Почернение

Глава 1

Петруха впервые ездил на тарантасе - та же бричка, только рама длиннее. Возничий Севка, он же барский конюх, обрадовался - мол, должно сохранить его старые кости от тряски в дальней дороге по распутице да колдобинам.

А вот Петьке не помогло. Не привык он к таким дальним переездам. Изрядно укачало, пока ехал от загородного имения хозяина, Василия Лукича Мраморова, в губернский город Ярославль. Почитай, семьдесят вёрст от самой Костромы, да по кочкам-то! Растрясло, аж бока болят!

Поперву-то как глазел по сторонам: вроде и такой же лесок, а всё не совсем то же, к чему привык в родных местах. То ивняка побольше, то сосенки какие-то причудливо скрученные.

- А я-то думаю: тарантас скрипит. А это ты, Петька, охаешь? - ухмылялся Севка. - Не скрипи, Петька! В Туношне передохнём!

- Не передохнем? - переместил молодой человек ударение на слог ближе к началу.

- До сего дня никто ещё не подыхал от дороги-то... Хотя... Вот помню, мы с барином нашим, во время войны...

Петька сто раз слышал эти истории, как Севка вместе с барином прошёл аж до городу Парижу, гоняя французскую шантрапу по Руси-матушке. Больше десяти лет прошло, и истории за это время обросли такими подробностями, что в иные сказки про Змея Горыныча проще поверить.

Отвернулся, принялся разглядывать, как мужики выталкивают телегу из грязи.

«Эй! Наддай! Резче толкай!!» - орут благими голосами. Да всё по-матушке. Отвык Петька от такого с тех пор, как из тягловых его перевели в дворовые. У себя в доме барин браниться нецензурно не велит. Да и вообще не велит - это его обязанность.

Ишь, остановились. Глазеют. Думают, не выйдем ли помочь.

В иных обстоятельствах может быть так бы и сталось, а сегодня только спасибо, что показали, где ехать не следует: заждался их уже Жюльен Фюме - новый алхимик, выписанный барином аж из того самого Парижу, который Севка поминать любит при случае и без него.

«Хранитель тайных эссенций», - так он был поименован в рекомендательном письме.

Василию Лукичу это понравилось, и он сразу отмёл в сторону «доктора алхимии» из Рима, «исследователя первоэлементов» из германцев, и... Да всех, в общем. А выбор-то был изрядный.

А для Петьки это уже будет четвёртый начальствующий. Не держатся эти заезжие мастера в имении Мраморова. И он, Петька, отчасти к тому причастен.

Когда ему было примерно двенадцать годиков (в деревнях особо годы не считают), отдали его в услужение первому из них. Староста поручился, что Петруха среди прочих Ивашек самый расторопный и смекалистый.

Вот с тех пор он и служит на побегушках у разного рода мастеров, коптящих потолок мастерской в подвале имения под Костромой.

Хотелось бы назвать себя подмастерьем, да одного раза получить по губам горячими щипцами ему хватило.

«Званье то заслужить надо», - так откомментировал свой удар тогдашний «придворный алхимик», имя которого Петруха придал забвению.

То не его блажь, а приказ Мраморова всем дворовым: забыть Герострата и не вспоминать. Послушались. Кто они такие, чтобы не послушаться? Но страсть как интересно, кто такой Герострат.

А губа зажила, только малюсенький шрам остался. Петруха тогда решил, что за такое издевательство нужно взять компенсацию с... эх, чуть не сказал то петушиное имя... В общем, спёр он у него волшебный порошок и натёр рану. Зажило как на собаке!

А теперь вот едет очередного «магистра» встречать:

- Ты Петруша давно средь этого сброда отираешься, - сказал ему барин. - Коль заподозришь, что жульё - там в Ярославле и оставь. Ни к чему сюда везти всякую шваль.

Правда, потом уже, перед самой отправкой, Василий Лукич заподозрил что-то и велел слишком строго не судить. Убедиться, что хоть что-то о тайном искусстве знает, - того и достаточно.

Петруха не знал, но всё дело в том, что поспорили накануне петькиного отъезда они с соседом, тоже воевавшим с Наполеоном. И этим приказом быть снисходительнее, барин повернул голову Фортуны в свою сторону. Чуть-чуть.

- Ох, отделает его твой Петруха, - сказал сосед, пыхнув густое облако дыма из трубки.

Они, два барина, сидели на веранде усадьбы в новомодных англицких креслах-качалках и перемывали кости... Впрочем, сами-то они сказали бы, что это тётки на базаре судачат, а уважаемые мужчины говорили о делах и только. И вот как раз одно из дел, подлежавших обязательному обсуждению - прибытие нового знатока тайн Мироздания.

- Слишком ты настороженный, Осип Генрихович. Видать от службы прежней так и не отвык. - Василий Лукич наполнил маленькие рюмочки вишнёвой наливкой. - В этот раз точно не отделает. Я рекомендации француза читал. Настоящий знаток, - мужчины чокнулись крепкой настойкой, опрокинули их и синхронно довольно крякнули.

Кухарка Манька хорошо делает разные крепкие заменители дорогих сортов заграничного алкоголя, не стыдно уважаемому соседу поднести.

Оба посмотрели с веранды на дорогу, будто ожидали увидеть там Мраморовскую колымагу, выруливающую из-за рощицы.

- А я мню, что любого заезжего твой Петруха за пояс заткнёт. Сколько он уже за твоими чудотворцами бегает? Лет пять, поди? Всю их кухню плутовскую знает, - не уступил гость.

Хоть в висках у обоих уже есть по седой пряди, а сердца-то ещё горячи, вот спор и разгорелся с юношеским задором. Побились об заклад. Небольшой, то дело престижа больше, нежели прибытку: ишь, удумал сосед, поучать, как в своём хозяйстве дела вести! Назначь, мол, Петруху алхимиком, и то толку больше будет, чем от этих всех залётных.

И вот едет теперь даже не подмастерье с наказом не валить на экзаменовке французского гранд-магистра самой возвышенной оккультной ложи. Или кто он там? Петруха точно и не знал. Только имя с титулом, да где искать.

Они пораньше выехали из Туношны, чтобы забрать этого пассажира и успеть засветло туда же вернуться. Там заночевать и уже следующим днём доставить нового придворного барину.

А Петруха всё ещё надеялся, что этот новенький проколется на какой-нибудь мелочи, и он обратно поедет внутри тарантаса, а не рядом с возницей.

Эх, мечты!

В Ярославле первый же квартальный надзиратель остановил подозрительный экипаж: где это видано, чтобы крепостной внутри ехал? Будочник-то пропустил, у того даже нигде не ёкнуло, что грязный тарантас прётся в белый квартал, а у этих господ глаз намётанный.

Хоть Петька особо и не высовывался, а всё одно глазастый и усатый квартальный заметил непорядок.

- Подорожная-то есть? - спросил он, недобро прищурившись, после того как выслушал сбивчивые оправдания от молодого паренька.

Петруха ни разу не общался с представителями власти, а от того порядком струхнул. В привычной-то обстановке его никто не заподозрит в излишней эмоциональности, но вот в чужом городе да под пристальным суровым взглядом... Заикался, запинался, мямлил...

- Извольте, - протянул он бумаги, написанные барином. - Отпускной билет и проезжая грамота. Экипаж наш, не почтовый.

- Вы из именья Мраморова, стало быть. Слыхал о таком. Личность заметная. Человек не бедный, - прочитав документ, городовой, как показалось Петьке, стал чуть добрее. Ну и он расслабился немного. - Ну-ка, полезай к вознице. Я поеду в экипаже. Заодно и дорогу покажу.

И пристально так смотрит, наблюдая, насторожатся или обрадуются?

Обрадовались. Где этот доходный дом мадам Сбруевой? Ни Севка, ни Петруха того не ведали.

- Прямо правь, - махнул рукой «городовой», как их звали в обиходе, и тарантас тронулся.

Городок как городок. От Костромы и не отличается почти. Кабы не те восемьдесят вёрст по колдобинам, могли бы подумать, что заехали в какой-то район, где раньше не бывали.

Разве что кожевнями да мыловарнями не пахнет. Но и тут вони от полотняных мануфактур хватает, её Петруха учуял ещё задолго до того, как к городу подъехали.

Даже ухмылялся: бывает в доме делаешь что-то, а запах барина или барыни наперёд упреждает, что они по-тихому подкрадываются. Так и тут: Ярославля ещё нет на горизонте, а дух его уже в нос вдарил.

Петруха заулыбался, представляя, что два города - это как барин и барыня. Ну, Ярославль же он, а Кострома - она. Так же ж?

- Приехали, - надзиратель оторвал от любопытных фантазий гостей о «Костроме-барыне». - Вон тот дом.

Он спешился и пошёл вслед за Петрухой.

Уже в пути тот догадался, что городовому просто по пути с ними, а от того даже немного зауважал усача, что он не пошёл по своим делам, а решил довести прежнее дело до конца.

- Нумер-то знаешь? - спросил он Петруху.

- Так в проезжей грамоте сказано, - удивился дворовой крестьянин.

- Стало быть, грамотен? - немного удивился квартальный надзиратель, но виду постарался не подавать. - Стучись уже! - проворчал он.

Дверь довольно резко распахнулась и на пороге показался немолодой, но молодцеватый мужчина. Гладко выбритый, но одет неопрятно. Когда-то модный костюм немного потёрт, местами лоснится.

Впрочем, с точки зрения Петрухи - это аргумент в пользу будущего начальника над ним: отлично объясняет, отчего тот согласился покинуть Париж и поехать в глушь.

Жилец квартиры номер три осмотрел молодого человека, потом нахмурился, увидев человека в форме.

Немного поколебался, с кем из них говорить, и выбрал Петруху - всё-таки именно тот стоит прямо перед ним, а человек в красно-зелёной форме - поодаль, наблюдает.

- Garson, que veux‑tu?

- Êtes‑vous monsieur Julien Fumet, qui se dit le gardien des essences secrètes? - из уст крепостного полилась французская речь. С жутким акцентом, но вполне понятная.

Мужчина растерянно кивнул, покосился на квартального. У того вид был ничуть не менее ошарашенным.

- Je suis venu de la part de monsieur Mramorov pour vous accompagner dans son domaine, - продолжил Петруха.

Не от хорошей жизни он французский разучил. Выбор был какой? Быть битым или понимать, что лицо начальствующее требует. Хошь-не хошь, а с побоями, да не только по спине, а ещё и по уху, - заговоришь.

Городовой, конечно, знал, что баре частенько чудят, заставляют дворовых учиться чтению, чтобы те им книги читали. Но французский? Как раз его используют, чтобы тайно перекинуться словами, а то и просто сквернословить в присутствии нижестоящих. Понятно, что про крестьян и речи-то нет: при них и таиться не станут. А вот его начальство так с однова поступает. Даже позавидовал маленько деревенщине: вот бы так взять и подслушать их тайно, а?!

Эх, кабы на том придури Мраморова закончились, так ведь нет: квартальный надзиратель сперва подумал, что тронулся умом, когда услышал, как дворовый прислужник произносит некую фразу на латыни!

По округлившимся глазам мосьё, он только и мог, что догадаться, что это ему не чудится.

Француз ответил тоже на латинском наречии, но пару раз споткнулся.

И служивый, и, самое главное, Петруха, списали это на удивление, а не на незнание языка.

Тут уж служитель правопорядка не мог не вмешаться и отстранил Петьку в сторону. Он заподозрил, что тут есть какой-то тайный смысл, что только что у него на глазах обменялись паролем и ответом.

- Мосьё Фумэ, вы знаете этого мальца? - спросил он по-русски. Как ещё-то?

Француз посмотрел на Петруху, прося о помощи, но тот не спешил переводить.

Повисла пауза, и алхимик в конце концов не выдержал:

- Гярсон не назвай имья...

- Стало быть мосьё понимает по-нашенски, - кивнул сам себе квартальный надзиратель.

- Слышеть - да, сказано - нет.

- Грамматика отличается. Понимать легче, чем говорить, - ни с того ни с сего вставил реплику Петруха.

Минимальную проверку француз прошёл, а стало быть вступает в силу вторая часть приказа барина: доставить придворного тайноведа в имение.

Полицейский глянул через плечо сердито, обращаясь к тому, что хоть что-то понятное скажет:

- О чём вы говорили?

- Я спросил имя и сказал, что отвезу его к барину. И только.

- А на латыни? - рявкнул городовой, свирепея.

- Так то пословица просто, - Петруха сам не понял, отчего он соврал. - Я сказал «дорогу осилит идущий», а месье Фюме ответил, что «нет попутного ветра для того, кто не знает, к какому порту стремится».

- Так, - кивнул француз.

Полицейский посмотрел на Петруху, потом на мосьё, потом обратно. Проделал это несколько раз, помолчал, то барабаня ногтями по начищенной до блеска пряжке форменного ремня, то скребя довольно грубо выбитый на бляхе номер участка.

Осмотрел француза с ног до головы и наконец процедил сквозь зубы:

- Желаю счастливого пути, - щёлкнул каблуками и зашагал прочь довольно уверенной походкой.

О Мраморове он знал именно по слухам о том, что тот, воображая себя Рудольфом Пражским, собирает у себя при дворе разных мистиков. Так что ситуация хоть и выглядит подозрительно в отрыве от той персоналии, в связке с провинциальным чудаком - вполне объяснимая без привлечения мыслей о шпионах.

Да и что шпионам делать в такой дыре? Сам себя напугал, чуть не переусердствовал.

- Поспешайте, мосьё Фуме. Хорошо бы до ночи успеть до Туношны. Там и заночуем на постоялом дворе. Мы уже аванс отдали, чтоб придержали...

Пока француз бегал, сдавая жильё хозяйке, прошло изрядно времени, и Севка даже занервничал:

- Что ежели по темени-то Красотка ноги переломает? - ворчал он.

- Господин алхимик посыпет волшебным порошком, и не только ноги срастутся, но и из клячи она станет завидной кобылкой, - ответил Петруха, откусывая от головки лука.

Ну а в самом деле, не терять же время? Можно и перекусить, наблюдая, как мосьё носится туда-сюда.

- Шучу, - на всякий случай уточнил Петька, заметив, что у Севки появляется мыслишка завести лошадь в дебри, чтобы гарантированно переломать ей ноги во имя чудесного обновления. - Не вздумай!Понятия не имею, на что он способен.

Похрустев луком, закусив его чёрствыми краюхами, Мраморовские крестьяне принялись таскать вещи Жюльена Фюме, закончившего со всеми формальностями.

Они слышали через открытое окно, как тот заикнулся про оплату, чтобы ему вернули остаток, но хозяйка гневно сказала, что съём квартиры оплачивал господин Мраморов, так что «убери лягушачьи лапки», - ага, прямо так и сказала. По-французски, естественно, так что Севка не понял, чего это Петруха прыснул, прикрывая рот ладошкой.

Конюх таскал чемоданы очень осторожно, а вот молодой помощник алхимика делал это нарочито грубо. Петька каждый раз старался тряхнуть ношу посильнее и прислушивался, не звякнет ли внутри какая-нибудь склянка.

Дело в том, что француз не пустил их в своё временное жильё, так что Петька не смог проверить, есть ли у него переносная лаборатория, незаконченные составы, ингредиенты и в конце концов - библиотека и личные записи.

То есть не дал убедиться по внешним признакам, что тот действительно имеет отношение к профессии.

Ничего не звякнуло, разве что только небольшой дорожный саквояж, который месье не выпускал из рук.

- Месье Фюме, а где ваша лаборатория? - уточнил Петруха напрямую.

- Мне писать: всё есть? - ответил алхимик с вопросительной интонацией. - И библиотек. Так?

- Кое-что имеется, - ответил Петруха.

Он уже взвесил чемоданы и оценил, что книги всё-таки месье с собой везёт. Вряд ли там камни... Философские...

При этой мысли Петруха хмыкнул, но тут же предположил, что в алхимических опытах в качестве ингредиентов используется немало минералов. Так что в чемодане вполне могут быть и камни.

Золота Петруха в руках не держал, но зато его спина знает, какие тяжеленные любимые материалы алхимиков - свинец и ртуть. Да и иные, вроде соды и серы, не легче.

Особенно если та сера из копыта самого Сатаны.

Он опять ухмыльнулся, но француз этого не видел, ведь оба сопровождающих сидели к нему спиной: теперь ехать придётся без комфорта, пристроившись на облучке. Место в карете важный гость вряд ли станет делить с воняющим луком крепостным.

Но не всё так плохо. Есть намёки на то, что к алхимии мужчина имеет отношение.

Кроме уже упомянутого - перстень со знаком Меркурия. Да, можно подделать, заказать у любого ювелира. Но этот точно не новый, потёртый, с патиной.

Во-вторых, когда месье Фюме забирался в тарантас, Петруха заметил на подкладке алхимические печати. Он не понимал, зачем они на плаще для повседневного ношения, но в целом это не слишком удивительно, если алхимик не богат.

Он уже видел подобные вышивки у одного из прежних гостей дома Мраморова. Правда, у нового они иные: к знакам элементов и планет подмешано что-то из каббалы, наверное. А то и вовсе профанация - Петруха не разбирался в сортах колдовства.

Ну и самое главное: руки. На них следы множества ожогов и пятна от реактивов: далеко не всё можно легко отмыть, так что руки - это своего рода паспорт в этой профессии. По ним можно понять не только принадлежность к ремеслу, но и конкретную область.

Так говорил первый из алхимиков, у которого Петруха был на побегушках. Но сам он такими тонкими познаниями не обладал, от чего конкретно эти пятна - не знал. Не болячки и не грязь в общепринятом смысле. Уж больно цвета необычные.

А с другой стороны, было и немало подозрительного в поведении нового знакомого.

Он зачем-то поднял откидной полог тарантаса, отчего складывалось впечатление, что прячется от взглядов прохожих, словно боится, что его узнают и окликнут по имени. Типа: «Эй, Савелий Игнатьич!»

При этой мысли Петруха обернулся, чтобы убедиться: нет, не Савелий. И не Тихон. Типичный Жак. Носатый такой. Нерусь.

Зато когда выехали из Ярославля, то на первой же остановке пассажир приказал опустить крышу, а потом пялился во все глаза на красоты земли русской.

Впрочем, тоже не показатель: Петруха ведь тоже глядел и не мог наглядеться на зелёные леса и поля. Даже несмотря на то, что деньки стоят пасмурные, пейзажи иной раз покрасивее, чем на картинах, кои висят у Василия Лукича в доме.

Что там углядишь, в узкой рамке-то? А тут такие просторы! Душа разворачивается и поёт!

Севка будто мысли его подслушал, вдохнул поглубже и затянул:

Вниз по матушке по Волге,

По широкому раздолью...

По широкому раздолью

Поднималась непогода.

Умеет горланить! Захотелось подпевать, что они и делали, пока ехали за гостем, но теперь Петруха не решился. Нужно держать марку, им же потом вместе работать.

Опять украдкой покосился на пассажира: как он относится к завыванию возничего?

Хм... А морда-то французская понимает толк в пении. Глаза - что стеклянные бусины. Задумчивый, того гляди сам подпевать начнёт.

Петруха махнул рукой и позволил и своей душе развернуться:

Одна лодочка чернеет,

Только паруса белеют.

На гребцах шляпы чернеют,

Кушаки на них алеют...

Глава 2

Тарантас въехал в имение довольно поздно, так что Василий Лукич Мраморов подавил в себе нетерпение и любопытство и лишь сухо пожал руку своего потенциального «придворного» и сказал на французском, но по-прежнему окая, с намёком на провинциальный волжский говор:

- Вижу, месье Фюме, вы устали с дороги. Не стану вас мучить. Отложим знакомство на завтра, - он смотрел в уставшие, слипающиеся глаза алхимика и, не отпуская руки, повернулся в сторону и крикнул:

- Севка! Возьми Тихона и перетащите вещи во флигель! Да сперва проводите мосьё в комнату.

- Благодарю, что позволили произвести лучшее первое впечатление, чем это могло бы случиться сейчас, - пока ещё гость вытянул ладонь из ослабшей хватки барина и слегка поклонился.

- А первое впечатление вы уже произвели, - в голосе Василия Лукича послышались одобрительные нотки, но тему он развивать не стал: - Ступайте. Отдыхайте. О делах поговорим на свежую голову.

Барин указал налево, направляя, куда идти.

Севка услужливо поклонился, выражая готовность провожать.

- Петруха, а ты со мной, в кабинет, - сказал барин парню, когда спина иностранца скрылась за углом дома. - Да оставь ты эти чемоданы! Без тебя разберутся, - рявкнул он раздражённо, но не громко.

Не хотел, чтобы француз услышал.

Естественно дворовой покорно поплёлся за хозяином, принюхиваясь к воздуху, чтобы понять, в каком настроении Мраморов.

С разной степенью успеха определять это умеют все в поместье. Как-никак от этого зависит количество синяков, а то и полнота зубов.

Сегодня от бывшего гусара пахло турецким табаком, а не местной махоркой, что выращивают тут же в палисаде. И пил он, кажется, что-то марочное. Хорошие приметы.

«Ага! Вон и бутылочка стоит», - отметил помощник алхимика, когда они вошли в кабинет.

Хозяин тяжело плюхнулся в кресло, а Петруша на всякий случай не смел поднять голову, мял в руке картуз.

- Ну! Что стоишь истуканом? Обсказывай! Отчего не прогнал шельму? - строго спросил барин.

Петька рассказал обо всех замеченных приметах, которые говорили о Жюльене Фюме как о настоящем алхимике.

- А против что? Да не мнись ты! Говори как есть! - поторопил Мраморов.

- Демонологией и каббалой балуется... Или ещё чем-то таким. Не ведаю знаков бесовских.

- С чего взял? - нахмурился барин.

- На подкладке плаща дрянь какая-то вышита. На первый взгляд наши, - Василий Лукич хмыкнул, а Петруша запнулся и поправился: - алхимические знаки, но что-то и чудное, дьявольское.

- А ты что, магистр вшивой ложи? - с сарказмом сказал барин. - Всю герметическую науку освоил?

- Чую, что не наши, - упрямо сказал Петруха.

Барин помолчал, но всё-таки прокомментировал. Не для Петрухи, а рассуждая сам с собой:

- Тогда надо отца Феофана позвать. И Нину Николавну, она в спиритических делах познание имеет...

Он помолчал ещё какое-то время и бросил удивлённо и раздражённо:

- Ты ещё здесь стоишь? Беги к печи! Проверь, как там жар без тебя поддерживали эти бестолочи. Не испортили ли пятигодичную трансмутацию? Ступай уже!

Да, в подвале печь не останавливалась ни на один день. Точнее, одна из них. Тот процесс запустил ещё мастер Бароцци - именно он потребовал себе помощника, определив переход Петрухи из тягловых в дворовые.

Поначалу тот ненавидел проклятущего иноземца за то, что оторвали его от земли, но как-то втянулся за годы-то. Сейчас уж и не помнит, каково это землю пахать до скотину обихаживать.

Впрочем, третий из начальствующих был тем ещё скотом и жуликом, так что можно сказать, что прибираться за скотиной Петруха не переставал.

А так, из минусов - только то, что на глазах барских всегда. А ещё в первые месяцы старшие дворовые его со свету сжить пытались, нашёптывали господам разное. Да только быстро поняли, что не стоило ссориться с помощником не абы кого, а самого алхимика.

Тихон, помнится, едва совсем не усох, когда в сортире изливал из себя всю мерзкую внутреннюю суть. Он, в силу характера, больше всех поклёпа на новенького наводил.

Но даже до него тогда дошло, что Петруха в авторитете у господ, что неспроста его остальная прислуга даже побаивается - его шёпот в барские уши гораздо громче и весомее, чем у иных старших дворовых.

У него даже каморка отдельная есть!

Правда, это не привилегия, а необходимость: за лабораторией приглядывать нужно, а людская, комната для слуг от неё далече. Было б странно, если б рядом поселили столько сплетников.

- Тишка! Ключ давай и проваливай! - Петруха грубо толкнул своего задремавшего «заместителя».

С тех самых пор «испытания незрелого философского камня» - так Бароцци назвал отравление - Тихон стал шёлковым. Сперва злился, но после ещё пары уроков тявкать на алхимическое братство не смел.

Уже немолодой мужчина, с тех давних пор так и не набравший массу, протёр сонные глаза и испуганно протянул ключ от лаборатории.

- И чего барин доверил такое важное дело именно такому болвану как ты, - проворчал молодой парень, принимая символ власти.

Всего ключей от подвальной мастерской три: один у него, помощника. Один у самого алхимика. И один у барина, но тот больше для порядку: Петруха ни разу не был свидетелем, как тот им пользуется. Он ни разу не спускался в подвал без работников, небезосновательно опасаясь ядовитых испарений.

- Еле успел! Тишка-лентяй чуть всю великую работу не загубил, - выругался парень, подбросив ольховых чурочек в почти угасшее пламя.

Если честно, то несколько раз оно гасло и пре Петьке, но этот секрет пострашнее, чем рецептура философского камня. Он никому не расскажет о своём промахе. Промахах.

Отчего-то, как только вошёл в мастерскую, вернувшийся путешественник почувствовал себя уютно. Вся эта поездка в соседнюю губернию выбила его из колеи, из привычного ритма. А вот тут, в тёмном полуподвале с замазанными побелкой окнами под потолком, а сейчас, в сумерках, освещённом только отблесками пламени алхимической печи - хорошо.

Петруха подумал немного и решил лечь спать прямо здесь, на полу. Если нашёл место, где на сердце стало спокойно, то надо этим воспользоваться. Залечить душевную рану от дальней дороги.

И опять же, не надо бегать, чтобы подбрасывать топливо.

Уснул почти мгновенно, отчего новый эпизод едва не сделал секрет о непрерывности возгонки ещё чуть тяжелее. К счастью, печь, сконструированная особым образом, сглаживает некоторые ошибки нагрева. Атанор называется. Слово это Петрухе очень нравилось.

За завтраком Жюльен Фюме, усаженный справа от хозяина дома, был представлен двум другим членам семьи, на этот момент присутствующим в поместье: супруге Раисе Сергеевне и младшей дочери Софье.

Облик дам являл собой прямые противоположности: супруга - пышная дама с аппетитом поглощала свежеиспечённые крендельки, а дочь имела вид болезненный и ела мало.

Тем не менее, различия не помешали обеим женщинам сойтись в едином порыве, задавая вопросы в духе «а как там у вас в европах».

Месье Фюме отвечал, но односложно: на него давила неопределённость, которую Василий Лукич никак не хотел разрешить. Помещик пресекал все попытки заговорить о делах, а то и вовсе отмалчивался.

Причины стали понятны ближе к обеду, когда в имение начали прибывать первые гости, а до этого Жюльен был вынужден бродить по саду в сопровождении давешнего знакомого - конюха Севки, который не то что по-французски, но и русский с акцентом понимал с трудом.

Петька, который язык знает, куда-то запропастился.

Больше всего ему хотелось увидеть лабораторию, но как он не пытался объяснить Севке, куда следует отвести его, тот никак не мог понять. Или, скорее всего, делал вид, что не понимает.

А потому время тянулось очень медленно, словно проверяло выдержку того, кому по роду занятий положено быть привычным к долгим монотонным процессам.

- Так это и есть твой будущий придворный алхимик, - без всяких «здрасьте» задал вопрос вылезший из пролётки сверстник барина.

Сосед, тот самый, который держал пари с Мраморовым о том, что Фюме - жулик, ничем не выдал своего прежнего отношения. Он смотрел на француза точно так же, как десяток лет назад на поле Бородина - словно целился в него.

- О! Осип Генрихович! Рад! Рад! - раскинул руки для объятий Василий Лукич. - Позволь представить тебе хранителя тайных эссенций месье Фюме. Только что из Парижу.

- Да вижу, как хищно на лягушку смотрит! - по насыпи перед парадным крыльцом и в самом деле прыгал малюсенький лягушонок.

- Ну полно тебе! Ты уже давно не в лейб-гвардейском полку! Окстись. Он не воевать приехал, - осадил пыл соседа Мраморов.

Следующим прибыл священник, что иностранному гостю показалось совсем неуместным.

Потом подтянулись ещё несколько карет и бричек - в зависимости от того, в каком составе прибывали гости - кто-то парами, кто-то всей семьёй, как правило, большой и шумной.

Майский денёк выдался погожим, потому хозяин распорядился накрыть обеденные столы на веранде. Она немаленькая, тесноты никто не почувствовал.

Разве что месье Фюме не мог отделаться от ощущения взгляда в спину. И не только. Его постоянно оценивали, наблюдали за каждым его жестом: как ест, как откладывает салфетку, промокнув жир с губ...

И опять все гости старательно избегали его профессиональной деятельности. Обсуждали, кто что нынче сеет, у кого озимые крепкие, а у кого заморозками прихватило...

- А что это твой гость, свинину не есть? Али он веры иудейской? - табу на расспросы гостя первым нарушил отец Феофан.

- Во Христа верую, - ответил француз с сильным акцентом. - Католик. Мы в вандроди... пятницу... память о... как это... Страстях Христа... воздержание.

Звучало сбивчиво, но смысл поняли все. Кто-то даже поперхнулся жирным куском.

- Мы, православные, в седмицу можем и не соблюдать, - отец Феофан демонстративно засунул кусок свинины в рот, выбрав такой, что жир потёк по бороде, - аккурат она сегодня.

Весь стол разом выдохнул с облегчением.

- Так-то правду гость иноземный говорит, - уже для всех начал проповедь священник. - У нас тоже принято по средам и пятницам есть скоромное. В память о предательстве Иуды и распятии Господа Бога нашего, Иисусе Христа.

Священник перекрестился, и весь стол в едином порыве повторил за ним.

Отец Феофан перекрестил и гостей, а на француза - явно не православного - наложил крестное знамение отдельно.

Мраморов, видимо боялся, что Фюме начнёт корчиться и пускать пену изо рта от того, что бесы полезут прочь из дьяволопоклонника, а потому его вздох облегчения оказался слишком громким.

Хоть со стороны иностранного гостя эта сцена и выглядела несколько... нет, не комично: последствия могли быть самые серьёзные. Наверное, правильным словом было бы «излишней».

Впрочем, он понимал, какие слухи крутятся вокруг мастеров трансмутации, и он был рад, что недоразумение разрешилось.

Однако, ошибся, посчитав, что испытания закончены: всё только начиналось.

- А что, любезный, - следующим вопрос задал тот самый сосед, прибывший на обед первым, - вы думаете по поводу того, что уже доказано существование иных первичных элементов? Уже полвека как ваш соотечественник Лавуазье составил список простых неизменных элементов... Стало быть алхимия в вашем понимании, - Осип Генрихович указал на массивный серебряный перстень на пальце Фюме, - устарела.

Раз вопрос был задан на французском, то ответил Фюме с лёгкостью:

- Ни в коей мере, - француз зачерпнул квашенной капусты и надломил свежий хлеб. - Разве что... возможно, нам следует сделать поправку на то, что металлов не семь, а чуть больше...

Он заложил капусту в рот, похрустел ею, заодно собираясь с мыслями.

- Никто не опроверг того, что природа - живая. Всё в природе рождается, а потом развивается. От простого к сложному. От низменному - к совершенному. Если кольцо из серебра, - Фюме постучал по своему перстню вилкой, - останется серебряным сто лет, то что с ним будет через миллион лет?

Открытие господина Лавуазье, с кем мой учитель имел честь сидеть за одним столом, как сейчас мы с вами, и беседовать об отличии химии и алхимии... - Фюме увидел непонимание в глазах оппонента и резко оборвал мысль: - Нет, эти две науки определённо не противоречат друг другу.

Мы в своей лаборатории лишь ускоряем созревание. Ускоряем движение от несовершенных форм материи к более совершенным.

- Вы говорите так, будто видели это своими глазами! - оппонент не ослабил напор.

- Это кольцо, - Жюльен Фюме поднял руку вверх и покрутил ею так, чтобы показать тыльную сторону ладони всем присутствующим, - изначально было отлито из свинца.

- Простите, - голос Осипа Генриховича стал ехидным, - разве философский камень не обращает всё в золото?

Француз сделал паузу, заполнив её хрустом капусты подкрашенной свёклой.

- Великая работа имеет несколько этапов. Тот, кто довёл её до стадии Рубедо, - он поднял красную капусту вверх, - носит золотой перстень. А кто-то только смог закончить Альбедо, - мастер алхимии подцепил белую капусту. Не менее вкусную.

- То есть это кольцо - знак вашего мастерства? - в разговор вступила Раиса Сергеевна, довольная своей догадкой.

- Именно так. Да, моё искусство несовершенно, но успехи - несомненны! А кто? Покажите мне того, кто может похвастаться чем-то подобным?! - француз разгорячился. - Я беседовал с несколькими жуликами в Петербурге и с шарлатанами в Москве. Напыщенные болваны, отрицающие саму возможность трансмутаций. Ушли в чистую натурфилософию, предпочитая работать языком, а не стоять у тигля, погруженного в жаркое пламя...

Мастер Фюме вдруг резко остановился, посмотрев на соседей по столу, которые от его пламенной речи перестали жевать.

Он встал и, положив ладонь на сердце, сделал несколько поклонов в три стороны: сначала хозяину дома, потом гостям:

- Простите, господа. Я был слишком эмоционален и наговорил лишнего.

- Что вы, что вы! Нам очень импонирует ваша искренность. Правда Васенька? - Раиса Сергеевна положила ладонь на предплечье мужа.

Тот, недовольный, что на него возложили обязанность втянуться в разговор уточнил:

- Скажите, мастер Фюме, а когда вы ожидаете заполучить золотой перстень?

Гости замерли, ожидая ответа.

- Мой учитель в мои годы уже достиг такого мастерства... - Фюме опустил глаза в пустую тарелку. - Смею вас заверить, что дело не в недостатке таланта, а исключительно в том, что я стеснён в средствах. Алхимия требует не только усердия и понимания, но и изрядных вложений.

Он решился поднять взор и заговорил не слишком уверенно:

- По моим ощущениям, год или два... - он опять опустил глаза. - Может три, - опять поймал взгляд потенциального нанимателя и продолжил говорить с оправдательной интонацией: - Поверьте, дело не во мне. Как говорится, девять женщин не родят ребёнка за месяц, - Фюме запнулся, пожалев, что произнёс эту грубоватую пословицу в присутствии светских дам.

Кто-то из подростков хрюкнул в кулак, но тут же получил звонкий подзатыльник.

- Как я уже объяснил осведомлённому господину напротив, - Фюме уважительно кивнул Осипу Генриховичу, - мы ускоряем время развитие первоэлементов. То, что заняло бы многие века, мы сжимаем в лучшем случае в срок человеческой жизни, но иногда и это не удаётся. Учитель, уходя передаёт своё дело ученику... Два-три года - это не срок в сравнении с...

Алхимик резко замолчал. И не только он.

Когда в этой тишине звякнула ложка о тарелку, Раиса Сергеевна, смотрящая на мужа в ожидании его вердикта даже вздрогнула.

А он не спешил.

Прошли минуты тягостного молчания. Для всех, не только для Фюме. Многие желали бы побеседовать с гостем из самой Европы о разных интересных вещах... А может быть даже и о натурфилософии.

- Если бы ты, мон шери, сказал, что через месяц всё будет - выгнал бы тебя взашей, - размеренно и неторопливо начал Мраморов. - Мне понравилось, что ты был честен.

Он резко опрокинул в рот рюмку наливки, запрокинув голову.

С громким стуком поставил её на стол.

- Мы с тобой позже поговорим. Не будем портить застолье нервными темами. Будем веселится. Эй! Фимка! Кадриль давай! - крикнул он куда-то в сторону уже по-русски.

Вышел кучерявый парень, одетый в красную рубаху, уселся нога на ногу на стуле, принесённом им же. Демонстративно, с серьёзным видом подстроил гитару, но заиграл вовсе не кадриль, а что-то лиричное, спокойное, словно хотел остудить застолье после страстной речи иностранного гостя.

Впрочем, от Жюльена не отстали. Опять начались расспросы «носят ли нынче высокую талию в Париже?»

Он отвечал иногда невпопад что-то вроде: «Корсеты возвращаются», - не до того ему было, за этим столом в тысячах вёрст от того самого Парижа.

Были и такие, кто старался не досаждать, понимая, что раз решается судьба гостя на ближайшие несколько лет, так что он изрядно нервничал и не мог отвлечься от этих дум.

Полегче стало, когда публика устала предаваться чревоугодию, и мужчины договорились сыграть в городки «чтобы утрясти кусочки».

Фюме бы и рад к ним присоединиться, хоть и не понимал правил, но дамы не отпустили его, продолжая уточнять, правда ли, что нынче нужно укладывать локоны на висках симметрично?

И только когда гости разъехались, а они только вдвоём с хозяином шли по коридору поместья, - только тогда он стал менее скованным. Опять же, излишнее женское внимание перестало требовать держать бравую осанку.

- Что, случалось поучаствовать в дуэлях из-за вот таких вертихвосток? - спросил Василий Лукич по пути в его кабинет.

Фюме непроизвольно дотронулся до плеча, а барин хмыкнул:

- Можете не отвечать. Но здесь, в провинции, нравы попроще. Не без дураков, конечно, но таких я к себе и не позову.

Они вошли в кабинет - небольшой, но довольно светлый, а от того весьма уютный и настраивающий на деловой лад

- Присаживайся, - хозяин указал на стул. - Теперь поговорим серьёзно.

- Жду ваших указаний, наниматель, - поспешил мастер Фюме, на что Василий Лукич тут же указал:

- Ишь, торопыга, - это он сказал по-русски, но тут же вернулся к французскому: - Я пока ничего не решил. Как человек ты мне понравился. А вот о деле... великом деле... поговорим.

- Прошу, спрашивайте, - алхимик выразил готовность делиться даже маленькими секретами.

- Может ли твоя «альбеда» лечить чахотку? - спросил барин, глядя прямо в глаза французскому гостю.

- Софья? - догадаться было не трудно. - Жаль говорить, но серебряной эссенции далеко до жидкого золота. Она даже немного ядовита...

Фюме отвёл взгляд, уже думая о том, куда будет возвращаться: в Петербург, в Москву или вовсе придётся покинуть Россию.

- Каковы твои познания в целебных составах, Жюльен? - отчего-то французу даже понравилась такая фамильярность. Он посчитал её знаком начала доверительных отношений.

- Не моя специализация, но у меня есть несколько идей, - начал он и осёкся...

- Излагай, - потребовал Василий Лукич. Очень настойчиво потребовал.

Жюлтен Фюме помялся немного, не решаясь давить, но всё-таки начал с требований, почти с ультиматума:

- Пока я работаю над своим проектом в вашей лаборатории...

Он посмотрел прямо в глаза помещику, готовясь к отпору, но его не последовало, а потому он продолжил:

- ...другой человек будет трудиться над лекарством. Я наставлю, подскажу. Прогресс будет быстрым!

- Не ты ли недавно клеймил русских коллег шарлатанами?.. Постой! Ты про мово Петруху, что ли? Так он дворовой мальчишка!

- Не скажите, месье Мраморов. У меня глаз намётанный. Таланты я вижу. Способностями к нашему ремеслу он не обделён... Вот скажите, отчего постоянно идёт дымок в той части поместья, которая подальше от кухни? Кто там поддерживает огонь в атаноре?

- Что, так заметно?

- Не очень, - Фюме поднял руку и потыкал пальцем другой в свой серебряный перстень: - Кто другой, может, и не поймёт, решит, что на кухне варят компот... А мой опыт сразу подсказал, что там «варят».. Дайте догадаюсь? Нигредо идёт лет пять, не меньше?

Вместо ответа Мраморов встал и подошёл к окну, глядя на сад.

Он стоял так минут пять, заложив руки за спину и не двигаясь.

- Месье Фюме. Скажу прямо. Во мне борются два... мм-м... мнения. Я бы предпочёл, чтобы именно вы занялись важным для меня делом, а не поручали его кому-то. К тому же, вы утверждаете, что искусны настолько, что можете даже обучать...

Василий Лукич говорил не поворачиваясь, так и смотрел в окно.

- Месье Мраморов... - заговорил алхимик неуверенно. - Я не счёл возможным продолжать разговор об отличиях химии и алхимии за столом... Но вы человек просвещённый, - в интонациях словно прозвучало: «в отличие от вашего соседа».

В отражении стекла Фюме увидел довольную улыбку нанимателя, а потому продолжил более смело:

- ...Вы без сомнения понимаете, что алхимия не едина. В ней есть не одно течение. Так вот, я уверен, что вы обратили внимание на то, каким титулом я отрекомендовался: хранитель эссенций.

Алхимик собирает эссенции и накапливает их в растворах, но для сбора их нужно пропускать через себя...

- Не понимаю, к чему вы клоните, - помещик на мгновение обернулся, глянул вопросительно на собеседника и снова отвернулся к окну.

- Ятрохимия собирает тинктуры... вытяжки из живого. Они не так чисты, представляют собой смесь базовых элементов... В наших терминах - это малое делание. Я же занимаюсь герметической алхимией. Великой Работой, - Фюме покрутил перстень со знаком Меркурия-Гермеса, и Мраморов тоже увидел это в отражении на стекле.

Он повернулся:

- То есть вы не желаете пропускать через себя живые эссенции дабы не навредить собственному Великому Деланию, начатому годы назад?

- Именно так. Но я обладаю великим опытом в этом деле. Принципы очистки, возгонки и осаждения... Всё во всём, всё похоже. Но, - простите за бытовое сравнение, - если бы в тот прекрасный пирог с яблоками, что подавали за обедом, добавили бы скажем, кислой капусты... Возможно даже это можно было бы съесть, но...

- Не утруждайтесь. Я всё понимаю. Годы труда - это не то, что стоит легко перечеркнуть ради незнакомых вам людей, - он вскинул руку, жестом останавливая попытавшегося встать для извинений француза.

Опять отвернулся к окну:

- Сомневаюсь только насчёт выбранной вами кандидатуры... Но раз вы увидели в нём потенциал...

В тишине было слышно как муха бьётся о стекло, подменяя тиканье часов - их-то никогда в этом кабинете и не было.

- А в конце-то концов, - сказал Рудольф Второй костромского разлива, резко обернувшись и глядя сверху вниз на Фюме, так и сидящего в ожидании вердикта. - Могу себе позволить и двух алхимиков. К тому же, жалование платить нужно только одному.

Услышав слово «жалование», Жюльен Фюме повеселел, и впервые показная за весь день искренняя улыбка едва не испортила впечатление о нём как о деловом человеке, когда его тон резко сменился на придворно-уничижительный:

- Вы будете довольны мной, месье Мраморов... Нами...

- Погоди плясать от радости... Жалование ещё заслужить надо. Посмотрю на твои успехи, месяц-другой. Если потрафишь - оплачу и эти месяцы, и дальше будешь получать содержание.

К удивлению барина, это условие придворного алхимика не расстроило:

- Лаборатория? Я могу осмотреть её? И ингредиенты. Вы их оплатите?

- О! Я рад, что ты понимаешь...

Барин лично выглянул в коридор и заорал в пустоту:

- Эй! Кто-нибудь! Приведите ко мне Петруху!

И повернулся к алхимику:

- А ты, мон шери, пока подумай, как можно ускорить превращение Петрухи в ятрохимика. Три года, и даже год меня совершенно не устраивает. Точнее, мою Сонечку.

Глава 3

Пока Петруха вёл за собой в лабораторию Жюльена Фюме, не смог удержаться и несколько раз обернулся. Непривычно идти впереди важного человека.

Накануне Барин его крайне озадачил. До сих пор не верилось молодому парню, что его мечта, о которой он насильно забыл, может исполниться.

Он-то ожидал, что опять будет на побегушках, а его сделают даже не подмастерьем, как он хотел, и даже не простым учеником на второстепенных ролях. Получил, как снег на голову, даже больше, чем мог мечтать: он будет почти самостоятельно работать! Как настоящий мастер.

Вот только не алхимиком, а каким-то ятрохимиком. Слова такого Петруха не слыхал. Да и откуда бы? Прошлые жулики, на которых он работал (кроме первого мастера Бароцци, которого парень считал настоящим экспертом), никогда не поминали такой специальности.

Но барин ничего не объяснил, сказал, что мастер Фюме всё обскажет. Наказал только не сметь проявить нерадение, погрозил кулаком и выставил вон.

Но француз не спешил прояснять суть важного дела. А как без него, коль отношение барина так переменилось? Оттого-то и крутил головой, смотря щенячьими просящими глазками.

- Отпирай своим, - приказал новый хозяин мастерской, хоть и держал в руке свой ключ, только что вручённый ему барином.

Лицо его стало недовольным ещё до того, как вошли в жаркую духоту подвального помещения.

- Что там за мерзость? - указал мастер на работающую печь, после того как оба сняли обувь и омыли лица и руки в специальном тазе: без омовения в лабораторию входить нельзя.

Новый хозяин мастерской понюхал руки: вода свежая, Петруха, видимо, следил за этим. Соль и зола тоже добавлены - правила соблюдены.

- Так... известно что. Опус Магнум. То есть Великое Делание! - Петруха не поднимал глаз, сравнивал свои босые ноги и добротную обувь рафинированного француза.

- Болван! - прошипел сквозь зубы алхимик. - Мало вам одной больной девушки, так вы всё поместье извести решили?

Вдруг какая-то мысль пришла ему в голову, он резко остановил отповедь и глянул на Петруху уже с любопытством.

Если бы парню сказали, что сейчас новый придворный осматривает его печёнку и самое сердце - охотно поверил бы! Взгляд такой пронзительный. В самом прямом смысле слова. Колючий.

Но выглядел он довольно:

- Всё-таки я был прав. Выйдет из тебя ятрохимик.

- Мосьё? Что за слово такое? Не губи меня, не вели грех на душу брать!

- Какой ещё грех? Грех вон, в печи твоей. Дай ей остыть, а сам не подходи боле! Потом что-нибудь придумаем, как от этой мерзости инфернальной избавиться!

- Как прикажете, мосьё! - Петруха снял шапку и поклонился.

- С сего момента зови меня учителем или наставником. Или «Мастер Фюме». На великие тайны не рассчитывай, но в кой-какие секреты посвящу.

Петруха слышал слово «посвящённый» от прежних жуликов и знал, насколько благоговейно они к нему относились. В их устах оно звучало как «настоящие алхимики, не то что мы».

Естественно, прямо они так не говорили, но петрухино сердце чуяло, что именно такой смысл вкладывали в слово.

Он бухнулся на колени и запричитал, кланяясь:

- Благодарствую, мосьё! То есть, учитель!

- Встань. И впредь не смей так делать. Не люблю, - пробурчал Фюме недовольно.

Дождался исполнения приказа и начал вводить в курс дела, переобуваясь и надевая фартук. Он, как и обувь ему не понравились: кожа задубела, давно не использовали. Но правила есть правила.

- Вижу, что тут несколько печей. Это хорошо. Работать мы будем раздельно. У меня своё великое дело, а у тебя будет своя работа.

- Буду ятры варить? - перебил парень боязливо.

- Какие ещё «ятры»? Ятрохимик - это тот, кто на чудесных снадобьях специализируется. Что-то вроде чудесного аптекаря.

Слово «чудесный» Петрухе понравилось, он заулыбался во весь рот, продемонстрировав неполный набор зубов.

- Били тебя прежние «алхимики» барина? - в слово «алхимики» Фюме вложил всё презрение, какое накопил за время общения с мнимыми коллегами в Российских столицах.

- Бывало, - даже те неприятные воспоминания не стёрли довольство с лица Петьки. - Учитель, так что за ятра такие?

- Какие ещё ятра? - бровь алхимика поднялась. - А! Вон ты о чём. Этот термин ввёл в обиход Парацельс. Слыхал про такого?

Петруха закивал:

- Читал в книге. Вон там, - он указал на полку с несколькими изданиями.

Фюме окинул взглядом корешки и сделал вывод:

- Стало быть латынь знаешь. И французский у тебя не так уж плох.

- Так говорю же: били меня прежние господа алхимики. Пришлось разучить, чтоб понятно было.

- Ясно. Хорошо. Мне меньше возни с тобой. А «ятро» - это на греческом что-то. Не то «врач», не то «лекарство». Сам точно не помню. Не моя специализация. Раз в ваших краях это слово не знают, ну и бог с ним. После обряда можешь звать себя подмастерьем.

- Обряда? - насторожился парень.

- Не бесовщина, не бойся, - хмыкнув, успокоил мастер. - Без него не могу передавать тебе секреты. Принесёшь клятвы в торжественной обстановке. Потом поймёшь, почему именно так, и никак иначе. Так. Обожди. А чего тянуть-то? Нет у нас на это времени. Нужно месье Мраморову доказать, что ты годишься.

Жюльен Фюме опять переоделся в уличное и ушёл к себе во флигель. Вернулся со свёртком:

- Этот халат и фартук когда-то вручил мне мой учитель. Теперь моя очередь передавать светильник. Да куда ты руки тянешь?!

Фюме хлопнул по руке Петруху, но всё же пояснил, чтобы это было не избиением, а наказанием:

- Ритуал проведём сокращённый, но по всем правилам. Принимать экзамен у тебя не стану, и так вижу, что способный, - он указал подбородком на печь: - Сколько ты её поддерживаешь?

- Почитай лет пять уже. Как мастера Бароцци отбыл восвояси, с тех пор я его великую работу и продолжаю.

- Злодей был тот Бароцци. Чёрное дело делал, а ты, стало быть - пособник, - голос Фюме был нейтральным, но Петруха решил, что надо обязательно оправдаться:

- Барин приказал не останавливать процесс, вот я и...

На самом деле он боялся, что это он превратил благое дело в греховное. Ведь несколько раз не уследил, и огонь гас. Что если это он вот так испортил? Ну, как молоко киснет и потом от него в животе крутит...

Признаваться он, конечно, не собирался.

- Всё потом, - к счастью остановил его Фюме. - Пока не пройдено посвящение, не могу говорить с тобой свободно.

И они приступили.

- Первая стадия великого делания - нигредо. Почернение, - произнёс старший алхимик, покрыв лабораторный стол золой, и написав на ней: «Nigredo».

Он надел тот самый плащ с тайной вышивкой на внутренней стороне. У накидки имелся глубокий капюшон, который учитель накинул на голову, а потому выглядел мрачно, даже зловеще.

Петрухе это не понравилось - действо по его мнению выглядело как чёрная месса. Так он её себе представлял.

Сердце забилось волнительно и тревожно.

- Это разложение. Не в смысле гниения, а в смысле разделения, разложения на фракции. Грубый и долгий процесс уничтожения материи, чтобы остался только чистый дух, набор качеств, чистая эссенция.

Он резким движением смахнул пыль со стола, убирая надпись:

- Здесь и сейчас, в этот самый момент твоя прежняя жизнь заканчивается!

От неожиданного взмаха Петруха вздрогнул, отпрянул от стола, но всё равно не успел. Довольно много золы попало на него.

Судя по виду Фюме, именно этого он и добивался.

Он рассыпал по столу соль. Белый порошок лёг тонким слоем.

- По завершению ты достигнешь второй стадии - альбедо, - Фюме вывел пальцем: «Albedo». - Побеление. Очищение.

Он опять смахнул порошок, и теперь уже Петруха понимал, что он специально целит в него. Не дёргался.

- А финалом будет рубедо. Покраснение. Протяни руку.

Ученик робко вытянул ладонь, будто прося подаяния. В некотором смысле так и есть - он будет получать знания крохами.

А робко - потому что он уже понимал, что сейчас произойдёт. Наставник нагревал на огне спиртовой горелки небольшой кусок меди, зажатый в щипцах.

Когда тот раскалился до красна, положил его в ладонь.

- Вот тебе знак алхимика! Печать, по которой тебя узнают свои.

Жюльен Фюме, хранитель тайных эссенций наблюдал, как поступит с медью парень.

Тот её не выбросил, не отдёрнул руку и даже не стонал. Только скрипел зубами, превозмогая боль. Он дождался пока металл не остынет и вопросительно посмотрел на учителя.

Тот продолжил:

- Считается, что это прорицание твоего будущего пути. Поздравляю, Пьер, - почему-то он произнёс имя именно так, на французские манер. - Ты стойкий, а потому даю тебе тайное имя Constans. Оно не для посторонних ушей.

- Да, учитель, - парень уже знал, что нужно делать, Фюме заранее объяснил.

В голове промелькнула предательская мыслишка, совсем не соответствующая полученному имени: «Лучше бы Fortis`ом назвал. Слово короче!».

А появилась эта мысль потому, что теперь надлежало написать своё имя на листе бумаги. Читал Петька неплохо, а вот писать приходилось не часто. Буквы кривые, и он стеснялся показаться неумелым перед учителем.

А ещё он непроизвольно высовывал язык, когда выводил завитушки букв. Исключительно от усердия.

Буквы надлежало выводить киноварью.

Когда и это было выполнено, учитель скрутил лист бумаги в трубочку и поджог её всё на той же спиртовой горелке.

Петруха не очень хорошо знал латынь, но сопоставить «спиритус» как «спирт» и «дух» его познаний хватило. Он уже начал понимать, как работают образы в алхимии и решил, что это всё благодаря обряду.

Учитель символически передал свет-огонь ученику, а тот подождал, когда бумага прогорит и пепел втёр в щёки, начиная своё собственное почернение.

- А теперь надень халат и фартук. Они твои, - наконец-то дозволил учитель. - И принеси клятву.

- Secretum custodire, non nocere, discere, - Петруха, он же Пьер, он же Констанс торжественно пообещал хранить тайны.

- А вот теперь приступим к работе, - учитель снял плащ, широко улыбаясь.

Ему не терпелось продолжить свои эксперименты, и даже то, что придётся отвлекаться на обучение, не омрачало момента.

Петька же... Он был удивлён. И немного напуган тем, что за всё действо не было произнесено Имя Божье. И никого из святых или ангельских чинов не поминали.

Немного утешало, что и дьявольских имён тоже. А с другой стороны, коль подслушал их какой-нибудь Тишка-сквернослов, так он же не знает, что такое альбедо? И слова клятвы на языке латинском мог обсказать как чёрный наговор.

А уж если ещё и увидел, что кровью пишут по бумаге - так точно договор с нечистым заподозрил бы. Не отмоешься. И не важно, что это была не кровь, а Красный Король - киноварь. Где она теперь? Поди, докажи - сгорел листочек-то. Тю-тю.

Он поддался наваждению и покосился на дверь. Нет, конечно, никого там нет.

- Ты пока ничего не делай. Смотри, что делаю я и слушай. Мраморову о том не говори. Я сам расскажу. Ты можешь насторожить его ненароком. Да и пока не знаешь, что можно обсуждать с другими, а что тайна только для нас. Учителя и ученика.

- Да, мастер Фюме. Как прикажете.

Петька пошёл следом за учителем, который вынул длинными щипцами из печи реторту.

- Где мешок с песком? - спросил он.

- Вот, подготовил, как вы и приказали, учитель, - Петька раскрыл самый обычный холщовый мешок, в каком хранят зерно, но в этот раз набил его песком вперемешку с землёй.

На самом деле ничего такого Фюме не приказывал. Стоял этот мешок ещё со времён Бароцци, только пыль собирал. Но новоиспечённому подмастерью непременно хотелось показать рвение, вот и вырвалась фраза.

Фюме виду не подал.

- На первый раз простительно. Сейчас это не так важно. А на будущее - если сказано «песок», - то это песок, а не «песок с землёй». Ясно ли?

- Чего ж неясного то... Ясно как день...

- Ничего тебе не ясно, глупый ученик, - Фюме сказал это без злобы или упрёка. Не ругался, просто отметил факт. Он же ещё не давал урока, так что был снисходителен.

- В каждом предмете есть материя и дух, - наставник начал с азов. - Разложение, нигредо - это как раз процесс разделения грубой и тонкой материй. Понимаешь?

- Да. Нигредо - это процесс, а Альбедо - состояние.

- Не совсем так. И то, и другое - процессы. Эссенции тоже не всегда чисты. Но ты пока об этом не думай. Я рассказываю тебе, что ты натворил.

Он засунул реторту в песок, утопив её с нём полностью.

- Алхимик выделяет качества из материи, чтобы потом переносить её из одного объекта в другой. Как думаешь, как можно перенести качество, которое суть есть дух? Его не удержать в руках, когда он отделяется от материи, к которой прикреплён, он тут же растворяется, становится тоньше и тоньше.

- Исчезает?

Фюме не смог ответить сразу, задумался.

- Пожалуй, нет. Не исчезает, лишь делается тоньше. Настолько, что в конце концов его нельзя будет ощутить, но существовать не перестанет.

Петька призадумался:

- Тогда, только дух может удержать дух... Хм... Мой дух? Дух алхимика?

- О! Я рад, что не ошибся с выбором ученика! - восхитился Фюме. - Твоя интуиция превосходна! Если разумом ты настроишься на извлечение качества из объекта во время алхимического процесса, то... - он остановился: - Ну, отвечай!

- Вырву дух... Нет, вряд ли. От того, что я думаю о соли, она не перестанет быть солью. Скопирую качество? Как переписывание книги? - он вопросительно посмотрел на наставника.

Тот лишь кивнул:

- Продолжай, - приказал.

- Тогда, работая таким образом, мой дух... дух алхимика, - новообращённый боязливо глянул на опытного мастера, как бы спрашивая позволено ли ему говорить о себе как об алхимике.

Учитель не отреагировал, и ученик продолжил:

- Тогда, входит, что дух алхимика засоряется всеми этими чужеродными качествами?

- Почти верно. Он либо засоряется, либо становится всё более и более совершенным. Чем больше качеств ты пропустил через себя, тем совершеннее можешь стать. Или грязнее.

- Как с книгами? Можно читать Священное Писание, а можно календарь с похабными картинками.

- Сравнение так себе, но не далеко от истины. Ошибка лишь в том, что в мире качеств и эссенций нет ничего однозначно грязного. Это просто такое сочетание базовых первоэлементов, которые формируют «грязь». Землёй можно испачкаться, а можно вырастить в ней хлеб. Понимаешь?

- Мню, что да, усвоил.

Петька посмотрел на мешок с песком, в котором была только что закопана колба. Опасливо так.

- Без знания дела, без подключения разума, то есть своего духа, ты, Пьер, едва не вырастил какое-то чудовище. Отвратительного гомункула. Но в том нет твоей вины. Не кори себя. Не ты это начал. И остановиться ты не мог, раз тебе приказал наш наниматель.

- Мне он хозяин, - вздохнул Петруха.

Вообще-то он, не знающий иной жизни, никогда не стремился к воле. Да если уж быть совсем честным, даже и не думал о чём-то таком. Вон, какие нервы сделала ему поездка в Ярославль. А тут всегда будет такое раздолье.

Но теперь:

- Верно ли, что чем больше опыта я получаю, тем больше качеств будут храниться в моём духе? - уточнил он.

- Отчасти так. Опыт становится навыком, умением. А вот они уже обладают качествами. Просто подумать о полёте не значит обладать качеством «летать». Подсмотрев, как кузнец работает, не станешь кузнецом. И даже постучав молотом, не станешь. А вот когда отточишь умение - только тогда твой дух будет обладать качеством «ковка».

- Тогда... Не понимаю... А как быть с качествами материалов?

- О! Вот мы и подошли к тому, почему ты будешь заниматься своим малым деланием, а я - иным. Великим. К тому же теперь вторая печь освободилась, - мастер пнул по мешку, который стоял уже завязанным. - Есть поблизости, но не слишком, какое-то место, куда это можно выкинуть? Где никто не ходит?

- Агашкино болото подойдёт?

- А что, хорошо. В топи этому гомункулу самое место! - одобрил Фюме, опять легонько пнув мешок с ретортой. - Займёшься завтра. А пока я покажу тебе как очистить атанор.

- Что очистить? - уточнил парень.

- Печь вот такого типа, специальная, алхимическая, называется атанор.

Петьку словно молния поразила. Он даже вздрогнул:

- Учитель. А алхимик, накапливающий в своём духе разные качества - это тоже сам себе атанор? - голос он понизил, почти перешёл на шёпот.

- В этом суть герметической алхимии. Теперь ты правильно понимаешь, что значит знаменитый принцип «всё во всём».

- Большое отражается в малом? - Петька решил козырнуть знаниями, но в ответ получил отповедь:

- Я пока запрещаю читать эти книги. Проведу ревизию. Не любое чтение полезно...

- ...Да, как и накопление любых качеств без разбору?

- Верно, - одобрил мастер Фюме. - Пока я тобой доволен. И не бойся, без чтения не останешься. У меня есть для тебя книги из личной библиотеки. А эти, - он махнул в сторону полки, - пока не бери.

- Как прикажет учитель, - покорно кивнул Петька-Пьер.

- Запоминай, - и старший алхимик начал показывать, как подготовить атанор к новой операции, чтобы следы прежних качеств не влияли на новую работу.

Иногда он делал ремарки, чтобы ученик понимал, что речь не только об атаноре-печи, но и об атаноре-алхимике.

Очищение - это не умывание рук. Возможно, этого достаточно обычным химикам, аптекарям, красильщикам или другим ремесленникам. Но алхимия - это не ремесло а возвышенное искусство работы с духом. Здесь материя вторична, ибо для алхимика она непостоянна. Она как семена, из которых можно выжать масло.

К радости Жюльена Фюме, его ученик не только отлично схватывал теорию, но и в практике оказался неплох.

В первый раз он не допустил его до очистки печи. К тому же она ещё не остыла, они работали со второй, которую уже давно не запускали.

Заодно показал, как определить исправность оборудования, как исправить мелкие недостатки.

Наука алхимии сама по себе возвышенная, но и рутины в ней хоть отбавляй!

Глава 4

Жизнь алхимика оказалась той ещё монашеской аскезой. Нет, формально-то нет никаких запретов, как у тех же иудеев: мол, не ешь мясо свиньи и всё тут. И не работай по субботам.

Можно всё, но нужно следить за тем, чтобы качества, разлитые в мире, не вступили в противоречие с опус магнум самого алхимика.

Положим, готовишься извлечь тинктуру из соли - а в ней больше всего элемента земли - так будь добр придерживаться такой диеты. И в поведении следуй - не купайся почём зря, не насыщайся водным элементом.

В общем, совсем не так Петруха представлял себе жизнь работающего над собой.

Совсем не такие были его предыдущие начальствующие, разве что первый, Бароцци отдалённо походил на этот образ.

Впрочем, он сомневался: вдруг то винище, что они хлестали вёдрами, да ночные прогулки с деревенскими девками - это тоже часть подготовки к таинству извлечения эссенций?

А с другой стороны, он и само содержание великой науки-то неверно оценивал. Думал, что сварить философский камень, который продлит жизнь и превратит любой металл в золото - это и есть цель каждого алчущего.

Не без того, конечно, но вот о том, что тайная наука тем не ограничивается - вот этого Петруха не знал.

Например, артефакты, талисманы и конечно же лекарства, на коих в частности и будет специализироваться Петька, - всё это части науки, основанной на всё том же принципе собирания качеств.

Вот взять те же талисманы. Как они работают?

Положим, не хватает у кого-то в душе лунного элемента, и от того он станет импульсивным, ветреным или ещё каким - несбалансированным. И тогда очевидное решение - восполнить недостаток.

На серебряной основе, лунном металле, чертятся лунные знаки, желательно при полной луне, связав своё сознание с лунным диском и таким образом перенося характеристики Луны на предмет.

А потом, нося, его, страдающий от недостатка будет постепенно проникаться духом Луны.

Какие-то похожие схемы заложены и в основы ятрохимии, которой учится Петруха. Это малое делание, раздел тайной науки, посвящённый целительным методам.

- Истина одна, но пути к ней разные, - так сказал Жюльен Фюме, когда Петька посетовал, что не сможет создать философский камень специализируясь на взварах из трав. - Методы ятрохимии тоже ведут к нему. Забыл, чему я тебя учил?

- Что Камень тот - не порошок. Порошок - только материальный носитель для духа-сущности Великого Делания, - заученно выпалил ученик.

- Тоже верно, но не полно. Настоящий философский камень создаётся не вовне, а внутри. Понял ли?

- Отчего ж не понять? Не глупей других, - обиделся Петруха.

- Вот гляжу на тебя и иногда радуюсь, что хорошего ученика взял, за которого не будет стыдно. А иной раз сам от стыда вместо тебя сгораю! - Фюме махнул рукой и пошёл к своей печи.

Что он там делает Петруха только догадывался. Свою великую работу учитель не комментировал, и вопросы о ней пресёк сразу. Так сказать, разделил лабораторию на две сферы - начинающий алхимик-лекарь работает над своим, а он - над своим.

К счастью, за годы работы оборудования накопилось много, ни один алхимик успел тут поработать и каждый привнёс что-то своё.

Что-то уже давно служит опорами для прекрасных творений пауков, что-то и вовсе не имеет понятного назначения. Даже опытный Фюме, покрутив некоторые вещи, так и не смог понять, какое отношение они имеют к его профессии.

Основное оборудование для Петрухи - это вовсе не печь, а перегонный куб да спиртовая горелка. Эссенции трав и прочего живого более тонкие, им высокий нагрев не нужен.

Более того, именно спиртовая горелка применяется не потому, что это удобно, а потому что «спиритус» - это дух. То есть «духовная» горелка. А если на угле или дровах химичить - то загрязнится тинктура категориями земли или растения.

А это как-никак основной рабочий метод - дистилляция. Стадии же великой работы не такие очевидные.

Если у Фюме, когда он прокаливает медь, она реально чернеет, и нет никакого сомнения, что он на этапе нигредо, то в работе Пьера-ятрохимика почернение - это скорее символическое действие.

Хотя, что уж греха таить - не раз у него чернело... Сгорало то есть, превращалось в угли. Трава же... Но вот только это не было показателем правильности процесса, а даже наоборот, причиной сначала ругани, а потом увесистых затрещин. А рука-то у Фюме, ой, какая тяжелая!

Но Петруха знал, что это он любя. От самых тёплых чувств, от переживаний, что науку ученик плохо впитывает, а потому помогал ему, вбиваючи знания. От таких побоев - проявления заботы - у привыкшего ко всякому даже теплее на душе становилось.

Чуял, что не со злобы, а заботы для.

Так и продолжалось целую неделю, пока у Петрухи случился первый успех, и он аж носом захлюпал, до того была приятна ему похвала Фюме.

Сделал железную воду - укрепляющий состав для Софьи Васильевны.

Но до этого момента ещё ой, сколько всего случилось!

Дочку Мраморова они осматривали вместе с учителем, но парень там был только для порядку, перенимал мастерство. По идее-то вообще нечего делать дворовому на медицинской процедуре, да вот только это не было докторской работой в настоящем смысле.

- Молчи и смотри, - так напутствовал Фюме перед процессом диагностики.

Никогда бы Петруха не подумал, что именно сейчас ставится диагноз, ведь всё происходило в виде чаепития.

Фюме смотрел, как девушка с бледной кожей реагирует на горячий или тёплый чай, как краснеют щёчки от печенья с корицей, а от имбирного пряника - вовсе нет.

- А любите ли вы солёное, Софья Васильевна? - спрашивал он.

Раньше бы Петька, не раз стоявший как вот сейчас по-за стола, подумал, что это часть светской беседы, но теперь-то понимал, что соль - это не что-то солёное как приправа. Соль - это и есть соль земли. Суть земли. И Фюме не интересно, что она любит кушать, а то, что её дух требует восполнить.

Только вот понимание - это удел обычных медиков. Для алхимика важнее чувствительность к категориям, качествам и эссенциям. А вот этого у Петрухи не было.

- Только с опытом приходит, - так сказал Жюльен Фюме. - Тут нет универсального рецепта. Каждый это чует по-своему, помочь я тебе не смогу. Тут только сам.

Парень припомнил, как ещё не зайдя в подвал, опытный мастер сразу понял, что в печи сидит что-то зловещее, а потому доверял. Такое не придумаешь.

Кстати, Петруха не удержался и перед тем, как выбросить состав в самую глубокую топь в болоте, разбил-таки реторту и посмотрел, что за гомункулюс там внутри.

Не было там ничего. Только какой-то комок цвета грязи.

А учитель про то сразу прознал, надавал затрещин и велел пройти особые процедуру очищения - натирал Петька руки деручим щёлоком да солью, а потом дышал едким дымом, от которого не только глаза щипало, но и в лёгких жгло.

Так что он понимал, что представление это больше для него, Петрухи, ученика. Чтоб он с его невеликой чувствительностью, понимал, чем можно подменить настоящий осмотр с помощью духа.

Сам-то Фюме наверняка с одного взгляда всё понял.

И вот глазел на Софью Петруха и пытался почувствовать, хоть что-нибудь, да не выходило. Ничего кроме жалости к барской дочке, да щепотки своей вины. Хоть Фюме и сказал, что та гадость в подвале, что он готовил годами, пока не созревшая не сильно опасна, но ведь и не полезна же!

Девка она может и красивая, но не так Петруха представлял себе настоящую привлекательность. По-мужицки: баба должна быть - ух! - кровь с молоком! Мясистая, чтоб не только было за что ухватиться, но и по хозяйству могла подсобить, если что.

Дровишек там наколоть, пока мужик делом занят.

А это что? Как та ваза из Китая, что у барина на самом видном стоит, а к ней даже не всякой прислуге позволено приближаться, не только прикасаться.

«Во избежание», - так он говаривал, предупреждающе качая пальцем, направленным вверх. Мол, вас таких целую деревню за неё купить можно.

И вот стоит эта ваза - ни воды ею не зачерпнуть, ни даже цветы в ней не ставят. Красивая - это даже Петрухе понятно, он как увидал впервые, аж рот открыл, отродясь такой воздушной полупрозрачной глины не видал. Но бесполезная же!

Он одёрнул себя. Не жену выбирает, а недомоганье определяет.

Но вот не чуял он ничего, и всё тут!

По внешним-то признакам он мог понять, например, про то же железо. Избыток лунной бледности только слепой не заметит. Только в том-то и дело, что не глазами надо ощупывать, а духом. Лишь его не обмануть, только он прозревает в корень, в саму суть природы.

Не умел. И не смел тоже коснуться своим духом нежного духа барской дочки.

- Ну? Что понял? Каков баланс качеств у Софьи Васильевны? - строго вопросил Жюльен Фюме, когда «чаепитие» закончилось и полтора, даже, наверное, не один с четвертью алхимика спустились в подвал.

- Железа надо, - сказал ученик почти наугад. Сам не знал, отчего так. - И хвои.

- Верно, - глаза наставника округлились. - Как понял-то?

Петруха колебался, признаться ли в том, что ткнул пальцем в небо?

- Сам не знаю. Не могу объяснить, - ответил он уклончиво.

- Всё так, - к его удивлению Фюме серьёзно покивал. - Быть может ты думаешь, что сказал наугад, ляпнул первое, что на ум пришло. Только вот у меня к тебе вопрос: а почему именно это пришло к тебе на ум? И откуда оно туда пришло?

- От духа? - неуверенно предложил Пьер.

Учитель терпеливо дожидался этого ответа, судя по тому, что был доволен:

- Именно! Пока твой нетренированный разум не очень хорошо согласован с духом. Они уже могут работать над одним и тем же вопросом, но пока несогласованно. Вскоре... надеюсь, что вскоре, они «подружатся».

- Алхимическая свадьба? - парень решил козырнуть понравившейся цитатой из прочтённой книжки, а в качестве реакции получил подзатыльник.

Лёгкий, только обозначающий неправоту:

- И без тебя за века такого наворотили поколения шарлатанов... Да и настоящие мастера не меньше... Меж нами, своими, говори прямо. Не чуди. Я не церковный цензор и не из святой инквизиции. Своей работы полно, недосуг мне ещё и твои загадки разгадывать.

Обычно, если Жюльен Фюме начинал говорить об алхимии, то его речи могли длиться довольно долго. Забывал о времени, вместо короткого ответа выдавал целые лекции.

Но в этот раз, осёкся:

- Слушай, что делать. Я напишу тебе два рецепта укрепляющих составов для Софьи Васильевны. Оба есть в той книжице, что я тебе дал.

В первом требуется растворить железные опилки в уксусе, а во втором - сделать вытяжку из хвойных иголок.

Фюме замолчал и уставился на парня.

- Что встал-то? Что надо, чтобы растворить опилки и уксус? - прикрикнул он как военный старшина.

- Уксус и опилки? - робко сказал парень. - Уксус вон стоит... а опилки... сейчас же побегу и наточу...

- Стоять! Сначала книгу прочти. Потом расскажешь, с чего ты будешь их стачивать. Думай, что будет, если сырьё снимешь с мясницкого ножа, а того хуже с воинского штыка.

- Загрязнение качествами, - это Петруха ответил уже уверенно.

- То не вопрос был, - вздохнул Фюме. - И про хвою не забудь. Какую будешь брать? Молодую или старую?

Петруха растерялся. В молодой больше жизни, а в старой, наверное, пользы больше накопилось.

- Книжицу прочти! Книжицу! - алхимик схватил парня за плечи, силой развернул (впрочем, он и не сопротивлялся), и толкнул ногой под зад, направляя к полке с книгами. - И про талисманы не читай! Потом! Умей ставить наперёд важное, а не интересное!

Будто мысли прочёл, шельма французская. И как понял-то?

А прочитав теорию, «сдал зачёт профессору» и отправился в лес за хвоей. С этим рецептом всё понятно, а вот где взять «чистое» железо - это вопрос. Решил подумать, пока собирает материалы для вытяжки из хвои.

Брать нужно светлые, мягкие кончики веток длиной с пол пальца, а не старые жёсткие иголки. Лучшее время, когда в них больше жизни, уже упущено, но выбора особого нет.

- Будет чуть сложнее избавиться от смолистых тяжёлых фракций, - так прокомментировал это мастер. - Дозировку полезных качеств усилишь большей концентрацией.

И вот ходил Петруха по опушке, прикасался к разным ёлкам да соснам, к стволам, веткам, иголкам, разминал в пальцах смолу - хотел почуять, как распределены качества внутри них.

Особого прогресса не было, но учитель сразу сказал, что это дело не быстрое, но необходимое - опыт постепенно превращается в навык, а навык - в качество духа человека.

- О! Тихон! А ты чего тут забыл?!

От окрика Петрухи тот вздрогнул. Покраснел, испугался.

- Что с тобой?

- Напугал, лешак! - перешёл Тихон в контратаку. - Разве можно так к человеку подкрадываться? А если б я околел с испугу? - и добавил пару изящных матерных загибов.

- Не виноват я, что ты ничего не видишь и не слышишь, - Петька не принял упрёка. - А! По грибы барин послал? - он и без ответа увидел, что там в корзинке. - Покаж-ка, чего набрал? Рано вроде для дельных грибов-то.

Начинающий алхимик хотел приобрести больше опыта сверхчувствительности, оценивая ещё и грибы, но Тихон не дал ему покопаться в корзинке:

- А мне что велено, то и делаю. Барин сказал, пирогов с грибами - стало быть, разобьюсь в лепёшку, а принесу, - он отодвинул корзинку за спину. - Не суй руки, смолой замараешь!

Петруха посмотрел на свои руки и вздохнул. Он был уверен, что учитель-алхимик должен знать хороший способ избавиться от этой липкости, а потому не стесняясь мял в пальцах смолу.

- Вродь, сухих белых, да груздей белых да чёрных насолено полно... - Петруха вытянул шею, пытаясь разглядеть, что в корзине.

- Не досуг мне с тобой лясы точить, - проворчал Тихон и отправился прочь от Петрухи.

Неприветливость этого угрюмого дворового не была удивительна. Скорее, наоборот, удивился бы ласковому разговору.

Неприязнь к новенькому парню при барском дворе у всех возникла, да с остальными-то так или иначе сошёлся, а вот с Тихоном - нет. До сих пор на ножах.

А дело ещё и усугубилось, когда пошёл слух, о повышении статуса Петрухи, что он больше не принеси-подай, а сам науку тайную постигает.

И откуда только прознали? Может разговор барина и барыни подслушали? То Петрухе неведомо, но факт налицо: шепчутся.

Только если остальные стали ещё более заискивающими по отношению к нему, то вот Тихон только мрачнее становился, а взгляд всё боле и боле недобрый.

Но в открытую он только и может, что зыркать. Трусоват, да и не только гонору, но и силёнок мало с крепким молодым парнем тягаться в кулачных забавах.

А пироги вышли на славу!

Из свежего-то, знамо дело, завсегда смачнее, нежели из сушеного или солёного.

Так-то не положено прислуге наперёд барина пироги трескать... Да и вообще не положено, но только и брак на барский стол нельзя подавать.

Несколько пирожков не удались - печь на кухне не как алхимическая, пропекается в зависимости от того, где стояло. Что-то идеально вышло, а что-то уж очень зарумянилось... Да сгорело почти, если честно.

А Тихон, падлюка такая, схватил два пирога и запазуху сунул! Петруха это заметил и отнял.

Оценил, как пропеклись... Ну да, качество не ахти, конечно, но пока учитель не видит, отчего бы не угоститься? Уж больно свежих грибов захотелось. Петруха их страсть как любил!

Фюме покосился на Петруху как-то странно, порылся в своём саквояже и выставил один из пузырьков на стол.

- Ну что? Показывай, приказал он.

Ученик продемонстрировал собранное сырьё и получил одобрение.

- А про железо... Я так мню: надо или очищение провести, или новое купить. Не изделие, а крицу. Она... - Петруха собрался с духом, прежде чем процитировать алхимическую книгу: - ритуально чистая.

Звучит как-то по-чернокнижному, но синонима он не смог подобрать. Имеется ввиду, что слиток ещё не приобрёл никаких качеств кроме тех, которые в нём были от природы. Не получил предназначения, не стал «ножом» или «подковой».

- Я как раз хотел посмотреть, что есть в Костроме на продажу... По нашей специальности, - уведомил Фюме о планах на завтра. - Поедешь со мной. Говорю на русском я так себе.

- Специальных магазинов «всё для алхимика» там нет, но есть аптекарские, да ремесленные лавки. В шорных да табачных рядах... Я покажу. Прежние алхимики часто покупали нужное, а то я и сам в них ходил по их приказу.

Петруха с радостью предложил свои услуги. Ходить по магазинам он любил. Нет-нет да удастся прикарманить полушку.

Едва он об этом подумал, как в голове помутнело, а у Жюльена Фюме будто бы начали расти рога. Да не какие-то там коровьи, а настоящие, дьявольские. Аккурат как на стене в церкви на Дебре намалёвано.

Француз ухмыльнулся:

- Началось? Будешь знать, как в рот тянуть всякое. У вас тут такие грибы растут, что потрогать - и то можно в мир иной отправиться. К твоему счастью, что-то иное ты сожрал.

Он встал и взял ту склянку, что раньше достал, бросил несколько крупинок из неё в лабораторный стакан, добавил воды, размешал.

- Разве посуда для великой работы не должна оставаться ритуально чистой? Не можно пить из ней, я твой урок помню, мастер Фюме. Проверяешь ты меня, - он поглядел на рога и добавил: - Искушаешь.

- Пей давай! - он насильно всунул стакан в руки ученика и добавил почему-то по-русски, совершенно без акцента: - А то скопытишься.

«Мерещится, - понял парень. - Грибы! Тихон! Подлец!»

Он схватил стакан и залпом осушил.

- И что теперь? - спросил он дрожащим голосом. - Помру?

- Отравление в нашем деле - не редкость. Надо быть готовым, - Фюме указал глазами на тот самый пузырёк.

- Так что дальше-то? - переспросил Пьер Констанс, ученик алхимика.

- Ну... Сегодня ты уж не работник, - ухмыльнулся Фюме, а в галлюцинации эта ухмылка показалась особенно диавольской. - С качествами работать не сможешь. Так что отложим всё на завтра. С утра за покупками, потом опять работать! Отдыхать - некогда!

Он дотронулся тыльной стороной ладони до лба «пациента»:

- Спи!

И словно по приказу глаза парня закрылись.

Глава 5

Соня, студентка-химик, обладала на редкость лёгким характером, но при этом не была лишена изрядной доли прагматичности. Её знакомые могли бы не согласиться со вторым пунктом, ибо не могли понять, почему она работает на кафедре в вузе, где училась на четвёртом курсе. Уж больно смешные деньги ей там платили.

Настолько смешные, что больно и плакать хотелось.

Но на самом деле прагматизм в этом был изрядный: туда она устроилась не ради денег, а ради опыта и связей. Пока учится, можно и потерпеть, зато потом карьера обещает быть гладкой и безоблачной.

Да и учёбе помогает: её непосредственный руководитель в лаборатории - заведующий выпускающей кафедры. А зарплату ей формально платят из бюджета вуза, но в реальности - из грантов от крупных компаний, на которые лаборатория и трудится, обладая мощью знаний и опыта университетской профессуры.

Впрочем, её до сложных работ не допускают, но это не отменяет того, что предмет она любила и знала его на отлично.

Но бывали и неприятные моменты вот как сейчас: она шла на работу с твёрдой уверенностью, что ей предстоит опять прибираться в одиночестве. Так частенько бывает, рефлекс у старших коллег срабатывает: когда она после пар заходит в лабораторию, они считают своим долгом милостиво позволить её помыть лабораторную посуду, накопленную за первую половину дня, пока они сами убегают чаёвничать или ещё как-то нарушать трудовой распорядок.

А нередко ещё иногда и откровенным вредительством их деяния попахивают, ибо шуткой такое не назвать: бывает, что содержимое колб и пробирок не соответствует маркировкам. Если бы не то, что она действительно талантливый химик, могла бы случиться неприятность.

Впрочем, законы Мерфи никто не в силах отменить, так что если неприятность может случиться, она обязательно случится.

Что-то бумкнуло, зашипело, завоняло, и даже респиратор, спешно натянутый на лицо, не помог. Сознание уплыло... Нет, не в небытие, а в... казематы? Подвал?

Соня осмотрелась. Картина медленно принимала чёткие формы, словно выплывала из тумана, или как в ускоренном видео, где показывается процесс создания картины, когда от общих мазков переходят ко всё более мелким деталям.

Видела она такую картинку в учебнике истории: это ж натуральное логово алхимика!

А тут ещё и запах имелся, больше соответствующий бане на дровах.

- Белая Королева! - сказал кто-то позади с восторгом, от чего девушка вздрогнула.

Раз уж подумала об алхимиках, то и термин такой вспомнила: не то сурьму они так звали, не то соду.

Она обернулась и увидела парня в старинной одежде, торчащей из под и кожаного фартука.

Она сняла респиратор, и парень ахнул удивлённо:

- Софья Васильевна? Как вы сюда попали?

- Ты меня знаешь? - удивилась девушка. - Откуда?

- Так я ж дворовой ваш. Батюшка ваш Петрухой зовёт, а в приходской книге Петром записан. Я позади стоял, когда вы с мастером Фюме чаёвничать изволили...

- А это, стало быть, твоя лаборатория, Петенька? - спросила она ласково.

От этой интонации парень покраснел и отёл глаза, перестав разглядывать её слишком белый для такой обстановки халат. Ох, не зря он её Белой Королевой обозвал. И если подумать, то Соне это тоже очень приятно. Как звучит-то: королева! Ни один из её обожателей до такого комплимента не додумался.

Ох, не зря говорят, что ласковое слово и кошке приятно, а этот, видать, никогда такого не слыхал от господ. Всего-то не Петькой назвала, а он и поплыл.

- Так чем ты, Петенька тут занимаешься?

- Вот, извольте посмотреть, - парень метнулся кабанчиком, схватил что-то и подсунул ей под нос корзиночку из бересты в которой лежали кончики молодых хвойных веточек. - Буду для вас укрепляющую вытяжку делать.

- Ну-у-у, - припомнила студентка, - в принципе, вреда быть не должно. В хвое и витамин «цэ» есть, и терпен, и эфирные масла какие-то...

- Чаво? - не понял парень. - Я про такие качества не знаю, - признался он, но без тени стеснения.

- Да и не надо тебе о том знать. Ты главное, когда варить будешь, кипеть не давай, а то всю пользу убьёшь. А ещё неплохо бы тяжёлые смолистые фракции удалить... Но ты, наверное, такое не потянешь, - Соня окинула взглядом лабораторию, оценивая уровень технологий.

Реторты из металлов и стекла, алхимическая печь, дистиллятор. Лабораторная посуда в основном керамическая, а та, что стеклянная - не особо прозрачная, стекло мутное.

Да и то, что вставлено в маленькие оконца под потолком, не слишком прозрачно. Она сначала решила, что их замазали, чтобы не подглядывали, но теперь видит, что не все - часть стекла такого качества, что еле-еле свет пропускает и только.

- Воду дистиллируй, очисти от примесей, чтобы не навредить... мне, - он решила подыграть, а то мало ли что: этот Петя хоть и не атлет, но видно, что силой не обделён.

«Предварительно очистить», - несколько раз про себя повторил парень, запоминая.

В его глазах читалось понимание, но Соня догадалось. что оно неверное - он в каком-то своём алхимическом ключе интерпретировал её слова. На его роже прям так и написано!

- В воде много минеральных примесей, при дистилляции соли останутся в колбе, а сконденсированный пар будет состоять почти из одной только воды, - на всякий случай проговорила она, замечая, как парень опять согласно кивает, но опять явно понимает превратно!

Вон губы произносят что-то вроде отделить соль - элемент земли от элемента воды. Может и не так, знатоком чтения по губам Соня не была, но вот так ей показалось.

Решила не спорить.

- А ещё что?

- Железистую воду сделаю. Тоже полезно.

- У меня анемия? - не поняла девушка из просвещённой эпохи, что можно вылечить такими лекарствами.

- Так известно что: чахотку, - потупив взгляд сказал её новый знакомец из древности.

Слова застряли у неё в горле. От чего-то стало очень жаль настоящую тёзку, да так сильно, что в груди защемило и ком подкатился к горлу.

- Эх, Петенька, - вздохнула почти дипломированный химик. - Тут не меньше стрептомицина надо, да только тебе с таким оборудованием его не в жисть не получить.

- А что надо докупить? - тут же парень подобрался.

- Машину времени, - сарказм вырвался самопроизвольно, - и переместиться лет на сто вперёд, когда откроют правильную культуру.

- Мы, конечно, не в культурных столицах живём, но люди культурные и у нас имеются! - обиделся древний алхимик.

- Да при чём тут это! Культуру микроорганизмов!

В глазах Пети не было ничего, кроме полнейшей растерянности.

- Петенька, чахотку вызывают микроорганизмы. Они заводятся в теле как моль на шерсти, или как мыши в зернохранилище. Понимаешь? Они тело изнутри пожирают.

- Не видел никакой моли, - насупился он.

- Так я ж говорю: «КАК» моль, а не моль. Они мельче, глазом без оптики не разглядеть. А в земле живут другие такие же мелкие организмы. Они миллиарды лет враждуют и против друг друга изобретают разные способы защиты и нападения. Вот то вещество, что выделяют почвенные - убивает тех, что вызывает туберкулёз.

Соня поняла, что зря сотрясала воздух. Она не сомневалась, что парень всё понял. Как-то по-своему, сквозь призму его древних представлений, но понял. Только вот поверить не мог, хоть и очень хотел.

- А их можно увидеть? - спросил Петя чуть оклемавшись от удара по картине мира, жившей в его голове.

- У вас очки-то уже есть? Монокли, пенсне? Линзы то есть.

- Видал, - кивнул он. - Барин, когда читает, надевает.

- Ну, вот. Если взять круглый шарик из стекла вместо линзы и зажать меж металлических пластин - получишь простейший микроскоп Левенгука.

- О! Такая штука есть у нас, - Петя полез в какой-то тёмный угол, и в самом деле достал оттуда такой прибор. - Купили, да ни разу не пользовали.

- Ага, это он. Можешь увидеть, что живёт в мокроте. И заодно убедиться, что ни железистая вода, ни настойка из хвои не убивает тех микроорганизмов.

- Софья Васильевна, - было видно, что парень это имя использовать не хотел, считая, что перед ним какое-то воплощении алхимии, - покажете, как его использовать?

- Покажу, дело-то не хитрое. Вон, воду из того таза давай посмотрим. Увидишь, сколько там живности плавает.

Она подумала немного и добавила:

- Ты когда осматривать будешь... меня, повязку на лицо надевай, пропитанную чем-нибудь... эфирным, - девушка вдруг поняла, что нет никаких эффективных антисептиков в этом времени. Или есть, но она не знает, не углублялась в тему, не знала, что может пригодиться. - И посуду не перемешивайте. А то микроорганизмы как блохи на вас перепрыгнут.

Сама она воспринимала происходящее скорее как некую игру, как прохождение квест-комнаты. От того и сотрудничала охотно, подозревая, что как только выполнит задание, то тут же окажется дома.

- Петенька, а у тебя есть ключ от этой комнаты? А то в темноте ничего не увидим.

- Есть конечно, - парень продемонстрировал гипертрофированно огромный предмет. Этакий символический «ключ от города» или школы или ещё чего-то, какие на церемониях дарят будущему «хозяину»-управленцу.

- Тогда идём на свет божий, - довольная своим успехом, Соня говорила особенно ласково, и Петя не устоял. Опять покраснел, поспешил отвернуться и поспешно пойти к двери, только бы не смотреть на собеседницу.

Он со скрипом распахнул дверь, удивляясь, что она заперта. А когда открыл, первым делом в нос ударил запах... Непривычный, незнакомый, никогда ранее не ощущаемый.

Но почему-то подумалось, что вот именно так и должна пахнуть чистота.

А внутри было действительно чисто и светло: даже не верилось, что вот тут могут работать над преобразованием веществ. В подвале-то у них ой как темно и мрачно, а тут света поболе, чем в светёлке у барина.

С чего он взял, что это лаборатория?

Так вон он дистиллятор. Вон перегонный куб. Горелки имеются, шкаф с реактивами, правда как-то чудно подписано: буквы латинские, но прочитать, сложит в слова не получилось. Что за слово такое «НаОХ»? Отродясь не слыхал.

- Моя лаборатория, добро пожаловать, - как-то грустно сказала Соня ошарашенному Петрухе. - Ну, не моя, конечно... Работаю я тут. Да ты не стой, заходи.

Она схватила парня за предплечье и буквально втащила вовнутрь. Дверь сзади захлопнулась с шумом, и оба молодых человека вздрогнули.

Соня отпустила его, подошла к двери, подёргала за ручку:

- Теперь твой ключ не подойдёт, - сказала она вроде бы очевидное, но ошарашенный парень из прошлого и не обратил внимания, что теперь замочная скважина стала в несколько раз меньше.

- И как быть... Я сильный, а дверь-то вроде хлипкая. Надавлю плечиком...

- Ага... Бронированная несгораемая... Наивный, - хмыкнула девушка в белом халате. Отчего-то теперь, в новом помещении, восприятие её совсем изменилось. Этакая егоза, проказница-непоседа.

- А, что я перед тобой распинаюсь, ты же моя галлюцинация! Эх, как бы мне проснуться-то?

- Я настоящий, - немного обидно стало.

- Ага... Мухоморами оборжранный, - опять ехидно усмехнулась Софья Васильевна.

- Почему мухоморами?

- Ну, при отравлении ими всё, что тебе подсовывает мозг, он считает реальностью, какой бы она странной не была. Раз ты не понимаешь, что в бреду... Ой, ну что я с тобой говорю-то! Ты же просто мой бред...

- Так может, мы потому здесь, что ты меня должна чему-то научить. Вон, микроскопом Кука не научила пользоваться...

- Левенгука, - машинально поправила девушка.

Петруха услышал, но не понял, что она тихонько пробормотала:

- Значит аниматор квест-комнаты даёт мне подсказку...

Она посмотрела на него, со сверлящим прищуром и уже в полный голос стала размышлять:

- Чему тебя учить-то? Ты ж совсем из другого мира. В смысле знания и понимания, не времени даже. Вон, посмотри, с какими элементами работаем мы, - она махнула рукой на стену, где висела большая таблица.

Её Петруха поначалу принял за большую алхимическую печать, какие рисуют, дабы Великое Делание направить и ускорить. Оказывается, это просто свод всего...

Его как прострелило от понимания - буквы совпадали с надписями на склянках! Он подумал, что надо бы посоветовать мастеру Фюме подписать так же: сколько какого элемента в ингредиенте. Для того же эти циферки рядом с обозначением?

- Ну да, приврала немного. Выше урана нестабильные да короткоживущие... Да и таблица старовата - сейчас 118 уже известно...

Про Урана Петруха слыхал. Видел на картинке в алхимической книге. Это нормально связывать элементы с планетами. Вроде как золото с Солнцем а серебро с Луной. В книгах часто говорят так иносказательно, но в жизни разве что ртуть зовут Меркурием напрямую.

- Так. Напомни-ка, что ты там про «мою» болезнь говорил? - девушка в халате не дала поразглядвать таблицу какого-то Менделеева.

- Ну, вы, Софья Васильевна, вон какая бледная и худая... Сразу видно, что чахоточная...

- За комплимент спасибо. Только это не чахотка. Я йогой занимаюсь, а на спортзал у меня нет ни времени, ни денег... - она запнулась: - Эх, умеешь ты заболтать... Чахотка?

- Мелкоскоп Левенгука и Стрептомицин, - напомнил Петруха слова, которые повторил про себя несколько раз, чтобы запомнить.

- Тогда начнём с простого, раз ты подсказку даёшь.

Она подошла к какой-то подзорной трубе, закреплённой на штативе - у барина такая есть, он иногда с балкона второго этажа в неё глядит. Софья покрутила какие-то колёсики и оторвалась от своего занятия, посмотрела на Петруху удивлённо:

- Ох ты ж! Палочка Коха! Мы с ней не работаем, у нас допуска нет!

- Что за палка?

- Иди посмотри, - она поманила ладошкой. - Только не тронь ничего!

У Пьера Констанса, начинающего ятрохимика, аж рот открылся, когда он собрал вместе всё, что услышал от Белой Королевы.

Сразу опознал, что это те самые микроорганизмы, что съедают тело изнутри. Он смотрел и не мог оторваться, пока не услышал возню за спиной.

Софья шумно дёргала ручку, пытаясь открыть железную (как оказалось) дверь.

- Видимо, нужно показать тебе, как выделяется стрептомицин, - сказала девушка вслух, но скорее для себя, чем советуясь. - Эх, не хотела... Словно зачёт по практике сдавать...

Она посмотрела на Петруху устало, и тяжко вздохнула:

- И зачем тебе это? Ты же всё рано не сможешь ничего повторить!

- Чавой-то не смогу? Смогу. У меня всё это есть, - он сделал широкий жест рукой. - Хоть и не такое красивое, но всё рабочее.

Парень начал тыкать рукой в разные предметы:

- Это горелка спиртовая. Вон там - дистиллятор...

- Хватит! - Софья подняла ладошку, останавливая. - Я не о колбах, а о методах и знаниях. Ты... А! Плевать! Раз надо сдать этот зачёт, чтобы выйти, то пусть так и будет... Только вот нет у нас в лаборатории живой культуры...

Она оборвалась на полуслове, увидев в стенном шкафу несколько чашек Петри, подписанных «S. griseus».

Их точно не должно там быть! Они этим не занимались!

А судя по датам, так вообще странно: есть на разных стадиях, в том числе и готовые к извлечению активного вещества.

- Вон она первая преграда, - Софья махнула рукой в сторону шкафа. - Где ты возьмёшь чистую культуру?

- Культура наша может и не чиста как ваша, но в театры мы ходим и музицируем. Книжки, опять же...

- Да при чём тут это? Культуру в смысле Streptomyces griseus. Она в почве живёт и за разложение органики отвечает...

Опять опешила, от того, что услышала, как её древний знакомый исковеркал сказанное:

- Разложение? Нигредо стало быть? Это вы так характеристики называете?

- Э-эхххх, - Софья звонко шлёпнула себя ладошкой по лбу, а Петруха подумал, что Фюме шлёпнул бы его. Так, как сейчас, учиться ему нравится больше.

А новый «учитель» тем временем достала чашку, взяла оттуда среду и принялась размазывать по стёклышкам, чтобы показать ему под микроскопом, как выглядит эта «культура».

И опять реакция ей не понравилась:

- Так земля и в самом деле живая! - сказал парень, больше удивляясь микроскопу, нежели увиденному. Этот чудесный прибор позволяет ему, простому человеку, ещё не научившемуся чувствовать эссенции, прозревать в суть вещей!

А следующую фразу Софья не поняла, но решила никак не реагировать сейчас и далее, а просто идти по сценарию квеста.

- Так вот как видит мир мастер Фюме, - так сказал парень, осторожно трогая колёсико настойки микроскопа.

И её решение было очень правильным! Ох, сколько дурных комментариев она услышала в процессе работы, пока фильтровала, центрифугировала, производила экстракцию, ионообменную хроматографию и, наконец, осаждение.

- О! Осаждение я знаю! - сказал почти алхимик, а почти химик из будущего только зубами скрипнула, удержавшись от комментариев по поводу его знаний.

- Осталась сушка и контроль качества, но тебе это вообще ни к чему, - вместо пояснений она поспешила объявить о конце опытов. - Получится белый порошок. Он и есть лекарство от туберкулёза. Дозировки не помню. Да и какая тебе разница?

Она посмотрела на парня, в очередной раз бубнящего себе под нос что-то.

Это он повторял всё, как заучивают стихи многократным повторением. Так Петруха запоминал увиденное.

Вопрос, который он задал удивил:

- А что едят эти гризеусы?

- Ну... Эти, судя по всему, на агаре выращены. Вряд ли ты его найдёшь. Попробуй заменить крахмалом, они же зерно разлагают.

Соня поймала себя на мысли, что говорит так будто не сдаёт зачёт, а реально учит. Где-то глубоко она даже допустила мысль, что этому парню в кожаном халате, больше подходящему мяснику или кузнецу, и в самом деле удастся что-то приготовить.

- Тесто замесить, а потом в воде прополоскать, как бельё. Белый осадок - это и есть крахмал...

- Знаю я, что такое трахмал, - обиделся Петруха, но почему-то спросил:

- Как бельё?

- Ну да, как бельё в воде полощешь. Тесто разделится на крахмал и глютен. Глютен кстати, можно есть. Буддистские монахи называют его постным мясом. Если с приправами сварить, очень похоже получается. Мы это сейтаном зовём...

Где такой город Будд, и что там за монастырь Петруха переспросить не решился, и так уже не раз показал себя несведущим.

Да и не успел бы - Соня уже подбежала к железной двери и она... открылась!

- Очнулся? Второй день между жизнью и смертью.

Контур мастера Фюме медленно приобрёл узнаваемые черты, когда глаза постепенно привыкали к темноте лаборатории... Их подвальной лаборатории, которая после той, светлой, казалась совсем неправильной.

- Очнулся, - ответил парень.

Говорить получалось с трудом.

- Это от обезвоживания. Пройдёт, - успокоил мастер. - Лежи пока. Приходи в себя. Руки-то двигаются?

Петруха несколько раз сжал и разжал пальцы.

- Каша вон там. Поешь. У меня важный этап работы, не могу отрываться, - сказал Фюме, делая что-то со склянками.

- А что с Тихоном?

- Сознался. Месье Мраморов был очень недоволен. Пойдёт этот Тихон на каторга, - француз сделал ударение на французский манер, на последний слог.

- На каторгу? - удивился, даже обрадовался Петруха.

С одной стороны оно и понятно, что подле себя барин опасного человека держать не станет - сегодня отравил другого крепостного, а завтра - его самого. Но чтоб на каторгу... Ведь в имении сам барин - и бог, и судья, пока дело касается только его крепостных.

Было бы нормально, если бы Тихона снова в тягловые перевели из дворовых, предварительно хорошенько отходив кнутом, да поморив голодом.

Петруха воспринял такую реакцию хозяина как то, что он начал приобретать некую ценность в его глазах. И на добро нужно отвечать только добром: он просто обязан помочь Софье Васильевне, дочке благодетеля.

От мысли о Софье его щёки покраснели. Правда, представлял он не как кисейную барышню в платье с воланами, а как попрыгунью-егозу в белом халате.

А потому блаженно улыбнулся и потянулся к каше, но пальцы чувствовали не грубоватую поверхность деревянной ложки, а словно примерялись к гладким колбам той мастерской из видений.

Вкуса еды он тоже не замечал, думая, где взять чистый песок для фильтрации - такого «нетканого материала», как он видел, ему не добыть.

Теперь у него есть цель на ближайшие месяцы - самому сделать стрептомицин!

Глава 6

- Куда ты полез? Со мной садись, всё обскажешь по пути... Тихонечко, - Жюльен Фюме отругал Петруху, велевшему вознице Севке подвинуться. - Да и не оправился ты ещё вроде.

Лицо у Петьки и в самом деле ещё было бледноватым после отравления, но в остальном он чувствовал себя вполне бодрым, гадая, чем таким чудесным его поил мастер, раз так быстро поставил на ноги.

- Непривычно, - поёрзал дворовой, залезая вовнутрь пролётки. - Что люди скажут?

- А какое мне дело до чужих пересуд? Боялся бы их, не стал бы мастером магнум опус, - раздражённо сказал Фюме.

И они тронулись.

Фюме выбил «на развитие» двадцать рублей ассигнациями, но не знал, много это или мало. Знал, что та же сумма серебром ценнее раза в три-четыре, а вот применительно к ценам в Костроме - пока терялся. В столицах на эти деньги можно неплохое жилье арендовать на пару месяцев и на склянки-колбы хватит.

Собственно, это одна из целей, помимо того, чтобы составить общее впечатление о городе, где он ещё ни разу не был с самого момента прибытия.

- У Мраморова есть дом в городе... Покажу, будем мимо проезжать. Но они там только зимой живут. Пока погоды стоят - в нашем имении. Есть у него ещё, и не одно. Но я там не бывал, только пересуды слыхал.

- И с чего его основной доход? - понизил голос и покосился на возницу Фюме.

- Да то не секрет, - Петруха продолжил говорить громко. - Да и Севка вашу речь не понимает... В Костроме два дела прибыльны - торговля и хмель. Наш барин хмелем занимается.

По весне Волга-матушка из берегов выходит, и выше по течению благодатные места для него. Мисково, Куниково... У барина там несколько деревень. Не знаю сколько. О! Глядите, мастер Фюме: это очень знаменитое место!

Вдали, в устье двух рек стоял кремль. На взгляд алхимика, привыкшего к европейским крепостям, этот ничем не отличался от множества подобных уже виденных им в странствиях по Руси.

- Ипатьевский монастырь. Отсюда пошла династия нынешнего царя-батюшки, - Петруха перекрестился на белёные стены.

Как пошла и почему именно отсюда Пьер объяснить не смог. Пошла и всё. Так говорят.

- Ежели заблудишься - то по колокольням ориентироваться можно. Вон они, «столбы» эти, - Петруха ткнул пальцем в ближайшую. - А мы правим на пожарную каланчу. Она аккурат возле торговых рядов, на Екатеринославской площади. Как трясти начнёт на мостовой булыжной, так стало быть приехали.

Петруха преданно уставился на учителя.

Тот, видимо, ожидавший от него чего-то другого в рассказах сказал:

- Твой французский всё лучше и лучше, - произнёс он с абсолютно нейтральным лицом.

Подумал немного и спросил:

- Отчего барин отправил за мной тарантас? Есть соображения, почему снял квартиру в Ярославле? На пароходе я бы оттуда быстро добрался и сам.

- Дела барские мне не ведомы, - Петруха отвёл взгляд.

- Ну, предположи, - с нажимом сказал Фюме.

Петруха помялся и решился-таки:

- Проверить хотел. Мне так и сказал: коли жулика почуешь, гони взашей. Было уже так. Я говорю: жулик это. Да и барин наш - ой, как не глуп. Сам видел, что человечишка-то тот дрянной, а он всё одно на коленях ползал, руки целовал. Не то опоил, не то магнетизмом каким приворожил... Этот как его? Таннатос?..

- Гипноз? - предположил Фюме.

- О! Точно - он! - обрадованно закивал парень. - Вот и решил оградиться... Но это я мню, как на деле - не ведаю. О! Мастер, гляди! Это тоже известное место! Вон, видишь башню? Монастырь полыхал, пламя до небес, а на стене лик Смоленской Богоматери не пострадал. Токмо я не знаю, пустят ли вас, не православного, ей поклониться. Нет у нас ваших молельных домов...

- Это не важно, - Фюме смотрел на юго-восточную башню Богоявленского монастыря с некоторой долей интереса, о причинах которого Петруха не мог догадаться, но предположил, что Хранитель тайных эссенций почуял чудесность иконы, и именно она его заинтересовала.

Но нет, на Анастсиин монастырь, притулившийся к белой крепостной стене Богоявленского соседа, тот смотрел ровно тем же взглядом. С какой-то теплотой, словно это не мужской и женский монастыри, а любящие супруги.

Не то что бы Петька такой мастер читать настроение (хоть без этого был бы бит много чаще). Просто ему послышалось, что тот произнёс что-то вроде «святая свадьба» - на своём, алхимическом, видимо.

Он даже набрался решимости, чтобы прямо спросить, не показалось ли. В конце концов, он ученик, а Фюме учитель, вот пусть и объяснит. Но тот сам заговорил, сбив мысль:

- Это и есть каланча?

Петруха проследил за взглядом и подтвердил.

- Она. Город деревянный. Там дозорный сидит и как чуть дым увидит, тревогу бьёт.

- А если это костёр кто-то во дворе разжёг?

- Тогда от всей пожарной команды по шеям получит. А городовой ещё добавит. Я сам не видел, но говорят, последний пожар был страшный. Вы же сами видели, мастер, - всё тут деревянное.

- Да, необычно для моего глазу.

- Ничё, вот приедем к рядам, там почуете себя как дома. Дома купцов каменные и стоят рядком, как в ваших Европах. Екатерина-матушка распорядилась так построить... О, вон, сами гляньте, мастер Фюме.

Петруха указал на квартал, и в самом деле выглядевший по-европейски, потом посмотрел на алхимика, ожидая увидеть какие-то признаки ностальгии у того на лице.

Нет, ничего подобного. Наоборот, помрачнел даже как-то.

«Видать, не от хорошей жизни сбежал к нам, - подумал Петруха - Но то дело не моё».

Вслух он спросил:

- С чего начнём?

- Мне нужен скипидар и сера, а тебе железо и уксус. Начнём с покупок, а потом просто походим посмотрим, что есть да почём.

- Не обидится ли мастер Фюме, если начнём с моих покупок? Просто эта лавка ближе.

- Всё равно. От перемены мест слагаемых, сумма не изменится, - сказал он на латыни, но Петруха парировал:

- У нас может и измениться. О! Слышите Благовест бьют? Сейчас лавочники аккурат на свои места возвращаются. Настроение у них сейчас вздорное, не хотят к работе возвращаться...

- Ты и о таком знаешь? - удивился наставник. - Но я не сумму в деньгах имел в виду, а в готовых покупках. Четыре вещи, которые нам надо приобрести всё равно же купим?

- Не извольте сомневаться! - заверил младший и выдал распоряжение Севке, куда править.

Тот проворчал что-то себе под нос, мол, только от горшка два вершка, а и тот командовать лезет.

Но повеление исполнил.

- Скипидар и серу тоже здесь купим, но это чуть подальше, - Петруха выпрыгнул из остановившейся пролётки первым и встал, склонив голову без шапки, ожидая выхода мастера.

Когда тот вылез, нацепил картуз обратно и пошёл параллельно, не обгоняя и не отставая, указывая путь.

- Железо тяжёлое, ни покупателям ни торговцам далеко таскать его не охота. И место для телег здесь, на отшибе поболе.

- Да это всё понятно, - остановил его лепетания Фюме. - Везде так. Вон, вижу старые кузни недалеко. А сера да скипидар воняют сильно, рядом с хлебными лотками кому такое понравится.

В своём, пусть и не новом, но всё-таки европейском наряде мастер-алхимик смотрелся среди остальной публики как тополь на плющихе.

Приказчики, не говоря уж о простых мужиках, от него шарахались, а то ещё и отбивали поклоны, отчего-то заставляя Петруху широко улыбаться.

Лавка... Да это и не лавка вовсе в полном смысле, а склад под навесом. Железо было не единственным товаром, ещё и уголь добавлял черноты этому месту, как бы доказывая, что не зря торговля ведётся подальше от лавок с мёдом да белыми тканями.

- Чего изволите, - приказчик, увидев нетипичного покупателя, подобострастно поклонился.

- Месье плохо говорит по-нашему. Но понимает отлично, - вылез вперёд Петруха. - А желаем мы, - ага, так и сказал: «мы», - небольшой кусок железа.

- Уклад? - видимо, приказчик решил, что Фюме собирается делать себе саблю. Или просто денег хотел выторговать побольше - уклад-то самый крепкий, так что и стоит дороже.

- Крицу, - ответил Петруха, и лицо приказчик едва ли не сморщилось. Это же вообще почти не железо даже, а так, сморщенный рыхлый ком.

Но именно это и нужно для алхимии: чем ближе к природе, чем меньше обработки, тем лучше.

А торговец оставался профессионалом и с поклоном указал:

- Извольте пройти сюда, покажу самое лучшее!

- Почём крица? - спросил Петруха по пути.

- Два рубля за пуд, - ответил торговец и покосился на Фюме.

- А не обнаглел ли ты, дядя? - возмутился было Петруха. - Рупь, не боле!

Но торг так и не начался как следует: его испортил Фюме:

- Вон за тот кусок и двух рублей не жалко, - он сказал по французски и указал на бесформенный ком, на взгляд Петрухи ничем не отличающийся от остальных. Да ещё и валяющийся где-то совсем в стороне, словно отброшенный.

- Чего он сказал? - переспросил приказчик.

- Говорит, согласен и на два, но ассигнациями. И если ещё угля отсыплешь и склянку скипидару.

Скипидар стоил от пятнадцати копеек за фунт, а насчёт угля Петруху осадил сам Фюме: куда, мол, ты его денешь? В пролётке на пол насыплешь?

Однако не то чтобы отказался совсем - из большой кучи он выковырял три увесистых куска, на которых отпечаталось нечто.

На одном не то трава невиданной формы, не то папоротник, а на другом - чудная раковина. На третьем и вовсе что-то вроде огромной мокрицы. Жутковато.

- Это где ж такие живут? - спросил Петруха.

- Этого я не знаю, но от этих кусков веет особыми качествами.

- Чего он сказал? - опять переспросил приказчик.

- Да говорит, что милость тебе оказывает, избавляет от неведомой опасности. Размышляет, брать с тебя денег или не брать, за то что беду отвёл.

- Так мы ж договорились? - ошарашено сказал приказчик. - Тот кусок на полпуда потянет. Вот за всё рубль с вам и возьму.

- Со склянкой скипидара?

- Кабы в свою тару... А со склянкой придётся доплатить... Двадцать копеек.

- Наглеешь, дядя! Пятнадцать и не полушкой боле!

- Эх! По рукам! - не сразу, но всё-таки согласился торговец, покосившись на Фюме, молча и отстранёно разглядывающего отпечатки на угле.

Он брезгливо держал их через тряпочку, чтобы не запачкать руки угольной пылью, и это придавало ему особенно высокомерный вид.

- Теперь уксус? - предложил Петруха. - Какой лучше?

- Крепкий, - ответил алхимик.

- Тогда, извольте сюда, - покупатели убедились, что подсобный работник взял именно тот кусок крицы, чтобы оттащить к пролётке, а три куска угля приказчик лично завернул в старую газету, что у Фюме вызвало неудовольствие.

«Не чистые категории», - понял Пьер причину дёрнувшегося глаза учителя.

Остальные покупки прошли примерно в том же ключе, а за серу Жюльен Фюме даже поторговался лично. Так сказать, потренировался.

На взгляд Петрухи вышло у него неплохо, особенно тот момент, когда он делал вид, что не понимает сказанного и таким образом продвигал свою цену:

- Полушка? Не понимать, - говорил он и называл цену без этой самой полушки.

Деньги не великие, торга не стоили, и Петруха подумал, что это было каким-то способом развлечься для француза в глубокой русской провинции.

Зашли к нескольким аптекарям, и ото всех Фюме выходил, цедя сквозь зубы что-то вроде:

- Архаика. Шарлатанство. Не лечат, а калечат.

На французском, естественно, но некоторые из покупателей из приличной публики поняли, и свернули, не заходя вовнутрь.

Рыбные да мучные ряды осмотрели только из любопытства. Разве что Фюме не удержался от навязчивой просьбы попробовать мёда.

Попробовал.

И пошёл дальше, оставив продавца скрипеть зубами.

Они даже не осмотрели все торговые ряды, не говоря уже о лавочках в самом городе, когда Фюме вдруг сказал:

- Мне всё понятно. Голова уже кругом. Возвращаемся.

- Мастер! Зайдём к стекольщикам, - попросил Петруха.

- Зачем? - в глазах алхимика усталость сменилась интересом.

- Хочу поставить опыт. Я пока без чувств лежал, много думал о ятрохимии и жизни вообще...

- И что же ты надумал? - сарказм и насмешка сочились из уст наставника, но их наука экспериментальная, так что он не хотел обрубать крылья ученика, а лишь предотвратить попадание его в тупик, если увидел бы его заранее.

Собственно, по его мнению, в этом и заключается суть наставничества: не вести, как бычка за верёвочку, а направлять, чтоб не увяз в какой болотине.

- Хочу выделить живую куль... силу земли. А для этого нужны плоские чашки... как блюдечко.

- Хм... Такого и вправду у нас нет. Веди. Заодно посмотрим, что у вас там с оборудованием такого рода.

- Прошу сюда, - довольный Петруха указал, куда следует направиться.

Естественно, ничего подобного там не нашлось, и Петруха ушёл несолоно хлебавши. Жюльен Фюме же приобрёл одну колбу, особо хитрого вида. Начинающий ученик даже не знал, для чего она предназначается. Впрочем, и продавец тоже. Он её выставлял как причудливую безделицу, демонстрацию мастерства стеклодува. Мол, я и так могу, если надо.

Всю обратную дорогу он держал её в руках, опасаясь, что побьётся при тряске.

А когда вернулись в поместье, их встретил старший дворовый с наказом идти прямо в кабинет к барину.

- Обоих? - уточнил Петруха.

- Про тебя ничего не говорил. Лучше иди, чем не придти вовсе. Если что - отошлёт.

- И то верно, - кивнул бывалый, не раз битый.

Его не ждали, но и прогонять не стали - всё-таки дело касалось его тоже. Даже больше, чем самого Фюме.

Впрочем, доктору, с которым Мраморов обсуждал состояние и курс лечения Софьи, об этом рассказывать не стали.

Отец болящей лично представил друг другу двух учёных господ, и предоставил им пространство для диалога.

- Значит, железистая вода и вытяжка из хвои? - уточнил доктор - мужчина лет сорока, с острой козлиной бородкой.

- Именно так, - коротко ответил алхимик.

- С добавлением этих ваших алхимических штучек? - с иронией уточнил вопрос врач.

- Секретом философского камня я пока ещё не овладел, иначе бы ваши услуги не потребовались, - не изменившись в лице ответил Фюме.

Мраморову такой ответ очень понравился: ишь ты, для его дочки не пожалел бы такой драгоценности! А потому гасить назревающий спор он даже не попытался.

Но его и не возникло.

- Что ж, - сказал доктор, вставая со стула, - эти средства вполне употребимы как общеукрепляющие средства. Противопоказаний я не вижу. Но рекомендую начинать давать с осторожностью, постепенно повышая дозы.

- Непременно учтём ваш совет, - мастер Фюме тоже отступил в ответ на любезный тон оппонента.

Впрочем, оба принимали, что оппонентами они не являются, ведь делают общее дело, каждый как может.

Доктор откланялся, в том числе пожав руку и Фюме (Петьку он «не заметил»), и покинул кабинет.

Мраморов же уточнил вопрос, поставленный доктором, надеясь в приватной обстановке услышать иной ответ:

- Без алхимии?

- Я алхимик, а не аптекарь. Прослежу, чтобы Пьер сделал всё по правилам искусства, - ответил француз, а Василий Лукич сначала опешил, не поняв, о каком Пьере речь.

- А! Петруха! - просиял он. - Да-да, по-вашему и вправду "Пьер". Прозвучало странно. Это как я вас бы, месье Фюме, назвал Юлианом. Или Юлием. Как знаменитый Кесарь, ха-ха, - от чего-то у барина улучшилось настроение. - Как съездили? Как вам наш городок? Небось, нелепо смотрится провинция по сравнению с городами Европы?

- У каждого города своя душа... Душа Костромы мне понравилась, - вежливо ответил иностранец, а Петруха скорчил скептическую мину.

Это заметил барин и указал на него:

- Не мешался?

- Что вы! Торгуется как чёрт, сберегая ваши средства, - похвалил Фюме ученика. - Отчёт составлю. Я ему презентую пятак за старания.

- Дело ваше, - равнодушно ответил наниматель. - Просто хочу, чтобы вы знали, что ваш предшественник получил волчий билет за то, что тратил деньги, выделенные на лабораторию, спуская их на ш... увеселения.

- Ваши слова очень обидны, месье, - не то чтобы француз стал агрессивным, но что-то близкое.

- Ну полно, полно! - успокоил Василий Лукич. - Я же не о вас, а о вашем предшественнике. По вам видно, что вы не мот и не транжира.

Вот этого Петруха не понял - если это и комплимент, то какой-то сомнительный.

- Тинктуры будут готовы завтра. Позволите приступить? - спросил алхимик холодно.

- Ступайте, - дозволил барин старшему, а младшего остановил: - А ты Петруха, задержись-ка. Спрошу, чему научился.

Ясное дело, что это было сказано для Фюме, как тут не понять, что будет выведывать, как себя вёл, как взирал на дам, по каким магазинам ходил и к чему особо присматривался.

На всё Петруха ответил честно, как есть, и успокоившийся Мраморов отправил его готовить целебные средства.

- Отрекомендовал вас, мастер Фюме, в лучшем виде, - на всякий случай сказал ученик, надевая фартук.

- Conscientia mille testes, - ответил на это латынью француз.

- Совесть тысяча чего? - переспросил Петруха - латынь он вынужденно знал, не то чтобы блестяще. Слов порой не хватало, хоть общие смыслы в книгах и улавливал.

- «Совесть - тысяча свидетелей», - перевёл на французский Фюме. - Значит, что у честного человека есть внутренняя опора, поэтому внешние доказательства или оправдания излишни.

- Ох, мастер, знали бы сколько розг я получил по этой внутренней опоре. Так что порой лучше немного пооправдываться, чем получать по спине.

- In adversis firmior, - ответ прозвучал на латыни, но тут же последовал перевод на французский: - «В бедах становлюсь твёрже».

- То-то я чувствую в себе столько силушки! Не зря Тихон меня едва не отправил в мир иной, - истолковав по-своему, Петруха закатал рукава.

Начать он решил с железистой воды.

Глава 7

- Удивительно! - лицо доктора вытянулось после очередного осмотра Софьи. - Болезнь развивается в разы медленнее, чем ожидалось! И дело не может быть только в том, что я по вашему настоянию отменил кровопускания!

Мраморов был доволен лишь отчасти: он проигнорировал «в разы медленнее», обратив внимание лишь на «болезнь развивается».

С одной стороны, он знал реалии: нет лекарства от чахотки, и не питал особых надежд даже на иностранного алхимика. Но с другой, где-то в глубине его души жило это самое «а вдруг» и вера в чудо.

При всей своей внешней прагматичности, в нём оставалось место для мистического настроя. Видимо, годы общения с шарлатанами разного рода давали свои плоды.

- Господин Мраморов, прошу, прикажите этому вашему Фюме приготовить образцы для исследования на других пациентах!

Василий Лукич сделал удивлённое лицо.

С этой просьбой доктор уже обращался к нему, но получил отказ.

И надо сказать, что вполне аргументированный: лекарство не универсально, а готовится специально для Софьи. Другой пациент - иное лекарство, хоть возможно, что с точки зрения классической медицины разницы нет.

- Врачебную тайну я храню, но вы же не закрылись от общества. Люди и сами вскоре заметят состояние вашей дочери... Пойдут вопросы...

- И какое вы имеете к этому отношение? - нахмурился барин.

- О! Нет! Не извольте волноваться! Я не обсуждаю пациентов! Но хочу заметить, что ваша семья не единственная, кто столкнулись с таким недугом. Разве вы не хотите завести хорошие отношения с... - козлиная бородка доктора несколько раз дёрнулась прежде, чем он решился озвучить, - ... с начальником городской управы. Или с одним из богатейших купцов города?

- Много ты понимаешь, любезный! - осерчал тоже весьма не бедный помещик. - Дать ложную надежду и отнять её - гораздо хуже, чем не обнадёживать вовсе. Какие хорошие отношения? Да они меня со свету сживут после такого!

- Простите, господин Мраморов. Как доктор я это знаю гораздо лучше вас и никогда бы не обнадёживал безнадёжно больного. Но... - его бородка пять задёргалась, - ...разве вы не допускаете мысли, что Софья Васильевна поправится? Полностью излечится?

- Что, настолько позитивные результаты? - настала очередь Василия Лукича удивляться.

- В моей практике такое впервые. Я даже позволил себе посоветоваться с коллегами... - он вскинулся: - Конечно же без имён! «Пациентка М.» - не более того.

- «М.»? Кажется уже весьма прозрачный намёк, - нахмурился сердито собеседник.

- Что вы! Есть ещё Мармеладова, Михайлова и Морозова...

Доктор ещё хотел назвать несколько фамилий, но барин оборвал его гневной отповедью:

- А я погляжу, язык у тебя без костей... Врачебная тайна, говоришь? Хранишь? Не обсуждаешь?! Эх, кабы тебя не считали лучшим по этой болезни, я бы с тобой иначе поговорил!

Доктор сжался, представив, как угроза воплощается в жизнь, и его спина зачесалась от этой фантазии: дворовые Мраморова секут его на конюшне кнутами да розгами.

- Это всё незначительные людишки средней руки, вам совершенно не чета, - попытался оправдаться доктор.

- Откуда мне знать, к кому ты меня причисляешь?! - оправдание совсем не помогло, даже ещё больше рассердило Мраморова.

- Поверьте...

- Всё. Молчи. А то окончательно поссоримся.

Помещик помолчал минуту-две, после чего резко сменил тон:

- Надеюсь вы простите мою настороженность, - вежливое «вы» вернулось в речь. - Я нервенный, когда дело касается моей семьи.

- Что вы! Я всё понимаю. И вы меня тоже простите, господин Мраморов, увлёкся... не подумал... Сам не знаю, что на меня нашло...

- Да нет... Пожалуй, с купцом Феофановым я бы обсудил наше общее горе... Намекните ему как-нибудь между делом, что я не прочь видеть его у себя в имении. Пусть приходит с сыном. Я не ошибаюсь?

- Всё так, господин Мраморов, вы отлично осведомлены.

- Только сразу предупреди, что чудесного лекарства у меня нет. Просто поворчим по-стариковски.

- Конечно, конечно! Именно так и передам, - начал неистово кланяться доктор, пятясь к двери из кабинета.

- Скажите там кому-нибудь, пусть ко мне призовут магистра Фюме, - вместо «до свидания» бросил хозяин доктору.

Он специально выбрал такой титул, хоть сам Фюме и возражал: какая-то их цеховая иерархия не позволяет ему так себя звать, но Василию Лукичу так нравилось больше. Звучит солиднее.

Жюльен Фюме переспросил посыльного мальчишку, безотлагательно ли надо явиться, а тот шмыгнул носом, попытался заглянуть в лабораторию через бок мужчины и сказал:

- Доктор от барина вышел, да аж заикался. Так что мню, дело важное.

- Петруха, слыхал? Доктор. Со мной пойдёшь, - наставник понял тему разговора и решил, что пусть-ка и ученик отвлечётся от своих заквасок, дело явно его тоже касается.

Заквасками он назвал эксперименты парня с зерном разных сортов, а в особенности с тестом. Это ж надо до такого додуматься - стирать тесто в воде, чтобы отделить крахмал. А остаток нашпиговывал чесноком да укропом, варил и ел причмокивая.

Ещё и ему, хранителю тайных эссенций, предлагал попробовать. Мол, как мясо, один в один.

Француз только ухмылялся: много ли мяса крепостной в своей жизни едал. Но вслух такого не говорил. Впрочем, и от «угощения» отказывался, не хотел ни подтвердить, ни опровергнуть даже для самого себя.

Сначала он отнёсся к объяснениям ученика скептически: мол, земля живая, и хочу извлечь жизненную суть земли, а она победит болезнь.

Посмеялся, даже подзатыльник отвесил, но не сильно. Наставительно.

Однако, как оказалось, всё не так-то и просто! Сумел Пьер Констанс его удивить! Ох, сумел!

Он достал микроскоп Левенгука и показал, о чём говорит.

Капля воды, смыв с рук, с языка - всё оказалось населённым мельчайшими существами!

Алхимик попросил через отца образец мокроты больной, и там тоже нашлись особые «обитатели».

- Они пожирают Софью Васильевну изнутри, - так сказал парень.

И ему верилось.

Он начал вносить в рецепты поправки таким образом, чтобы составы подавляли активность этих существ.

То, что их убивает напрочь, к сожалению, не дают людям из лучших побуждений, так что эксперименты виделись долгими и нудными, прежде чем найдётся что-то такое, с чем можно работать.

Но сначала Фюме потребовал доказательств, что эта микроскопическая жизнь действительно может сама размножаться.

- Вот для того мне и были нужны тарелочки у стекольщика, - деловито объяснил парень. - Эти существа повсюду, даже в нашем дыхании. Потому просто смотреть - уже значит надышать лишнего.

Но доказал запросто - сразу предложил яичный белок в качестве среды для проращивания.

- В том сне видел, когда меня отравил Тишка, - сказал парень, когда алхимик тряс его за плечи так, что голова болталась из стороны в сторону.

Тонкие сферы, сферы и идей, и категорий - для алхимика это не такая уж абстракция. Так что он в такое объяснение легко поверил. Кто знает, где скиталась душа Пьера, пока тело страдало от яда? Да и то, что такой побочный эффект у универсального противоядия есть - это тоже не секрет.

Поэтому приглашение ученика на разговор о лечении Софьи Васильевны - это не формальность. Парень проявлял изрядную самостоятельность и, возможно, мог даже быть чем-то полезным.

И Василий Лукич не возражал.

Предложил месье Фюме сесть, а Петруха привычно встал у того справа за спиной.

- На днях ко мне придёт в гости мой давний знакомый. У его сына та же беда, что и у моей Софьюшки... - начал Мраморов твёрдым голосом, не подразумевающим возражений. - Хочу, чтобы вы его осмотрели как бы невзначай, как вы, я знаю, умеете.

- Сделаем. Что-то ещё? - коротко спросил Фюме.

Не из грубости, просто мыслями он ещё пребывал в своём эксперименте.

- Хотел уточнить... То, что вы говорили про посуду...

- Нет, жечь не обязательно. Мы нашли несколько составов, которые неплохо могут... очистить её от признаков болезни.

Фюме повернул голову, вопросительно посмотрев одним глазом на Петруху.

- Приготовлю больше, - сказал тот. - Но лучше всё-же прокипятить с поташом.

- И этой дряни сделайте, которую на ватки капать надо, - поморщился Мраморов. - Скажу, что кровотечениями из носу страдаю. Вдруг болезнь у Феофановых злее Софьюшкиной?

- Исключать нельзя. Пусть слуги принесут нам ложку или кружку после гостя, - резюмировал Фюме. - Проверим.

Петруха согласно кивнул.

Слово вроде как перешло снова к хозяину, но помещик долго не решался спросить:

- А как дело с полным излечением?

- Пока не можем ничем порадовать. Поиск эффективного и безопасного, - Фюме сделал акцент на этом слове, - средства идёт, не останавливаясь. Я тоже подключился к работе. Лично. Почти не занимаюсь своими опытами.

Они нашли много средств, убивающих источник болезни, но большинство из них одновременно убьёт и пациента. Один из найденных антисептиков как раз и есть те капли на ватки, от упоминания которых морщился Василий Лукич. Но принимать вовнутрь это категорически нельзя.

- Я ценю это, мастер Фюме, - это за глаза Мраморов звал его магистром, а лично, после того как много раз поправили, вернулся к «мастеру». - И готов повысить вам жалование. Компенсировать нарушение нашей договорённости.

- Если бы дело можно было решить деньгами... - начал было француз, но тут же поправился: - Я не желаю вас обидеть, а потому приму вашу благодарность.

- Что ж. Тогда не смею задерживать, - попрощался с алхимиком наниматель, но традицию нарушать не стал: - Петруша, задержись-ка.

- Чистая правда, - ученик начал оправдывать учителя. - Больше времени проводит за изобретением того, что бы победило болезнь... Его внутреннему атанору это не мешает, только с неживой материей работает...

- Да я не о том, хотел с тобой говорить, - остановил его Мраморов. - Скажи, что ты лично думаешь. Найдёте лекарство?

Петруха опустил взгляд в пол...

- Стараемся... - начал он неуверенно. - Было бы больше времени - точно бы нашли!

- Про время ты и сам знаешь. Говорили уже на эту тему, - голос помещика, Петькиного хозяина, имеющего над ним полную власть, прозвучал холодно, даже угрожающе. - Ты же понимаешь, что ты мне не будешь нужен, если Софьюшки не станет? А что там докторишка лопочет о пользе науке - мне на то чихать!

- Я клятву дал, что секрет не выдам. Ни какая наука о том не узнает, - сказал невпопад Петруха.

Угрозу он понял, и она подействовала, но чем оправдаться не знал, вот и выдал, что первое в голову пришло.

- Мне до того дела нет, - Мраморов не кричал, как например, когда Петька уронил графин с водкой. Можно было даже подумать, что он и не ругается вовсе: - Петенька, ты уж постарайся. Береги свою жизнь. Тут, Петрушенька, или пан, или пропал... Так что тебе выбирать. А пропадёшь ты самым неприятным образом! - закончил угрозу владеющий Петькиной жизнью и только в конце позволил голосу немного усилиться почти до крика.

Он помолчал ещё минут пять, отвернувшись от дворового, глядя в окно, а потом бросил, не оборачиваясь:

- Ступай Петрушенька. Старайся. Сделай, что сможешь и даже чуть больше.

Могло бы показаться, что он сказал это безразлично, но от такого тона парня пробрал озноб.

На ватных ногах он вышел из кабинета и ещё четверть часа стоял в коридоре, успокаиваясь.

Как дошёл до лаборатории и вовсе не помнил.

Мастер Фюме уже успел погрузиться в свои опыты, стоял спиной ко входу, нависая над столом, что-то перемалывая в ступке.

Да и не было у него причин обращать внимание на ученика - он уже давно работает самостоятельно, а если помощь потребуется - спрашивает.

Откуда ему знать, что сейчас как раз вот такой случай, когда нужен совет?

Слова барина всё ещё гремели-звенели в голове, заставляя цепляться за любую, пусть и самую глупую и безнадёжную идею. Именно эта капля надежды подтолкнула к странному вопросу:

- Мастер Фюме, а что вы думаете о целебности разрыв-травы?

Перевести на французский вышло немного коряво... Точнее, дословный перевод звучал непонятно, а потому Фюме оторвался от своего занятия и переспросил:

- В смысле, заготавливать, разрывая траву руками? Вряд ли это уместно в случае Софьи Васильевны. Вот если бы...

- Нет, я не о том, - всё ещё крутящий в голове разговор с Мраморовым, Петруха посмел перебить наставника. - У нас в народе говорят, есть такая разрыв-трава. Весь год её не видно, растёт себе, а на Ивана-Купалу аккурат показывается. Три дня до того дня, и можно попробовать найти...

- Мраморов тебе угрожал? - вместо ответа на вопрос Фюме задал свой.

- Да не угрожал... Так, описал перспективы, - Петруха попытался объяснится. Говорит, будет Софья жива али нет, ты мне... я стало быть, не нужен будешь. Сам смотри, как свободу получишь в серебре, или вперёд ногами вынесут... А то и в болотце притопят. Рядом с тем гомункулусом...

- Он знает про гомункула? - удивился алхимик.

- Да это я не слово в слово. Смысл передаю, - Петруха заглянул в ступку мастера: поташ с солью мешает. Ничего интересного. - Так что там с разрыв-травой?

- Первый раз про такую слышу. Это ваши локальные мифы, у нас свои. Да вот только никто таких трав не находил. По крайней мере мне неизвестны записи о применении их в алхимии... Да и название уж больно... Ты уверен, что она, даже если ты её найдёшь, обладает лечебными свойствами?

- Ну... - вопрос поставил и самого автора идеи в тупик. - Так-то она вроде как замки да запоры разрывает. Но говорят, что если больного коснуться, то и его болезнь разорвёт. Не самого болезного, - на всякий случай, больше для себя уточнил он, рассуждая: - Ну, ежели хромой, то ногу не оторвёт.

Опытный алхимик подумал совсем не долго и ответил нейтрально:

- А что ты потеряешь, если не попробуешь? Чем этот эксперимент отличается от других? Сходи, поищи траву. Мне и самому любопытно. Тебе понадобится моя помощь?

- Я так думаю: испугается трава вашей чувствительности к эссенциям. Схоронится. Иначе давно бы старые мастера её описали.

- Какая-то логика в этом есть... Что ж, настаивать не буду, всё-таки это твоя специализация, а не моя, - настроение самого Фюме тоже заметно переменилось.

Не просто так он предложил помощь: понимал, что через Петруху наниматель и ему передаёт намёк. Кто станет искать залётного француза? Скажут: «Так вчера уехал! Вызов от бабушки получил, не то в Марсель, не то в Лион. Второпях собрался и ускакал. Сел на пароход или на баржу. Не, не знаем куда. Вроде, вверх по течению, а там сами ищите».

- А ты сам как? Продвинулся в оценке категорий? - на всякий случай уточнил мастер.

- Да бывает, что чую: вот это то, что нужно. Или: вот тут бы надо жару добавить. Умом не понимаю, зачем, словно Святой Дух али ангел какой моей рукой водит, как правильно указывает.

- Ладно. Только ты барину скажись, что пойдёшь за своей мандрагорой. А то ещё подумает, что убежать решил ночью, после того как он тебя напугал... Хм... Пойдём-ка лучше вместе. Я за тебя поручусь.

Василия Лукича уговаривать не пришлось. Добро дал. Сказал, что даёт полную свободу. Действий, конечно, а не личную. Надо срочно в городе что-то закупить - действуйте без согласования.

Петруха поудивлялся такой покладистости на фоне предыдущего разговора, но решил, что роль сыграло поручительство Жюльена Фюме. А может просто барин хватается за соломинку... Впрочем, и сам-то он не лучше: тоже к травинке-соломинке тянется.

Наверное, барин почуял, какой решимости его дворовой набрался, что с нечистыми решил потягался, что чудесную траву стерегут. А то как иначе? Каждый бы по такой сорвал, будь всё просто.

Эх, не оказалась бы та соломинка колючкой-занозой!

В назначенный день вся молодёжь пребывала в приподнятом настроении. Праздник же!

А вот Петрухе было не до веселья. Он рассказал наставнику про суть праздника. Не ту, церковную, про Иоана Крестителя, а народную, древнюю мудрость. Про «пережитки бесовской старины», как говорят святые отцы.

И начались у Петрухи тяжёлые деньки.

Мастер заинтересовался несколькими моментами: очищающей силой воды и огня костра; тем, что травы обретают больше целебной силы, а больше прочего - венком, которые девки плетут и по реке пускают.

- Это не иначе уроборос, - сказал он совершенно серьёзно. Неспроста его плетут не из цветов, а из лопуха да полыни.

- Ещё иван-да-марья и зверобой. Эти с цветочками, - вставил ремарку Петруха.

- Четыре компонента переплетаются и составляют круг. Тебе это ни на что не намекает?

Пьер Констанс, начинающий алхимик, попытался отрешиться от ятрохимии, от серно-ртутной теории и спагирии как основного метода, попытался припомнить, что там Зозима писал, основатель из эллинов.

Чтобы мысли лучше текли, он усиленно чесал затылок, взъерошивая и без того непослушные волосы:

- Не получается мастер! - сказал он немного виновато, словно сам собрал неправильный рецепт венка.

- Объяснись? - приказал Фюме, и взял перо и лист бумаги, приготовившись записывать, что очень польстило парню. Тот заулыбался было, но под строгим взглядом учителя вернул себе серьёзность.

- Так баланса нет. Положим, полынь - она горькая, жгучая. Нечисть гоняет. То есть по всему выходит, что огонь как стихия, сухой жар. И сера как принцип.

Петруха сделал паузу, дожидаясь когда мастер допишет.

Продолжил:

- Со зверобоем просто - это солнечный огонь, тоже горький. И цветы - что огоньки. По принципам - это есть ртуть и сера... Летучесть и активность.

- Лопух - это вода? - почему-то вдруг ученик и учитель словно поменялись ролями...

Пожалуй, нет, не настолько. Скорее стали равными на миг. Коллегами, держащими совет.

- Отчасти. На первом месте всё-же земля, а с водой можно связать через общую водянистость стеблей.

- Я подумал о форме листов - они как чаши. Роса, наверное, в них собирается, - дал своё объяснение француз.

- Ну, так и запишите: Земля-Вода. Стало быть, опять двойная стихия. А принцип - соль: тяжесть и устойчивость.

- Остался последний... Как его там?

- Иван-да-марья... Не знаю как по-вашему... И у доктора Паперса её нет... И в других книгах. Цветочек двойной, оттого так и назван. И суть мне непонятна. То ли воздушная стихия, то ли двойная: огонь и вода... Покажу потом. Как увидите, мастер Фюме, так сразу поймёте, отчего так думаю.

Наставник кивнул, не отрываясь от записей, и односложно поторопил:

- Принцип?

- Так переходный, соединяющий, - Петруха представлял собой вид ученика, коего профессор завалил на экзамене. - Баланс серы и ртути?

Спросил, не утверждал.

- Посмотрю потом, - Фюме ещё находился внутри записей, а потому ответил односложно.

Петька уже давно закончил говорить, а мастер всё ещё что-то писал, чёркал, рисовал и наконец явил результат терпеливо дожидавшемуся любопытному парню.

Схема, с её надписями на латыни, походила на магический круг в три слоя. Если не знать, что алхимик нарисовал обычный девичий венок и дал к нему пояснения, то можно было бы подумать, что он собрался призывать нечистого.

Петьке-то ясно, что не было там ничего подобного, сходство только внешнее. Кто ж виноват, что венок круглый? Вот и вышло похоже на то, как в колдовских книгах рисуют. А в чертеже Фюме нет ни имён нечистых, ни знаков оккультных - только разложение на серу, соль и ртуть, да пояснения на латыни.

- На вот, глянь. Только не запоминай пока. Попроси кого-нибудь из красавиц сплести, да принеси мне, я уточню сначала, - француз запнулся: - Да постарайся, чтобы не поняли превратно! Мне слухи вокруг своей персоны не нужны.

- Так ходят уже слухи-то. Ещё и меня чернят. Говорят, что неправильный вы, мастер Фюме, раз девкам под юбки не лазите.

- Эм...м... - у алхимика челюсть отвисла.

- Да я пытался сказать, что у вас пост и воздержание, чтоб опыты проводить чистым телом и душой. Ну, как церковный, стало быть... Так не верят... Вы бы это, мастер, спортили какую, а? Они сами желательные. Вы мужчина видный.

Жюльен Фюме плюхнулся на стул, ошарашенный:

- Куда я попал? Что за дикие нравы?! - пробормотал он.

- Да-да, - Петруха услышал только про нравы. - Аккурат на Ивана-купала будут через костёр в одних нижних сорочках скакать. Выберите себе, какая по нраву, и спортите! А ещё лучше двух. Тогда точно судачить перестанут!

Наконец заезжий француз взял себя в руки и рявкнул:

- Отставить пустой трёп, ятрохимик Пьер Констанс! - бегом собирать образцы!

Петруха вытянулся по струнке, но вдруг хитро ухмыльнулся:

- Сейчас-то я всё соберу, но в полночь-то разрыв-травой занят буду. Так что вам, мастер, самому придётся собирать ту партию. Ох, чую, словят вас девки да в кусты затащат... Готовьтесь!

Петруха едва увернулся от летящей в него ступки, оставляющей за собой в воздухе пыльный след от почти перемолотых ингредиентов.

Но настроение у него от этого только улучшилось. Даже подзабылось, что ему барин говорил.

Глава 8

Петруха взглядом проследил, как с горы скатывается подожжённое колесо от телеги. Отметил про себя, что это символ солнцеворота, вздохнул и побрёл в сторону леса. Того самого, в котором прячется Агашкино болото - недоброе место, годящееся разве что на то, чтобы в нём злобного гомункулуса утопить.

Куда пропал Фюме он не знал, надеялся, что тот хорошо проводит время. Вон как глаза блестели, когда смотрел, как девки через костёр прыгают. Даже его затащили, прыгнул разок.

«Для исследования очистительной силы огня», - так сказал с совершенно серьёзным видом. Видать много её, этой силы, раз морда французская такая довольная стала.

Теперь ещё воду исследовать осталось, да убедиться, как в ней девки очистились...

Нет, не помогало. Не прогнали эти фривольные мысли тревоги, даже образ-фантазия как Жюльен Фюме в сорочке через костёр скачет, и тот не мог отвлечь от рискованного дела.

Как никак придётся иметь дело с нечистью!

Петруха весь праздник Ивана Купалы просидел в сторонке от общего веселья, ведь говорить-то нельзя, а не то спугнёшь разрыв-траву. Вот и потерял своего наставника, «собирающего образцы».

Дело добычи волшебного растения - сложное. Толком-то ведь ничего про него неизвестно. Может вон та трава была ею, а он взял и затоптал?

Вряд ли конечно...

Да и рецепта добычи нет.

Вот, например, сказано, что идти надо спиной вперёд. А когда разворачиваться? Когда только в лес войдёшь или подольше можно прямо пойти?

«Один чёрт не видно ни зги», - решил Петруха и развернулся.

Ориентировался по звуку. В ночной тиши долго слышался смех деревенских. То весёлый, то пьяные выкрики. Кто-то даже орал: «Убивают!», - но то, наверное, не серьёзно. Слишком быстро успокоились, не было после криков дерущихся.

Однако, довольно скоро звуки людей стихли - в лесу голоса далеко не распространяются.

Сначала шёл по ветру - дуло как раз в нужную Петьке сторону. Но вскоре настал полный штиль, ветер стих. Но почему-то звуки не исчезли: деревья продолжили скрипеть, хотя их ничто не качало. Осины трепетали своими двухцветными листочками, но с чего бы?

Запах свежей травы сменился чем-то болото-противным, хоть до болота было ещё очень далеко. Да и ветер в другую сторону. Был. Теперь-то его нет.

«Только бы не обернуться!», - пробормотал Петруха и кинул щепоть соли через левое плечо.

«Не перепутал», - мысленно похвалил он себя.

Соли он взял два вида: одну, четверговую, достал из-за иконы в своей каморке, а вторая - очищенная алхимическими методами в лаборатории.

Правда, перепутал. Не помнил, какая в каком кармане. Но зарок не перепутать себе давал не о том.

Всем же известно, что за правым плечом стоит ангел-хранитель, а за левым - бес-искуситель. Не просто же так в случае чего через левое плечо плюют - то бесу в морду.

А коли в ангела попадёшь, только хуже сделаешь.

И соль швырять надо через левое - чтобы бес не попутал.

«Интересно, а чистой соли ангелы боятся или радуются ей?», - подумал Петруха, но экспериментов ставить не решился. Утихли странные звуки - и то ладно.

Сделал три шага - пугащие, неуместные звуки снова вернулись.

Бросил соль - пропали.

«Значит, всё верно, - сделал вывод Петруха. - То нечисть шепчет».

Правда, он ожидал, что этот шёпот будет человеческим голосом, нормальным языком. Ну или в крайнем случае - на латыни. Ведь по преданиям его должны не только пугать, но и искушать обернуться.

Три шага, бросок соли. Ещё три шага. Ещё щепоть полетела через плечо.

«Вот, говорят, что найти цвет можно по тому, что он всю влагу на себя забирает, - ругал про себя Петруха пересказчиков баек. - А как мне увидеть эту сухую дорожку среди росы, когда не видно ни зги в полночь-то?»

А нечистые подслушали мысли, да подставили подножку!

Запнулся не то за запутавшуюся меж собой траву, не то за корешок. Упал, думая только о том, как бы не повернуться случайно и не испортить начатое дело.

Он ощупал траву и понял, что близко к цели: трава сухая, без росы!

«Видать бесовская охрана специально с ног сбила, последний отчаянный шаг!»

Через десять шагов остановился. Умения учителя он так и не перенял, но точно знал, что на месте. Как говорил ему Фюме, он уже близок. Чувствовать эссенции может, не хватает только понимания, слабый неопытный разум не умеет оформлять предчувствия в настоящие мысли, потому как защищает его.

Говорит, что поднимался он как-то по лестнице винтовой с приятелем, а тот возьми да и скажи:

- Вот ноги вроде сами идут, так? И не запинаемся. Странно, да?

И сверзился тут же, растянулся. Пришлось Фюме его на себе тащить к костоправу. А всё почему? потому что его, дурака, разум тоже оберегал: когда ты не способен не только понимать, но хоть мало-мальски управлять процессом, то уж пусть лучше всё происходит «само», нежели вмешаешься и сделаешь непоправимую ошибку.

И вот стоял Петруха посреди тёмного леса со щепотью соли, готовой к броску в нечисть, и не знал, что делать.

Место - то, чует. А где трава? Которая из них?

Способ-то у него есть, придумал, пока к пути готовился, да уж больно он страшен: обмануть нечистого.

Ежели рвать травинку обычную, так племя бесовское и не дёрнется. А нужную - оберегать будет.

Решиться никак не мог и просто сел, посидеть-подумать.

А думал вот о чём: это хороший шанс. Одно дело уловить отголосок эссенции в совершенно обычном предмете, и совсем другое - если особые качества сильны.

Нужно лишь позволить духу «ощупать» всё, что есть вокруг. Точнее, дух внутренний должен прикоснуться к духам вещей вокруг - иначе никак.

И вот сидел он и пытался настроиться. Не раз такое проделывал, когда готовил вытяжки для Софьи Васильевны. Чаще всего его мастер Фюме контролировал, потому как сам он мог и сбиться, начать думать не о том, и тогда вся варка шла коту под хвост.

Ведь мало просто нагреть воду с хвоей, нужно ещё и вложить в неё правильные категории. Через созерцание самого предмета или его символ. Скажем, чтобы наделить состав лунными свойствами, не обязательно видеть Луну на небе, порой и алхимического символа её достаточно. Но не всегда - этого пока Фюме даже объяснять не стал, сказал, что когда научишься чувствовать суть вещей, тогда сам поймёшь. А сейчас, мол, и не зачем.

Иногда Петрухе казалось, что что-то чувствует, но в следующий момент опять вроде как и нет травы.

Не то разрыв-трава от него прячется, не то нечистый путал.

Петруха подумал немного и решился реализовать одну из заготовок супротив бесовского племени: очертил круг, за центр принимая то место, где ему чаще всего казалось, что вот там нужная травинка растёт.

Нож взял в лаборатории. Не какой-то там кухонный тесак, а настоящий алхимический инструмент, с разными символами, очерченными на лезвии и ручке. От такого круг будет настоящий.

А когда закончил, то ошарашено плюхнулся на землю, округлив ничего не видящие в темноте глаза. И не удивительно: словно прозрел!

Во-первых, как-то вот понял, как тот круг замкнуть. Это ж не чернилами на белом листе выводить, тут и днём-то не пойми как его вычерчивать: и трава, и дерева - всё мешает.

Ан нет, сумел!

А когда очутился внутри того круга, то и разрыв-траву почуял! Помогло, не смог нечистый больше путать.

Всё так же пятясь, опасаясь растоптать, подошёл к нужному месту и схватил целый пучок травы. Боялся, что ускользнёт, схоронится.

Нет, в руке она, это точно. Но рвать не спешил: нужно что-то взамен отдать. И к этому он подготовился. Предмет не может быть какой-то безделицей. Пуговицу оторвать и отдать - то не подойдёт.

Потому Петруха решил оставить полушку. Не какую-то любую, а из тех денег, что ему мастер Фюме дал в качестве благодарности за поход с ним по Костромским лавкам.

Первый заработок как алхимика. Имеет для него не денежную ценность, а как память и символ. К тому же, она металлическая.

Оставил монету сказав слова заветные:

«Господи, благослови, земля, отпусти. Рву не просто так - на доброе дело! Софье Васильевне лекарство буду готовить!»

Только после этого решился посмотреть на траву. Да ничего не увидел. Не светится она, так что не отличается от всего пучка, что в кулаке оказался. Да и света от звёзд и далёкой луны мало, чтобы в лесу что-то разглядеть.

Осторожно подрезал землю, чтобы не повредить корни. Как доктор Парацельс учил мандрагору срывать.

А потом...

Потом он проснулся от того, что солнечный лучик в глаз светит, да муха или паучок по щеке полз.

- А!!! - заорал парень. - Неужели привиделось!

Первой мыслью было, что пока сидел на земле, да пытался духом почуять разные качества трав вокруг, закрыл глаза, чтоб ничего не отвлекало, вот тут сон-то и сморил!

Панику едва-едва удалось успокоить, отогнать образ недовольного барина Мраморова.

Да и пучок травы с комом земли на корнях, который он сжимал в руке, вроде бы помог успокоится.

А вон и нож, рядом с ямкой вырезанной в земле.

Стало полегче.

Боязливо попробовал прикоснуться своим духом к траве в руке: не уволок ли нечистый, пока Петруха спал?

И снова поплохело! Ничего не почуял. Трава как трава!

Поначалу растерялся, запаниковал, а потом решил: эксперимент же. Какой-никакой, а вон он - результат. Надо учителю предъявить: в своё чутьё к алхимическим качествам Петруха пока ещё не верил.

Тяжело вздохнул, положил находку в специальный мешок, который ему Фюме дал, - на нём особые знаки нарисованы, имеющие отношение к очищению.

Убрал как есть, вместе с комом земли - она тоже должна быть непростой, раз в ней чудесная трава выросла.

Осмотрелся.

Совсем недалеко ушёл-то, оказывается. А ещё боялся заблудиться. Вон, даже просвет меж берёзок виден. Видать, кругами ходил. И вправду бес путал.

Вздохнул тяжело и побрёл восвояси.

Потом подумал-подумал, остановился. Повернулся к тому месту, перекрестился, поклонился в пояс, и опять перекрестился.

Вот теперь уже можно и докладывать о провале.

Только его доклада не ждали: ни свет, ни заря к барину приехали гости, и они устроили чаепитие на веранде.

Понятно, отчего в дом не пригласили дорогих гостей - то был купец Феофанов с сыном. Тем самым, чахоточным. Компанию Мраморову составил козлобородый доктор, Жюльен Фюме и каким-то образом к этой компании прибился незнакомый святой отец.

- Беги переодевайся, да хоть покажись барину, - грозно сказал Петрухе старший дворовой. - С утра тебя ищут. Я уж думал ты убёг. Если бы француз твой не вступился, то уж псов в погоню спустили бы.

А псы у Мраморова статные, да и ищейки знатные! Эти бы точно нашли и порвали. Сам Василий Лукич не великий любитель охоты, но ради приличия держит небольшую псарню.

Естественно, Петруха поспешил исполнить указание, привёл себя в порядок и подошёл к столу, с поклоном сказав:

- Чего изволите, Василий Лукич?

- Встань, постой, не до тебя пока. Ежели понадобится, поможешь месье Фюме с переводом на французский, - недовольно махнул рукой помещик в сторону алхимика и стал чуть менее сердитым, когда увидел, что поняли его правильно.

Петруха встал позади француза, как всегда справа, и стал присматриваться к болящему.

Оба гостя были одеты не по парижской моде, а в русские одежды, почти такого же кроя, как и то, что на Петрухе. Только ткани изрядно дороже, так что даже не смотря на простону фасона, за крепостных их не примешь.

Феофанов-отец уже очень не молод, окладистая борода и голова давно седые.

Сын же примерно сверстник Фюме, ему, наверное, около сорока. Сказать точно трудно - всё-таки болен по-настоящему. Да и странного типа усы не помогали определить годы.

Разговор они, видимо, вели уже давно (или присутствие священника не давало возможности говорить открыто), так что уже перешли от непосредственно дела к обсуждению слухов. Коснулись каких-то общих знакомых, о ком Петруха слыхом не слыхивал.

Просто старался не прислушиваться, а вместо этого пытался ощутить, какие категории могли бы пойти на пользу Феофанову-младшему.

И вот какое чудо: он, кажется, продвинулся. Объяснить словами он этого не мог, но определённо мог сказать, что младшему (который, должно быть вдвое старше Петрухи) не хватает в теле земляного элемента. В остальном, кажется, вполне себе сбалансированная конституция.

Священник, судя по большому кресту, не из последних в Костроме, в разговоре почти не участвовал, а кидал какие-то странные взгляды то на Фюме, то на Петруху.

Парню стало как-то не по себе: он почувствовал, что святой отец как бы коснулся его духа, и кажется, что оценил его как-то. Не по-алхимически, как мастер Фюме учил, а на свой манер: не грешит ли часом, не водится ли с нечистым?

- А что мирянин Фюме думает о вере во Христа? - вдруг спросил он ни с того, ни с сего. Вроде и не к месту совсем.

Помещик и купец тут же перестали перемывать кости знакомцам и насторожились.

- Вопрос он задал по-русски, да ещё и со специфическим окающим говором, так что Фюме поднял глаза на Петруху.

Тот услужливо перевёл на французский, чем немало удивил обоих Феофановых, а Мраморов довольно улыбнулся: мол, вон какие у меня крепостные, языками владеют.

- Католик. Я не поддержал безбожных революций, - ответил Фюме с сильным акцентом, но по-русски.

Петруха тогда не понял, отчего барин так прищурился, только потом совершенно случайно узнал, что та революция, что упомянул Фюме, была больше тридцати лет назад. То есть он постарше, чем выглядит, небось омолаживающий порошок ложками потребляет.

- А не хотите ли помолится среди братьев во Христе? - задал священник очередной странный вопрос.

- Отец Харитон, - возмутился Феофанов, - так он же сказал, что не нашей веры, не православной!

- Я узнать: наш молельный дом Кострома нет, - француз встал на сторону купца. - Молиться можно и самому.

- Книга одна, трактовки разные, - Петрухе показалось, что в голосе святого отца появилась какая-то хитреца.

- Одна-то одна, - вступился Мраморов, - да я слыхал, что наш синод объявил Папу Римского еретиком.

- Не было такого, - парировал священник, но не очень категорично. - Хотя в богословии нашем такое мнение главенствует. Но бумаги нет. Разве что может какой поместный собор предавал его анафеме во времена старые.

На всякий случай Петруха пересказал слова священника для Фюме. Он и сам не сразу уловил смысл. так что посчитал это необходимым.

- Так я и не папу зову храм православный посетить, а мирянина Юлиана, рожденного во Франции и доступа к вере православной не имевшего. Посмотрит на наши обряды, пение хора послушает.

- Да разве так можно, отец Харитон?! Ты его ещё к причастию пригласи! - купец возмутился было, хотел вскочить даже с места, но потом посмотрел на сына, вспомнив, зачем они здесь. Что он зависим от милости этого французишки. Осел. Замолчал. Но ноздри раздувались, как у загнанного коня.

- Ну ты не преувеличивай, Миронушка, - отмахнулся священник. - К алтарю не зову, не крещёный он. А чем он отличается от оглашенных-то? Нешто им запрещается в храм войти?

Купец помямлил что-то, не произнося ни звука, а отец Харитон обратился уже к Фюме:

- В эту субботу жду. Вон, вместе с Мироном да Саввой и приходите, - батюшка повернулся к Мраморову: - Тебя не зову, у тебя свой приход, не хочу ссорится с отцом Василием.

- И на том спасибо! - ответил Мраморов довольно. - А там, гладишь, и он смягчится, и к себе в храм допустит.

- Вот и ладно, коль зла не держишь, - священник сделал вид, что и не пытался ввести Фюме в общество, продавив коллегу на изменение порядков в его приходе, чтобы потрафить помещику.

- Как можно, отец Харитон! - Василий Лукич поспешил заверить только в наилучших намерениях.

- На том и порешим, - кивнул Харитон.

Указал на Петруху, обращаясь к Феофанову-старшему.

- Мальца с собой возьмите. Без него говорить может быть трудновато. Ты ж крещёный, паря? Нашенский?

- Православный, - сказал Петруха, перекрестившись, неистово тыкая в себя перстами. Ему стало немного обидно, что за своего не признали.

- Уж больно ловко по-ненашенски балакаешь, - пояснил священник причину сомнений.

- Так... Токмо стараниями барина нашего, Василия Лукича. Не забижает нас, люд православный, - невпопад ляпнул Петруха и густо покраснел.

- Ну, полно оправдываться, - повысил голос Мраморов. - Сделаешь, как сказал отец Харитон. Понятно? - и добавил уже ласково: - Если месье Фюме не против.

- Не против, - на вопрос, заданный на русском, француз ответил так же.

- Богу угодно согласие, а не раздор, - сказал священник, вставая.

Тяжёлый крест зацепил тонкую чашку из тонкого фарфора. Не разбил, а только опрокинул, разлив остатки чая. Пятно пошло по скатерти.

- Мелочи, - махнул рукой хозяин дома. - Пустячное дело.

Когда гости ушли и Фюме, и Василий Лукич разом потребовали отчёта у Петрухи. Правда, для начала втроём переместились в кабинет, от лишних ушей подальше.

Тот рассказал всё как есть, ничего не утаивая, иногда приукрашивая в общем-то простую историю своими домыслами.

Именно на это и обратил внимание Фюме:

- Стало быть, сорвал нечто волшебное, а это оказалось простой травой? - выдал он сухую суть после долгих сбивчивых объяснений.

- Выходит, что так, - ответил парень, тяжело вздохнув.

- Так ведь есть же способ проверить, - помещик потёр руки. - Тащи сюда траву, да возьми с собой замок амбарный.

Петруха сразу понял, что за поверка, и повеселел, надеясь, что может сработает как в сказке.

Честь испытать доверили хозяину поместья.

Тот не стал вынимать из мешка всё содержимое, ком земли оставил в нём, только закатал края, выставив полностью только зелёный пучок травы наружу.

Посмотрел на Фюме, на Софью Васильеву и Раису Сергеевну. Петруха не знал, откуда взялись женщины Мраморовы в кабинете: когда уходил, не встретил их по пути, а когда вернулся, они уже были тут.

Покраснел, увидев Софью, но не из-за неё самой, а потому что в памяти всплыл образ Сони из сна.

Фюме заметил его реакцию, но отреагировал индифферентно. А вот когда мешок с защитными знаками открыли, от глаз его ученика не укрылось, как в глазах хранителя тайных эссенций появился живой интерес. Стало быть, учуял что-то, укрепив надежду в успехе у Петьки.

Мраморов собрался с духом, будто тигр в цирке перед прыжком в горящее кольцо, и коснулся запертого замка, прошедшего через руки свидетелей: каждый из присутствующих предварительно подёргал за дужку, убедившись, что заперт.

К траве помещик прикасаться не решился - всё-таки в названии есть «разрыв». Держался за мешок. Да и не знал никто, кроме, наверное, Фюме, какая травинка из всего пучка та самая.

Едва трава коснулась замка, лежащего на столе, что-то щёлкнуло и душка едва-едва дёрнулась.

Помещик отпрянул, вздрогнув от щелчка, опасаясь слишком бурного «разрыва».

Дамы ахнули. Полтора алхимика с любопытством придвинулись ближе.

- Пьер, проверь, - приказал старший, полноценный, половинке алхимика.

Парень взял замок в руку, потянул за дужку, и дамы ахнули во второй раз: он и правда открылся!

Это не какие-то ярмарочные фокусы - настоящее волшебство. Они сами убедились, что дужку не сдвинуть!

Однако, даже сквозь гордость и успех, Петруха заметил, как Фюме изменился в лице. Подозревая худшее, он попросил:

- Дозволите, барин, второй раз попробовать?

- Пробуй, - Мраморов поставил мешок на стол и сделал шаг назад.

И опять настало время ещё раз ахнуть:

- Да кто ж мог знать, что разрыв-трава одноразовая? - завопил Петруха, не стесняясь господ.

Его не отругали, сами чувствовали то же самое. Особенно Софья Васильевна. Она даже недобро как-то косилась на отца: мол, не замок надо было открывать, а из меня хворь изгонять.

Но одновременно понимала, что не дозволила бы коснуться себя без проверки такой опасной штукой.

Островком спокойствия оставался только хранитель тайных эссенций:

- Как Пьер попросил, так оно и вышло, - сказал он.

На него уставились с непониманием, а на Петруху - с угрозой.

- Трава изначально не обладала целительными силами. Эссенция, способная изгнать болезнь - в земле.

- Стрептомицин? - спросил тот непонятное, видимо, на алхимическом.

- Выходит, что так, - ответил мастер.

Глава 9

Пока Петруха варил снадобья для Феофанова-младшего, всё время косился на Фюме. Тот после Купальской ночи преобразился. Стал каким-то более благодушным.

«Видать изрядно покуролесил», - решил ученик, но тут же сосредоточился на процессе - неправедные мысли могут повлиять на малое делание, испортить продукт.

- Смотри на колбу, а не по сторонам! - учитель тоже заметил, что Пьер рассеян, и наставил его на путь истинный, одновременно подтверждая правоту младшего: обошёлся без уже привычного подзатыльника.

Ученик оказался прав и в оценке больного: новому пациенту не хватало элемента, это подтвердил мастер, а потому пришлось варить для него отдельные снадобья.

С точки зрения непосвящённого - рецепт тот же, что и для Софьи Васильевны, но для понимающего в алхимии разница очевидна: насыщается продукт совсем другими качествами.

В качестве топлива взяли каменный уголь, а не спирт: первый как раз огонь земли, а второй - огонь воздуха.

Спешил, нужно было успеть до субботы, когда встретятся с Феофановыми. Фюме поставил Петрухе цель отдать тинктуры им из рук в руки, а не через посредничество доктора.

Успел, и даже не в ущерб качеству.

Правда, в пролётке, присланной купцом в поместье, никого кроме возницы не было. Учитель и ученик тряслись всю дорогу до Костромы вместе, с каждой кочкой понимая, отчего принимающая сторона отказалась от удовольствия прокатиться за город.

- Зато лекарство перемешается лучше, - пошутил Петруха, а мастер так на него зыркнул, что молчали аж до самого дома Феофановых.

Он располагался как раз среди той самой единственной каменной рядной улицы, которая напоминала города Европы тем, что между соседними домами не было промежутков.

А дом как дом, такой же как соседние, чуть в стороне от Муравьёвки - так прозвали холм, по склону которого проходит Нижняя Дебря.

Алхимиков пригласили вовнутрь, где и состоялось вручение.

- Пьер, расскажи, - сказал по-русски Жюльен Фюме.

- Я подписал пузырьки, не перепутаете. Но имейте ввиду, что дозу по сравнению с Софьей Васильевной следует удвоить. Мужчина покрупнее будет...

- Не про то, болван, - отругал Фюме, вызвав оскал жёлтых прокуренных зубов Саввы.

- Курить бы не надо, - сказал Пьер, заметив это, и улыбка сменилась на гнев. Но ударить чужого крепостного, да ещё и помощника изготовителя лекарства, даже скорый на расправу купеческий сын не решился.

Чтобы снизить накал, учитель сам отвесил подзатыльник ученику, от чего в глазах обоих Феофановых появилось довольство: вот он, порядок. Хоть и француз, а понимает, как быть должно.

- Он должен был предупредить, что это не исцеление, а лишь отсрочка, - с сильным акцентом Фюме начал говорить за Петруху. - Побоялся он сказать такое, прошу простить.

Вслух Савва и Мирон ничего не сказали, но понятливо покивали.

- А можно ли рассчитывать на настоящее лекарство? - с толикой страха в глазах уточнил Феофанов-сын.

- Работаем, - коротко ответил француз. - Обнадёживать совестно. Пьер?

Петруха затараторил заученное:

- Для того и сделаны эти укрепляющие настойки, чтобы дать срок дождаться готовности настоящей тинктуры. С Божьей помощью, да с мастерством мосьё Фюме, шансы есть.

Как только сказал, так сразу на улице ударили в колокола.

Хозяева переглянулись, посчитав это хорошим знаком, и Савва протянул Фюме конверт:

- Извольте принять. Благодарность за старания.

Тот посмотрел на Петруху, который сказал по-русски:

- Надо принять. Наша традиция, нельзя обижать, ведь от всей души благодарят... Ой! - и повторил то же самое на французском.

Купцы были крайне довольны и даже переменили планы: они хотели ехать отдельно от француза, но передумали и загрузились в одну карету, которая за пять минут доставила всех четверых к собору Успения Пресвятой Богородицы в Костромском кремле - главной церкви всего города, имеющего статус кафедрального.

- Сейчас лето, богослужения отец Харитон там проводит. А зимой в Богоявленском, - пояснил Савва покашляв в платок.

- Извольте в эту склянку положить, Савва Мироныч? - Петруха подал колбу младшему Феофанову, а тот дождался разрешительного кивка отца и только потом засунул платок в ёмкость.

- Мастер Фюме проведёт исследования, как болезнь реагирует на тинктуры, - пояснил парень, запечатывая.

Естественно, признаться, что это сделает он сам, было невозможно. Тут вопрос и репутации, которой у него не просто нет, а она ещё и отрицательная.

Ну и успокоить надо, что не для порчи берётся - в народе верят, что с помощью волос, ногтей и телесных жидкостей можно порчу навести... Впрочем, кто станет тратить время и силы на чахоточного-то? И так...

Неловкий момент только замялся, а уже пришло время выходить - поездка в карете нужна была больше для статуса, нежели необходимостью: в экипаже пять минут, а пешком, напрямки - десять.

- Здесь хранится главная святыня Костромского края - чудотворная Феодоровская икона Божией Матери, - сказал Феофанов-отец, размашисто крестясь и кланяясь. - Кто-то говорит, что её написал сам евангелист Лука, а я мню, что она нерукотворна, ибо обретена она чудесным образом, со знамениями в небе.

- С этим образом князя Михаила призвали царствовать над нами, - расширил справку Савва.

- А что за чудотворная? - уточнил Фюме.

Он тоже осенил себя крестным знамением, но, будучи католиком, завершающий жест сделал в противоположную сторону. Савва не обратил внимания, а Мирон заметил:

- Петруха, объясни-ка мосьё, что у нас в другую сторону крестом себя осенять полагается.

Парень конечно, перевёл, хоть и так уже знал, что француз ответит. Они тоже это обсуждали, ведь Фюме приступал к алхимической работе тоже только после молитвы, и они с учеником даже устроили небольшой спор, влияет ли молитва на результат?

Католик произносил слова «Отче наш» на латыни и крестился по-своему, а Петруха - на церковнославянском, и крест накладывал по принятой на Руси традиции. Ныне принятой, щепотью, тремя перстами, а не как старовер.

Ни к чему тогда не пришли, оба имели аргументы и «за», и «против».

- Мастер Фюме говорит, что знает, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, и внутри будет поскромнее, но обещать не станет. Прежде спросит мнения отца Харитона, - отчасти перевёл, отчасти насочинял Петруха.

Однако, поговорить с ним не удалось - тот вёл службу, так что не до бесед было священнику.

Да и купцам это уже не было важно - внутри церкви они разошлись. Феофановы - в одну сторону, а учитель и ученик - в другую.

Фюме хотел лично увидеть чудотворную икону.

Правда, подойти к ней вплотную не удалось из-за толпы страждущих, в основном просящих исцеления.

- Знаю, что слепым вернулось зрение. Слыхал, что одержимость лечит. Говорят, прошлой зимой из одной бабы прямо тут смрадный дым пошёл - нечистый так вышел. Про кожные недомогания тоже поговаривают.

- А чахотка? - спросил Фюме шёпотом, чтобы никто не услышал, что он иностранец.

Он покрутил головой, словно ожидая увидеть тут кого-то знакомого. Но Савва не подошёл, а Софья - Мраморовы относились к другому приходу.

- Не слыхал такого. О здравии детей молятся, да порядка в семье просят у иконы, - закончил доклад Петруха.

- Значит, ничего не получат, - резюмировал французский алхимик.

- Отчего же? - выпучил глаза парень.

- Икона - это изображение, не более. Просить надо не у неё, а у Бога. Можно считать, что тут, рядом с ней, он просто лучше слышит.

- А ведь я что-то такое слыхал... На проповеди батюшка говорил, как не впасть в грех идолопоклонства и язычества... Токмо не в этой церкве, - Петруха почесал затылок. - И святым молиться грешно. Надо их просить молиться вместе с нами богу. У них голос чище и громче, и сами они ближе к Нему.

- Точно так. Все истинные чудеса только от Него и не от кого боле, - кивнул Фюме.

- А Опус Магнум? - не унимался младший.

- Наша работа не чудо, а ремесло, пусть и тайное, - ответил хранитель тайных эссенций. - Скажи-ка лучше, чего икона такая чёрная? Не горела ли?

- Бывало. Этот образ неопалимым считают. Храмы несколько раз горели, но образ Богоматери всегда целым оставался.

- Это от свечек, да от воска, - какой-то мужчина, стоящий рядом, вмешался в разговор. Французский его был хорош, но по одежде видно, что не из дворян. То ли разночинец, то ли лакей какой.

- Не совсем так, - парировал Фюме, авая намёк, что вопрос ученику задавал лишь для порядка, а ответ знал. - И это тоже, но главная причина темной поверхности - потемневшая олифа. Ею когда-то покрыли краски для защиты, но вот такая ирония - она же эти краски теперь и скрывает.

- Почернение, - про себя пробубнил Петруха. - А копоть - это примеси, которые надлежит удалить, чтобы достичь альбедо.

- И оклад из позолоченного серебра, - подбросил пищи для аналогий Фюме, когда они отошли от того, кто мог их подслушать. - Многие алхимики возрождения отождествляли Христа с Философским камнем. Ибо Он - самое совершенное, что есть в мире.

- А распятие? - Петруха прокрутил в голове библейскую историю в общих чертах, но далеко не всему нашёл аналогии по принципу «всё во всём». Впрочем, историю ту он знал не из Книги, а из проповедей, стало быть, фрагментарно. Церковнославянский мало кто понимал хорошо, и для дворового он был потяжелее французского. Иностранный-то в него вколачивали.

- Крест - это ось мира. Распятие - окончательная фиксация как владыки над ним. Финал опус магнум, отверждение.

Не понятно было, разделяет ли сам Фюме эту точку зрения. Он говорил буднично, вовсе не претендуя на раскрытие тайны или обучение.

- Посмотри на иконостас над алтарём. Вот тебе небесная иерархия.

Петруха медленно поднял глаза, а потом и вовсе запрокинул голову, чтобы осмотреть потолок - он тоже расписан, и там, на самом верху, изображены Отец, Сын и Святой Дух.

Но его взгляд тут же опустился вниз, к Фёдоровской иконе Богоматери.

Там, среди страждущих, выделялась женщина в чёрном платке. Она не молилась вслух, не прикладывалась к окладу, а просто стояла с таким видом, будто этот образ - последняя надежда. Больше у неё ничего не осталось.

Не мог не подумать о Софье Васильевне и Савве. Попытался найти его глазами, удивляясь, что тот так и не подошёл к чудотворной иконе.

- Ага. А вон очищение воздухом и огнём, - Петруха указал на отца Харитона, размахивающего кадилом. - Потом ещё будет и водой очищать. А причастие, получается - это трансмутация духа?

- В Петербурге мне показывали книжицу за авторством некоего Григория Сковороды. Примерно так там и написано. Но я бы не советовал погружаться в построение аналогий, - упрекнул ученика Фюме. - Ты недостаточно разбираешься ни в алхимии, ни в богословии, чтобы строить такие параллели. Судишь по внешним сходствам, а не по сути и смыслу.

- Каюсь, - Петруха перекрестился вместе со всеми прихожанами.

Фюме сделал то же самое, но по-своему, конечно же, на католический манер. Тот разночинец, видимо следил за ними, а кроме него никто не обратил внимания на неточность. Все были заняты другим: молитвой.

- Отстоим до конца? - спросил позволения Петруха.

- Придётся, - ответил француз, отвечая кивком отцу Харитону.

Тот, несмотря на то, что пел, улучил момент, чтобы поприветствовать приглашённых им едва заметным кивком. Если бы ещё и не взгляд в упор, можно бы и не заметить.

Отстояли службу до конца, и кажется, Фюме даже понравилось. Правда, Петруха не мог и представить, что.

Робко предположил сначала, что пение и дымный запах ладана, приносящий с собой очищение духа. Теперь, когда его навыки в духовной оценке шагнули вперёд, он мог чувствовать, как горящая смола, сопровождаемая песнопениями, действительно способствует духовной чистоте.

Потом решил, что ему (как и самому Петьке) нравится пение хора. Да и голос отца Харитона был хорош - басистый, бархатный, гулко раздавался, отражался от стен, и казалось, что именно он источник волны, колеблющей пламя на свечках и лампадах, а вовсе не случайный сквозняк.

А после и вовсе перестал гадать, решил спросить прямо, когда выйдут.

Как ни странно, но никому не было дела до того, в какую сторону крестится иностранец. Это редко, но замечали, но никто не осуждал. Только один старичок, стоящий вдалеке, посмотрел с упрёком... на Петруху. Мол, подскажи человеку, что он не так делает, раз сам знаешь, как правильно.

Парень предпочёл «не понять» говорящего взгляда.

Поговорить с отцом Харитоном так и не удалось - его обступили страждущие, прося личного благословения или совета.

Видя это, Фюме первым направился на выход.

Гулкая акустика, духота, задымлённая ладаном, полумрак - всё это резко сменилось на солнце летнего дня и свежий ветерок. Очень резкая перемена подействовала освежающе, и Петруха устыдился этой лёгкости: не наоборот ли должно быть?

- Отобедаете с нами? - Мирон Феофанов уже ожидал у кареты.

Петруха ещё внутри, в храме заметил, как купцы начали продвигаться ближе к выходу ещё до окончания службы. Боялся, что уедут без них и придётся ловить ямщика, чтобы добраться до имения.

- Ну вот, дело сделано, - бодро произнёс Савва Мироныч, оправляя сюртук. - Теперь можно и домой. Молебен отстояли - всё честь по чести. Так как насчёт обеда-то, мосьё Фумэ?

Они вместе залезли вовнутрь кареты, а Фюме поспешил отказаться:

- Работы немного прибавилось, - сказал он с намёком. Говорил по-русски. - Нужно возвращаться в лабораторию.

- Понимаю, понимаю, - кивнул Мирон. - Сам грешен: хоть и суббота, а всё оно сейчас придётся в бумаги погрузиться. Хорошо хоть есть, кому помочь, - он многозначительно глянул на сына, а потом на алхимика.

- Я стараться, чтобы и впредь так и было, - Фюме слегка поклонился. - Но не могу клясться.

Феофановы вздохнули:

- Я вдовец, - сказал старший. - Савва семью отослал, когда доктор сказал, что болезнью этой наградить можно. Вот и кукуем вдвоём покамест. Так что если будет желание, заходите в любое время.

Фюме не ожидал такой любезности, но предпочёл опять отказать:

- Желание есть. Возможность пока нет. Хочу прийти с панацеей, а не с пустые руки. Вот это будет уместно, - русский ему давался с трудом, но купцы всё поняли и довольно закивали: такое отношение к делу они разделяли.

От храма до их дома было рукой подать, так что толком и не успели поговорить в пути.

- Я выделю ту же пролётку, вас отвезут в имение Василия Лукича. Предавайте ему мои наилучшие пожелания, - Феофановы по очереди пожали руку алхимику, прощаясь, и скрылись в доме.

Пришлось подождать, пока конюх распряжёт лошадь из кареты и впряжёт её в пролётку.

Даже небо успело нахмуриться, из гадюкиного угла поползли тучи - верная примета, что быть дождю.

Через широкую Волгу не каждый дождь переберётся, а вот туча с северо-запада всегда приносит непогоду.

И мало им дождя, так их ждал ещё один не слишком приятный сюрприз: доктор подскочил откуда ни возьмись (скорее всего шёл осматривать Савву Мироныча) и начал блеять заискивающим голосом:

- Не изволите ли проследовать со мной и осмотреть ещё одного пациента? На гонорар обещают не поскупиться...

Фюме посмотрел на козлобородого как на низшее существо. Славы великого целителя он не хотел, да и не было на то причин - настоящего лекарства-то до сих пор нет. А этот неприятный тип, по всей видимости, разносит о нём слух как о владеющем той самой панацеей, что может спасти от любой хвори.

- Я не свободен в выборе, - сказал он максимально холодно. - Я служу при дворе месье Мраморова, и прошу все вопросы подобного рода решать через него.

- Да тут недалече! - настаивал доктор. - И пяти минут не надо. Пациент не бедствует, тоже на этой рядной улице живёт...

- Я уже дал свой ответ, - голос Фюме стал уже не просто холодным, но и с толикой угрозы.

- Ну, я вас прошу! Христа ради, я же уже... - не отставал доктор, но его перебил Петруха.

- Мастер, позвольте я ему по уху заеду. Чтоб прочистить. А то он, кажется, плохо слышит.

- Да как ты смеешь, холоп?! - возмутился доктор. - Да я тебя к исправнику сведу! Будешь знать, как на благородного господина руки распускать, вошь крепостная!

В принципе, он конечно прав: крепостной свободного ударит - мало не покажется. Да вот только не собирался Петруха драться, просто отвлёк внимание, пока пролётка не подъедет.

Только и успел ещё одной фразой подразнить, что, мол, это не нападение, а медицинская процедура - уши прочищает. Доктор, а не понимаешь таких простых вещей.

- Неприятный тип, - сказал Фюме уже в пролётке. - А ты хитрец. Ни одной фразой к нему не обратился, всё подал как вопросы мне. Дознаватель и носу не подточит.

- Комар. У нас говорят: «Комар носу не подточит». А исправнику-то плевать, на букву закона, когда речь о крепостном. Нас за людей не считают.

Француз испытал сильный дискомфорт от того, что в голосе его ученика не было ни сожаления, ни горести. Просто озвучил факт. Правда, потом, в неловком молчании, вздохнул-таки, но не тяжко, а мечтательно: грезил завершить работу и получил свободу.

Глава 10

С момента, когда купцы Феофановы получили первую порцию лекарства, прошло чуть больше месяца. Наступил июль с его духотой, и в лаборатории, пусть и подвальной, стало совсем невыносимо жарко. Огонь не гас ни на минуты.

Фюме занимался своим Великим Деланием, а Петруха развивался в области Малого.

У каждого своя работа, но и тот, и другой пользовались печами, перегонными кубами и прочим, требующим огня оборудованием.

А иногда ещё и не хватало жару: пока идут протяжённые по времени проекты, рядом параллельно проводились разного рода малые эксперименты.

По настоянию (читай: прямому приказу), Фюме взял ещё двоих пациентов, и сил Петрухи уже не хватало, пришлось и ему самому подключаться к низким формам искусства.

- Учитель Фюме, а как же загрязнение духа неподходящими качествами? - ученик обладал прекрасной памятью и напомнил объяснение, почему сам мастер не может заниматься ятрохимией.

- Речь была о лекарстве для Софьи Васильевны. Мне их готовить и в самом деле не с руки. Я взял на себя то, что не повредит... Впрочем, могу уступить тебе, если ты так жаден до практики, - саркастическая улыбка появилась на его губах.

- Не-не! - замотал головой Петруха. - И так не сплю почти!

- То-то! Будет он мне ещё шпильки вставлять, - Фюме отвесил парню подзатыльник. Лёгенький, игривый. Только обозначил.

Последнее время почти не было поводов для наказания начинающего алхимика Пьера Констанса. Работал он почти полностью самостоятельно, в исправлении ошибок почти не нуждался.

За это время его способность переносить качества посредством своего духа многократно улучшилась, а качества предметов он чувствовал уже не хуже учителя.

Правда, очень сильно не хватало опыта в интерпретации. Фюме обидно сравнивал его со слепым котёнком, открывшим глаза: видеть-то видит, а что такое - не знает. Пока не ткнётся носом, пока всё не попробует - не поймёт, с какими штуками имеет дело.

Прозрение положительно сказалось и на качестве приготавливаемых лекарств, что имело свои последствия: то один клиент, то другой заносил благодарность в ассигнациях.

От сумм и Петрухе перепадало. Формально, он мог бы даже выкупить прежнего себя. Да только кто ж его отпустит-то теперь по прежней цене?

Теперь он не дворовый принеси-подай, а почти настоящий алхимик. Много чего прочитал, много общался с настоящим мастером, перенимая мастерство.

По словам Фюме, нынешняя только философствующая петербургская публика и ногтя не стоит его - практика.

Простейшие укрепляющие составы, ассортимент коих вынужденно расширился, получались настолько эффективными, что развитие болезни Софьи Васильевны практически остановилось.

Не выздоровела, конечно, ведь те самые микроорганизмы никуда не делись, - Петруха периодически проверял. По словам доктора, ухудшения крайне незначительны, хоть и признал, что есть.

Остальных пациентов Петруха не смотрел, только готовил для них тинктуры по указанию Жюльена Фюме.

Было и странное событие: непонятно, каким шантажом козлобородый докторишка надавил на самого Мраморова, но тот приказал, пустить его в лабораторию, чтобы он мог записать рецепты.

Оба алхимика, конечно, были недовольны вторжением, но против собственно записи ничего не имели: внешне-то они ничем не примечательны, обычные укрепляющие составы, кои делают многие аптекари.

- Извольте взвесить хвою! - требовал доктор, дёргая бородой.

- Извольте, - отвечал Петруха, кладя на точные аптекарские весы горсть сосновых и еловых иголок.

Он брал их просто так, без всякой точной меры.

- Пересчитывать будете, сколько каких? - ехидно заметил Фюме, ради такого дела даже отвлёкшийся от своей работы.

- А какой уксус? Стой шельмец! А взвесить?! - доктор не ответил и предпочёл наорать на Петьку.

- Поздно... - не смог скрыть злорадства тот, но тут же предложил решение: - Взвесим весь состав, потом отнимем опилки и саму колбу.

- Так взвешивай! Чего встал? - прикрикнул врач.

Два дня под ногами путался, пока не убедился, что с точки зрения строгой химической науки и аптекарского вещества ничего особенного не делается.

Восковые печати ему подписать не позволили, так он их даже под лупой рассматривал, чтобы убедиться, что пока его не было, в колбу чего-то особливого не добавили. На Философский камень намекал.

- Кабы был у нас Философский камень, так давно бы Софью Васильевну осчастливили, - ехидно комментировал Петруха.

- Откуда мне знать, есть он у вас или нет. Да и что-то другое не исключено.

- Не вскрывали без вас, любезный. Убедились? - недовольно бурчал Фюме.

Присутствие постороннего профана перестало казаться забавным спустя уже час его назойливого внимания. Ехидство иссякло, сменившись раздражением, все шпильки вставлены, шутки пошучены.

При враче Петруха даже не проводил исследование мокроты - это их с Фюме внутренний алхимический секрет, попадающий под клятву. Вовне он не уйдёт.

Материалы пропагации жизненной силы земли из образца, взятого в купальскую ночь - естественно, их тоже не показывали.

Что-то в мисочках у Петрухи проросло, но как правило смотреть без отвращения на то нельзя.

И дело не столько во внешнем виде, сколько в особом алхимическом чутье, в способности к анализу и понимании качеств результата.

Есть в нём нужные нотки, оба алхимика в этом не сомневались, но они исчезающе малы, теряются на фоне разной гадости, от которой в лучшем случае будет расстройство желудка, но не исключён и совсем печальный результат.

Соня из сна пугала каким-то ботулизмом. Якобы он в почве живёт, и если соленья плохо прокипятить, то помереть от таких заготовок на зиму проще простого.

Петруха тогда просто кивнул, бывало такое не только в деревнях, а бывало и господ не могли откачать от каких-нибудь огурчиков.

А сейчас он особым чутьём нашёл такую опасную гадость и, скрепя сердце, выкинул две плошки с образцами.

Он видел и фильтрацию, и сепарацию в исполнении химика из будущего, но никак не мог этого повторить - чистота его исходного материала не шла ни в какое сравнение с теми, красивыми, выращенными в стерильной среде.

За такими хлопотами, успехами и неудачами, алхимики не заметили одного очень важного для их обоих, даже поворотного события.

Осип Генрихович, сосед, не раз приезжал в гости к Василию Лукичу.

И вот как-то состоялся у них такой двойственный разговор.

- Признаться тебе хочу, Васенька. Подвёл я тебя, - начал гость осторожно.

- Ну, говори, не томи. В чём набедокурил? - настроение в Мраморова после нескольких рюмок наливки было всё ещё благодушным.

Да и что сосед может натворить? Межевой камень подвинуть на аршин во время распашки? Поставит на место, раз его самого совесть мучает.

- Ты ж знаешь, что не нравятся мне твои увлечения всем этим спиритизмом? - продолжил, немного помолчав, подбирая слова, Осип Генрихович.

- Как не знать. Того, что до нынешнего француза у меня служил, кто, как не ты, разоблачил? - благодушие Василия Лукича начало улетучиваться. Он начал подозревать, к чему дело идёт.

- Вот! Француз! Никакой он не француз! - сосед, перестал раскачиваться в плетёном из ивы скрипучем кресле и наставительно погрозил небу пальцем.

- А кто?

- А пёс его знает... По тем приметам аж пять человек в розыске! Выбирай любого!

- У племянника из Третьего Отделения справлялся? - теперь уже Мраморов стал мрачнее тучи, коих не было уже недели полторы. Жара стояла опасная для урожая.

- У него, - Осип Генрихович налил сам себе и опрокинул рюмку настойки.

- Ну, не томи! Кто те пятеро? И с чего ты взял, что они - это мой Юлик?

- Какой ещё Юлик? - округлил пьяные глаза разоблачитель. - А! Жюльен - Юлиан! - догадался он. - Вооот! - опять поднял палец сосед. - Есть и такой. Вот о том я и хотел тебе рассказать...

- Да не тяни ты кота за хвост, Осип! - повысил голос хозяин дома и тоже опрокинул крепкого алкоголя.

- Тот самый Юлиан Дымов... - опять повисла пауза, пока немолодой сосед доставал бумажку из одного кармана, а из другого коробку с моноклем.

Не спеша вставил его, поводил пальцем по помятому листку:

- О! Юлиан Дымов. Объявлен в розыск в 1746-м году...

- Да ты что мелешь? - Мраморов выдохнул с облегчением. - Восемьдесят лет прошло! То разве что прадед мово француза, - Василий Лукич сделал ударение на это слово, - мог быть.

- Не скажи, не скажи, - пьяный сосед, разморённый на жаре, говорил медленно.

- Дай сюда свою бумагу!

Помещик выхватил листок у соседа, едва его не порвав, благо нетрезвая хватка не была особо крепкой.

Прищурился - линзы он не носил из принципа - и принялся разглядывать не самый понятный почерк.

Потому сначала пробежался по датам.

- Осип! Ну ты меня за дурака-то не держи! - начал он с упрёка, но на самом деле чувствовал облегчение: не он! - Из всего списка, разве что вот этот подходит. Декабрист. А остальные все должны быть или седыми старцами, а то и на погосте ждать Страшного Суда.

- Вот то-то и оно! - Осип Генрихович опять потряс вытянутым вверх пальцем. - Ты сам погляди - у всех имя похоже на «Юлика», а фамилии как-то связаны с дымом.

- Да я тебе про годы, а не про имена!

- А вот тут не скажи... Слухами округа полнится... - сосед смутился, вздохнул, но всё-же решился говорить прямо: - Что Софья твоя, что Феофанов... Не дотянули бы они до сего дня, а она, ишь, музицирует!

Из настежь открытого окна и в самом деле послышался звук фортепиано.

- То Раиса моя, не Соня, - глава семейства мог отличать и по манере игры. - Но тут ты прав, бывает и она играет...

- А пускай, отбросим остальных. Пусть ты прав, не они это. Но вот про того, последнего, читай. А я пальцы загибать буду... Моноклю дать?

Предложил он совершенно серьёзно.

- Без линзы разберусь, - отмахнулся помещик и стал выискивая нужную строку, щурясь.

- Там, где «Елисей Чадильцев». Подчёркнуто двумя чертами, - подсказал сосед. - Дай сюда, он потянулся к листочку, но Мраморов осадил, отстраняясь:

- Без тебя разберусь. Хватит и уже сделанного, помощничек!

Упрёк Осип Генрихович принял и предпочёл ещё раз продегустировать наливку.

- Ага... По возрасту похож, - пробубнил Мраморов. Вслух читать он не собирался, зрение не то. Да и почерк тоже... - Приметы: ожоги на руках, несмываемая пигментация... Цвет волос...

- Про шрам на подбородке, посмотри! - вмешался детектив-любитель.

- Какой ещё шрам? Нет его у Фюме.

- Просто ты его небритым ни разу не видел. Али не глядел внимательно... Вон, щуришься-то как. Об косяки дверные лбом ещё не бьёшься?

Мраморов недобро зыркнул на соседа, и тот резко сменил тон:

- Когда щетина на морде лезет, видать маленький белый крест. Не иначе, алхимией какой свёл рубец, а вот волос расти не сумел заставить.

Наниматель алхимика прочитал несколько раз, потом пробежался по всей бумаге и не сразу сказал:

- Вот что... Ты оставь мне этот листочек. Сколько у меня времени?

- Да уж не тяни... А сколько - сам не ведаю. Но придут точно. И как бы тебя не приплели... Если племянник мой будет делом заниматься, проведём тебя как жертву обмана. А ежели кто другой... Как повезёт. Сам знаешь, какие ретивые попадаются в Третьем-то Отделении.

- Откуда мне знать? - удивился помещик. - Кроме твоего племяшки не видал никого. - Разве высокие чины. Бывал в гостях у начальника нашего жандармского управления. Так тот до таких мелочей не снизойдёт.

- Очень хорошо, что вы знакомцы.

- Шапочно.

- А всё одно уже не чужие... Но ты поскорей реши, что с твоим Елисеем делать.

- Фюме? - нахмурился Мраморов.

- Да, так лучше. И бумажку сожги на всякий случай. Она моей рукой написана.

Когда Осип Генрихович укатил восвояси на тарантасе, напоминающем огромную плетёную корзину на колёсах, Мраморов лично отправился в подвальную лабораторию, чтобы никто из дворовых разговор не подслушал.

Он там бывал крайне редко, так что оба работника сразу почуяли неладное.

- Вот, прочти, - он сунул под нос Жюльену Фюме бумагу. - Есть ли ты в том списке, нет ли - этого я знать не желаю, мусьё Фюме, - французское имя Василий Лукич произнёс с нарочитым русским акцентом. - А всё одно жандармы приедут проверять. Вскоре. Не знаю когда.

- Раз вы не рубите с плеча, - хранитель тайных эссенций говорил на французском, то ли принимая игру, то ли так и должно, - у вас есть для меня какой-то... гммм... совет?

- Рубить с плеча? Когда моя Софьюшка чахнет? А совет - совет держать будем, - Василий Лукич перешёл на русский язык. - А ты, шалопай, просто послушай. Молча.

Это он сказал Петрухе, который грел уши чуть в сторонке, усиленно делал вид, что работает, но не мог не коситься, пытаясь заглянуть в бумагу.

Ничего не успел увидеть, он не заметил, от чего вдруг листок вспыхнул, когда Фюме бросил его на каменный пол. Бумага очень быстро превратилась в пепел, который растоптал Мраморов, шаркнув ногой.

Пол от этого грязнее не стал - сажи и копоти тут хватало. Понятие чистоты у алхимиков весьма специфическое, хоть и грязь, конечно же не копят, пол Петруха моет время от времени, но от сажи избавиться трудно.

- Наперво вот что мне скажи... - вдруг наниматель запнулся и повернулся к Петрухе: - Поди-ка ты лучше дверь посторожи, чтоб никто любопытный не приближался. Мосьё Фюме тебе потом всё расскажет, и тебя касается.

Младший алхимик не посмел выказывать недовольства, но по тому, с какой неохотой он шёл на улицу, можно было понять его настроение.

- Вот теперь можно и поговорить, - помещик опять говорил на русском.

- Я исчезну. Так будет лучше. Для всех, - мастер ответил на французском.

- Для всех? И Софьи? - едва не заорал рассерженный отец семейства.

- На ней моё присутствие или отсутствие никак не скажется. Пьер уже способен работать самостоятельно. «Лишним» придётся отказать, всего и делов.

Мраморов пристально посмотрел на подбородок собеседника, выискивая шрам, но отступился - коли раньше не заметил, что говорить про полумрак подвального помещения?

- «Пьер», - передразнил Василий Лукич. - Варево «Пьера» не лечит, только замедляет!

Конечно же он был осведомлён о том, кто варит целебные тинктуры.

- Над главным лекарством тоже работал исключительно мой ученик. И даже неплохо продвинулся.

- Кажется, не о том был наш уговор, - напомнил помещик. - Он варит укрепляющие, выигрывая время, а ты заканчиваешь свой этот философский камень, чтобы окончательно Софьюшку избавить от хвори.

Говоря на французском, наниматель никогда не «тыкал» придворному, но на русском почему-то сказал вот так.

И для алхимика это говорило о многом.

- И я не останавливал работу ни на день. Но уверен, что Пьер закончит своё малое делание несоизмеримо быстрее, нежели я - Великое.

- Вот как? - Мраморов потёр свой подбородок, аккурат в том месте, где в описании у Елисея Чадильцева должен быть шрам.

- Именно, - Фюме, естественно, и это заметил, даже если сам помещик сделал жест неосознанно.

- А я уж грешным делом хотел тебе Петруху тебе подарить, чтобы вы где-нибудь в глуши всё закончили... Но раз так, уж не обессудь - пусть занимается. Всем «лишним», кроме Феофанова - откажу. Успеет? - любящий отец предпочёл не говорить, до чего нужно успеть.

- Если только на двоих готовить - должен, - учитель поморщился на словах, что ему хотят подарить ученика, и Василий Лукич бросил грубо:

- Что рожу кривишь?

- Человек не может владеть человеком, - кратко объяснился вольнодумец.

- Видать, не зря, тебя, декабриста, ловят по всей Руси-матушке! - сказал Мраморов и пошёл к выходу.

Хлопнул дверью от души; мастер Фюме, оплывший на колченогий табурет, даже вздрогнул, едва не упав.

- Учитель, о чём барин говорил? - лицо вернувшегося Петрухи излучало тревожное любопытство.

- Покажи-ка ладонь, - приказал Фюме.

Ученик исполнил приказ, а учитель осмотрел шрам, оставшийся от обряда посвящения.

- Хорошо получилось. По этой отметине тебя узнают, - учитель ткнул пальцем в протянутую ладонь

- Кто узнает? - испугался Петруха и опустил руку.

- Другие алхимики. Настоящие, одной с нами ветви.

- Зачем мне другие? У меня есть вы...

- Мне надо покинуть этот гостеприимный дом, - сказал Жюльен Фюме, вымученно улыбнувшись.

- Это из-за этого вы в Ярославле прятались? - уточнил ученик. - Кто вас ищет? Может быть пока в лесу схоронитесь, а я скажу, не видал такого?

Теперь уже улыбка стала тёплой и искренней.

- Если бы всё было так просто, - устало сказал алхимик.

- А куда вы? Где мне вас искать? - затараторил Петруха.

- Поеду к учителю. Авось примет. Я напишу тебе письмо. Укажу, где искать других из нашего круга. Всё будет на бумаге. Закрою нашим шифром. Разберёшься.

- Учитель... - начал было канючить парень, но мастер его жёстко перебил:

- Ближе всех живёт Марфа... Отчество и фамилия... Не знаю, есть ли они у нее? Обратись к ней первой. Она моет помочь, как разделить твои «культуры»... В деле живого-неживого она сведуща.

Слово «культуры» Фюме всегда произносил с иронией, а в этот раз вышло даже с сарказмом.

Дальше он коротко рассказал о ближайших людях, кто может помочь советом, но где искать их - говорить не стал, сказал, что словам не доверяет, всё напишет особым шифром.

Петруха внимал, мрачнея и грустнея с каждым словом учителя.

Как-то не так он представлял себе начало самостоятельного пути.

А если уж совсем честно: вообще никак не представлял. Не думал даже о будущем. Тем более о будущем без наставника.

Глава 11

В один не самый прекрасный денёк, накануне отмеченный настоящим ливнем с грозой, поместье Мраморова заполнили голубые мундиры.

Добираться им пришлось по распутице, что не улучшило настроение жандармов. Телегу, на которой они приехали, толкали сами, что видно по их одежде, а особенно по сапогам, об оригинальном цвете которых теперь можно только догадываться.

Телега, самая обычная, почти такая же, какую используют крестьяне в хозяйстве. Видать, финансы выделяют для участка в губернском городе не слишком большие.

Зато само наличие телеги намекало на то, какой поставлен план по конфискации имущества беглого Елисея Чадильцева - на такой можно увезти всю лабораторию вместе с печами.

Но на самом деле имущество жандармов не очень интересовало.

На склянки с алхимическими пометками они смотрели подозрительно, но к делу приобщать не планировали.

Обыскивая, простукивая каждый камушек, на имущество внимания не обращали: склянки с полок летели на пол, разбивались, а осколки с хрустом затаптывались грязными сапогами.

- Извольте вымыть сабоги, - робко сказала одна из горничных, указывая на специальное корыто перед входом, но её не только не услышали, так ещё и в сторону отпихнули.

А обувь у рядовых и в самом деле несла на себе изрядную часть дороги, превращённую в грязь вчерашним ливнем и хорошо замешанную этими самими напрасно начищенными с утра «сабогами».

Ротмистр же остался чистеньким, видать и не слезал с транспорта, пока его подчинённые надрывались.

Довольно молодой, но не то чтобы слишком наглый и ретивый. По всем повадкам видно, что кое-какой опыт в делах Тайного сыска имел.

- Для нас картина ясная: убитый горем отец, безнадёжно больная дочь, - настраивал он хозяина поместья на нужный лад, на сотрудничество, стоя в сторонке от основного действия. А Мраморов вздрагивал как от выстрела, когда слышал звон очередной колбы.

Нет, ему не жалко стекла и денег, потраченных на него. Он беспокоился о содержимом: там же лекарство, хоть и не излечивающее, но дающее шанс на излечение Софье Васильевне.

Так что в каком-то смысле, это и были выстрелы, убивающие её.

- Чего не сделаешь ради спасения кровиночки? - продолжал офицер, поглаживая тыльной стороной пальца серебряные галуны. - Хороший отец обратился к мошеннику, а тот варил подозрительные зелья.

Старший в ватаге жандармов платочком утёр со лба пот: дождь принёс не свежесть, а влажность, духоту. Жара никуда не ушла.

Он продолжил:

- Но это только предыстория, господин Мраморов. Кто знает, что было дальше? О чём вы говорили с Елисеем Чадильцевым? Может быть вступили в тайный кружок?

- Да как можно! Я ж... - встрепенулся помещик. Испугался: политическая статья! В ней и свидетелем-то быть неприлично, пятнышко на репутации.

Попытался успокоиться, напомнил себе, что он жертва обмана.

- Ну полно те! - офицер заметил перемену в лице Василия Лукича и чуть ослабил напор, раз эффект достигнут: - Моя задача не топить вас, милейший, а выяснить, так это или нет. А ваша - содействовать мне во всём. Говорят, вы к нему своего дворового приставили?

- Кто говорит? - помещик бросил взгляд на соседа.

Осипа Генриховича привлекли в качестве понятого, он тоже тут ходил-бродил, чему Мраморов был рад: тот периодически рассказывал про своего племянника, служащего в Третьем Отделении в самом Петербурге, так что это немного остужало ретивость жандармов.

- Не имеет значения. Сведения такие у нас есть. Может он в революционный кружок вступил?

- Петруха-то? Крепостной? Побойтесь бога, - облегчение на лице барина тоже нельзя было не считать. - Он парень смышлёный, глупостями такими заниматься не станет.

- Это тоже нам надо выяснить... Опять же, говорят, Чадильцев сундук какой-то в лес тащил, - дознаватель перешёл ближе к делу.

- Были у него вещички какие-то. Мог спрятать, чтобы в бегах не мешали. Но мне-то они непонятны. Книги какие-то, банки склянки, порошки разные...

- Книги? - этот поворот понравился жандарму.

- Ну да. Алхимические. Тетради разные. Он же записи вёл.

- И что в этих записях? - прищурился ротмистр, а глаза Мраморова, напротив, расширились:

- Так кто ж его разберёт? Говорю ж - алхимические. Тайные, стало быть.

- А ваш дворовой не может знать тот шифр? Я слышал, что он и французским владеет...

- Потому и приставил. Месье Фюме же француз...

У офицера приподнялась бровь:

- По нашим сведениям Елисей Чадильцев французского гражданства не имеет, - прищурился молодой, но наводящий ужас на седовласого Мраморова, человек.

- Так кто ж знал? Всё бумаги на французском. Я проверял. В порядке всё... было. Я ж не знал!

По жесту можно было подумать, что Василий Лукич сейчас порвёт рубаху на груди. Его "гость" даже позавидовал немного такой возможности: он-то не мог позволить себе снять мундир, а расстёгнутая верхняя пуговица - что уже нарушение - не спасала от духоты.

- Разберёмся, - он коротко пресёк стенания.

Никто рубаху, естественно так и не порвал.

- Приведите ко мне этого дворового... - ротмистр забыл имя, отдавая приказание первому попавшемуся рядовому, усердно колотящему по стенке в поисках пустот, пригодных для тайника.

- Петруха. Петром в приходской книге записан, - подсказал помещик.

Упомянутый шёл добровольно, но уж слишком семенил, а потому получил нескольких грубых толчков в спину с окриком: «Поторапливайся!».

Усатый унтер, который вёл парня лично, при этом довольно скалился, косясь на своего начальника.

Коли не разбираешься в знаках отличия, в звёздах на эполетах, то можно было бы даже подумать, что тот унтер и есть главный, уж больно хорошо на нём сидела форма.

И он, в отличие от рядовых, начистил сапоги, так что по этой примете не отличался от старшего, мундир которого сидел мешковато. Да и ткань подешевле. Может быть даже не сам построил у хорошего портного, а нацепил тот, что выдали по службе.

Пуговицы у него тускловаты, да и серебро на галуне не такое яркое. Только по петлицам на рукавах и видно его превосходство в должности, а наличие офицерского аксельбанта с лихвой уравновешивалось побрякивающими медалями унтера.

- Пощадите! Убивают! - заорала какая-то женщина из дворовых.

Офицер недовольно поморщился:

- Приходько, разберись, что там происходит! - сказал он унтеру. Тот щёлкнул сапогами, развернулся на месте и ушёл быстрым шагом.

Допрос Петрухи не начинали, пока не вернулся человек с докладом. Но это даже хорошо, «помариновать» немного нервничающего свидетеля. Полезно. Не для свидетеля, конечно. Для дела сыска.

- Склянки какие-то не отдают, - доложился вернувшийся унтер. - Барыня в слезах, служанка собой закрыла и верещит. Изволите приказать применить силу?

И смотрит так преданно, будто гончая, ожидающая, когда её спустят.

- Что в склянках? - спросил молодой жандарм у хозяина поместья.

- Лекарство для дочки. Так? - это он Петруху в разговор вовлёк, а то тот совсем побледнел уже.

- Истинно так! Те самые тинктуры, что Софью Васильевну на ноги поставили, - преувеличил конечно, желая набить ценности банкам.

Офицер понял, что дело пахнет скандалом и приказал:

- Те, склянки, на которые укажет Раиса Сергеевна, поставьте отдельно. Я потом лично решу, что с ними делать... А что с бумагами? Нашли что-то?

- Простукиваем стены и пол. Пока тайника не нашли.

- Так его и нет. Я ж строил, знаю, - хотел было защититься Мраморов, но, увидев интерес в глазах жандармов, потупил взгляд.

- Истинно так! Всё открыто стояло на полках! - Петруха вставил словечко в защиту барина и тут же получил такую оплеуху от унтера, что свалился на пол веранды.

- Молчать, если не приказано пасть открывать! - заорал он.

Ротмистр поморщился, демонстративно дотронулся слегка до уха рукой в белой перчатке, делая вид, что его оглушил крик подчинённого.

- Приходько, полегче с имуществом господина Мраморова... - сказал офицер. Глянул на медленно встающего зашибленного и уточнил: - Колбы не колотите почём зря.

Повисла пауза, которую не решился заполнить не только дворовой, но и сам хозяин усадьбы.

- Значит, говорите, готовы содействовать? - спросил офицер резко. - Тогда будет у нас к вам просьба. Я слышал лай на заднем дворе. Псарня, стало быть, имеется?

- Борзые да пара легавых... - негромко сказал Василий Лукич. - Я охоту так, только чтоб от общества не отставать, сам я...

- О! Я не о вас, - жандарм не дослушал. - По следу в лесу сундук они смогут найти?

- В иной день сказал бы, что легко, но сами помните, какая непогодь вчера стояла...

- Это да, следы смыло... Но сам-то сундук, наверное ещё пахнет? Если не попробуем, не узнаем. Приходько, отряди Соловейко и ещё кого посообразительнее. Пусть сходят с егерем по следу.

В процессе отдачи распоряжений жандарм молча посмотрел на помещика, тот так же молча кивнул.

Василий Лукич, желая продемонстрировать содействие, повернулся к Петрухе:

- Сходи скажи...

- Не надо. Пётр нужен мне здесь. Приходько сам найдёт егеря. Исполняй!

Унтер щёлкнул каблуками и поспешно отбыл, а Мраморов попытался оправдаться:

- Так нет у меня отдельного егеря...

- Разберёмся, - отмахнулся жандарм, но вдруг передумал: - А и в самом деле, Василий Лукич, ступайте-ка проследите, что там происходит. А мы тут с вашим дворовым потолкуем.

Будь на месте Петрухи кто другой, Мраморов возражал бы против разговора наедине. Но парня изрядно вымуштровали, на предмет того, что можно говорить, а чего нельзя, так что он не сомневался: справится не хуже самого барина, не придётся его перебивать да осаживать.

Когда шаги уходящего Мраморова перестало быть слышно, дознаватель Тайного сыска начал говорить вкрадчивым голосом:

- Слышал я, что ты краснеешь очень в присутствии молодой барыни? Так ли это?

- Отчасти, - Петруха напрягся: такой сценарий они не отыгрывали накануне. - Не женат я. Барин не дозволяет. Так что в присутствии всех особ женского пола лицо краской наливается.

- Допустим, - кивнул ротмистр чуть строже. - И что, совсем не будет грустно, если болезнь Софьи Васильевне ухудшиться?

- Нежели я каменный какой? Всплакну, знамо дело, - парировал Петруха. - Токмо с чего оно ухудшится-то?

- Так кто будет тинктуры варить? - прищур стал острым.

- Это докторишка козлобородый вам наплёл? - Петруха резко осёкся и стал серьёзнее: - Приходил он к мосьё Фюме глядеть, как варить надобно средство полезное. В тот раз и в самом деле я варил.

Петруха сделал заговорщический вид и сказал почти шёпотом:

- То варево мы потом под ёлку вылили. Вон под ту, - он указал на одиноко стоящее дерево. - Токмо, ваше благородие, вы доктору не говорите, что мы его разыграли! Мастер Фюме очень недоволен будет!

- Когда?

- Что «когда»?

- Когда будет недоволен?

- Так, ежели узнает, что он докторишку того провёл...

- Болван! - не выдержал молодой офицер и заорал во всю глотку: - Я спрашиваю, как он узнает, если сбежал? Кто ему расскажет? Ты знаешь как с ним связаться? Где его искать?

Петруха вжал в голову в плечи, но перед ним не лихой унтер, удара не последовало. Перчаточки белые марать об его рожу никто не стал.

- Да кто ж мне доложится? Я не знаю, когда мосью Фюме вернётся...

- Болван! - опять рявкнул жандарм, но тут же взял себя в руки. К чему тратить нервы на дворового? - Что он в тетрадях писал, знаешь?

- Так записи вёл по этому... Великому Деланью. Какие температуры, какие порошки забрасывал.

- В город с ним ты ездил?

- Бывало, а то как же? Не ему же уголь да мешки таскать...

- С кем он разговаривал? Знакомства какие завёл?

- Так ни с кем. Со мной только. Кто с ним, французом из лавочников говорить сможет?

- А кроме лавочников?

- Так и там никто... Вот, помнится, купец Феофанов его в гости звал...

- Так-так, - заинтересовался сыскарь.

- Так всё. Даже в дом не вошёл. Они люди богатые, да языками не владеют. Мастер Фюме только осмотрел Савву Мироныча, у него хворь та же, что и Софьи Васильевны... Да вы у докторишки спросите - по его настоянию... Он встречу и устроил... Я б к нему присмотрелся... Ох, как на жулика похож...

- Молчать! - опять не выдержал молодой дознаватель, но тут же взял себя в руки: - Стой на виду, да только под ногами не путайся. А то одной оплеухой не отделаешься. В кандалы и на дознание... - припугнул ротмистр, чтоб склонить к сговорчивости.

Он уже прокрутил варианты в голове: не нужен ему Петруха, угрозу ту не собирался воплощать. Чадильцев мог сочувствовать парню, даже мог считать его почти своим и доверять в какой-то мере, но, есть факты: он не взял его с собой и не устранил свидетеля перед бегством. Стало быть этот Пётр ничего и не знает.

В чём и убедился сейчас: переводчик да принеси-подай.

Осталось рассчитывать, что сундук всё-таки обнаружат, да вот если верить свидетелям, там и в самом деле могут быть только записи по алхимии.

Раз готовился к побегу, всё важное или с собой взял, или сжёг в своей печке.

- Ей, Пётр, - поманил к себе офицер дворового. - А скажи, он бумаги какие при тебе не жёг в печи?

Петруха виновато отвёл глаза.

«Ага!» - подумал жандарм.

- Ну, что замолк?! - поторопил он.

- Я как-то по незнанию бумагу в пламя сунул... Ох, какой недовольный сделался мастер Фюме! Думал он меня прям там и прибьёт. Орал, что нельзя загрязнять чистое пламя... И ещё что-то. Я не запомнил.

- Что в той бумаге было?

- Так закорючки какие-то. Такие же, как в книгах его.

- Конечно же ты их не запомнил? - ротмистр, вопреки правилам допроса подсказал ответ и сам себя отругал: слишком уж его раздражает этот дворовой своей простотой. И как только он французский-то выучил!

- Да если бы я мог сразу лист запомнить, учёным бы человеком стал...

- Всё-всё. Хватит. Встань, где стоял. Не мешайся, - махнул рукой в перчатке офицер.

Раз не жёг бумаги по каким-то алхимическим суевериям, сундук становился ещё ценнее, да вот на беду жандармов случилось так, что алхимик, по всей видимости, оказался настоящим! Более того, из-за этого эпизода в его личное дело добавили несколько строк о его предполагаемой связи с чернокнижниками и прочими призывателями нечистого.

Над ротмистром, конечно посмеивались, но те, кто ходил за сундуком быстро стирали ухмылки с лиц скептиков.

- Я гляжу, - пучил глаза Соловейко, - собаки вперёд рванули. - Думаю, ну, стало быть, сундук близко. Оглянулся на Митьку, мол, его благородие будет доволен... А сзади-то и нет никого. Я по сторонам... Один! Посреди леса-то!

Тот самый Митька поддерживал:

- А мы идём себе с егерем, собаки рванули. Тот говорит: «Заяц, вроде». В кусты стали присматриваться... Я говорю: «Эй, братец Соловейко», - а его и нет нигде...

- В трёх соснах заплутал! - смеялись коллеги.

- Сам ты «в трёх соснах»! Нечистый водил! Пока не догадался «Отче наш» трижды прочесть с поклонами на четыре стороны, так и плутал. А как только святая молитва морок разогнала, гляжу: а я у самой опушки. И смеркается уже.

- А с сундуком-то что?

- Ну какой к лешему сундук? Говорю же...

- О! Точно! Видать лешак его и прибрал, да отдавать не хотел. Вот он вас кругами и водил. Добро заныканное хранил.

- Не нас, а только Соловейко, - обиделся Митька на поклёп. - Мы-то засветло вернулись... Правда ничего не нашли.

- Так я и говорю: не хотел леший вам отдавать барахло колдовское...

Обычно примерно на этом моменте как чёрт из табакерки появлялся унтер и разгонял неуставное собрание. Но это не значит, что оно не собиралось вновь. Запала хватило аж на пару недель, да и потом нет-нет, да вспомнят про пропажу сундука и Соловейко.

А тот сундук Петруха перепрятал.

После обысков открыто выставлять алхимические записи барин не дозволил. Особенно после того, как несколько раз жандармы приезжали проверять, не объявился ли некий гражданин Елисей Чадильцев в поместье.

Но кому как не Петрухе знать, что он уже и не объявится.

А тинктуры для Софьи он варить не перестал. Только для неё, Феофановы, прознав о том, что случилось со спасителем Саввы, от услуг его подручного отказались.

Доктор полушёпотом рассказывал, что больной купец «сгорает аки свеча восковая».

Он редко, но наведывался, проведать Софью Васильевну. Её состоянием теперь занимался лично Петруха. Ежедневно осматривал, но не как доктор, конечно, этого он не умел, оттого козлобородый и шастал по поместью, - а как алхимик.

Смотрел, каких качеств не хватает, чтобы скорректировать процесс возгонки новой партии.

- Ох, Петруша, и натерпелась я тогда, - как-то сказала молодая барыня, когда Петруха в очередной раз осматривал её состояние. - Как склянка упадёт, у меня сердце словно проваливается куда. Думаю, что без этого смерть меня приберёт. Слыхала я от доктора, что уж чуть ли последняя ходячая из тех пациентов осталась, что ваши с мастером Чадиль... Фюме тинктуры принимали.

- Что, так и сказал? Ух я бы этого козлобородого оттаскал за его три волосины-то! - злость парня была совершенно искренней. Он не думал ни о какой врачебной тайне, только сердился, что тот пугает Софью.

Та засмеялась звонко, как колокольчик, но на долго её не хватило: закашлялась.

- Я слыхала, что ты его козлобородым зовёшь. Но при мне мог бы и не сквернословить, - упрекнула она дворового, покашливая, но интонацию всё ещё держала полушуточную.

Петруха тут же покраснел, лицо его стало как мак.

- Ну, полно, - Раиса Сергеевна всегда присутствовала при осмотрах. - Довёл до кашля, окаянный.

- Ну, маман! - упрекнула Софья мать. - Петруша же мой личный аптекарь... Да и вообще... Ни с кем, кроме него и не могу поговорить-то. Пока жандармы не нагрянули, гости ещё приезжали, а теперь - совсем тоска!

- Папеньку благодари, что связался с шарлатаном! - проворчала мать.

Петруха чуть не возмутился вслух, но за него это сделала Софья:

- Может вольнодумец. Может декабрист. Но уж точно не шарлатан, - вступилась младшая барыня за честь мастера-алхимика. Если верить козлобородому, - она хихикнула под взгляд исподлобья матушки, - то меня уж месяц как на свете быть не должно.

- Господи помилуй мя грешную! - перекрестилась барыня и дочку перекрестила: - Разве можно такое говорить!

- Прости, маменька, - повинилась Софья Васильевна, а Раиса Сергеевна обратилась к Петрухе:

- А что там, личный аптекарь, - она сказала это с сарказмом, - с настоящим лекарством?

- Я в тупике. С барином говорил на тот счёт на днях. Обещал мне пролётку снарядить, да не получается пока.

- А раньше чего не отправился? - проворчала помещица.

- Синие мундиры разбили важные... культуры. Первым делом надо было восстановить, как мог. Они растут не быстро. Да и ждал, пока внимание не ослабнет. Уже неделю как не наведывались в поместье. Как покажутся в следующий раз, так я и отбуду. Они и не заметят, что меня не было.

- Куда ты едешь? - забеспокоилась Софья.

- Не извольте тревожиться. Тинктуры для вас, Софья Васильевна, я заготовлю, - перво-наперво успокоил аптекарь-ятрохимик. - А ехать мне за помощью надо. Думаю, за неделю обернусь, а то и скорее.

- За помощью к кому? - нахмурилась барыня. - К этим, - она покрутила рукой в воздухе, - мистикам-вольнодумцам?

Говорила она нарочито сварливо, но в глазах читалось любопытство. Да и её дочери тоже.

- Прощенья просим, барыня Раиса Сергеевна. Но того я сказать не могу, секрет не мой. Я клятву дал, - Петруха поклонился в пол.

- Да как ты смеешь! Сбежать удумал? - рассердилась помещица, но дочь её упрекнула:

- Слышала я от батюшки, что он предлагал Петруху Фюме подарить. Коли хотел бы, сбежал с ним. Верно ли?

- Верно. Но правда не вся. Отец ваш, Василий Лукич, обещал мне вольную, коли с недугом справлюсь.

- А коли нет? Что будет? - ехидно спросила Раиса Сергеевна.

- Тогда сопровожу Софью Васильевну до райских врат. Муж ваш пообещал поспособствовать.

В голосе дворового не было ни оттенка страха или сомнений, и это упокоило женщин: этот вариант он не рассматривает, будет стараться поставить Софьюшку на ноги.