда одна пришлая потянулась к семенному запасу, Шш-Топ отодвинула корзину почти тем же движением, которым когда-то её останавливала Иик-Плип. Я поймал её взгляд. Она пригрозила мне копалкой и велела принести ещё воды.

Первая печь в новом месте осела после дождя. Мастер, которого прислал Ток-Иик, хотел переложить стенку поверх мокрого основания. Я заставил разобрать и просушить. Он сердился, потому что считал прежнюю работу потерянной, но потом сам отвёл сточную канавку выше навеса. Другим показывал её уже как собственную удачную находку.

Пока не созрели посадки и не стало больше свиней, мы жили в основном рыбой, добычей охотников и привезённым запасом. Из родного поселения пришёл отряд с едой и новыми поросятами. Маа-Плип прислала отдельную связку для наших младших и велела через посыльных не давать им всю жирную рыбу сразу. Шш-Топ выслушала посыльных, фыркнула и отложила связку отдельно.

Когда я собрался назад, часть жителей начала сворачивать циновки. Бум-Хруф стоял возле готовой стены бани и требовал объяснить, почему я ухожу сейчас, когда работы ещё столько. Я показал на оставшихся здесь своих детей. Он посмотрел на них, потом на Шш-Топ. Та продолжала разминать землю и не собиралась сворачиваться.

— Он вернётся. Ему здесь тоже спать есть где, — сказала она.

Некоторые всё равно пошли за нами до первой ночёвки. Утром пришлось отправлять их обратно. Я не обещал, что бед больше не будет; обещал прийти с тем, чего пока не хватает. Бум-Хруф проводил меня до поворота и отдал тесло Ток-Иика. Собственное он хотел оставить себе.

Мы возвращались отрядом, а не вдвоём или втроём. Даже привычная тропа не давала права забывать о зверях и чужих людях. Пак-Крум ворчал, что обратная дорога всегда длиннее, и несколько раз передавал мешок младшим. По вечерам он рассказывал, где Бум-Хруф неправильно уложил бревно, хотя сам потом одобрил эту укладку.

Глава 20. Второй том написан. Часть 6.

6

Дома Бум-Црр встретил меня у воды. Сначала не приблизился, потом потребовал показать, что я принёс. Я дал ему посмотреть небольшой рог, подобранный в пути. Сын осмотрел, вернул и спросил, когда опять уйду. Я не стал врать, что больше не уйду. Он пнул песок, а ночью всё-таки пришёл спать возле меня, вытеснив младшего брата.

Ток-Иик забрал тесло, проверил кромку и сразу начал ругаться на того, кто его точил. Я сел рядом и дал ему выговориться. Потом он показал мне слитки, полученные без моего участия, и попросил объяснить странную примесь в новой руде. Мы разговаривали до тех пор, пока Иик-Плип не пришла звать меня домой второй раз.

Первые два года с каждым отрядом приходилось отправлять поросят, посадочный запас, новые инструменты или мастера с помощниками. Однажды принесли хорошую кожу, потому что возле гор испортили сразу два меха. В другой раз я сам увёл оттуда молодого человека к Ток-Иику: тот уверенно делал свою часть, но при каждом сбое останавливал всех остальных.

При следующем возвращении я застал этого молодого возле новой печи. Он уже успел переделать сопло, пока я разгружал сумку. Бум-Хруф пришёл за наконечником, получил отказ до окончания работы и пошёл к бане, не поднимая крика. У её двери висел Глаз Внука, сделанный Ток-Ииком и отполированный двумя учениками. Я даже не сразу заметил, что мне больше никто не показывает, что надо срочно чинить.

Ещё через сезон на внешней площадке сидели Обычные. Топ-Шш привёл их сам. Перед ним лежали отобранные зелёные камни, а на коленях — свежий бронзовый нож. На вопрос, пойдёт ли он дальше к первому поселению, он показал на нож и спросил, что ему там теперь делать.

Шш-Топ стояла в нескольких шагах с ребёнком на бедре. Она услышала ответ, посмотрела на меня и улыбнулась. Я снял сумку и оставил у её ног: впервые после долгого пути мне не нужно было сразу бежать к чужой незаконченной работе.

Молодой мэмму ушёл от нас в тот день, когда Бум-Црр впервые решил, что ему уже можно доверить взрослую работу. К тому времени возле родного поселения держали небольшое стадо. Кроме первых двух привели ещё нескольких молодых. Они привыкали к людям медленно: одна самка перестала биться о привязь, другая вздрагивала даже от пустой корзины, а самец бросался на любого, кто слишком быстро подходил к голове.

Сын повёл одного из самых спокойных на свежую траву. Спутанные ноги не позволяли животному далеко шагать, и Бум-Црр решил, что сам его удержит. Выдернул старый кол раньше, чем привязал к новому. Животное повернулось, испугалось тачки на тропе и потащило его за собой. Сын отпустил верёвку только после того, как пропахал коленями землю.

За беглецом ходили до вечера. Нашли у кустов, где верёвка зацепилась за корень. Он стоял, широко расставив ноги, тяжело дышал и дёргал головой при каждом шаге людей. Я подошёл сбоку, дал ему сначала привыкнуть к голосу, потом вместе с двумя мужчинами закрепил ещё одну верёвку. Бум-Црр держался сзади, прихрамывая: земля присохла к разбитым коленям, а нижняя губа распухла от удара.

Обратно он нёс новый кол. Я не ругал его по дороге: достаточно было того, как он берёг одну ногу. Возле пастбища показал весь порядок заново. Сначала вбить следующий кол, потом закрепить новую привязь и проверить, держит ли. Только после этого освобождать старую. Когда сын молча закончил, Иик-Плип отвела его к воде, промыла колени и заодно сообщила, что он ещё получит, когда перестанет хромать.

Через несколько сезонов я увидел, как он сам отбирает верёвку у младшего мальчика. Тот успел ослабить старый узел. Бум-Црр восстановил привязь, заставил вбить новый кол и стоял рядом, пока не закончили. На моё появление даже не обернулся. Вечером я напомнил ему собственную прогулку. Он показал старый шрам на колене и ответил, что поэтому и не даст младшему сделать так же.

Первые телята родились уже возле людей. Одна самка не подпускала никого: фыркала, низко держала рога и заслоняла детёныша боком. Другая позволила мне убрать запутавшийся шнур у передней ноги. Когда обе пришли к корму, более спокойная осталась рядом, пока дети стояли в нескольких шагах. Её дочь я велел сохранить.

Для людей, давно разводивших свиней, это было понятно. Спорили не о том, надо ли выбирать родителей, а о том, кого выбрать. Бум-Црр хотел оставить самого крупного самца. Тот уже сломал одну привязь и едва не ударил женщину. Иик-Плип привела сына к расколотому колу и спросила, будет ли он держать этого зверя сам каждый день. Для следующего размножения выбрали более спокойного, ненамного меньшего.

Тик-Кек к этому времени охотно оставался возле мэмму, пока остальные уходили на работу. Тот самый мальчик, из-за которого я когда-то дрался с Кк-Траком, вырос худым, жилистым мужчиной и перестал подражать птицам только тогда, когда заметил, что животные пугаются резкого голоса. Он подходил медленно, сначала давал понюхать руку, потом трогал привязь. Однажды самая пугливая самка позволила ему снять натёршую обвязку, не рванувшись. Бум-Хруф наблюдал с тропы и несколько раз звал брата помочь с тяжестью. Тик-Кек отмахивался, пока самка не успокоилась, а потом подошёл к старшему, взял груз и спросил, что тот так орёт возле животных. Я ждал обычного подзатыльника. Бум-Хруф только показал, где держать бревно.

Свиньи оставались легче и привычнее. Мэмму требовали травы, привязей, новых кольев и людей рядом. Зато они ели то, что раньше почти не использовали, и понемногу появлялись животные, которых не приходилось каждый раз ловить. За одну жизнь сделать из них скот, спокойный как здешние свиноматки, я не рассчитывал. Достаточно было получить стадо, которое размножается и позволяет себя обслуживать.

Принесённые из первой разведки клубни прижились не все. Часть сгнила после первых сильных дождей. Шш-Топ вытащила мягкие остатки, бросила в сторону и потребовала показать место суше. Я предложил два соседних участка. На одном растения поднялись лучше, на другом дали больше зелени, чем еды. К следующей посадке она уже сама выбирала склон, не дожидаясь меня.

Здесь их стали называть умтоками. Крупные тяжёлые клубни сначала походили на грязные камни, пока не срезали кожицу. Дочь любила выкапывать их вместе с женщинами, но ещё больше любила разбирать по размеру. Тонкими длинными пальцами быстро отделяла повреждённые, потом выбирала посадочные и только после этого лезла к тому, что можно было приготовить. Её назвали Тик-Кок — Палец-Орех. Первую половину имени сопровождали показом её рук, вторую — знаком привычного земляного ореха, с которым она начала работать ещё маленькой.

Однажды Тик-Кок не дала мне выбросить длинный кривой клубень. На вид он был хуже остальных, но возле того растения она нашла ещё несколько таких же. Показала все разом, заставила меня подержать их в руках и предложила посадить отдельно. В следующий сбор вернулась именно туда. Её участок дал много еды, хотя клубни всё ещё выглядели плохо. Шш-Топ признала выбор удачным и велела оставить часть снова. Я только помог выкопать, не перерубив самое крупное.

К этому времени в каждом поселении знали и старые орехи, и умтоки. Между ними выбирали по земле. На влажных участках оставляли привычную траву, на подходящем склоне пробовали новую. Никто не собирался забывать хорошую пищу ради моей находки. При одной неудаче Шш-Топ могла неделю ругать растение, а потом всё равно возвращалась к сохранённым клубням: удачные урожаи помнила тоже.

В двадцать семь лет я впервые держал на руках собственного внука. Иик-Плип отдала мне его с таким выражением, будто ждала, что я немедленно уроню. Бум-Црр стоял рядом и пытался выглядеть человеком, который совершенно не волнуется. Ребёнок зашевелился, сын сразу потянул руки, а Иик-Плип оттолкнула его локтем.

— Держать умеет. Тебя не уронил.

Сын посмотрел на меня, я посмотрел на него, и оба вспомнили далеко не только удачные падения его детства. Он впервые за весь день засмеялся. Позже, когда Иик-Плип легла спать, Бум-Црр ещё долго сидел у входа и проверял, не стянул ли младенец с себя шкуру. Я помнил, как делал то же самое возле его матери.

Ток-Иик пришёл посмотреть малыша после работы. Принёс маленькую гладкую костяную пластинку, которую можно было держать без пореза. Бум-Црр спросил, зачем она такому маленькому. Друг показал на рот ребёнка: когда полезут зубы, будет что грызть. Потом уселся рядом со мной и потребовал показать последнюю исправленную карту: возле гор уже снова начинали спорить, куда уйти части взрослых.

Третье место я искал в другой стороне. Река разветвлялась, и знакомый путь уходил к более открытой земле. Мы шли по верхним террасам и притокам; крутые ущелья обходили по склонам, а для переправ искали открытые мелкие места. В отряде были люди из обоих поселений. Бум-Хруф отправил с нами родственников; сам остался у гор, где незадолго до этого пропало несколько свиней.

Шш-Топ пошла ещё раз. Тик-Кок теперь тоже была взрослой и потребовала взять её, потому что растения всё равно придётся проверять на месте. Её мужчина шёл рядом с охотниками и несколько раз предлагал забрать ношу. Она отдавала только на трудных подъёмах. Когда он пытался унести сумку дальше, догоняла и забирала: нужное могло понадобиться прямо сейчас.

На второй неделе нам пришлось долго обходить разлившийся рукав. Вода с виду была неглубокой, но дно размякло, а на другом берегу мы увидели старого крокодила. Он лежал почти неподвижно. Только когда люди остановились, медленно повернул голову и сполз ниже, оставив над водой глаза. Тик-Кок уже сняла обувь для перехода. Я вернул её на берег, а дальше пришлось искать место всей группой.

Ночевали на высоком песчаном участке. Один из молодых охотников хотел разложить мясо ближе к воде, где прохладнее. Шш-Топ молча перенесла его выше и заставила парня пройти вниз с факелом. На мокром песке уже тянулся след тяжёлого хвоста. Утром он принёс её корзину без просьбы и больше не выбирал место для еды первым.

Равнина оказалась суше нашей земли, но вода не исчезала из основного русла. На высоком краю росли деревья, ниже лежала полоса почвы, которую можно было поливать. Мы несколько дней проверяли её с разных сторон, искали следы самых больших разливов и копали небольшие ямы. Там, где вода могла пройти самотёком, Тик-Кок уже намечала будущие посадки. Направление ей было понятно по моим жестам, но выбирать уклон она оставляла мне.

У местной группы я впервые попробовал бобы, которые решил унести. Женщина варила их долго, меняя воду. Сухие стручки трещали у неё в руках, раскрывались и рассыпали мелкие семена по подстилке. Шш-Топ попросила показать растение. Нас отвели к краю редкого кустарника, где стебли цеплялись за соседей и часть стручков уже опустела.

Мы собирали до вечера. Тик-Кок заметила куст, на котором зрелые стручки оставались закрытыми, и позвала меня. С него семян удалось взять больше не потому, что их там выросло особенно много, а потому, что они ещё не успели рассыпаться. Я завернул их отдельно. Возле костра дочь развязала свёрток, посмотрела и отдала обратно, не пытаясь смешать с едой.

Эти бобы позже получили имя тикам. В первый сезон часть семян съели мелкие звери. Тик-Кок огородила второй участок, положила возле него колючие ветви и позвала детей отгонять птиц. Дети чаще спорили друг с другом, чем смотрели на растения. К концу дня над ними уже стояла Крш-Клок со своей работой и следила, чтобы они не забывали, зачем пришли. Через несколько сборов закрытые стручки стали выбирать без отдельного напоминания.

Место третьего поселения приняли не сразу. Людям из первого не нравилась сухая открытая земля. Люди у гор хотели дальше от крутых склонов и считали это главным достоинством. Спорили знакомые мне семьи: вчера ещё помогали друг другу тащить корзины, а теперь каждая хвалила то, к чему привыкла дома.

Я не стал снова спрашивать всех сразу. Сначала показал пригодную воду, землю, лес и место для бани тем, кто уже хотел жить отдельно. Затем привёл нужных мастеров. В новое поселение пошли люди из обоих старых. Кого-то привлекала свободная земля, кто-то уходил вслед за родственниками, Тик-Кок собиралась растить здесь своих детей и работать с новыми растениями. Им тоже пришлось помогать первые годы, но теперь груз собирали с двух сторон.

Каналы копали по моим отметкам. Я ходил вдоль будущей линии с простыми приспособлениями, проверял падение воды, менял направление там, где иначе пришлось бы снимать слишком много земли. Мужчины сердились, когда готовый участок надо было углубить, женщины приносили воду в чашах, чтобы проверить следующий отрезок. Одна проба остановилась у невысокого подъёма. Пока я показывал, сколько ещё снять, Тик-Кок сама взяла мотыгу и начала там, где воды недоставало.

Когда поток прошёл дальше, люди побежали вдоль него. Дети кричали и бросали щепки, взрослые смотрели, не размывает ли край. Тик-Кок сидела на корточках возле сухой земли, понемногу темневшей под водой. Она потрогала её, растёрла между пальцами и позвала женщину, с которой ещё утром спорила о посадках. Они почти сразу начали выяснять, где оставить проход.

Первые растения на новой полосе взошли неравномерно. В одном месте мы залили слишком много, в другом вода не держалась. Края подправили, некоторые ответвления закрыли и пустили ниже. Через сезон земля уже не походила на участок, по которому мы пришли. Тик-Кок сама распределяла людей на сбор, но после сильного дождя звала меня посмотреть русло. Если я указывал, что надо убрать нанос, она делала. Придумывать новое направление не пыталась.

Баню строили из привезённых первых брёвен и местного леса. Пак-Крум больше в дальний путь не пошёл, зато его ученики прекрасно помнили, за какие ошибки он бил по рукам. Один из них трижды проверил опору, прежде чем позволил уложить поперечину. Бум-Хруф приехал с отрядом посмотреть и предложил сделать её толще. Молодой мастер ответил почти словами моего дяди. Я засмеялся раньше, чем понял, почему Бум-Хруф сердито смотрит на меня.

Во время этой поездки я познакомился с женщиной, которая осталась возле моего нового костра. Шш-Крум — Волосы-Бобр — постоянно прятала густые волосы под шнур, потому что они лезли в лицо при работе с ветвями. Её передние зубы были крупными и ровными, а руками она подгоняла плетение так туго, что приходилось просить не затягивать мои сумки до невозможности открыть. Она принесла еду, спросила, где я буду спать, и заняла место прежде, чем я успел закончить ответ.

Тик-Кок увидела её утром и долго не смотрела на меня. Потом потребовала, чтобы я сам рассказал матери, когда вернусь, и заставила меня пообещать. Дочь пожала плечами, явно не рассчитывая на большую пользу от обещания, и ушла к детям. К вечеру всё-таки принесла Шш-Крум свою корзину для починки. Они сидели рядом и разговаривали обо мне, не понижая голосов.

В родное поселение я вернулся, когда Маа-Плип уже не могла выходить на поле. До этого она много раз жаловалась на колени, но продолжала работать сидя. Теперь уставала даже от чистки рыбы и сердилась на собственные руки. Я принёс ей хороший маленький нож. Она попробовала им срезать кожу, похвалила кромку и велела не отдавать его детям.

Следующие дни я оставался возле неё. Подавал воду, грел пищу, помогал вылезти наружу, когда внутри становилось душно. Мать несколько раз пыталась послать меня к печам: взрослому мужчине незачем сидеть над старухой. Я показывал на работающих мастеров. Она слушала песню с их площадки, прислонялась к моей руке и переставала спорить.

Однажды Ток-Иик принёс ей старый камень, который мы с ним когда-то пытались расколоть. Маа-Плип не узнала сразу. Друг показал, как мы тогда прятали куски за спинами, и она засмеялась, а потом начала кашлять. Я убрал камень подальше. После кашля она попросила вернуть, потрогала зелёную поверхность и отдала Ток-Иику. Теперь ругать за него было некого.

В последнее утро мать заставила меня доесть оставленную ей рыбу. Сама уже почти не глотала. Я хотел убрать чашу, но она удержала моё запястье и снова показала на еду. Иик-Плип сидела напротив, не вмешиваясь. Я ел медленно, пока мать смотрела. Потом её рука ослабла, и я не сразу убрал свою из-под неё.

Тело мы понесли к свиньям с Пак-Крумом и двумя её взрослыми внуками. Дядя шёл тяжелее обычного и у самой ямы попросил меня остановиться. Поправил край шкуры на материнском плече, хотя через несколько мгновений это уже не имело значения. Я ждал, пока он закончит, и не подсказывал.

После возвращения я долго не мог заняться работой. В её углу лежала недочищенная рыба. Иик-Плип взяла нож и приготовилась закончить, но я попросил отдать мне. Почистил, вынес отходы, вымыл место. К вечеру всё выглядело обычно. Только никто не сказал, что я опять слишком долго возился.

За ужином я потянулся к горячему куску голой рукой и отдёрнул пальцы. Иик-Плип молча дала мне две тонкие палочки. Раньше мать успела бы ударить ещё до ожога. Я взял рыбу палочками, но есть больше не хотелось.

У гор ждали новые обвязки для мехов, в сухом поселении хотели ещё раз проверить воду, Ток-Иик нашёл в руде куски, с которыми не желал рисковать без меня. Пак-Крум приходил к старому костру по вечерам. Обычно приносил что-нибудь починить, но иногда сидел без дела. Я тогда тоже не начинал разговор первым.

Глава 20. Второй том написан. Часть 7.

7

Первую серьёзную ссору между поселениями устроили из-за мешка руды, который никто ещё не успел обменять. Я вернулся от гор с небольшим отрядом и встретил возле нашего старого русла Обычных. Они пришли со стороны нового поселения, куда намеревались идти после ночёвки. Ток-Иик узнал одного из них и спросил, зачем нести дальше, если ножи делают здесь.

Гость показал нож на поясе. Во втором поселении ему обещали похожий для брата, а дочь там жила с одним из наших мужчин. Ток-Иик проверил лезвие, нашёл на нём неровный участок и предложил исправить. Гость согласился, но мешок оставил возле себя.

Кк-Трак назвал людей у гор жадными. Сырьё раньше всегда носили сюда, а теперь его перехватывают по дороге. Один из пришедших со мной мужчин услышал и возразил: никто ничего не перехватывал, Обычные сами выбирают, куда идти. Кк-Трак спросил, кто научил их делать ножи. Мужчина ответил, что учитель тот же, а свои руки у него были и до урока.

Вечером к спору присоединились женщины. Родное поселение было первым, здесь жил Мматума-гругрумма, значит, именно здесь следовало отдавать камни. Люди у гор напомнили, сколько работы сделали сами, и перечисляли её, пока Кк-Трак не предложил им ещё раз научиться благодарности. Я остановил обоих раньше, чем они взялись за оружие.

Обычные сидели снаружи, ели нашу рыбу и слушали. На следующее утро ушли к своей дочери. Ток-Иик отдал исправленный нож молча. Позже, оставшись со мной, показал на пустое место возле гостевого костра и спросил, ради этого ли мы столько учили чужих.

— Они не чужие. Ты сам выбрал им мастера, — напомнил я.

Он согласился, но от этого мешок в нашу мастерскую не вернулся. В следующий раз, когда от гор пришли за помощью, Ток-Иик сначала спросил, чем они заняты сами. Раньше спрашивал, что сломалось.

В сухом поселении было другое недовольство. Там хорошо росла новая пища, торговый путь проходил удобнее, воду мы провели рядом с посадками. Но мужчины всё равно спрашивали, почему Дедушка не выбрал их место с самого начала. Когда я объяснял, что он мог здесь просто не жить, они показывали на его мудрость: хороший дедушка не мог не знать хорошую землю.

Шш-Крум однажды выслушала такой разговор и попросила меня выбрать, где свиньи толще. Я ответил честно: сейчас здесь. Она стала перечислять еду, воду, удобные проходы, а мужчина напротив на каждое отвечал, что у первых, наверное, ещё лучше. На следующий день он ушёл с отрядом проверить сам. Вернулся довольным баней и недовольным тем, что баня похожа на нашу. Ему всё равно казалось, что мы чего-то не получили.

На общих переходах молодые из разных поселений уже цеплялись друг к другу без особой причины. Бум-Црр однажды принёс мне сломанную обвязку чужой сумки: хозяин дёрнул её во время ссоры и теперь обвинял сына. Они оба были взрослыми отцами, но оправдывались как в детстве. Ток-Иик собирался заставить чужого чинить самому. Я дал им целый шнур и посадил рядом, пока не закончили. Сын потом долго говорил, что я защищаю людей из другого поселения.

Во всех трёх местах уже состязались в беге, прыжках, меткости и борьбе. У каждого были свои лучшие и свои судьи. Иик-Плип приезжала с женщинами к горным родичам и однажды судила их прыжки, но спор о том, кто сильнее из двух поселений, так и остался разговором у костра. Я мог собрать их, как когда-то собрал мальчишек у дерева. Можно было поощрить переход женщин между нашими семьями, дать родству сделать то, чего не делала благодарность за инструменты.

Я этого не предложил. Не разгонял уже знакомых людей и не запрещал им жить вместе; просто не устраивал общих состязаний и не сводил две стороны намеренно.

Второй посёлок заставил меня вернуться раньше намеченного. Посыльные встретили наш отряд на полпути. Они шли с людьми, уводившими раненых к родственникам, и уже по тому, как несли одного мужчину, было видно: обычной ссорой не обошлось.

Горцы пришли после нескольких спокойных сезонов. Дальний дозор перестали держать постоянно. Сидеть на склоне день за днём, ничего не находя, людям надоедало; Бум-Хруф сам разрешил части уйти за древесиной. Нападение заметили, когда толпа уже вышла к наружным ямам. Наши бросились туда почти все, а другие нападавшие прошли ближе к кострам.

Мне рассказывали это несколько человек, каждый помнил свой участок. Один спасал ребёнка, другой удерживал вход, третий бегал за копьём, которое оставил под навесом. Свиней отбили, но горцы утащили часть еды, забрали тлеющие головни и успели увести двоих раненых.

Тик-Кека нашли за нижним склоном. Он вышел к привязанным мэмму раньше остальных, пытаясь отвести животных от криков. Потом помогал одному из молодых пастухов подняться. Когда люди вернулись искать его, горцы уже ушли. Бум-Хруф не рассказывал мне, что осталось от брата. Только показал место и долго стоял там, пока я не попросил вернуться к его ране.

Левое плечо ему распороли каменным краем. Рана начала закрываться, но он почти не поднимал руку. Шш-Топ промывала повреждение, пока он ругался на тех, кто не принёс вовремя копья. Я ждал, когда закончит, затем спросил о дозоре. Он замолчал, отвёл взгляд и стал правой рукой разминать грязный край своей одежды.

— Они ничего не видели. Долго, — сказал он наконец.

Мы оба знали, сколько это могло значить без счёта дней. Достаточно долго, чтобы работа показалась пустой. Я не стал говорить, что предупреждал. Передо мной сидел тот самый человек, который когда-то валил меня возле ручья. Теперь он не мог поднять левую руку и только что потерял младшего брата.

Шш-Топ после перевязки принесла короткий шнур Тик-Кека. Бум-Хруф узнал его по узлу, которым брат крепил привязь, и забрал. На следующее утро привязал им собственный мешок. Никто не предложил заменить шнур новым.

Я остался у гор. Сначала сам ходил с дозорами, затем стал посылать тех, кто уже знал, куда смотреть и как возвращаться, не ведя за собой нападающих. У новых дальних постов оставили сухое укрытие и еду, чтобы люди не уходили к дому при первом дожде. Сигналы выбрали простые и проверили с разных склонов: одни было слышно издалека, другие терялись за деревьями.

На дальние тропы со мной ходил старший сын Бум-Хруфа, Бум-Топ — Плечо-Нога. Широкие плечи достались ему от отца, но бегал он легче и любил возвращаться раньше остальных. Приходилось останавливать его не у опасности, а на обратном пути: слишком торопился сообщить, что ничего нет. Я отправлял его повторно вместе с более терпеливым товарищем. Однажды он сам задержал остальных, заметив след между камнями, и вернулся уже после темноты. Отец начал ругать за опоздание, но Бум-Топ спокойно объяснил, где пришлось смотреть дольше. После этого Бум-Хруф выслушивал его до конца.

Женщины с младшими знали, за какое ограждение уходить, кто помогает тем, кто не успевает. Там же держали запас воды. Бум-Хруф сердился, что я оставляю часть хороших бойцов внутри, когда остальных и так не слишком много. Я заставил его пройти от свиных ям к месту, где прошлый раз взяли головни. Он дошёл, остановился и на следующий день сам не пустил туда молодых, рвавшихся к передним.

Горцы вернулись, пока я ещё жил там, и на этот раз их заметили далеко от поселения. Сначала показалось несколько фигур, потом из-за камней вышли остальные. Одеты были хуже наших, у многих в руках обычные палки и тяжёлые камни. Двое несли тлеющий свёрток, но он уже почти не дымил. Я видел, как один дул в него, прикрывая ладонью, пока другие спускались к еде и огню.

На этот раз дети ушли раньше первых криков. Поселковые заняли проходы, оставив позади людей с запасными копьями. Бум-Хруф стоял у знакомого узкого места, прикрывая больное плечо. Когда молодые начали кричать вслед отступившим горцам, он остановил их сам.

Несколько нападающих всё-таки побежали к наружным кострам. Там их уже ждали. Один получил дротик в бедро, другой отступил после удара древком; третий пытался обойти сбоку и наткнулся на людей, которых Бум-Хруф прежде хотел увести вперёд. Внутрь поселения они не прорвались. Горцы кричали друг на друга, тащили раненых и уходили обратно к камням.

Наш молодой мужчина порезал ладонь о чужое остриё. Ещё одному разбили бровь. После боя люди ходили между целыми ямами и оставленными запасами с таким видом, будто не совсем верили, что всё уже кончилось. Бум-Хруф посмотрел на меня и спросил, долго ли я теперь останусь. Я не смог назвать срок, который устроил бы его.

За следующие годы дозоры снова пришлось поправлять. Пока я был рядом, люди выполняли весь порядок. Без меня в спокойное время начинали сокращать то, что не давало видимого результата. Оружия и храбрости хватало. Гораздо труднее оказалось каждый день уходить далеко от дома и следить за пустым склоном, пока остальные ловили рыбу, ели и отдыхали. Я передал это Бум-Хруфу без обвинений. Он выслушал и попросил перед уходом ещё раз сходить с его сыновьями к дальним постам.

Вернувшись в родное поселение, я застал Ток-Иика за рукоятью небольшого топора и рассказал о плече Бум-Хруфа. Друг выслушал, заставил показать, какое движение теперь даётся хуже, и отложил начатое. На следующий день принёс топор с более короткой рукоятью и широким ремнём для кисти.

— Пусть попробует. Тяжёлое пока не таскает, — сказал он и сунул топор мне в сумку.

Я напомнил, что Бум-Хруф вряд ли станет слушаться запрета. Ток-Иик ответил, что тогда отдаст инструмент Шш-Топ: она умеет объяснять даже ему. Потом спросил, что осталось у сына Тик-Кека. Я перечислил то немногое, что видел возле ребёнка. Друг вытащил из своих вещей маленькое тесло, несколько хороших отщепов и отложил рядом.

В дороге я нёс их отдельно от общего груза. Бум-Хруф проверил ремень, попробовал новую рукоять и сразу заподозрил, что Ток-Иик сделал ему детское оружие. Шш-Топ заставила обтесать толстую ветку. После работы он уже не пытался снять ремень. Вечером отдал мне для друга длинный кусок плотного тёмного камня, который несколько сезонов хранил возле своих вещей.

Ток-Иик принял его, проверил скол и велел больше не давать Бум-Хруфу точить подаренный топор о первый попавшийся камень. Подарок унёс под собственную циновку.

Около тридцати пяти я отправился в третью большую разведку. Оба новых поселения уже работали, и теперь я искал места не для немедленного переезда. Хотел оставить на карте то, что следующий сможет проверить без долгого блуждания. Со мной пошёл Бум-Црр. Дома у него были дети, но он собирался наконец сам увидеть землю, по которой отец постоянно где-то ходит.

В отряде снова было больше двух десятков взрослых. Мы взяли людей из разных мест: знавших растения, хороших охотников, тех, кто умел выбрать сырьё и проверить воду. Часть путей проходила через знакомые Обычным участки; там нас встречали настороженно, потом замечали вещи и предлагали обмен. Я показывал карту только вблизи. Для большинства это были палочки и повороты на камне, но знакомую развилку реки они узнавали по жестам и могли поправить направление.

В одном месте я почти остановился на широкой террасе. Земля выглядела хорошей, лес стоял близко, вода была ниже. Бум-Црр ушёл с охотниками вдоль склона и вернулся с кусками мокрой коры. На стволах дальше сохранились отметины большой воды выше наших голов. Мы поднялись ещё раз, проверили и оставили место без знака поселения. Сын вечером сам принёс мне карту и показал, где поставить только воду.

Дальше пришлось идти по каменистому подъёму. Я уже отставал чаще, чем хотел признавать. Думал, что виноват тяжёлый мешок, передал его молодому и продолжил. Через некоторое время грудь сдавило так, что я остановился посреди склона. Я вдохнул глубже, но легче не стало; на лбу выступил холодный пот, хотя ветер был прохладным. Я присел возле камня и велел остальным не расходиться.

Бум-Црр вернулся первым и попытался поднять меня, но я удержал его руку. Несколько мгновений мне было нужно только не двигаться. Когда сжатие ослабло, я выпрямился, выпил воды и попробовал продолжить, однако сын уже забрал и оставшуюся ношу.

— Пустой тоже дойдёшь, — сказал он, когда я потянулся за копьём.

Копьё сын всё-таки вернул, но мешок не отдавал до самой ночёвки. Вечером проверял, ем ли я, почти так же, как когда-то делала Маа-Плип. Я узнал движение, хотел возразить и не стал. Утром идти было легче. Самый крутой участок обошли, хотя это заняло больше пути.

За ту разведку я отметил ещё несколько мест. У одного были хорошие выходы нужного тяжёлого камня, но мало удобной земли; его оставил как источник сырья. Другой участок годился для жизни, если заранее провести воду. Третий нравился всем, пока охотники не нашли слишком много следов крупных зверей на единственном спуске. Каждый знак на карте приходилось объяснять тем, кто пойдёт туда позже, а не себе, ещё помнившему вечерний свет на склоне.

Возвращались мы уже без спешки. Сын иногда шёл рядом молча, иногда расспрашивал о местах, которые видел впервые. Когда спрашивал, зачем мне непременно надо искать следующие, я показывал на старую карту Смерти и на те два знака, по которым мы уже нашли землю. Бум-Црр понимал пользу, но всё равно считал, что дома еды достаточно. В этом он был похож на большинство людей, которых я любил здесь.

В сухом поселении нас встретили дети Тик-Кок. Старшая девочка повела меня к воде и стала показывать, где растут самые крупные умтоки. Ей нравилось быть проводником, поэтому я не говорил, что сам ходил здесь до её рождения. Возле поворота канала она остановилась, чтобы поправить ремень, и стала объяснять младшему, почему воду нельзя засыпать.

— Дедушка велел ей здесь идти, — сказала она.

Я спросил, кто выкопал русло. Девочка не поняла вопроса. Вода всегда текла здесь; иначе зачем Дедушке было выбирать это место? Стоявшая неподалёку Тик-Кок помнила, как сама махала мотыгой на этом повороте, но в детском объяснении не услышала ничего неправильного. Дедушка велел, мы сделали. Что через это движение вода попала к растениям, требовалось объяснять уже заново.

Люди выбирали хорошую землю у старых русел и сажали там. На сухих участках пытались то же самое, получали меньше еды и переходили ближе к прежним. Расширять сеть каналов никто не предлагал. Просили меня найти ещё хорошую землю. Я отмечал такие просьбы для собственной книги и не брался размечать новую воду.

Выбирать, кому с кем жить, тоже постоянно просили меня. Ток-Иик хотел, чтобы его взрослый сын взял женщину из семьи хороших мастеров. Сам сын, Клок-Иик — Кость-Глаз, больше смотрел на приезжую. У него выступали острые скулы, а при работе он так долго проверял поверхность кости против света, что товарищи начинали торопить. Приезжая умела следить за свиньями, быстро выучила порядок работы с орехами и не боялась спорить с ним. Отцу не нравилось, что её родню мы почти не знали.

Я предложил сначала посмотреть, как они работают рядом. В тот же день у женщины лопнула старая корзина. Клок-Иик принёс новую, помог собрать рассыпавшееся и вернулся к своему инструменту. Через некоторое время она сама подошла, показала, где на его ремне расходится шов, и осталась чинить. Они успели поссориться из-за её поправок и помириться до еды. Ток-Иик смотрел из мастерской и ничего не говорил. Вечером я спросил, какую полезную черту он собирался получить от выбранной им семьи, которой здесь пока не видит. Друг показал на собственную голову, потом на сына.

— А это кто проверит? — спросил он.

Я ответил, что он сам лучше всех видел, как тот рос. Не стал обещать ему особенно умных внуков. За много жизней я уже видел достаточно детей, непохожих на наши ожидания. Здесь мне было важнее не пропустить здоровую, способную учиться женщину только потому, что её отец неизвестен. Через несколько дней она уже ела у костра Клок-Иика. Ток-Иик выделил им хороший рабочий нож, но, вручая, заставил сына ещё раз проверить рукоять.

С мастерскими возникало другое. В одной семье научились особенно хорошо делать кожаные соединения для мехов. Когда чужой юноша попросил показать шов изнутри, женщина закрыла заготовку и отправила его за водой. Он принёс, попытался сесть рядом снова. Она потребовала, чтобы дальше работали только её дети: Дедушка дал их семье этот способ, посторонние испортят.

Я узнал шов, который получился, когда несколько лет назад мы вместе исправляли разошедшуюся кожу. Теперь объяснять это значило спорить с уверенностью, которую они успели передать детям. Раньше при поломке можно было сходить в соседнее поселение и научиться. Если учить перестанут, близость соседей не поможет. Женщина охотно отдала мне готовый мех, даже предложила второй, но ученика всё равно не подпустила.

К сорока годам в каждом месте у меня было по три или четыре жены и отдельный дом с детьми. Где-то подрастали младшие, где-то внуки уже сами таскали воду. Бум-Црр привёл старшего сына, ставшего отцом; я держал правнучку, а рядом стоял её дед, которого помнил маленьким возле корзин. В другом доме меня встречал сын, которому едва исполнилось несколько лет. Я не водил семьи из одного поселения в другое знакомиться. Старшие могли знать больше, но детям рассказывали только о своём доме, и те уверенно называли себя единственными детьми Любимого Внука.

Однажды малыш у гор спросил, кто ждёт меня в старом поселении. Я ответил, что люди, которым нужна помощь. Он подумал и велел возвращаться домой, когда помогу. Шш-Топ слышала, но не стала объяснять ему остальные дома. Только поправила мою накидку перед дорогой и спросила, надолго ли в этот раз.

Глава 20. Второй том написан. Часть 8 + научная.

8

Книги я начал делать, когда всё чаще стал оставаться дома вместо очередного похода. Для разведки можно было собрать молодых, дать им карту, показать знакомый проход и объяснить, какое место проверить. С книгой это не работало: никто из местных не мог прочесть ни мои записи, ни записи Смерти. Если я её не закончу, всё, что узнал за эту жизнь, останется несколькими рассказами, в которых уже путались имена.

Гроты возле новых поселений искали заранее. В одном было удобно хранить металл, но после дождя по стене прошла мокрая полоса. Я отказался, хотя люди уже начали нести туда слитки. Другой вход заметно осыпался. Наконец нашли сухие полости с устойчивой каменной крышей, где можно было устроить завал, не надеясь только на запрет любопытным. Не совсем у домов, но достаточно близко к знакомой земле, чтобы будущий ребёнок мог увидеть вход.

Переносить запас помогали взрослые. Слитки были тяжёлыми, и несколько дней между рабочими площадками и гротами ходили люди с ношами. Готовые инструменты я складывал отдельно от слитков: следующему не придётся начинать работу с затупившимся камнем. Ток-Иик сам проверил лезвия для первого груза и отложил два плохих. Я не заметил бы одно из них, пока оно не сломалось.

Золото для пластин брал из прежнего тайника. Его было достаточно, чтобы не делать пластины слишком тонкими, но лишний текст означал лишние формы, отливки, переноску и проверку. Я сначала собирал запись на глине. Прочитывал, выбрасывал повторённое, соединял то, что можно было сказать одним движением. Потом готовил форму так, чтобы на металле получились выпуклые знаки.

Ток-Иик помогал с отливкой, не понимая написанного. Это его раздражало сильнее, чем я ожидал. Он просил объяснить один знак, запоминал, затем находил похожий и спрашивал снова. Я показывал смысл того, что можно было передать без прежних жизней: человек, место, направление, помощь. На неизвестных предметах он терпеливо ждал, потом возвращался к металлу. У него хватало собственной работы, чтобы не тратить день на вещь, которой в мире нет.

Книгу Смерти я копировал без исправлений. Даже незнакомые знаки переносил как были. Если не понимаю, это ещё не значит, что они ничего не означают. На строках с Радостью и Удачей всякий раз хотелось вмешаться, но объяснение должно было лежать отдельно, от моего имени. Старик записал то, что я сам ему сообщил.

С обложкой я позволил себе лишнюю работу. Написал «Книга Смерти» и выложил на золоте череп из небольших зелёных камней. Ток-Иик долго подбирал пару для глазниц, забраковал один камень и полез в запас за другим. Когда закончил, спросил, зачем умершему человеку такое лицо. Я ответил, что это шутка для того, кто поймёт название. Друг посмотрел на тяжёлую обложку, на мелкие крепления и заявил, что моя шутка заняла у него хорошую часть дня.

На обложке собственной книги выложил мелкими камнями улыбающуюся круглую морду: два глаза и дугу рта. Ток-Иик узнал выражение сразу, хотя не знал, почему я так доволен простым рисунком. Иик-Плип сказала, что на меня лицо не похоже: я последнее время чаще щурюсь и ворчу. Крш-Клок предложила добавить глубокую складку между глазами. Обе остались довольны предложением, а я оставил обложку как была.

Готовые страницы перекладывали обожжённой керамикой. Я не хотел, чтобы мягкий металл лежал на металле и знаки за долгие годы придавило соседним листом. Керамические прокладки сделал с краями, удерживавшими нагрузку выше надписи. Одну пластину повело при обжиге. Женщина, помогавшая лепить, предложила подложить под неё кусок кожи; я велел переделать. Кожи на такое время оставлять между книгами не стоило.

В родном поселении возле моих вещей уже жила ещё одна женщина. Фн-Ци-ци — Нос-Мышь — пришла из Обычных несколько лет назад. Узкий выступающий нос и привычка проверять запах любого запаса прежде, чем доверять словам хозяина, делали её полезнее некоторых охранников. Она первой заметила сырость возле уложенной керамики и заставила перенести её выше. Когда я хотел отложить до утра, она молча взяла часть сама, и мне пришлось помочь.

Мы поднимались к гроту после спора с мастером, который не хотел отдавать ученика в другое поселение. Я ещё сердился, нёс лёгкую сумку и считал, что усталость пройдёт, если идти не останавливаясь. На подъёме снова сдавило грудь. Почти так же, как в дальней разведке, только теперь перед глазами сразу стало темнее. Я прижал сумку к земле и опёрся на камень.

Фн-Ци-ци сначала потянула меня за локоть. Я попросил не трогать и показал, чтобы позвала Ток-Иика. Она не побежала: боялась оставить одного. Посадила меня удобнее, подала воду и крикнула людям на нижней тропе. Друг пришёл раньше, чем я смог подняться сам.

Когда боль отступила, Ток-Иик забрал сумку, проверил, могу ли я идти, и повёл обратно вместо того, чтобы продолжать к гроту. Дома женщины уже ждали. Иик-Плип не спрашивала, почему задержался. Отодвинула мои заготовки от места для сна и заставила лечь. Фн-Ци-ци убрала еду подальше от работы, чтобы я не мог снова есть, не прекращая возиться с формами.

На следующий день чувствовал себя лучше. За книги взялся сидя. Ток-Иик принёс инструменты, молча сложил рядом и вынес тяжёлую часть золота к себе. Теперь он сам приносил заготовку, когда я заканчивал предыдущую. Я несколько раз хотел сказать, что могу дойти до мастерской. Вспомнил вчерашний подъём и не сказал.

В начале собственной книги я исправил свою давнюю ложь, попавшую в записи Смерти.

«Я Хураа. Радость. Хмыхмфуууа, Удача, — тоже я. Простите за путаницу, но тогда так было нужно».

Ниже перечислил тех, кого встречал сам: Аамму, Ххтак-у, Тум-аахо-у, Иигру-Ааэ, Дуру с неизвестным самоназванием, Ммгра, Ооу-амму, Кхау и Хаахма. Возле Хаахма добавил, что Красавчик, Маньяк и Маньячка — один человек. Отдельно оставил Ии-пфии и Таккх: знал только по рассказам. На строке Ааммы написал, что люблю и жду.

После отливки я перечитал эту строку и держал пластину дольше остальных, пока Иик-Плип не спросила, не застыла ли она у меня в руках. Я положил лист к готовым.

«Родился в подготовленном Смертью поселении. После него сохранились еда, свиньи, баня, торговые связи и легенда. Бронзу забыли. Восстановил производство с разделением работ между мастерами. Весь порядок понимают немногие; отдельные работы выполняют без них.

Возобновил обмен. Маленькие ножи даём при переходе женщин, хорошие орудия — за сырьё. Устроил спортивные состязания и судейство уважаемых людей. Ведём отбор умтоков и тикама. Приручаем мэмму, отбираем по нраву и размеру.

Основано два новых поселения. Теперь оба живут самостоятельно. Смотри карту».

«Первое поселение считает себя самым любимым и злится, когда сырьё несут двум другим. Те завидуют первому. Спорт есть везде, общих состязаний нет. Браки между поселениями редки. Я не стал соединять их этими способами.

Поселению у гор мешают набеги плохо говорящих людей, не умеющих добывать огонь. Оружия хватает. Не хватает постоянных дальних дозоров и организации обороны. При мне потерь почти нет; без меня снова теряют людей.

В сухом поселении я провёл воду по каналам. Местные забывают, что русла искусственные. Считают, что воде приказал идти Дедушка. Для дальнейшего роста понадобятся новые каналы.

Общие трудности: перенаселение, нехватка леса и семьи, прячущие отдельные навыки от остальных. Эти проблемы я не стал решать».

«Проверил дополнительные места. Отметил их, три поселения, тайники, воду, горы, олово и известные пути Обычных. В двух новых гротах лежат инструменты, слитки и копии обеих книг.

У меня семьи во всех трёх поселениях. Младшие потомки не знают друг друга и каждый род считает себя единственным. Это не так.

Добавь результаты своей жизни и исправления к нашим. Дополни карту».

На последнем листе я расширил карту Смерти. Реки не помещались так, как рисовал их сначала; пришлось повернуть изображение и ещё раз проверить стороны. Отмеченные места различались: одно уже стало поселением, другое оставалось возможностью. Нельзя было дать следующему принять пустую удобную террасу за работающий посёлок. Я добавил отдельный знак жилья и показал переходы между известными ориентирами.

Карту проверял с людьми, ходившими со мной. Я не спрашивал, красиво ли нарисовано: описывал путь, показывал на земле следующее место и слушал, где меня поправят. Бум-Црр заметил, что я слишком прямо соединил два ручья. Между ними лежал неудобный склон, который мы обходили. После исправления сын подошёл посмотреть второй раз и только тогда остался доволен.

Книги для новых гротов получились тяжелее, чем хотелось носить. В последний раз я прошёл к обоим поселениям с большими отрядами. Молодые переносили груз, я проверял уложенное, показывал места под рычаги и следил, чтобы завал нельзя было открыть одним сильным толчком. Слишком запирать тоже не собирался: следующий должен попасть внутрь, а не погибнуть, сдвинув неправильный камень.

У гор Бум-Хруф держал рычаг одной здоровой рукой, пока товарищи подводили валун. Я заставил его отойти, когда опора стала устойчивой. Он поворчал, но отпустил. После работы мы сели на камни у тропы. У него уже седели волосы над ушами, старое плечо двигалось хуже, чем прежде. Он спросил, придётся ли самому мне ещё раз открывать вход.

Я ответил, что не знаю. Он потрогал шнур брата на своём мешке и сказал, что новому внуку лучше не мешкать. О набегах в тот вечер больше не говорили. Шш-Топ принесла нам еду, поставила между нами и ушла за детьми. Самый младший сел у моей ноги, совершенно уверенный, что я наконец вернулся жить домой.

В сухом поселении малыши встретили меня иначе: знали в основном по песням и редким появлениям. Шш-Крум подвела старшего сына, заставила назвать меня и потом отпустила играть. Он вернулся с двумя приятелями, чтобы показать им, что Любимый Внук действительно сидит возле его матери. Я позволил одному мальчику потрогать мои седые волосы, и через минуту уже трое проверяли, чем я отличаюсь от их собственных дедов.

У каждой семьи был свой рассказ обо мне. В одном доме я построил всё сам. В другом воду провёл Дедушка, а я только нашёл место. Где-то меня считали самым сильным человеком, хотя Бум-Хруф прекрасно помнил, как легко валил меня без рыбьего жира. Я не мог исправлять каждую подробность. Испытания и путь к тайникам должны были остаться точнее.

Поэтому пророчество не просто рассказывали. Мы сделали из него песню и повторяли её рядом, пока исполнители не перестали путать порядок. В ней говорилось, что внук внука может быть мальчиком или девочкой, родиться у Любимых или прийти с Обычными, поэтому странного человека нельзя прогонять, не выслушав. Три испытания должны были показать, способен ли он вернуть утраченное и решить то, с чем местные сами не справились.

Слова подбирали так, чтобы не приходилось произносить длинный непонятный рассказ за один вдох. Э-Лла давно умер, но его дочь сохранила привычный ритм. Кк-Трак выучил начало раньше остальных и сердился, когда его поправляли на середине. Иик-Плип остановила его, заставила спеть нужную строку вместе с детьми, затем дала продолжить. Так с ней спорить он не стал.

Обычным пели у гостевых костров. Сначала они слушали только пока ели, потом начинали подхватывать знакомое. Отряд не отпускали с одним невнятным пересказом: просили повторить хотя бы те куплеты, где сказано, кого ждать и куда вести. Люди, любившие песни, брались охотно. Остальным помогали их дети. Я видел, как приезжая женщина поправляет мужа, перепутавшего второе испытание с третьим, и позволил ей закончить самой.

Некоторые строки менялись ещё при мне. Один певец добавил, что внук внука обязательно будет больше всех. Я заставил убрать: он мог прийти маленьким. Зато обещание будущего изобилия я оставил сам: при внуке внука ничего не будет кончаться — ни дерево, ни руда, ни еда. Работать станут меньше, а получать больше. Эти строки запоминали быстрее всех остальных. После них приходилось возвращать певцов к испытаниям: слушатели уже обсуждали, какие работы можно будет бросить первыми.

Но длинные разговоры после песен удержать было невозможно. Однажды я услышал, что при следующем внуке женщины начнут рожать сразу взрослых и по многу. Это особенно понравилось Крш-Клок. Она спросила, кто тогда станет рожать тех, кого всё равно придётся воспитывать, и предложила начать с мужчин, которые до сих пор теряют свои вещи. За её смехом никто не расслышал моего возражения.

Я сохранил точную песню и не стал бороться с каждым посиделочным рассказом. Люди должны были помнить три испытания, возможность прихода Обычного и дорогу. Новые ожидания всё равно возникали. Когда пожилая женщина жаловалась на больную спину, ей уже отвечали, что будущий внук заставит работать меньше. Пока мы вместе пели нужные куплеты, можно было надеяться, что за обещанием не забудут, кого впускать.

К сорока пяти я почти перестал уходить из первого поселения. Отряды из двух других поселений приходили нечасто. Приносили сырьё, изделия, новости, иногда вели заболевшего родственника, которого хотели показать мне. Некоторые дети уже выросли, пока я не видел их, и приходили со своими младенцами. Правнуков стало больше, чем я успевал узнавать по лицам. Иик-Плип каждый раз объясняла, чьего ребёнка мне только что дали подержать, а потом проверяла, не перепутал ли.

Состарившийся Ток-Иик по-прежнему щурил один глаз, разглядывая камень, только теперь подносил его ближе к свету. В мастерской чаще советовал, чем работал, и не терпел, когда молодой человек называл его способ единственным. Однажды заставил ученика испытать новую обвязку, хотя сам считал её неудобной. Обвязка выдержала испытание, после чего друг неделю носил её на своей сумке, прежде чем признать, что привык.

В баню мы стали ходить раньше самых шумных мужчин. Пак-Крум уже давно не выходил на большие работы; его место возле двери занял один из учеников. Ток-Иик садился так, чтобы не тянуло на поясницу, и каждый раз ворчал на зеркало: никто не стирает с него следы чужих пальцев. Потом сам протирал и рассматривал своё лицо, будто оно изменилось только со вчерашнего дня.

Однажды он повернул зеркало ко мне и показал на гладкую морду, которую я оставил на обложке книги. Сказал, что надо было сделать её старой. Я ответил, что книга переживёт мой нынешний нос. Он посмотрел на мой нос, пощупал собственный и больше в тот день не спорил.

Состязания шли без меня. Если спорили слишком громко, судьи просили посмотреть, но чаще обходились сами. Я сидел на краю площадки с правнучкой, которая тянула меня за волосы, и видел, как Иик-Плип останавливает взрослого мужчину за слишком ранний старт. Он был тяжелее её и мог бы просто побежать дальше. Вместо этого ругался, возвращаясь к началу. Девочка на моих коленях радостно повторяла его жесты, совершенно не понимая, что говорит.

В день, когда пришли посыльные, я как раз пытался отучить её лезть пальцем мне в рот. Успел поймать руку, но она немедленно протянула другую. Иик-Плип забрала её, заметив людей у тропы. Отряд шёл быстро и почти не останавливался возле встречных. Впереди шёл Бум-Топ — бородатый, с отцовским старым копьём, но походка осталась прежней: он чуть выносил плечи вперёд.

От гор до нас было около недели быстрого пути. Посыльные не пришли вдвоём через опасную землю: с ними был вооружённый отряд. Пока остальные получали воду, Бум-Топ присел возле меня и сразу сказал, что нападения нет. Я только после этого перестал смотреть, не несут ли за ними раненого.

По его словам, странные горцы остановились примерно в половине дневного перехода от поселения, развели огонь и остались. Не нападали, к животным не лезли. Иногда подходили ближе и кричали что-то, чего дозорные почти не понимали. Их отгоняли, они возвращались к своему костру. Огня у них хватало, но уходить они не собирались.

Бум-Топ рассказывал с остановками, показывая лагерь, склон и путь к воде. Несколько раз возвращался к тому, что оружия они не поднимали. Для него это было важнее численности. Неудачные обычно приходили совсем иначе.

Потом от них пришла одна молодая женщина, оставив своих подальше. С людьми у прохода заговорила так хорошо, что её выслушали. Она объясняла: хотят меняться, но не знают, что нужно Любимым. Бум-Хруф показал ей зелёные и жёлтые камни, готовые ножи, еду. Она прошла дальше, увидела, как живут, и попросилась остаться.

— Отец разрешил, — сказал Бум-Топ. — Потом она сказала: остальные тоже хотят.

Поселковые не знали, что делать с остальными. Те не нападали — убивать их за одно появление нельзя. Но ничего не принесли и почти не могли объясниться. Пускать к свиньям и посадкам людей, которые привыкли видеть там готовую добычу, тоже никто не собирался. Женщина обещала объяснить им правила. Бум-Хруф не поверил обещанию настолько, чтобы открыть проход.

Когда её отвели в баню, она увидела Глаз Внука. Сначала долго держала зеркало обеими руками и что-то спрашивала. Потом начала говорить слишком быстро. Бум-Топ повторил часть услышанных звуков; смысла в них я не узнал. Она требовала показать того, кто сделал такую вещь. Ей рассказали про Ххмм-гргру и три испытания.

— Сказали, что ты живой. Здесь живёшь, — продолжил Бум-Топ. — Она сразу пошла за своими.

Женщина хотела привести всех ко мне. Их остановили: дорога пересекала землю, где пасли мэмму. Даже к кострам не подпускали без присмотра, а там стояло столько привязанного мяса. Она спорила, показывала на своих, потом вернулась в баню и больше не хотела выходить.

Шш-Топ приносила ей еду. Женщина ела, продолжала расспрашивать и снова оставалась возле зеркала. Её сородичам относили ответы, а саму уже не могли уговорить выйти. К уходу посыльных она уже около недели жила в бане. Люди собирались топить, просили освободить место, а она садилась у двери и требовала наконец позвать Внука.

Бум-Топ ждал моего решения: пускать ли этих людей, что делать с женщиной и не ошиблись ли они, вообще позволив ей остаться. Я слушал, опираясь ладонями на колени. Молодая женщина из почти неговорящей группы, которая сама умеет объясняться, просится к людям и не может отойти от зеркала. Я уже хотел спросить про старые жесты, но сначала спросил другое.

— А её как-то зовут?

— Аамма.

В груди что-то радостно сжалось, а потом резко хрустнуло.

Инфаркт я определил сразу… сколько их уже было — не перечесть.

Конец.

Научная справка

Время, место и деревянная конструкция

Действие отнесено примерно к 476 тысячам лет назад. На стоянке Каламбо-Фолс в Замбии, возле южной оконечности озера Танганьика, в переувлажнённых отложениях обнаружены два крупных деревянных элемента, соединённых поперечной выемкой. Возраст содержащего их горизонта по люминесцентному датированию составляет 476 ± 23 тысячи лет. Верхняя деталь из древесины Combretum zeyheri сохранилась на длину 141,3 см при ширине до 25,6 см; нижний ствол крупнее и продолжается в нераскопанную часть отложений. На древесине различимы следы рубки и скобления. Назначение всей конструкции не установлено. [1]

Древесина сохранилась благодаря постоянно высокому уровню грунтовых вод. Разрез содержит речные пески и гравий, прослои ила и глины; русло неоднократно смещалось по пойме. Поэтому заболоченные участки, более сухие террасы и изменяющиеся протоки относятся к существенным особенностям местного ландшафта. Каменные изделия древнейшего комплекса включают отщепы, рубила и кливеры. Видовая принадлежность людей, изготовивших деревянную конструкцию, не установлена. [1]

Каменные наконечники

Для Kathu Pan 1 в Южной Африке опубликованы каменные острия возрастом около 500 тысяч лет. Совокупность повреждений, особенностей обработки и результатов экспериментов позволила авторам интерпретировать часть изделий как наконечники составных охотничьих копий. Эта находка свидетельствует о существовании сложного оружия в Африке среднего плейстоцена. [2]

Пищевые растения

Земляные орехи соответствуют чуфе, Cyperus esculentus. Это многолетнее растение с подземными клубнями; Замбия входит в его естественный ареал по базе Королевских ботанических садов Кью. Клубни использовались в пищу в Древнем Египте: их остатки известны, в частности, из додинастических комплексов. [3, 4]

Под местным названием «умток» использован клубненосный Coleus esculentus. Кью относит его к коренным растениям тропической и южной Африки, включая Замбию, и характеризует как многолетник с подземными запасающими органами. Таким образом, клубневое растение имеет региональный природный источник, а не требует переноса знакомого европейского корнеплода. [5]

Для «тикама» взяты дикие африканские формы вигны, родственные Vigna unguiculata. Полевое этноботаническое исследование в Танзании документирует пищевое и кормовое использование диких вигн, в том числе формы dekindtiana. Разные представители рода дают съедобные листья, семена или подземные органы. Современные ботанические ареалы характеризуют природные возможности региона; они сами по себе не датируют присутствие каждого конкретного вида на стоянке среднего плейстоцена. [6]

Крупные антилопы

«Мэмму» соотнесены с обыкновенной канной — Tragelaphus oryx. У обоих полов имеются спирально закрученные рога; у самцов особенно заметен массивный подвес на шее. Канны используют открытые и кустарниковые местообитания, способны далеко перемещаться и высоко прыгать. Их содержат и разводят в хозяйствах ради мяса, шкур и молока; содержание требует прочных ограждений и учёта способности животных пугаться и уходить. Эти сведения относятся к биологии животного, а не к определению костей из древнего слоя Каламбо. [7]

Оловянное сырьё и золото

Касситерит, SnO₂, — главная оловянная руда. Он бывает чёрным, бурым и красновато-бурым, имеет плотность около 7 г/см³ и встречается не только в коренных рудах, но и в аллювиальных россыпях. Его большая плотность по сравнению с обычными песчинками позволяет концентрировать тяжёлые зёрна при промывке. [8]

Самородное золото встречается в виде зёрен, чешуек, пластинок и самородков; россыпные скопления для него обычны. Чистое золото очень пластично, ковко и сравнительно мягко. Поэтому тонкие золотые изделия нуждаются в защите от давления и истирания даже там, где само вещество металла сохраняется. Наличие рудного минерала в регионе не означает, что его можно получить из любого внешне похожего камня: состав сырья и характер примесей существенно различаются.