Почему двойник Путина пошёл на Киев?

ПРЕДИСЛОВИЕ ОТ ОТЦА ИМПЕРАТРИЦЫ

Я никуда не летаю, но невозможно сказать, что ничего не знаю. Спорт, понимаете ли. Точнее — гольф. С кем только там не встретишься! От профессоров до таксистов. А таксисты здесь — будь здоров! Пересказывают мне всё, что сами услышат. Иногда консультируются.

Мы-то сами из Украины. Теперь всё перевернулось. Говорят «из Украины» и «с России». Субъектности прибавляет. Ума — не знаю. Хотя нам здесь все эти шутки даются легче. Там война. По телевизору она началась летом 2013 года. В реале отжали Крым в 2014 году. Потом нападали на восточные области. Где губернаторы с бизнесменами смогли организовать оборону — там осталась Украина, а где пошло по сценарию Гиркиных — там произошло ОРДЛО, отдельные районы… проще — Лугандон.

Теперь там учения. Нагнали сотню тысяч и сидят в бараках. Говорят, что снова устроили геноцид чеченского народа. Может и так. Нашу дочку не зли. Она там теперь императрица, да ещё и диктатор. Всё по-взрослому.

Как стала императрицей? Просто: вышла замуж за мужика по имени Слава Фридлянд из Петербурга и сделала его императором. Да вы что, шесть книг до этой не читали? Тогда рассказываю.

Заслали нашу дочку в Россию для искупления разведовательных грехов. Там она в Администрации Президента сделала двойника Путина. Один в один. Даже гены те же. Вышла замуж. Родила от него сыночка. Вот он у нас сидит, рисует. Хороший мальчик. Потом она отправила настоящего Путина в космос, а мужа пристроила заместителем. Всё по чести. Олигархи одобрили. Важные задания давали, проверяли — всё в книжках записано.

Потом реформы были — чтобы страну облагородить и жить лучше. Потом проголосовали за империю. Всё: Путин, наш Путин — император, а наша дочь — императрица. Потом тот, якобы, занемог. Вот, Путин — в холодильнике, а императрица — диктатор. Так проще, меньше бюрократии. А всё равно и сражаться приходится, и хитрить.

Чего ждать от этой книги? Книга про левые завихрения уже была. Теперь про правые. Добавим к этому минимум мистики. Закрутим всяческих дворцовых интриг. Ну, все же живые люди. Помажем разведывательным донесением. Потрясём хорошенько в неравном бою. А потом вернёмся к нам домой и поговорим после ужина.

Чем закончится? Думаю, что полномасштабной агрессией. Другого рецепта у меня для вас нет.

ГЛАВА 37 СПЕШИТЕ НАС ПРИОБРЕСТИ, ВЕДЬ ЭТО НЕ МУЗЕЙ

Знаменитых спартанцев было триста. В гидеоновском элитном войске тоже было триста. Здесь — двести. Кто сказал «мало»? Повару удобно, а ректору — нет. Ректор трудился на пределе возможностей.

Он и его старый ученик из прошлого потока сидели среди остальных курсантов и слушали преподавателя. Слушали, но смотрели на курсантов. Каждое движение, каждая реплика, каждая мысль интересны.

Утренняя группа сменилась вечерней, а они остались. Наблюдают дальше. Завтра эти двое пересядут в следующий класс, а остальные уроки проведут под запись. Личное присутствие, однако, намного ценнее.

В столовой и в курилке можно познакомиться с наиболее интересными личностями ближе. Работа не прекращается даже в бане. Те, кто не блистал в классе, могут оказаться одарёнными альтернативно. Всё это нужно разведать.

Это разведшкола. Джон, бывший американский шпион и бывший ректор Национального Университета Разведки, продолжает учить своему ремеслу местного императора — маленького человека, ставшего двойником Путина.

Нет смысла пересказывать все приключения Славы Фридлянда, двойника Путина. Ему надоели эти приключения, управление страной он доверил лучшей половине. Сам же, сославшись на нездоровье, якобы лежит в холодильнике и медленно идёт на поправку. На самом деле он занялся новым хобби: разоблачает козни леваков, тужащихся так глобализировать планету, что никому мало не покажется. На разъяснение этого и рассчитана месячная программа школы.

Усиленная правая пропаганда через месяц даст плоды. Лучшие из плодов перейдут на годовой разведывательный курс, остальные вернутся, чтобы влиять там, где раньше были затоптаны левыми активистами. Эти двести вернутся в Израиль.

Школа работает на русском языке. Все участники — россияне. Когда-то они уехали на историческую родину, служили там в армии, участвовали в оборонительных войнах. Недавно они взяли отпуск для участия в казахстанском сафари как учителя российской элитной молодёжи. Теперь им пришлось самим стать учениками. Тамошний глава правительства нуждается в бравых правых солдатах. Зачем — можно только догадываться.

А нам нужны учителя для следующих потоков. Из разных стран потекут ручейки курсантов с краснокожими паспортинами, чтобы стать ячейками по всей Земле. Эти люди будут брать власть в одном месте за другим, пока последняя республика Латинской Америки не войдёт в состав Российской Империи.

Эти люди. Вот один из них тянет руку и задаёт острый вопрос:

— Ну и как отразилось на качестве жизни в Родезии введение всеобщего голосования на выборах?

Ай да молодец — не в бровь, а в глаз. Определённо отметим этого курсанта. Через неделю посмотрим изменения, возможный прогресс.

Преподаватель, не спеша, начинает разъяснять:

— Если рассматривать исторический опыт Родезии, ныне Зимбабве, ситуация многогранна. После того как черное большинство получило право голоса в 1980 году, сразу наблюдались улучшения в доступе к образованию и здравоохранению, расширялась инфраструктура. Местное население получило больше возможностей для участия в экономической и политической жизни.

— Но на этом история не закончилась, — продолжил он, чуть наклонившись к группе. — С ростом числа избирателей и усилением политической активности возникли новые вызовы: необходимость налаживания управления, противостояние коррупции, экономические спады. Эти факторы повлияли на качество жизни всех слоёв населения. Проще говоря, политическая свобода сама по себе не гарантирует долгосрочное благосостояние — нужен баланс между правами и эффективным управлением.

— История Родезии — хороший пример того, что реформы часто дают быстрый позитивный эффект, но без системной работы, развития институтов и прозрачности управление скатывается в хаос.

Ага, ещё одна рука.

— Правда ли, что если бы в президентских выборах голосовали только мужчины, то американскими президентами были бы одни республиканцы?

Ещё один Эйнштейн проклюнулся. Один хочет запретить по цвету кожи, другой — по половому принципу. Этот обсуждает слухи — значит уже под влиянием республиканской пропаганды. Слышал звон. Нужно проверить его на прочность.

— Частично верно. Гендерный разрыв действительно влияет на электоральную динамику. Женщины исторически чаще голосуют за демократов, поэтому их исключение сдвинуло бы распределение голосов в сторону республиканцев во многих штатах. Но важно помнить: это — гипотетическая ситуация. Реальная политика сложнее, и на исход выборов влияет множество факторов: экономическая ситуация, темы кампании, региональные особенности.

— Давайте решим практическую задачу: отсеять «мусорные» голоса — те, что без собственного мнения, которые легко подкупить, — без прямых запретов. Ищем механизм, который позволит уменьшить влияние подкупа, но не отнимать у людей право голоса.

Вот здесь мы и ловим настоящую добычу. Если кто-нибудь предложит удачный вариант — возьмём в преподаватели!

— Имущественный ценз, — ответил один.

— Теудат багрут, ой, школьный диплом, — добавил другой.

— Пожалуйста, без запретов, — возразил учитель.

— Я узнаю, по чём голоса у скупщиков, и буду скупать голоса для государства по двойной цене. Те, кто продаст своё первородство, не смогут впоследствии влиять на политику — их жадность сама их дисквалифицирует, — предложила рыжая девушка в очках.

Мы переглядываемся. Мысль резко повышает рейтинг курсантки. Надо поднять досье. В израильской армии нередко сначала посылают в университет, а потом ставят на высокие должности. Да, есть такая армия: не умеют маршировать, зато умеют думать.

Вдруг встаёт вмеру упитанный мужчина в самом расцвете лет:

— Уважаемый, позвольте мне сказать, как есть — без цитат и без академической шелухи. Я устал смотреть, как мою судьбу решают люди, которые не могут решить даже собственную жизнь.

Почему я должен принимать как должное, что мой голос равен голосу человека, который вчера лежал под забором, а сегодня пошёл голосовать за бутылку? Или голосу матери, у которой уже трое детей в детдоме, но она по-прежнему имеет священное право выбирать — кого ей назначить министром образования?

А разве нормально, что изменник Родины, сидя заслуженный двадцатилетний срок, считает себя вправе рассуждать, как нам здесь жить, кого любить, кого бояться и кому верить? Или бывший чиновник, который всю жизнь воровал, но теперь законопослушный гражданин каких-нибудь островов — голосует с чистой совестью, будто ничего не было.

Я спрашиваю вас: разве демократия — это когда наркоман и хирург имеют одинаковое право решать, как устроить больницу? Когда человек, не прочитавший ни одной книги, определяет будущее науки? Когда тот, кто не работает, выбирает тех, кто будет распоряжаться налогами тех, кто работает?

Вы, как учёный человек, должны понимать: равенство в политике — это иллюзия. Природа не знает равенства умов, равенства совести, равенства ответственности. Мы не равны в знаниях, не равны в опыте, не равны в готовности отвечать за последствия своих решений. Так почему нас уравнивают в праве на эти решения?

Я не говорю — запретить голос народу. Нет. Я говорю — вернуть уважение к ответственности. Пусть голосовать может тот, кто доказал, что способен думать не только о себе. Тот, кто платит налоги, растит детей, служит обществу, а не паразитирует на нём.

И знаете, хевре, я не боюсь показаться жестоким. Я боюсь быть честным в стране, где честность уже не считается добродетелью. Потому что там, где наркоман, тунеядец и предатель имеют такое же право выбора, как врач, учитель и солдат — там не демократия, а лотерея. А Родина — слишком дорогой приз, чтобы разыгрывать её между всеми подряд.

Красиво сказано, — оценили между собой друзья. — Ещё один кандидат на дополнительную беседу. Жаль, что здесь нет пивного ларька.

— Мой дорогой друг, — сказал преподаватель, — я вас слушаю и чувствую вашу правоту не умом, а сердцем. Вы ведь не против народа — вы против бессмысленности. Против того, чтобы голос, отданный по случайности или за пайку, уравнивался с голосом человека, который думает, трудится и отвечает.

Но позвольте напомнить: всеобщие выборы — это не роскошь и не прихоть, а клапан безопасности для общества. Если его закрыть, пар пойдёт в трубы и разорвёт котёл. Мы уже видели это в истории: каждый раз, когда умные пытались решать за всех, — потом приходили те, кто решал за умных.

Поэтому, быть может, не нужно уничтожать саму идею всеобщего выбора. Нужно лишь откалибровать её справедливость. Поставим эту задачу сейчас перед всеми. Предлагайте принцип для введения коэффициента. Всеобщее, равное и тайное голосование может стать всеобщим, но неравным.

— Эта идея уже реализована в китайском социальном рейтинге, — сразу ответил молодой человек с пирсингом в левом ухе, — только там государство играет со шкалой привилегии и ограничения, а здесь будет регулироваться ещё и вес голоса на выборах.

— Эта идея уже давно работает для интернет страниц в поисковых системах, — продолжил его сосед, Предлагайте принцип для введения коэффициента. Всеобщее, равное и тайное голосование может стать всеобщим, но неравным.

— Эта идея уже реализована в китайском социальном рейтинге, — сразу ответил молодой человек с пирсингом на левом ухе, — только там государство играет со шкалой привилегии и ограничения, а здесь будет регулироваться вес голоса на выборах.

— Эта идея уже давно работает для интернет страниц и сайтов в поисковых системах, — продолжил его сосед, — у людей процесс ранжирования пойдёт не так быстро, но если каждый охарактеризует каждого знакомого по ряду критериев, то можно легко автоматически рассчитать коэффициент.

— Эти две системы стоит совместить, сложив и разделив пополам, — предложила уже знакомая девушка, — законопослушность, штрафы, долги, оценки за знания, опоздания и прогулы оценит социальный рейтинг, а мнения других граждан дополнят то, чему не дать количественной объективной оценки. Положительная и отрицательная репутации могут перетекать по социальным связям.

— Спасибо, занятие окончено. После перерыва приходите на империализм и колониализм, — распустил всех преподаватель.

В перерыве император заговорил с красноречивым толстяком, а ректор — с рыжей девушкой.

Первый из них оказался предпринимателем. Он говорил спокойно, без пафоса, но в его голосе чувствовалось раздражение, накапливаемое годами.

— Знаете, — начал он, — мне вот интересно: почему по религиозным праздникам неработающий работник, согласно государственному закону, должен получать зарплату именно от меня?

Он отставил чашку кофе и стал загибать пальцы.

— Не работать в праздник — понятно. Подарок на праздник — тоже понятно. Но почему я должен платить человеку, если ничего не сделано и ничего не может быть продано?

Он усмехнулся, глядя в пространство, как будто обращался к невидимому чиновнику.

— Государство хочет обеспечить доход работника? Прекрасно. Пусть обеспечивает. Я не против. Но почему за мой счёт?

Он сделал паузу, а потом заговорил уже громче, с тем особым жаром, когда раздражение превращается в сарказм:

— У каждого работника — своя религия. У каждой религии — свой Бог. Ну, есть ведь? Всесильный, всемогущий, всеблагой. Так пусть Он и заплатит! Пусть под ёлку деньги положит, или в шофар засунет — мне не принципиально. Для них главное — праздник, вера. А для меня — справедливость.

Он закончил, откинулся на спинку стула и добавил уже спокойнее, почти с грустью:

— Я бы и сам хайити хозер бетшува, простите, уверовал, если бы Он хоть раз сделал мне налоговую скидку.

Император увидел перед собой расстроенного Атланта, готового из-за обиды на несправедливость стряхнуть со своих могучих плеч мировую экономическую систему. Придумайте ещё с десяток прав нахлебника и эти гиганты перестанут для них пахать. Под конец курса стоит предложить ему изменить карьеру.

Ректор познакомился с девушкой, предложившей государству откупиться от несерьёзных избирателей.

— Вы так молоды и прекрасны, не могу представить вас в боевых войсках с винтовкой наперевес, — начал он.

— Да, для меня это не характерно, но в Казахстане так оно и было, — ответила она.

— Значит, вы шли в атаку в первый раз? Страшно? — спросил он.

— Непривычно. Вся моя служба проходила в Тель-Авиве, в здании, которое все знают. Такой куб с огромной тарелкой на макушке, — ответила она, поправляя копну огненных волос.

— Скучали, ждали дембеля? — продолжил он.

— Да как бы вам сказать, не скучала, пекла горячие пирожки, и каждый день с неожиданной начинкой. Да что мы всё обо мне? Вы-то кто будете? Бледный какой! Явно не из Эрец Исраэль, — перешла в наступление она.

— Я в последнее время от пульта не отходил, кнопки протирал и карту мира изучал, — вспомнил он анекдот.

— Меня всегда интересовала роль дурака в истории. Расскажите больше. Что произошло бы, если бы кнопки нажались? — поинтересовалась она.

— Ничего. Это было просто ПВО, — вздохнув, ответил он. — А теперь вы кто?

— Адвокат, — сказала она, поправляя очки. — Теперь помогаю избавляться от горячих пирожков. Старые начальники часто обращаются по знакомству.

— Руководители армии, как вы их видите? Героями или дураками? — уточнил он.

— Я любуюсь героями и смеюсь над дураками, — ответила она, чуть улыбнувшись.

— Значит, вы верите, что в этом мире ещё есть герои, которые способны повернуть ход истории? — спросил он, наклоняясь вперёд.

— Несомненно, — загорелась она. — И лучшие из них сначала долго притворяются дураками. Возьмите Сталина, Хрущёва, Брежнева — каждый начинал с роли простака, а заканчивал тем, что менял страну.

— Их я взять не могу, но я рад победе над миром без героев, — сказал он и, помолчав, добавил уже почти обращаясь не к ней, а к себе:

— Знаете, я иногда думаю: не должно быть литературы без героя, искусства — без предмета, процесса — без результата, конфликта — без победы.

Он взглянул на неё вопросительно, словно приглашая к размышлению.

— Мне импонирует такая философия, — ответила она после короткой паузы, — но я бы сформулировала проще: лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным.

Он улыбнулся, но сразу посерьёзнел:

— Да, но кто это понимает? Философия бесконечной помощи жертве подрывает производство удочек.

Он осёкся, словно только теперь заметил, что говорит слишком серьёзно для лёгкой беседы.

Она прищурилась, с лёгкой улыбкой:

— Это вы кинули камушек в мой огород? Затягивание тяжбы, чтобы бесконечно обирать клиента? Я уже сказала, что их у меня целый генштаб. И победы только умножают этот легион.

— Могу я хоть как-то загладить свою вину? Может быть, посидим в баре после отбоя? — предложил он, стараясь сохранить невозмутимость.

Ректор знал о взаимном воздержании разведок США и Израиля, но инстинкт оказался сильнее протокола. Он чувствовал, что за каждым её словом — игра, а может, и ловушка.

Он уже почти видел, как завладев курсантской, сможет подтверждать догадки Пентагона о планах Куба.

Она посмотрела на него спокойно, с чуть заметной улыбкой, и сказала:

— Приду, но с кузнецом.

Фраза прозвучала как лёгкая шутка, заимствованная из культового фильма “Формула любви”, — и как холодное предупреждение.

Он хотел что-то ответить, но понял: партия закончена, а фигуры только расставлены.