Починить можно всё

Глава 1

Глава 1. Человек на удалёнке

Принтер отказался сотрудничать в девять семнадцать утра, когда Антон ещё верил, что сегодня закончит работу вовремя.

— Он вчера печатал, — сказала женщина в наушниках.

Антон подвинул к себе кружку. Чай в ней был вчерашний, но в отличие от принтера не скрывал своего состояния.

— А сегодня что делает?

— Ничего. Я же говорю, не печатает.

На экране удалённого подключения висело окно складской программы. Поверх него тревожно дёргался чужой курсор: женщина то нажимала кнопку печати, то возвращалась к списку накладных, словно пыталась застать неисправность врасплох.

— Наталья, давайте пока больше не нажимать. Мне нужно посмотреть очередь.

— Я только ещё раз попробую.

Список заданий увеличился на единицу.

— Отлично, — сказал Антон. — Теперь у нас двадцать восемь экземпляров. Если всё заработает сразу, можно будет обклеить ими склад.

В трубке помолчали, а потом коротко, виновато засмеялись.

— У меня водитель стоит. И кладовщик ходит. Ты из дома, тебе-то спокойно, а у меня тут все смотрят.

Антон посмотрел на стол, где между клавиатурой и тарелкой с двумя хлебными крошками лежала квитанция за электричество. За стеной кто-то уже минут десять искал дрелью смысл жизни. На батарее сохла пара носков, один из которых упорно сползал за трубу.

— Давайте я буду спокойным за нас двоих. Только мне понадобится ваша помощь.

Он не стал объяснять, что работа из дома отличалась от работы в офисе главным образом возможностью оказаться на совещании в тёплых носках. Объяснение не приближало Наталью к накладной.

Удалённая служба поддержки торговых программ была устроена просто: где-нибудь человек нажимал кнопку, происходило не то, чего он ожидал, а Антон должен был восстановить причинно-следственную связь. Иногда мешал сломанный кабель. Иногда — обновление. Чаще всего кто-нибудь говорил: «Мы вообще ничего не трогали», и после этого требовалось аккуратно выяснить, что именно не трогали на этот раз.

Сегодня принтер был виден в сети, но очередь отправлялась на другой адрес.

— У вас за последние сутки интернет не пропадал?

— Пропадал. Нам коробочку поменяли. Но это интернет, Антон, при чём тут принтер?

Он потёр большим пальцем костяшку указательного. Пустые квадратики в настройках наконец сложились в понятную картину.

— Они теперь живут на разных адресах. Компьютер отправляет документы туда, где принтер был вчера.

— А перенести его нельзя?

— Можно. Сейчас и перенесём. Только двигать руками ничего не нужно.

Он исправил настройки, убрал повторные задания и попросил напечатать одну страницу. Из динамика донеслись шорох, щелчок, затем женское «Господи, ну наконец-то» и мужское «Все три давай!».

— Одна вышла, — сообщила Наталья уже совсем другим голосом. — Слушай, я, наверное, с утра на тебя наехала.

— Чуть-чуть. До переезда принтера, но после двадцатой накладной.

— Прости. У нас девочка заболела, я за двоих. И ещё этот водитель… Спасибо тебе.

Антон улыбнулся.

— Пришлите заявку, что всё работает. И если опять будут менять оборудование, пусть нас предупреждают. А водителю накладные отдайте. Он у вас по звуку уже мебель двигает.

Когда связь оборвалась, в комнате стало тише ровно настолько, чтобы снова услышать соседскую дрель.

Антон откинулся на спинку кресла и осторожно повёл плечами. Между лопатками тянуло так, будто ночью он не спал, а таскал мешки; при этом единственным тяжёлым предметом, перемещённым им за последние сутки, оставался собственный организм.

Ему было тридцать лет. У него имелись профессия, пять постоянных клиентов на сопровождении и однокомнатная квартира в пермской пятиэтажке. На еду, коммуналку и замену окончательно умерших вещей хватало. На внезапные большие перемены — уже не очень, особенно если перемены требовались сразу и с доставкой.

Квартиру оставил дед.

Здесь сохранилась узкая прихожая, где двум людям приходилось договариваться о встречном движении, кухонное окно с подоконником в три слоя белой краски и тяжёлый рабочий стол. Дед когда-то сам подогнал его под простенок. После смерти Александра Петровича Антон сменил продавленный диван, переклеил обои, перебрал розетки и отмыл потолок на кухне. Стол трогать не стал. На правом краю столешницы оставалась неглубокая выемка от струбцины, в которую удобно ложился провод зарядки.

Слева стоял ноутбук. Справа, на свободной половине, лежали разобранная настольная лампа, коробка с крепежом и дедовская дрель, которую Антон собирался посмотреть ещё в августе.

За окном уже был сентябрь.

— Зато не уточнял год, — сказал он дрели и пошёл ставить чайник.

До кухни было шесть шагов. На четвёртом в дверь позвонили.

* * *

Соседка держала перед собой пластиковый таз.

По одному этому предмету можно было предположить несколько вариантов развития событий, и ни один не включал спокойный завтрак.

— Антош, ты не занят?

Вера Андреевна жила этажом ниже. Невысокая, с круглыми очками на шнурке, она всегда была собрана так, словно через полчаса ожидала комиссию: волосы заколоты, пуговицы застёгнуты, воротник расправлен. Сейчас к домашней кофте прилипла тёмная мокрая прядь.

— Работаю. А что случилось?

— У меня под раковиной капает. Я таз подставила, а он не влезает, пришлось другой искать. Ты посмотришь? Только если можешь. Я в диспетчерскую позвонила, они сказали, заявку приняли.

Последние слова она произнесла с таким выражением, будто ей выдали официальный документ о признании воды.

Антон оглянулся на ноутбук. До следующего подключения оставалось сорок минут.

— Дайте я сначала перекрою, если там серьёзно.

— Я уже перекрыла. Вот этим, под раковиной. Но капать продолжает.

Он взял фонарь, небольшую сумку с инструментами и спустился следом. На площадке пахло влажной штукатуркой и жареным луком. В соседской кухне пахло ещё и сливовым вареньем: на столе остывали банки, накрытые полотенцем.

Вода действительно капала, но не из подводки. Антон поставил таз под сифон, вытер соединения и попросил на несколько секунд пустить воду. На белом пластике почти сразу выступила капля.

— Ничего страшного. У вас здесь соединение перекосилось. Трубу задевали?

Вера Андреевна посмотрела в шкафчик, потом на таз.

— Я туда картошку поставила. В мешке. Наверное, когда вынимала… А я думала, плохо закручено. Ещё подтянула.

— Сильно?

— Пока рука брала.

Антон присел ниже, просунул фонарь за трубу и увидел край уплотнения. На чудесное исцеление затяжкой оно не рассчитывало и вылезло наружу.

— Сейчас поправим. Если резинка целая, обойдёмся без покупки нового.

Соседка замерла у него за спиной. Он слышал, как она собирается что-то сказать и не решается.

— Что?

— Да неудобно. Ты вечно помогаешь. Я ведь сначала сыну позвонила, он сказал, вечером приедет. А я подумала, до вечера тут…

— Правильно подумали. Воды под шкафчиком уже достаточно.

Он развёл соединение, вынул прокладку, осмотрел под светом. Целая. Повезло. Пока промывал её над тазом, Вера Андреевна отодвинула картошку в другой угол, будто улику.

— Я заплачу. Только ты скажи сколько, а то вы все говорите «ничего», потом оказывается, что надо было самой понимать.

Антон замялся. За сложную работу он брал деньги без особых мучений; за четверть часа у соседки выставить счёт было почему-то труднее, чем просидеть три часа бесплатно у чужого клиента.

— За это не надо. Тут ничего менять не пришлось. Но если снова потечёт, не закручивайте сильнее. Звоните сантехнику. Или мне, если я дома, только не обещаю сразу прибежать.

Последнее уточнение он добавил почти извиняясь.

Вера Андреевна кивнула с такой готовностью, что ему стало неловко за собственную неловкость.

— Конечно. Ты же не дежурный. Я тебе в прошлый раз дверь придерживала, ты с продуктами шёл, а у тебя всё телефон звенел. Я ещё подумала: господи, когда этот мальчик ест?

— Обычно между звонками. Поэтому мальчик такой незлой, но немного недокормленный.

— Тогда возьми пирог. Не взамен. Я испекла два, а сын теперь вечером только.

Он хотел отказаться, но запах с кухни оказался убедительнее правил профессионального поведения.

Пирог был с капустой. Вера Андреевна завернула большой кусок в бумагу, сверху положила ещё один, поменьше, и сказала, что маленький не считается.

Вернувшись к себе, Антон увидел на экране сообщение от Игоря.

«Привет, пропавший! Помнишь наш склад, где директор требовал, чтобы сканер через картон читал? Тут похожий цирк. Можешь одним глазом глянуть? Минут на десять».

Антон поставил пирог возле клавиатуры.

Потом отодвинул его подальше.

Игорь всегда появлялся с хорошего воспоминания.

* * *

На фотографии в мессенджере бывший коллега стоял возле машины, слегка повернувшись к объективу. Хорошая куртка, аккуратно уложенные тёмно-русые волосы, уверенная улыбка. Фотография была удачной. Игорь умел выбирать удачные фотографии, слова и моменты, когда стоило позвонить.

Антон вспомнил тот склад. Зима, неотапливаемая подсобка, два обогревателя, от которых выбивало автомат, директор с коробкой над головой. Они с Игорем тогда до полуночи приводили учёт в порядок, а потом ели горячие беляши в машине и смеялись над собственной важностью. Игорь принёс беляши, нашёл работающий магазин, выбил у директора оплату за выезд. С ним действительно бывало хорошо.

Именно это осложняло всё остальное.

Через несколько месяцев Игорь предложил обслуживать клиентов самостоятельно. Он занимался переговорами, Антон — настройкой и поддержкой. Денег первое время выходило больше, чем в фирме. Потом платежи начали задерживаться, один договор оказался оформлен только на Игоря, второй — тоже. Когда Антон наконец спросил, что происходит, оказалось, что клиенты пришли к Игорю, общается с ними Игорь, а Антон всегда может выставить счёт за конкретные часы.

Часы, разумеется, следовало подтвердить.

Среди ночи он тогда сидел за этим же столом и собирал переписку. Выискивал даты, сопоставлял заявки, доказывал, что работал. Часть денег получил. Часть просто перестал считать, потому что от дальнейших подсчётов начинало трясти.

Сейчас ответ написал не сразу.

«Что за задача?»

«Импорт остатков. После загрузки часть номенклатуры двоится. Я уже всё проверил, нужен свежий взгляд».

«Могу посмотреть файл. На внедрение времени нет».

«Да какое внедрение, там поправить одну колонку. Я тебе выгрузку без клиентских данных кину».

Антон открыл присланный архив между двумя плановыми заявками.

Одна колонка оказалась тремя таблицами, разными форматами кодов и старой обработкой, в которой артикулы почему-то сравнивались после удаления всех начальных нулей. Из-за этого две разные позиции становились одной, а потом, при обратной загрузке, снова расходились, уже с новыми внутренними номерами.

Он написал Игорю объяснение. Приложил пример. Вернулся к работе.

Через семь минут пришло:

«Понял. Слушай, можешь прямо в файле показать? Я сейчас в дороге, не успеваю».

Антон показал.

«А обработку под это сильно менять?»

Он долго смотрел на сообщение, прикусив щёку. Потом открыл код, чтобы убедиться, что менять действительно сильно, и через полчаса обнаружил себя за написанием проверки дубликатов.

Пирог успел остыть.

Больше всего раздражало, что никто не держал его за руку. Игорь не врывался в квартиру, не закрывал собой выход и не угрожал ножом для бумаги. Просто спрашивал. А Антон видел ошибку и уже не мог спокойно оставить её в таком виде. Чужая недоделка цеплялась за него, как заноза: можно терпеть, но думать всё равно будешь о ней.

К четырём часам половина обработки работала на копии данных.

«Огонь, — ответил Игорь. — Я знал, что ты выручишь. Осталось прогнать целиком, я им к вечеру обещал».

Антон выпрямился.

За окном на мгновение стало светлее. По мокрому стеклу ползла капля, собирая по дороге меньшие; он зачем-то проследил, как она дойдёт до рамы.

«Ты обещал. Я сказал, что посмотрю файл».

Пока набирал, хотелось дописать смягчающее «извини». Он стёр его.

Ответ пришёл голосовым. Антон не стал включать. Вместо этого отправил исправленную часть и отдельно указал, что общий прогон не выполнялся, готовой к работе обработку считать нельзя.

Через минуту всё-таки послушал.

Игорь говорил на ходу, слышался уличный ветер:

— Тох, ну я не со зла. Ты же понимаешь, тут люди стоят. Я сам вечером сяду, конечно, просто если бы ты ещё немного помог, мы бы закрыли вопрос. Ладно, спасибо и на этом. Не обижайся только, хорошо?

Антон закрыл мессенджер.

На «и на этом» обида сработала без разрешения.

Он доел пирог над тарелкой, чтобы хотя бы крошки не оставлять в клавиатуре, и вернулся к своим заявкам. Одну пришлось переносить. В другой клиент уже спрашивал, когда ждать ответ.

В списке дел на вечер стояло: «21:00 — созвон, склад, порядок обновления». Позднее время выбрали заранее: после завершения отгрузок все нужные люди могли спокойно поговорить. Между окончанием текущей работы и созвоном оставалось несколько часов. Они с Денисом собирались встретиться, пройтись, взять по бутылке пива. Не праздник, но вполне достойное событие для обычного четверга.

Антон посмотрел на часы и впервые за день открыл окно.

С улицы потянуло влажной листвой, холодным асфальтом и чем-то хлебным из маленькой пекарни за углом. Внизу женщина тащила упирающегося пса. Пёс стоял всеми четырьмя лапами в луже и явно считал своё положение обоснованным.

Антон поймал себя на зависти.

* * *

Мама позвонила, когда он мыл кружки.

Он поставил телефон на подоконник и включил громкую связь. Сначала в трубке зашуршало, затем Людмила Николаевна сказала кому-то не в телефон:

— Не трогай пока, я ему сама скажу.

— Привет, мам. Что уже трогают?

— Да ничего. Здравствуй, сынок. Ты работаешь?

— Закончил почти. Посуда вот тоже считает себя работой.

— Голос какой-то уставший.

— Гарнитура давила. Сейчас отдохну и буду звучать дорого.

Мать негромко засмеялась, но вопрос не забыла:

— Ты обедал?

— Пирогом. Вера Андреевна дала.

— А сам приготовить не успел?

— Мам, там хороший пирог. Не благотворительный. Я проверял.

Он сполоснул кружку и поставил на сушилку. Молчание на другом конце стало задумчивым. Мать умела не заполнять паузу, если чувствовала, что сын заговаривает ей зубы, и Антон торопливо спросил про отца.

Оказалось, у крыльца просела крайняя ступенька. Не сильно, по словам Виктора Александровича. Очень даже сильно, по словам Людмилы Николаевны. Сам отец как раз собирался выйти и посмотреть, с какой стороны удобнее поднять настил.

— У него спина только отпустила, — сказала мать тише. — Он мне говорит, я же не поднимать, я посмотреть. А я знаю, как он смотрит. Поднимет, посмотрит, потом сесть не может.

— Я в выходные приеду. Доски есть?

— Есть, — отозвался отец откуда-то из глубины комнаты.

— Пап, ты телефон возьми, а то я сейчас с кухонной мебелью разговариваю.

Раздалось сопение, скрип стула.

— Чего там брать, я слышу. Доски есть, сухие. Опору надо глянуть. Могла снизу подгнить.

— Так не дёргай один. В субботу утром приеду, разберём.

— Ты работать будешь.

— В субботу не буду.

Антон сказал это уверенно, будто одного утверждения было достаточно для отмены всех будущих звонков.

Отец помолчал.

— Рулетку свою не вези, у меня есть. А биту длинную захвати. Ту, хорошую. Моя слизалась.

Это означало согласие.

— Возьму. И ты пока там не испытывай прочность собой.

— Кто бы говорил. Тебе мать сказала, ты опять до ночи сидишь?

— Мамина агентурная сеть работает на опережение. Я сегодня вообще гулять собираюсь.

Он услышал, как отец усмехнулся, передавая телефон.

Мать спросила, сколько хлеба купить к его приезду. Потом — будет ли Юля. Антон не знал. Сестра прислала утром фотографию носков с утками и подпись: «Единственные отдохнувшие сотрудники на смене», после чего пропала. Он обещал написать ей вечером.

— Ты сам-то как? — спросила мать, когда все хозяйственные вопросы закончились.

— Нормально.

— Антон.

Он опустил голову, опираясь ладонями о край мойки. На кране остался мутный след, и он начал стирать его большим пальцем.

— Правда нормально. Работа есть. За квартиру заплатил. Ничего не случилось.

— Я не про то, случилось или нет. Ты к нам приезжай просто так тоже. Без досок. Мы же не только из-за крыльца ждём.

На это он ответил не сразу.

— Знаю, мам.

— Вот и хорошо. В субботу тогда пирожков сделаю. Только скажи заранее, с чем. А то в прошлый раз вы с Юлей оба говорили, что с любым, а потом весь лук мне оставили.

После звонка Антон некоторое время стоял у мойки. В трубке ещё будто держались домашние звуки: отец выдвигает стул, мама поправляет на столе что-нибудь и идёт проверять ужин. Он хорошо видел их кухню в Липовке, свет под широким абажуром, выцветшую полоску на стене возле окна.

Родители в город переезжать не хотели. Он предлагал несколько раз, без особой настойчивости: понимал, что перемена адреса не решит вопроса, чем они будут заниматься каждый день. Отец однажды спросил: «Я у тебя в Перми что делать стану, по батарее соседям стучать?» Мама ответила, что соседей жалко, и на этом семейное обсуждение закончилось.

Телефон завибрировал снова.

На этот раз Денис.

— Слушай, я сегодня не выберусь, — сказал он без вступления. — У Сони температура. Оля с ней весь день, я только приехал. Надо её хоть на час отпустить спокойно помыться и поесть.

Антон посмотрел на чистые кружки. Две стояли рядом, ручками в одну сторону.

— Да какие вопросы. Что-нибудь привезти?

— Пока всё есть. Врач днём приходила. Сейчас уложим, посмотрим, как ночь пройдёт.

На заднем плане Соня потребовала папу. Денис прикрыл микрофон, но Антон всё равно услышал: «Иду, зайка, я дяде Тоше скажу и иду».

— Она передавала, чтобы ты зайца не забывал, — добавил друг. — Того, которого обещал нарисовать для домика. У неё там теперь только заяц жить будет, остальных выселили.

— За что?

— Лиса заняла кухню. Нарушение договора аренды.

Антон рассмеялся, и Денис тоже, негромко и устало.

— Я заезжал бы к тебе на следующей неделе, — продолжил он. — Не обещаю день, пока Сонька болеет. Но давай выберемся. Ты там совсем в ноутбук не переселяйся.

— Не помещаюсь. Диагональ маленькая.

— Тох, я серьёзно. Хоть круг по двору сделай. А то в прошлый раз сидели, ты всё плечо разминал.

— Сделаю. Давай к своим. И Оле привет.

Связь оборвалась, и Антон ещё секунду держал телефон возле уха.

Он не обижался. Даже в самой неприятной, мелочной части себя не мог придумать, на что здесь обижаться. Соня болела, Денис был нужен дома. Всё правильно.

Но от этого квартира не стала менее пустой.

Антон убрал вторую кружку в шкаф.

На полке сохранилась банка растворимого кофе, который любила Марина. Он сам пил другой, а этот почему-то всё не выбрасывал. Проверил срок годности, поставил обратно и подумал, что однажды наведёт здесь порядок без дополнительного смысла. Просто наведёт порядок. Выкинет лишнее, помоет полки, купит нормальную лампу над столом.

С Мариной они расстались весной.

Последний большой разговор состоялся на этой кухне. Она сидела боком, не снимая сумку с плеча, и несколько раз поправляла ремешок, хотя тот не сползал.

— Я не прошу, чтобы ты завтра купил дом, — сказала она тогда. — Я хочу, чтобы мы хоть что-нибудь запланировали и сделали. Вместе. А у нас любое «вместе» заканчивается, когда тебе кто-нибудь пишет.

Он ответил, что не может бросить работу.

— Ты сейчас Игорю помогаешь, Антон. Он тебе даже не платит.

Это было особенно обидно, потому что правда.

Потом она сказала про вечное топтание на месте. Он спросил, где именно ей хотелось бы оказаться. Спросил так, что ответа уже не хотелось давать. Они много говорили в тот вечер и почти ничего друг другу не объяснили.

Антон закрыл шкафчик.

Не хватало ещё снова поссориться с человеком, которого здесь нет.

До девяти оставалось чуть больше часа. Он закончил короткий отчёт, написал Юле про субботу, проверил список покупок. Яйца, хлеб, молоко. Что-нибудь на ужин, что потребует больше усилий, чем снять обёртку, но меньше, чем пересмотреть всю жизнь.

В зеркале прихожей отразился небритый мужчина с полосой примятых гарнитурой тёмно-русых волос и усталыми серо-зелёными глазами.

Антон пригладил волосы ладонью. Получилось хуже, но увереннее.

— К путешествию готов, — сообщил он отражению.

Надел серую куртку, сунул в карман ключи и вышел.

* * *

Дождь закончился недавно. Под фонарями блестели припаркованные машины, с голых концов водосточных труб падали редкие крупные капли. Жёлтые листья прилипали к подошвам и отставали с негромким шлепком.

Антон шёл быстро, потом замедлился. Воздух был холодный, настоящий. От него щипало внутри носа. После целого дня у экрана даже обычный двор казался слишком подробным: трещина в бордюре, мокрая шерсть пробежавшей собаки, свет в чужом кухонном окне, где кто-то снимал с плиты кастрюлю.

У магазинного крыльца он остановился пропустить женщину с коляской.

И услышал металлический грохот.

Он шёл со стороны узкого прохода между домом и пристройкой. Сначала там звякнуло, потом с сухим треском покатилось по асфальту что-то круглое. Из темноты выскочило колесо, ударилось о край лужи и легло набок.

— Да чтоб тебя… — произнёс чей-то голос без особой надежды, что пожелание сбудется.

Под козырьком стоял старик. Одна ручка его тележки была зажата под мышкой, сама тележка завалилась набок. Из раскрывшегося ящика высыпались инструменты: отвёртки, ключи, несколько непонятных металлических брусков. По асфальту катился маленький винт.

Старик попытался его поймать, отпустил ручку, ящик съехал ещё ниже. Он резко выпрямился и прижал левую руку к боку.

Мимо прошли двое. Один посмотрел на рассыпавшееся железо, второй сказал: «Осторожно», и оба обогнули винт.

Антон тоже сначала посмотрел на часы.

Потом поднял колесо.

— Вы не ушиблись?

— Колесо ушиблось, — сердито ответил старик. — Я пока держусь.

У него было узкое лицо с серой вечерней щетиной и белые волосы, выбившиеся из-под потёртой шапки. На переносице остались красноватые следы от очков. Старик смотрел на тележку так, как смотрят на давнего знакомого, совершившего ожидаемую, но всё равно неприятную глупость.

— Давайте поставим ящик ровно. Можно?

Не дожидаясь попытки старика поднять его одной рукой, Антон подхватил снизу. Ящик оказался гораздо тяжелее, чем выглядел. В пояснице сразу напомнил о себе рабочий день.

— Вы в нём запасную тележку возите?

— Если бы. Запасная бы сейчас пригодилась.

Они поставили ящик под козырёк. Антон присел собирать инструмент. Одну отвёртку пришлось доставать из лужи. Он вытер её о салфетку, которую нашёл в кармане, и протянул старику.

Тот принял, взглянул на грязную рукоятку, потом на Антона.

— Спасибо. Остальное я сам. Ты иди, куда шёл.

— Да я в магазин.

— Магазин тоже место. Люди иногда в него с целью ходят.

Антон усмехнулся и перевернул колесо.

Внутри ступицы торчал расколотый пластиковый ободок. По краям отверстия пластик истёрся до белизны; металлическая ось сохранилась, но колесо без втулки болталось на ней с большим зазором. На конце оси была канавка под стопор.

Стопора поблизости не оказалось.

— Давно люфтило? — спросил Антон.

Старик насупился.

— Достаточно.

— Ясно. У меня дрель так же ремонтируется. Сначала полежит, подумает о поведении…

— Эта думала два месяца. Не помогло.

Антон заглянул в ящик. Крепёж был разложен по маленьким коробкам. Несколько выскочили из гнёзд, но крышки не раскрылись. На внутренних стенках виднелись потёртые надписи, сделанные от руки. Хороший ящик. Сразу было видно, что хозяин не ищет каждый раз ключ, которым только что пользовался.

— Проволока есть? И плоскогубцы?

— Пассатижи справа. Проволока найдётся. Только ось без втулки всё равно разобьёт.

— До дома дотянем, если подобрать что-нибудь временное. Вам далеко?

Старик посмотрел вдоль прохода.

— Два двора. И поворот. В мастерской у меня нормальная втулка есть, но до неё сначала дойти надо.

Он сказал это без жалобы, скорее с раздражением на очевидность задачи. Попробовал размять левое плечо и остановился.

Антон положил колесо на ящик.

— Тогда давайте посмотрим, что у вас можно испортить с пользой.

Старик впервые усмехнулся.

— Обыкновенно с этого начинают люди, которым потом приходится покупать новый инструмент.

— Значит, будем разборчивы.

Они перебрали куски трубки. Один был слишком узким, второй мягким, третий оказался не трубкой вовсе, а частью какой-то насадки, которую старик молча забрал обратно. Наконец на дне нашлась обрезанная пластиковая гильза с толстой стенкой.

Антон примерил её к оси, потом к колесу.

— Вот эту можно?

Старик надел очки, осмотрел находку и кивнул:

— Можно. По длине много. И снаружи придётся снять.

— Вижу.

— А я вижу, что видишь. Привычка.

Сесть пришлось на бордюр. Антон подложил пакет, который нёс под продукты, но пакет оказался меньше, чем требовала задача. Холодная влага почти сразу добралась до джинсов.

Он вздохнул.

Никто, разумеется, не обещал, что четверг закончится сухими штанами. Это он сам почему-то решил.

Старик подал ножовочное полотно в держателе. Антон устроил гильзу в выемке деревянного бруска, попросил прижать его к ящику и отпилил лишнее. Потом понемногу снял выступы напильником. Движение успокоило: короткий проход, проверка, ещё немного. Здесь не было двадцати восьми накладных и голосовых сообщений с ветром. Был материал, который поддавался, если не торопиться.

Он поднёс гильзу ближе к фонарю.

И на секунду вспомнил дедовы руки.

Ему было лет двенадцать, они чинили расшатанный табурет. Антон хотел забить побольше гвоздей: выглядело надёжно, почти военное укрепление. Дед вытащил один кривой гвоздь, положил на стол и сказал:

— Ты пока молоток убери. Посмотри, где у него нога гуляет.

— Да тут всё гуляет.

— А началось с одной.

Тогда Антон злился, что нельзя сразу стучать. Потом нашёл расклеившееся соединение и очень удивился, когда табурет перестал качаться без единого нового гвоздя.

Под пальцами теперь была другая деталь, вместо дедовой кухни — мокрый пермский двор, но удовольствие от найденной причины оставалось тем же.

— Что улыбаешься? — спросил старик.

— Деда вспомнил. Он бы сказал, что я много снял.

— А ты много снял?

Антон попробовал посадку.

— Нет.

— Тогда пусть ворчит.

Сказал и тут же покосился на него, будто проверяя, не задел ли. Антон качнул головой: всё нормально.

Они поставили самодельную втулку, подобрали широкую шайбу. Для временного удержания колеса нашлась жёсткая проволока; Антон закрепил её в канавке оси, загнул концы так, чтобы они не цеплялись, и несколько раз с силой потянул колесо на себя. Затем провернул.

Колесо вращалось туго.

— Зажал, — заметил старик.

— Вижу.

— Теперь моя очередь слышать.

Антон ослабил прижим. Снова проверил. На этот раз колесо пошло свободнее, сохранив небольшой люфт.

— Это только довезти, — сказал он, поднимаясь. Ноги затекли, и выпрямиться удалось не сразу. — По ступенькам не дёргать, тяжёлое больше не добавлять. В мастерской меняйте нормально.

— Тяжёлое больше не добавлять, — повторил старик, заглядывая в набитый ящик. — Пожалуй, поздно советуешь.

Они оба засмеялись. Старик закашлялся, сердито отвернулся, переждал и махнул рукой, когда Антон хотел спросить, всё ли в порядке.

Телефон завибрировал в кармане.

Без четырёх девять.

Антон замер, держа ручку тележки.

До дома было минут восемь быстрым шагом. Покупки отпали сами собой. Если сейчас уйти, можно успеть почти к началу.

Старик заметил его взгляд.

— Иди. Дальше доеду.

Он потянулся к ручке правой рукой, но ящик стоял неудобно, и для разворота пришлось бы снова его приподнять.

Антон вспомнил, как старик прижал к боку левую руку.

— Давайте покажете дорогу. Только я предупрежу, что задержусь.

Он набрал сообщение координатору: «Буду позже минут на пятнадцать. Извините, задержался. Начните со списка терминалов, он в папке».

Из телефона почти сразу пришло: «Антон, это надо заранее. Люди после смены ждут».

Он хотел написать про пожилого человека, колесо, рассыпавшийся инструмент. Не написал. Люди действительно ждали, и ни о тележке, ни о его мокрых джинсах договариваться не были обязаны.

«Понимаю. Подключусь как вернусь».

Убрал телефон и наклонил тележку.

— Куда?

Старик указал в проход.

* * *

Катить оказалось легче, чем нести, но не настолько легко, чтобы Антон захотел заниматься этим профессионально. Во втором дворе начинался небольшой подъём. Он чувствовал, как куртка становится жаркой изнутри, и старался дышать тише.

Старик шёл рядом, придерживая ящик на неровностях. Под фонарями его белые волосы казались совсем светлыми, почти прозрачными. Он несколько раз начинал вопрос, но каждый раз ждал, пока Антон объедет очередную выбоину.

— Ты где работаешь?

— Дома. Программы складские обслуживаю. Компьютеры, принтеры, сканеры — смотря что сломалось. Руками сейчас меньше получается.

— А хотелось бы больше?

Антон пожал плечом.

— Иногда. С железкой понятно: сделал — работает. А в компьютере тоже сделал, тоже работает, только тебя уже зовут к следующему. К вечеру ощущение, что вообще ничего не было.

Он подумал и добавил:

— Хотя несправедливо. У людей там отгрузки, зарплаты, всё остальное. Просто результат на стол не поставишь.

— Зато на стол обычно ставят то, чего не доделал, — сказал старик.

Антон хмыкнул, вспомнив дрель.

— Вы сейчас мой рабочий стол довольно точно описали.

— У меня такой же.

Впереди была низкая каменная ступенька. Антон остановился, поднял тележку за нижнюю перекладину, аккуратно перенёс. Старик подождал, потом провёл ладонью по деревянной крышке ящика.

— Как зовут-то тебя?

— Антон.

— Семён Ильич.

Они кивнули друг другу. Пожимать руки на ходу было неудобно.

— Ты, Антон, всем так помогаешь?

Вопрос прозвучал без привычного восхищения, с которым иногда говорили «ну ты золотой человек», прежде чем попросить ещё что-нибудь. Скорее Семён Ильич пытался понять, с кем идёт.

Антон посмотрел на потемневшую от воды коленку.

— Не всем успеваю.

— Я не про успеваешь.

— Да по-разному. Вам же в самом деле помощь нужна была.

Старик чуть повернул голову.

— Иной раз нужна, а человек уже не может. Тот, кто помогает, я имею в виду.

Антон почему-то раздражился. Не сильно, но ощутимо. Ему и без незнакомого человека сегодня хватило людей, объяснявших, как следует распоряжаться его временем. Даже если говорили разумные вещи.

— Я бы сказал, если бы не мог.

Семён Ильич не стал отвечать сразу. Поправил очки в нагрудном кармане и показал на следующий поворот.

— Здесь направо. Дальше ровно.

До места они дошли в молчании, которое, к удивлению Антона, не было неприятным. Старик не обиделся и не стал доказывать, что старше и потому знает. Просто перестал спрашивать.

У небольшого служебного крыльца под тусклой лампой он попросил остановиться.

— Всё. Здесь я уже устроюсь. Спасибо тебе.

Дверь была обыкновенной: тёмная краска, потёртая ручка, узкий козырёк. Никаких вывесок Антон не заметил. Где-то внутри негромко работало оборудование — ровно гудело, как компрессор за стеной. Из щели под дверью тянуло сухим теплом.

Семён Ильич полез во внутренний карман.

— Не надо, — сразу сказал Антон.

— Чего не надо?

— Денег. Мы же до дома довезли, не колесо новое сделали.

— Ты сначала посмотри, что дают, потом отказывайся.

Старик вынул небольшой плоский предмет и положил на ладонь. Латунный, примерно с крупную монету, но с двумя срезанными краями. Металл потемнел в углублениях. На одной стороне был выдавлен знак: незамкнутый четырёхугольник и короткая черта внутри. Антон наклонился, пытаясь понять, что он напоминает. То ли дверь на схеме, то ли недорисованную деталь.

— Жетон? — спросил он.

— Жетон.

— У нас метро нет.

Семён Ильич усмехнулся одним краем рта.

— Этот для другого. Можно будет учиться работать с вещами, которых ты пока не знаешь. У меня лежит без дела. Тебе, может, пригодится.

Антон посмотрел на него внимательнее.

Пожилой мастер, инструменты, старый жетон. Наверное, какой-нибудь пропуск в кружок при мастерской. Или памятная вещь, которую человеку приятно отдать за помощь. Последнее было хуже: чужие памятные вещи Антон брать не любил.

— Если вам дорог, оставьте себе. Правда. Мне ничего не нужно.

Старик не убрал руку, но и ближе её не протянул.

— Это свободный. Не мой личный. Я подумал, предложу, а ты сам решишь.

Он говорил спокойно, однако после последнего слова зачем-то провёл большим пальцем по краю жетона. Антон заметил, что ноготь у него сточен неровно, а на костяшке засохла крошечная полоска крови — видимо, содрал, когда ловил ящик.

— Там условия будут, — продолжил Семён Ильич. — Не соглашайся сразу. Сначала прочитай.

— Я по работе условия принимаю чаще, чем пищу.

— Вот это ты брось.

Сказано было так буднично и сердито, что Антон невольно улыбнулся.

— Хорошо. Прочитаю. А что за обучение?

— В условиях посмотришь. Решишь, что не нужно, — не принимай. За тележку я уже спасибо сказал.

Из кармана снова завибрировал телефон.

Антон на секунду зажмурился. Координатор. Наверняка теперь ещё и звонок пропущенный.

— Мне бежать надо, — сказал он. — У вас колесо хоть до двери доехало?

— Доехало. И ещё до верстака доедет. Я дальше сам, Антон.

Он взял жетон — больше потому, что не хотел продолжать спор и ещё сильнее опаздывать. Металл оказался тёплым от стариковой ладони, тяжёлым для своего размера. На обороте под большим пальцем чувствовались мелкие насечки.

— Тогда спасибо. И втулку замените. Правда.

— Заменю.

Семён Ильич открыл дверь обычным ключом. Прежде чем втянуть тележку внутрь, задержался на пороге.

— Погоди. Скажу ещё одну вещь…

Антон остановился.

Старик посмотрел на жетон в его руке, затем ему в лицо. По губам прошла короткая складка.

— Торопиться там некуда, — сказал он наконец. — Сегодня устал — завтра посмотришь.

— Это мне особенно нравится, — ответил Антон. — Хорошая технология.

Дверь закрылась негромко, без грохота. Обычная дверь. Антон сунул жетон в карман к ключам и пошёл домой быстрым шагом.

На созвон он опоздал на девятнадцать минут.

Камеру включать не стал: мокрые колени, растрёпанные волосы и красное от спешки лицо не добавили бы убедительности извинениям. Координатор сухо напомнила, что следующая встреча начинается вовремя. Начальник склада молчал, барабаня пальцами по столу. Антон извинился ещё раз и открыл подготовленную схему.

Через десять минут уже обсуждали терминалы. Через двадцать пять выяснилось, что один аппарат забыли включить в список. К десяти все нужные решения были записаны, недовольство растворилось в работе, но Антон всё равно чувствовал неприятный осадок. Завтра следовало закончить проверку пораньше и отправить результат до напоминаний.

Когда последнее окно связи исчезло, он некоторое время слушал вентилятор ноутбука.

Потом снял куртку, которую так и не успел повесить, переодел джинсы и вспомнил, что продуктов не купил.

В холодильнике нашлись два яйца. В хлебнице — три ломтика. Для ужина после судьбоносной прогулки ассортимент был скромным, но прогулка пока ничем судьбоносным себя не заявила.

Пока грелась сковорода, пришло сообщение от Дениса: «Сонька уснула. Ты погулял?»

Антон посмотрел на мокрые джинсы, перекинутые через сушилку.

«Да. Даже с физической нагрузкой».

«Молодец. Завтра расскажешь».

Он отложил телефон, осторожно разбил яйца и только тогда улыбнулся — широко, без привычной кривоватой усмешки. Завтра расскажет. Денис наверняка спросит, сколько берёт тренер, который заставляет по ночам таскать железо.

Из куртки надо было вынуть ключи, прежде чем они окончательно продавят подкладку. Вместе с ними на ладонь выпал жетон.

Под кухонной лампой латунь выглядела светлее. Антон перевернул её, провёл ногтем по насечкам. Мелкие, ровные, слишком частые для цифр. Он поднёс жетон ближе к глазам, но тут на плите зашипело масло.

— Так. Сначала ужин, — сказал он и положил находку на свободный край стола, возле дедовской дрели.

За окном снова пошёл дождь. Антон ел прямо со сковороды, придерживая горячую ручку сложенным полотенцем, и думал, что в субботу надо всё-таки взять отцу не только длинную биту, но и запасные саморезы. Ещё написать Юле. И ответить Наталье, которая прислала фотографию распечатанной накладной с неожиданной подписью: «Спасибо, что не орёшь».

Он посмотрел на сообщение и тихо фыркнул.

День получился длинный, бестолковый и не совсем пропащий.

А на краю стола, среди вещей, до которых у него месяцами не доходили руки, лежало маленькое латунное обещание новой работы.

Глава 2

Глава 2 Прочитайте перед принятием

В первый раз Антон решил, что надпись отражается в металле.

Он уже помыл сковороду, ответил Наталье коротким «Рад помочь» и собирался выключать ноутбук. Жетон лежал возле дедовской дрели, косо освещённый настольной лампой. На тёмной латуни, там, где минуту назад были только мелкие насечки, проступили две строчки.

СВОБОДНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ. ОТКРЫТЬ УСЛОВИЯ?

Антон остановился с рукой на крышке ноутбука.

Посмотрел на экран. Там был список завершённых заявок.

Посмотрел обратно.

Надпись осталась.

Буквы казались слишком чёткими для такого маленького предмета. Антон наклонился, и они не увеличились. Отодвинулся — не стали меньше. Это было настолько неправильно, что он несколько секунд повторял движение, будто неисправность обязана была постыдиться и исправиться сама.

— Так, — сказал он.

В тихой комнате слово прозвучало громче, чем хотелось.

Антон взял жетон. Надпись поднялась вместе с ним, но не повернулась, когда он перевернул латунную пластинку. Знак двери оказался с обратной стороны, на ладони лежал потёртый металл, а две строчки всё ещё можно было прочитать.

Он медленно положил находку обратно.

«Там условия будут».

В голосе Семёна Ильича тогда не было ни торжественности, ни особого значения. Старик с таким же выражением предупреждал, что колесо без втулки разобьёт ось.

Антон потянулся к выключателю лампы.

Комната погрузилась в полумрак. Светился только ноутбук, за окном отражалась соседняя пятиэтажка. Буквы на жетоне были видны по-прежнему.

В техподдержке существовало хорошее правило: прежде чем предполагать невероятное, следовало проверить, не забыл ли человек о чём-нибудь простом. Антон закрыл ноутбук.

Потом убрал со стола телефон.

Потом всё-таки включил телефон и осмотрел камеру, фронтальную панель, собственные пальцы. Последнее уже не относилось к разумной диагностике, но хотелось убедиться, что он хотя бы не спит на клавиатуре.

Стол был твёрдый. Кружка — прохладная. На правом среднем пальце белела знакомая мозоль. Никаких признаков, что реальность собиралась извиниться, не наблюдалось.

Он включил общий свет.

СВОБОДНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ. ОТКРЫТЬ УСЛОВИЯ?

Антон отошёл к двери. Буквы исчезли, когда он перестал смотреть на жетон, и появились снова, стоило повернуться к столу.

Это было почти обнадёживающе. Плохое зрение, отражение, усталость — что-нибудь в этом роде. Можно записать, показать, сравнить.

Он навёл на жетон камеру телефона.

На маленьком экране лежала обычная латунная пластинка. Потёртая, со срезанными краями. Антон видел изображение на телефоне, а над самим предметом — надпись. Перевёл взгляд с одного на другое, сделал снимок и увеличил.

Насечки.

Только насечки.

Пальцы внезапно стали холодными.

Он сел.

До этого происходящее ещё помещалось в разряд странностей, которые можно потрогать, снять на видео или отправить знакомому со словами «смотри, что придумали». Теперь появилось гораздо менее приятное объяснение: никакой надписи не существовало вне его головы.

Антон закрыл один глаз. Потом другой. Несколько раз поморгал, глядя на белую стену. Там ничего не появилось; буквы ждали у жетона.

— Молодец. Ещё роутер перезагрузи.

Шутка не помогла.

Он встал, дошёл до ванной и умылся холодной водой. В зеркале отражался всё тот же тридцатилетний мужчина, которого жизнь пока не довела до необходимости проверять существование собственного рабочего стола. Только теперь довела.

В квартире гудел холодильник. Из трубы в ванной доносился слабый шум. Кто-то сверху передвинул стул. Антон с неожиданной благодарностью слушал эти звуки: каждый принадлежал чему-то обычному и не требовал от него принять лицензию.

Вернувшись, он накрыл жетон пустой кружкой.

Надпись исчезла.

Антон выдохнул, убрал руку и постоял ещё немного.

Из-под кружки ничего не светилось. Никто не потребовал немедленно подтвердить согласие. Не включился таймер, не объявился голос, не пришло сообщение, что предложение действительно только до конца света.

Это было хорошо.

Он сел в кресло, взял телефон и открыл переписку с Денисом.

«Ты не спишь?»

Посмотрел на набранные слова. Вспомнил Соню, которая только недавно уснула, и стёр.

Юля тоже могла спать. Отец с матерью наверняка спали. А если он сейчас позвонит и скажет, что видит буквы на железке, получится уже не странный вечер, а семейное событие.

Антон положил телефон экраном вниз.

Ему было страшно не только потому, что происходило непонятное. Он вдруг очень ясно представил, как придётся доказывать близким, что всё ещё способен жить один, работать и принимать решения. Как мама будет стараться разговаривать обычным голосом. Как отец начнёт молча приезжать чаще.

От этой картинки стало стыдно: они ведь не сделали ничего плохого, а он уже боялся их заботы.

На столе стояла перевёрнутая кружка.

Антон смотрел на неё минуты две.

Потом потянулся и поднял.

* * *

Условия открылись, когда он сосредоточился на вопросе.

Никакого осмысленного приказа не было. Антон просто подумал, что хочет прочитать, — так, как смотрят на мелкую строку и мысленно пододвигают её ближе. Вопрос исчез, а вместо него развернулся прямоугольник текста.

Он отпрянул так резко, что кресло стукнулось о край дивана.

Текст не приближался. Висел перед столом на удобном расстоянии, будто прозрачный лист, который кто-то аккуратно поставил между Антоном и дрелью.

Сверху было написано:

СИСТЕМА ОБСЛУЖИВАНИЯ. ПЕРВИЧНЫЙ ДОПУСК.

Ниже — несколько абзацев.

Лицензия предоставляла право использовать персональный интерфейс и начальные обучающие модели. Принятие было добровольным. До подтверждения никакая привязка не выполнялась. Отказ не влек обязательств и не требовал объяснения причин.

Антон прочитал последний абзац дважды.

Потом нашёл внизу «Закрыть» и попробовал захотеть, чтобы окно закрылось.

Окно закрылось.

Жетон снова предлагал ознакомиться с условиями.

— Ну хоть без обязательного звонка менеджера, — сказал Антон.

Он открыл текст ещё раз. Теперь уже намеренно.

На столе оставалась свободная тетрадь в клетку, в которой он иногда рисовал схемы подключения. Антон развернул её на чистой странице, написал время и вывел: «Жетон. Надпись. На фото не видна».

Ручка царапала бумагу. Почерк получился хуже обычного.

Он дописал: «Закрывается по желанию».

Текст можно было прокручивать вниманием. Сначала Антон слишком резко перескочил к концу, потом вернулся и научился двигать его небольшими порциями. Ничего привычного — ни колёсика мыши, ни ползунка — не было. При этом действие почему-то ощущалось понятным, как движение языком к больному зубу: никто не объяснял, куда, а тело знало.

Это пугало сильнее, чем хотелось признавать.

«Лицензия свободна от обязательств предыдущих держателей и передающего лица».

Антон остановился.

На слове «обязательства» память услужливо показала Игоря, который сидит напротив с кофе и объясняет, почему договор оформлен таким образом. У Игоря тоже всё звучало разумно, пока не выяснилось, что разумнее всего это было для Игоря.

Он приблизил абзац, проверил следующий.

Уровни, права, договоры и доступ к чужим узлам не передавались. Получатель начинал с начального допуска. Передача жетона не означала наследования имущества, долга, службы или личной подчинённости.

— Очень хорошо, что уточнили, — пробормотал Антон. — А то у меня четверг и так занят.

Он записал несколько ключевых слов. «Нет долгов». Подчеркнул, а потом раздражённо зачеркнул подчёркивание. Написать можно что угодно. Наличие хорошего пункта ещё не делало неизвестное предложение безопасным.

Ниже говорилось о персональной привязке. После принятия лицензия закреплялась за пользователем, а жетон оставался носителем первичного допуска. Его утрата или передача другому человеку не переносила уже полученные права. Передающее лицо не приобретало доступа к мыслям, ощущениям и местоположению получателя.

Антон почувствовал, как по шее медленно проходит холод.

До этой строчки он даже не успел подумать, что старик может знать, чем он сейчас занят.

Он посмотрел на окно.

Шторы были раздвинуты. Напротив горели чужие окна, на карнизе блестел дождь. Антон встал и задёрнул шторы, хотя сам понимал, что к условиям неизвестной системы этот жест отношения не имеет.

Когда вернулся, текст ждал его на прежнем месте.

Заявленные функции были описаны сухо. Обучение работе с доступными объектами. Сопоставление наблюдений. Поддержка освоенных операций в пределах ресурса пользователя. Учёт подтверждённых результатов.

Никакого обещания, что завтра он станет сильным, богатым и сможет разговаривать с женщинами без попытки заранее придумать ответ на все возможные вопросы.

Впрочем, даже у торговых программ обычно обещания были ярче.

Ограничения занимали больше места, чем преимущества. Обучающая модель не заменяет практику. Неполные сведения не позволяют гарантировать вывод. Физическая нагрузка сохраняется. Истощение не компенсируется повышением допуска. Лицензия не предоставляет полномочий над другими пользователями.

Антон несколько раз возвращался к одному и тому же абзацу, пока не понял, что читает по кругу.

Он устал.

Это было очевидно ещё до возникновения невозможного текста. Сейчас усталость накрыла сильнее: захотелось положить голову на руки и договориться с миром, что всё непонятное состоится после завтрака.

В условиях нашёлся раздел о приостановке.

Пользователь мог остановить активные функции и скрыть интерфейс. Для возвращения требовалось собственное подтверждение. Приостановка не отменяла уже совершённых действий и не избавляла от их последствий.

Последняя оговорка понравилась Антону своей неприятной честностью.

Он закрыл текст.

Посидел.

Открыл снова, дошёл до раздела приостановки и переписал последовательность действий в тетрадь. Если уж происходящее собиралось нарушать известные ему законы, хотелось хотя бы иметь инструкцию по выключению.

За стеной кто-то кашлянул. Холодильник перестал гудеть, и тишина сделалась ещё плотнее.

Антон посмотрел на часы. Прошло почти сорок минут.

Он мог накрыть жетон кружкой и лечь. Мог пойти обратно к мастерской и стучать в дверь, пока Семён Ильич не выйдет. Только ни имени на двери, ни телефона старика у него не было; а мысль снова тащиться по дождю ради разговора, который мог оказаться ещё более странным, не радовала.

Оставался вопрос, от которого не удавалось отвернуться.

Если это настоящее — что он сейчас отложит?

Антон не мечтал о власти над людьми. Чаще всего он мечтал закончить работу, не провалиться на час в бессмысленное листание телефона и проснуться утром без ощущения, что уже опаздывает. Но там, под этой скромной программой, давно жило другое желание: научиться чему-нибудь такому, от чего снова будет интересно вставать.

Последний раз похожее он чувствовал, когда подростком впервые починил деду радиоприёмник. Не заменил батарейки, не подтянул винт, а нашёл оторванный провод и восстановил соединение. Из шипения вдруг возник голос, дед поднял брови, а Антон весь вечер поглядывал на приёмник, словно тот мог передумать.

Сейчас перед ним тоже было нечто, в чём он не разбирался.

Только цену ошибки пока не знал.

Он ещё раз прочитал условия. С первого абзаца до последнего, не перескакивая. Отдельно задержался на добровольности, приостановке и отсутствии чужих обязательств.

Внизу оставались два варианта.

ОТЛОЖИТЬ. ПРИНЯТЬ ЛИЦЕНЗИЮ.

Антон потёр большим пальцем костяшку указательного.

— Если после этого появится подписка, — тихо сказал он, — я очень расстроюсь.

Он выбрал принятие.

Система попросила подтвердить его отдельно.

На этот раз Антон не пошутил.

Подтвердил.

* * *

Ничего не вспыхнуло.

Стол не исчез, обои не осыпались. В позвоночнике не хрустнуло, старый шрам на левом предплечье не превратился в узор. Антон прислушался к себе и обнаружил только учащённое сердцебиение, которое и без лицензии прекрасно получалось.

Изменился текст.

ЛИЦЕНЗИЯ ПРИНЯТА. СЕМЕЙСТВО: СМОТРИТЕЛИ. СПЕЦИАЛИЗАЦИЯ: МАСТЕР ВОССТАНОВЛЕНИЯ. УРОВЕНЬ: 1.

Он перечитал последнее слово и цифру.

— Конечно. В тридцать лет опять начинающий.

В голосе прозвучало неожиданное облегчение. Первый уровень не требовал немедленно соответствовать чему-то великому. Первый уровень допускал, что человек не знает, куда нажать.

Сам жетон потускнел до обычной латуни. Антон накрыл его ладонью — сообщения не исчезли. Убрал в ящик стола. Они остались.

Привязка состоялась, если верить происходящему.

Он попробовал закрыть интерфейс. Получилось не сразу: первая попытка лишь свернула уведомление, оставив в углу зрения крошечный знак. Со второй исчез и знак.

Антон оглядел комнату.

Чувство было странное. Он знал, что может вызвать надпись, и одновременно не находил в голове никакого нового знания, объясняющего, как именно это делается. Как будто в знакомой квартире появилась ещё одна дверь, но никто не показал, где она была раньше.

Он вернул интерфейс.

Открыл сведения о пользователе и несколько секунд смотрел на пять строк: сила, выносливость, координация, восприятие, сосредоточенность. Вместо красивых чисел в каждой стояло: «Исходная оценка не завершена».

Внизу уточнялось, что полноценные значения требуют серии наблюдений и упражнений.

— Даже здесь сначала обследование объекта, — сказал Антон. — А объект надеялся на подарок.

Удобного списка свободных очков не обнаружилось. Поиск кнопки «Сделать нормально» тоже результата не дал, хотя Антон, разумеется, ни на что не рассчитывал. Почти.

Доступной оказалась одна учебная модель.

ДИАГНОСТИКА. НАЧАЛЬНЫЙ ДОСТУП.

Он открыл её, и поверх стола появился простой контур разъёмного кольца. Ненастоящего: через него просвечивала коробка с крепежом. Сбоку шла тонкая щель. Условная ладонь касалась обода, кольцо чуть поворачивалось, а от щели расходились короткие линии.

Не картинка внутри вещи. Скорее подсказка, какие изменения надо заметить при движении.

Антон наклонился. В одном положении щель была почти невидима, в другом раскрывалась. Под изображением появилось пояснение: наблюдение, контакт, проверка отклика. Вывод строится на доступных данных. Уверенность снижается при неизвестной конструкции.

Модель повторилась. На втором проходе кольцо оказалось целым, зато крепление под ним болталось. Антон сначала снова уставился на прежнюю щель и только потом заметил, что движется вся опора.

Внизу возникло: «Источник отклонения не выбран».

— Да понял я, — сказал он и неожиданно почувствовал себя школьником, у которого учитель молча придержал тетрадь.

Он пересмотрел пример. Отметил крепление. На этот раз модель завершилась.

ОСНОВЫ ПРЕДЪЯВЛЕНЫ. ТРЕБУЕТСЯ ПРАКТИКА.

Никакого торжественного «навык изучен». Никакого чувства, что за него теперь всё сделают. Только новое, очень соблазнительное ожидание: если правильно посмотреть на настоящий предмет, можно заметить больше, чем раньше.

Антон положил ладонь на стол.

На столе лежала дрель. Рядом стояла лампа. В углу комнаты темнела розетка, в которой он давно собирался проверить рамку. Под ногой чуть скрипела половица.

Он подумал, что неплохо бы сразу понять, что здесь вообще требует ремонта.

И попытался посмотреть на всё.

Комната не превратилась в сияющую схему. Сначала ничего не произошло. Антон усилил внимание, словно пытался прочитать очень мелкую строку с другого конца зала. На краях зрения мелькнули обрывки контуров, один поверх другого. Стол, лампа, участок стены, ножка кресла — всё требовало выбрать, проверить, сопоставить, а он всё ещё пытался удержать разом.

За глазами болезненно стянуло.

Антон моргнул. Контуры распались, затем возникли снова, уже с неприятной пульсацией.

ОБЪЕКТ НЕ ОПРЕДЕЛЁН. ВЫБЕРИТЕ ОДИН ОБЪЕКТ.

Он прочитал, но ещё секунду продолжал тянуться вниманием к комнате, будто настойчивость могла заменить понимание.

Боль стала острее.

Антон убрал руку со стола и оттолкнулся в кресле.

— Стоп.

Контуры исчезли.

Он повторил команду приостановки из тетради, закрыл интерфейс и посидел с зажмуренными глазами. Больше ничего не происходило. Только ныло над переносицей и очень отчётливо стучало сердце.

На краю стола лежала ручка. Антон протянул к ней руку и заметил, что пальцы слегка дрожат.

Вот теперь стало по-настоящему страшно.

До боли надписи ещё можно было рассматривать как невозможное, но увлекательное явление. Теперь у этого явления обнаружилось неприятное действие на тело, а объяснение, что он просто не умеет обращаться с полученной силой, было слишком удобным. Под таким объяснением можно было пропустить что угодно.

Он нашёл телефон.

Юля ответила после четвёртого гудка.

— Если ты про субботу, я ещё не знаю, — сказала она. — Мне завтра скажут по сменам. А если про крыльцо, не давай папе его разбирать до твоего приезда. Мама уже звонила, у нас создана рабочая группа.

Антон хотел ответить привычной шуткой, но вместо этого спросил:

— Ты дома?

— Да. А что?

В трубке перестала шуршать упаковка.

— Слушай… от усталости может всякая ерунда со зрением быть?

— Какая ерунда?

Он посмотрел на стол. На дрель. На ящик, в котором лежал жетон.

— Ну, если долго сидеть. Буквы как будто остаются перед глазами. И голова заболела немного.

Юля помолчала.

Потом сказала совсем другим голосом, медленнее:

— Антон, ты сейчас спрашиваешь вообще или рассказываешь, что с тобой происходит?

Он закрыл глаза.

— Рассказываю.

— Тогда давай без «как будто» и «всякая ерунда». Я по телефону всё равно не разберусь до конца, но хотя бы услышу, что случилось. Ты что видел?

Антон провёл ладонью по лицу. Рассказывать про лицензию хотелось меньше всего: стоило произнести слова вслух, и их нельзя было бы вернуть обратно в неопределённость.

— Строки. Похожи на надпись на экране. Только не на экране.

— Сейчас видишь?

— Сейчас нет.

— А голова?

— Уже легче. Я выключил всё, сижу.

Он услышал, как сестра поставила что-то на стол. Керамика коротко стукнула о дерево. Наверное, кружку. Он почему-то очень ясно представил её кухню, тёмно-красную куртку на спинке стула, волосы, собранные кое-как после смены, и утиные носки, которые утром ещё бодро улыбались на фотографии.

— Ты сегодня спал сколько?

— Ночью? Часов шесть.

— А до этого?

— Юль…

— Я не ругаюсь. Я спрашиваю.

— Примерно так же. Вчера меньше.

Она задавала вопросы спокойно, без той колкости, которая обычно помогала им разговаривать о неприятном. Антон отвечал, иногда слишком быстро. Когда сказал, что ничего особенного не делал, перед глазами возникли мокрый бордюр, пластмассовая втулка и надпись над столом. Он остановился.

— Я ещё вечером тележку чинил. Старику помог.

— Тележка здесь, скорее всего, не главное, — ответила Юля. — Ты где сейчас сидишь?

— Дома. За столом.

— Хорошо. Давай по видео поговорим.

Он согласился не сразу.

Когда на экране появилось лицо сестры, стало одновременно спокойнее и стыднее. Юля сидела в свободной футболке, подперев подбородок рукой. Под глазами у неё были тени, тёмно-русая прядь выбилась у виска. Она смотрела внимательно, без улыбки.

— Привет, — сказал Антон, зачем-то поправляя телефон.

— Привет. Покажи себя нормально, а не потолок. Я твой потолок с детства знаю.

Он поставил телефон к кружке.

Несколько минут Юля расспрашивала его. Не пыталась объявить, что всё понятно, и не сказала, что он просто переутомился. Именно этого ответа Антон и добивался, когда набирал номер, но теперь, видя её лицо, не смог снова свести разговор к недосыпу.

— Я правда испугался, — признался он наконец.

Сестра перестала вертеть в пальцах чайную ложку.

— Вот с этого можно было начать.

— Мне хотелось сначала самому понять.

— Я знаю. Ты у нас даже когда в детстве руку распорол, сначала пилил дальше, потому что доску уже разметил.

Антон невольно взглянул на левое предплечье.

— Там не так было.

— Конечно. Ты мне ещё объяснял, что кровь мешает карандашной линии. Я помню, потому что мне потом мама сказала полотенце принести, а я принесла хорошее.

Он засмеялся, коротко и неловко. Юля тоже на секунду улыбнулась, но сразу стала серьёзной.

— Слушай меня. Я не могу тебе по видео сказать, что это и почему. И списывать на усталость мы это не будем. Если вернётся или станет хуже, не жди, пока сам всё поймёшь. Обратись за помощью. Договорились?

— Договорились.

— Нормально договорились, не твоё «да-да, сейчас»?

Антон посмотрел ей в глаза на экране.

— Нормально. Если повторится, я не буду делать вид, что ничего нет.

Юля несколько секунд молчала. Он видел, что она решает, достаточно ли услышанного, и понимал: нет, не достаточно. Ей хотелось приехать. Ему не хотелось, чтобы она ехала ночью после тяжёлой смены, но сказать это значило снова начать убеждать, что всё замечательно.

— Я сейчас лягу, — сказал он вместо этого. — Правда. Но сначала напишу, что со мной было, пока помню. И утром тебе отвечу.

— Напиши. Только не превращай это в проект до четырёх утра.

— Уже бюджет урезали?

— У тебя финансирование из организма. Он против.

Юля откинулась на спинку стула. Теперь усталость на её лице стала заметнее.

— И, Тош… Если тебе страшно, звони сразу. Даже если не знаешь, как это объяснить. Я лучше послушаю странное, чем буду потом думать, почему ты один сидел и молчал.

Он кивнул.

Сказать оказалось нечего. Вернее, было слишком много того, что он пока не мог сказать связно.

После звонка Антон долго не трогал тетрадь.

Он рассказал не всё. Не назвал жетон, не объяснил, что надписи послушно открываются по его желанию. Юля услышала о странном зрительном явлении и боли, а он оставил себе лазейку: вдруг происходящее всё-таки настоящее, и тогда пугать её было незачем.

Лазейка выглядела плохо.

Антон открыл тетрадь и написал: «Нужен результат, который существует отдельно от меня».

Ниже: «Если его нет — не придумывать оправдания».

Потом дописал ещё одну строку: «Результат не объясняет головную боль».

Последнее далось труднее первых двух.

Он убрал инструменты с края стола, проверил, что интерфейс приостановлен, и выключил свет.

Спать сразу не получилось.

В темноте хотелось снова вызвать надпись. Убедиться, что она осталась, или, наоборот, что исчезла. Антон несколько раз ловил себя на этом желании и переворачивался на другой бок.

За стеной зашумела вода. С улицы донёсся короткий автомобильный сигнал. На кухне включился холодильник.

Ничего не требовало его внимания.

Это оказалось самым непривычным.

* * *

Утром надписей не было.

Антон проснулся за минуту до будильника и некоторое время лежал, рассматривая потолок. Голова не болела. Пальцы слушались. В комнате пахло прохладным воздухом из приоткрытого окна.

Первой мыслью было облегчение.

Второй — довольно постыдное разочарование.

Он сел, опустил ноги на пол и посмотрел на тетрадь. Она лежала раскрытой. Неровные строчки, несколько подчёркиваний, время каждого опыта. В ящике стола нашёлся жетон. На латуни не было букв, только знакомый знак.

Антон взял его, подержал в ладони и положил обратно.

Потом вернул интерфейс тем движением внимания, которое вчера уже начал узнавать.

ПРИОСТАНОВКА. ВОЗОБНОВИТЬ АКТИВНЫЕ ФУНКЦИИ?

Он медленно выдохнул.

— Доброе утро и тебе.

Возобновлять не стал. Сначала написал Юле, что проснулся, голова не болит и самочувствие обычное. Сестра ответила почти сразу: «Хорошо. Вечером созвонимся. Не теряйся».

Он набрал «Не потеряюсь», но перед отправкой добавил: «Вчерашнюю штуку ещё проверю. Потом объясню подробнее».

Три точки появлялись долго.

«Антон, только без опытов над собой».

Он посмотрел на сообщение и ответил: «Понял».

В девять началась работа.

Это казалось невероятно неуместным. У него дома находилась вещь, после которой перед глазами возникал интерфейс, а в рабочем чате спрашивали, где обновлённый перечень терминалов. Но перечень действительно надо было прислать. Антон вчера опоздал, сегодня обещал закончить заранее, и никто не обязан был учитывать появление в его жизни необъяснимого.

Он проверил файл, поправил пропущенный аппарат, отправил результат. Ответил на две заявки. Одному клиенту объяснил, почему нельзя переименовать папку с обменом и ожидать, что программа сама догадается. После этого в очереди наступила пауза.

Антон закрыл рабочие окна и только тогда достал дрель.

Она была тяжёлая, с потёртым тёмным корпусом и металлической передней частью. Возле рукоятки сохранилась неглубокая царапина, которую он помнил ещё с дедовых времён. Шнур был аккуратно свёрнут; дед никогда не наматывал его туго вокруг корпуса и раздражался, когда это делали другие.

В последний раз Антон пользовался дрелью летом. Она работала, но под нагрузкой появился неприятный дребезг и вибрация. Он остановился, взял другой инструмент у знакомого и положил эту на стол: разобраться потом.

Потом, похоже, наступило.

Антон освободил рабочую половину столешницы. Переложил лампу, вытер пыль, развернул светлый коврик, чтобы мелкие детали не терялись. Вилку оставил на виду. Для проверки ему не требовалось включать инструмент.

Рядом положил тетрадь.

Сначала — то, что известно без всякой Системы. Необычная вибрация. Дребезг при нагрузке. Возможные причины: крепление, опора, износ. Он записал их, не пытаясь выглядеть умнее, чем был.

Потом возобновил функции.

Интерфейс появился спокойно, почти буднично. От этого Антону сделалось не по себе: слишком быстро невозможное начинало превращаться в рабочий инструмент.

Он открыл Диагностику.

Обвёл взглядом дрель, удерживая внимание на её корпусе, и положил ладонь сверху.

Сначала увидел только знакомые царапины.

Потом вдоль передней части возникла бледная линия. Не рентгеновское изображение — ничего внутри не стало прозрачным. Линия повторяла доступный контур и обрывалась там, где Антон не мог уверенно представить соединение.

ДАННЫХ НЕДОСТАТОЧНО. УТОЧНИТЕ ГРАНИЦЫ УЗЛА.

Он перечитал подсказку, вспомнил учебное кольцо и убрал ладонь с рукоятки. Ладонью одной руки удерживал корпус ближе к передней части, другой осторожно провернул патрон. Потом слегка изменил направление усилия, прислушиваясь к механике.

Много лет назад дед научил его не путать люфт детали с движением всего инструмента в руках. Теперь к привычному ощущению добавилось нечто новое: внимание будто задерживалось на одном участке, отказываясь расплываться по корпусу.

Антон повторил движение.

На нижней стороне, недалеко от стыка пластика и металла, проступила короткая янтарная отметка.

Он замер.

Отметка не говорила, что делать. Только выделяла область, в которой отклик отличался от ожидаемого.

Антон повторил проверку ещё раз, медленнее. Система предложила уменьшить усилие. Он послушался.

ПРОБЛЕМА ОПОРЫ. ВЕРОЯТНОЕ НАРУШЕНИЕ ЦЕЛОСТНОСТИ. УВЕРЕННОСТЬ: СРЕДНЯЯ. ПРОВЕРКА: ОСМОТР ПОСЛЕ РАЗБОРКИ.

Под текстом сохранялась отметка — снизу, чуть в стороне от винта. Антон мог бы сам предположить неисправность опоры по вибрации, но выбрать именно этот участок, не открывая корпус, не сумел бы. Во всяком случае, вчера не сумел.

Он почувствовал, как по спине проходит холодок.

Захотелось немедленно разбирать.

Вместо этого он взял карандаш.

В тетради нарисовал корпус, отметил переднюю часть, винт и предполагаемое место повреждения. Подписал: «Внутри. Нижняя опора. Вероятно трещина».

Наклеил снаружи маленький кусок бумажной ленты напротив указателя и снял дрель на телефон вместе с записью. На фотографии, как и вчера, не было никакой янтарной линии. Лента была.

Теперь, если после разборки обнаружится совсем другое, уже не получится убедить себя, что он с самого начала именно это и видел.

Антон приостановил интерфейс.

Комната осталась обычной.

Рука на корпусе — тоже.

Он выбрал подходящую отвёртку и начал выкручивать винты.

Первый вышел легко. Второй пришлось придержать, чтобы не сорвать шлиц. Антон замер на полудвижении: до смешного хотелось, чтобы чудесная лицензия заодно научила его попадать отвёрткой без усилий. Но пальцы остались его пальцами. Он поправил хват и продолжил.

Винты выкладывал по порядку на коврик. Один оказался длиннее остальных. Он сразу отметил его место в тетради.

В этот момент пришло сообщение от Игоря.

«Привет! Вчера прогнал, часть всё равно двоит. Есть мысль?»

Антон посмотрел на телефон, потом на раскрываемый корпус.

Мысль была. Даже несколько.

Он написал: «Сейчас занят. Результат вчерашней проверки и что осталось сделать — в сообщении выше».

После паузы добавил: «Сегодня не возьмусь».

Отправил до того, как успел придумать оправдание.

Это не сопровождалось уведомлением о повышении уровня. Система была выключена, а мир вообще проявил поразительное равнодушие к небольшой личной победе.

Антон всё равно улыбнулся.

Половины корпуса расходились неохотно. Он проверил, не пропустил ли крепление, осторожно освободил защёлку и поднял крышку. Потянуло старой пылью, нагретым когда-то пластиком и густой смазкой.

Знакомый запах.

За секунду до того, как посмотреть внутрь, Антон вдруг понял, насколько хочет найти трещину.

Это было опасное желание. Оно позволяло принять царапину за доказательство, след литья — за повреждение, любую случайность — за ответ.

Он отложил крышку.

Вытер руки.

Посмотрел на сделанную запись и только потом наклонил лампу.

Сначала ничего не увидел.

В отмеченном месте находилось посадочное гнездо опоры. Пыль забилась вдоль рёбер, возле металлической вставки потемнела смазка. Антон осторожно очистил край кисточкой, подложив бумагу, чтобы грязь не попала в механизм.

Трещины не было.

Он ощутил одновременно облегчение и такую острую досаду, что стало неловко. Только что обещал себе не придумывать оправданий — и уже хотел включить Систему, уточнить, спросить, попытаться ещё раз.

Вместо этого развернул дрель другой стороной к свету.

Тонкая линия появилась под краем металлической вставки.

Антон перестал дышать.

Линия шла по пластику в глубину, до ребра жёсткости. Не длинная — несколько миллиметров. В этом положении она была видна, в прежнем почти исчезала. Он слегка изменил направление света, рассмотрел ещё раз. Дефект проходил именно там, где снаружи была наклеена бумажная полоска.

Ровно там.

Антон взял телефон. Сфотографировал, увеличил снимок.

Трещина осталась на фотографии.

Он опустил телефон, опять поднял, зачем-то провёл пальцем по краю экрана.

На экране было то, чего он не видел перед разборкой и заранее отметил в тетради.

— Вот ты где, — сказал он.

Голос оказался тихим, почти чужим.

Он не вскочил, не рассмеялся и не закричал от восторга. Несколько секунд просто сидел, держа телефон обеими руками, чтобы снимок не дрожал. Потом медленно поставил его на стол.

Происходящее ещё можно было объяснять совпадением. Удачной догадкой. Каким-то навыком, который он сам в себе не замечал. Один опыт не делал любую мысль правдой.

Но теперь у него был один опыт.

И настоящий, независимо от него существующий результат.

Антон провёл ладонью по лицу и неожиданно засмеялся. Не громко. От облегчения, от страха, от абсурдности положения: ему показывали невозможные надписи, а самое радостное событие состояло в том, что у старой дрели действительно треснул корпус.

— Дед, ты бы оценил, — пробормотал он.

Потом вспомнил Юлю и перестал улыбаться.

Он взял телефон, открыл переписку.

«Я кое-что проверил. Есть результат, который можно показать. Вечером расскажу нормально, обещаю».

Посмотрел на написанное, убедился, что на этот раз не прячет разговор за неопределённым «всё хорошо», и отправил.

* * *

Странную пластину он заметил, когда собирался накрыть разобранную дрель от пыли.

За проводом, у внутренней стенки корпуса, виднелся тёмный уголок. Сначала Антон решил, что это прокладка или след старого ремонта. Подвинул лампу и увидел аккуратную прямоугольную деталь размером чуть больше ногтя.

Она была слишком ровной.

В старом инструменте всё имело понятный возраст: потёртая изоляция, тусклая медь, царапины на крепеже, жирные пятна. А эта пластинка выглядела так, будто пыль не могла решить, стоит ли на ней задерживаться. Тёмная поверхность меняла оттенок под лампой — от серого до глубокого зеленоватого. По одному краю шёл ряд мелких углублений.

Антон наклонился ближе.

К пластине не подходили обычные провода. Она держалась в небольшом отдельном пазу, которого, по его памяти, в подобных корпусах быть не должно. Паз был сделан аккуратно, без рваных краёв и следов случайного пропила.

Он хотел поддеть деталь отвёрткой.

Остановился.

После вчерашней попытки продиагностировать квартиру некоторым идеям следовало давать время остыть.

Антон убрал отвёртку и принёс с верхней полки пластиковый чемоданчик от дрели. Под вставкой там лежал старый паспорт: сложенные листы, пожелтевшие на сгибах, со схемой и перечнем деталей. Дед хранил инструкции даже к утюгу, который давно перестал существовать. Антон раньше посмеивался, потом завёл для своих бумаг отдельную папку.

Он сверил обозначение на корпусе с обложкой паспорта.

Совпало.

Развернул схему, придавил угол шайбой и начал сравнивать.

Кнопка. Узел щёток. Двигатель. Крепление. Передняя часть. Опоры.

Пластинки не было.

Он проверил ещё раз, уже медленнее. Посмотрел перечень дополнительных деталей, перевернул лист, вернулся к схеме. В том месте на рисунке была пустая стенка корпуса.

Можно было предположить другую модификацию. Или чей-то ремонт. Или что в бумагах чего-нибудь не хватало.

Антон знал: старые вещи часто жили сложнее, чем предполагали их изготовители.

Но жетон лежал в ящике того же стола.

Он открыл ящик и положил его рядом с паспортом.

Латунь была тёпло-жёлтая. Пластина внутри дрели — тёмная. Они не походили друг на друга ни формой, ни материалом. Антон не нашёл одинакового знака, тайного шифра или дедовых инициалов.

От этого почему-то не стало спокойнее.

Он вернул интерфейс, выбрал Диагностику и сосредоточился на пластине, не прикасаясь к ней инструментом.

Система не показала ни названия, ни назначения.

НЕДОСТАТОЧНО ДАННЫХ. КОНТАКТ С КОМПОНЕНТОМ ОТСУТСТВУЕТ.

Антон ещё несколько секунд ждал продолжения. Продолжения не было.

— Значит, ты тоже не всё знаешь, — сказал он.

Это прозвучало уже без разочарования. Прикасаться к неизвестной вставке только ради следующей подсказки он не собирался. Сначала стоило выяснить, что это такое и откуда взялось.

Он сделал снимок общего вида, затем крупный план, отметил расположение пластины на своём рисунке. Выключил интерфейс. Ничего извлекать не стал.

За стеной снова заработала соседская дрель. Обычная, насколько можно было судить по звуку. В рабочем чате появилась новая заявка. На улице хлопнула дверь машины, и чей-то недовольный голос потребовал не ставить её поперёк прохода.

Всё шло своим чередом.

Антон сидел перед дедовым инструментом и вспоминал руки Александра Петровича: сухие, с широкими ногтями, всегда знающие, куда положена нужная вещь.

Раньше ему казалось, что он хорошо знает эту дрель.

Теперь внутри неё лежала деталь, которой по инструкции не существовало.