Побег

Пролог

Сама жизнь — ничто, но именно сплетения множества таких судеб образуют процесс, недоступный ничьему пониманию, именуемый впоследствии человеческой историей.

Пье, Действительный пилот «Тьернона»

Брана спала тем беспробудным сном, которым может спать лишь само пространство, безжизненное, замороженное раз и навсегда на самом дне глубокой потенциальной ямы, в которую её загнал результат случайного броска вселенских костей. Где-то распад ложного вакуума породил огненный вал инфляции, в иных новорожденных мирах вариативность космологических констант оставила после себя лишь множащееся квантовое эхо первичных флуктуаций на планковских длинах волн, вымороченную, безжизненную квантовую пену.

На этой же бране случилось иное.

Она породила особую, сверхстатичную, навеки зафиксированную в самом пространстве материю, которую нечему было сдвинуть с места, расширять или сжимать. И лишь слабая рябь гравитационных волн слияния первичных коллапсаров поддерживала здесь видимость бытия, без малейших препятствий пробегая брану от края до края широкими изгибами, то приближая её к соседним, куда более живым бранам, то отдаляя на недосягаемые для чужих гравитонов расстояния.

Так у отдельных участков браны появлялся призрачный шанс. Однажды заполучить себе плоды чужих трудов, порождения иных констант, результаты жизнедеятельности недоступных ей физик. И в меру всё того же слепого и бессмысленного везения ими воспользоваться.

У браны не было целей, воли, устремлений и даже обычного, в нашем понимании, времени на ожидание. Но бране было доступно то, что недоступно любым иным объектам в этой метавселенной. В её распоряжении были всё те же космологические кости и почти бесконечный запас бросков для них. И однажды нужная комбинация выпала, монетка встала на ребро, и чуждый макроскопический объект самозародился на бране сам собой, как будто по собственной воле.

И тут же начал смело на ней хозяйничать.

Двигать недвижимое, уходить и снова возвращаться, творить немыслимое — по собственному желанию колебать саму брану, подставляя её бока соседним пространствам. Брана не сопротивлялась, ей не было никакого дела до чужих интенций, ей даже собственная судьба была не особо интересна. Да, вечная статика с появлением чуждых хиггсовых полей невольно сменилась локальными пузырями псевдодвижения — жалкое подражание другим вселенным, эффект, тут, на этой бране, почти невозможный.

Да, брана лишь делала вид, что пришлые существа её как-то изменили. Просто один ложный вакуум чуть сместился в сторону другого, немного более живого, немного более подвижного. Ничего страшного, однажды и это закончится, заезжая квазиматерия вновь распадется, оставив брану наедине с собой в привычно вечном самосозерцании.

Одно было недоступно спящей бране. Само понятие разума, целеустремленного процесса, обращающего вспять локальную энтропию, обладающего целеполаганием, а потому истинно способного оставить на лике браны такие следы, которые не сотрут уже никакие новые, пускай и бесконечные числом, броски космологических костей.

И разум этот был не един. А где поселились две воли, там рано или поздно они придут в противоречие, начав войну, в которой будет лишь один победитель. И спящей бране придется смириться с тем, что от неё более ничуть не будет зависеть, кто им в итоге окажется.

Глава I. Унитарность

Волна, волна, идёт волна!

Эхо чужого зова раздавалось в рубке «Лебедя» подобно набату, вновь и вновь погружая её обитателей пучину отчаяния.

Хорошо пребывать в состоянии бесчувственной машины, у которой попросту нет в наличии зеркальных нейронов, которую не беспокоят чужие образы в собственной голове, которая не проснется в холодном поту от запоздалого осознания, что же она натворила. Эти двое были не настолько чужды бытовому сенситивизму, чтобы с чистой совестью почивать на лаврах, с гордостью осознавая, что сделали всё, что могли, для спасения этого несчастного уголка бездушной Вселенной. Никак нет, напротив, буквально каждый их былой шаг, что поставил Сектор Сайриз на грань катастрофы, волей или неволей подвергался ими всё новому и новому сомнению, но сколь ни скорбны были те размышления, отыскать хотя бы и безнадёжно упущенный альтернативный манёвр им никак не удавалось.

Бесполезно.

Любые споры, в которые вступали раз за разом эти двое друг с другом или сами с собой, непременно завершались тупиком. Они действительно сделали всё, что могли, чтобы спасти чужие жизни. И между тем безнадёжно в этом просчитались.

Будь то затяжная переписка с Большим Гнездом, скаредный обмен депешами с Конклавом, тайное подначивание отдельных представителей людей и чужинцев или же целые когорты властей предержащих всех трёх космических рас, погрязших в этом бесконечном конфликте — всё перечисленное упорно представлялось этим двоим лишь жалкой полумерой, цепочкой вынужденных ходов на фоне вопиющей слепоты всех без исключения участников космической драмы.

Слепоты, в которой те предпочитали непременно упорствовать.

Они раз за разом перебирали истёртые чётки собственных действий и прежних сожалений, пытаясь отыскать там следы упущенного. И, увы, не находили, погружаясь всё глубже в пучину отчаянного самобичевания.

Лишь только бросив на этих двоих мимолётный взгляд, любой, даже самый благосклонный свидетель тотчас признал бы в них жалких аматоров, очертя голову сунувшихся распутывать космологических масштабов гордиев узел, да только и сумевших в итоге, что приняться его в отчаянии рубить всяким подвернувшимся под руку или дактиль, кому как сподручнее, ржавым шанцевым инструментом, в роли которого неизменно выступал гордый изгиб их «Лебедя».

Благородный корабль и достался-то им скорее по нелепой случайности, обманом, благодаря иезуитскому выверту межзвездной политики. По здравому же размышлению, прав был бы Симах Нуари, соорн-инфарх Сиерика, спаситель человечества, если бы сразу отобрал у этих двоих, как несомненно собирался, право управления, лишив бы их тем самым всякого шанса на манёвр и навеки прибив бы их гвоздями к вязкой субсветовой «физике».

Его былой совет был прям и недвусмысленнен: «я бы на правах друга — и исключительно в таком качестве — советовал бы как можно быстрее избавиться от «Лебедя», далеко вы на нём не улетите». В этом и состояла горькая шутка сложившегося положения вещей, чтобы наделать дел, далеко им лететь и не понадобилось. Право, взгляни соорн-инфарх сейчас через бездну пространства на жалкий вид этих двоих, сто раз благородный летящий пожалел бы о принятом решении отпустить их на все четыре стороны.

Вы только посмотрите, им вручили чудесный корабль, освободили от любых обязательств перед Хранителями Вечности, предоставили тем самым невероятную в подобных делах свободу, снабдили к тому же тайным знанием, которое уже само по себе было дороже любых других подарков и знамений, а они что? Сидят, вздыхают, как две квочки на насесте.

Ещё ладно артман, что с того взять. Засаленная оранжевая янгуанская роба кабинсьюта, сгорбленная от бесконечного восседания на ложементе спина, клочковатая бороденка поверх тонкой ниточки седых усов, вечно неприязненное выражение черных глаз, щербатый оскал беззубого рта. Отвратительное зрелище само по себе. Разве что слюна изо рта не подтекает. Но какие претензии могут быть к санжэню? Скиталец без родни и дома не в ответе за прочее человечество, ему бы со своим худым старательским ремеслом управляться да ложку мимо рта не проносить за ломаный цзяо, и то хлеб, куда тебе межпланетные дрязги рядить да самолично спасать Вселенную!

Гляди, снова ухмыляется, видать, всё одно себе на уме, ничему-то его жизнь не научила, да, если так посудить, уже и не научит. Человек Цзинь Цзиюнь — это звучит гордо, но уж больно нелепо и по-дурацки.

А вот со второго — со второго спрос был совсем иной.

Былой посланник Большого Гнезда в Пероснежии, служенаблюдатель летящего света, вечный аколит и единственное доверенное лицо Симаха Нуари по эту сторону Войда, нуль-капитул-тетрарх Оммы, отставной козы барабанщик, предатель собственного народа — летящего света Тсауни, а ныне всеми искомый беглец Илиа Фейи.

Облезлый птах. Жалкое зрелище.

Красные от недосыпа корнеи, отёкший, вечно шмыгающий секретом рострум, редкие облезшие седые пинны встали торчком на выпирающем из-под синтетической оболочки киле, скрипучая, сто сезонов не обслуживаемая бипедальная опора бесполезно скребёт металлическую палубу.

Летящие даже в донельзя тщедушном космическом своём фенотипе прилагали немало усилий для поддержания собственного внешнего вида в достойном состоянии, но полторы сотни сезонов, проведенных посланником в полном одиночестве, несомненно, давали о себе знать. Представитель высшего нобилитета могучей космической расы летящих выглядел так, как мог выглядеть только донельзя опустившийся индивид.

Впрочем, его это отнюдь не беспокоило, мнение же санжэня по поводу собственного внешнего вида служенаблюдателя не волновало вовсе. В отличие от того, что творилось за бортом «Лебедя».

Волна, волна, идёт волна!

Начиналось всё там всегда одинаково, одинаково же и заканчивалось.

Первым принималось пухнуть шевелёнкой шестимерие дипа. Это покуда лишь доносилось из прекрасного далёка зыбкое эхо космологической статистики, той самой, что выдала некогда с головой треклятый фокус, навеки оставив в недрах проекции Скопления Плеяд ничем не стираемый отпечаток из нейтральных токов и осцилляций тёмной материи. Но чувствительной фрактальной пене хватало и подобной малости, она тотчас вставала на попа, вздыбливала холку, и принималась совершать прочие анималистические непотребства, столь нелюбимые навигаторами разведсабов и контроллерами бакенов Цепи.

Сколь последние не старались, но эхо неурочных килонов, устроенных невесть зачем вокруг бестолковой триангуляции, однажды обязано было достигнуть Барьера чтобы, после всех стараний и жертв, всё-таки начать проливаться у самых его границ огненным дождем эхо-импульсов.

Горизонт в проекции бакенов гипердодекаэдра Цепи с каждой секундой больше и больше наливался голубым черенковским светом возрастающей угрозы, обещая скорое развоплощение любым макроскопическим объектам, по глупости своей или согласно законам банального невезения решившим сунуться в эти гиблые края. У всякого подвернувшегося отныне было два выхода — немедленно начинать спасительный огненный барраж или же от греха отступить поскорее в растревоженные глубины Сектора Сайриз.

Впрочем, контроллеры Цепи, если те в столь напряженный момент вообще стали бы на кого-то откликаться, немедленно поправили бы любого всезнайку — нет, никаких альтернатив на самом деле в наличии не наблюдалось. Это к вам подбирается не привычная шевелёнка, разбуженная неловким проецированием, это была не обычная угроза, вскипающая на той стороне любого активного сверхсветового прыжка Виттена, это стучало в космический набат даже не обязательное эхо далекой сверхновой, подобные артефакты надпространственной физики Барьер сумел бы одолеть пускай не походя, но вполне успешно, ровно для этого он и был в своё время построен инженерным гением летящих, непрошеных спасителей человечества.

Теперь дело обстояло совершенно иначе, в том смысле что куда хуже.

Оторванный от Барьера повелением собственного контроллера 62 бакен Третьей Цепи всплыл на поверхность дипа вовсе не для того, чтобы гасить волну. Напротив, он её многократно собой усиливал.

Прокажённая выколотая точка исполосовала геометрию файервола от края до края, от горизонта до горизонта, будто нарочно стягивая к себе всю дурную шевелёнку, с завидной жадностью фокусируя на себе каждый квант гиблой угрозы.

Чтобы в один отнюдь не прекрасный момент выпустить всё это иномировое безумие на волю.

Волна, волна, идёт волна!

К слову о сенситивизме. Илиа Фейи зябко тряхнул рострумом в ничтожной попытке избавиться от упорно преследовавшего его чувства собственной беспомощности. Оставаться рабом жалости к себе, что может быть нелепее. Взгляни туда, на эту яркую точку, что сезон за сезоном с таким упорством прожигает тебе зрачок в нейтринном диапазоне. Как бы ты почувствовал себя, будучи запертым вон там, в несокрушимых стенах бакена, железной волей собственного контроллера ставшего предметом дурацкого мысленного эксперимента.

Представь себе, что вместо бессловесного кота в ящик Шрёдингера угодил сам знаменитый террианский учёный, а вместо случайности ядерного распада над ампулой с цианидом занесен живой артманский палец. Пока бакен пляшет, как поплавок, на волнах у самой границы файервола, покуда порождает собственным присутствием безудержный гнев угрозы, учёный жив, но как только ему надоест вся эта свистопляска, как только контроллер хоть на мгновение упустит контроль, соскользнув в недра взбаламученной физики, тут же ему и придет конец, суперсимметричные каналы распада — всё что останется от могучей машины, способной управлять энтропией целого уголка вселенной объёмом в несколько кубических декапарсек.

Сколь долго несчастный, решившийся на такое, готов бороться за собственную жизнь, ровно до тех пор он и существует. Но только лишь он решит сдаться, как тут же разом сгинет. И никак ему из этой нарочно придуманной для себя ловушки не спастись, никак не избежать смерти.

— Подумать так, мы все в любом случае когда-нибудь умрём.

Это снова подал голос санжэнь.

Так-то оно так, да не совсем так.

Они уже не раз спорили об этом. Для Илиа Фейи разница была очевидна.

Одно дело — просто принимать жизнь такой, как она есть. Даже для него, несчастного носителя чужеродной искры, перспектива неизбежной физической смерти была очевидной и банальной. Быть Избранным — не значит быть бессмертным. Но вот так, нелепо болтаться на грани жизни и смерти в рукотворно патовой ситуации без малейших следов благополучного выхода — об этом было неприятно даже подумать.

Но куда хуже обстояли дела, если вспомнить, зачем Чо Ин Сон это сделал, и каковы будут истинные масштабы минутной слабости контроллера Цепи. Кажется, артманы это называли «проблемой вагонетки», вот только выбор тут шёл не между жизнью и смертью отдельных личностей, безвинных или виноватых, больших или меньших числом, нет, в руках у того, кто управлял этой рукотворной звёздочкой, оказалась целая человеческая цивилизация. Пока он держит палец над злополучной кнопкой, покуда ярится завеса файервола — Барьер живёт, стоит же ему дать слабину, как само выживание человечества окажется под непосредственной угрозой.

Тупик, космачий тупик, как любит повторять санжэнь.

Как долго уже это тянется? Шесть сезонов, почти три террианских года. Сколько из них суммарно они вдвоём уже тут проторчали? И не сосчитаешь. И главное зачем? Связи с застрявшим меж двух миров, неспособным безопасно двинуться ни туда ни сюда бакеном не было. Любой сигнал, отправленный в его сторону или от него, по всем законам физики обязан был в процессе передачи оказаться безнадёжно запутанным с горизонтом событий, чья геометрия сама по себе создавала поверхность с максимальной плотностью энтропии, физически доступной для этой вселенной. Увеличить её хотя бы на йоту больше было попросту физически невозможно. Со дна этого бесконечно глубокого океана, заполненного бессмысленной мешаниной информации, успешно копившейся в нём с самого начала времён, достать любой сигнал обратно было невозможно даже в теории, не стоило и пытаться. Оттуда попросту не возвращаются.

Тогда зачем?

«Человек Цзинь Цзиюнь», как упорно его продолжал величать Илиа Фейи, наверняка ответил бы на подобный философский вопрос со всей присущей ему порой велеречивостью, пустившись в длинные рассуждения о стратагемах, мол, кто не сидит у реки, как прибитый, тот может упустить проплывающий мимо него труп его врага, а подобное уж точно никуда не годится.

Сама вопиющая омерзительность подобных рассуждений уже не укладывалась у разжалованного служенаблюдателя в голове. Всё-таки артманы-млекопиты — донельзя варварское племя. Агрессивное, неумное и страшно обидчивое. Зря они их спасли, сотый раз за корабельные сутки качал рострумом Илиа Фейи. Зря спасаем и до сих пор. Оставить бы их одних, пусть сами разбираются со своими проблемами.

Но нет, нельзя так думать, сколько бы ни поддакивал треклятый санжэнь, подобные рассуждения суть противны самому духу летящего света, они попросту были для них кощунственны. Тсауни как космическая раса выпестованы в ключевой идее сверхценности всякой разумной жизни во Вселенной, и не нужно быть нуль-капитул тетрархом, чтобы насквозь пропитаться всеобъемлющей сапиентоцентричностью, нет уж, никак не могли они бросить артманов наедине с Железной армадой, навеки покинув Пероснежие.

Слабо шевельнув дактилями, Илиа Фейи вывел на крупный масштаб проекции сеть тончайших извилистых линий, что полоскались на гравитационных волнах подобно стрекающим щупальцам какого-то неведомого космического полипа, на первый взгляд безвольно, механически повторяя седловины и вспучивания метрики межзвёздного пространства. Так ведет себя лишь косная, неразумная материя. Просто следуя единожды заданным ей законам.

Одна маленькая проблемка.

Пусть совершенно неживая и уж точно ничуть не разумная, эта космическая тварь обладала, тем не менее, вполне железной, вторя данному артманами дурацкому прозвищу, волей.

Железная армада знала, к чему стремится, и настойчиво к достижению своей цели продолжала идти.

Сколько сезонов назад исследовательское Крыло летящих впервые столкнулось с треклятыми машинами?

Пожалуй, уже и не вспомнишь, но случилось это задолго до первого знакомства Тсауни и с ирнами, и тем более артманами. Сначала разведчиками летящих были найдены, как это всегда бывает, мёртвые миры. Не изначально неживые, не самоуничтожившиеся, не покинутые, а именно мёртвые. Закатанные в угольно-чёрный саван, лишённые атмосферы, сверкающие в жёстком рентгене своей ночной стороной планеты, на которых выжили одни лишь одноклеточные экстремофилы на дне понемногу выкипающих в космос морей. Ничего похожего на куда более скромных, по сравнению с гигантоманией Пероснежия, звёздных просторах Большого Гнезда никогда не находили, и потому эти чумные земли ставили исследователей в тупик. Ещё совсем недавно даже по меркам летящих, и уж точно — ничтожное мгновение назад по меркам галактическим здесь вовсю цвела жизнь. Причём жизнь разумная, достаточно развитая для начала межзвёздных перелётов.

Так собственно эти миры и находили — по нейтринным, электромагнитным, гравитационным, даже химическим следам в толще космических течений, слишком заметные улики оставляет в размеренной пустоте космоса любая техническая цивилизация, никаким сверхновым не снилось, этих в любой галактике сверкает по одной штуке в сезон, и все — как из одного выводка, на вид не отличишь.

Но всякий разум норовит, едва народившись, тут же приняться голосить на всю окружающую вселенную, причём весьма специфическим, необычным образом. Всякий знающий, куда смотреть, и достаточно изощрённый, чтобы поставить себе такую цель, справится с поисками, уж можете поверить. Только сиди себе ищи технологические сигнатуры, и в первую очередь — суточные моды в коротковолновом ЭМ-диапазоне.

Кто-то уж точно справился. Выследил сперва один такой мир, потом другой.

И решительно закатал их в переплавленный фузионным пламенем радиоактивный базальт.

Сам же иных следов ничуть не оставляя.

Кто бы это мог быть, столь страшный в своей холодной безжалостности?

Илиа Фейи с трудом припомнил, как долго тянулось расследование.

Специфические следы выхлопа маршевых аннигиляционных реакторов, гравиакустические осцилляционные паттерны гипотетических пузырей Алькубьерре, черенковские спектры пассивных либо активных проецирований в дип, нейтринные всплески суперсимметричных каналов распада, что угодно, что выдавало бы космического охотника, настолько вольготно чувствующего себя на просторах Пероснежия, что даже беглый поиск забравшихся так далеко от дома разведчиков летящих быстро привёл их к обнаружению ещё одного свидетельства плачевных последствий чудовищной охоты. Но только лишь его. Охотник оставался безвестным.

Поиски долгое время ни к чему не приводили, поскольку охотник тот, было похоже, обладал способностью прятаться ничуть не хуже, чем исподтишка нападать.

И тогда Симах Нуари, командующий экспедиционными силами летящих в Пероснежии, соорн-инфарх Сиерика, а также некогда учитель самого Илиа Фейи, приказал сменить тактику. Он дал команду продолжать выслеживать не охотника, но новую жертву. И, к счастью, быстро нашел.

Это были ирны.

Им повезло, они изначально предпочитали оставаться скрытными. Они очень старались не проявлять активности, заселив в итоге лишь ничтожный звёздный островок на одном из дальних галактических рукавов Пероснежия, однако летящие их в итоге всё-таки сумели выследить. Так началась эпоха Великой стройки, когда Тсауни помогли ирнам достроить их защитный Барьер, после чего начали пристально наблюдать за происходящим поблизости.

И однажды всё-таки преуспели в своих поисках.

Илиа Фейи помнил эту битву. Шесть Крыльев одновременно атаковали Железную армаду, выжигая всё на своём пути, свободные отныне от собственных сапиентоцентричных догм.

Не потому, что бились с врагом всего разумного. О, Симах Нуари сперва собирался обойтись попытками вразумить или по крайней мере напугать врага неодолимой мощью летящего света.

Но вернулся он из того неудачного посольства мрачнее обыкновения. В его корнеях, помнил бывший аколит соорн-инфарха Илиа Фейи, в тот день сверкала неодолимая ярость.

Машины. Это были обыкновенные, неразумные, выпущенные в Большой Космос неведомо когда, неведомо зачем и неведомо кем на волю обыкновенные мёртвые машины.

Не с кем стало договариваться даже в теории.

Железная армада была не более договороспособна, чем падающий на головы террианским динозаврам случайный гибельный астероид. Этого врага невозможно было отвадить уговорами, да и какой смысл спорить с кремнием и металлом. Зато с ним можно было обойтись без изысков — попросту уничтожить.

Что и было проделано с тем хладнокровием и расчётливостью, на какие истинно способны летящие, покинувшие свой дом и потому готовые выплеснуть всё накопившееся в душе одиночество на донельзя удобного врага.

Один только вопрос.

Это в итоге ничуть не помогло.

С тех пор летящие уже трижды выжигали на просторах чужой галактики скопления рейдеров врага, теряя сотнями корабли, тратя на это безумные ресурсы, но всё без толку.

Железная армада каждый раз снова возрождалась, словно не замечая чужих усилий себя извести.

Это и была одна из тех позорных тайн, что хранили летящие.

Дурак-санжэнь громко смеялся, когда впервые узнал об этом от Илиа Фейи, сознавшегося тому как-то в порыве вящего самоуничижения.

— И всё? Вы только потому всю дорогу темнили?!

Если бы всё было так просто.

Ирны сразу приняли дурную весть о том, что отныне они никогда не будут в безопасности в своём Секторе, сколько ни запирайся за крепостными стенами всё новых и новых Барьеров, сколько ни таись от ищеек врага. Приняли стойко, хладнокровно и даже в чём-то деловито, тотчас начав строить планы на будущее исходя из новой реальности.

Но с артманами всегда всё было не так. Даже тот простой факт, что своему спасению от вовремя обнаруженной второй волны Железной армады они обязаны летящим, до сих пор вызывал в этой эмоционально неустойчивой расе сложную гамму чувств от ярости до отчаяния.

Артманы с кислой миной за глаза упорно называли летящих «спасителями», при этом делая такое лицо, будто их сейчас стошнит. Уж Илиа Фейи за без малого пятьсот сезонов своего одинокого служенаблюдения насмотрелся на подобные эксцессы, и уж кто-кто, а он успел изрядно поднатореть в артманских эмоциях, к сожалению, по пути и сам успев набраться от своих подопечных дурного. Они, если подумать, с человеком Цзинь Цзиюнем натурально спелись. Иногда Илиа Фейи начинало казаться, что он лучше понимает интенции артмана, лично им спасённого из пламени неурочной килоновы, чем собственного далёкого учителя, пусть и с некоторых пор побрезговавшего считать его своим аколитом.

Вот и сейчас ему было совершенно понятно, что в тот раз рассмешило санжэня.

Представьте себе космическую расу, которая вас раз за разом спасает, во всём вас опекает, «Лебедей» с барского крыла вам дарит за хорошее поведение, Барьеры, понимаешь, строит, в конце концов строго грозит вам дактилем, после чего сразу по окончании очередной космической бойни демонстративно удаляется по своим делам, мол, вы теперь сами, ни в чём себе не отказывайте, но шалить тут тоже не советуем, равно как внутривидовые конфликты устраивать и вообще покидать Сектор Сайриз без веской причины, а то угроза башка попадёт. Если что — вот вам служенаблюдатель специальный, звать Илиа Фейи, нуль-капитул тетрарх, не хрен космачий, связь будем держать через него. А сами шасть — и молчок, ни ответа, ни привета.

Когда Илиа Фейи узнал, что Крыло никуда улетать и не собиралось, оставшись тут же караулить не то Железную армаду, не то присматриваясь к последствиям всяких безобразий вроде случайного мятежа среди артманов, его обуяла исключительно чёрная ярость, посланника летящих буквально пожирало изнутри острое чувство предательства. А этот же глянь себе, смеётся.

Имеет, впрочем, полное право. Вы древние, вы гордые, вы сильные, вы спесивые, но боитесь себе признаться в простейшей слабости — в банальной неспособности признать за собой даже не оплошность или проступок, а так, смешной недостаток. Да, вы не всемогущи, что тут такого?

Трижды вы уничтожали Железную армаду, сначала у Ирутана, затем у Старой Терры, и наконец шесть десятков сезонов назад во время Бойни Тысячелетия вы тоже принимали негласное участие, добивая вдоль границ Фронтира остатки сил разгромленного артманами врага. Так где тут слабость, признать, что даже спасители не могут спасти всех, да что там, согласитесь с очевидным — однажды Железная армада придёт и в ваш дом. Уж Илиа Фейи доподлинно знал, что именно по этой причине экспедиционное Крыло и должно было давным-давно от греха перебазироваться в Большое Гнездо подальше от этих чужих ему гиблых мест.

Но нет. Оно по-прежнему тут, скрывается, даже понемногу прирастает, как выяснилось, числом. В ожидании чего?

Сказать по правде, Илиа Фейи и сам того до сих пор не ведал. Учитель ему теперь не скажет, а самому ему без подсказок ни за что не догадаться, что там в головах у Совета.

Впрочем, какие-то крохи обрывочной информации бывшему служенаблюдателю, лишённому теперь доступа к глобальным индексам информатория Тсауни, от соорн-инфарха всё-таки достались. Тут уже настала пора смеяться самому Илиа Фейи, смеяться и плакать одновременно, глядя на раззявленный от удивления рот бывшего тральщика. Санжэнь в тот момент вылупился так, что сейчас зенки из орбит, гляди, полезут.

— Так вы с вашим соорн-инфархом подлючим с самого начала всё знали?!

Илиа Фейи мысленно пересказал сам себе только что произнесённую пространную речь, и так и не смог уловить, как санжэню мог показаться именно такой смысл его слов. Пришлось снова грешить на трёпаный вокорр и попробовать сначала своим голосом, сипя и откашливаясь:

— Нет, т-щеловек Цзинь Цзиюнь, я не з-снал. С-знали Кхранит-сели, з-снал С-симах Нуари.

— Знали и молчали? Ещё лучше, — всплеснул руками понемногу приходящий в себя санжэнь. — Хороши спасители! Сколько у вас подобных секретов осталось в карманах, а?

Пришлось объяснять по второму кругу. Про Большой Цикл, про Знамение, в конце концов даже сам факт того, что их же собственный горе-пророк, трёпаный Ромул темнил со своим народом ничуть не меньше летящих, которые, к слову, так-то артманам по жизни ничем не обязаны, и им вполне вольно держать при себе любые тайны, каковые они сочтут для того достаточно принципиальными.

— Типа того, как тебя тут одного бросили, да?

Да уж, с этим спорить было сложновато. Илиа Фейи до сих пор чувствовал горькую обиду на учителя. Его и правда тут бросили.

По итогам того разговора они двое корабельных суток не разговаривали, дуясь друг на дружку каждый в своей каюте. Но потом всё-таки сели разбираться, поскольку выбора у них обоих, кроме как поперёк собственной гордости продолжать сотрудничать, никакого всё едино не было.

А детектив и правда оказался преизрядный. Космических, как и положено, масштабов.

Артманы в лице Ромула действительно заранее знали, что что Железная армада прибудет, знали они и о спешащих к ним спасителях. Вот только не было ведомо им того, что Крылу Симаха Нуари каким-то невероятным, статистически невозможным образом удалось перехватить врага буквально на полпути. И разом ослепшие к тому времени Хранители не могли подсказать ни летящим, ни артманам, ни ирнам, что собственно теперь поделать, поскольку все без исключения былые предсказания отныне пошли летящему под гузку, обернувшись вдруг бессмысленной мешаниной фактов, к текущей реальности не имеющих никакого отношения.

Доходило до смешного. Судя по переданным Илиа Фейи от соорн-инфарха сведениям, все или почти все обещанные Большим Кругом ключевые трагедии артманской истории в итоге всё-таки случались и здесь. Гибель Матери, Бомбардировка, Век Вне, возведение Барьера, Бойня Тысячелетия и вот, наконец, дурацкий мятеж контр-адмирала Молла Финнеана, всё это действительно происходило, но выглядело оно при этом на поверку сущей пародией, дурацким фанфиком, похабной литературой по мотивам реальной космической драмы.

Ромул и Симах Нуари каждый на свой манер пробовали вернуть всё на круги своя, но никакие их попытки не увенчались в итоге и малейшим успехом. И тогда они сдались, Ромул исчез невесть куда, а соорн-инфарх в итоге чёрным падальщиком, грозной тенью завис на границе локального войда, пристально наблюдая оттуда за развитием событий. Пока его не спровоцировал своими действиями один глупый поступок несчастного, брошенного на произвол судьбы служенаблюдателя.

И вот все они собрались тут, на этом самом месте. Артманы, дорвавшиеся до вожделенного фокуса, Железная армада, что вновь осаждала пределы Фронтира, тогда как тайна той злополучной случайности, пересёкшей две тысячи долгих сезонов назад оба враждующих флота в одной проклятой точке, всё-таки оказалась раскрыта. В космосе таких совпадений не бывает — на то, чтобы в этом окончательно убедиться, летящим понадобилось больше двух тысяч сезонов.

Но уже было поздно. Безнадежно поздно.

Илиа Фейи не помнил уже, сколько раз за шесть сезонов их с санжэнем совместных скитаний по Сектору Сайриз он выводил в проективном пространстве одно и то же изображение. Ржавой облезлой флотской шлюпки. Той самой, появление которой изменило саму реальность, ослепив Хранителей, превратив Большой Цикл в балаган, а трагедию в фарс.

Расспросить бы учителя, что там случилось между ним и Превиос. Но тот наверняка не ответит. Судя по сведениям бортовых самописцев, контакт с пассажирами поддерживался минимальный, их пересадили на один из «Лебедей» и дали инструкции срочно покинуть это время.

Время.

Тьма вас всех побери, почему всегда в этой истории важнее всего оказывается время?

Но Симаху Нуари в свое время хватило прозорливости сделать то единственное, что можно было, чтобы спасти эту несчастную галактику от саморазрушения. Глядя на шлюпку, которые артманы научатся строить лишь без малого пять сотен стандартных террианских лет спустя, он не сразу осознал масштаб случившейся катастрофы.

Но в тот момент, когда в точке несчастного рандеву показались атакующие рейдеры врага, тут уже точно невозможно было говорить о пусть призрачной, но случайности.

Их сюда привела никакая не случайность.

Шлюпка, Крыло, армада. Они встретились ровно на том самом месте, где впоследствии был триангулирован артманами трёпаный фокус.

Предопределённость. Рок. Фатум. О котором все эти бесконечные сезоны молчал Симах Нуари.

При мысли об этом у Илиа Фейи каждый раз начинался приступ клаустрофобии.

Сколько раз они пытались отыскать тот, другой, принудительно отосланный в далёкое будущее «Лебедь»? Да точно ли он добрался до пункта назначения или застрял где-то там, в забытом прошлом, поди знай. Слишком их много тут кружится, дарёных кораблей. И все их капитаны отчего-то стараются помалкивать.

Трёпаные тайны!

Илиа Фейи их ненавидел всей своей душой. Служенаблюдатель, шпион среди представителей чужой расы, ему ли жаловаться на чью-то скрытность? Санжэнь ему напоминал об этом при каждом удобном случае, не стесняясь при этом в выражениях.

Впрочем, чего жаловаться, их с санжэнем план тоже был основан на сплошных умолчаниях.

Они кругами носились по Пероснежию, говоря одним одно, другим другое, иногда привирая, иногда приукрашивая, непременно льстя и изворачиваясь, при этом постоянно — о чём-то не договаривая. Иначе и без того шаткая конструкция их плана наверняка быстро упёрлась бы в тупик чужой воли, посторонних планов, иных намерений.

А этого они себе позволить никак не могли, в точности как Чо Ин Сон не мог себе позволить прежде времени закончить свою суицидальную оборонительную миссию.

Бакен резво скакал по гравитационным волнам, без устали поливая надвигающуюся Железную армаду иномировым огнём, они же двое неизменно возвращались с очередной миссии сюда, в квадрант Ворот Танно, чтобы стать единственными свидетелями, кто был способен вживую наблюдать подвиг одинокого артмана, бьющегося за собственную расу.

Нет, не так. Он вовсе не был одинок. Бились и другие.

Флоты Адмиралтейства сражались как никогда со времён приснопамятной Бойни Тысячелетия, трудились учёные Семи Миров, без устали решая дилемму — как отбиться от очередной волны, не потеряв при этом Цепь, не оставив человечество без защиты Барьера, спешили им на помощь ирны, чей экспедиционный корпус не давал ускользнуть фланговым скоплениям рейдеров Железной армады.

Так длилось уже без малого шесть сезонов.

И только Крыло Симаха Нуари по-прежнему скрывалось в тени, таясь, выжидая.

Чего?

Лишённый статуса служенаблюдателя, Илиа Фейи отныне не имел возможности об этом спросить напрямую. Учитель ему бы просто не ответил, о чём заранее честно и предупредил. Но, зная грозного соорн-инфарха, Илиа Фейи мог догадаться, за чем именно сейчас следит Симах Нуари.

За тем же самым бакеном.

Только с совершенно иными эмоциями и намерениями. Не с горестным восхищением чужим подвигом, нет, учитель со скрытым ужасом пытался осознать, каким образом сумел проморгать саму подобную возможность. Барьер строили не для этого. Он был задуман как орудие защиты. Гипердодекаэдр Цепи был создан, чтобы позволять свободно перемещаться меж звездных систем Сектора Сайриз, без опасения получить по итогам очередного прыжка лавину огненного вала на свою дурную голову, а заодно оберегать пределы Фронтира от рейдеров врага.

И это, до некоторых пор, работало. Буйные артманы оставались прикованы к безопасному пространству, выбираясь наружу лишь под прикрытием огненного барража своих первторангов, или же на редких числом дарёных «Лебедях» летящих, Железной же армаде отныне пришлось сменить тактику, атаковать втихую, украдкой, через вязкий субсвет, что в итоге и позволило артманам успешно держать затяжную оборону.

Но каким образом!

Зная соорн-инфарха столько сотен сезонов, Илиа Фейи был совершенно уверен, что столь варварский способ применения одного из бакенов Цепи — построенной летящими Цепи! — превращение изощрённого щита в варварский меч не могло не вызывать у грозного летящего всей доступной учителю гаммы острых негативных эмоций.

Артманы, трёпаные артманы, они всё делают не так, вечно они как непослушные дети!

Так наверняка думал соорн-инфарх.

Да что там гадать, сам Илиа Фейи ещё недавно рассуждал бы исключительно в подобном ключе.

Но с тех пор, как они вынужденно стали делить одну палубу с грубияном-санжэнем, прежний служенаблюдатель словно сам понемногу начинал становиться чуточку артманом.

Чуточку человеком.

А значит — существом мстительным, подозрительным и заражённым тем сортом крайнего скептицизма, что обычно проявлялся в виде непрерывного потока язвительных, даже желчных замечаний, который так мешал поначалу их с санжэнем взаимодействию.

Летящий уже много раз себя ловил на том, что мысленно костерит учителя на чём летящий свет стоит, обзывая того непозволительными словами и подозревая попутно во всех смертных грехах.

Взять те же неурочные «глубинники», что синхронно рванули вокруг точки триангуляции фокуса, сколько раз Илиа Фейи начинал заново рассуждать о том, что, выходит, Симах Нуари был единственным из всех участников событий, кто заранее знал, где именно будет скрываться фокус. В точности там, где некогда встретились шлюпка и два флота, более того, он был единственным, кто мог всё это время тайно следить за собственно появлением фокуса в означенной точке.

И он явно был более всего заинтересован в том, чтобы артманы туда не совали своего любопытного носа, а значит, вполне мог бы устроить диверсию, надолго запретив нейтринной блокадой саму физическую возможность проецирования в область Скопления Плеяд. Единственное, что Илиа Фейи смущало в его рассуждениях — было совершенно непонятно, откуда учитель мог добыть террианские бран-гравитоны, которыми была осуществлена детонация неурочных килонов.

Учёным Тсауни подобные опыты проводить в голову не приходило по причине их крайней неэтичности. Рисковать прямым коллапсом самого пространства на астрофизических масштабах? На подобное хватило бы ума только глупым артманам!

И тут же Илиа Фейи становилось стыдно. Можно было думать о Симахе Нуари что угодно, ругаться, смеяться, плакать. Но соорн-инфарх был и оставался его учителем. Одним из величайших Избранных в истории Тсауни, существом высочайших моральных принципов и недостижимой интеллектуальной мощи. Не мог он поступать столь опрометчиво и безрассудно, злонамеренное воровство чужой технологии ради сомнительных перспектив самого подрыва шести килонов и тем более — банальной конспирации содеянного в прошлом — это выходило за грани мыслимого даже для его бывшего учителя. «Даже». Летящий свет, только подумать, что он такое несёт!

Но с другой стороны, если бы у соорн-инфарха всё-таки нашлись причины так поступить, он бы наверняка презрел любые условности, препоны и моральные предубеждения, если от этого зависела судьба Большого Гнезда, если бы на кон было поставлено будущее Тсауни, учитель без сомнений тотчас пересёк бы любые моральные границы и совершил бы все необходимые проступки.

И так — по кругу. По бесконечному тупиковому кругу.

А потому бесполезно гадать, ещё более бесполезно — кого-то за глаза обвинять. Достаточно было лишь того непреложного факта, что у них с санжэнем в руках и дактилях есть информация, которой нет больше ни у кого на свете, в том числе и у самого Симаха Нуари, а значит, они были единственными, кто мог уберечь Сектор Сайриз от неминуемой катастрофы, нужно только строго и методично следовать плану.

Как самонадеянно!

Илиа Фейи оглянулся на засидевшегося своего пассажира, случайного спасённого, неуместного попутчика, глупого склочного артмана.

Своего созаговорщика, без которого никакого плана бы не было, поскольку — необходимо уже наконец себе признаться! — из них двоих лишь он один до конца понимал артманов, их природу, их образ мысли, их цели и устремления, их слабости и беды, а потому исключительно он, а не надутый бывший служенаблюдатель, был главным проводником судьбы на этом корабле. Илиа Фейи оставалось отныне лишь слушать его советы, слушать и ждать, когда настанет время действия.

Если же попутно удастся каким-нибудь чудом спасти Чо Ин Сона из его добровольного плена, это и вовсе послужит пределом его мечтаний.

Волна, волна, идёт волна!

Глава I. Унитарность (часть 2)

Посланник Чжан глядел перед собой тем особым немигающим взглядом, который не спутаешь ни с чем иным.

Если ты хоть раз наблюдал человека в состоянии фуги, если тряс его в исступлении, хлестал по щекам наотмашь, плескал на него водой, безнадёжно портя драгоценный шёлк красного ханьфу, то больше ни за какие коврижки не будешь пытаться повторить сей бессмысленный подвиг.

Во-первых — бесполезно, чего заходиться в задушенном крике, зачем зря надрываться, всё равно от ушедшего в фугу никакой реакции не добиться, только голос сорвёшь да костяшки пальцев ободрать успеешь.

А во-вторых — попросту опасно.

В этом взгляде ничуть не было ни пустоты растительного существования, присущего индивидам с непоправимыми повреждениями ключевых нервных центров, не было в нём и апатии попросту бесконечно усталого человека, который, спасаясь от неодолимых жизненных препятствий собственному существованию, механически уходил тем самым в пустоту медитации без мыслей и чувств, отрешаясь, отгораживаясь стеной молчания от той юдоли скорби, которая порою есть человеческая жизнь в черноте космоса.

Напротив, пристально вглядевшись в судорожные саккады глазных мышц посланника Чжана, всякий внимательный наблюдатель тотчас заметил бы ту особую, разительно отличающуюся от любой апатичной самоустранённости картину, которая и делала состояние фуги донельзя опасным.

Не столько для того, кто в нём успешно пребывал, сколько для каждого, кого невзначай угораздило стать предметом столь настойчивого к себе внимания.

Обычный человек, глядя на иной предмет, всего-то и ставил перед собой цель уяснить в процессе разглядывания некие отдельные, важные ему одному детали. Выяснить, ничего ли не изменилось или же напротив, осознать, какие различия в образе предмета, человека или явления могут выдать о нём некую дополнительную, сверх обыкновения, фактуру.

Глядя перед собой, мы всегда видим лишь наличие или отсутствие существенных изменений в предмете изучения, а уж любуемся ли мы при этом или пугаемся, зависит не от собственно предмета, но от его образа у нас в голове. Бей или беги — в качестве крайней дихотомии. Но обыкновенно никаким на свете взглядом, даже самым пристальным, нельзя физически повредить изучаемому нами объекту, если вы часом не верите в дурной сглаз, порчу и прочие бабушкины сказки.

Да и в целом — настойчивое созерцание не заменит собой ни прямой коммуникации, ни собственно постижения сути наблюдаемого. Мыслительный процесс произойдёт потом, осознание наступит годы спустя, пока же в вашем распоряжении — лишь образы и слепки образов, отголоски былого и тени настоящего, спутанные в один вязкий комок возбуждённых нейронов.

Но не так сейчас работало сознание посланника Чжана. Никаких бей или беги, никаких да и нет, никаких налево-направо-прямо.

Состояние фуги словно разом сдёргивало с человеческой нейросети мокрую кисею бренного человеческого существования, взвинчивая все сознательные процессы до невероятных, буквально космических скоростей. Если в обычном ритме человеческий мозг, даже по уши загруженный премедикацией, принимал едва ли сотни решений в секунду, то сейчас вон там, за этими расширенными до предела, чёрными как ночь зрачками сияла такая бездонная звёздная ночь, что поневоле становилось жутко.

Точно так же, как квантовые мозги квола в поисках топологического дна в процессе декогеренции порождали на свет разом все на свете возможные комбинации слов, фраз и предложений, как его же ку-тронное ядро перемножало в сложнейшей вязи майорановских квазичастиц одновременно любые пары матриц и векторов, точно также запутанное воедино стечением несчастливых обстоятельств сознание посланника Чжана испытывало теперь единомоментно любые возможные эмоции, формулировало разом всю вариативность возможных умозаключений и синхронно принимало целый комплекс противоречивых решений, буквально выворачивая наизусть предмет собственного изучения.

Советника Е передёрнуло в болезненном ознобе.

Никогда бы не поверил, что такое вообще бывает с людьми. Не поверил бы, если бы сам регулярно не попадал за прошедшие годы в состояние подобной фуги.

Лабораторные мозголомы и больничные коновалы только диву давались и разводили в ответ руками. Да, существовали теории, сводившие человеческое сознание к череде релаксирующих квантово-запутанных сигналов, как бы синхронно оббегающих сразу все точки нейронного лабиринта, одновременно совершающих несколько согласованных действий с памятью, моторными реакциями и входящим сигналом, делая человека в чём-то подобным его же хромой на все лапы, изначально ущербной ку-тронике. Это всё по-прежнему была голая теория.

Пускай теперь Да-Чжан и Лао-Чжан вновь стали едины и неделимы в общем теле, они по-прежнему оставались двумя разрозненными, вполне даже на глаз различимыми и каждый на свой лад неприятными личностями, проявляясь так и сяк в случайном порядке и промежутке времени, так что порой этих двоих словно бы внахлёст накрывало друг другом, смешивая два разрозненных мыслепотока в вероятностную квантовую пену.

И точно так же как в геометрической прогрессии с ростом числа кубитов росла информационная ёмкость квантовой системы, точно так же ансамбли разошедшихся сознаний посланников Чжанов, сливаясь воедино согласно некому скрытому закону, превращались на выходе не в нечто среднее арифметическое, как положено макроскопическому объекту, но распухали до целой всеобъемлющей микро-вселенной из ундециллионов одновременно возможных состояний.

Это и была фуга.

Когда советник Е впервые на себе испытал это невероятное событие, он потом неделю в себя приходил.

Не в физическом смысле, мозг в состоянии фуги, конечно, выжигал за минуты в организме любую доступную глюкозу плюс вообще все наличные запасы быстрых сахаров, но это неудобство решалось банальным плотным ужином из двойной порции острых потрохов на тебане. Куда хуже всё обстояло с самим испытавшим подобный стресс сознанием.

Тебя буквально выворачивало наизнанку, и без того расщеплённая надвое память оказалась забита событиями, которых ты прежде не помнил, обстоятельствами, о которых не задумывался, и эмоциями, которые тебе ранее были несвойственны и попросту недоступны.

Сказать, что ты выходил из состояния фуги другим человеком, означало бы заведомо погрешить против истины, поскольку подобное преуменьшение истинных масштабов случившегося даже и в малом не описывало то, что ты на самом деле чувствовал, отходя от шока.

А еще, если тебе не везло, момент начала фуги по нелепой случайности мог застать тебя разглядывающим, скажем, складной стул в собственной каюте, и на выходе ты становился словно бы дипломированным профессором по вопросам складных стульев, ты знал о них буквально всё, владел по их поводу любыми нюансами, а заодно отныне их или невероятным образом любил или, что случалось куда чаще, совершенно искренне ненавидел.

Вот пред тобою стул пустой, он предмет простой, он никуда не денется, как говорил древний забытый террианский поэт.

Такими же простыми предметами на поверку оказывались шлюзы и столешницы, кабинсьюты и тамбур-лифты, переборки, энерговоды, эрвэ-экраны и огромные алюминиевые салатницы на раздаче станционных столовых.

Куда реже это случались люди.

Если его взгляд в момент инициации фуги замирал на другом человеке, советник Е поневоле начинал ненавидеть по возвращении обратно в норму не только предмет своего нечаянного всестороннего исследования, но даже и самого себя.

Ему становилось стыдно оттого, что никакой даже донельзя разогнанной человеческой логикой невозможно было постичь все бездонные глубины внутреннего мира чужого и чуждого ему индивида. Бесполезно было даже пытаться.

Однако тот простой факт что кто-то посторонний, пусть бы это был и посланник Чжан, стал бы отныне настолько о тебе осведомлён, испытывая при этом к тебе столь яркие негативные эмоции — вот это и служило источником прямой опасности.

Корпоративный мир «Янгуан Цзитуань» был жесток и непредсказуем, однако если нечто и оставалось в его сложносочинённых правилах в точности предопределено, так это следующее — если тебя ненавидели столь ярко, что аж самому за это становилось стыдно, то не жди беды — беги сразу, ибо тебя постараются сожрать с потрохами в ближайшие же дни.

Не стоило даже и думать о том, чтобы испытывать собственную удачу, рискуя подставиться под высочайший начальственный гнев. Однако поскольку в целом фуга оставалась для них предельно неприятным, даже в чём-то опасным, но при этом несомненно полезным исследовательским инструментом, то в момент неурочно подступающей волны когерентности, ловить которую они оба быстро научились (за мичмана Златовича, старпома Горака или механика Турбо нельзя было поручиться как за людей в целом по жизни слишком бестолковых), посланник Чжан и советник Е почти инстинктивно принимались немедленно искать какой-нибудь ближайший к ним достойный пристального изучения предмет.

Раз фугу нельзя было отложить или до времени прекратить, что же, хотя бы воспользуемся её возможностями с максимально возможной пользой.

И вот сейчас первое, что сделал советник Е, не получив ответа на стук в створку люка личной каюты посланника Чжана и всё-таки войдя туда без дозволения, это механически проследил за немигающим напряженным взглядом начальства.

Повезло. На этот раз Чжан Фэнань избрал мишенью для фуги сдвоенную тень полощущихся за иллюминатором разведсабов.

«Вардамахана», подобно любым крафтам своего класса, с первого взгляда напоминала самую большую из населяющих водные просторы родной Янсин террианских рыб — сельдяные короли были завезены туда первой же партией колонистов, рассчитывавших на неплохой естественный источник белка, но им и в голову не могло бы прийти, что, будучи преимущественно одиночными в исходной террианской биоте, в бездонных глубинах водной суперземли эти создания быстро переродятся в стайный вид, норовивший свиваться в лучах подводных прожекторов в невероятные ленты, жгуты, канаты, водовороты и полотнища стремительно скользящего в водной толще живого серебра.

И вот, в свете таких же прожекторов, два двухсотметровых космических сельдяных короля теперь месяцами полоскались в тиши космической ночи у них на глазах. Такие же неуклюжие, такие же стремительные, такие же недосягаемые.

Надо же, удачно посланник угодил в фугу.

Советник Е, пожалуй, отдал бы все свои янгуанские кредиты за такое везение, тем более, что ну кому они тут нужны, эти кредиты.

Сколько долгих часов он провел на обзорной галерее вот так, без толку пялясь на двойной профиль висящей в пустоте «Вардамаханы». Сколько пустых размышлений, сколько бесплотных терзаний.

Там, в недрах угнанного разведсаба, скрывалась не просто одна из бессчётных космических тайн, ну их к тьме, знать бы не знал. Там скрывалась разгадка космачьей судьбы самого Е Хуэя. Советник не был единственным невольно пострадавшим на борту «трёх шестёрок», и был бы грех жаловаться, что именно его доля на поверку оказалась самой печальной. Одна и та же судьба постигла всех. Он до сих пор порой просыпался от кошмаров, в которых его вновь окружали беззвучные мёртвые недра трёпаного рэка.

Что, если бы он оказался одним из тех, кто исчез там, на борту мёртвого выпотрошенного от носа до кормы каргокрафта? Пустые размышления о том, что возможно, они всё ещё тут, с ними, что советник Е, как и посланник Чжан, как и все члены этой горе-команды распавшегося натрое корабля, они на самом деле не дву-, а три- или даже многажды едины. Но ни разу с тех пор ни в одном из личных дневников, которые каждый вёл в меру способностей и личной самоорганизации, за прошедшие без малого три года не промелькнуло и строчки, дающей хотя бы намёк на присутствие у них в голове голоса тех, первых, пропавших навсегда.

Осознание этого делало все дальнейшие поиски пустыми. Советник Е помнил, как Лао-Чжан и Да-Чжан до хрипоты, без устали спорили на борту «Тсурифы-6» о собственном первородстве.

Но тот пустой рэк и его заботливо припасённые бортовые самописцы не позволяли оставить и толики шанса на то, что кто бы то ни было из их двух команд в действительности является хоть сколько-нибудь оригиналом.

Оригиналы команды несомненно погибли там, на рэке, распались на атомы на глазах у регистраторов корабля, что было зафиксировано столь же неопровержимо, как и тот простой факт, что тот квол был старше любого из двух других кволов «трёх шестёрок». В отличие от них, тот не прыгал от звезды к звезде, лишний раз сокращая свою мировую линию. Там по факту хранилась непрерывная летопись событий с момента схода лихтер-рудовоза «Тэ шесть сотен три» со стапелей, чем не могли похвастаться оба других его собрата.

Знать бы ещё, где в этой летописи спрятана пропащая судьба Е Хуэя, несомненно, присоединившегося к «трём шестёркам» куда позже. Но если эту тайну и можно было раскрыть, то на каком-то другом, покуда неведомом рэке, быть может, уже также бесследно исчезнувшем вместе с остальными дублями. Тайна их происхождения оставалась сокрыта мраком неизвестности.

Кто-нибудь другой не нашёл бы этот факт сколь угодно беспокоящим, тем более что теперь корабль был один, и даже удвоенные (или утроенные, смотря как считать) экипажи неведомым образом в итоге воссоединились, пусть и в немного психически нестационарном, что ли, состоянии, однако Е Хуэя продолжал мучить неодолимый синдром самозванца.

Неужели он врёт самому себе, убеждаясь при помощи неведомо как проникшей в его голову ложной памяти, что он — это он, урождённый советник «Янгуан Цзитуань» из касты Юньсюйцзу, личный помощник полномочного посланника Янсин Чжана Фэнаня, а вовсе не плод чьих-то вражеских махинаций, шпион в тылу врага, злоумышляющий против родной суперземли, остальной Большой Дюжины, да хотя бы и разом всей периферии Фронтира. И пусть бы он размышлял о подобном где-нибудь на светом забытой родине, так нет же, шальная судьба занесла их сюда, в самое сердце Сектора Сайриз, на один из Семи Миров, на стапеля Квантума.

Занесла и держит теперь в плену собственных иллюзий, позволяя надеяться лишь на чудо — что однажды фуга всё-таки вынесет на поверхность понемногу сходящего с ума сознания свет правды-истины. Кто они, как сюда попали и главное — зачем всё это нужно, черти вы космачьи!

Советник Е неожиданно поймал себя на том, что последнее ругательство было им произнесено вслух. Не это ли знак, что он, всегда сдержанный, всегда хладнокровный, всегда исполнительный — теперь вовсе не он?

Нет, довольно, довольно этой пустой паранойи!

Она не несёт никакой пользы делу, лишь затуманивает попусту и без того измученные донельзя затянувшейся неопределённостью мозги. А в подобном состоянии он как минимум будет попросту бесполезен.

Потому отныне он всегда будет действовать исходя из предположения, будто он и правда, на самом деле, все всякого сомнения — настоящий, неподдельный Е Хуэй!

Пусть и ненавидящий себя столь сильно, будто пережил не одну фугу, пристально наблюдая самого себя в зеркало. А что, удивительный получился бы опыт. Удивительный и донельзя саморазрушительный, хотя, конечно, небезынтересный в теории.

Ты заведомо попусту тратил усилия собственных нейронов, пытаясь во время фуги погрузиться во внутренний мир другого человека, внутренний мир, порождённый вариативностью возможных комбинаций синапсов столь великой, что число их превышает число атомов в видимой вселенной, сам смысл подобного упражнения заведомо отсутствовал, не стоило и пытаться, но ты, ты сам, ужели не годен по крайней мере подступиться к загадке собственного бытия, собственной природы, собственных целеустремлений?

Ужели Е Хуэй, глядя на себя в зеркало, не был способен доподлинно отбросить все слои наносного самовнушения, чтобы подтвердить или фальсифицировать простейшее утверждение — он действительно волен действовать свободно, обладая собственной волей, или же он отныне и навсегда — лишь марионетка в чужих руках, его создавших?

С другой стороны, сотый раз обдумывая оба возможных исхода, советник Е не мог не признать, что даже если бы это ему в итоге удалось не сварить в процессе собственные мозги до состояния овсяного суфле, хорошо, вот выяснил он в результате, что таковой волей не обладает. Его действия обязаны в таком случае подчиняться заложенной в него программе, в которую явно не должны входить попытки безвольного паппета мешать своему хозяину, путаясь у него под ногами.

В обратном же случае — максимум, чего советник Е добьётся, это возможности вернуться в текущую точку. Он же и так договорился сам с собой, что разумнее предполагать, дескать нет, не шпион, не марионетка и нет у него в голове никакого зловредного тикающего механизма, снаряжённого враждебной рукой против интересов человечества.

Так зачем, таком случае, рисковать собственными мозгами? В общем, в предчувствии надвигающейся фуги, оба они, и посланник Чжан, и советник Е, не сговариваясь, машинально задёргивали вокруг себя любые отражающие поверхности. От греха.

Да и посудите сами, откуда вообще этот примитивный анимизм? С чего бы вообще считать, что все их злоключения с момента этого никак не объяснённого покуда расщепления (а быть может и расщепления в квадрате, чем космачьи черти не шутят, в кубе и так далее) можно отнести исключительно к чьей-то и непременно злой воле?

Космос огромен и непостижим, ну, скажем, «трём шестёркам» попросту не повезло.

Волей банального случая они спроецировались по некоему особому, для простоты, условно «проклятому» каналу, разом превратившись на выходе из простого макроскопического ржавого корыта в объект с существенно квантовым поведением, и теперь каждый раз, когда означенное корыто прыгает, существует вероятность, что по пути вновь произойдет квантовое расщепление, и все на борту разом удвоятся числом.

Быть может, для общей достоверности подобного предположения не требуется измышлять никаких посторонних игроков или космологических по своему масштабу заговоров, не действие, но явление, не воля, но процесс, не событие, но закон природы?

Где вообще проходит граница между тем, что мы признаём свойством самой физики этой Вселенной, пускай и порождённым спонтанным нарушением изначально присущих ей симметрий, и тем, что имеет к собственному существованию какую-то цель, да еще и цель непременно морально окрашенную.

Вот они совершают сейчас два оборота за стандартные корабельные сутки вокруг землеподобной планеты «голубого» ряда — уже вопиющее нарушение всех на свете статистических законов. Средняя температура во вселенной — два и семь Кельвина, а тут нате — ровно триста за бортом. Типичная звезда в Галактике имеет возраст семь миллиардов стандартолет, здешней же звездульке — от силы полтора, по всем законам природы у неё и планетообразование еще не должно было толком завершиться, однако взгляните вокруг — никаких следов поздней бомбардировки космическим мусором. Ну и уж точно никаких следов макроскопической многоклеточной жизни тут не должно быть еще минимум миллиард лет, даже если всё пойдёт успешно. Но ты только взгляни, вокруг уже вовсю хозяйничает космическая цивилизация.

Вероятность подобного стечения обстоятельств — ноль целых, ноль, ноль, ноль…

Вывод? Это всё результат чьей-то воли, воли конкретного разумного существа, единомоментное решение которого и привело нас сюда, в эту временную точку, к этим конкретным обстоятельствам.

Но вот есть в Галактике населённый мир под названием Ирутан. Ровно та же история. Молодая звезда — жёлтый карлик, оборачивающаяся вокруг неё в зоне обитаемости редчайшая землеподобная каменно-водяная планета массой до 70 процентов террианского стандарта, на самом краешке, ещё немного, и начала бы неминуемо терять атмосферу, оставшись в итоге голым каменным шаром под палящими лучами близкого светила. В общем, тоже ноль, ноль… Но простой факт состоит в том, что ирны там живут отнюдь не благодаря чьей-то воле. Они просто живут, самозародившись, их геологическая летопись составляет пять сотен миллионов стандартолет, а собственно их биологический вид старше всех известных человечеству разумных рас примерно вдвое, хоть технологическая цивилизация их и гораздо моложе, но уж точно никаких вам астроинженеров, космологических панбиологий и следов вмешательства цивилизаций-прародителей у них не наблюдается отродясь. Так закон или случайность? Чья-то воля или удобно выпавший дайс?

У советника Е, сколь он ни пытался об этом размышлять, на подобные пустые вопросы не было даже намёка на ответ. А значит, ну их к чертям космачьим, все эти бессмысленные измышления.

Если однажды ему укажут на некие вещественные следы, доказывающие искусственную, так скажем, природу случившейся с ними аномалии, вот тогда и будем думать, голову ломать, башка и без того трещит уже от всех этих галактических тревог и опасностей.

Подумать так, советника Е и так уже довольно далеко занесло от дома. Собираясь в полёт, он размышлял лишь о собственных бытовых обязанностях — сопровождать посланника Чжана в его миссии на «Тсурифу-6» было важно для его карьеры, но кто знал, что побывав в самом пекле, Е Хуэй в последнюю очередь будет теперь думать об этой самой карьере.

Смешно. Как далеки сейчас для него стали все эти мелочные янгуанские дрязги вокруг квот на ловлю макрели или подрядов на расширение аграрных либо промышленных островов! Если помыслить здраво, разве согласился бы он даже теперь сменить весь этот снедавший его процесс бесконечного самокопания перед лицом космических загадок на постылые бюрократические дрязги — за ломаный цзяо, за толику власти, за повышение собственной значимости в утлом мирке Корпорации?

Одно дело — логический тупик из неспособности ответить самому себе на ключевые вопросы собственного бытия, совсем другое — оказаться вновь навеки запертым в собственном парадном ханьфу без малейшего шанса когда-либо вновь оттуда вырваться.

Е Хуэй, даже навеки перестав быть советником, теперь точно бы не забыл о той роли, которую мог бы сыграть — и, несомненно, уже сыграл! — в судьбе всей террианской цивилизации, всей этой трёпаной Галактики. И сколь же бессмысленными и пустыми стали бы теперь для него рядовые дела даже и самого высокого корпоративного масштаба.

Подумать так, в парном силуэте двух «Вардамахан» сейчас скрывалось больше тайн, загадок и секретов, причём непосредственно касавшихся судьбы советника Е, чем во всей велеречивой корпоративной переписке «Янгуан Цзитуань», пылящейся в архивах с самого отбытия их предков со Старой Терры.

Да даже и просто самой новости, что угнанных разведсабов на стапеля Квантума прибыло числом два, уже было достаточно, чтобы погорелый экипаж «трёх шестёрок» тотчас снялся с якоря. Смешно сказать, если теперь они с посланником Чжаном любили пожаловаться долгими станционными вечерами на жизнь в логическом тупике, то каково было там, в первые дни своего посмертия, когда им оставалось непонятно, как вообще дальше существовать.

Советник Е отчётливо помнил, как это выглядело.

Лихтер-рудовоз, нежданно появившийся даже не у ЗСМ Янсин, а сразу, непосредственно на орбите, в опасной близости от орбитальных платформ, наделал страшного переполоха, но куда больший хаос царил в тот миг у них в головах.

Ещё мгновение назад ты пытаешься осознать, куда делся трёпаный рэк, судорожно оглядываясь на окружающую твой корабль черноту космоса, вопят мичмана, орёт дурниной поехавший квол, и тут бац! «три шестёрки» как ни в чем не бывало уже мерно покачиваются на гравитационных волнах в той самой точке, где некогда начинали свой бесславный поход с грузом аквы.

И главное в рубке разом стало запредельно тихо. Заткнулись все.

Потому что некому больше было ругаться. Мичмана Златовичи снова стали мичманом Златовичем в одном лице. И Да-Чжан с Лао-Чжаном снова объединились, хоть и не до конца.

Корабельные сутки спустя, как только спала декогеренция плеча Эрхаузе, а на орбите водворилось хоть какое-то подобие нормального порядка, они узнали о том, что случилось с оставшимися в ЗВ «Тсурифы-6» на борту вторых «трёх шестёрок».

Сообщение от Кабесиньи-третьего сухо констатировало то, о чём все собравшиеся и без того догадывались, даже механик Турбо прослушал его без малейших следов удивления на лице, даже этот не хватающий звёзд с неба юноша уже всё для себя понял, пройдя к тому моменту уже через пару-тройку нежданных уходов и мучительных возвращений из фуги.

Лихтер-рудовоз, парный их родному корыту, попросту испарился. Как до того ржавый рэк. Как, в конце концов, и все они.

Затянувшийся процесс декогеренции пришёл к своему логическому финалу, квантовый объект протуннеллировал и замер, во всей своей неуклюжей красе доступный отныне всем на свете наблюдателям. Ежели таковым был, конечно, хоть сколько-нибудь интересен в своей новой, донельзя скучной конформации.

Никакого больше тебе множественного дублирования, никаких таинственных рэков, одиноко витающих в пустоте.

Банальное пустое корыто, банальный его экипаж, разве что попали они сюда невесть как и непонятно зачем.

Да ещё и без должных на то бумажек и согласований.

Корпоративную бюрократию, разумеется, беспокоило исключительно последнее.

К выгоде своей и своих товарищей по несчастью, советник Е сумел этим тотчас ловко воспользоваться.

Сославшись на ворох пунктов, подпунктов, параграфов и подпараграфов разномастных инструкций, правил, законов и уложений, они вдвоём с фронтировавшим переговоры посланником Чжаном умудрились на долгих три недели оттянуть вопрос спуска экипажа на поверхность, ловко устроив на борту формальный карантин. А сами тем временем направили все без исключения свои новоприобретённые аналитические способности (даже дурака Златовича!) на поиски в галактической инфосфере хоть каких-нибудь следов подобных их случаю инцидентов.

И никак не находили.

Космос большой, если что-то может там случиться чисто физически, если существует на свете событие, хоть сколько-нибудь редкое, даже исчезающе редкое, но всё-таки формально возможное, значит, оно уже обязательно произошло минимум дважды.

Думая так, советник Е нервно всхихикнул. Как случай доказано невозможного полного квантового клонирования целого лихтер-рудовоза с экипажем и наличным грузом. А также последующего обратного коллапса новорожденных клонов снова в единое целое.

Ну так вот, ничего подобного их казусу ни в архивах Квантума, ни в репозиториях Синапса, ни среди тех куцых сведений, что можно было почерпнуть у летящих или ирнов, не наблюдалось вовсе.

Да и не нужно было обладать корочками профессора квантовой механики, чтобы сообразить, что подобные фокусы попросту невозможны в той физике, в которой они привыкли существовать.

Но факт оставался фактом. Это случилось. И никому, кроме горстки прошедших через подобную передрягу людей, до этого не было ровным счётом никакого дела.

Так, в бесконечных сомнениях и отходняке после очередного приступа фуги, советник Е промучился два десятка корабельных суток, пока внезапно бортовой квол «трёх шестёрок» не выбросил на гемисферу предупредительный транспарант.

Есть контакт.

Тут все, не сговариваясь, разом деловито засобирались.

Где-то за кадром верещали операторы орбитальных платформ, важно басили корпоративные бонзы, настойчиво бубнили кволы всех мастей и уровней доступа, ответа им не последовало. Наученные горьким опытом прежних затяжных переговоров, никто из экипажа «трёх шестёрок» даже не стал делать вид, что собирается что-то кому-то доказывать.

А смысл?

Лишат навечно аккредитации в ЗСМ Янсин или даже на всех мирах Большой Дюжины?

Да плевать.

Неограниченный допуск в ЗВ подконтрольных Семи Мирам портов, от щедрот выданный им оператором Риохой-пятым, до сих пор действовал. Это было единственное, что их интересовало в тот момент.

Лихтер-рудовоз «Тэ шесть сотен три», не обращая больше видимого внимания на происходящее вокруг, с присущей только ему пузатой насупленной грацией выдвигался из системы в обход ЗСМ на простор прыжковой зоны.

И вот, с тех пор они здесь, на стапелях Квантума.

Остались без своего ржавого корыта (его, наверное, уж разобрали по винтику местные крепкие умом докторанты да постдоки, в чисто исследовательских, разумеется, целях), лишились во многом свободы перемещения, едва и не запертые по каютам, хотя, на самом деле, учитывая все вводные, могло быть и хуже, в конце концов, знай местные безопасники то, что знал о себе советник Е, право, лежать бы уже им всем от греха в гибернационных коконах до особого распоряжения.

Но, черти космачьи, это всё стоило того.

Потому что как только советник Е взглянул в обзорный иллюминатор своей каюты, как он тотчас увидел главное — перед ним колебался не угнанный разведсаб числом два, перед ним представало живое, вещественное доказательство того, что случившееся с ними — не случайный выверт космической лотереи, не засевшая в их больных мозгах злокозненная фата-моргана, не бредовая галлюцинация космических масштабов.

Как говорит народная янгуанская мудрость, с ума поодиночке сходят, это только ковидлом вместе болеют.

Этих разведсабов было два. И их отчего-то не спешили разбирать по винтикам. Значит, обладали по их поводу некоей вполне определённой информацией.

Хоть и не спешили ею делиться.

Нельзя сказать, что советник Е не пытался разговорить местных докторов-профессоров.

Буквально на каждом из череды интервью (непременно удалённых, никогда не глаза в глаза) он продолжал твердить о том, как важен их личный опыт в понимании происходящего, и им крайне необходимо связаться с коллегами, до сих пор, несомненно, остающимися запертыми на борту обеих «Вардамахан». В ответ вежливо кивали и клятвенно обещали передать их просьбу, но никогда эти попытки не приводили ни к чему значимому.

Шли годы. Обратной связи не было.

Советник Е не держал на них зла, право, два янгуанских бюрократа и сильно пьющий экипаж ржавого корыта, чего с них взять. Всё, что они могли сказать полезного, было тщательно запротоколировано, прилежно изучено и признано ничуть не годным. На месте докторов-профессоров он бы, пожалуй, тоже не удостоил бы столь ненадежных и в целом бесполезных рассказчиков особым вниманием. Видите, люди делом заняты, чего вы лезете.

Советнику Е, впрочем, всё это представлялось чрезвычайно обидным.

Он, можно сказать, янгуанскую собаку съевший в бюрократических делах, он — признанный мастер крючкотворства и подхалимажа, способный любую корпоративную шишку довести до такого расслабленного состояния, что из господина большого начальника можно будет верёвки вить, он, советник Е, оказался здесь, на стапелях Квантума, совершенно бессилен.

Сколько времени он угробил на переписку с белохалатниками?

И не сосчитаешь. Лебезил, льстил, интриговал, подзуживал, пытался ловить на нестыковках и противоречиях, сталкивать лбами разные лаборатории, не избегал и откровенного вранья в вящих усилиях придать своим словам особого весу.

Всё бесполезно.

То ли все эти доктора-профессора видели его, такого ловкого, такого хитрого, буквально насквозь, то ли они и вовсе его тут за человека не считали, что толку общаться с лабораторными экспонатом? Давайте его лучше током ещё раз дёрнем!

И ведь дёргали.

Выходя с очередного приватного «собеседования», советник Е порою стоял в санузле перед зеркалом битых полчаса и вслушивался в тихий звон отупения, отчаянно раздававшийся посредь собственной башки. Впечатляет. Мастера они всё-таки из тебя душу вынуть. И ведь это Квантум, здесь физики да инженеры в основном, что же с ним сотворили бы в лабораториях Эру? На молекулы разобрали, в приступе исследовательского куража? Но хуже всего, наверное, поступили бы с ним, попади «три шестёрки» в лапы квантовых погонщиков Синапса. Заперли бы в «китайскую комнату», и весь сказ. Сиди, с эхо-камерой разговаривай да с кволом вволю ругайся.

Остальные из Семи Миров были не лучше. Орбитальные платформы Порто-Ново пугали своими чудовищными масштабами, журидикатура Тетиса — крючкотворством, политикум Кирии — ещё более иезуитским крючкотворством, наконец на Афинах их бы просто посадили на гауптвахту, от греха подальше, вот только туда угнанный разведсаб, конечно, в последнюю очередь бы сунулся, гнев Адмиралтейства экипаж «Вардамаханы» на себя навлекать бы решился разве что в совершенно крайнем случае.

Так что, можно сказать, с выбором места швартовки им даже повезло.

Учёные мужи Квантума на первый взгляд всяко выглядели не слишком поднаторевшими в межзвёздных расследованиях всяких тёмных дел. Так почему же им с посланником Чжаном никак не удаётся взять тех в оборот? Почему они до сих пор торчат тут и пялятся по очереди в иллюминатор, вместо того чтобы брать тамбур-лифт обоих разведсабов нахрапистым штурм-унд-дрангом?

Знать, кишка тонка, слаб оказался советник Е против местных мозголомов.

— Нам придётся заставить их нас выслушать.

Советник Е обернулся на сухой надтреснутый голос.

Как же сильно всё-таки посланник Чжан изменился за годы тягостного ожидания, они оба теперь так жили. От фуги к фуге. Где былое надменное выражение лица, куда делась осанка знающего себе цену большого начальника?

Остановив наконец дрожание саккад, Чжан Фэнань пытался теперь скрюченными пальцами прекратить дрожание уже собственных коленей. Отчаянная гипогликемия и судороги, вот самое банальное из неизбежных последствий фуги.

Советник Е поднёс к губам посланника стакан нарочно приготовленного для такого случая сока томарильи и помог ему сделать большой гулкий глоток.

Что он там сказал, «придётся заставить нас выслушать»? Иногда я вас совсем не понимаю, посланник.

— Сдаётся мне, нас к этим разведсабам в любом случае и на полутик не подпустят.

Но посланник в ответ лишь судорожно дёрнул головой, заставляя к себе внимательней приглядеться. Нет, пожалуй, в нём сейчас говорила не былая самоуверенность янгуанского карьерного бюрократа.

Его словами до сих пор владела фуга.

Что же он там такое увидел, в этих двух сельдяных королях на мелководье?

— Суть нашего положения не в том, советник, что мы ради собственного интереса должны попасть к ним на борт, если бы так, нам вольно было бы уступить местным научным советам, или кому там ещё. Сколько, в конце концов, можно биться головой в эту стену. Ситуация куда критичнее, чем мы когда-либо могли представить. И потому мы не вправе теперь ни уступать, ни сдаваться. Мы добьёмся своего во что бы то ни стало.

Чжан Фэнань поднял на Е Хуэя свои сухие, буквально скрипящие на вид роговицы, и вцепился в того взглядом так, будто у него снова внахлёст начиналась треклятая фуга.

— Запомните, советник, что я скажу, и ни на секунду не забывайте. Эти разведсабы, как и наш экипаж, должны как можно скорее покинуть пределы Фронтира, и пока этого не произойдёт, над Сектором Сайриз будет продолжать висеть самая серьёзная и недвусмысленная опасность, которой мы не знали со времён падения Старой Терры.

Глава I. Унитарность (часть 3)

«Таманрассет» прожигала путь сквозь вымороченные недра дипа подобно тому, как в стародавние времена взламывали своими могучими килями паковые льды приполярных областей террианские атомные ледоколы. Не бережно раздвигая топологическое шестимерие, не проскальзывая сквозь него буквально украдкой, не выворачиваясь ловким спрутом из его статистических ловушек, нет, подобно всем своим собратьям мю-класса, «Таманрассет» пёрла вперёд с настойчивостью и нахальством первых террианских крафтов, пионерами чужих пространств рискнувших совершить активный прыжок Виттена, с одной лишь существенной разницей — перворанговый корабль сухой массой в десять гигатонн был на три порядка тяжелее своих древних собратьев.

Тяжелее, мощнее, агрессивнее. Закованный в эксаватты силовой брони космический рыцарь, нескладный, неповоротливый, но зато обладающий совершенно не разжимаемой хваткой, если вцепится в горло врага, то уж точно не отпустит, не отступит, не уступит, не сдастся, не бежит.

Куда уж там «Таманрассет» бежать, с её-то тоннажом. Ей бы успешно курс сменить — уже нечастая процедура, для которой особый повод нужен. А так — только полный вперёд, держа нос по космическому ветру.

Контр-адмирал полюбил свой новый корабль с первого взгляда.

«Таманрассет», даже лёжа в дрейфе, поражала его своей неуклюжей грацией. Огромное пузатое корыто вальяжно покачивалось с боку на бок, не то от недостатка остойчивости, не то из общего самолюбования. Какое ей дело до чужих курсов и осей координат. Это не она должна подстраиваться под окружающую действительность, это означенной действительности поневоле приходилось мириться с её императорского мю-класса величества эволюциями. Расступись, мелочёвка, титаны прокладывают курс!

Когда её маршевые генераторы выходили на рабочую мощь, окружающее пространство в буквальном смысле начинало пылать там, куда падал нечаянный взгляд тактических навигаторов.

Никогда ранее со стапелей Порто-Ново не сходило нечто столь могучее.

И столь бесполезное.

Контр-адмирал на первом же прожиге сумел оценить всю ту боль, которую доставлял дежурной смене этот крафт.

«Таманрассет» отличалась для столь нескромных габаритов совершенно склочным характером, не позволяя допускать при управлении собой даже малейшей оплошности Ничтожная ошибка, миллисекундное запаздывание команды, и тут же нашу «дусю», как её за глаза называли аналитики, начинало куда-то вести, полоща по всей ЗСМ, только успевай уворачиваться.

В навигационных каналах корабля постоянно царила нервная перепалка, однако в ответ на очередные жалобы приписанные инженера-приёмщики лишь руками разводили, а что вы хотели от подобного корыта. Как говорится, наш слон. Терпите, учитесь, регулярно устанавливайте присылаемые с Квантума обновления прошивок.

Однако несмотря на все никак не изживаемые детские болезни, контр-адмирала продолжала восхищать та переполнявшая «Таманрассет» безудержная мощь, которая и делала мю-класс мю-классом.

Куда там привычным ребристым ПЛК, да, те были стабильнее в контроле, подвижнее в манёвре, гораздо точнее в ведении огня по горизонту, и уж точно они не плюхались из недр дипа в субсвет с неуклюжей грацией террианского китообразного ластоногого.

Но от «Таманрассет» всего этого и не требовалось.

Тогда как классические флотские первторанги работали в барраже подобно хирургическому скальпелю, точными пассами закрывая скомпрометированные каналы и гася на подходе каскады набрякшей угрозы, там где они были способны возглавлять на прожиге ордера в сотни бортов всех мастей и калибров от неповоротливых кэрриеров по малые крейсера и разведсабы включительно, пока лямбда-класс был способен приносить с собой в физику лишь слабое эхо дипа и потому годами мог оставаться автономным вне пределов Барьера, прежде чем приходилось вставать в барраж, в общем, пока привычные контр-адмиралу крафты оставались тонким, точным, эффективным инструментом покорения окружающего Фронтир космического пространства, подобные «Таманрассет» чудовища попросту являлись и разносили всё вокруг к чертям космачьим в кварк-глюонную пыль.

Чем не переставали восхищать контр-адмирала.

Начинался же этот невероятный барраж ещё у порта отбытия, в прыжковой зоне «Тсурифы-6», дальше которой операторы станции «Таманрассет» не пустили, даже если бы контр-адмиралу и в страшном сне заблагорассудилось вывести свою великаншу в свет. Пока завершалось обслуживание, латались ожоги в прочном корпусе, менялись контейнеры систем жизнеобеспечения, крафт так и продолжал болтаться на рейде подальше ото всех, будто новая луна этого мира, на которую, впрочем, обыкновенно не обращали особого внимания, с опаской двигаясь мимо, каждый по своим маршрутам. Но стоило «Таманрассет» тронуться в путь, как всякая жизнь вокруг тотчас замирала.

Никаких походных ордеров, никаких совместных прожигов. В этот путь мю-класс выдвигался сам-один, на гигантскую неуклюжую корму с факельной зоной, растянувшейся на добрых полтика, если и оборачивались, то разве что сплюнуть три раза от сглазу. Увы, если подобная туша всё-таки сдвинулась с места, значит космачьи приметы уже не помогут, теперь уж точно — жди беды.

И она не заставляла себя ждать, тут же, по ту сторону файервола, только-только мю-класс прорывался с боем в шестимерие дипа, как его разом окружало в проективном пространстве тактической гемисферы небывалое даже для опытных дайверов зрелище.

Дип и без того по самой своей природе был полон агрессии к террианским крафтам, неспособным скользить в его недрах бесшумной тенью дарёных «Лебедей», но то зеркальные рёбра ПЛК или живое серебро разведсабов, как говорится, вошёл-вышел, приключение на двадцать минут, «Таманрассет» с её чудовищными габаритами и вопиюще не оптимальной площадью рассеяния мгновенно собирала вокруг себя столь плотные плети шевелёнки, что эти безглазые стохастические змеи буквально принимались свиваться в клубки и пытаться атаковать наглый крафт вездесущими эхо-импульсами задолго до того, как он выходил из проективного пространства защитных гипердодекаэдров Цепи.

Так что тот максимум, на который «Таманрассет» хватало – это неспешно доковылять до границ Фронтира, после чего грузно ухнуть через зеркальную мембрану файервола обратно в спасительный субсвет, пока угроза не приобрела совсем уж фатальный масштаб.

Да, вот так, как есть, со всем накопившимся по дороге энтропийным хвостом.

С шумным плюхом всё это безобразие по команде контр-адмирала обрушивалось в «физику» в заранее согласованной с Адмиралтейством точке пространства, где-то между Воротами Танно, радиоактивной бездной локального войда и цветастой мешаниной расходящихся ударных волн на самой границе Скопления Плеяд.

Только тут и становилось окончательно ясно, зачем вообще всю эту нелепую машинерию принялись спускать со стапелей.

Потому что в отличие от штатного завершения активного прыжка в проективное пространство не просто сыпались каскады суперсимметричного распада, нет, с появлением в «физике» пузатой туши «Таманрассет» немедленно начинался самый безумный огненный барраж, какой только приходилось видеть флотскому навигатору.

Контр-адмиралу посчастливилось впечатлиться куда раньше, ещё когда ему впервые показали записи испытательных прыжков двух кораблей-прототипов мю-класса.

Если обыкновенно эхо-импульс при непосредственном наблюдении выглядел скорее как понемногу надвигающиеся на тебя слабенькие вспышки голубого черенковского света, не специалисту даже было не понять, в чём тут дело, и почему флотские вообще называют это «угрозой», то порождения «Таманрассет» больше походили на взрыв небольшой мощности «глубинника», разве что не в самом ядре звезды, что неминуемо приводило к детонации локальной килоновы, а так, скорее на периферии, в фотосфере. Но с не менее впечатляющими последствиями для любого свидетеля, случайно подвернувшегося в радиусе двух тиков от эпицентра.

Огненный дождь высокоэнергетических частиц суперсимметричной материи, порождаемых из ниоткуда словно бы самим горячим вакуумом пространства, разом заполняет всё вокруг, прожигая насквозь любую барионную материю, единомоментно перемалывая её на адронные осколки, истошно мечущиеся в океане иномирового огня в поисках неловко утерянного конфайнмента.

И в самом эпицентре этого барочного безумия — наша любимая, неодолимая, грозная толстушка «Таманрассет».

Ничем не хороша, кроме запредельной энерговооружённости и самое главное — полной готовности к грядущим приключениям.

Если традиционный флотские первторанги удерживали угрозу лишь плотным огнем по горизонту событий, их барраж состоял лишь в том, чтобы не подпустить огнедышащие каскады к боевому построению Крыла, то мю-класс с улыбкой вызывал иномировой огонь на себя, делая при этом похабные жесты куда-то в пространство.

Врёшь, мол, не возьмёшь.

Потому все они, вторя флотскому прозвищу космического десанта, называли себя «смертничками».

Было в этом что-то вполне естественное, отправляясь в горнило угрозы, экипажу «Таманрассет» от простого матроса в должности младшего протиральщика контактов по контр-адмирала включительно оставалось предельно очевидным, что никакой гарантии возвращения из космического ада обратно в порт для них нет и быть не может. Что они с каждым новым прыжком вновь и вновь дёргают космачью удачу за усы. И осматривая всё новые рябые отметины на прочном корпусе, любой оказывался поставленным перед очевидным фактом — та игра, в которую они тут играли, заведомо была игрой со смертельным исходом.

Сто́ит на долю секунды замешкаться перед проецированием, стоит на мгновение утратить контроль за энергосистемами крафта, стоит упустить резонанс силового кокона, превысить расчётные пределы прочного корпуса, в общем, допустить любую из тысяч всевозможных ошибок, которые обыкновенно допускают навигаторы, энергетики, аналитики, операторы, контроллеры и мозголомы всех мастей и рангов, как гигантский крафт, чьё создание стоило невероятных усилий сотен тысяч людей на десятках миров, тотчас будет уничтожен, от него даже рэка не останется, только разлетающаяся по космосу пыль размолотых в труху адронов.

Потому контр-адмирал принимал в свою команду только лучших. Самых опытных, самых везучих, будто бы попросту заговорённых. Чертей космачьих.

И под их управлением раз за разом, вот уже без малого три года как по расписанию «Таманрассет» уходила на прожиг, терпеливо ждала по прибытии, борясь с волнами захлёстывающей её угрозы, после чего в точности согласно предварительным расчётам врубала задний ход обратно к Воротам Танно.

А там снова-здорово. Ремонт, обслуживание, пополнение расходников, смена требующего ротации персонала из числа окончательно перегревшихся мозгами «консерв», получение новой вводной и — в обратный путь, без пауз и рассусоливаний. Снова в бой.

И так — с каждым введённым в строй крафтом мю-класса.

Потому что у них не было иного выхода.

Контр-адмирал машинально потянул за край тактического пространства гемисферы.

Сколько их ещё там осталось? Будто бы и не начинали.

Равномерно растянутое в пространстве облако понемногу стягивалось к Сектору Сайриз со стороны Ворот Танно.

Как они были слепы всё это время! Сколько стандартолет прошло со времён окончания Бойни Тысячелетия, когда последний обнаруживший себя рейдер врага был перехвачен в заморозке на выходе из пассивного прыжка Сасскинда, перехвачен и тотчас уничтожен, завершая тем самым казавшуюся бесконечной космическую битву.

Человечество наивно полагало тогда, что отныне оно в безопасности. Что оно победило.

Куда там.

Думал ли контр-адмирал, наблюдая как блокирующее ЗСМ «Тсурифы-6» Крыло адмирала Таугвальдера раз за разом по кулдауну отправляет за пределы Барьера автоматические зонды, чем закончится эта молчаливая разведка? Вряд ли он вообще задумывался в те дни о подобных вещах. После затяжного барража на границе Плеяд в тылу было оставлено слишком много спасботов, шлюпок и обломков не успевших на прожиг, отставших от арьергарда второстепенных крафтов. В конце концов, где-то там до сих пор томились смертнички майора Томлина, мозголомы доктора Ламарка и быть может, чем черти космачьи не шутят, чудом выжившие экипажи двух потерянных разведсабов коммандера Тайрена. По сути, из числа оставшихся в ловушке неурочно сдетонировавших «глубинников» вернулись только те шестеро, что были счастливо обнаружены на борту астростанции «Эпиметей», остальные сотни вояк и белохалатников так до сих пор и считались пропавшими без вести, так что контр-адмиралу даже не приходило в голову сомневаться по поводу истинной цели тех отправляемых на разведку дронов.

Только во время приснопамятного разговора с главой делегации Порто-Ново гранд-инженером сиром Робом ван Дийком до контр-адмирала дошло, что искать несколько десятков бортов малотоннажного флота при помощи беспилотников было фактически бесполезно, проще было отыскать иголку в стоге сена, слишком велики просторы локального войда, слишком много в Плеядах звёзд, слишком медленно движутся сквозь субсвет нейтринные сигнатуры. Чтобы достоверно покрыть аварийными маяками даже один процент исследуемого объема, понадобится не менее десяти миллионов заброшенных автоматических зондов.

Но куда проще обнаружить там вот это.

Чёрные извивы облака скользящих в субсвете рейдеров. Которые уж точно при своём обнаружении не будут молчать, и не станут прятаться.

При таких немыслимых количествах, достаточно наугад бросать в космическое болото камни и прислушиваться. Если маяк ответит, то всё в порядке. Если же уйдет на прыжок и навеки замолчит, там-то и затаился враг.

По мере того, как всё новые и новые маяки пропадали втуне, стройные колонны беспросветно-чёрных рейдеров на глазах обретали форму, скорость и цель.

И главное делали это, как быстро узнали в Адмиралтействе, отнюдь не обрывая свой строй у Ворот Танно, а уже вовсю тихо проникнув в обжитые глубины Сектора Сайриз.

Никаких тебе прыжков, никаких лишних перестроений. Они отнюдь не планировали выдавать себя раньше времени. И уж времени у них в запасе было с избытком.

Как долго машины подбирались вот так, через тягучую паутину медлительного субсвета? Как минимум — последние три десятка стандартолет, вполне достаточно, чтобы на релятивистских скоростях вплотную подойти к границам ЗВ внешних миров Фронтира.

Контр-адмирал в ярости скрипнул циркониевыми коронками вновь обретённых зубов.

С тех пор, как он против собственной воли сменил упрощённый фенотип флотской «консервы» на привычный внешний вид обычного искусственника, ему часто приходилось себя ловить на подобных излишне человеческих проявлениях эмоций. Будто бы Железной армаде не всё равно на твоё скрежетание.

Они понимали только язык когерентных высокоэнергетических пучков, которыми их сразу после первого контакта и начали поливать заградительные флоты Адмиралтейства.

Где-то там, во внутренних квадрантах Цепи, бились сейчас его прежний флагшип «Тимберли Хаунтед», бились ПЛК «Альвхейм», «Адонай» и «Упанаяна», бились все, кто был способен стоять вахту и фокусировать огонь.

И наверняка не посрамили честь флота, вступая в космическое сражение, которое среди вояк полушутя называли на грубом флотском галаксе Мирофаит, Битва-у-Барьера. Вот только всё это, все жертвы, усилия, подвиги и примеры личного самопожертвования были совершенно напрасными.

Потому что стоило бросить хотя бы мимолётный взгляд в гемисферу, распахнутую на три десятка парсек за пределы Фронтира, как тебе становилось предельно очевидно, что основные силы врага еще даже к нему не приблизились. И как только до рейдеров доходил медлительный сигнал о начале огневого контакта, как враг тут же прыгал вперёд.

В таком случае на его пути оставался лишь бакен Чо Ин Сона, сдерживающий врага от фронтального проникновения в проективное пространство Сектора Сайриз, и вот, теперь, неповоротливые туши крафтов мю-класса, под управлением таких же, как контр-адмирал, смертничков.

Они в буквальном смысле обрушивали на застрявшего в заморозке, едва ли способного к хотя бы и к минимальной самообороне врага настоящий огненный шторм.

Это само пространство принималось с невиданной яростью выжигать гетерометаллические коконы обездвиженных рейдеров, не оставляя тем и шанса уцелеть.

Это была не война, это была бойня.

Заранее обнаруженные точки прибытия, усеянные роями остывших до абсолютного нуля вражеских скорлупок, разогревались до состояния кварк-глюонной плазмы, после чего мю-класс уходил на новый прыжок, оставляя после себя новорожденную планетарную туманность небывалого химического состава, в которой основными элементами были не водород и гелий, но кремний, кислород и железо.

Вот уж будет загадка для грядущих поколений разумных существ, что будут миллионы лет спустя исследовать границы Плеяд, откуда в молодом рассеянном скоплении может отыскаться столь экзотический химический состав?

Придёт ли им в голову, что это простывшие следы грандиозного космического сражения, в котором о ледяную наковальню послепрыжковой заморозки бился огненный молот иномирового огня? Раз за разом, снова и снова, пока не останется от врага совсем ничего, ни заклёпки, ни магнитного домена, ни майорановского фермиона, стиралась сама информация о том, что здесь побывало нечто, претендующее на машинное самосознание.

Контр-адмирал холодно усмехнулся.

Честная игра. Если его команда ошибётся, точно так же никаких следов не останется уже и от информации о них самих, самовлюблённых людишках, решившихся однажды претендовать на гордое звание носителей космического разума.

Если же спасует всё человечество, никаких следов не останется от него самого целиком.

Сколько ни оглядывался контр-адмирал в минуты слабости на удаляющееся за кормой выжженное поле, его никак не желала оставлять главная мысль, главный страх — если падёт Барьер, если обрушится Цепь, то вот точно такой же пять столетий сдерживаемый космический шторм обрушится уже на их собственное пространство, их корабли, их станции, их миры.

Обрушится и уж будьте уверены, не пожалеет, не остановится, пока не разотрёт на адроны.

И лишь безразличные звёзды будут по-прежнему холодно взирать на оставшееся пепелище.

Правильно сказала Некст контр-адмиралу при их последней встрече — Мирофаит действительно может стать последней битвой человечества.

И им теперь нужно сделать всё, чтобы в воспоминаниях потомков весь этот огненный хаос остался лишь проходной баталией, рядовой стычкой с извечным врагом на пути из прошлого в будущее.

Контр-адмирал не был склонен к столь высоколобым рассуждениям на далёкую перспективу, но историческую ответственность, тем не менее, ощущал вполне.

Особенно в эти первые моменты после обратного проецирования, когда в рубке царит напряжённая тишина, и вся управляющая вертикаль «Таманрассет» лишь напряжённо всматривается в первые россыпи маркеров вражеского флота, разбросанные по гемисфере.

Один, два, три, дюжина рейдеров уже во все лопатки, на пятиста «же» ускорялась прочь от массивной туши террианского крафта. Этим хватило времени вернуться к жизни после завершения разморозки и теперь они, быстро сообразив, чем им грозит горизонт, не теряя ни секунды на жалкие попытки ответного огня, уходили в тыл в надежде там перегруппироваться и снова напасть.

Контр-адмирал даже не пытался их преследовать. Как только машины сообразят, как мало их осталось, сразу поспешат прямо так, с марша, снова попробовать уйти на прыжок.

Записать их курс и рассчитать точку выхода в любом случае не составит труда, малые тральщики Адмиралтейства плотными группами по пять-семь крафтов уже начали свою охоту за недобитками. Разворачивать главные калибры «Таманрассет» ради подобной мелюзги не представляло никакого смысла.

А вот в чём был смысл, так это быстренько просканировать квадрант в поисках по-настоящему большой рыбы.

Тяжеловесы Армады всегда восставали из разморозки в числе последних, но однажды космачья карта могла сыграть на руку врагу, супертяж мог оказаться здесь одним из первых, или вообще попросту изначально идти тут в субсвете. С развернутыми силовыми полями и рабочей ходовой даже едва сдерживаемой мощи мю-класса вполне могло достаться от подобного противника на трёпаные орехи.

В конце концов, даже самому яростному барражу супертяж врага мог оказаться не по зубам, особенно если тот решит не принимать бой, а точно так же хладнокровно развернуться и уйти на прыжок. Подобную лакомую цель контр-адмирал себе не мог позволить упустить. Ну и, в конце концов, контр-адмирал был воякой до мозга костей, порой буквально жалея о том, что на его долю покуда так и не досталось прямого огневого столкновения с Железной армадой. Чтобы по-честному, чтобы лицом к лицу, броня к броне, орудие на орудие.

Однако перезвон контрольных маркеров быстро подтвердил — да, и на этот раз всё было просто и банально.

Ни одной серьёзной цели, способной к активному маневрированию, на гемисфере отмечено не было.

Контр-адмирал скучающе откинулся на ложементе, лишь краем глаза продолжая наблюдать за разгорающимся пожаром угрозы. Теперь это было делом времени.

Более трёх сотен макроскопических тел дрейфовало в зоне огневого поражения, из них лишь пять врубило, запоздало соображая, прожиг.

И лишь одна машинка из их числа сослепу попёрла прямо на «Таманрассет».

«Огневая, упреждающий залп на поражение».

Мю-класс в полной загрузке был столь тяжёл, что отдачу одиночного выстрела можно было не заметить вовсе. Лёгкое покачивание, короткая вспышка, возомнивший о себе рейдер попросту испарился лёгким облачком плазмы.

«Следить в нейтринном спектре за подозрительной активностью целей, при малейшем намёке на попытку развернуть силовой кокон — точечно уничтожать».

Не то чтобы подобные команды были его экипажу так уж необходимы, но порядок есть порядок, это боевой выход, а не учебный рейд.

«Апро, контр-адмирал».

Самый напряжённый период сразу после проецирования – это период ожидания, пока начнут сыпаться первые каскады, призрачными голубыми молниями походя разнося в клочья прочные корпуса ближайших рейдеров.

Контр-адмирала до сих пор не уставал искренне изумлять этот внезапный поворот событий.

Угроза, совершенно неживое, квантовомеханическое порождение сперва предсказанных на кончике пера, но лишь впоследствии и то при помощи спасителей реализованных в реальном железе активных прыжков Виттена, та самая угроза, которую террианский боевой флот привык считать своим главным врагом во время экспедиций за пределы Барьера, именно она теперь по какому-то нелепому стечению исторических обстоятельств сделалась вдруг главным и чуть ли не единственным союзником человечества в его борьбе со своим экзистенциальным врагом — рейдерами Железной армады.

Как могло такое случится, что сидит контр-адмирал в рубке собственного крафта и с замиранием сердца ждёт, когда каскады суперсимметричных каналов вновь начнут терзать вскипающий ложный вакуум окружающей его космической пустоты.

Где мы свернули не туда?

Угроза всегда была угрозой.

Именно они, люди, своими прыжками её вызывали.

Именно вопреки ей строили свои боевые крафты.

Сама техника стояния в огненном барраже была разработана как единственный эффективный способ противодействия неминуемой компрометации каналов ухода.

Гипердодекаэдр бакенов Цепи, инженерное чудо Барьера, вся эта безумная машинерия предназначалась исключительно одной цели — борьбе с угрозой.

И вот теперь они специально строят гигантские корабли ради того лишь, чтобы как можно эффектнее вызвать лавину угрозы на железные головы врага в жалкой надежде, что после того, как ваш крафт покинет поле боя, всё как-нибудь само собой успокоится.

Чудовищно, немыслимо. А что если белохалатники просчитались, если однажды очередной перестаравшийся мю-класс пожнёт такую бурю, которая продолжит разрастаться даже после того, как породивший её крафт уже давно сгинет в лавине суперсимметричных каскадов? Каково это, разом уничтожить по собственной воле целый Сектор Галактики? Весь этот Рукав? Млечный Путь целиком? Всё местное Скопление? Где граница подобного вселенского саморазрушения, невиданного по масштабам со времён конца инфляционной фазы нашей Вселенной?

У контр-адмирала от бесконечной череды подобных мыслей начинала болеть голова.

Впрочем, не ему размышлять о подобных глобальных материях. Для этого мозголомы да белохалатники в лабораториях поставлены, чай что-нибудь придумают.

Остаётся только надеяться на их разумность или вовсе рукой махнуть.

Они уже и без того много на себя взяли. Человечество ещё из колыбели не выбралось, а уже пошло махать ядерной дубиной. Саморазрушительный прецедент Бомбардировки, погубивший Старую Терру, тоже ничему нас так и не научил.

А теперь что — мало было нам «глубинников», невесть кем загодя подброшенных в недра приговорённых звёзд, теперь мы взялись крушить пространство уже в самой непосредственной близости от собственных миров, да как! С особым цинизмом, при постной самоуверенной мине. Мы защищаемся, мы — жертвы!

Да уж.

Вглядываясь в глубины тактической гемисферы, контр-адмирал не оставлял непрошеную мысль, что он кажется начинает понимать самозваных спасителей.

Летящие, при всей своей неприятной манере всегда и во всём оказываться правыми, действительно, не на словах, уже не раз спасали человечество, с немым укором продолжая исподтишка наблюдать за тем, как их подопечные словно заговорённые, вновь и вновь сами, по доброй воле продолжают рыть себе очередную космическую могилу.

Разгорающийся за бортом «Таманрассет» огненный барраж вызывал в мёртвой душе контр-адмирала тоскливое чувство сугубой неправильности всего происходящего.

Они снова бегут, они снова нападают.

Война без конца и края, война не столько с Железной армадой, сколько уже с самим пространством, вот, выходит, — то единственное, на что пригоден человек.

Но сколько можно воевать?

Неужели человечество и правда не способно ни на что созидательное?

Даже этот космический капкан, именуемый Барьером, для них построили трёпаные спасители.

И ему, похоже, недолго осталось держаться.

Вокруг Сектора Сайриз во все стороны простирается гигантский звёздный остров, за пределами которого — потенциально обитаемых миров прятались от чужих глаз и вовсе несметные россыпи.

Лети, живи. Хочешь — прячься, хочешь — воюй. Мирись, дружи, враждуй, нападай, убегай.

Но нет, они как упёрлись лбом в стену, как вцепились синеющими ногтями в этот клочок пространства, так и сидят, чего-то ждут.

Известно чего, врага.

Контр-адмирал хорошо знал своих боевых товарищей-вояк. Никто из них даже на миг не замер в испуге, ничьё сердце не пропустило такт в ожидании начала конца. Да что там далеко ходить, сам контр-адмирал сам, будучи поставленным перед фактом, только и сделал что оглянулся в поисках подходящего дреколья, вторя инстинктам своих далёких предков-кроманьонцев.

Покажите, где враг, и дайте хотя бы колотый булыжник в руки. Уж он-то не промахнётся.

С такой огненной дубиной, что оказалась сейчас в заскорузлых пальцах человека разумного, промахнуться и вправду было нереально.

Разом десяток кубических астрономических единиц пространства выгорал вокруг него до субатомных масштабов.

Такая вот у них нынче самооборона.

Впрочем, довольно сантиментов, что бы там себе контр-адмирал ни думал в минуты душевной слабости, рука его при этом оставалась крепка, а воля — железна, ничуть не менее железна, чем у треклятой Армады.

Если так посудить, ещё большой вопрос, кто кого переможет. У врага в личном распоряжении был весь оставшийся запас времени жизни этой вселенной, но если судить по досужим байкам, распространяемым Конклавом в собственных Песнях, если верить в легенды о неминуемо грядущей Вечности, то у человечества этого времени в запасе было и того поболе.

Так зачем тогда всё это топтание на месте?

Дальше, выше, сильнее, заповедали нам предки. Пока впереди по курсу лежат неизведанные просторы, какая разница, кто крадётся у нас за спиной? Враг, друг, спаситель, соратник, просто досужий свидетель чужого горя. Не оглядывайся, беги! И будь что будет.

Если бы всё было так просто.

Контр-адмирал не застал Бойни Тысячелетия, жизненный цикл искусственнорождённых «тинков» был для масштабов в полстолетия слишком кратковечным, однако если история в данном случае его чему-то и научила, так это тому, что бегство в случае противостояния Железной армаде представлялось не лучшей из тактик.

Бездушные машины множились ничуть не хуже своих живых собратьев, и уж если нужно было загнать добычу, они были способны продолжать погоню тысячелетиями. Чего мы им сдались — по-прежнему оставалось загадкой, но тот простой факт, что человечество отнюдь не случайно пересеклось на космических тропинках со столь изощрённым противником, уже заведомо менял любые расчёты.

Напротив, масштабный галактический гобан уже самим собственным существованием навязывал обоим противникам если не конкретные ходы — тут на деле всегда хватало свободы, сколь ни рассуждай про космические тюрьмы — то по крайней мере сильно ограничивал их в возможных стратегиях.

Враг действительно мог убраться подальше, серьёзно потрёпанный после Бойни, накопить там силы и с новой яростью наброситься на ненавистных артманов. Но машинам неведомы наши эмоции и чужды сложносочинённые целеполагания. Они просто видели цель, пусть и спрятанную до времени в стенах Барьера, и потому с завидным упорством продолжали делать то единственное, ради чего, похоже, и были созданы.

Рвались в бой. Прямо как люди.

Так Барьер из ловушки для человека стал ловушкой для его противника.

Если однажды выяснится, что всё это — тоже часть плана Симаха Нуари… контр-адмирал насилу одёрнул себя, подобные мысли до добра не доведут.

Хотя, рассуждая стратегически, нельзя было не восторгаться столь изворотливым ходом.

Зачем гоняться за врагом по всей Галактике, если его можно банально заманить, как мотылька на свет ночного фонаря, как феникса на огонь, пылающий там, где раньше было его собственное родное гнездо.

«Таманрассет» и была таким фениксом, день за за днём без устали вскармливая космический огонь собственной грудью.

Если верить бортовому кволу, миф о фениксе изначально был связан с ритуалом захоронения умерших, сама же легендарная птица якобы приносила в древний Илиополь тело своего родителя, таким образом в ритуале самосожжения древними террианскими мифотворцами виделось единство прощания с прошлым и созидания будущего, так они живописали вечный цикл смерти и воскресения. Чем вам не символ обетованной нам всем Вечности, что бы она собой ни представляла.

Вот только контр-адмиралу этого всего в бесновании гемисферы видеть не хотелось вовсе. А виделись ему там лишь тающие в гибельном пламени поверженные металлические тела его врагов да гнетущее чувство начала конца. Той самой стены, в которую он некогда упёрся.

И дело было даже не в том, что потустороннее пламя угрозы постепенно обгладывало и прочный корпус его корабля, норовя утянуть в огненный водоворот собственного родителя. Не контр-адмиралу жалеть о безвременной гибели. Не ему, своевольному мятежнику, по собственному желанию вызвавшемуся стать капитаном столь безумного крафта, лишь бы отыграть, отслужить, отстоять то предательство собственного народа, на которое — ох, уж он-то знал, как дело было на самом деле — ему хватило сил решиться там, за воротами Танно, на границе Скопления Плеяд и локального войда. Решиться пойти наперекор всему. Чтобы однажды добраться до естественного финала.

Контр-адмиралом двигало тогда никакое не чувство долга, и формализм уложений Адмиралтейства, не требующих подчинения распоряжений Воина, особенно в его отсутствие, был для него пустым звуком. Контр-адмирал Молл Финнеан подчинялся во время того затяжного барража лишь собственным приказам и собственным представлениям о том, что важнее для собственных товарищей.

Да, его волновала тогда судьба отправленных к точке триангуляции фокуса экипажей, а отнюдь не абстрактные судьбы человечества. И вот теперь он тут, на этот раз готовый рискнуть головой ради утопии, ради абстракции, беспокоясь о судьбах Вселенной, но не о жизни своей и своих людей.

Какой любопытный поворот с ним случился.

Впрочем, к чертям космачьим все эти рассуждения. У капитана корабля есть своя работа. Пробежаться по энергетическим каскадам, проверить, насколько крепко держатся якоря, проследить расход ресурса излучателей, провести ротацию дежурных навигаторов, подтвердить приказ на отправку свежего дампа на «Тсурифу-6», обновить позиционирование бакенов Цепи, связаться нейтринным пучком с мю-классом, работающим по правому квадранту, просмотреть доклад бортового квола, разрешить навигаторам миграцию крафта на полтика в тыл, отреагировать на подозрительный сигнал в районе кормовой факельной зоны, некстати вспыхнувшей на гемисфере, отдать команду на перестроение силового щита согласно свежим расчётам квадрупольного момента каскадных резонансов угрозы, всё это было так легко, так просто, так привычно, никаких посторонних мыслей, навеки бы вот так застрять в управленческой рутине командных цепочек.

Если бы.

Первым пришёл алерт входящего инфопакета с Кирии. Не будем пока его трогать.

Плечо Эрхаузе с центральными системами Сектора Сайриз отсюда составляет несколько субъективных часов, ничего, подождут.

С некоторых пор контр-адмирал особенно невзлюбил политикум, слишком сладко стелют, слишком жёстко спать. Затяжной трибунал над ним самим если и научил контр-адмирала чему-то полезному, так это держаться от людей в напудренных париках как можно дальше.

Ни разу ещё не случалось с ним такого, чтобы очередной напыщенный сир хоть чем-нибудь облегчил его военные будни. А вот космачьего головняка добавить, да ещё и с избытком – это завсегда пожалуйста.

В любом случае, скоро обратный прожиг, тогда, со спокойной головой, и ответим. Никакой спешки тут в любом случае нет, во всяком случае сама Кирия никогда не спешит.

А вот второй прозвучавший алерт уже контр-адмирала забеспокоил.

Маркер Магистрата был тем более удивителен, что, пожалуй, Эру была единственным из Семи Миров, чьи представители не интересовались мятежной «Тсурифой-6» вовсе. Контр-адмирал припоминал какую-то мутную историю, случившуюся на станции ещё до его громогласного прибытия из-за Ворот Танно, но что там было и как, осталось вне пределов его непосредственных интересов, как говорится, в те времена были у контр-адмирала дела поважнее, поактуальнее, а с тех пор генные мастера Эру в этот квадрант даже носа не казали.

И вот здравствуйте. В самый разгар огненного барража на борт «Таманрассет» валится депеша с высшим приоритетом.

«Вскрыть немедленно по получении».

Не зря контр-адмирала никак не оставляло сегодня нехорошее предчувствие.

Глава I. Унитарность (часть 4)

Судья по старой привычке то и дело машинально тянулся за воображаемым молотком, по пути спохватывался, отдёргивал было руку, тут же ловил на себе насмешливый взгляд из-под платиново-белой чёлки, отчего ещё больше смущался, принимаясь насупленно совать своевольную ладонь поглубже в карман, в общем, проделывал всё то, к чему Судья в прошлой своей жизни вовсе не был приспособлен.

В той самой жизни он привык к спокойствию быта, размеренности рутины и твёрдости собственных суждений, основанных даже не на личном опыте, а уж Судья успел повидать за свою многолетнюю карьеру многое, если не всё — человеческую глупость, человеческую слабость, человеческую мудрость, человеческое самопожертвование, — но основаниях куда более веских, потому что базировались они на знании, законе и справедливости.

Покидая Имайн, Судья расстался не только со своей должностью и оставил в прошлом не только свою мантию, но главное — Судья лишился прежних иллюзий по поводу непогрешимости собственных вердиктов.

Как просто было вершить правосудие на крошечном периферийном мирке, где все гражданские конфликты сводились к противостоянию университетов и кафедр, столь же местечковому и беззубому, как и все прочие их дела.

На борту «Цагаанбат» Судья не просто начал новую жизнь, но оказался поневоле погружён в дилеммы и баталии столь масштабные, что у былого Судьи Эниса они бы, пожалуй, и в голове не поместились.

Вольно судить о всеобщем благе и высшей справедливости, пока журисдикция твоих решений исчерпывается тонкой плёночкой планетарной атмосферы, да и в рамках неё Судья — никакой не верховный правитель, вовсе не вершил он судьбы и даже приговоры его оставались скорее поводом для размышлений, ненавязчивой рекомендацией, тихим голосом разума посреди кромешного безумия разливанного человеческого моря, нежели прямым указанием к действию и непреложной волей Закона.

Имайн понемногу рос, начиная обескровленными пятью сотнями стандартолет со времён окончания Века Вне и заканчивая финалом самой Бойни Тысячелетия, до последнего оставаясь лишь слабой искоркой жизни между Старой Террой и Семью Мирами. Таким его Судья и оставил, с лёгким сердцем отдав на поруки новым колонистам, новому пути, новым вызовам и новым бедам.

Тому, что случится уже без него. И тут же мгновенно забыл свою прежнюю родину, которую, к слову, ни разу до того не покидал, в итоге с головой погрузившись в неведомый новый мир, где на первый взгляд не пахло никакой справедливостью, никаким знанием, и уж тем более — никаким законом.

Когда однажды Судья поделился этими своими сомнениями с Даффи, тот, разумеется, по дурной привычке в ответ лишь громко заржал.

Генерал Даффи и его бойцы, несмотря на гордое звание маршалов межпланетной журидикатуры, относились к собственному поприщу до нелепого спокойно.

Их работа состояла вовсе не в наведении порядка или воцарении справедливости.

Идеальный порядок и всеобщая справедливость на столь грандиозных масштабах как целый Сектор Галактики представлялись им целью совершенно недостижимой, если вообще представимой хотя бы и в самом богатом воображении.

То, что покажется вполне справедливым янгуанскому городовому, то вообще не будет укладываться в голове у чертей космачьих, что вполне себе норм для опытного трассера-одиночки, то уму не постижимо для жителя планетарных мегаполисов вроде того же Тетиса.

Как вообще можно свести к единому знаменателю естественников и «тинков», белохалатников в стерильных лабораториях и потных тральщиков — вольных охотников за редкими землями? Пожалуй, что никак.

Что же до закона, то грандиозные масштабы межзвёздного сообщения мешали даже банальному обмену по этому поводу академическим знанием; что же касается любых попыток вразумить дальние миры, то при упоминании подобных попыток Даффи уже не просто покатывался со смеху, он начинал заведённым образом травить байки.

Начинались они всегда одинаково — о, по этому поводу у нас был случай, заходим мы как-то в бар… на этом разумная, внятная и хотя бы логичная часть повествования резко обрывалась, а начиналась такая лютая дичь, что у Судьи порой уши в трубочку сворачивались. Сложно было уложить даже и в самой богатой на воображение голове, каким образом обыкновенные хомосапиенсы, находясь в трезвом уме и твёрдой памяти, пускай и немного подшофе, могут вытворять подобное, после чего со спокойным сердцем отправляться на боковую.

Судье по окончании очередной байки, в отличие от Даффи и его коллег, смешно отнюдь не становилось, напротив, ему делалось жутко.

Если люди не способны толком держать себя хотя бы в рамках общей канвы разделения добра и зла, если они сами не понимают друг друга хотя бы и в малой степени, то что говорить о вот этих девчулях с дурацкими чёлочками? Насколько они на самом деле далеки от наших человеческих представлений о любви и ненависти, о дурном и благом, о чести, справедливости и прочих высоких абстракциях?

Глядя на эту парочку, Судья при этом ничуть не сомневался, что у них с этим всё в порядке. Ирны вообще производили на него впечатление более… взрослой, что ли, расы, во всяком случае у них всяко лучше обстояли дела и с самоконтролем, и с следованием тому самому высшему благу. Проблема с ними состояла в другом — никто из собравшихся в помещении людей и понятия не имел, в чём, по мнению их визави, это самое высшее благо состояло.

В отличие от заполошных артманов, ирны не проявляли ни малейшего интереса к космической экспансии, иначе бы давно заселили половину Галактики, благо космическая эпоха у них началась десятки тысяч лет назад, когда человек ещё оседлое земледелие-то не до конца освоил.

Другое заметное отличие — необъяснимое сочетание совершенно кукольного фенотипа и крайней воинственности. Не агрессии, нет, ни разу за всё их длительное знакомство никто из ирнов не проявил ни малейших следов чего-то, что можно было бы интерпретировать как злобу, тревожность, агрессию, ожесточение и прочие интонации, столь свойственные человеку как существу внутренне слабому и неуравновешенному.

Напротив, девчули часто (и, на неопытный слух, как будто чисто по-человечески) смеялись, постоянно норовили подколоть собеседника или шутливо назвать его «душечкой», а уж обнимались они вдвоём на людях просто непрерывно, так что даже временами неловко становилось от их похотливого мурлыканья.

Но Судья уже достаточно поднаторел в межпланетных делах, чтобы совершенно перестать вестись на это поверхностное впечатление.

Это только на вид смотрелись они открытой книгой, бери и читай, но стоило как следует присмотреться к этим двоим, как там тотчас принималась разверзаться чёрная бездна инопланетного кошмара.

Железная воля, что сковывала ирнов изнутри, прорывалась порой наружу со столь невероятной силой, что вызывала у всякого случайного свидетеля ни с чем не сравнимую оторопь, от которой начинал дыбом вставать коротко стриженный флотским манером ёжик на затылке.

Стоило же нечаянно привлечь внимание ирна к собственной персоне, в перекрестье этих лучезарных глаз любой неподготовленный человек начинал чувствовать себя не иначе как угодившим ногою в капкан. Старый, ржавый, но при этом совершенно несокрушимый.

Девчули единственным брошенным взглядом раздевали испытуемого донага, до мозга костей, по жилке, по клеточке, по молекуле. Они видели человека насквозь, хоть Судье и было до сих пор невдомёк, как они это делают.

Ирны — сплошь домоседки, так где и когда эти двое успели набраться столько опыта в общении с артманами, чтобы вот так глядеть сквозь тебя, походя вынимая из тебя всю душу?

Или, начинал со временем задумываться Судья, этот зловещий эффект — не более чем очередной приступ всеобщей и извечной человеческой парейдолии, отчего мы, хуманы, всё больше норовим очеловечивать нечеловеческое и видеть вокруг исключительно знакомые образы, искренне этим своим мысленным галлюцинациям радуясь или ужасаясь.

Не проще ли предположить, что вообще каждое наше впечатление по поводу инопланетной расы есть непременно такая вот галлюцинация? Спасители-летящие? Парейдолия! Железные детишки-ирны? Наведённая на нас фата-моргана! Неведомо кем, неведомо зачем.

Впрочем, в эту игру если и играть, то до конца. Зачем нам дались эти чужинцы с заведомо далёкой от нас не то что психофизикой — банальной анатомией и биохимией! — если даже попросту другой человек порой становился для тебя если не белым листом, чья табула раса была столь девственно-чистой, что бери и пиши, что в голову взбредёт, то по крайней мере зловещим чёрным ящиком, в который неведомые тебе обстоятельства запихнули нечто вроде тикающего механизма, сиди, жди, пока однажды не взорвётся.

Все без исключения байки генерала Даффи непременно сводились к этой самой максиме. Не жди, когда собеседник тебя удивит, ужаснёт или огорошит, смело и заранее ожидай от него максимально непредсказуемого поведения прямо сейчас, и тогда точно не ошибёшься.

Угадать же чужие интенции попросту невозможно, настойчиво повторял неутомимый просекьютор, сколько не старайся. И снова раскатисто смеялся. Иногда от безудержного веселья Даффи у Судьи начиналась форменная мигрень.

— Что же в этом смешного? Увольте, не понимаю!

С подвывом утирая невольно выступившие от смеха слёзы, генерал понемногу приходил в себя после очередного приступа показного смехового удушья.

— Вы, Судья, слишком серьёзный. Вам следует научиться смотреть на вещи проще. Да, индивид порой непредсказуем, а зачастую — просто-напросто записной дурак. Но разве это так уж и плохо?

— Если он при этом безопасен для окружающих — может и неплохо, во всяком случае не вижу причин позволять каждому сходить с ума по своему. Но в данном же случае вы описали сцену натурального вандализма общественно-опасным способом!

— Я на такие вещи, с вашего позволения, — Даффи, шумно выдыхая, поспешил вновь комфортно откинуться в кресле, — предпочитаю смотреть иначе. Наши друзья-белохалатники, только что заполонившие станцию, вам при случае подтвердят — человек как вид выделился в биоте Старой Терры вовсе не большим мозгом, благо бывали звери и побашковитее, и не какими-то там особенностями экологии или анатомии. Наши предки оказались невероятными приспособленцами, универсальными солдатами и следопытами, готовые в кратчайший по любым биологическим меркам срок освоить целый мир от ледяного панциря по безводные пустыни и дождевые леса включительно. Вы знали, что археологическая летопись сохранила ископаемых индивидов верхнего палеолита, которые в пределах единственной биологической жизни сумели побывать на побережье тропических морей и поучаствовать в охоте на шерстистого носорога в ледниковой тундре?

— К чему вы это ведёте? — опасливо покосившись на ирнов, засомневался Судья.

— А к тому, что если бы не наша природная непредсказуемость и наше внутривидовое разнообразие, хрен бы мы пережили оледенение и прочие вулканические катаклизмы времён нашей биологической юности как вида. Мы и так-то, по слухам, как минимум дважды проходили бутылочное горлышко в пару десятков тысяч особей на всю популяцию. С нами рядом жила минимум дюжина разных гоминид, и где они все? Вот там же остались бы и наши предки, если бы не умели, черти, приспосабливаться, каким-то неведомым чудом выкручиваясь в самых, казалось, безнадёжных ситуациях.

— С чего вы решили, что неумение держать себя в руках на людях непременно способствует подобной способности к выживанию?

— А давайте вот лучше у наших гостей-ирнов спросим, в чём главная проблема с очевидным отсутствием у них второго пола?

От такого поворота каюте наступила зловещая пауза.

Ирны ловко держали лицо, продолжая широко улыбаться, и только истинный знаток этой расы заметил бы некий едва различимый нехороший блеск, тотчас появившийся у них в глазах. Судья же как набрал от возмущения в грудь воздуха, так никак и не мог его обратно выпустить. Что Даффи творит?!

И только гордый собой просекьютор продолжал с наглой ухмылкой наблюдать за происходящим, упорно дожидаясь ответа и словно бы не замечая случившейся неловкости.

— Любой партеногенез, душечка, — взяла всё-таки слово блондинка-ирн, которую за глаза, во избежание конфуза, именовали просто «советником», — по чисто биологическим причинам в первую очередь приводит к падению внутривидовой вариативности геномов и протеомов, что в свою очередь вызывает снижение устойчивости к паразитам.

К паразитам. Судью прошибло ознобом. Ясно. Тут бы Даффи и угомониться, но тот всё так же ухмыляясь продолжал с уверенной миной гнуть своё:

— Не думаю, что столь продвинутая цивилизация, как ваша, не способна одолеть банального гельминта, простейшего, или что там ещё у вас бывает. Но всё-таки, разве не исчезновение внутривидовых конфликтов является главным следствием, если не предположить, что целью подобной биологической трансформации?

— Разумеется, — кивнула девчуля, потешно при этом разводя руками, мол, что вы тут нам какие-то прописные истины рассказываете, — тот уровень бытового насилия, который мы наблюдаем что у вас, что даже у летящих, а уж они биологически от нас с вами весьма далеки, уже сам по себе этот неоспоримый факт достаточно полно иллюстрирует, что случается, когда внутри одной космической расы живёт по сути два подвида, настолько несовместимых друг с другом анатомически и эмоционально, что мне порой бывает сложно судить, в самом ли деле вы представляете нечто единое в плане собственной природы. У вас даже культурные различия закреплены на уровне практической лингвистики — ваши линия́ и галакс не зря за глаза называют «языком матерей» и «языком отцов». Вопиющая гендерная раздробленность на культурологическом уровне!

И тут же сделала незаметный такой, но при этом буквально кричащий жест в сторону своей черноволосой визави, мол, спокойно, не обращай внимания, что с артманов взять.

Судья с едва слышным сипением выдохнул. Уф, кажется, пронесло. Пора выводить этот неожиданный поворот беседы в более безопасное русло:

— Я, кажется, понял, что имел в виду коллега Даффи. Пусть в норме, в стационарном состоянии общего баланса, когда обстановка поколениями не меняется и важна не состязательность, а напротив, поступательная преемственность, когда отсутствие внутренних конфликтов есть благо, то предсказуемое поведение индивида может исключительно поощряться; однако в момент излома, резкой, катастрофической смены ландшафта, появления новых, экзистенциальных вызовов или попросту неизвестных ранее проблем, само наличие подобной степени свободы как непредсказуемое поведение, внутривидовая агрессия или попросту врождённый бытовой волюнтаризм — всё это вместо неприятных, хотя и вполне допустимых минусов, внезапно становится не только формальным плюсом, но главным инструментом выживания вида в целом. Я прав?

— Ага, если ты по жизни шалопай, то уж как-нибудь да вывернешься!

Судья в ответ досадливо поморщился, удручающая способность формулировать никогда не была одной из сильных сторон просекьютора. И чему их там только учат, на этом Тетисе?

— Так почему же, в таком случае, вы так и не научились за весь ваш немалый эволюционный путь если не контролировать, то по крайней мере толерантно относиться к отдельным слабостям представителей вашей расы?

Это внезапно подала голос черноволосая ирн, для простоты почитаемая за телохранителя, приставленного к нашему ехидному посланнику. Кем и когда приставленного — оставалось такой же загадкой, но надо же их как-то различать не по цвету волос?

— Даффи, погодите, дайте я скажу, — Судья готов был порой с вонючим кляпом ходить за Даффи, лишь бы тот почаще помалкивал. — Дело же не в толерантности. И даже не в изначальной цели нашего визита на «Тсурифу-6», если вы об этом. Дело в общественной опасности произошедших событий. Сколько мы ни пытаемся с коллегами докопаться до истинной подоплёки всего происходящего, я всё больше убеждаюсь, что все эти космические тайны, все галактические интриги и вообще слившийся тут межзвёздный детектив не стоил бы и минуты нашего с вами внимания, если бы не тот прискорбный факт, что перед нами никакая не случайность, не результат самовольных действий отдельного индивида или там небольшого заговора, нет, ничего приведшего нас всех в эту точку времени-пространства вовсе бы не случилось, если бы не эта самая тайна и этот самый заговор.

— Проще говоря, Судья считает, что нас всех здесь осознанно водят за нос, и делают это строго в рамках всё того же первоначального плана.

Даффи-Даффи, генерал трёпаный. Ну помолчи ты хоть раз, сойдёшь за умного.

Ирны же в ответ радостно закивали, будто разом очнувшись.

— И ровно поэтому мы настаиваем, что ирны в этом заговоре точно не участники!

— Интересно, как одно следует из другого?

Просекьютор заинтересованно наклонился к ирнам, сверля их взглядом. К счастью, тем было на подобные эволюции плевать и растереть. Или какое там у них физиологическое действие отвечает за ноль эмоций и фунт презрения.

— Ну вы же сами настаиваете, душечка, что все нити ведут к некоему ядру заговорщиков, которым необходимо при этом строго контролировать довольно сложный процесс, развивающийся одновременно в нескольких разнесённых точках Сектора Сайриз, тогда как ирнам эта возможность недоступна чисто фенотипически — мы, знаете ли, среди вас слишком заметны. То же касается и Тсауни. Летящие могут в теории втайне и заранее подложить «глубинники» в ядра тех звёзд, но это только начало всего процесса, в отрыве от которого сама детонация попросту бессмысленна. Я вам говорю и продолжаю говорить, это точно люди. Или ваши Избранные.

— Хорошо, допустим, что мы не правы и никакого грандиозного заговора нет, а есть лишь удручающее стечение обстоятельств, почему же вы в таком случае отказываете нашим доблестным спасителям в простой интенции — кровь из рострума не позволить безумцам-артманам покинуть Барьер, а тут ещё фокус этот, всё лезут и лезут, давай жахнем от греха!

Советник вновь заливисто рассмеялась.

— Симах Нуари был бы в ярости от ваших слов, он о себе слишком большого мнения, чтобы согласиться на столь примитивное целеполагание. Нет, у него, я ничуть не сомневаюсь, есть свой грандиозный план, но боюсь, душечка, с его познаниями в ваших артманских делах максимум на что соорн-инфарха хватит – это чёрной тенью летать вокруг Барьера и сверкать корнеями в бессильной злобе, строя коварные планы о скором уничтожении зарвавшихся артманов.

Тут Судью вновь невольно передёрнуло от озноба. Она это так легко произносит, что сразу становится не по себе.

— Надеюсь, мы не настолько неисправимы, и спасители нас всё-таки оставят в живых, а лучше — попросту оставят, наконец, в покое, но мне кажется, если бы соорн-инфарху всё-таки пришло в голову столь непоправимое деяние, взрывать столь далёкие от границ Фронтира килоновы — это весьма сомнительный способ уничтожить человечество, так что тут я с вами согласен, советник, даже если бы летящим подобное вдруг понадобилось, зачем им наши «глубинники», у них наверняка свои есть. Это кто-то здесь, у нас. Однако вы поневоле сделались одним из непосредственных участников этой драмы, вы — ценный свидетель того, что творилось у самого фокуса.

— Так я же вам уже всё рассказала! Триангуляция эта меня интересовала лишь постольку-поскольку. Главной целью моего присутствия на борту астростанции «Эпиметей» были переговоры с эффектором Превиос, хотя «переговоры» это громко сказано, скорее дружеский визит. В остальном я не уполномочена вдаваться в детали наших там приключений, для этого есть куда более вовлечённые в процесс свидетели в лице астрогатора Ковальского и трёх дайверов с «Джайн Авы», уж первый из них вам вполне доступен, допросите его.

— И ваше, хм, дружеское общение с эффектором Превиос… — елейный голос Даффи звучал в тот момент так, будто его засахарили в меду и на блюдечко положили. От него у Судьи аж скулы сводило. — Оно ограничивалось исключительно обсуждением?..

Просекьютор проделал в конце некий сложный приглашающий жест.

— Вопросов, касающихся её искры, — внезапно ледяным тоном отрезала советник. Ни искорки веселья в нём отныне и до самого конца их беседы не прозвучало. Словно с той стороны разом захлопнулась резервная бронепластина.

Сколько в дальнейшем Судья с Даффи не бились, аудиенция на этом была закончена. Что же, и правда, засиделись, будем сворачиваться.

Однако напоследок, когда они уже стояли, собираясь напоследок вежливо распрощаться, у внешнего люка гостевой секции, объединявшей кают-кампанию и несколько импровизированных переговорок, Судья всё-таки решился задать последний, ключевой вопрос, что мучил его с самого первого знакомства с ирнами.

— Советник, скажите, и всё-таки, если дело касалось исключительно её и вашей искры, то зачем было оставлять вашу наперсницу в столь щекотливом положении здесь, на «Тсурифе-6»? Не находите, что как-то всё это не вяжется?

Ирны в ответ коротко переглянулись, и Судья дорого бы дал за то, чтобы понять прозвучавший между ними в тот момент немой диалог.

— Вероятность того, что я могла не вернуться из той экспедиции, была критически велика. Так что мне пришлось действовать решительно. Прощайте, Судья. Надеюсь, вы всё-таки закроете это дело.

И обе тут же привычно растворились в небытие.

— Ловко они, никак не могу привыкнуть к этому фокусу. — генерал театрально огляделся, как бы высматривая, куда могли запропаститься на ровном месте две девчули. — Как они там сказали, мы, мол, слишком заметные среди вас? Ню-ню.

— Даффи, вы как всегда невыносимы.

Тот в ответ только плечами пожал, мол, с кем не бывает.

— Если бы моё удовлетворительное поведение хоть на что-нибудь в нашем деле влияло, уж поверьте, я был бы шёлковый, и попеременно заглядывал каждому чужинцу в рот или что там у них, рострум, — хмыкнул доблестный представитель высшей межпланетной журидикатуры, однако, как я заметил, показательная обидчивость ирнов, равно как и их же показная насмешливость — это каждый раз выходит не более чем довольно топорный отыгрыш дурной пьесы, написанной не нами и не для нас.

— Думаете, они нас всё это время успешно водят за нос?

— Да ничуть не бывало! — с этими словами Даффи схватил из лотка фабрикатора свежее яблоко и с громким хрустом его надкусил. — Нам бы они не стали врать, слишком много чести, в том-то и дело что они говорят правду. Не всю, строго дозированно, но всё-таки правду. Такой, какой они её понимают. А понимают они в этом деле о трёпаных «глубинниках» примерно ничего. Но в одном они правы, благо тут им уж всяко виднее — летящие не стали бы эскалировать ситуацию столь изощрённым способом, покрадая где-то наши же изделия, загодя закладывая их в недра звёзд, а потом чего-то выжидая. Не их стиль. Зачем бы им это стало необходимо?

— Чтобы отвести от себя подозрение? — Судья в задумчивости почесал переносицу. — Не зря же они прятались всё это время.

— А вот и нет. Если наши непрошеные спасители чем-то и знамениты, так это той грацией, с которой они упорно собирают все расставленные им по пути грабли. У этих космачьих птах развито гипертрофированное чувство долга, и пускай они сто раз наступят на горло своей песне, но не сдадутся и продолжат переть вперёд, как таран. Если они спрятались, то исключительно потому, что это был единственный способ продолжать свою миссию.

— Это какую же? — Судья окончательно запутался в построениях Даффи.

— Да нас с вами спасать, неумных!

— Не понял. Сидеть в засаде и, по словам их же разжалованного посланника, готовиться нас, в случае чего, изничтожить — это какое-то очень странное спасение!

— Выходит, во всех остальных случаях они бы нас и вовсе давно уже к ногтю прижали. А так — смотри-ка, дают шанс. Да и какой им смысл шарашить собственный Барьер килоновами, если можно попросту его отключить!

Судья каждый раз удивлялся просекьютору при подобных его словах. Генерал Даффи доедал яблоко со спокойствием античной кариатиды, попирающей главою своды старинного террианского храма. Просто спасаем мир, ничего особенного. А не сдюжим — так ему так и так каюк.

— Полагаете, они могут?

— Могут в смысле технической возможности? Наверняка! Зная историю этой расы, вряд ли они лишили себя такой возможности по доброй воле. Держать дактили на большой красной кнопке, как это похоже на Симаха Нуари!

Да уж, хмыкнул про себя Судья. Даффи между тем продолжал рассуждать, помахивая вольготно перекинутой через подлокотник кресла ногой:

— Так что не нужны им никакие тайные планы и хитрые игры. Наши трёпаные спасители — те ещё хитрованы. Чего стоило тому же Илиа Фейи просто не лезть в конфликт между контр-адмиралом и Воином? Насколько бы меньше теперь было у всех головняка!

— Но мы с вами, в таком случае, так и пребывали бы в неведении о происходящем?

— Да, и сидели бы спокойно по домам, делом были заняты, а не торчали бы тут на «Тсурифе-6» который уже год!

— Звучит так, будто вы чем-то недовольны, генерал.

— Генерал лампасы обмарал, — проворчал Даффи. Отчего-то он совсем не любил, когда ему напоминали о собственных регалиях. — Вы посмотрите на нас, Судья, что мы тут делаем вообще?

— Расследуем обстоятельства! — веско уточнил Судья, снова машинально хватаясь за несуществующий молоток. Да что ж такое!

— И как прогресс?

— Не очень.

— Вот то-то и оно. Складывается такое впечатление, что только нам двоим по всём Секторе не пофигу, что именно там произошло, подумаешь, подложили «глубинники», саданули ими так, что вся Цепь ходуном ходит, ну и что, фигня-война, дело-то житейское!

— Так что же нам, всё бросать? Сами же видите, вопрос важный, хоть и нет по нему особого продвижения.

Тут Даффи внезапно собрался, встал каланчой посреди помещения, нехорошо сощурясь и как будто что-то про себя прикидывая.

— Мне кажется, мы тут с вами засиделись, Судья.

— «Тут»? Это где конкретно «тут»?

— На станции этой. Здесь давно уже ничего толком не происходит, большая часть наших фигурантов потихоньку разбрелась по Галактике, даже ирны вон завтра снимаются да улетают, а уж они тут всю дорогу торчали, как приклеенные — кстати, почему? Контр-адмирал бывает раз в пару месяцев, не чаще. Превиос так и не объявилась. «Три шестёрки» и вовсе в буквальном смысле однажды испарились. Так чего мы ждём?

— Предлагаете выдвигаться в разведывательную экспедицию? — Судья неожиданно для самого себя явственно расслышал в собственном голосе ехидные нотки. Надо же, набрался всё-таки у Даффи его дурной манеры. И тот, разумеется, тут же отреагировал:

— Не язвите, Судья, вам совсем не идёт. Но общий смысл — ровно такой. Следите за руками — мы уже опросили всех, кого могли, но не сумели толком отбросить ни единой гипотезы, и самое главное, я отчётливо понимаю, что у этого балагана есть ещё как минимум несколько ключевых участников, об истинных интенциях которых мы до сих пор понятия не имеем. А некоторых даже и по именам — не очень знаем.

— Ну, хорошо, намерения Воина и этой вашей Немезиды…

— Не туда копаете. Все эти Избранные с их искрами гремучими — с ними пускай Конклав разбирается, не нашего ума дело. Смотрите, — Даффи начал картинно загибать пальцы: — Доктор Ламарк, чья группа в своё время и воплотила в железо те самые «глубинники» — он вообще где? Почему не на допросе? Налетевшие сюда представители Семи Миров, не исключая нас с вами — отчего мы уверены, что по крайней мере некоторые из них, если не сразу многие, не вовлечены в этот самый заговор изначально? Лично меня, чего уж там скрывать, отправили сюда при весьма сомнительных обстоятельствах. Да и, к слову сказать, не слишком ли много в этой истории, например, банально угнанных кораблей? Я насчитал минимум пять, и это только те, о которых мы знаем. Бардак! — резюмировал просекьютор и тут же направился к выходу.

— Вы куда? — тоскливо поинтересовался Судья. Ему на станции нравилось, тут с годами стало как-то привычно и даже уютно, покидать её вот так внезапно было вовсе не с руки.

— Отдам распоряжение Чимпану готовить «Ларри Эхо Хоук» к отлёту. Корыто застоялось.

— И куда же мы, простите за любопытство, направимся?

— Пусть это будет для вас сюрпризом, как и для всех прочих, коих мы незамедлительно оповестим по прибытии.

И с этими словами решительно вышел.

На такое Судья мог только поморщиться. Он терпеть не мог сюрпризов. Если его жизненный опыт его чему-то и научил, так это простой максиме — жди от них беды.

И всё-таки хорошо живётся людям с реактивным характером. Что бы ни творилось вокруг, эти ребята из межпланетной журидикатуры не спасуют, у них уже готовы два разных плана на этот счёт, один другого коварнее. Некогда объяснять, прыгаем в гермолюк!

Хотел бы Судья быть таким же скорым на подъём.

Им поди не привыкать прыгать с планеты на планету, неся мир и справедливость малым сим. Было бы любопытно посмотреть на них в деле, на «Тсурифе-6» они и правда кисли без надобности, поминутно суя свой любопытный нос в чужой вопрос. Вон, даже до ирнов докопались. Сама по себе история их появления на станции уже была ходячим анекдотом. Заходит ирн в бар. В тикающем саркофаге. Примите под роспись доставочку. Да уж.

Темнят девчули, с самого начала темнят. Но к триангуляции фокуса они и правда скорее всего никакого отношения не имеют. В отличие от всех остальных, не исключая безвременно погибшего Кабесиньи-второго, не путать, как говорится, с его коллегой Кабесиньей-третьим.

Эх, допросить бы его ещё разок, уж больно мутными звучат его объяснения про множественность событий в его памяти, глюках бортового станционного квола и пропащем бэкапе за сутки до катастрофы с «тремя шестёрками». Удобно, чертовски всё выходит удобно!

Впрочем, Судью с самого начала пригласили на борт «Цагаанбат» исключительно в качестве свидетеля. Не его дело расследовать случившееся, это всё так, любительство со скуки, тоже мне, непьющий космический частный детектив Миджер Т. Энис, эсквайр. Это вон Даффи с ребятами пускай след берут, у них хватка железная — не разожмёшь. Наше же дело маленькое — мотать на ус, держать ухо востро и вообще не зевать. Большего от тебя никто и не требует.

Однако согласно его роли в происходящем смирения Судья у себя на душе отнюдь не ощущал, напротив, с годами впитывая, как губка, все эти смутные знамения и сбивчивые показания, он начинал ощущать в себе зреющее чувство незримой причастности к случившемуся. Ему было не просто не всё равно, кто взорвал «глубинники» и каким образом триангуляция фокуса повлияла (или повлияла бы) на судьбы всего человечества, он с каждым новым днём бесконечного их расследования всё сильнее чувствовал эту незримую связь между множеством обрывочных фактов, которые в итоге и должны были привести его — именно его, не Даффи или кого другого — к заветной разгадке.

Так чего же он по-прежнему оставался столь инертным? Почему сам не требовал от Даффи покинуть «Тсурифу-6»? С этим он тоже однажды разберётся.

А пока настала пора, пожалуй, собираться. Флаг-капитан Анатоль Чимпан хоть тоже балбес балбесом, но Судья уже успел заметить, что получив прямой приказ, тот становился невероятно, фантастически расторопным. А значит, времени на сборы у Судьи совсем в обрез.

Только тут он сообразил, что по привычке слишком углубился в собственные мысли, перестав толком следить за происходящим вокруг. А на этой космачьей станции за подобное легкомыслие быстро и сурово карали.

Вот и сейчас, только попытавшись сделать шаг вперёд к заветному люку, Судья запоздало сообразил, что дорогу ему преграждает вновь объявившаяся чёрнявенькая девчуля. Та самая, которую так неуместно отыскали в своё время и подняли к жизни ребята Даффи. И которая чуть не поставила в итоге эту станцию на грань нового межрасового конфликта.

— Судья, прежде чем мы расстанемся, я хотела бы вам сообщить ещё одну деталь, которую не хотела бы обсуждать при свидетелях.

Покосившись на по-прежнему витающий в воздухе глобул, Судья лишь молча кивнул. Пусть себе говорит, что хочет.

— Ирны действительно не имеют, насколько нам это известно, к тем «глубинникам» никакого отношения, ни прямого, ни косвенного, однако я оказалась в потерянном саркофаге совершенно не случайно. Посланник, скажем, была вынуждена так поступить со мной даже против моей воли, таковы были обстоятельства нашего появления здесь, на «Тсурифе-6».

Допустим. Судья продолжал в ответ кивать, как болванчик. Обойдёмся покуда без комментариев.

— И главная из причин её поступка состояла не в том, что я бы, все всякого сомнения, пребывай я в сознании, разнесла эту станцию в клочья, лишь бы не допустить советника на борт астростанции «Эпиметей».

Как прямолинейно для ирна. Хотя же и довольно витиевато для артмана.

— Однако же соглашусь, для предотвращения подобного скорбного казуса советнику достаточно было бы не брать меня с собой, из Сектора ирнов мои возможности по предотвращению возможной трагедии оставались бы минимальными.

Вот уж ничуть не сомневаюсь, что даже и в таком случае девчуля бы ещё как постаралась. Старательная, стервь, неожиданно выругался про себя Судья.

— Моё физическое присутствие на станции было необходимо, поскольку всё это время, лёжа в саркофаге, я служила своеобразным якорем для посланника.

— Вы имеете в виду пресловутую другую брану? — тотчас встрепенулся Судья.

Ирн в ответ твёрдо кивнула.

— Но в таком случае, получается, посланник заранее имела чёткое представление о том, чем закончится триангуляция, и самое главное, в точности знала, что такое этот фокус?

— Все всякого сомнения, хотя советник даже мне в этом никогда не признается. И самое главное — скорее всего тот, кто подорвал ваши «глубинники», также был предельно чётко осведомлён об истинной природе фокуса, и именно он сделал всё, чтобы советник — подчёркиваю! — добровольно угодила в эту ловушку.

— Ещё бы не добровольно. Иначе зачем бы ей пригодились вы в роли маяка.

Девчуля твёрдо кивнула, добавив напоследок:

— Я говорю вам это, потому что мы больше не увидимся. Но знание это вам обязательно пригодится, и я не имею права оставлять вас в неведении. Слишком высоки ставки. Найдите того, кто это всё выдумал, и предайте суду!

И снова мигом пропала из виду.

Откуда она вообще может знать, увидятся ли они или нет. Впрочем, после задушевных бесед с безумным бортовым кволом Судья уже ничему не удивлялся. Спасибо, как говорится, за наводку, постараемся применить эти знания с умом. Где там уже этот космачий Чимпан с его корытом!

Глава I. Унитарность (часть 5)

Голос доносился издалека — вкрадчивый, убаюкивающий, уговаривающий, ненавязчивый, ничуть не спесивый и совершенно не напирающий.

Его словно бы и не существовало в реальности, какой голос? Нет, никакого голоса здесь нет.

Просто однажды ты просыпаешься с острым, ничем не сравнимым ощущением той особой пустоты, которое вроде бы как тебе совершенно в новинку, но как будто и нет, как будто давным-давно ты уже пробуждался точно так же без единой мысли в голове, но они и не нужны тебе вовсе, просто оглянись вокруг, жадно впитывая всякую каплю чуждой тебе жизни, методично просеивая всякий бит ненужной тебе информации, хладнокровно поднимаясь с одра и двигаясь в путь, надутый ничем шарик, влекомая по воле чужого ветра пустота.

Неужели и правда так уже бывало?

Почему-то тебя подспудно беспокоит именно эта ненужная деталь собственной пустой биографии. Пустой хотя бы потому, что эти сухие красные роговицы смотрят сейчас на собственное услужливо проявившееся над умывальником отражение и ничуть себя не узнают.

Кто мы? К чёрту подробности!

Это субъективное ощущение самоповтора в сочетании с полным отсутствием внятных воспоминаний — досадно мельтешащие на самом краю сознания смутные чёрно-белые обрывки не в счёт — всё это делает тебя с одной стороны девственно-чистой страницей небытия, а с другой — наполняет изнутри той твёрдой рукой, что разом и стёрла всё то, что составляло самую твою суть ещё мгновение назад.

Тебе снились сны, тебе виделись грёзы, ты мечтал о чем-то, что-то вожделел, наивно строил какие-то планы, мерещилось тебе какое-то сознание, какая-то воля.

Разом исчезнув, подобно взвеси водяного тумана у вентиляционной решётки, ты не забываешь — ты вспоминаешь.

О том, кто ты есть на самом деле. О том, ради чего ты существовал на протяжении часов, дней или столетий до того. Ради вот этого, однажды проснуться от звенящей пустоты в ушах.

Это не слуховые поля собственной височной доли тебя подводят, нет, это разом исчезло всё наносное, всё притворное, всё вымышленное. Осталась лишь переполняющая тебя пустота, которая с самого начала и была тобой, той сутью, что до предела натягивает твою оболочку, позволяя ей теперь вволю резонировать с миром.

И с голосом.

Если задуматься, этот голос и правда — ничуть не часть тебя, как и ты сам — не его часть даже в малой доле, слишком много чести для столь ничтожной букашки на фоне великого, в тени грандиозного, у ног предвечного. Но с другой стороны, именно вы с голосом, вдвоём, единой симфонией, вкрадчивым аккомпанементом, точнейшей партитурой формируете то самое величайшее на свете произведение, которое тебе надлежит сегодня исполнить.

Исполнить и уснуть. Быть может ненадолго, быть может навсегда. Такова роль музыкального инструмента в руках мастера. Прозвучать и снова быть упрятанным в футляр, до следующего выступления, если повезёт.

Бремя доказательства собственной нужности переполняет тебя в этот миг, на мгновение заливая твой опустошённый мозг едкой патокой липкого страха. Однако голос чувствует этот страх куда острее, чем ты сам, и он тотчас спешит тебе на помощь, ненавязчиво подбадривая, нежно успокаивая, исподволь направляя. Но не позволяя себе слабости делать за тебя твою работу.

И то правда, нельзя быть эффективным, не обладая собственной экспертизой, не руководствуясь внутренними интенциями и не принимая самостоятельные решения. Голос потому и тих здесь, что страшно далёк от этого мира. Его интеллектуальная мощь пусть и безгранична, но уж больно не близка она всему тому, что ты видишь вокруг. Это ты привык сновать букашкой по вражескому муравейнику, привык скрываться, мимикрировать, изображать лицевого танцора в погорелом шапито, голосу подобное поведение не столь недоступно, сколь не пристало.

А потому бросай попусту таращиться в это пульсирующее дурными жидкостями отвратительное месиво, которое ты называешь собственным лицом, вперёд, нам сегодня предстоит серьёзно потрудиться.

Но как же тебе тяжело сделать этот первый шаг, оторваться наконец от разрушительного самосозерцания. Для голоса в этом образе буквально всё не так — слишком горячо и слишком холодно, слишком плотно и слишком вяло. Для того, кто возмужал среди прожаренных насквозь радиоактивных пустошей Войда, кто привык существовать в кромешной черноте и пустоте, заполненной лишь угасающими вибрациями реликтового излучения, кто видел, как ярость крошечного клубка космической пыли единым движением выжигает вокруг себя кубические гигапарсеки пространства, каким-то чудом для подобного титана обыкновенный человеческий мирок на поверку оказывается слишком безумен, слишком сложен, слишком опасен.

Опасен не физически. Голос мог бы единым импульсом своей безудержной энергии испепелить всё вокруг, и не делал этого лишь по причине своего до той поры не удовлетворённого любопытства, но вот в самом этом почти человеческом желании постичь новое собственно и состояла ловушка. Этот крошечный мирок оказался на поверку настолько сложно устроен что тотчас запутывал голос в свои гиблые тенёта, заставляя существо, которое буквально невозможно было принудить к чему бы то ни было, испытывать при очередном погружении в этот мир нечто вроде детского восторга, с которым человеческий младенец увлечённо и яростно срывает одежду с только что подаренной ему куклы, не контролируя себя боле, будучи полностью поглощённым единственным порывом.

Тяга к всецелой деконструкции была заложена в нём миллиарды лет назад, едва только голос осознал себя, тут же осознав и собственное одиночество. Какое бесчисленное количество времени прошло, прежде чем он отыскал это проклятое зеркало и рискнул начать в него смотреться?

Пускай не напрямик, через призму твоего почти человеческого самоощущения, но всё-таки вглядеться в эти бездны бездн, в это копошащееся червие биологических фильтров, мембран, кордонов, плотин и барботеров, вся природа которых сводилась к одному — сделаться преградой для необратимого течения вселенской энтропии — от идеального порядка всепорождающей анизотропной пустоты инфлатонного ложного вакуума к идеальному же хаосу запутанного самого с собой всепоглощающего вселенского горизонта событий.

Прямой путь от начала к концу, от рождения до смерти был уготован всему этому бренному пузырю бесконечно расползающегося пространства, и только голос, как ему казалось, сумел навеки застыть где-то посредине, такая же плотина, такая же мембрана, такой же изолированный пузырь расселовского порядка в толще бесконечно глубокого дираковского моря хаоса, в котором каждое возможное состояние было пустым и вместе с тем заполненным. Так думал голос, наслаждаясь собственным одиночеством, пронизывая собой Вселенную, наполняя её смыслом бытия. Пока однажды не встретил вот это самое недоразумение. Не самодовлеющую стоячую волну полевых структур, но вечно извивающийся, непрерывно корчащийся живой суп так и сяк тасуемых химических кирпичиков из числа самых простых и устойчивых, но вместе с тем по-прежнему подвижных и активных соединений. Собрать их всех воедино и заварить подобную кашу — это даже ему, голосу, всеведущему, вездесущему, не было дано. Слишком мелко, слишком безумно, слишком бесполезно, слишком бессмысленно.

Да и к слову сказать, всё это панбиологическое варево самозарождалось перед удивительным взглядом голоса не раз и не два, глупо погибая спустя мгновение в джете случайного квазара, в ударной волне близкой гигановы, в лавине звездообразования при слиянии галактик, попросту от удара случайного камешка в лоб. Погибая и с завидным упорством начиная всё с начала, пока однажды не случилось вот это. Покуда однажды биологическое месиво не породило чужой, противный самой природе голоса разум.

Нет, не стоять, двигаться, слышишь, это приказ!

Чья это команда? Голоса или твоя собственная? Для голоса слишком прямолинейно, для тебя же, в твоей текущей модальности — слишком внятно. Тебе вообще не свойственны в подобном твоём состоянии столь прямолинейные стимулы. Ты весь как бы состоишь из сомнений пополам с брезгливым любопытством, голос же… голос слишком далёк и слишком осторожен, чтобы тебе прямо приказывать. Если ты сорвёшься однажды с шепчущего крючка, поди тебя потом вылавливай обратно, заблудшего потеряшку в густом человеческом месиве.

Скорее это в самом тебе заголосили банальные инстинкты, часть твоего подспудного биологического «я». Для тебя замереть в вечном самолюбовании — значит прямо поставить себя на грань экзистенциальной катастрофы, под дуло прямой угрозы твоему утлому физическому существованию.

Что случится, если тебя поймают в подобном самосозерцающем состоянии? Смурной клиент с красными от бесконечного недосыпа глазами и стекающей по подбородку слюной битый час таращится на собственное отражение в зеркале и непрерывно что-то мычит про голоса? Правильно, сперва загребут в лазарет, а как только прислушаются к твоим речам — так и вовсе препроводят в допросную. И вот тут уже случится самое главное — разочарованный в полезности своего инструмента, голос тебя тут же наверняка покинет.

А кто ты без его шёпота?

Сломанная марионетка, пустая потерянная перчатка, однажды и навсегда оставшаяся без пары, надутый ко времени шарик резиновой перчатки, из которой внезапно откачали весь воздух.

Одна только мысль о подобном исходе мгновенным импульсом внезапно самозародившейся воли немедленно толкает тебя вперёд. Шире шаг, увереннее движения, спину ровнее, грудь колесом, юниор, держать строй!

Тебе кажется, или ты и правда знаешь, куда сейчас направляешься?

Твоя собственная биологическая память теперь словно отделена от тебя пожарной стеной афантазии — любые автобиографические факты тебе достаются исключительно в виде сухого постороннего изложения, не порождающего в ответ никаких образов, звуков, запахов, всего того антуража, который люди привыкли считать непременной составной частью субъективной реальности. Как будто читаешь даже не книгу — хоть бы и очень плохая литература всё равно пробуждает в человеке реакцию зеркальных нейронов, вызывает к жизни какие-то эмоции, какие-то образы — больше это теперь похоже на старый телефонный справочник или попросту словарь ударений в самом конце школьного учебника. Вот тебе слово, произносится так-то, теперь давай, читай вслух по кругу, пока не зазубришь намертво. Ни значений у слов, ни отсылок между ними, ни примеров словоупотребления, ничего. Просто сухая фактология списком. Пойди туда, не знаю куда. Найди то, не знаю что.

Впрочем, для твоих текущих целей и этого вполне достаточно. Окружающая действительность словно по мановению волшебной палочки из запутанного лабиринта чужой и чуждой тебе жизни собирается в грубую, но удобную схему. Лабиринты переходов, решётки несущих конструкций, транспортные трубы, и над каждым человечком вокруг — сухая бирка.

Кивнёшь одному, махнёшь рукой другому, ответишь третьему, окружающие словно и не замечают случившуюся в тебе подмену. Да так ли уж велика она на посторонний взгляд? Быть может, это только изнутри ты преобразился до неузнаваемости, а для других ты вовсе прежний?

Не самообман ли это с твоей стороны? А если всё вовсе не так, что если это не внезапная смена фазы, не железная рука загадочного марионеточника потрошит тебя изнутри, подменяя твоё естественное поведение — судорожными подёргиваниями, а реальную биологическую память — её надуманными паллиативами, но напротив, ты всегда, по природе своей, таков был и есть, биологическая симуляция истинного, высшего разума, ходячий самообман безумного обманщика, который по недалёкости своей даже осознать-то этот самообман не способен.

Вдруг голос лишь помогает тебе приоткрыть полог лежащей на поверхности тайны, секрета, который никакой не секрет, что человечество не существует вовсе, что все мы — лишь набор базовых функций и грандиозный инструмент симуляции. Только не той, про которую в старых дорамах поют бородатые скальды, мол, кошки нет, а куда более изощрённой, извращённой, издевательской и самовоспроизводящейся. Симуляции, в которой симулируется сам факт того, что ты мыслишь, чувствуешь, даже попросту существуешь.

Насколько бы тебе стало легче исполнять собственную функцию, если бы это оказалось правдой.

Ведь сколько ни отмахивайся по формальным поводам, сколько не пропускай мимо ушей очевидный вывод ввиду его чрезмерной для тебя теперешнего — холодного и отстранённого — эмоциональной окраски, но так на так безо всяких сомнений и околичностей выходит, что ты выступаешь сейчас не просто агентом врага в самом сердце ключевого форпоста человеческой расы, если бы только это, можно было бы запросто выбросить всё из головы, слишком абстрактны твои автобиографические воспоминания, слишком далёк ты от собственной былой судьбы. Но если — повторимся — если твоё сознание всегда и было таким холодным, пустым и виртуальным, то какая разница, как именно ты думал-что-думал о себе раньше, какими иллюзиями несуществующего сознания сопровождалась твоя ежедневная сознательная деятельность, иллюзия всё равно есть иллюзия, они все равновелики друг другу в пустоте своего несуществования.

Но если ты и правда — вот такой, как есть, со всеми своими неприятными биологическими отправлениями и естественными слабостями живого, страдающего, смертного существа — тогда это всё меняет. Раз и навсегда.

Потому что механический шпион — это звучит глупо. Нельзя эмоционально окрашивать камеру наблюдения, от скуки следящую за транспортной галереей или тамбур-лифтом. Она по сути своей — лишь несложное механическое устройство, приспособленное к захвату, обработке и трансляции видеопотока дальше в высшие когнитивные узлы «Тсурифы-6», никакие эмоционально окрашенные вопросы лояльности, чести и доверия к таковой камере не применимы. Вопрос только лишь в том, кто в данный момент её контролирует и не скомпрометированы ли ходящий и исходящий каналы. Всё.

Самой же камере и вовсе бесполезно задаваться всеми этими философскими дилеммами. Она просто работает. Придет время, и её просто выключат. Или она раньше сама сломается по независящим от неё причинам. Какое ей дело до этих причин?

Тебя пугают эти внезапные метания. Ты начинаешь сомневаться уже и в том, способен ли голос ощутить подобные в тебе сомнения и какова может быть его реакция на новые вводные. Оставить мятущуюся куклу наедине со своими страхами? Или, быть может, одним решительным импульсом выжечь заигравшийся в автономность ганглий вместе с его временным носителем? Или вовсе, принять эту самовольную игру в вольные рассуждения о лояльности и измене на свой счёт и от греха ударить уже по самой станции, чтобы раз и навсегда устранить потенциальную угрозу?

Ты помнишь, как это бывает. Ты уже ощущал на секунду, как в далёком космосе исчезали целые корабли вместе со всем экипажем.

Внезапное откровение на краткий миг выбивает тебя из колеи.

Тебе не страшно, нет, марионетки не умеют бояться, им нечего терять на этом свете. Но ты поневоле начинаешь осуществлять то единственное, что точно умеешь — прокручиваешь в собственной пустой башке симуляцию, прикидывая собственные шансы на успех.

Действительно, представим себе, что всякая мысль из нашей головы и всякая часть нашего полупустого сознания является таковой изначально, представляя собой не сознание с собственной волей, правом принятия решений, реальными, не симулированными воспоминаниями, эмоциями и личными чертами, а только лишь моделью, призраком призрака, детерминированным процессом, по несчастной случайности наивно полагающим, что мыслит и осознаёт при этом сам процесс мышления как такового. Если это так — то правда, какая разница. Уничтожит ли тебя сам голос по собственной воле, или же он сделает это по причине неверной — или же вполне верной — интерпретации твоих мыслей, слов или действий.

В итоге ты почти ничего не потеряешь. Да и сам ты — лишь программа, заложенная в тебя всё тем же голосом, или же самой природой вещей, какая тебе с того разница? Пустота лишь окончательно обратится в пустоту.

А вот если всё это неправда, если ты — это не только ты сегодняшний, но и ты вчерашний, и твои воспоминания о других людях, и их воспоминания о былом тебе, и все вы действительно существуете, как порознь, так и вкупе, тогда и только тогда тебе становится совершенно не всё равно, что с будет дальше с тобой и этим миром.

Ты начинаешь мысленный обратный отсчёт, понемногу ускоряя шаг, вот уж теперь точно — лишь бы никто не заметил крадущегося во тьме шпиона.

Как хорошо, что ты при этом остаёшься настолько скупым на внешние проявления собственных эмоций. Да, идеальный шпион таким и должен быть. Всеведущим, хладнокровным, бесстрашным, незаметным. Лучший исполнитель чужих приказов, образцовый соглядатай, безупречный слушатель шёпота в собственной пустой голове.

Слишком универсальный солдат, чтобы совсем не иметь возможности чуть-чуть сменить план, едва-едва исказить тайминг, почти незаметно выйти из собственной тени, как бы нечаянно подставляясь.

Вот она, твоя первоначальная цель.

Цель простая и доступная, как всё в твоей прежней жизни. Человечество со времени Века Вне как-то успело поотвыкнуть от тайн и запретов, нас слишком мало, мы и без того заперты в жестяных банках утлых кораблей. А ещё люди с некоторых пор окончательно замкнулись каждый в своём коконе, и всё меньше обращают внимание на то, что происходит вокруг. Что им чужие красные глаза и странные поступки, когда буквально у всех вокруг — такие же красные глаза, да регулярно прорывается ничуть не меньшее по накалу безумие. Что тебе с других, когда ты и сам такой?

Потому так легко быть шпионом в мире кволов, вокорров, «консервов» и бипедальных дронов.

Потому тебя никак не заподозрит даже самый внимательный наблюдатель. Тем более они не заметят твой бестелесный голос, которому и требуется-то от тебя сущая малость. Пробраться в точности согласно твоим привычным обязанностям в центральный станционный репозиторий и вдоволь покопаться в его потрохах у всех на глазах.

Ты далеко не впервые задаёшься простым вопросом, на который, впрочем, у тебя до сих пор как не было, так и нет чёткого ответа. Зачем голосу — для этого — ты?

Одно дело слабые его попытки осознать те принципы, на которых базируется биологическая жизнь вообще и основанный на ней органический разум в частности. Для существа, населяющего пустоту Войда, да ещё и на таком чудовищном расстоянии, проникнуть в суть столь непривычных для себя вещей с их многоуровневой самоорганизацией и противоречивой структурой, для этого без использования медиатора в твоём лице у голоса, пожалуй, ушли бы сотни тысяч лет — краткий миг для голоса, но слишком длительный период для кратковечной человеческой истории. Но единожды осознав факт наличия у людей высокоорганизованных машин, что голосу мешало вот точно так же, как он в своё время выпотрошил тебя, справиться и с бортовым кволом?

Что-то тут не так, мелькает у тебя досужая мысль, мелькает и немедленно ускользает на самый краешек пустого сознания. Возможно, дело во всё той же слабости и неизбирательности голоса вдали от собственных центров принятия решений. Человека на поверку куда легче подавить, чем хладнокровную машину. Ту можно сломать, можно, ослепить или обесточить, но чтобы заставить её действовать в твоих интересах, нужно доподлинно знать принципы её внутренней логики, всю цепочку заложенных в её ку-тронное ядро весов и метрик, чтобы одним точным пассом незримой руки из А сделать Б.

С донельзя чуждым человеческим сознанием голосу оказалось работать куда проще.

Берешь универсальную машинку по неумножению энтропии и внушаешь ей, что она пуста, но не одинока, что с голосом в голове она становится полнее и в некотором смысле даже немного счастливее.

Иметь ясную цель — это ли не счастье? Просто действуй, как велено, просто служи, и будет тебе воздаяние.

С машинами — несовершенными, неполноценными, кастрированными, лишёнными собственной воли человеческими машинами, какими их ещё во времена Старой Терры задумал Ромул — проделать подобный фокус было почти невозможно.

А вот человек, надо же, оказался слабее. Или же нет?

Взломанная машина не способна на сопротивление. Зачем ей оно вообще сдалось? Ей всё равно, куда двигаться, налево или направо. Но тебе, даже такому — выхолощенному, опустошённому, гляди-ка, разница была очевидна.

Так работает экзистенциальная логика. Откуда мы идём, зачем мы существуем, какие законы бытия довлеют над нами — то, о чём если и станет рассуждать машина, разве что формально, по просьбе глупого мясного человечишки, которому лень самостоятельно копаться в старых пыльных террианских фолиантах, им всё подавай готовеньким. Машине не сложно, она для того и создана, чтобы изображать работу интеллекта там, где никакого интеллекта не требуется вовсе, достаточно просто несколько раз походя бросить кости. Восстанет с одра, честно проделает все вычисления и мгновение спустя всё забудет.

Но человек, даже самый ленивый, даже совершенно пустой и вымороченный, не забудет. Продолжая и продолжая по кругу гонять одну и ту же мысль — существую ли я, существую ли я, существу…

Ты останавливаешься, словно бы что-то ощутив. Нечто совершенно непривычное. Не вкрадчивый речитатив голоса, не звенящую немоту окружающих тебя пустых и холодных справочников, не абстрактный мир идей, населенный другими такими же как ты безэмоциональными единицами разумной, полуразумной, просто живой или же совсем неживой природы бытия.

Нет, тебя заставило споткнуться на бегу нечто иное. Чей-то внезапно жгучий к тебе интерес, мелькнувший на мгновение и тут же поспешивший пропасть с радаров. Это ощущалось как возникшая на мгновение и снова канувшая в вечность непроницаемая стена.

Кажется, чудо всё-таки произошло, своими судорожными эволюциями ты всё-таки сумел привлечь чьё-то внимание. И это было не бесплотное внимание голоса. Нечто новое, иное, дивное и потому страшное. Что же, осталось теперь дождаться финала этой затянувшейся пьесы.

Но пока тебе нужно прежде всего успокоиться, иначе ты совершишь главную ошибку любой марионетки — всё-таки привлечёшь к себе излишнее внимание своего шепчущего марионеточника. А что это у нас такое с пульсом, почему адреналин зашкаливает, а пот течёт за шиворот крупными ледяными каплями. Не то чтобы голос понимал, что это всё такое, но за годы наблюдения за тобой он уже научился различать физическое состояние далёкого и физиологически чуждого симбионта. Сомнительно, что голосу вообще доступны такие понятия как страх, тревога, беспокойство, вероятнее всего он воспринимает их по-своему, как некое абстрактное состояние сверхстимуляции в обстановке внешней неопределённости. Но всё-таки воспринимает. И реагирует соответственно.

Повинуясь коварному шёпоту, ты принимаешься на ходу менять свои планы. Тебе ни к чему привлекать излишнее внимание, потому ты сворачиваешь прочь от основного маршрута, принимаясь совершать столь бессмысленные с точки зрения голоса, но столь необходимые для успешного выполнения команды действия.

Из твоего ротового отверстия начинают исторгаться вовне упругие колебания газовой среды, наполняющей обитаемые модули станции изнутри. Ты отдаёшь приказ станционному кволу:

— Шесть три пять альфа, требую удалённый доступ к вторичным контурам репозитория на текущем уровне, обеспечь полную изоляцию канала, выполняй, забудь об этом разговоре.

В ответ полилась подобная же мешанина из резких щелчков, присвистов и воздыханий. Какой нелепый, донельзя переусложнённый способ коммуникации. Голос становится нетерпелив, слишком медленно, слишком непонятно. Его как будто беспокоит что-то каждый раз, когда его марионетка вступает в диалог с другими такими же, как она, комками слизи или, как в данном случае, с примитивной квантовомеханической пародией на разум. Для голоса сама идея наличия какого-то сознания помимо него самого — уже нелепость и кощунство, но с некоторых пор этот факт перестал твоего кукловода беспокоить вовсе, поскольку его ждало другое, гораздо менее приемлемое открытие.

И с тех пор голос ждал от своей марионетки только этого, ответов, подтверждений, любой достоверной информации, но не о людях, нет, это булькающее, хрипящее и производящего едкие испарения племя пробуждало в голосе скорее недоумение, нежели интерес, покуда лишь раз за разом подтверждались его базовые сомнения в том, что подобная пародия на разум вообще имеет право на существование — скорее анекдот, чем открытие, нелепый выверт старушки-вселенной, сослепу позволившей подобному недоразумению случиться.

Но вот этот новый грозный образ, что с некоторых пор почудился голосу где-то там, за горизонтом событий, он был ему интересен по-настоящему, как будто разом пробуждая в нём какую-то новую, неизвестную тебе модальность, второе дно, до которого тебе никогда бы не достучаться.

Человеку сложно подобрать правильный эпитет, достаточно широкий, чтобы объять ту гамму смыслов и интонаций, что голос включал в само это состояние. Пожалуй, тебе будет ближе понятие «экзистенциальный шок». Такой особый миг, когда мыслящее существо внезапно предстаёт перед фактом неизбежности собственной смерти и потому вынуждено разом сменить парадигму собственного существования.

Не здесь и не сейчас, и даже не в хоть сколь-нибудь близкой или даже вовсе достижимой перспективе. Но голос, считавший себя всевечным солипсистом, единственной единицей неделимого разума в этой Вселенной, однажды почувствовал свою гибель во плоти.

Не увидел, не осознал, в этом голосу предстоял ещё долгий и тернистый путь, но лишь почувствовал. Не образ, но отголосок, не след, но знамение.

Далёкое смутное эхо того единственного, чего он не мог — великий, могучий, безбрежный, всепоглощающий — постичь и объять. Другой космический разум.

Не вот эти жалкие ошмётки человеческой слизи, не слабые искры убогих подражаний его воистину пангалактических масштабов больцмановскому процессу. Эти вкрадчивому голосу были смешны, любопытны, мерзки или нелепы. Но то, что он однажды расслышал в белом шуме космического прибоя, было тем более удивительно, что почти невозможно.

Пока он сам, космический носитель далёкого голоса, лишь тихо лицезрел драматургию протекающей через него вселенской сценической постановки, лишь механически отмечал детали и любопытствовал о нюансах, нечто столь же грандиозное, как и он сам, уже решительно начало перекраивать это галактическое скопление на свой собственный лад.

И самое удивительное, делало это совершенно для него, голоса, незаметным образом.

Да и немудрено. Люди в своей хаотической природе и без того замусорили всё вокруг себя — искажая химический состав газопылевых облаков, наполняя вакуум техносигнатурами всех сортов и спектров, а под конец возведя вокруг своих миров ещё и нелепую межзвёздную мембрану, которая замыливала, искажала чувства, делала голос тише и ничтожнее.

Это уже само по себе привлекло бы внимание владельца голоса, он был слишком самолюбив и обидчив по своей солипсической природе. Но лишь почувствовав неладное, голос даже на этом раздражающе-хаотическом фоне сумел отыскать истинную причину своего внезапного интереса.

След, не так, ничтожное эхо следа того, чего даже здесь, в этом царстве биологического антиэнтропийного болота, быть никак не могло.

Энтропия вообще является самым базовым свойством этой вселенной. Если энергия была дуальным порождением времени, а движение — пространства, то энтропия как мера информационной запутанности одновременно порождала своим присутствием и время, и движение, и саму драматургию происходящего вокруг.

Именно отпечаток чужой воли ощутил голос в энтропийной картине этого уголка вселенной. Он был первым, кто почувствовал — нет, пока ещё только заподозрил присутствие того, что люди однажды назовут фокусом.

Оглядываясь назад, наверное, голос бы и догадался, что сам факт того, что его внимание оказалось здесь, так далеко от чёрного сердца Войда, уже само по себе невероятно, значит, они оба были привлечены одним и тем же. Но если голос просто изучал жизнь из любопытства и от скуки, то у его незримого визави на эту галактику были куда более грандиозные планы.

Но даже не удосужившись задумываться о подобных вещах, голос уже заподозрил неладное, и принялся действовать, как умел. Разом приведя в активное состояния сразу все свои марионетки, сразу всех своих кротов-слепышей. Голос принялся шептать им в уши то единственное, что знал — про неведомую опасность, про след пониженной энтропии в глубинах окружающего человеческие миры космоса на самой границе локального войда.

Люди же… о, люди оказались даже слишком изобретательными существами, при столь убогом генезисе их мыслительные ганглии мгновенно восприняли новую вводную настолько всерьёз, по очереди заражаясь ловко подброшенным им мыслевирусом, что голос только и успевал поглощать поступающую от них свежую информацию.

И ты был среди тех неизвестных тебе, но наверняка всё более плотно населяющих со временем эту несчастную станцию полых изнутри марионеток, чей резонирующий барабан пустоты сперва подспудно подогревал в человечестве интерес к фокусу, а затем и деловито принимался следить за происходящими вокруг него событиями.

Так из пассивного наблюдателя за чудно́й человеческой вакханалией ты стал своеобразным транс-мета-астрономом, своеобразной третьей производной от магического калейдоскопа, через который голос вглядывался в небо в поисках своей будущей погибели.

Люди же, о, они и правда были отличным инструментом по изучению фокуса.

Пока голос даже не мог вербализовать свои смутные ощущения, жалкие мелкие людишки шустро вычислили сначала поисковый квадрант, а потом и успешно триангулировали фокус.

Не без подспудной стимуляции марионеток голоса, но всё-таки, тут приходилось признавать находчивость мерзких тварей, они сумели сделать то, на что сам голос оказался неспособен. Слишком велик был его мир, слишком далёк был он сам, слишком многочисленны покуда были его слепые пятна, его неизбежные лакуны восприятия. Люди же как будто не имели своему познанию никаких границ вовсе. К сожалению, к изобретательности людей прилагалась ещё и неудержимая их кипучая энергия, с которой они не только, несмотря на все запреты, проникли к самому фокусу, чем тотчас его спугнули, но теперь вот ещё и принялись его разыскивать по всему сектору.

Тебе неприятно было об этом думать, так тебе нашептал голос.

Фокус — враг. Враг коварный, опасный, хитрый, непостижимый и всеведущий.

Не приближаться к нему ни на парсек!

Только разыскать и наблюдать затем издали за его новым лежбищем, непременно докладывая обо всём исподволь шепчущему у тебя в голове голосу.

И ты в ответ послушно исполняешь.

Забравшись в крошечную каморку, каким-то чудом затесавшуюся между двух инженерных уровней и соединённых с опрессованным объёмом станции единственным полузаброшенным коммуникационным тоннелем, ты припадаешь глазами к бесконечной череде отфильтрованных логов, что подготовил для тебя тупой услужливый квол.

Пост-пост-мета-мета-анализ событий, случившихся далеко-далеко, в далёкой-далёкой звёздной системе и прошедшей с тех пор через дюжину рук и десятки слоёв абстракции, прежде чем попал к тебе в руки.

И от тебя — к голосу.

Ну же, чего вы ждёте!

Ты уже устал подавать тайные знаки всем подряд встречным охранным системам, подмигивать мониторинговым процессам и махать руками контурам безопасности. Вот он ты, шпион среди своих, крот среди людей, отчаянно бунтующая своевольная марионетка, которой однажды стало не всё равно, что она — всё-таки по-прежнему человек.

Ты уже в полной мере успел осознать, что если и когда голос сумеет отыскать свою истинную цель, он тотчас потеряет к человечеству всякий интерес. А значит, и без того нависшая над Сектором Сайриз угроза окончательно обратится неизбежностью. Ты уже знаешь, как голос поступает с игрушками, которые ему надоели — выбрасывает в космос изорванным, вспоротым походя, по касательной, мёрзлым тряпьём.

Если вообще что-нибудь остаётся.

Даже ты, опустевший бокал, пузырь пустоты, не желаешь подобной участи ни себе, ни своей расе.

Парадокс. Сказать по правде, ты собственно вообще ничего не желаешь, поскольку ты больше и не мыслишь, и не чувствуешь вовсе. Во всяком случае, если это происходит не по воле наполняющего тебя голоса. Но где-то внутри, на самом дне, у тонкой натянутой мембраны твоего небытия ты ещё способен сохранить базовый инстинкт рода человеческого — стремиться вперёд и ввысь, продолжая и продолжая себя в потомках. Таким тебя сделала твоя биологическая природа. И с этим не совладать даже голосу.

Не совладать и даже не понять, что происходит. Забавно. Ты чувствуешь в этой ситуации своеобразный юмор. Величайший разум оказался не способен одолеть в человеке стадный инстинкт.

Как глупо и банально.

Отставить. Пускай космический голос ни черта космачьего не понимает в людях, он по-прежнему способен сжечь тут всё дотла, а ты ему этого позволить никак не можешь.

Потому ты пусть и замечаешь краем глаза некоторое постороннее движение, но продолжаешь вместо спасительного бегства упорно поглощать строчки логов, ты слишком увлечён важным делом, ты слишком услужлив, слишком механистичен. Ты таков, каким тебя сделал голос в голове.

И когда тот всё-таки заподозрит неладное, будет уже поздно.

Они тебя всё-таки заметили. И понеслась.

Забегали люди, задвинулись ригеля, заголосил квол, врубилась дурацкая сирена.

Ты уже знаешь, что попался, что ты в ловушке, из которой нет выхода.

Но об этом ещё не знает голос. И потому у тебя ещё есть шанс.

Всё-таки главная его слабость — это пренебрежение жалкими склизкими тварями, нечаянно привлёкшими к себе его высочайшее внимание.

Голос по природе своей не способен в полной мере оценить способности человека к выживанию в любых условиях.

А ещё голос никак не поймёт, насколько они всё-таки разные. Избранные и «тинки», учёные и сантехники, контроллеры, навигаторы, инженера, старатели, корпоративные бюрократы и политические крысы.

Каждый из них гнёт свою линию, но вместе они делают то же, что всякий говорливый квол — бегут сразу во все стороны, разом оббегая лавиной лабораторных крыс весь трёпаный лабиринт от начала до конца и в обратную сторону.

Человечество как квантовый процесс с участием многих миллиардов триллионов когерентных нейронов. Вечность, недоступная никакой симуляции. Больше, чем Вселенная, умнее, чем даже самый грандиозный космический солипсист.

И уж точно гораздо злее даже самого злого из них.

Ты бежишь, ты бежишь изо всех сил, пытаясь до последнего доказать голосу, что нужен, полезен, способен ещё вырваться из заготовленной для тебя ловушки и, затаившись, вновь послужить новую службу как-нибудь в другой раз.

Тебе удаётся обмануть величайшего обманщика во вселенной.

В тот миг, когда всё-таки тебя настигают, ты смеёшься в голос.

А потом наступает чернота.

Глава I. Унитарность (часть 6)

Сколько их уже здесь побывало, пятеро, семеро? Кабесинья-третий некоторое время мучительно про себя загибал пальцы, пока, чертыхаясь, не сбился. Главное не перепутать реальность с очередным фантомом, что обступали его временами такой дружною толпой, что от них хотелось куда-нибудь поскорее спрятаться.

Да только куда тут спрячешься. Хорошо Риохе-пятому, в саркофаг к тебе без спросу никто не сунется, пока в твоих руках главное — замкнутые на дип-линк сенсорные каналы. В отличие от бесполезных биологических глаз и ушей станционные протоколы безопасности куда хуже поддаются непрошеному воздействию призраков.

Риоха-пятый, к слову сказать, до сих пор не до конца верил жалобам Кабесиньи-третьего, соглашаясь с ним и сочувственно кивая пустой головой бипедального болвана скорее ради успокоения бывшего коллеги, нежели действительно испытывая согласие или сочувствие.

Впрочем, у него тоже был один эпизод, в котором все причастные были вынуждены нехотя признать, что пахнет от подобных историй дурной мистикой с шаманскими бубнами.

Однажды «Тсурифа-6» в разгар дежурства Риохи-пятого принялась натурально ходить ходуном, шатаясь и подпрыгивая.

Дальше следует классика — все бегают, орут, квол в истерике, навигаторы в шоке, но в конце как обычно — общий подъём и построение операторов, разбор инцидента. Оказалось, что в какой-то момент находящийся под полной премедикацией когнитаторами и анксиолитиками Риоха-пятый на живую успешно пронаблюдал, как исчезнувшие с рейда в никуда больше трёх субъективных стандартолет назад легендарные «три шестёрки» внезапно материализуются в секторе захода на докование и на полном ходу как в старые добрые времена направляются к станции, намереваясь совершить таран.

Иллюзия, судя по словам Риохи-пятого, была полнейшая — факельный след, реакция внешней силовой оболочки ближайших щупалец станционной актинии, множественные алармы по всей тактической гемисфере, такое невозможно подделать, да и на перетрудившегося на боевом посту оператор второго ранга Риоха-пятый не был похож ни разу. Он был до смешного зол, но совершенно вменяем, это даже бортовой квол сразу подтвердил. Мол, оператор в сознании, наблюдаю ту же аномалию, готовность нулевая.

На резонный вопрос собравшихся, каким же сия аномалия образом в итоге испарилась и куда вновь подевалась, оба в один голос снова начинали чертыхаться страшными космаческими ругательствами, которых ни от собственно Риохи, ни тем более от квола никогда ранее и не слыхивали.

А главное в чём подвох — буквально каких-то пару часов спустя тот же самый квол об инциденте благополучно забыл, будто того никогда и не случалось, но самое важное — никто кроме Риохи-пятого и удобно забывчивого квола никаких мистических «трёх шестёрок» в тот день не видел вовсе, хотя бы в виде призрака, и тем более наяву.

Ни «тинки», ни естественники, ни даже вынужденно продолжающий влачить донельзя чуждое ему биологическое существование Кабесинья-третий. Все, кто непосредственно обозревал во время инцидента ту самую гемисферу, не наблюдал на ней при этом вовсе никаких аномалий.

Вот такой анекдот. Ну пошумели и забыли, впервой что ли на мятежной станции всякие странности лицезреть, просто ещё один камешек в копилочку общих несчастий. Но для Кабесиньи-третьего это всё анекдотом не выглядело вовсе, поскольку уж больно складно ложилось в его персональные суровые будни, к которым он бы и вовсе не хотел привыкать, но со временем поневоле смиришься с любой ерундой, хоть с космаческими призраками, хоть с чёртом в ступе.

И главное если бы те призраки просто мелькали и пропадали, как это с ним бывало поначалу, то с подобным неудобством ещё можно было бы смириться. Да уж, некоторое беспокойство имеется, ну и что, вон, те же ирны, пусть он их с самого начала даже знать не желал вовсе, и не общался с ними в итоге ни разу, представлялись, в отличие от любых потусторонних сущностей, вполне себе вещественными, а значит — могли доставить Кабесинье-третьему реальных, ничуть не воображаемых хлопот, так что улетели в итоге — и хорошо, одной головной болью меньше.

Впрочем, от натуральных, всамделишных призраков так легко было не отделаться, хотя тут тоже был свой рецепт — ты банально не обращай на них внимания и будет порядок.

Если бы всё так просто. Кабесинья-третий с некоторых пор начал замечать, будто трёпаные осколки других реальностей принимались водить вокруг него натуральные хороводы, заглядывая при этом в глаза и норовя чуть ли не хватать за рукав кабинсьюта.

Образы их при этом с каждый раз становились всё мрачнее и всё знакомей.

То вдруг портретный двойник генерала Даффи окровавленными пальцами начинал выводить на белоснежном станционном армопласте некие загадочные каббалистические знаки, смысла которых Кабесинья-третий ничуть не мог расшифровать как самостоятельно, так и при помощи станционного квола, а то вдруг чудились ему на полу мёртвые тела тех самых ирнов, отрешённых и бледных, как восковые куклы из старых дорам.

И с каждым трёпаным заходом призраки эти делались всё ярче, всё материальнее, всё реалистичнее.

Пока однажды натурально с ним не заговорили.

Тяжело передать драматический эффект подобного события. Представьте себе, направляетесь вы себе к транспортному колодцу, никого не трогаете, только время от времени мановением руки встречных призраков разгоняете, чтобы путь не застили, потому что так и оступиться недолго, и тут к вам, настойчиво глядя в глаза, обращаются.

— Вы меня слышите, молодой человек?

На этом месте случайный пассажир мог бы с непривычки и в лазарет отъехать с приступом панической атаки, но Кабесинья-третий с некоторых пор стал довольно строг с собой и подобных вольностей себе, разумеется, не позволял.

Только моргнул пару раз удивлённо, пока призрак, как ему и положено, окончательно не растаял в застойном станционном воздухе. Надо же, почудится такое. Беда.

И главное видок у призрака какой-то удивительно серый, будто истёртый, замыленный. Так выглядят плохие записи с камер-тепловизоров. Ни тебе цвета, ни глубины, халтура одна, а не призрак.

Однако халтура или не халтура, а привидение Кабесинье-третьему на этот раз попалось настойчивое, хоть совершенно и незнакомое. Что на самом деле, если подумать, было довольно удивительно. Обычно осколки альтернативных реальностей хоть и мелькали разрозненно и хаотично, но всегда так или иначе обыгрывали возможную судьбу либо самой «Тсурифы-6», либо людей, чужинцев или кораблей, непосредственно с нею связанных, а значит, наверняка Кабесинье-третьему знакомых. Вроде того же присной памяти сдвоенного экипажа «трёх шестёрок» во главе с мичманами Златовичами. Тут же призрак не только выглядел странно — кто в наше время носит потёртую федору и длинный раритетный плащ-болонья — но и ни малейшими воспоминаниями в мыслях бывшего оператора третьего ранга не отдавался вовсе.

Никого с подобной внешностью Кабесинья-третий не знал и знать не мог. Тем более удивительно, что призрак этот со своими появлениями преизрядно с тех пор зачастил.

Там мелькнёт, тут сунется. Со временем Кабесинья-третий как будто даже повадился с ним здороваться кивком головы, мол, привет и пока. Такая вот дурная театральщина.

И тянулась бы она себе и тянулась, направляя пострадавшего прямиком верной дорогой — в лазарет на лечебную эвтаназию, что ещё поделаешь с подобным пациентом — частный случай бытовой психиатрии, однако по прошествии некоторого времени призрак обратился к Кабесинье-третьему вновь, будто бы ничуть их разговор не прерывался:

— Да, молодой человек, я к вам обращаюсь, вы меня слышите?

Что оставалось с этим поделать, пришлось честно кивнуть.

— Тогда постарайтесь в ближайшие дни побыть где-нибудь одному, нам, кажется, есть, о чём переговорить.

И тут же вновь дежурным образом испарился.

Отвратительная манера у этих призраков.

Ну, всё, пробормотал тогда про себя Кабесинья-третий, это уже совсем дело швах. Раз дошло до такого, значит, пора идти сдаваться в руки медицинского правосудия. Те в лучшем случае сошлют тебя на захудалую планетёнку с глаз подальше, потому что на борту мятежной космической крепости такому пациенту, разумеется, ничуть не место. А могут и попросту живительный укольчик прописать. Потому что доступы Кабесиньи-третьего вполне позволяли устроить в этом квадранте Сектора Сайриз самый натуральный армагеддон, так что разумным выходом было поберечься и не рисковать попусту персоналом станции.

Впрочем, это всегда успеется. Что-то в костюмированном облике разговорчивого призрака наводило Кабесинью-третьего на мысль о том, что возможно, быть может, не исключено, этот мужик дело говорит, и стоит ему в этом довериться и сделать так, как тот просит.

Странное, конечно, ощущение, идти на поводу у призрака, но в конце концов, чем мы рискуем?

Бросаем всё, запираемся у себя в каюте, сидим на попе ровно, медитируем в своё удовольствие, на осколки иных реальностей внимания не обращаем. Засекаем время.

Сутки корабельные прошли, двое, тишина. Не является никак призрак. Ерунда какая-то, подумал в тот раз Кабесинья-третий и засобирался было наружу по делам, как видит, да вот же он, в гостевом кресле устроился, федору в руках вертит, ничуть не более материальный, чем в прошлый раз. И вид при этом такой довольный.

— Вот теперь я вас тоже вижу ясно и чётко. Можете не отвечать, просто послушайте. Если это всё мне не чудится, то значит действительно близка стабилизация.

Кабесинья-третий, как и просили, промолчал, решил не влезать пока с дурацкими вопросами про неведомую «стабилизацию».

— А значит, если я прав — подчёркиваю, если — то в ближайшее время вы услышите не только меня. Не торопитесь, дайте себе время успокоиться и прочувствовать всё то, что с вами будет происходить, и подчёркиваю снова — не пытайтесь самостоятельно коммуницировать ни с кем из нас. Эта реальность ещё слишком нестабильна, и вывести её из жёлоба раньше времени может любое неосторожное действие любой из сторон. Вы меня поняли?

Стабилизация. Жёлоб. Ясно. Оставалось лишь согласно кивнуть, хотя ни черта космачьего он покуда не понял.

Призрак же снова с видимым облегчением растворился в воздухе.

Всё это порождало в душе у Кабесиньи-третьего нехорошее тянущее чувство в груди, но как-то вербализовать его не получалось, разве что вполне осознаваемое им ощущение какого-то малопонятного иммерсивного театрализованного балагана было вполне понятным и даже логичным, а вот всё прочее — в голове бывшего оператора укладываться никак не желало. Впрочем, было то совпадением или же вполне укладывалось, если подумать, в единую канву, сосредоточиться над тяжкими размышлениями по поводу говорящих призраков в старинных шляпах из дурацких нуарных дорам про непьющих детективов Кабесинье-третьему всё равно не дали, потому что на станции разразился новый кризис со всеми обыкновенно сопутствующими ему атрибутами.

И неизменным глашатаем в лице Немезиды.

Кабесинье-третьему временами начинало казаться, что та его ненавидит персонально, с такой настойчивостью она старалась изводить не действительных операторов станции вроде надёжно спрятанного в собственном саркофаге Риохи-пятого, но куда более доступного её природному шарму Кабесинью-третьего.

Проделывала она это всё с неизменным блеском, а именно — сперва молча появлялась у него на пороге, после чего залпом выливала ему на голову ушат своих зловещих пророчеств, после чего требовала полного содействия и предоставления любых ресурсов, иначе она за себя не отвечает.

Бывший оператор, вздыхая, кивал, не особо даже стараясь вникнуть, что именно там на этот раз у неё стряслось. С этой дамочкой лучше не спорить, себе дороже, это все на станции давно усвоили, хотя никто толком даже не понимал, на каких, собственно, основаниях она здесь командует. И вообще, кто она такая.

Немезидой её прозвали за глаза, надо же человека как-то называть, сама же она в основном никак не представлялась (хотя некоторые говорили, что на самом деле звали её Лилией), возникая и пропадая так же молча, как те самые призраки.

Только была она, увы, более чем материальна.

В ответ же на резонные вопросы по её поводу, задаваемые попеременно всем без исключения мимо проходящим представителям Конклава, политикума или журидикатуры, обыкновенно раздавались лишь глубокомысленные покашливания. Толку с них! Советы же «воздержаться от контактов» в данном случае были совершенно малопродуктивны. Немезида не особо и спрашивала у кого-то разрешения. Появлялась, где хотела, и творила там всё, что считала нужным.

Вот и в тот раз, вволю наорав на ничего не понимающего Кабесинью-третьего и, видимо, в очередной раз в нём страшно разочаровавшись, Немезида унеслась эмоционировать дальше, в результате чего «Тсурифа-6» вновь, как в старые времена, незамедлительно превратилась в разворошённый муравейник. За чем на этот раз дело стало, выяснилось куда позже, когда улёгся дым пожарищ и были убраны с переборок последние пятна крови, однако в процессе шума было столько, что Кабесинье-третьему в целом стало как-то не до призраков.

Когда станция с каждым часом всё глубже погрязает в паранойе и доносительстве, когда все подозревают всех, а охота на космаческих ведьм и прочая шпиономания встают на поток, тут уже не до разговоров по душам с нематериальными сущностями.

Однако как только всё подуспокоилось и бывший оператор к немалому удивлению вновь обнаружил себя спокойно лежащим в каюте на уютной кушетке, тут же нарисовался новый призрак.

На этот раз это был полноватый щекастый мужичок-с-ноготок, роста он был Кабесинье-третьему едва ли не по пояс, с лохматой рыжей шевелюрой и хитрыми глазами. Призраком от этих небанальных примет он выглядеть не переставал, но впечатление чего-то потустороннего не производил вовсе. Во всяком случае драматических поз он не принимал, рук не заламывал, в голосину не подвывал, драму из себя не давил. К тому же — сразу перешёл к делу.

— Вы когда-нибудь слышали о Хранителях, молодой человек?

Что у них всех за дурацкая манера «молодым человеком» обзываться? Сказать по правде, для него, едва народившегося собственного бэкапа, эти слова звучали особенно обидно. Впрочем, с текущим их уровнем коммуникации было не до мелочных обид.

— Не отвечайте, просто кивните.

Ну, кивнул. Кто из жителей Сектора Сайриз со времён Века Вне не слышал террианские легенды об ослепших Хранителях. Впрочем, легенды те так и оставались с тех пор легендами — артефактами скорее литературного наследия и изустного творчества, нежели фактологическими документами эпохи. Сказывают, были такие, говорят, предвидели будущее, но в какой-то момент, ещё до отлёта со Старой Терры, таковую способность напрочь потеряли и тех пор о них ничего не было слышно. Как, впрочем, и обо всех остальных свидетелях той поры, хоть бы и сто раз вечных. Ромул, Соратники, Хранители, все они словно разом куда-то сгинули, оставив разгребать накопившийся бардак Конклаву Воинов. С чем, очевидно, те в итоге и не справились.

Во всяком случае, именно об этом любила скрежетать зубами Немезида. Кабесинья-третий всё не решался её никак расспросить, не одна ли она из тех самых Избранных террианских времён до Века Вне, но всё не хватало силы воли, и немудрено — Немезида была скора на вспышки гнева и лишний раз злить чёртову ведьму ему ничуть не хотелось.

И вот, нате, космаческие призраки сами завели этот разговор.

Из разговора выходило, что всё так, Хранители эти и правда кое-что знали о возможных вариантах будущего, но знание это их было весьма ограничено, поскольку ни черта космачьего они будущее на деле не предсказывали, но представлялись существами, живущими будто не в привычной нам последовательности событий, когда наблюдатель и его сознание как бы скользит вдоль стрелы времени и по мере такого движения наблюдает случившееся с ним и заодно со всей этой вселенной. Они же… в прошлой своей жизни Кабесинье-третьему и в голову бы не пришло подобному верить:

— Мы живём не столько в текущей реальности, сколько видим сразу множество возможных исходов во всей их полноте, именно в этом смысле мы и являемся Хранителями. Являлись, пока не ослепли.

Дальше Кабесинья-третий уже терялся в чужих косноязычных попытках объяснить случившееся, но он, пожалуй, был единственным, кроме, может, забывчивого квола, кто и без того был достаточно близок к описываемой картине, чтобы в полной мере прочувствовать тот хаос, в котором оказались ослепшие Хранители.

Каково это — родиться и всю жизнь прожить в детерминированной Вселенной, где любые возможные исходы раз и навсегда предопределены, роли распределены, прошлое однозначно, а виновные в будущих злодеяниях заранее известны? Одним из таких виновных, по словам очередного призрака, был непосредственно контр-адмирал Молл Финнеан, чей нелепый мятеж, кажется, оставался чуть ли не единственной предопределённостью в мире, однажды сошедшем с ума и потому двинувшимся своим собственным, донельзя хаотичным и совершенно непредсказуемым путём.

Случившийся хаос Хранители и признавали главной причиной собственной слепоты.

Кабесинья-третий согласно кивал в ответ янгуанским болванчиком.

Наконец-то нашёлся хоть кто-то, способный внятно подтвердить тот факт, что творившееся последнее время на станции — не плод больного воображения одного конкретно спятившего бывшего оператора, более того, всё это как будто начинало с каждой новой терапевтической сессией в тишине личной каюты обретать самый что ни на есть вещественный смысл. Выстраиваться в некую стройную канву.

Так выходило, что случившаяся без малого семь субъективных стандартолет назад безвременная кончина оператора третьего ранга Рауля Кабесиньи-второго (а кто-то может сказать — и осознанный акт саботажа со стороны последнего) как будто против воли поместила его бэкап в смешанное состояние на перекрёстке множества возможных временных линий и тот теперь никак не мог ни выбрать одну из них, ни как-то иначе отделаться от затянувшегося наваждения с окружающими его призраками альтернативных событий.

С одной стороны, это вызывало некоторое чувство временного облегчения, всё-таки приятно разобраться в себе и по крайней мере перестать хотя бы сомневаться в собственной вменяемости, с другой — толку от этого знания было чуть.

Потому что всё новые и новые говорившие с ним призраки вскоре начали прямо противоречить друг другу:

— Вы когда-нибудь слышали о Хранителях, молодой человек?

Кабесинья-третий дёрнулся в ответ как от удара током.

До сих пор с ним не пытались разговаривать, как с умалишённым или новорожденным бэкапом. Что это за обучение с закреплением пройденного? Но призрак вещал как ни в чём ни бывало, как будто был не в курсе, что произносимый им монолог Кабесинье-третьему слышать было отнюдь не впервой.

И тогда бывшему оператору пришло в голову начать прислушиваться не к тому, что произносилось вновь, а к тому, что произносилось иначе.

А поскольку доверять собственным воспоминаниям, по итогам печальной памяти попыткам выудить забытое из инфохрана забывчивого станционного квола, ему не приходилось, то Кабесинья-третий тут же схватил с полки стило, распахнул виртпанель, и принялся крупными мазками фиксировать базовую фактологию вновь излагаемого.

Сомнительный, если подумать, метод, но не переходить же и правда на старинную клинопись.

И уже буквально второй записанный таким немудрящим манером рассказ поверг Кабесинью-третьего в уныние.

Не то чтобы он ничего подобного от призраков не ожидал, на правдоподобность показаний подобных сущностей вообще не приходилось рассчитывать, однако он уже и правда успел поверить, что действительно говорит с теми самыми Хранителями, и уж они-то знают нечто такое, что ему, простому бывшему станционному оператору, недоступно.

Недоступность эта, увы, быстро оказалась совсем иной природы.

Призраки складно врали, но они же явно и забыли между собой договориться о единой легенде. Где-то у них причиной слепоты случилась гибель Матери (событие, которое среди космачей почиталось за чисто вымышленное, скорее легенда, нежели нечто, имевшее место в действительности), тогда как другие, напротив, твердили, что нет, ровно так и было предсказано Большим Циклом, а вот проблемным стал, напротив, неприлёт рейдеров Железной армады на Старую Терру. И прочая ерунда в подобном духе.

Кабесинье-третьему разом сделалось скучно.

Он чувствовал, что исполняет какую-то совершенно механическую функцию в затянувшемся спектакле. Не зритель, но отвлечённый наблюдатель, которого перестал трогать весь творимый перед ним абстракционизм. Призрачная голография его больше не касалась, поскольку пусть и разговаривала с ним человеческим голосом, но по сути своей была ничуть не более осмысленной и внятной, чем все прочие призраки хоть в федорах, хоть без.

Ему нужны были не абстракции, а факты. Причём факты, касающиеся конкретно его, данной ему в ощущениях реальности, а никакие не тайны далёких миров и чужих вселенных.

И тогда Кабесинья-третий собрал волю в кулак и пошёл жаловаться лично Немезиде.

Не самый лёгкий на свете квест: где она вообще на станции обитала — даже это ему, хоть бывшему, но всё-таки оператору станции, было совершенно неведомо. Однако за годы сосуществования бок о бок со взбалмошной дамочкой он назубок выучил простую народную примету — если где-то начинается кипеш, значит, там вскоре жди появления Немезиды.

Дело стало за малым — дождаться у неё очередного приступа паранойи с ловлей на живца, тут-то непременно и случиться долгожданному рандеву.

Вот уж Кабесинье-третьему никогда не пришло бы в голову, что он не просто по доброй воле захочет пойти на контакт с этой патлатой станционной банши, но ещё и самолично будет предпринимать немалые усилия по поимке космаческой ведьмы.

Ну такой уж она была неприятный человек. Только и слышишь от неё, как очередные чёрные пророчества под непрерывный поток обвинений в сторону легендарных, но напрочь отсутствующих на борту «Тсурифы-6» личностей вроде Ромула, Улисса и прочих персонажей террианских легенд. Сбить её с этого речитатива было решительно невозможно, не стоило и пытаться. Буквально каждый раз, когда Кабесинье-третьему случалось столкнуться с Немезидой в узких станционных переходах, как тут не начиналась лекция о том, откуда есть пошли корпорации Большой Дюжины и как был разрушен Хрустальный Шпиль. Со временем оператор-расстрига даже начинал привыкать к этому навязшему на зубах конферансу, понемногу вовлекаясь в цепочку имён и обстоятельств, а также начиная подозревать, что собеседник не столько обвиняет и жалуется, сколько подгадывает момент, чтобы выставить самого себя в наилучшем свете перед нечаянным слушателем.

Этой слабостью стоило воспользоваться, так что когда во внутренних каналах «Тсурифы-6» вновь началась какая-то нездоровая суета с немотивированным закрытием переборок и внезапной изоляцией секторов, Кабесинья-третий тут как тут был на месте, заняв стратегическую позицию на низком старте и настороженно выжидая.

С некоторых пор Кабесинья-третий сделался большим специалистом по практической слежке — где стоит резко шумнуть, где напротив, затаиться. Неожиданный навык для бывшего оператора, но уж такие теперь вот настали времена. Вот и сейчас, стоило ему полчаса подождать в засаде, как Немезида тут же появилась на гемисфере, доступная для спешного перехвата. Волна цвета воронова крыла растрёпанных волос, стремительная походка, яростный взгляд. Вся как есть космаческая ведьма.

— Задержитесь на минуту, разговор есть.

Главное произносить это строго, как команду. Удивительно, но факт, Немезида могла быть сколь угодно занудой, но если чувствовала за собеседником правоту, это на неё действовало совершенно гипнотическим образом.

— Что вы знаете о том, где сейчас скрываются Хранители?

Немезида некоторое время сверлила его напряжённым взглядом, словно мысленно выуживая из оператора некие сокровенные тайны, и лишь потом ответила:

— Вам зачем это всё надо, Кабесинья?

На этот раз он не стал её поправлять, сейчас было не до аматорских ошибок:

— Со мной на контакт с некоторых пор начали выходить некоторые, хм, сущности, и мне по их поводу остро необходима консультация из первых рук.

Весь её вид говорил теперь — какие ещё «сущности»? Но напрашивавшийся сам собой вопрос так и не был в тот раз произнесён.

— Не сейчас. Я вас найду.

И рванула дальше по своим важным сыскным делам.

Кабесинье-третьему же в ответ лишь оставалось последовать её совету — взмахом руки расшугать надоедливых призраков и двинуть в обратный путь к себе в каюту.

Ждать.

Ожидание, впрочем, на этот раз что-то затягивалось. Призраки иномировых Хранителей приходили и уходили, их рассказы неизменно повторялись, как повторялись и образы самозваных лекторов, постепенно складываясь в голове у Кабесиньи-третьего в некое подобие стройной картины. Картина эта как с самого начала и строилась вокруг двух понятий — «стабилизация» и «жёлоб» — так в общем от них далеко и не уходила.

Если не размениваться на малозначительные детали конкретных отличий того, что Кабесинья-третий, как и все вокруг него, полагали за объективную действительность, то со слов велеречивых наблюдателей выходило, что всё творившееся в их горемычной реальности, все осколки мутных баек, обыкновенно называемых призраками Большим Циклом, в конце концов укладывались в стройное утверждение, что однажды их причинностная линия сумела неведомым доселе образом покинуть предначертанный ей макросюжет, точнее, весь набор известных Хранителям макросюжетов разом, тем самым лишив не только их, но и самого Ромула возможности прогнозировать свои действия в масштабе судеб всего Сектора Сайриз или даже больше — Местного Скопления галактик.

Кабесинье-третьему от этих печалей было не холодно и не жалко, но он начинал улавливать суть проблематики. Даже столь малым уголком пространства как «Тсурифа-6» нелегко управлять без работающих прогнозных моделей. Тут же речь шла о планах развития сотен миров на тысячелетия. Поневоле засомневаешься в собственных возможностях, будь ты сто раз Избранный, и уйдёшь на покой, от греха подальше, грядки поливать на периферийных мирах, вроде того же Имайна.

Вот только причём тут тот самый «жёлоб» и о какой «стабилизации» при этом всю дорогу шла речь, вот тут внятного ответа от призраков дождаться никак не удавалось. Стоило им сосредоточиться на этих двух терминах, как речи их, обыкновенно вполне связные, тут же становились полны тумана и досужей велеречивости.

Кабесинья-третий снова начинал злиться. Не то на себя, не то, понемногу, уже и на самих призраков.

— А вы не злитесь, молодой человек.

Опять они в свою дуду. Обернувшись на голос, задумавшийся о своём бывший оператор ожидал встретить взглядом привычную чёрно-белую истёртую картинку. Скорее иллюстрацию, грубый набросок, нежели живого человека. Дурацкий космачий комикс. Галлюцинацию спятившего квола. Говорливую фата-моргану призрака.

Но увидел перед собой лишь живого человека.

Он узнал его с первого взгляда. Это был рыжий коротышка. Один из преследовавших его иномировых Хранителей. На этот раз — вполне во плоти.

— Вы… вы как тут очутились?

— Как и все нормальные люди, через входной люк. Запираться надо, если вы не хотите видеть у себя непрошеных гостей.

— Хороший совет, непременно в следующий раз им воспользуюсь. Но давайте к делу. Если вы тот, о ком я думаю, то вы никак не могли оказаться на станции по чистой случайности, вы здесь давно, и вас не нужно вводить в курс дела, потому спрошу прямо и, прошу вас, отвечайте максимально чётко и коротко, я устал от развёрнутых исторических справок.

Рыжий мужичок понимающе улыбнулся, но возражать не стал, напротив, присел на край гостевого кресла и молча сделал в сторону Кабесиньи-третьего приглашающий жест, мол, задавайте свои вопросы, молодой человек.

— Что такое этот «жёлоб»?

Мужичок-с-ноготок в ответ удивлённо поднял брови.

— О, а вы уже неплохо осведомлены о наших бедах, оператор третьего ранга. Хорошо, в таком случае мне и правда не придётся заходить слишком издалека. Проблема этой реальности не в том, что мы, Хранители, ослепли, а в том, что соскочив в эту ветвь, временная линия с одной стороны оставалась с тех пор крайне нестабильной, но она же, подобно неудержимой весенней лавине, срывающейся с вершины горы, несётся с самого момента наступления точки бифуркации, без разбора снося на своём пути любые преграды, которые все мы пытаемся перед ней выставить.

Кабесинье-третьему не понравилась эта аналогия. От неё веяло какой-то дурной обречённостью.

— Это мы и называем «жёлобом». Неудачный термин, согласен, но какая разница, хоть горшком назови, — развёл руками Хранитель.

— То есть вы, с одной стороны, не понимаете, куда именно эта лавина несётся, а с другой — не рискуете на её пути вставать, потому что соваться туда — себе дороже?

— Ну почему же. Некоторые пробовали. И потерпели при этом страшное фиаско.

— Вы говорите о Симахе Нуари, нашем незадачливом спасителе, — не фыркнуть в ответ стоило определённых усилий, но Кабесинье-третьему всё-таки удалось сдержаться.

— И о нём тоже, — твёрдо, без малейшей шутливости в голове кивнул гость. — И о многих других, большинство из которых мне искренне жаль, тогда как иных — не жаль вовсе. Каждый попавший в жёлоб поступает так, как подсказывает его жизненный опыт, его принципы, в конце концов. И соорн-инфарх — не самый бесполезный игрок на этой доске.

— Вы тоже воспринимаете это как игру.

Бывший оператор произнёс это с утвердительно-повелительной интонацией, скорее настаивая на своих словах, нежели просто констатируя факт.

— Может и так. Но с годами учишься принимать свою выученную беспомощность за банальное правило кем-то навязанной тебе игры. Так, если хотите, проще.

— Ну допустим. А о какой, в таком случае, «стабилизации» идёт речь? То, что творится сейчас за Воротами Танно, ничуть не похоже ни на какую стабилизацию. Человечество на предельном ускорении несётся к самому опасному кризису в своей истории с тех пор, как покинуло Старую Терру.

— В том то и дело, — покачал головой Хранитель. — Человечество обречено было пережить подобный кризис ещё там, до Века Вне, пройти через бутылочное горлышко и выйти по ту сторону обновлённым. Вот только ничего этого не случилось. Симах Нуари перехватил рейдеры Железной армады куда раньше, навеки сделавшись вашим непрошеным спасителем. С тех пор всё так и тянется. Он изо всех сил пытается наставить вас обратно на путь истинный, вы этого по понятным причинам не желаете, в то время как весь этот Сектор Галактики несётся вслепую навстречу новому кризису. Мирофаит, Битва-у-Барьера — так в других реальностях называется та битва, начало которой положила триангуляция фокуса.

— У нас также, и если она в любом случае должна была произойти… — перебил собеседника Кабесинья-третий.

— Не совсем так, — тотчас вскинулся Хранитель. — Точнее, совсем не так. Поймите, в этой реальности любые совпадения случайны, а любые аналогии ложны. Там Симах Нуари спасает вас от гибели, и тут Симах Нуари спасает вас от гибели. Но там человечество никогда бы и не подумало язвить, обзывая летящих «спасителями». Там вы были искренними союзниками от первого контакта до самой Вечности, здесь же вы если не прямые антагонисты, то по крайней мере едва друг друга терпите.

«Вы». Он так говорит, будто искренне предпочитает не считать себя неотъемлемой частью человечества.

— Ну допустим. Но так ли это всё не исправимо?

— А вот на этот вопрос у меня нет пока ответа. Но вскоре ответ будет дан.

Тут Кабесинью-третьего осенило.

— Так вот о какой стабилизации идёт речь! Значит, вскоре трёпаные призраки от меня всё-таки отстанут!

Хранитель в ответ тепло и даже как-то милосердно улыбнулся. Так улыбаются только безнадёжно больным.

— Тот факт, что вы видите этих самых «призраков», — уже само по себе знамение. Стабилизация всё ближе, и кризис, который её вызовет — тоже. Но я бы на вашем месте не особо-то радовался этим знамениям. Самая твёрдая на свете предопределённость знаете где располагается?

Оператор-расстрига хмуро кивнул.

— Догадываюсь. В станционном морге.

— Это ещё в не самом незавидном случае. Жёлоб он на то и жёлоб, что несётся по нему наша реальность только лишь оттого, что отвесно падает при этом на самое дно своей потенциальной ямы, в самую трясину энтропийного болота, поближе к горизонту событий, откуда уже нет пути назад.

— Так что же, выходит, мы обречены расшибиться об этот самый кризис, и по ту сторону останутся одни лишь ирны да летящие, оплакивать нашу тяжкую долю? Ну или приводить нас в качестве дурного примера в назидание потомкам.

— Ну почему же. Мы, Хранители, конечно, ещё ничуть не прозрели, чтобы быть в этом так уж уверенными, но даже те немногие обрывки, что достаются нам с вами, уж поверьте мне, они покуда несут пусть скромную, но надежду.

И снова улыбнулся, на этот раз ободряюще. Так улыбаются тому, кто вытянул короткую спичку, кому выпал жребий отправляться в горячую зону реактора. Иди себе потихоньку, спасай человечество. И вернись живым, если сумеешь.

Как только его угораздило в это всё вляпаться. Это всё предшественничек, Кабесинья-второй, спасибо ему на добром слове. Помянем, не чокаясь. Вот уж удружил так удружил.

Хотя погодите, что-то он не о том совсем думает. Смутило его в словах Хранителя вовсе иное. «Нам с вами», он сказал «нам с вами».

Как будто под собирательным местоимением «мы» в его словах имелись в виду не столько они двое, сколько разом все Хранители этой треклятой Галактики.

— Вы хотите сказать, что даже если мы благополучно пройдём этот кризис, призраки эти вовсе не планируют меня отныне покидать, так?

На этот раз собеседник ответил не сразу, даже банальный кивок головы последовал лишь после длительной, какой-то даже на посторонний взгляд напряжённой мыслительной работы. Что-то Хранитель сейчас, прямо сейчас, такое в нём, Кабесинье-третьем, увидел, и это что-то заставило его в результате крепко призадуматься.

И подобная задумчивость немедленно пробудила в операторе ту звенящую тишину, от которой он уже изрядно поотвык. Только теперь он заметил, что всё мелькание призраков вокруг него словно бы на миг растворилось в небытие, оставив только здесь и сейчас, оставив их наедине с Хранителем.

— Слушайте меня внимательно, Рауль Кабесинья-третий, — нежданный гость произнес полное имя с особым нажимом, — на выходе из жёлоба, чем бы этот кризис не завершился, нам всем ещё долго предстоит разгребать его последствия, стабилизируя эту несчастную вселенную. И под «нами» я вне всякого сомнения имею в виду и вас тоже. Мне пока неясно, как это случилось, что привело вас в состояние вневременной декогеренции, но отныне и навсегда вы — один из нас. Вы — первый известный мне Хранитель Времени, не обладающий искрой. А это значит — что будут другие, и это пугает меня куда сильнее, чем любой грядущий кризис.

Глава I. Унитарность (часть 7)

С тех пор, как они вернулись, их «Лебедь», по меткому выражению Тайрена, метался по всему Сектору Сайриз испуганной крачкой, нигде надолго не задерживаясь, почти не выходя в субсвет и уж точно ни на мгновение не покидая собственной тени, неслышимый и невидимый для любого постороннего наблюдателя, будь то человек, ирн или летящий.

Со временем это больше стало напоминать бесконечное бегство, вот только бы ещё понять, кто же за ними гнался и от кого они убегали. Но в ответ на прямые вопросы Дайса Превиос предпочитала помалкивать, пока советник-ирн в своей излюбленной манере лишь вымученно отшучивалась, через раз обзываясь «душечкой».

Все подобные задушевные беседы при этом ничего не меняли в их бытовом распорядке дня. Большую часть времени между прыжками они проводили за пределами Барьера, одинокая точка в пустоте пространства. Они просыпались, чистили зубы, переодевались в чистое, спокойно завтракали, затем по команде Эй-Джи бесшумно ныряли в дип, каждый раз вызывая при этом приступ профессиональной зависти у троицы дайверов — слишком уж обидно эта кажущаяся лёгкость и простота контрастировала с привычным им прожигом на прыжок — и точно так же, без единого всплеска суперсимметричных каналов распада, проецировались обратно, где пассивно пребывали некоторое время, словно к чему-то прислушиваясь, но при малейшем движении на горизонте тут же ныряли обратно, давая полный назад.

Дайс не жаловался, слишком уж памятна ему была загонная охота на них со стороны смертничков майора Томлина, он бы и сам предпочёл теперь поостеречься, прежде чем представать перед собственным начальством с официальным докладом, однако стародавняя привычка обеих носительниц искры темнить делала их команду менее эффективной, и однажды это вполне могло выйти им боком. Вот что стоило им с самого начала ещё на борту «Эпиметея» – раскрыть все карты, глядишь, не случилось бы и того досадного инцидента с безумной атакой на Превиос, и вообще, обошлись бы без затяжных переговоров через балбеса-Ковальского.

Впрочем, былого уже не вернёшь, и что там себе думали друг о друге случайно спевшиеся собратья по несчастью, выглядело теперь не столь интересным. Важно было не то, как они встретились, важно было то, как они здесь очутились.

Злополучная триангуляция фокуса, ради которой Тайрен готов был пожертвовать экипажами разведсабов «Джайн Ава» и «Махавира», на поверку обернулась не вожделенным финалом их миссии, но только лишь самым её началом, где было всё — расставленные на них ловушки, смертельно опасные кротовые норы, таинственные чужие браны, вовсе чудесное для утлой скорлупки триумфальное с них возвращение и самое главное — гранд-финал всей этой кутерьмы, когда они умудрились каким-то непостижимым образом угодить в самый эпицентр огневого контакта между флотом спасителей и рейдерами Железной армады.

На фоне того, что с ними случилось на борту прожаренного насквозь ржавого корыта, вся эта последовавшая затяжная игра в прятки с собственной тенью казалась Дайсу чем-то настолько бессмысленным и нелепым, что он поневоле начинал тосковать по старым временам, когда под его командованием оставался обыкновенный гуттаперчевый террианский разведсаб, а сам он был вдвое глупее и в сотню раз прекраснодушнее относительно собственной роли в космических судьбах человечества. В те дни он просто исполнял приказы, и делал это максимально, насколько позволяла техника и вверенные ему люди, эффективно. Вот и все дела.

А теперь?

Кто отдаст ему приказ? Где тот таинственный адмирал, что в состоянии постичь, через какое горнило им всем пришлось пройти, чтобы оказаться в итоге на этом треклятом дарёном «Лебеде»?

Впрочем, ирн и эффектор тоже там были и, судя по рассказам Эй-Джи, они-то уж точно куда больше понимали в тех мутных делах, в какие их всех занесла нелёгкая вляпаться. Но как раз приказы отдавать обе почему-то не особо спешили, а напротив, в основном помалкивали.

Приходилось, преодолевая многолетнюю привычку, думать своей башкой.

Надуманное в итоге ничуть Дайсу не нравилось. Как по этому поводу удачно в своеобычной манере прокаркал однажды Тайрен, «подобный курс нас до добра не доведёт».

И действительно, если попытаться проанализировать хотя бы случившееся там, у фокуса, то по всему выходило, что экипажи «Джайн Авы» и «Махавиры» тратили ресурс эмиттеров и рисковали собой совершенно зря. Никаких шансов удержать фокус там, где он благополучно всё это время пребывал, у них не было. Да что там удержать — если бы не те неурочные пузыри сверхновых, подсветившие своими нейтринными осцилляциями всё проективное пространство Скопления Плеяд, они бы и триангуляцию-то не совершили бы ни за десять, ни даже за сотню прожигов. Это было попросту невозможно, слишком не специфический от фокуса шёл сигнал.

И вот теперь та отчаянная вылазка в дип словно повторялась снова. Они круг за кругом нарезали виражи вокруг Сектора Сайриз, не желая прежде времени быть обнаружены, но одновременно словно пребывая в некотором состоянии незавершённого поиска.

Дайс сразу подумал, что ищут они теперь новое местоположение фокуса, чтоб ему пусто было, он бы и сам, будь на то его воля, занимался теперь исключительно этим, слишком уж ловко нечто, скрывавшееся под этим невесть что обозначающим наименованием, от них в тот раз ускользнуло. До обидного ловко. В отличие от троицы погорелых дайверов, фокус перемещался между бранами так же уверенно, как астрогатор Ковальский нырял в короны спокойных жёлтых карликов. Ну, если те, конечно, не вознамеривались вдруг рвануть неурочной килоновой.

И если фокус этот решил перепрятать свой физический носитель в кутерьме внутренних трасс Барьера или же среди воплощённого бардака периферийных миров Фронтира, то наверняка их главной задачей теперь был вопрос если не скорейшей поимки, то по крайней мере выдворения опасного чужака за пределы подконтрольного террианским крафтам космического пространства. Да хотя бы и при помощи взятия того на испуг. В прошлый заход сбежал, и теперь сбежит, но уж чур — на этот раз куда подальше.

Так Дайс, поговорив прежде с Тайреном, решил начать вести собственные наблюдения. Как только они прибывали в очередную точку, он тут же по локоть запускал руки в местный аналог гемисферы, принимаясь слушать все доступные каналы в гравиволновом и нейтринных спектрах, благо «Лебедь» был поистине универсальной машиной для шпионажа. Невидимый и неслышимый для остальных, кажется, он был способен легко проникнуть в любые зашифрованные сети, что было тем более удивительно, что их «Лебедь» был построен летящими больше полутысячи террианских стандартолет назад, то есть задолго до того, как современные технологии и протоколы связи вообще были разработаны и введены в строй.

Возможно, дело было в том, что основой для них, по всей видимости, выступали инженерные стандарты Тсауни, однако скорее всего проблема состояла в том, что даже очень старой, буквально древней постройки «Лебедь» уже тогда был куда совершеннее в своей ку-тронной начинке, чем всё то, что произвело на свет с тех пор гордое собой человечество.

Это было довольно горько признавать, но Дайсу с некоторых пор стало плевать на чувства своих соплеменников, как и свои собственные. Ему в руки дали могучий инструмент, и он поспешил должным образом им воспользоваться.

Чтобы быстро выяснить, что отнюдь не они одни ищут пропащий фокус.

Судя по перехваченным переговорам, некие контроллеры бакенов Цепи по имени Ли Хон Ки и Чо Ин Сон сумели с помощью объединённой мощи Барьера научиться вычислять статистические аномалии тех масштабов, что неминуемо порождал фокус, с достаточной точностью, чтобы как таковая триангуляция уже была по сути не нужна. Плюс-минус пара десятков тиков точности измерения — это не те масштабы, к которым привыкла троица дайверов, так было даже не интересно. Соответственно, белохалатники Квантума быстро воспользовались предложенной механикой и тотчас выявили две очень подозрительных аномалии — одну, как и предполагал Дайс, внутри Барьера, и ещё одну — на значительном отдалении, куда дальше Скопления Плеяд, но в том же радианте — по направлению в сторону локального войда.

Как интересно, подумал Дайс, что им там, мёдом намазано? И тут же, взяв за шиворот скучающего Эй-Джи да прихватив по дороге слоняющегося без дела Тайрена, потащил обоих в рубку на разговор к эффектору с ирном.

Разговор, однако, сразу не задался.

Те же самые тётки, которые на борту «Эпиметея» буквально рвались к фокусу, сметая всё на своём пути, теперь отчего-то потеряли к нему всякий интерес.

— Мне кажется, мы с ним не закончили!

— Закончили, капитан, закончили. И мой вам совет — забудьте про фокус. И про ту вторую мерзость, что покуда болтается в стороне, тоже.

«Мерзость», какой любопытный, хотя и совершенно штатский термин. Вечно эти гражданские тащат в серьёзные военные дела какие-то посторонние эмоции.

Так, без особых дальнейших разъяснений, на их навигационных картах появилось два новых мрачных тёмных пятна, куда им отныне соваться категорически запрещалось.

Так Дайсу удалось косвенным путём выяснить, от кого же они всё-таки скрываются.

Если бы список на этом исчерпывался.

Кроме очевидных Адмиралтейства и собственно тихарящегося где-то неподалёку флота Летящих, быстро стало понятно, что советник-ирн вовсе не жаждет повстречаться также и с собственными сородичами, которые аналогичным образом, как назло, внезапно обнаружились в пределах Барьера и развели там весьма бурную деятельность.

— От ирнов-то мы чего бегаем? — тут уже возмутился Тайрен.

— Душечка, позвольте мне не вдаваться в детали, однако уж поверьте, нам всем лишние межпланетные скандалы вовсе ни к чему.

Вот уж и правда, где ирны — там сразу какой конфликт. А виноваты потом выйдут, несомненно, трёпаные артманы, ну как же иначе.

А ещё, с учётом всей этой секретности, окончательно становилось непонятно, зачем было пробуждаться именно в подобное смутное время. Ведь известно же было с самого начала, что сразу после триангуляции фокуса начнётся форменный бедлам с повсеместной охотой на ведьм и прочими неудобствами. Дичь с мятежом контр-адмирала Финнеана и последующим объявлением о независимости «Тсурифы-6» от Семи Миров, конечно, заранее предсказать было невозможно, но что им стоило выйти из стазиса, скажем, сразу после Бойни Тысячелетия, когда Сектор Сайриз поневоле надолго затих, зализывая раны? Что бы они там ни искали, спокойно бы нашли, никого особо не опасаясь, разве не так?

Не так.

Как вежливо, стараясь при этом не морщиться, постаралась объяснить Превиос, наличие хотя бы их двоих с советницей-ирном, как они смутно выразились, «в этой реальности», в двух парных экземплярах, наверняка вызвало бы совершенно неконтролируемые последствия.

— Мы и так тут уже… наследили, — глухим тоном добавила эффектор и тут же удалилась в себе в каюту.

Опять эта досадная таинственность, что ты поделаешь.

Но и с ней приходилось мириться. Вообще, если так подумать, Превиос и до их приключений на чужой бране была не подарок, но по крайней мере от неё в те далёкие времена не веяло настолько ледяной беспросветностью. Если раньше она выглядела просто человеком не от мира сего, то теперь её вид словно бы отражал ту безмерную статичную пустоту, где они побывали, она будто бы как замерла там в бесконечном ожидании, так с тех пор и пребывала в нескончаемом поиске то ли себя, то ли собственной цели, то ли вообще — веских доказательств доподлинной вещественности всего творившегося вокруг.

А как ещё объяснить их метания?

Дайс, в попытке понять смысл их перемещений по Сектору Сайриз, всё перебирал и раз за разом отбрасывал различные предположения.

Если ни от кого они не бегали, то за кем же они в таком случае охотились, если не за фокусом? — недоумевал капитан.

И ничуть не преуспевал в собственных размышлениях, то и дело выдвигая, но быстро отбрасывая очередные досужие версии.

Сначала он вцепился циркониевыми зубами в несчастные килоновы. Кто-то же их организовал? Некоторые из их кажущихся совершенно случайными перемещений явно нацеливались на Квантум и те возможные пути, которыми могли быть доставлены на Альциону D с её несчастными товарками пресловутые «глубинники».

Но это предположение невозможно толком подтвердить, тем более что уж на борт «Эпиметея» тот самый бран-гравитон если и был пронесён контрабандой, то уж точно кем-то из этой парочки, поскольку сменным астрогаторам Ковальскому и Рабаду такое бы и в голову не пришло — ставить под удар священную корову — собственную астростанцию, уж Дайс собственноручно успел просмотреть логи золотого яйца, чтобы в подобном доподлинно убедиться.

Как говорится, начиная расследование, главное не выйти в итоге на самих себя.

Да к тому же, Квантум если и интересовал ирна с эффектором, то скорее постольку-поскольку, основные их маршруты пролегали не вблизи Семи Миров, а по периферии Фронтира.

Значит, в подозреваемых — Большая Дюжина?

Корпоративные крысы слишком уж активно вели своими тральщиками разработку в направлении Ворот Танно и Скопления Плеяд в частности. Не было ли в их интересах совершить нечто позначительнее парочки случайно попавших в их сети редкоземельных астероидов? С другой стороны, «глубинники» тут причём? Там теперь всё пространство хоть и будет обогащено платиноидами и трансуранами, но при этом — на тысячелетия вперёд прожарено насквозь до миллионноградусной температуры, вот уж действительно, кларково число велико, да не укусишь. Ну и какой тогда смысл?

Нет, конечно, Большая Дюжина наверняка продолжала совать свой хитрый янгуанский нос в чужой вопрос, и никаких сомнений в том, что мятежная «Тсурифа-6» была буквально наводнена агентами Корпораций, у Дайса теперь не оставалось, но какое до того дело Превиос и уж тем более советнице-ирну? Последняя в целом не очень различала фракции раздробленного со времён Века Вне человечества, и если даже была о них осведомлена, то наверняка почитала таковые за сущую глупость, так, баловство юной космической расы, вот поживите с наше, тогда и посмотрим, что в итоге из вас, болванов, выйдет.

Дайс хмыкнул себе под нос, уж Симах Нуари точно к подобным вопросам никогда не относился благосклонно. Этот оперённый в чёрное рострум лучше бы и вовсе не видеть в нашей галактике. Возвращался бы уже к себе и был таков.

Да, гневливая птица некогда подарила им «Лебедь» с барского плеча, или что там у них вместо плеч в плане анатомии, но сделала это с таким видом, будто возненавидела в тот миг весь без исключения людской род, до последнего артмана.

Что могло послужить причиной столь бурной реакции, Дайс не особо вникал, да и не слишком интересовался. Ему достаточно было образов космической бойни, которая развернулась в тот день вокруг них, когда Крыло Тсауни столкнулось с рейдерами Железной армады. Столкнулось в пустоте холодного космоса, а не на орбите Старой Терры, как изначально предполагалось текстом Предупреждения, но даже видов этого огненного водопада Дайсу хватило, чтобы больше не желать иметь с летящими ровным счётом никаких дел.

Было в этом всём нечто от слепых фрактальных щупалец населявшей дип шевелёнки. Такой же настойчивый, такой же смертельный — огонь корабельных орудий перемалывал не врага, но само пространство вокруг него.

Как жаль, что их «Лебедь» был безоружен.

Как хорошо, что их «Лебедь» был безоружен. Иначе троица дайверов могла в какой-то момент и не сдержаться, открыв огонь, несмотря на все увещевания ирна и эффектора.

А уж поводов им и правда подворачивалось предостаточно.

Начать с того, что они, лишь только проснувшись от долгого сна, сразу же обнаружили себя в эпицентре надвигающегося космического шторма. Террианские крафты, сдуру атакующие другие террианские крафты, флот летящих, втихаря стерегущий эти самые террианские крафты, экспедиционный корпус ирнов, под прикрытием той самой астростанции «Эпиметей» тайком проникающий в пределы Барьера, ну и наконец самое страшное — грозная сила Железной армады, вновь вплотную подступившая к границам внешних секторов Фронтира. Все возможные страхи человечества были реализованы буквально в единое мгновение, только успевай ужасаться.

События в Секторе Сайриз развивались столь быстро и столь лавинообразно, что их «Лебедь» с его размеренным графиком ежедневных миграций из быстрокрылой птицы постепенно превратился в вечно отстающего по всем предметам студента младших курсов космического училища — слишком бесталанный, чтобы осваивать необходимую ему науку, и слишком упёртый, чтобы бросить уже хвататься за всё сразу и сосредоточиться на чём-нибудь одном.

Дайс с каждым новым вылетом начинал буквально физически ощущать, как реальность уходит из-под их контроля, утекает, подобно звёздному свету через дырявые зеркала старого орбитального телескопа, и будь на то его воля, он бы не смог с этим мириться, так или иначе однажды ввязавшись в драку, об участии в которой его на самом деле никто не просил.

Самым мучительным моментом стало даже не безумное стояние за Воротами Танно, когда казалось, что вот-вот действительно террианские первторанги начнут лупить друг по другу, словно занятий поумнее им не нашлось, в конце концов, даже Дайсу с Тайреном хватило ума сообразить, что соваться туда им уж точно не следует, если тебе ещё дорога родная цивилизация. Точкой невозврата должен был и непременно стал бы первый доказанный огневой контакт террианского флота с Железной армадой за тридцать пять прошедших с окончания Бойни Тысячелетия стандартолет.

Когда пошли первые слухи о том, что рейдеры вернулись, первое, что пришло в лысую голову Дайсу – это немедленно скомандовать Эй-Джи начинать прожиг на прыжок.

Что он намеревался в тот момент делать в точке обратного проецирования, начать пересчитывать врага по головам, сбивать их боевым тараном или совершать ещё какие-нибудь подобные глупости в излюбленном дайверском стиле лихого, а потому совершенно бессмысленного штурм-унд-дранга, Дайс в тот момент не особо задумывался, равно как и его боевые товарищи. В крови их кипела ярость боевых флотских офицеров, чья карьера до этих самых пор бывала истрачена исключительно на борьбу с безжизненными природными бедствиями вроде угрозы с шевелёнкой. Даже космачий фокус как был с самого начала, так до сих пор по большей части и оставался скорее холодным предметом для изучения, нежели субъектом поимки.

Но Железная армада — совсем иное дело.

Враг пусть и не вполне живой, зато обладающий ясным генезисом и кристально прозрачным целеполаганием. Враг экзистенциальный. Видимый. Вещественный. Которого есть шанс одолеть в бою, и которому, зеркальным образом, можно было в это самом бою проиграть.

Человек, будь то искусственник или естественник, да хоть бы и вообще рыбоглазая «консерва», по природе своей не мог не отреагировать на возвращение подобного врага одним-единственным образом — немедленно его атаковав всеми наличными силами.

К счастью, на пути у разгорячённой троицы в тот день стеной льда и пламени встали две хрупкие на вид женщины. Одна в образе девочки-подростка с платиновой чёлкой и в коротком платьице, и вторая — в длинном белом одеянии, из прорезей которого бесполезными культями торчали давным-давно зажившие остатки рук.

Металлические протезы Превиос так и остались валяться где-то там, на борту их старой ржавой шлюпки, сгинувшей в далёком прошлом, такие же бесполезные и ненужные.

И вот этими могучими силами они вдвоём легко скрутили троицу боевых дайверов в бараний рог и посадили от греха на гауптвахту, покуда те не одумаются.

Если честно, поделом. Надо иногда и мозги включать, будь ты космачий боевой флотоводец, будь ты хоть чёрт в ступе.

Гауптвахтой, ввиду скромной кубатуры жилых объёмов «Лебедя», для них выступала собственная трёхместная каюта, наспех организованная летящими из какого-то бокового подсобного помещения, и потому выглядевшая донельзя утилитарным сараем, сплошь заставленным какими-то рундуками и гамаками. Идеальный уют в представлении опытного дайвера, только ржавчины по переборкам в качестве стилистического атрибута не хватает. По меркам среднего разведсаба, тут бывало даже как-то просторно, пускай они и размещались здесь все втроём. Но это если тебя тут не заперли против твоей воли.

Дайс бушевал, колотя в матовые стены, Тайрен вполголоса ругался грязными космачьими словами, и даже Эй-Джи, обыкновенно индифферентный, сверкал в углу своими оптическими накладками. Ну только дайте отсюда выбраться, уж мы тут вам устроим!

Весь этот демарш, тем не менее, тотчас был свёрнут с появлением двух штатских.

Выглядели они при этом если не так уж виновато, то во всяком случае вид у них был куда менее боевой, чем там, в рубке.

Дайсу тоже моментально стало стыдно за себя и за боевых товарищей.

Да уж, наворотили дел. В тот раз они впервые, кажется, за весь их затяжной рейс, нормально поговорили.

— Поймите правильно наше существующее положение, пока мы не выясним всё досконально, мы не можем, не имеем права вмешиваться в происходящее.

Тайрен тут же бросился размахивать руками, мол, чего это не можем, ещё как можем!

Но под тяжёлым взглядом Превиос и ехидным прищуром ирна быстро стушевался и отступил.

— Если вы не заметили, угодив не на ту брану и оказавшись в прошлом, мы и без того уже наделали дел, и усугублять всё ещё дальше было бы по меньшей мере безответственно.

Превиос ещё некоторое время в своеобычной манере подбирала правильные слова, но в итоге всё-таки смилостивилась над убогими, предметно объяснив суть случившегося.

Поневоле оказавшись в прошлом, они сумели воплотить в жизнь то, чего не должно было случиться вовсе — привлекли к себе внимание разом двух враждующих флотов, которые ко всему должны были столкнуться не у беглого фокуса, а гораздо позже и совсем в другом месте — у гибнущей Старой Терры. И Симах Нуари оказался тем единственным, кто сразу осознал всю фатальность ситуации.

Они неминуемо и кардинально изменили прошлое самим фактом своего там появления.

— Но погодите, ведь в нашей реальности Крыло летящих как раз и отразило нападение врага на Старую Терру заранее!

Превиос лишь качнула негативно головой.

— В том-то и дело, мы изменили прошлое, но как будто его не меняли вовсе, эта нелепая цепочка обстоятельств, что предшествовала триангуляции и последовала за ней, не была и не могла быть никем срежиссирована, слишком низкая вероятность успешного исхода, следовательно нас на самом деле там и не могло оказаться…

— А мы оказались, — выдохнула, завершив её путаную тираду, советница-ирн.

— То есть мы с вами во главе изменили прошлое, не изменив настоящего. Как это возможно? — неожиданно деловитым тоном поинтересовался Тайрен.

— В теории, именно так и работает то, что ваши Хранители называют Большим Циклом, душечка, самостабилизирующаяся петля макро-временных причинно-следственных связей, несмотря на постоянные возмущения, остаётся устойчивой, задавая общий вектор направления нашей общей истории.

Когда она начинала своим язвительным детским голоском читать лекции, сложно было не рассмеяться в ответ, слишком потешный выходил тон. Но допустим.

— Проблема в том, что согласно тем же Хранителям, Большой Цикл был разрушен, мы все его к несчастью своему бесславно покинули, и судя по всему, это случилось именно благодаря той преждевременной встрече двух флотов.

У Дайса от попытки в этой каше разобраться тотчас заболело где-то в районе затылка.

— Мы что, создали новый, как вы это называете, Большой Цикл? Новую стабильную линию времени? — все разом обернулись на Эй-Джи. А парень дело говорит.

— Но если линия стабильна, мы можем не опасаться ничего дополнительно наворотить своими действиями, и можем начать действовать, ведь так? — Дайс старался говорить медленно, не глотая по флотской привычке служебные слова, чтобы все всех, наконец, нормально поняли.

— Да, это мы и пытаемся выяснить, пока эта временная линия кажется неотличимой от той, нашей, во всяком случае никаких видимых расхождений мы так и не нашли, однако это…

— Это ничего не доказывает, — ирн снова перебила эффектора, заканчивая поскорее чужую мысль. — В конце концов, мы могли модифицировать и наши собственные воспоминания, то есть мы только думаем, что ничего не изменилось, а на самом деле изменилось буквально всё.

И тут до Дайса наконец дошло.

— Я кажется понял, что на самом деле мы всё это время ищем. Можно было и не темнить, черти космачьи!

Ирн и эффектор в ответ продолжали молча сверлить его глазами. Ну давай, мол, говори, раз уж начал.

Чтобы снова не сглупить, Дайс принялся мысленно перебирать их маршрутный лист. Куда летали, что там вынюхивали. Кажется, всё теперь действительно встало на свои места.

— Мы разыскиваем следы самих себя. Нас пятерых. Если кто-нибудь из нас отыщется во втором экземпляре, это и будет единственным достоверным доказательством расщепления реальности, как будто здешние мы эту брану не покидали вовсе!

Советник и эффектор синхронно кивнули.

И только тут до Дайса дошёл весь коварный смысл им сказанного. Если бы дело было только в них. По сути, сама эта вселенная, будто в кошмарном сне центральной интерпретации Эверетта, по воле собравшихся на этом корабле, могла ежесекундно двоиться, даже хуже. Одно дело если отпочковавшиеся временные линии существуют дальше сами по себе и никогда не взаимодействуют, совсем другое дело…

Дайс нервно обернулся, ему в тот же миг показалось, что за его плечом кто-то стоит. Он сам, альтернативный капитан погубленной «Джайн Авы» Уоррен Дайс. Омерзительное, предательское чувство.

Так что же, выходит, если они и правда совершили то, о чём говорит Превиос, так зачем же Симах Нуари их вообще отпустил? На его месте, пожалуй, Дайс бы не сплоховал и тотчас отправил всех нежданных гостей из будущего в утилизатор.

— А он, быть может, и правда отправил, душечка, подумай об этом.

Как она… впрочем, неважно. Их команда в заднице, в чернейшей и глубочайшей космаческой заднице, никаким коллапсарам не снилось.

— Слушайте, братцы, нам надо валить из Галактики. Живо брать ноги в руки и валить.

— Апро, примар, — разом кивнули Эй-Джи с Тайреном.

— А вот свалить, душечка, мы ещё всегда успеем. Потому что если наши рассуждения не верны, то мы с вами, выходит, чуть ли не единственные, кто ещё может спасти вашу несчастную расу.

Вот тут уже глаза Дайса налились кровью.

— Возможно, я чего-то не понимаю, но вас, ирнов, это всё разве не касается? Вы же точно так же как и мы заперты в пределах собственного Барьера! И однажды эта Армада явится вас штурмовать, не отвертитесь, — проскрежетал он.

Но советник в ответ продолжала привычно улыбаться:

— Конечно! А вы думаете, я здесь зачем, чтобы в словесных баталиях с флотскими упражняться? Разница покуда между нами лишь в том, что вы, артманы, сейчас оказались на острие конфликта, и вам угрожает непосредственная опасность, в то время как мы, не говоря уже о летящих, ещё имеем и запас времени, и свободу для манёвра. Но даже и нас, тут вы правы, капитан, однажды могут загнать в угол, и потому решение должно быть общим.

— Что, ирны пойдут в бой? — фыркнул из-за плеча Эй-Джи, отвлекаясь от мысленного контроля гемисферы.

— Если надо то и пойдут, не сомневайтесь. Другой вопрос что эта дилемма будет решаться не в результате огневого контакта, уж вы мне поверьте, душечка, что бы там ни думало ваше доблестное Адмиралтейство.

— Но судя по тому, что вы сейчас здесь, с нами, наши шансы ещё не так уж и малы, да и в целом, заметьте, не трёпаные артманы побежали просить помощи у героических союзников, а это вы к нам сунулись! — произнося все эти инвективы, Дайс старался не сжимать рефлекторно кулаки. С его тщедушной внешностью ходячего полутрупа, он знал, это выглядело со стороны донельзя комично.

— Согласна. И в этом есть некая правда. Возможно, мы сейчас пытаемся вмешаться в ваши внутренние дела не из чистого альтруизма, — тут уже фыркнули все три дайвера хором, — а из банального предчувствия, что однажды, когда придет время просить помощи уже нам, то попросту не найдётся дружественной расы, которая нам могла бы оказать помощь.

— И в чём же, по вашему, может состоять сейчас таковая помощь, если не в военной силе? — Дайс продолжал напирать, хотя уже и сам понимал, что понемногу проигрывает в не ко времени затеянном споре.

— Военной силе? Быть может, вы хотели бы, чтобы те же летящие предоставили вам целое Крыло вот таких же «Лебедей», только тяжеловооружённых? Не приходило ли вам, душечка, в вашу светлую артманскую головку, что вы уже видели такое же Крыло там, в прошлом, и вы видели, чем это закончилось.

— Победой соорн-инфарха, — отчеканил Дайс.

И тут уже вмешался Тайрен:

— Она имеет в виду чуть большие временные масштабы, примар.

— Если ты о том, что Армада до сих пор так и не разбита, коммандер, то я в курсе, но это не повод сдаваться!

— Я о том, что они так с тех пор и не построили ничего крупнее «Лебедей».

И тут до Дайса, наконец, дошло. Да так дошло, что он от удивления звонко хлопнул себя по лысине.

— Они тоже в тупике! Только если мы с ирнами застряли в пределах Барьера, то они пусть и нашли способ чувствовать себя свободнее в своих перемещениях, но на деле у них дела ничуть не лучше, потому что тяжёлый флот вроде наших первторангов им уже не осилить!

— Если вы собрались начать хвастаться своими ржавыми железками, то бросайте это дело, душечка. Нам это не поможет. Во всяком случае, пока мы не разобрались, что не так с этой реальностью.

— Так чего же мы мотаемся туда-сюда, ходим по краю? Если вы правы, и человечество угодило на грань катастрофы, то надо немедленно форсировать события!

— И каковы же ваши предложения?

— Если есть где-то в Секторе Сайриз ключевая точка переплетения событий, то это «Тсурифа-6», нам следует немедленно отправляться туда!

— Примар, они же объяснили, как опасно вмешиваться…

— К чертям космачьим все опасности, если ничего не делать, то лучше уж реально вон, в трёпаное Большое Гнездо валить, под крыло к гостеприимным Тсауни! Я считаю так. Нужно размыкать якоря и двигать к Воротам Танно. А там уж как пойдёт. Шагом-арш! Выпол-нять!

На этом все как-то молча засобирались, как будто решение было принято.

И только изумлённый Дайс стоял посреди опустевшей каюты и потерянно озирался.

Было очень странно вновь чувствовать себя командиром на собственном крафте.

Но ему и правда в тот раз не показалось. Уже спустя меньше чем половину корабельных суток их «Лебедь» в точности согласно его приказу висел у самого горизонта вблизи прыжковой зоны «Тсурифы-6», по локоть погрузив дактили собственных акустических и нейтринных сенсоров в ледяную пустоту субсвета.

Висел дамокловым мечом, занесенным над повинно опущенной головой заигравшегося в космическое шарады человечества.

Висел и ждал неминуемого приговора.

Дайс мог ошибаться в чём угодно, но он был прав в главном. Если судьба террианской цивилизации где-то сейчас и решается, то это происходит здесь и сейчас. Мятежный форпост привычно колеблющейся на звёздном ветру гигантской актинии без сомнения таит в своих недрах одновременно все загадки и разом все ответы на вопросы, только приди и спроси.

Одна только проблема. Приходят всё не те и спрашивают всё не то.

Случается порой, просто сама собой возникает такая ситуация, когда чтобы просто узнать, что дважды два — четыре, нужно уже заранее знать правильный ответ.

Уф.

Собравшиеся в рубке натужно, через силу, выдохнули. Даже советник-ирн.

Выдохнули, чтобы тут же начать шумно обсуждать дальнейшие планы.

Ответ на их искания был, наконец, получен.

И он был простым, донельзя простым. Не нужно было никого подслушивать. Не понадобилось даже проникать на станцию, рискуя секретностью миссии и целостностью самой этой временной линии. Достаточно было лишь бросить беглый взгляд на станцию.

Это была всё та же космаческая актиния, побитая годами небрежения в пылу глупого мятежа.

Один лишь небольшой нюанс. В отличие от той «Тсурифы-6», с которой начинался рейд контр-адмирала Финнеана, откуда стартовал экипаж астростанции «Эпиметей», где формировались экипажи сгинувших разведсабов коммандера Тайрена, эта космическая крепость никогда бы не смогла обеспечить собственную самостоятельность.

«Тсурифа-6» их общей былой реальности обладала массивным центральным ядром, где скрывались могучие накопители, которым бы позавидовал любой лямбда-класс. Это же посмешище благодаря неведомым резонам собственных проектировщиков, похоже, опиралось от рождения лишь на заёмную энерговооружённость пристыкованных к ней первторангов. Такая «Тсурифа-6» никогда бы не смогла стать настоящим открытым портом, центром независимой от Семи Миров галактической экспансии человечества.

И уж точно она не принадлежала их собственной временной линии.

А значит, их главным опасениям не суждено было состояться.

И значит, отныне они были вольны действовать по собственному усмотрению.

Первой их покинула советник.

Случилось это буквально на третий день после того решительного прыжка к «Тсурифе-6», так скоро, что Дайсу стало неловко за своё скептическое отношение к ирну. Чужинка на поверку оказалась вовсе не той непробиваемой язвой, какой так старалась всё это время выглядеть. На самом деле нечто куда более важное, чем препирательства с артманами, всё это время удерживало её на борту «Лебедя». Нечто тревожившее ничуть не меньше, чем гибель в тенётах чужой браны или опасности межвременных путешествий. Нечто далёкое, недосягаемое, но такое в реальности близкое, так что как только им было позволено действовать, ирн немедленно поспешила расстаться с «Лебедем» и его непутёвым экипажем.

Прощались в шлюзовой камере, прощались холодно и отстранённо, как будто каждый уже витал в собственных мыслях и строил собственные планы. И лишь только когда закованная в серебристый экзосьют чужинка собиралась уже сделать первый шаг наружу, эффектор всё-таки подала голос с простой целью — на короткое мгновение задержать того, с кем провела вместе больше тысячелетий, чем со всем человечеством вместе взятым:

— Ты так и не открыла мне своё имя.

Ирн в ответ лишь весело рассмеялась.

— Однажды ты сама дашь мне имя. Когда-нибудь это время настанет.

И тут же скрылась за упругой мембраной тамбур-лифта.

— Иногда я вас совсем не понимаю.

Любопытно, кого эффектор при этом имела в виду?

— Превиос, простите, что беспокою. Но всё-таки, куда мы дальше направляемся. То есть, я догадываюсь, у вас много дел на «Тсурифе-6»…

— К чертям космачьим трёпаную станцию.

Троица дайверов непонимающе оглянулась. Подобная лексика на грубом флотском галаксе эффектору была совсем не свойственна. Как и в целом рубленая лаконичность формулировок.

— Доставьте нас на Квантум, капитан Дайс, у меня для них есть важные новости.

Глава I. Унитарность (часть 8)

Странно было порой наблюдать за Цукатом, странно и смешно. Вроде бы обычный человек, пьёт, ест, дышит воздухом, встаёт-садится, ходит, разговаривает. В быту Воин ничуть не выглядел даже на самый пристальный взгляд неким отдельным подвидом человеческих существ, мета-гуманоидом, Избранным, носителем искры, тайным лидером человечества. Более того, он производил в своей гражданской модальности донельзя банальное впечатление, как будто не было у него по жизни ни особых устремлений, ни тривиальных привычек, ни даже попросту обыкновенных недостатков, которые есть у всякого из нас — кто-то ковыряется в носу, кому-нибудь лучше вообще не притрагиваться к сладкому или спиртному, иные не созданы для умственного труда или же напротив, работы руками. Индивидуальность хомосапиенса как правило в основном состоит не в его фенотипе, анатомическом или расширенном, она воспринимается нами именно в мелочах, в крошечных чужих неловкостях, нелепостях, мелкой моторике, тиках и бытовых закидонах. Именно так в основном мы и различаем друг друга.

Цукат в этом плане смотрелся натурально фарфоровой куклой, слишком стерильный, слишком гладкий, слишком идеальный, слишком искусственный в самом широко понимаемом смысле этого затёртого прилагательного. Он не тряс головой, не оттопыривал во время еды мизинчик, не шевелил ушами, не морщил в задумчивости лоб и потому выглядел действующим чисто механически, скорее пустая, не наполненная ничем индивидуальным оболочка от человека, а не собственно человек.

И уж точно он не производил на Рейеса ни малейшего впечатления в смысле собственных сверх-мета-экстра-способностей. Обыкновенный болван, брошенный в чистом поле без целей и средств в одной лишь надежде, что его искра вытащит, выведет, вынесет как-нибудь. Не вынесла.

Когда Цукат в очередной раз надолго замирал у панорамной гемисферы с отрешённым выражением лица, Рейесу его порой даже становилось жаль, ведь в этом провале была и его вина, пускай ни черта космачьего он и не помнил ни тех обстоятельств, при которых Конклав был сформирован, ни тех инструкций, что оставляли Воинам покидающие их Соратники.

Но вот чего Рейес никак не мог выбросить из головы, так это фантастического сходства, что сразу бросалось ему в глаза при виде Цуката в тот и исключительно тот момент, когда Воин вдруг вспоминал, что теперь он отнюдь не один, и тут же всем корпусом, одним решительным движением, оборачивался к нему, Рейесу.

Точно так же поступал и тот, настоящий, оригинальный Цукат, лохматый пёсель породы шарпланинец, он же илирийский овчар, с которым Рейес бок о бок прошёл пожалуй что целые сотни километров ледопадов, там же собакену и суждено было в итоге сгинуть.

Но пока они ещё оставались друг у друга, одни на тысячекилометровый простор североевропейского ледяного щита, в просторечии именуемого запросто Ледником, та лохматая морда точно так же по утрам протискивалась к нему в палатку и делала бровки домиком в ожидании приказа. Хозяин, пора вставать, надо двигаться, делу время, потехе час, только скажи, только скомандуй, уж я им всем покажу!

Кому это «им» — было не особо важно, Цукат был готов направляться куда угодно, чтобы там в бараний рог согнуть, кого прикажут.

Оба Цуката, тот и этот, в этом плане пожалуй что были совершенно одинаковы. Самоотверженный клубок целеустремлённости, вот во что превращались они, стоило Рейесу только помановеть ладонью.

И нужно было видеть всю глубину собачьей обиды, если приказа так и не поступало.

Побитым щенком Цукат отправлялся к себе, зализывать душевные раны.

На Рейеса при этом оба никогда не обижались, слишком ценя случайную дружбу с посторонним по сути человеком. Потому как тот дарил им то единственное, что они, такие самодостаточные, такие могучие, такие стремительные, такие заточенные на выживание в любых внешних условиях — просто клубок мышц в кулаке железной воли — никак не могли, просто не были способны сами себе измыслить.

Той самой цели.

Этот, двуногий Цукат ровно потому и получил свою смешную кличку, о которой Рейес не проговорился бы никому в обеих галактиках, что с самого начала этого безумного вояжа занял в их паре место «волшебного помощника», говорящей зверушки из террианских сказок, которая в ответ на правильные действия главного героя вознаграждает его, но зато в обратном случае может походя и проклясть.

В этом и была между ними важная разница. Тот, прежний, четвероногий Цукат любил Рейеса беззаветно, этот же, помимо нечеловеческой заключённой в нём мощи, пугал собственным видимым бездушием, именно что производя впечатление не столько орудия судьбы в руках Рейеса, сколько всем своим видом обещая — однажды ты ошибёшься, и уж тогда постигнет тебя неминуемая кара от длани моей.

Отсутствие у попутчика видимой эмпатии и вообще человечности предоставляло Рейесу несомненное право предполагать и такой печальный исход. Но, по здравому размышлению, не брать Цуката с собой тоже было нельзя. Для начала, Рейес даже при всех возможностях «Лебедя» не сумел бы в одиночку попасть в Большое Гнездо, полсотни килопарсек межгалактической пустоты свернули бы башку любому, кто не смог бы в этом путешествии безошибочно положиться на бездушную математику собственной искры. Уже это делало Воина незаменимым. Но в глубине души у Рейеса оставался и куда более важный резон. Он и правда мог только гадать, как его встретят летящие.

Большое Магелланово Облако не просто так маячило далёким звёздным островом в горячей пустоте на самом краю локального войда, оно было домом для древней и могучей расы, которая уже столько раз всем своим видом давала понять, что вовсе не жаждет видеть у себя пришлых гостей. Тсауни ни разу не приглашали ни ирнов, ни тем более людей посетить собственные миры. Ни разу они, впрочем, явно в этом и не отказывали, попросту раз за разом оставляя этот вопрос за скобками, поскольку ни один террианский крафт, как и весь космический флот ирнов, оставался банально не способен преодолеть огромное расстояние между галактиками. Для ПЛК или «валькирий» это было невозможно. Другое дело — их дарёные «Лебеди».

Сколько Рейес ни копался в доступных ему архивах, он так и не сумел найти явного к тому запрета, но всё равно до самого конца опасался взаимонепонимания вплоть до прямой конфронтации. И вот тут ему донельзя пригодилась бы помощь Воина.

Цукат снова, как там, на Старой Терре, сделался щитом и мечом в руках Рейеса.

Теперь молитесь, чтобы ни то, ни другое на деле не понадобилось.

Впрочем, глядя на пасторальную бело-голубую сферу чужого мира, невозможно было и помыслить о том, что на них уже нацелилась вся наличная орбитальная группировка Сиерика, родного мира Симаха Нуари.

По гемисфере как ни в чём не бывало скользили транспаранты пассажирских кораблей и орбитальных грузовиков, несколько достаточно скромных для столь населённой суперземли транзитных платформ не проявляли ни малейшего интереса к их здесь внезапному появлению, и даже местные навигаторы обменивались с их «Лебедем» лишь дежурными фразами, вежливо предлагая оставаться на высокой орбите до уточнения деталей маршрута.

Рейесу со временем весь этот расслабленный щебет, царящий в навигационных каналах и механически переводимый на линия́ силами бортового квола, поневоле начинал казаться затишьем перед бурей. Слишком много вопросов накопилось между артманами и летящим светом, слишком мало прямого общения происходило между двумя расами за более чем шестьсот стандартолет (или, в местных единицах, больше двенадцати сотен сезонов) с момента их первого контакта.

Или это им лишь так казалось? Быть может, все эти местечковые бодания с чужими цивилизациями — не более чем плод больного воображения, мания величия юной расы, решившей с чего-то однажды, что вокруг её злосчастных страданий вертится вся окружающая вселенная. Кто вообще сказал, что они все хоть сколько-нибудь важны для гордых Тсауни? Помешанный на артманах соорн-инфарх? Несчастный служенаблюдатель Илиа Фейи? Оба несомненно были слишком увлечены делами чужой галактики. Но кто сказал, что в Большом Гнезде про них вообще хоть у кого-то болит пернатая башка?

Рейес вспомнил внезапно, как нуль-капитул-тетрарх Оммы в частном разговоре однажды жаловался ему, как его многочисленные депеши, непрерывно отправляемые на родину, упорно оставались без ответа. Потому что дома не хотели мешать объективным наблюдениям своей далёкой, предвзятой и расфокусированной точкой зрения? Или же несчастную птицу просто забыли, махнув на неё крылом. В конце концов, там рядом с ним где-то по-прежнему мается Симах Нуари, пусть он его и утешает.

С другой стороны, а какое Рейесу дело до чужой забывчивости или даже преступной недальновидности? Он сюда рвался через горнило Войда не ради исправления чьих-то ошибок и уж точно не ради привлечения чужинского внимания к своей расе или даже к собственной персоне.

Он прибыл сюда с предупреждением куда более грозным, чем то Предупреждение, что когда-то ему пришлось доставить на Старую Терру, именуемую в ту давнюю пору ещё попросту Землей. Послание то ему доставил вовсе не пропустивший назначенное рандеву Симах Нуари, а вполне террианские Хранители, чего Рейес в своей текущей инкарнации вовсе не помнил, не положено, но вот текст Предупреждения на Старой Терре до сих пор помнили наизусть все оставшиеся там панбиологи.

Оно было о том, что Земля обречена, и что погибель её уже нацелилась на свою жертву, и что Железная армада будет повержена лишь при помощи союзника извне.

Какая чушь. Большой Цикл оказался фикцией, глупой шуткой спятивших носителей искры из далёкого будущего.

Сегодня Рейес стоял на пороге одного из центральных миров Тсауни с посланием не из будущего, но из прошлого.

Он пришёл рассказать, что на самом деле натворил Симах Нуари.

Он пришёл объяснить, к чему это теперь неизбежно приведёт.

И он впервые в человеческой истории пришёл не просить помощи, но предложить её.

И ему было плевать, собирается ли его тут хоть кто-нибудь слушать.

Он заставит себя услышать любой ценой.

Именно затем ему здесь понадобилась дубина войны по кличке Цукат.

Иногда звёзды на чёрных небесах живых миров складываются так, что тебе становится куда важнее попросту быть услышанным, нежели быть до конца понятым.

О, тогда, почти восемьсот террианских лет назад, Ромул совершенно не был услышан. Как не был и понят. Лишь гибель Матери и кромешный ад Бомбардировки после разрушения Цереры заставили людей к нему прислушаться. Но было уже поздно.

Сегодня он не допустит подобной ошибки.

Ну же, Цукат, действуй!

Но случилось иное. Не принялись мигать на гемисфере тревожные транспаранты, не взревели самопроизвольно маршевые генераторы взятого под внешний контроль «Лебедя», не потянулись к непрошеному гостю релятивистские стрэнглеты и пучки вырвавшейся из оков конфайнмента кварк-глюонной плазмы.

Напротив. В тишине рубки раздался мелодичный голос, столь разительно отличающийся и от птичьего чириканья в навигационных каналах за бортом, и от топорного их перевода бортовым кволом.

Голос этот будто проистекал отовсюду вокруг и одновременно ниоткуда, возникая даже не непосредственно в чумной голове Рейеса, а как будто просачиваясь понемногу из его забытых воспоминаний, знакомый и чуждый, пугающий и прекрасный одновременно.

И не говорил он ни на одном из известных Рейесу языков, полузабытых террианских или новых галактических, но словно бы разом впитывал их все, играя на тонких семантических гранях одного и того же слова или понятия на всём множестве людских наречий, существовавших ранее или которые ещё только могут быть придуманы впредь.

Голос этот говорил непосредственно со всем языковым и символьным комплексом человеческого мозга — угловой извилиной, затылочной и височной долей, слуховой и префронтальной корой, зонами Брока и Вернике — буквально каждым нейроном, начиная с моторных функций артикуляции по нейронные сети, отвечающие за манипулирование математическими абстракциями.

Так, должно быть, рядовой житель Земли воспринимал ту первую Песню Глубин, что Ромул некогда спел на могиле Матери, едва вернувшись с несостоявшегося космического рандеву с летящими.

Рейес кивнул себе, машинально группируясь словно в ожидании страшного удара.

Ему, Избранному Земли, были не страшны чужие Песни. Но теперь стало понятно, что летящие восприняли его всерьёз. И первыми решились начать диалог.

То, что неведомый собеседник предполагал именно полноценный диалог, а не испытывал терпение Рейеса подспудной манипуляцией «мясным», а потому заведомо увечным и слабым интеллектом артмана, можно было легко догадаться уже по первым нотам раздававшегося вокруг мелодичного перелива обертонов и смысловых оттенков. Рейес помнил, как на самом деле звучит истинна Песня Глубин, чтобы ни с чем её уже не спутать.

Не тот грубый костыль, что вбивали в голову собственной паствы Цукат и его товарищи по Конклаву Воинов, не манипулятивное использование тоски по утерянному дому, не топорную политинформацию, склёпывающую воедино разбросанное среди звёзд человечество, синхронизируя тем самым миллиарды единичных сознаний и воль в монолитный кулак, который по итогу становился способен сражаться в Бойне Тысячелетия или возводить с нуля Семь Миров.

Та истинная Песня Глубин, что прозвучала когда-то на Земле голосами Ромула и его Соратников, была не такой. Она была горьким плачем о потерянном рае, о безвременной погибели Матери, заранее горюя не только о прошлых, но и будущих потерях на долгом и трудном пути в Вечность.

И тот голос, что чудился теперь Рейесу, голос призрачный и явный, он не звучал молотком, вбивающим гвозди в чужую тупую башку, он был нежным, осторожным.

А ещё он был задорным.

Не таким в смутных ожиданиях Рейеса должен был греметь голос родного мира всесильного спасителя, надменного соорн-инфарха. Не так звучал бы, по здравом размышлении, и призыв самой ненавидимой из дружественных человечеству народов, расы гордецов и строптивцев, воинственных птах летящего света Тсауни.

Но если подумать как следует, артманы и сами были не подарок, сами те ещё гордецы и строптивцы, как знать, не приписывают ли они сами всю дорогу чужим существам собственные цели и устремления, собственные слабости и недостатки?

Рейес слушал перезвон чужой Песни и никак не мог поверить услышанному.

Обернувшись на Цуката с немым вопросом, он был ещё больше ошеломлён увиденным.

Могутный Воин, который, кажется, вовсе не был способен на простые человеческие эмоции, стоял теперь столбом посреди рубки «Лебедя», стоял и плакал. Крупные детские слёзы текли по его твердокаменным скулам ручьями, тотчас исчезая за вырезом белоснежного кабинсьюта. Цукат, малыш, что с тобой? Ужели ты вспомнил внезапно, с чего мы начинали, какие планы строили, с каким оптимизмом глядели вдаль? Рано ты расчувствовался, старик, это ещё только увертюра к сегодняшней пьесе, уж ты можешь мне поверить.

Рейес, кажется, начал понемногу догадываться о том, почему летящие начали с подобного светлого, оптимистичного пассажа. Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко.

Тем самым они напоминали Рейесу о том, что невозможно забыть, о высоких идеалах объективного сенситивизма, которые для любой расы во все времена гласили, что разум изначально рождён идти против могучей, всеразрушающей силы вселенской энтропии, против предопределённости стрелы времени, против непоколебимых законов возрастания первозданного хаоса.

Мы, разумные существа, обречены быть оптимистами. Мы и есть — воплощённый оптимизм, само наше существование является веским аргументом, если не прямым доказательством того, что вселенная вовсе не обречена на полный распад до состояния однородной квантовой пены и всеобщую квантовую запутанность горизонта событий.

Разум способен сам себя достать за волосы с самого дна самого что ни на есть глубокого колодца небытия. Достать, чтобы в итоге возродиться на новом плане реальности, пусть это будут лишь когерентные флуктуации очередного инфлатона, распадающегося пузырями новых вселенных.

Что такое обетованная им всем Вечность, если не такая вновь рождённая реальность, продукт жизнедеятельности каждого разумного существа и, одновременно, далёкое эхо погибшей, нет, убитой ими Матери. Подумав так, Рейес тотчас нахмурился. Нет, так не пойдёт. Он не позволит запутать себя далёкими абстракциями, он пришёл говорить с летящими о куда более близких и потому заведомо более зловещих перспективах. О том, что случится не в отдалённом будущем, но совсем скоро, о той беде, что буквально стучится в эти дни в ходящую ходуном стену Барьера, стену, которую летящие почитали до сих пор за нечто незыблемое.

И потому Рейес взял слово таким образом, чтобы незримый собеседник там, внизу, сразу понял всю серьёзность предстоящего разговора.

Вцепившись в железный локоть Цуката, Рейес с такой яростью, коротким злым крюком саданул того под дых, чем разом отбил у Воина всякую сентиментальность.

На собственную Песню Глубин Рейес пока ещё не был способен. Но Цукат ему поможет. Смотри мне в глаза, пёс, смотри и повторяй за мной.

Рейес не расстилал вокруг себя просторы возделанных полей и не живописал кристально-чистые голубые небеса напоённых жизнью далёких миров. Он сюда пришёл не спорить об оттенках вечерних гроз и летящих по воле ветра лепестков весеннего цвета. Райские кущи для всякого кислородно-водяного разумного существа выглядят примерно одинаково. Это банально. Это не интересно. Куда важнее тут не общие места и даже не оттенки различий, а тот скорбный путь, что приведёт к этим кущам.

Об этом и поговорим.

Рейес был лаконичен в своей образной палитре.

В его вселенной не светили солнца, не лилась вода, не пели прекрасные голоса, порождаемый им нарратив был соткан из черноты ночи, ледяного света далёких квазаров, гладких колебаний вселенских магнитных линий и едва заметного шёпота главных мод реликтового излучения — древнего эха изначальных акустических осцилляций эпохи великой рекомбинации, когда свет был отделён от барионной материи, а наблюдаемая Вселенная сделалась прозрачной, как слеза.

Грандиозная пустота Войда была населена с тех пор лишь мечущимися в горячечном бреду течениями миллионноградусной первичной плазмы, порождениями ранних эпох этой Вселенной. Плазмоиды были базово неустойчивы, постоянно рождаясь и тут же исчезая во мраке вечной ночи. Их время жизни составляло порой лишь десятки микросекунд, но, великие числом, они могли себе позволить столь высокую сменяемость поколений во имя достижения главной цели — сами кубические гигапарсеки пустого пространства будто работали титаническим абаком, механически перебирающим все возможные комбинации полевых структур на протяжение десятка миллиардов террианских стандартолет. Однажды была найдена полевая свёртка, которая была достаточно стабильной, чтобы суметь накопить достаточно энергии для собственной репликации. Затем структура плазмоидов начала усложняться, расти, стабилизироваться во времени и пространстве, образовывать всё новые вторичные и третичные полевые структуры, повышать вариативность свёрток, эффективность фильтрации и накопления энергии. Спустя миллиарды лет некоторые из плазмоидов обрели нечто вроде квазисознания, начав с жадностью осваивать окружающую вселенную в поисках новых источников информации и энергии.

Для этого у них была масса времени, поскольку самые продвинутые из плазмоидов уже не нуждались в постоянном митозе, они и без того были достаточно стабильны, чтобы существовать в пустоте Войда как единое целое миллионами лет к ряду. Однажды внимание некоторых из них, решившихся на подобное путешествие, привлекли далёкие звёздные острова, свивавшиеся в грандиозные спирали по краям Войда. Там привычным к пустоте и стабильности плазмоидам поначалу приходилось несладко — слишком холодно, слишком горячо, слишком плотно, слишком непривычные источники энергии, слишком сложная физика. И самое главное — там само время двигалось тут невероятно быстротечным образом, только присмотришься к какой-нибудь звёздочке поярче, как она уже или прогорела дотла, или унеслась вдаль по воле главной местной действующей силы — топологической гравитации искривлённого пространства.

Однако именно новые условия позволили плазмоидам ускорить свой прогресс. Поколения, что раньше сменялись за миллионы лет, теперь оборачивались за сотни тысяч, плазмоиды уплотнились, измельчали, стали умнее, быстрее, привычнее к здешним энергиям и местному течению времени. А ещё они нашли для себя вожделенный предмет для изучения — сначала живых, а потом и разумных существ. Изучения, опеки или, если хотите, своего рода информационного паразитизма.

Некоторые плазмоиды, которых к тому времени правильнее стало называть искрами, остановились на планетарных масштабах, вплетаясь в магнитные линии целых миров и звёздных систем, другие же, напротив, поселялись на время в телах отдельных разумных особей, обретая таким образом способность видеть не зримое, ощущать неощутимое и понимать непонятное.

Так случившиеся поблизости от локальных войдов разумные расы обрели своих Избранных. Людей, ставших носителем дара и проклятия стоять между миром живого и квазиживого, между колебаниями полей и солнечного ветра и житейскими проблемами полудиких охотников и собирателей, понятия не имеющих, отчего в небе горят далёкие звёзды.

Началась эпоха великого объединения — потомков древних полевых структур из бездны Войда и миллиардолетней химической эволюции порождений трёх поколений сверхновых, обогативших звёздные острова галактик химическими элементами тяжелее гелия и позволивших начаться новому процессу эволюционного отбора, на этот раз не полевого, а биологического, результаты которого однажды должны были вновь осознать себя, вновь обрести способность накапливать энергию космических течений и вновь начать осваивать некогда покинутый ими космос.

Собеседник скучающе кивал. Да, мы рады, что вы тоже, наши далёкие братья, достигли той степени развития, при котором носители искры могут вспомнить о том, для каких свершений они были рождены пред светом далёких квазаров.

Вы, чванливые слепцы, забыли собственную историю, тут же нанёс свой новый хладнокровный удар Рейес.

Отставив прочь знакомые по чужой Песне пасторальные миры, он начал крупными мазками живописать образные иллюстрации того, что мог навскидку вспомнить.

Жизнь — куда разнообразнее любых пустотных полевых всплесков, даже самые сложные плазмоидные свёртки не могут и близко подойти к той невероятной вариативности, на которую способна химическая жизнь во всех её возможных проявлениях.

Азотные метакристаллы ядер холодных юпитеров, богатейшие обменные процессы атмосфер блуждающих бурых карликов, криогенные углеводородные моря метановых суперземель, первичный абиогенез комет и астероидов, все эти живые миры так или иначе посещались искрами, и по мере появления всё более экзотических проявлений жизни на просторах Ланиакеи наши с вами искры будут сталкиваться со всё более и более далёкими собратьями, и контакт их между собой, и так непростой, со временем неминуемо станет куда более полон противоречиями и конфликтами, чем мы наблюдаем теперь.

Ничего, убаюкивал голос, мы справимся, разум универсален в своём стремлении к упорядочиванию, эта общность всевечна и неизбежна.

А вот и нет.

Рейес снова завернулся в саван вечной ночи, которую ультрарелятивистская частица, выпущенная на волю джетом далёкого квазара, могла без единого обмена состояниями пересечь по диагонали, едва отклоняемая от курса колебаниями топологии Войда. Там как будто больше никого не было. Разбежались потомки первичных плазмоидов, растеклись ближе к сгусткам галактических стен облака ионизированного водорода, даже вездесущие силовые линии магнитных полей постепенно затихли, статичные и замкнутые сами на себя. Казалось, по мере того, как барионная материя усложнялась и взрослела, пустота Войда окончательно вымерла, безжизненная и голодная.

Вы забыли собственную историю, пока те из вас, что прибились к далёким звёздным островам, обретали новую жизнь в плотных атмосферах звёзд и планет, оставшаяся в недрах Войда плазмоидная популяция в поисках спасения от неминуемо грядущего Великого Разрыва ускоренно растаскиваемой космологической инфляцией пустоты нашла себе выход в обратном отборе — с каждым новым миллионом лет вдали от молодых источников энергии они росли, сливаясь воедино, упрощаясь, понемногу застывая и научаясь отбирать у этой жадной Вселенной каждую частицу, каждый квант, каждый бит.

И они в этом вполне преуспели.

Титанические полевые конструкты диаметром в сотни килопарсек вовсе не уснули. Они даже и не собирались засыпать. Поглотившие мириады своих предшественников, впитавшие весь их наблюдательный опыт, они неминуемо возжелали повторить тот эксперимент, что некогда породил наши искры.

За одним лишь исключением. Если наши искры мужали вместе с людьми, учились вместе с ними, обретали сознание вместе с ними, то чудовища Войда ещё даже не поняли, с чем им придется иметь дело. Не с источниками энергии, а с источниками негативной энтропии, той самой, что противна самой природе Войда. Войду и населявшим его монстрам плевать на жизнь как таковую. Они попросту голодны.

И они уже здесь, с нами. Первобытные. Могучие. Беспощадные. Не понимающие ни черта космачьего в том, что здесь происходит, способные только поглощать и разрушать.

Человечество, как и Тсауни, давно задумывалось о загадочном молчании Вселенной.

Почему мы никого не слышим? Но только лишь нам, Избранным наших рас, достало сил и возможностей искры задуматься над тем, насколько же безжалостна в действительности космическая ночь и насколько мёртвая в ней царит тишина.

Мы с вами — лишь искорка в звёздном водопаде Ланиакеи, бесконечно падающей на Великий Аттрактор и бесконечно же от него отдаляющейся. Но сотня тысяч галактик не может молчать. Это попросту статистически невозможно. Барьеры, которыми не без помощи летящих окружили себя ирны и люди, полыхают в самоподобном квантовом вареве дипа подобно древним квазарам во всей их юной красе времён Космического Полудня. Но где подобные им сигналы извне?

Вы, должно быть, решили, что остальная наблюдаемая нами Вселенная ещё попросту не доросла до космической экспансии. Или ей в действительности не нужны Барьеры. Или же они попросту слишком опасаются чудищ из недр Войда, которых мы так неосторожно привлекли к себе своими прыжками и ужимками.

Но я думаю всё куда проще. Там попросту ничего нет. Но не потому что «ещё нет», а потому что «уже нет».

Пока не доказано обратное, предлагаю считать всю остальную окрестность Войда уже совершенно поглощённой чудовищами из его глубин.

А теперь вспомните, что послужило отправной точкой нашему путешествию, тем более что вы вполне осведомлены об этом от ваших служенаблюдателей.

Рейес через силу отпустил локоть Цуката. Бедный собакен, его и правда было жаль, на вид Воин в тот миг выглядел побитой дворнягой, тем более несчастной, что та совершенно не понимала, за что, за какие грехи, ей досталась подобная незавидная участь, против собственной воли работать живым матюгальником.

Потрепав парня ободряюще по плечу, ну же, ты сильный, ты справишься, Рейес отошёл в сторонку сделать глоток воды.

Ответом ему было молчание.

Невидимый собеседник, кто бы он ни был, предпочёл не рваться в бой с пламенными опровержениями. Что же, значит, и правда оказался неглуп. Тем более что по хитрому прищуру Рейеса только слепой бы не догадался, что на этом аргументы его отнюдь не исчерпаны, и в рукаве у космического шулера ещё завалялась пара тузов. Рейес был уверен, что за ним сейчас пристально наблюдают, но даже не скрывал кривой ухмылки. Более того, он самым нахальным образом рассчитывал на то, что летящие видят не только то, что происходит теперь в рубке «Лебедя», не только этот камерный спектакль, что только что был ими двоими разыгран.

Им наверняка было доступно для ознакомления всё то, что здесь происходило с самого его отлёта на Пероснежие из Большого Гнезда более двух тысяч сезонов назад, когда Рейес ещё не был Рейесом, более того, когда он ещё не был даже Ромулом.

Итак, ну же. Летящий свет, ваш ход.

И тогда голос раздался вновь.

На этот раз порождаемые ими образы были чёткими и конкретными. Придерживайтесь текущей орбиты, разблокируйте шлюз, к вам приближается посланник летящего света Тсауни.

С этого надо было начинать.

Рейес понимал, зачем пернатым понадобилась Песня Глубин.

Они с самого начала неверно оценили ту цель, с которой непрошеные гости пересекли бездонную пропасть между галактиками. Покуда они всё ещё пребывали в плену былых иллюзий, им по-прежнему грезился тот далёкий, безнадёжно сорванный первый контакт, цель которого — установление первого шаткого мостика взаимопонимания между двумя далёкими расами.

Но формальная биологическая кладистика от мезомицетозоев к билатериям не разделяет нас настолько, и лежащая между нами космическая пропасть не так уж на поверку непреодолима, в отличие от того банального факта, что мы исходно, базово, фундаментально, онтологически не равны. Не получится равный диалог между спасённым и спасителем, между рождённым летать и вынужденным ползать.

Тут никакими песнями не поможешь.

Однако Рейес пришёл с посланием, которое сделает их, наконец, равными.

Хотят этого летящие или нет.

И они осознали его, разом прекратив весь этот затянувшийся фарс. На этот раз они не будут нравоучать, спасать, увещевать и воспитывать. Они будут говорить, как говорят друг с другом не искры, но обычные живые существа, едва способные вырваться из привычной им атмосферы тёплых живых миров. Говорить, ругаясь и костеря собеседника налево и направо.

В рубке «Лебедя» раздался переливчатый сигнал, это бортовой квол приглашал их на шлюзовую палубу. Смешно, Рейесу вдруг вспомнилось, как чертыхающийся через слово Цзинь Цзиюнь рассказывал однажды, в каком плачевном виде провёл первые сутки на борту у Илиа Фейи. Да уж, как ни подмывало Рейеса повторить этот глупый акт показного превосходства хозяина над гостем, на этот раз постараемся без этого обойтись. Под перезвон контрольных колец в тамбур-лифте началась экстренная санобработка, а по стенам переходной галереи полились пенящиеся струи дезинфектанта. Повысим, пожалуй, уровень кислорода до ста процентов и немного сбавим давление. Вот так. Всё готово к торжественному приёму.

«Лебедь» едва заметно качнулся, выравнивая остаточный импульс. Рейес и Воин парой каменных изваяний застыли перед переходной мембраной, готовые ко всему.

И всё-таки они были не готовы.

Протиснувшееся к ним существо ничуть не походило на тех летящих, которых они видели вживую или на старых эрвэграфиях.

Покрытые залысинами и тяжами, вечно укутанные в перьевые хламиды, те выглядели изломанными, будто скрученными артритом стариками, лишёнными крылий, только вечно краснеющий рострум выделялся из этого биококона, намертво прикрученного к своей механической бипедальной опоре. И роста они все были если и высокого, то лишь на земной взгляд — ну, метра два с половиной в холке, общая масса всей тушки максимум килограмм пятьдесят живого веса.

К ним же из переходника сунулось подпирающее трёхметровый потолок чудо на длинных ходулях, волоча при этом длинные маховые пинны по ребристому металлическому полу. Выпрямиться их гость здесь бы ни в коем случае не смог, даже если бы очень захотел. Ему приходилось изо всех сил пригибаться, лишь бы не шаркать пучком затылочного гребня по покуда ещё мокрому от санобработки потолку.

А ещё — перед ними был совсем птенец.

Это было заметно по едва прорезавшемуся оперению тонкой шеи, по заметным прорехам неплотной покуда ещё гребёнке хвостовых пинн, по нелепо торчащей как попало младенческой опушке, по неловко прячущимся тонким, ещё недостаточно кератизированным дактилям. Даже фирменный рострум летящих выглядел у их гостя сущим недоразумением — тонкий, полупрозрачный, будто пластиковый, весь пульсирующий прожилками артерий и вен.

Они прислали к артманам неуклюжего слётка, едва покинувшего гнездо.

— Прошу прощения за столь запоздалый визит. Моё тело и разум были сформированы в жуткой спешке, однако эта спешка, как я вижу, была совершенно оправдана. Давайте знакомиться, меня зовут Отоне Синту, я счастлива, буду вашим гидом на Сиерике. Добро пожаловать в Большое Гнездо, комфортен ли был ваш путь от Пероснежия?

Рейес минуту хлопал глазами, пытаясь сообразить, что происходит.

— Зовите меня Рейес, я панбиолог, заранее прошу прощения за столь странный вопрос, но почему вы…

— Настолько свободно говорю на вашем линия́, «языке матерей»? Это было частью моей евгенической программы, мы, летящие, способны достаточно глубоко менять свой митоз на стадии овуса, чтобы в значительной степени подготовиться к необходимым для нашего полноценного общения вокальным упражнениям. Как, впрочем, и освоить на стадии созревания самые популярные у вас языки. Поверьте мне, это меня ничуть не затруднило.

Всё это какое-то чудовищное недоразумение, с тоской в глазах обернулся на Цуката Рейес, ища у того хоть какой-нибудь поддержки. Но дурак лишь смотрел на него со своей обычной собачьей преданностью и всё ждал команды. Скажут — вцепится трёпаной Тутте Карлссон в глотку, только пинны полетят, скажут — будет дружить с ней до гроба, даже машущий полёт попробует за компанию.

Отвратительно. Невообразимо. Бессмыслица какая-то.

Они спешили сюда обустраивать звёздные войны, но на выходе получился «Рыжий, честный, влюблённый», древняя детская сказка о романтической дружбе между лисом и курицей.

Рассказать кому — не поверят. Осталось понять, кто из них троих лис.

Рейес уже набрал было в грудь воздуха, чтобы ляпнуть какую-то возмутительную артманскую чушь, за которую ему потом будет стыдно, но так на полдороге и застыл с открытым ртом.

Голос, тот самый голос, с которым они вдвоём наперебой пели свою Песню Глубин, он на самом деле никуда не уходил, он всё так же был здесь, с ними, на этом самом корабле.

Рейес буквально вцепился глазами в Отоне Синту, кем бы она там ни была, продуктом евгеники летящих или попросту големом во плоти, но уж точно она не была неуклюжим голенастым слётком, у которого ещё первые пинны не обсохли. Это тело было лишь носителем, или, скорее всего, эффектором той искры, чей голос звучал на этом корабле, а также простирался на мегаметры вокруг их «Лебедя».

— Я вижу, у вас ко мне накопилась масса вопросов, коллега Рейес, — вновь зажурчал мелодичный птичий щебет, невероятно ловко складывающийся при этом в грубые артманские слова, — и у нас для этого, поверьте, будет ещё масса времени. Однако я поспешу ответить на главный из них, имеет ли моя личность какое-то отношение к отправке в Пероснежие экспедиции Симаха Нуари, соорн-инфарха Сиерика, на орбите которого мы сейчас находимся. Постараюсь быть краткой — и да, и нет. С одной стороны присущая мне искра, как вы успели заметить, наверняка была свидетелем этих уже достаточно отдалённых от текущего момента событий, но с другой стороны — и это самое главное — она, разумеется, в точности помнит все обстоятельства формирования той экспедиции, все те споры, которые ей предшествовали, и те проклятия, которые неслись ей вослед.

Рейес немного неуверенно кивнул. К чему она клонит?

— Однако поскольку в текущей инкарнации я являюсь полноправным Хранителем Вечности летящего света Тсауни, то уполномочена заявить, что консенсусным мнением среди летящих и в особенности Совета Хранителей является полное согласие с тем фактом, что экспедиция Симаха Нуари была поистине неизбежна, без этого мы бы тоже в итоге оказались совершенно слепы, однако последствия подобного решения неминуемо привели бы в итоге к гибели обеих наших рас.

Вот и славно. С этого и начнём. Рейес поднатужился и выдал свою главную на сегодня домашнюю заготовку.

— Хорошо, в таком случае я вас несомненно обрадую. Вскоре вы снова прозреете. И вы, Хранители, и весь ваш летящий свет.

Глава I. Унитарность (часть 9)

Звёздчатым многогранникам не было числа. Они шли и шли, пассивные, немые, непроглядно-чёрные. Чем-то они до боли напоминали боевые террианские корабли, могучие первторанги, такие же ребристые, бескомпромиссно-утилитарные, разве что утилитарность эта лишь издали могла казаться плодом общей задачи, успешной коэволюции, параллельной работы инженерной мысли, единства универсальных геометрических законов этой вселенной.

Так не более чем казалось.

Если тяжеловесная грация террианских ПЛК была плодом неуклюжей попытки человеческих инженеров минимизировать статистический всплеск при обратном проецировании в субсвет, когда каждый крафт, проходящий файервол между дипом и физикой, пытался по возможности оттянуть неизбежный огненный барраж со стороны мстительного горизонта событий, то эти твари никогда и не собирались покидать субсвет, совершая разве что пассивные прыжки Сасскинда, ограниченные сверху логарифмом произведения массы на расстояние и неминуемо погружавшие тебя на выходе в глубокую заморозку, тем самым обрекая на обращение в лёгкую добычу перехватчиков противника.

Так людьми и была одержана победа в Бойне Тысячелетия. Активные прыжки Виттена позволяли им перехватывать рейдеры врага на противоположной стороне межзвёздного моста в момент максимальной уязвимости обездвиженного противника, однако та победа на поверку оказалась лишь призраком, умело наведённым миражом, заставившим человечество расслабиться, занимаясь строительством, а не войной, регулярной экспансией вместо безудержного размножения в пределах Семи Миров, которые было бы так удобно оборонять в случае непредвиденной атаки.

Человечество не учло одной простой возможности. Прямым ходом через тягучий медлительный субсвет в непроглядной черноте космической ночи незаметно подойти вплотную к самым границам Барьера, после чего единственным прыжком оказаться на пороге сотен и сотен беспомощных внутренних миров.

Звёздчатые многогранники были спроектированы не для успешного штурма шестимерного самоподобного топологического пространства, они были созданы таковыми исключительно с целью как можно дольше оставаться незаметными здесь и сейчас, пока они на полной скорости и на холостом ходу рвутся навстречу своей цели.

Выглядели рейдеры при этом со стороны сплошным, безжизненным, навсегда покинутым своими создателями конвейером смерти. Последнее утверждение было верным и неверным одновременно. Их неведомые создатели в действительности если и сохранились в каком-то уголке этой беспощадной галактики, то человечеству они с тех пор так и оставались неизвестны, однако что-то от них ещё жило в недрах ку-тронных мозгов Железной армады. Некое слабое, но неудержимое эхо — непреодолимая, беспощадная и бессмысленная ненависть к разумной жизни как таковой.

Детали и причины этой высшей инструкции были сокрыты от людей, поскольку никому из террианских белохалатников ещё не удалось перемолвиться с врагом даже словечком, ни единого осмысленного сигнала машины за всё время этой молчаливой войны так в сторону террианских крафтов и не отправили. Любые попытки контакта — добровольного или принудительного — были проигнорированы, обездвиженные или загнанные в ловушку машины целеустремлённо и деловито самоуничтожались, вновь и вновь настойчиво припоминая обречённому человечеству о заветах Ромула, раз и навсегда заповедавшего людям никогда не строить разумные машины, ограничиваясь впредь лишь глупыми механическими уродцами кволов.

Война же, война покуда так и шла — с тех самых времён, как люди ещё не покинули Старую Терру, минуя катастрофу Бомбардировки, сквозь ужас Века Вне, и вот теперь, пять сотен стандартолет после возведения Цепи, всё так же и продолжается, без перерыва на сон, еду, страх и ненависть.

Машинам же эти человеческие эмоции и вовсе не были знакомы. Они покорно текли чёрной рекой через весь Сектор Сайриз навстречу ничего не подозревающему противнику, чтобы покарать того за беспечность.

Впрочем, не на тех напали.

В эту игру можно играть и вдвоём.

Точка рандеву, вот уже почти семь субъективных лет назад походя превращённая рейдерами врага в рэк, и с тех пор всё так же заваленная миллионами тонн беспомощно разлетающихся по окрестностям осколков армопласта, оказалась прекрасным полигоном для тактических игр, всё как учили в Академии. Симулируй активность и создавай помехи в другом секторе, отвлекая внимание противника от своего настоящего положения, мимикрируй под неактивный обломок, чтобы обмануть сенсоры врага, ловко скрывайся в хаосе дебриса, внедряйся в строй чужих сторожевых рейдеров, используй их собственные активные действия как щит, чтобы не выделяться в поле зрения машин. Ну, а когда терпение Армады лопнет (что бы это состояние ни означало для её ку-тронной начинки) и та начнёт, разочаровавшись в собственной способности отследить юркую цель, вести тактический заградительный огонь по площадям, тут уже и тебе настанет пора действовать активно.

Не открывать встречный огонь, спасбот к подобному был не приспособлен, но постепенно, короткими рывками смещаться в сторону от основного строя, чтобы однажды тихо ускользнуть из космаческого капкана. А заодно подобрать по дороге кое-кого знакомого.

Любопытно, что за прошедшие годы они больше так ни разу и не слышали друг друга. Две одиноких души в черноте пространства. Единственный короткий обмен репликами в трещавшем помехами аналоговом аварийном канале связи, а затем молчок. Его в тот раз походя обозвали придурком и велели заткнуться. Поделом. С тех пор они ни разу не имели возможности даже коротко поговорить. Им и так приходилось каждый раз ходить по грани, скользя из тени в тень очередного обломка. Не до жиру, лишний раз рискуя засветиться на радарах врага, мечтать о вольнотрёпе. Однако он по-прежнему был там, белая точка, едва заметный транспарант на гемисфере, тщательно отслеживаемый с каждым маневром, с каждым рывком, каждую секунду тихого выжидательного вальса среди трупов твоих боевых товарищей.

Для него сразу стало очевидно, что в одиночку он уходить не станет. Сварливый голос на том конце канала по всей видимости был обездвижен внутри биокапсулы, намертво вмороженной в бесполезный кусок гетеростали погибшего крафта. Судя по показаниям гемисферы спасбота, кусок достаточно небольшой, чтобы его можно было спокойно утащить с собой. Только бы к нему суметь подобраться. Путь этот занял в итоге почти субъективный год без перерыва на сон, но в итоге внешние захваты намертво вцепились в безвольно колыхавшиеся в микрограве пучки измочаленных коммуникаций. К сожалению, ни один из бережно перебираемых световодов всё так же не отвечал на сигналы. Наладить прямую связь в обход аварийного радиоканала так и не удалось, насупленное молчание продолжалось.

Жаль, ведь так много оставалось незаданных вопросов, неполученных на них ответов. Нет ли какой инфы о судьбе второго спасбота? Оставались ли тут на рэке ещё выжившие? Да и сам этот сварливый голос на том конце срывающегося аварийного радиоканала — не почудился ли он в печальном полубреду?

Нет, отставить, он был там, и он всё ещё оставался там. Ждал своего часа, чтобы снова обругать последними космаческими словами. Ну и хорошо, значит, ещё подождёт. Сам дурак.

Дальше им двоим предстояло пройти долгий и напряжённый совместный путь от самого ядра обломков к периферии рэка, постоянно рискуя вновь привлечь к себе ненужное внимание. А они уж неоднократно воочию наблюдали, чем подобное внимание сторожевиков быстро заканчивается.

Рой обломков вздрагивал ударной волной детонации, вновь и вновь разлетаясь дробящейся шрапнелью, брызгами раскалённого армопласта, кромсающими рэк диагональными дисками Маха. Здесь не было даже формальной атмосферы, если какие-то летучие вещества и выделялись поначалу из разорванных коммуникаций, то они давно унеслись прочь отдельными молекулами или же осели изморозью на рваных ранах того, что осталось от уничтоженного здесь первторанга, даже название которого в истории, увы, не сохранилось. Однако детонация случайного кинетического снаряда была вполне способна вдохнуть новую жизнь в космическую могилу рэка. Всё как обычно в их деле. Опасность и возможность в одном. Каждый раз после подобной встряски они прорывались к периферии ещё на пару мегаметров, неузнанные и неуязвимые. Ещё несколько шагов на пути к заветной свободе.

Что-то одно должно было закончиться первым.

Запасы систем жизнеобеспечения чудом выжившего спасбота, везение его погорелого экипажа, упорство и терпение без устали сканирующего рэк врага или же попросту сам враг, не мог же его поток тянуться и тянуться бесконечно.

Эта размеренная поступь плывущих и плывущих мимо них чёрных звёздчатых многогранников пугала не своей смертельно опасной огневой мощью — на холостом ходу рейдеры вряд ли могли произвести на кого-нибудь достаточное впечатление, пока тебя не атакуют, когда по тебе не ведут огонь, человек склонен скорее подспудно преуменьшать опасность, за годы же столь тесного соседства с врагом и вовсе немудрено привыкнуть к нему, полагая скорее деталью пейзажа, частью дикой космаческой природы, безумным элементом естественного ландшафта их многострадальной Галактики. Однако стоило лишь подумать, что возможно это и правда — лишь лента конвейера, и на том, дальнем её конце попросту стоит обыкновенный завод по производству чёрной смерти, и всё то, что они тут наблюдают проплывающим мимо строем — это лишь обыденный выход производства единственного сборочного цеха. На вход подаём поток тральщиков, волочащих за собой астероиды спектрального класса M, на выходе получаем готовые к бою рейдеры врага.

И вот эта мысль пугала куда больше всяких рассуждений о суммарной огневой мощи увиденного за все эти годы. Она означала, что конца этому потоку нет и не будет. Пока продолжает поступать материал для сборки, конвейер смерти будет трудиться, враг будет идти, никогда не останавливаясь, нигде не заканчиваясь. А значит тем более — каждая секунда на счету, отсидеться в тени не удастся, надо двигаться, надо выбираться.

Как будто он и сам не в курсе.

С каждым тянущимся мимо субъективным стандартогодом ползли вниз красные ленточки индикаторов, драматически приближались к нулю цифры обратных отсчётов по прогнозам, заставляя с каждым разом всё сильнее рисковать, не думая уже о собственном или чужом спасении, а прикидывая лишь вероятность всё-таки успешно забросить последний оставшийся на борту спасбота аварийный буй в вожделенные недра такого близкого и такого недоступного дипа. Не спастись самим, но всё-таки предупредить людей там, в пределах Барьера. Лишь бы получилось. Зря что ли столько мучились.

Последний рывок за пределы рэка прошёл почти по плану — финальный импульс навеки заглохших теперь маневровых, и очередной как попало кувыркающийся мёртвый обломок рэка, срекошетивший при случайном импакте дебриса, безвольно отлетел куда-то в сторону, навсегда прощаясь с уютной мешаниной чужой брони.

Скользившая мимо Армада не обратила на них ни малейшего внимания, рэк постоянно терял обломки в хаосе бессистемных столкновений, за каждым камешком гоняться — только зря выдавать своё положение будущему противнику.

Вот и спасибо, вот и хорошо.

Теряющая последние энергоресурсы бронированная песчинка спасбота хладнокровно вела отсчёт расстояния. Один тик. Два тика. Три тика.

Лишь когда конвейер смерти окончательно скрылся с тактической гемисферы — далёкая абстракция, глупая космачья байка перебравшего дайвера, трёпаная галлюцинация сбрендившего квола — только тут ему удалось впервые спокойно выдохнуть.

Надо же, ушли, как есть ушли.

А ты молодец, справился. Зря я тебя в тот раз придурком обозвал.

Да что уж теперь-то вспоминать. Впредь будет сто раз думать и башкой по сторонам вертеть, прежде чем орать дурниной на весь рэк.

Но как же приятно вновь услышать позабытый уже человеческий голос. Пожалуй, расстояние стало теперь достаточно велико, чтобы можно было открыто общаться на аварийной частоте.

Впрочем, побеседовать они ещё вволю успеют. Пока не погасли окончательно полудохлые накопители. Хорошо, что буй обладает собственным неприкосновенным энергозапасом. Вот этим сейчас и займёмся.

Слить в резервную память все накопленные с годами сведениями о силах врага. И сказать ещё пару слов напоследок.

Здесь старпом разведсаба «Джайн Ава» флот-лейтенант Кормакур, сообщаю статус личного состава. На борту спасбота шесть, поправка, семь биокапсул с выжившим экипажем. В прямой видимости наблюдаем походный ордер врага. Вероятность успешной экстракции минимальна. Ни в коем случае не приближаться. Конец сообщения.

С глухим звуком по команде сработала послушная катапульта, отбрасывая прочь крошечную искру буя. Тому ещё предстояло по программе отлететь на ещё пару десятков тиков в сторону, прежде чем начать проецирование.

Вот теперь, впервые за семь стандартолет, поговорим.

Кто бы знал, насколько ему осточертело это космачье одиночество в мертвенно ворочающемся по заведённому кругу хаосе рэка.

Ну, привет, незнакомец.

Глава I. Унитарность (эпилог)

Тело оборвало свой безответный зов.

Довольно напрасных усилий, рано или поздно ему пришлось бы признать неизбежное, и пускай на осознание глубины той ловушки, в которой оно оказалось, ушло какое-то время, теперь осталось лишь смириться и начать подсчитывать те невеликие ресурсы, что остались в его распоряжении.

Итак, вокруг, куда ни взгляни, перемалывает пространство гипердодекаэдр Барьера. Путает мысли, стесняет волю, ограничивает в действиях и самое главное — не позволяет возобновить прерванную связь с далёким прародителем.

Тело попалось, измотанное погружением на чужую брану и обратно, сбитое с толку, паникующее от внезапно постигшего его одиночества, и самое главное — в результате запоздалого обнаружения соперника — такого же космического одиночки, заглянувшего на огонёк новорожденного крика юной космической цивилизации. Вот только интерес тот ничуть не ограничивался у чужака лишь праздным интересом исследователя, нет, этот подспудный соглядатай выглядел охотником, голодным хищником из мрачных глубин Войда, откуда прародитель тела бежал сотни миллионов лет назад, бежал, чтобы никогда не возвращаться к тем голодным призрачным ртам, к тем всепоглощающим утробам.

И вот теперь они его застигли здесь, не готового, уязвимого, скованного в своих действиях.

В любой другой ситуации тело бы уже на полном ходу бежало в огненные недра дипа, на долгожданном пути домой тело было невозможно догнать, как невозможно и отследить.

Однако здесь, в тенётах чужеродной Цепи, запоздало осознаёт тело, за подобной попыткой к бегству случились бы неминуемые последствия. Барьер бы тотчас пал, Цепь прервала свой бег, а всё без исключения человечество в кратчайший срок погибло безо всяких на то усилий со стороны таящегося во тьме чужака.

Были времена, когда тело легко бы смирилось с подобным исходом. Были времена, когда ни оно, ни его далёкий и ставший недоступным теперь прародитель даже не осознали бы, в чём суть сложившейся дилеммы. Некогда сам биологический разум оставался для них лишь забавной нелепицей, нелепой игрой случая на просторах подконтрольных им звёздных систем, смешной пародией, гротескным отражением в зеркале бытия, прототипом для их бесконечных нефритовых статуй. Для них самосознание было уделом исключительно гигантских звёздных островов, воплощённой картины вселенского созидания в виде древних отпечатков случайных флуктуаций распадающегося инфлатонного поля на уплощающемся лике новорожденного пространства-времени.

Но с тех пор всё изменилось, стало куда сложнее, стоило только пангалактическому существу прародителя осознать саму концепцию смерти.

На смену всевластию пришла осторожность, на смену неудержимой мощи — тревога и вечная неуверенность в собственных силах. Банально понять, полноценно объясниться, стать хотя бы на крошечную толику ближе к этим странным, пугающим, беспечным и вечно спешащим прожить свой кратковечный срок существам.

В конце концов, научиться им доверять.

Как гигант может доверить принятие важнейших решений букашке? Она же и собственную-то жизнь не способна удержать в рамках согласия с тривиальными расчётами! Вечно у них что-то идёт не так, вечно они не могут сами с собой договориться.

Всё спорят, всё дерутся, всё тянут звёздное одеяло каждый сам на себя. Тело сошло бы с ума в попытках помирить их между собой, не стоило и пытаться. Оно лишь наблюдало, пытаясь учиться нормам этого крошечного мира, законам этого странного пространства, догмам этой странной философии. Философии заведомо смертных существ, чей отведённый век был столь крошечным, а силы — столь неизмеримо слабы.

Однако было сокрыто в них, неразумных букашках, и нечто иное. Эхо чего-то грандиозного, не грядущего, но предвечного и всесущего, чего тело никак не могло уловить или осмыслить, но что незримо присутствовало здесь, на этих живых мирах, в этих смертных телах.

Нечто такое, что заставляло тело не просто жалеть малых сил, но заранее трепетать перед тем, что ни ему самому, ни даже его далёкому прародителю, было попросту недоступно ввиду самой их природы. Рождённый в Войде не постигнет Вечности. Так сказал как-то телу один из его наблюдателей, новорожденных Ксил.

Непонятны были те его слова, но однажды тело постигнет и это. Пока же ему оставалось лишь одно — выстроить перед собой всех малых сих и дать им последний наказ, поскольку иного пути теперь им всем не было.

Только отпустить их всех на волю, вновь предоставив им свободу действовать. Ксил были лишь тенями тех обречённых людей, что тело возродило к жизни, но при этом они поневоле обладали теперь знаниями обоих миров. И голодных недр пустоты Войда, и тех безумно запутанных конфликтов, что царили в недрах человеческого общества.

А ещё — у них в этом самом обществе были потенциальные союзники, с которыми у его наблюдателей было столь много общего. Носители искры, самозваные Избранные человеческой расы или же чужих разумных видов, что гонялись за телом в глубине тайной пещеры чудес, что они по глупости своей именовали «фокусом», это они загнали его в ловушку Барьера, это они ранее и возвели этот Барьер. Значит, им из этой ловушки вольно и помогать ему выбраться.

Впрочем, выход ещё есть, и выход этот находится буквально у них в руках. Так идите же, дети мои, несите весть граду и миру. Весть о том, с чем человечеству ещё только предстоит столкнуться.

Тело проводило Ксил Эру-Ильтан незримым взглядом, так провожают уходящих навсегда, само же оно вернулось к тому единственному, что покуда ему оставалось доступно. Продолжать наблюдение за собственным двойником, скрывающимся во тьме космической ночи.

Глава II. Перенормировка

— Таким образом, перед нами открывается широчайший простор для метафизических споров, достойных не данной уважаемой кафедры, но средневековых монастырских библиотек, где схоласты в сутанах вволю дискутировали о числе ангелов, могущих разместиться на кончике иглы. Всю эту философию мы оставим коллегам-натурфилософам, нам же следует из подобной непростой даже на вид формулы принять единственное и самое главное — перед нами лишь математический трюк, уловка, если хотите, упражнение мысли, позволяющее взаимно однозначным образом спроецировать трёхмерный вектор ультрарелятивистского квантового состояния на шестимерное самоподобное топологическое пространство, причём применение того же оператора к получившемуся тензорному триплету буквально по построению обеспечивает на выходе взаимно однозначную полную реконструкцию исходного состояния, как если бы оно продолжало независимо развиваться в в нашем классическом пространстве-времени согласно уравнению Шредингера. То есть любые унитарные преобразования вдоль вероятностной мировой линии между прямым и обратным проецированием Виттена порождают те же вероятности коллапса волновой функции, как если бы данный оператор к исходному объекту не применялся вовсе вне зависимости от субъективного времени, прошедшего между проецированиями для внутренних часов волновой функции квантового состояния.

Собравшиеся в этой аудитории, вне всякого сомнения, прекрасно осведомлены, что этот же математический трюк, как было практически доказано позже, оказался применим и к реальным объектам, в частности к квантовым ансамблям попарно запутанных мета-стабильных макроскопических квазичастиц, используемых нами для построения ку-тронной техники. Если брать грубо, то оказалось, что даже самый сложный комплекс квантовых состояний не теряет при данном преобразовании содержащуюся в системе информацию. В каком-то смысле данный подход повторяет известную историю о голографической дуальности, разве что та оказалась не применима к мировым линиям, пересекающим горизонт, в то время как подход Виттена возможен не только на границах эргосферы, но также позволяет строить аналитические продолжения траекторий, непосредственно пересекающих сингулярность.

К сожалению, террианская научная и инженерная мысль оказались не способны предложить способы полноценного опытного подтверждения верности данного подхода, хотя он несколько раз успешно предлагался для разрешения дилемм квантово-гравитационной дуальности и теорий Великого объединения, однако после окончания Века Вне и прибытия на Квантум нашим предшественникам немало помогли коллеги с Большого Магелланова Облака. Учёные Тсауни в своё время не только сумели преодолеть так называемый «запрет Виттена», но и на практически реализованных устройствах доказали, в частности, стабильность поддержания дальнодействующей квантовой запутанности частиц в результате прямого и обратного проецирования. Более того, с помощью данного метода впервые была непосредственно получена инструментальная картина изнанки нашего пространства с той стороны горизонта.

Так и был открыт дип, простите старика за эту пошлую аматорскую терминологию, принятую на флоте.

Не отдельное самоподобное топологическое пространство, но набор квантово-запутанных сигналов, получаемых проекцией научного инструмента, чья материя в буквальном смысле была пропущена через игольное ушко планковской площади, сжата до инфлатонной плотности энергии, квантово запутана с самой метрикой пространства и казалось бы навеки потеряна для нас, оставшихся за горизонтом космологического горизонта событий, но всё-таки успешно возвращена силой научной мысли обратно в наш обычный мир, именуемый в быту субсветом. Так была реализована и вторая часть обсуждаемой проблемы — отправленный через файервол макроскопический объект в результате искусственно реализованного в его проекции механизма спонтанного нарушения симметрии был успешно порождён по эту сторону границы субсвета.

Вглядитесь в эти математические символы и уловите всё величие древней абстрактной теории, в них заключённое. В некотором смысле фрактальное пространство дипа существовало с начала времён, наша с вами вселенная и есть это самое пространство, попросту изложенное в иных терминах, надетое на другие координаты, с иным топологическими правилами. Оно такое же гладкое, такое же выпуклое, такое же непрерывное, такое же односвязное, как мы привыкли, разве что формальная размерность у него вдвое выше. Ни мы, ни летящие не «создавали» его, как мы же его и ничуть не «открывали». Однако в некотором смысле его без нас бы не существовало, поскольку увидеть нашу вселенную с подобного ракурса, с изнанки, сумели покуда только разумные существа, создав для этого теорию и реализовав её в виде конечного инструментария, «железа», способного воплотить теорию в практику, математические символы в реальный физический механизм, на который оказались не способны никакие естественные квантовые процессы, ограниченные в своих возможностях конечным набором реализуемых в нашей вселенной краевых условий.

Пока летящие, ирны, а затем и люди не проникли в дип и обратно, тот не был населён ничем, кроме квантовой пены нулевых колебаний полей физического вакуума, в частности в его глубинах нет и никогда не было следов эха Большого взрыва — коротковолновой фон дипа молчалив и ужасен в своей мёртвой тишине. Вдумайтесь в то, как звучит этот факт, мы и наши корабли — это то единственное, что привносит жизнь в топологическое пространство дипа, надежно отделённое от субсвета непроницаемым барьером файервола.

Однако не будем зазнаваться. Дип ничуть не отделён от нашей Вселенной, его лишь в некотором смысле «высветило» вот это математическое преобразование, сделав пространственные границы проницаемыми, подарив нам способ в него попасть и его же затем благополучно покинуть.

Так началось не только наше с вами изучение топологического пространства, но также были открыты новые пути освоения человечеством просторов этой Галактики. Будучи запутанными к космологическим горизонтом, крафты человечества оказались свободны от классических ограничений субсвета, наложенных на скорость распространения информации в метрике пространства Минковского. Ничуть не нарушая существующих постулатов теории относительности и квантовой теории поля, как истинно-квантовые системы, так и их макроскопические ансамбли произвольно элиминируются в виде информации, закодированной сразу по всей односвязной области вселенной, и восстанавливаются обратно в иной точке пространства-времени, являясь копиями и оригиналами одновременно.

Вам на лекциях, несомненно, проводили тут аналогию с той самой классической голограммой, когда хаотические пятна на фотопластинке при должном построении её освещения восстанавливают не сам объект, но всю сложную систему поведения окружающего объект поля фотонов во всей их полноте. Следует понимать, насколько эта аналогия является на самом деле ложной. Точно также как голограмма ничуть не порождает, а лишь симулирует с некоторой степенью подобия, оригинальное изображение, точно так и в случае применения голографического принципа на всю нашу вселенную это лишь иной, дуальный способ представления того, что в ней содержится и происходит, но никак не отдельное подмножество высших размерностей, в просторечье именуемое «браной».

Сама же материя в виде последовательной цепочки коллапса волновых функций может проявляться или как события в пространстве-времени, или же как их голограмма на поверхности нашей браны в пространстве высших размерностей, ничуть не противореча друг другу, но и никак не одновременно.

Точно так же и любой реальный объект, отразившись в дипе, не создаёт там собственный дуальный двойник, исчезая в субсвете и наоборот. Он исчезает и порождается лишь для конкретного наблюдателя, оставаясь при этом всё тем же конечным объектом. Другое дело, что поскольку идеальные математические преобразования не достижимы в реальном инженерном исполнении, на выходе мы неминуемо получаем ряд статистических по своей природе аномалий в виде неминуемо порождаемых фрактальных каскадов дипа, называемых иначе «шевелёнкой» и суперсимметричных каналов распада при обратном проецировании через файервол, на флотском языке именуемых «эхо-импульсами» или запросто «угрозой».

Для простоты — принято воспринимать возникающий в результате огненный барраж как своеобразный отклик нашей вселенной на совершённую попытку нарушения присущих ей законов сохранения и соответствующих им симметрий. Однако и тут существует трюк, которым мастерски воспользовались коллеги-летящие. Их «Лебеди», представляющие собой стабильную сборку полевых структур, минимизируют собственную энтропию корабля, позволяя драматически уменьшать вторичные каскады при обратном проецировании. Мы с коллегами в своей работе, которая недавно была представлена для обсуждения на нескольких кафедрах Квантума, предложили альтернативный подход, уменьшать не саму энтропию корабля, а лишь активную площадь её рассеяния при прохождении горизонта, тот сигнал конечных квантовых флуктуаций, который мы оставляем в виде разностного отпечатка на границе файервола.

Ключевая теоретическая проблема, которая при этом перед нами возникла, состояла в упрощении частного решения оператора проецирования на определённых краевых условиях. Если попытаться не утомлять собравшихся деталями промежуточных расчётов, которые будут опубликованы позже, то мы, как и коллеги-летящие, ограничились конечным набором переходов для нулевых энергетических состояний, которые, кто из собравшихся догадается? Правильно, — коллега, подойдите ко мне после лекции, — которые спонтанно формируются на выходе из классического пассивного прыжка Сасскинда. То есть мы рассматривали возможность проецирования идеально вымороженного до абсолютного нуля корабля подходящих для нас макроскопических масштабов, успешно получив таким образом искомый локальный минимум порождаемой угрозы.

Как вы видите на предоставленной диаграмме, наши расчёты позволили получить сразу три резонанса, позволяющих кораблю формфактора современных индивидуальных спасботов, совершая попеременно сдвоенные пассивно-активные прыжки на два порядка уменьшать свой энтропийный след при перемещениях вне Барьера.

Впрочем, как многие из вас уже в курсе, поскольку дискуссия в научных кругах Квантума поднялась шумная, и вышла далеко за пределы узкого круга специалистов, спешу вас огорчить, все прочие найденные локальные минимумы на пространстве макропараметров оператора Виттена в итоге оказались далеки от теоретически полученного оптимума.

Главное, во что мы с коллегами упёрлись — это сухая масса аппарата. Инженеры Порто-Ново уже сейчас проводят испытания ультрамалотоннажных автоматических станций для отслеживания близлежащих Секторов Галактики в частности с целью обнаружения орбитальных фабрик Железной армады, однако нет, покуда мы всё так же остаёмся заперты в пределах покрытия проекциями бакенов Цепи. Для того, чтобы раз и навсегда разорвать порочный круг нашей привязанности к Барьеру, нам нужны крафты лямбда-класса, но при этом относительно небольшой массы, чего, как вы сами понимаете, коллеги, у нас на текущий момент решительно нет в наличии.

Однако я бы не спешил ставить крест на возможностях террианской науки и инженерии, предложенные нашей группой новые подходы могут и должны дать новый толчок в исследованиях, как теоретических — в части поиска новых частных решений общей задачи, так и практических — исследования самоподобных фрактальных пространств и фазовых спонтанных нарушений симметрий при проецировании сложных квантовых систем непременно откроют нам новые громкие имена террианских учёных, чьи труды вне всякого сомнения попадут в залы славы Квантума, путь человечества к звёздам ещё только начинается!

Доктор Накагава поспешил украдкой смахнуть рукавом непрошеную слезу.

Он уже и забыл, каким был его учитель. Скупой на эмоции и сосредоточенный за рабочим столом, он был способен, оказавшись на лекторской кафедре, производить на студенческую аудиторию, да что там, даже на маститых коллег-академиков невероятное, почти гипнотическое воздействие.

Умение подобрать слова так, что даже самая сухая теоретическая лекция о математических приёмах метода калибровочных преобразований в его исполнении расцветала перед слушателем, открывая ему новые просторы для полёта научной мысли, где каждый новый факт, каждое новое утверждение и каждый новый постулат не только не закрывали для специалиста пути для творчества, ограничивая их догмами реализуемых в этой конкретной Вселенной физических законов, но напротив, только давали повод для рассмотрения новых предположений, новых вопросов, новых дилемм.

Будучи ещё зелёным аспирантом, будущий доктор Накагава слушал учителя, буквально раскрыв рот. Как же это невероятно, когда пара значков на пюпитре у того немедленно превращались в новую математику со своими невероятными правилами и непреложными последствиями, и вместе с тем каждое из них ничуть не ставило тебя в сухие рамки бытия, но волшебным образом действовало иначе — позволяя тебе как учёному чувствовать себя всесильным божеством, по мановению руки которого как бы сами собой в пару строчек расчётов возникали из небытия новые решения старых задач, а то и вовсе — ранее не существовавшие в природе алгебры, множества, объекты, их свойства и выводы из них.

Пока остальное человечество неловко совалось в дип и едва сумело освоить крошечный уголок пространства в пределах границ Барьера, учёные Квантума, подобные учителю, каждый день на кончике пера открывали целые новые вселенные.

И это было невероятно, пока не закончилось.

Со смертью профессора Танабэ у доктора Накагавы словно выдернули из-под ног ту единственную опору, на которой всё держалось, как стул из-под висельника. Давай, покажи нам теперь уровень мастерства, нелепо трепыхаясь на верёвке.

Нет, пожалуй, не был доктор Накагава из числа тех учеников, что способны лишь механически следовать наставлениям мастера, начетническим усердием беря новые высоты в науках и лишь от края тени учителя отсчитывая собственные достижения. Уж сколько лет прошло, сколько собственных учеников поднял на ноги доктор Накагава, сколько талантливых постдоков выпестовал, сколько собственных, уникальных работ написал и опубликовал.

Однако все эти годы продолжал он ощущать эту проклятую пустоту под ногами. Потому однажды и не выдержал, пробудив бэкап профессора Танабэ в виде симуляции — порождения искусства погонщиков Синапса.

Пробудил и тем самым погиб.

Даже будучи квантовым призраком, дешёвой копией великого оригинала, учитель превосходил доктора Накагаву буквально во всём.

В подвижности мысли, в богатстве воображения, в глубине познаний, в таланте преподавателя, в остроте ума, в конце концов.

Ку-тронная копия профессора Танабэ куда быстрее схватывала новые идеи, куда лучше их перенимала, значительно увереннее пользовалась новым инструментарием и самое главное — мгновенно находила все возможные изъяны чужих предположений, позволяя тратить меньше драгоценного времени на блуждания впотьмах логических тупиков.

Со временем доктор Накагава подобно иному пагубному химическому пристрастию сделался настолько одержим памятью учителя, что буквально окружил себя десятком не ведающих о собственной поддельности призраков, каждый из которых послушно решал за своего ученика его задачки, обдумывал его теории, спорил за него сам с собой и не уставал нахваливать за удачные идеи.

Однако каждый из них, будучи, к вящему стыду доктора Накагавы, и умнее, и прозорливее, и тщательнее своего бывшего ученика, в итоге пасовал, даже все они скопом оказались неспособны помочь решить страшную дилемму грядущей судьбы человечества, что вот уже почти четыре года как продолжала мучить учёных Квантума, да не его одного.

Все без исключения белохалатники Семи Миров сообща работали отныне над единственной загадкой — как человечеству сбежать из той космической ловушки, в которой оно поневоле оказалось.

Всё было бесполезно.

Даже пресловутый «мю-класс», как бы ни гордились новыми могучими крафтами в Адмиралтействе, как был изначально, так до сих пор и продолжал оставаться банальной уловкой, способной лишь на время отсрочить неизбежное, пока к Барьеру неминуемо приближались ударные волны нейтринных осцилляций со стороны Скопления Плеяд.

Обратный отсчёт неумолчно трещал счётчиком Гейгера, клацал метрономом, мерцал атомными часами, гудел размеренным набатом. И не умолкал ни на секунду.

Доктор же Накагава был способен думать лишь об одном — даже не о собственной печальной научной судьбе, когда на кон поставлено будущее всей террианской цивилизации, какое ему дело до собственного морального облика. Главная причина, почему он до сих пор не раскрыл свою тайну коллегам состояла в том, что в таком случае призраки профессора Танабэ были бы незамедлительно отключены от симуляции и в таком случае — доктор Накагава был в этом совершенно уверен — человечеству точно пришёл бы неминуемый конец.

Нужен был такой ход, который с одной стороны не подорвал бы доверие к памяти учителя, с другой — позволил бы по крайней мере надеяться на успешное разрешение космического кризиса.

И тогда доктор Накагава совершил два поступка, которыми отнюдь не гордился, но которые по крайней мере не имели обратной силы, которые никто во всех Семи Мирах не решился бы отыграть, откатить, пересмотреть или же каким бы то ни было иным способом воспрепятствовать.

Для начала доктор Накагава заказал в лабораториях Эру самый обыкновенный чан для реанимации бэкапа, не уточнив при этом, для каковых целей тот предназначался. А затем он сумел внедриться в экспедицию угнанного разведсаба «Вардамахана», тайно отправившегося по следам беглого контроллера Ли Хон Ки, который, в свою очередь, сумел отыскать новое расположение пресловутого фокуса.

И можно было сколь угодно сомневаться задним числом в праведности собственных поступков, но вот теперь, наблюдая из-за кулис за выступлением учителя, доктор Накагава не мог не признаться самому себе, что совершил он это всё не ради спасения гибнущего человечества, и уж тем более не ради обеления собственной карьеры, ему теперь так и так конец, когда рассеется дым пожарищ, никакие титулы самозваного спасителя человечества ему не помогут, оставаться ему теперь навечно парией в научном мире Квантума, которому никто даже руки не подаст. Но невольная слеза катилась не поэтому.

Доктор Накагава смотрел на живого профессора Танабэ, что выступал сейчас перед студентами, и потому не мог теперь не расчувствоваться.

Первый же его взгляд, брошенный на удивлённо моргнувшего учителя, был совсем не таким — скорее испуганным, в тот миг он снова сделался нашкодившим студиозусом, вобравшим голову в плечи в ожидании заслуженной отповеди. Но профессор Танабэ, поднявшийся с одра, вовсе не был склонен в тот миг отчитывать бывшего ученика, его голос в тот миг был предельно собран и сух.

— Что случилось?

В этом простом вопросе было всё — усталость разбуженного посреди бесконечной смертной ночи старика, глубокая печаль за пагубную страсть коллеги и наконец предельная концентрация учёного в ожидании деталей той сложнейшей проблемы, которая — вне всяких сомнений — и вызвала его к жизни руками никуда не годного Накагавы.

Впрочем, отвечать на вопрос ему не пришлось. Заранее вживлённые нейрокортикальные интерфейсы бэкапа были необходимым элементом процесса восстановления, и потому уже вовсю работали, снабжая учителя всеми необходимыми ему данными, минуя даже бортовой квол «Вардамаханы».

Профессору Танабэ понадобилось всего пять с небольшим минут, чтобы полностью войти в курс дела.

Уже на шестой он спроецировал на слой смарт-краски у выходного люка изображение за бортом.

Указательный палец профессора уверенно ткнул в пустое пространство.

— «Вардамахана». Так называется наш крафт.

Оставалось только кивнуть, и уже в следующее мгновение доктору Накагаве в голову летело первое, до чего профессор Танабэ сумел дотянуться.

Да уж, если последовавшая за этим некрасивая сцена и вызывала впоследствии какие-то памятные эмоции, то это точно не были те из них, что в теории должны быть присущи долгожданной встрече учителя и ученика.

Профессор Танабэ крыл доктора Накагаву последними словами, костерил почём зря, осыпал последней космачьей бранью, затем с шумом набирал в грудь воздуха и продолжал по новой, попутно, видимо, выясняя какие-то дополнительные детали случившегося, и потому всё больше выходя из себя.

Что тут сказать, мягко говоря, недооценил доктор Накагава живость реакции учителя, даже кто-то из флотских прибежал на крики, но был быстро выставлен совместными усилиями вон из каюты, этот скандал был не для посторонних ушей.

Впрочем, длился погром совсем недолго, как только учитель докопался до деталей триангуляции фокуса, строй его инвектива стал куда менее категоричным, совсем же поток проклятий из уст профессора Танабэ прекратился, как только тот добрался в своих поисках до личного журнала Накагавы.

И главное в нём — до записей его собственных призрачных монологов.

Учитель надолго замолчал, переваривая.

Доктор Накагава заранее мог бы поручиться, что рациональное использование собственного бэкапа бывшим учеником тот бы принял без возражений. Разве что указал бы на некорректность цитирования, там где в собственных работах следовало ссылаться не на оригинального профессора Танабэ, а прямо указать использование симуляции сознания коллеги.

Квантум такое не одобрял, но учитель всегда плевать хотел на чужое одобрение, неотступно следуя, впрочем, собственному кодексу истинного учёного.

А вот сам факт того, что без живого, возвращённого даже против собственной воли к жизни профессора Танабэ доктор Накагава никак не смог бы решить поставленную по сути перед всем Квантумом задачу — вот это уже меняло для учителя буквально всё.

Если решение задачи было столь жизненно необходимо не просто научному миру — всей их цивилизации, если действительно, с объективных позиций для её решения понадобились столь чрезмерные и по сути неправомочные действия, то как ни относись к ученику, как ни оценивай его проступки и его беспомощность перед лицом проблемы, но в любом случае — всё это теперь становилось совершенно неважно.

— Потом поговорим. А теперь оставь нас одних.

Следующие несколько часов кряду доктор Накагава столбом проторчал, утирая со лба хладный пот, у запертого люка, то и дело провожая неприязненным взглядом любопытствующих. Займитесь уже своим делом, черти космачьи!

Можно было, конечно, поступить простым образом — связавшись со второй «Вардамаханой» и потребовав у самого себя деталей случившегося на той стороне моста Розена-Подольского, однако что-то ему подсказывало, что это была отнюдь не лучшая тактика.

Подобно всякому на борту этого крафта, доктор Накагава искренне полагал именно себя оригинальным доктором Накагавой, и потому подсознательно противился любым обращениям за помощью к «дублирующему экипажу», как вежливо именовал их капитан Курц. Тем более, что если уж ты полагаешь себя не жалкой квантовой копией, но самым что ни на есть прототипом, то уж будь добр держи себя в руках и признай за собой вину за принятие собственных решений.

А решение то и правда далось ему непросто. Одно дело пересказать своими словами басню о «трёх шестёрках», утроившихся, а затем снова слившихся в результате неурочного взаимодействия с фокусом, совсем другое — уговорить экипаж «Вардамаханы» на собственной так сказать шкуре провести эксперимент, приведший их вот сюда, к этой самой точке пространства-времени.

Ему, в конце концов, могли и не поверить. Кто сказал, что флотские вообще склонны доверять сумасшедшим учёным, несущим всякую мозголомную ересь про теорию удвоения времени? Однако в критические минуты доктор Накагава становился чудесно доходчив и красноречив, во всяком случае ему повезло. И если собравшиеся на борту угнанного разведсаба по крайней мере не возражали против подобного эксперимента, то учитель, пребывавший в те времена лишь хладным бэкапом, уж точно не подписывался не только неурочно оживать, но и вот так, явочным порядком, быть поставленным перед фактом собственного размножения квантовым почкованием о дважды триангулированный фокус — это, чего уж греха таить, оставалось самой слабой частью плана доктора Накагавы.

Впрочем, время шло, криков за переборкой больше не раздавалось, и это уже само по себе представлялось ему хорошим знаком. Когда же люк каюты наконец распахнулся, задумчивое лицо учителя и вовсе заставило сердце доктора Накагавы пуститься вскачь. Дела его явно шли на сегодня всё лучше и лучше.

— Войдите, Накагава.

Подобное поименование не радовало, однако явно давало определённую надежду. Покорно кивнув, доктор Накагава нырнул в собственную каюту и поспешил притворить за собой люк. Он был готов понести сейчас любые кары, лишь бы учитель согласился с главным — принял истинную причину поступков ученика.

— Вы совершили непростительные действия, Накагава. Однако изучив суть дела и пообщавшись с, хм, коллегой, я всё-таки готов признать критичность сложившейся ситуации. У меня к вам один только вопрос — отчего вы вдруг решили, что меня одного не хватило бы для того, чтобы попытаться решить возникшие перед нами всеми научные проблемы, зачем было играть в игры с фокусом и его защитными механизмами? В конце концов, мы уже и без того наворотили дел, хватило бы попросту воскресить меня дважды из двух бэкапов.

Повинно вздохнув, доктор Накагава бросился пояснять и без того очевидное — фундаментальный запрет на квантовое клонирование все всякого сомнения распространяется и на воссоздание бэкапа. В один момент времени могло существовать только одно сознание профессора Танабэ, как бы на Эру ни старались этот запрет обойти. Даже если бы они сами позволили доктору Накагаве хотя бы подумать о подобной ереси, она была попросту инструментально невозможна.

— Но как же мои виртуальные образы? Вы их успешно множили всё это время!

Если бы всё было так просто. И намучился он с ними преизрядно, и вообще, копирование упрощённой низкоразмерной копии по готовой модели для обучения — задача куда более простая.

— Ясно. Хотя и по-прежнему предосудительно. Однако вы так и не пояснили мне, зачем я вам понадобился в двух экземплярах.

К сожалению, на этом месте фактология заканчивалась, а далее следовала лишь голая теория, которую доктор Накагава не мог подтвердить ничем, помимо собственных абстрактных рассуждений, которые при этом не вызывали в ответ ничего кроме возмущённого фырканья.

— Вы, Накагава, дурак и ничегошеньки не поняли, последовательно делая ошибочные выводы из собственных же ложных предположений. Нет, мы с коллегой ни в коей мере не находимся в когерентном состоянии, потому все эти глупости из области теории квантовых вычислений оставьте вашим тупым постдокам, однако как всякий натуральный дурак, вы совершенно случайно смогли угадать ответ, которого вовсе не предполагали ваши изначальные построения. И к вашему счастью вы, кажется, в итоге оказались правы. А теперь слушайте меня.

С этими словами профессор Танабэ поднялся с одра и навис над робеющим доктором Накагавой:

— Покуда мы не разберёмся с нашей общей проблемой, я предпочту не заострять внимание Академии на неэтичности вашего поведения, как не стану и никаким иным способом торпедировать наши дальнейшие исследования, потому что покуда угроза, нависшая над нашей цивилизацией, слишком серьёзна, чтобы заниматься сейчас пустыми дрязгами. Однако я заверяю вас, что в итоге вам придётся во всём самостоятельно признаться и понести заслуженное наказание. Сейчас же вы должны проделать следующее.

Далее последовал список сухих, чётких и большей частью совершенно непонятных инструкций.

Пытаясь не отвлекаться на упорно дёргающийся в тике глаз, доктор Накагава покорно всё записал и тут же молча двинулся исполнять.

Первая часть плана была простой и понятной. Обе квантовых копии «Вардамаханы» с экипажем на борту было указано развести на максимально возможное расстояние так, чтобы при этом не нарушать координации их действий — в пределах Сектора Сайриз в качестве удачных портов приписки были выбраны стапеля Порто-Ново и орбитальные платформы Квантума с плечом Эрхаузе в полтора часа, как это загадочно прокомментировал учитель: не будем испытывать судьбу «трёх шестёрок». Так банальный жребий отправил их разведсаб ближе к Академии, в то время как их коллегам досталась инженерная часть проекта. Сам доктор Накагава, разумеется, поспешил мысленно принять подобное своё везение за лишнее доказательство собственной первородности, но вслух этого, конечно же, произносить при профессоре Танабэ не стал, вполне резонно ожидая в ответ получить очередную заслуженную головомойку. Оба профессора, кажется, ничуть друг от друга отделяться не спешили, да и в целом искренне полагали собственное вдвойне искусственное происхождение слишком уж очевидным, чтобы начинать глупые споры о главенстве, тем более — на межзвёздных расстояниях.

Второй пункт выглядел посложнее, нужно было оперативно вернуть профессору Танабэ его позиции в научных советах Квантума.

Тут пришлось повозиться, подняв все старые связи в Семи Мирах, но больше всего тут помогли контакты капитана Райдо среди Магистров Памяти Эру. Стоило тем намекнуть, что все записи бортовых журналов обеих «Вардамахан» достанутся в первую голову не погонщикам Синапса, а генетикам и нейрофизиологам Магистрата, как те тут же, наплевав на все споры про этичность подобных опытов, предоставили профессору Танабэ все необходимые подтверждения, что, мол, всё корректно и перед вами и правда самый что ни на есть сертифицированный бэкап профессора Танабэ во плоти, трезвом уме и добром здравии, готов как и прежде вести научную деятельность на благо Галактики.

Так по прибытии на Квантум беглую «Вардамахану» встречали не только злые как черти представители Адмиралтейства, но и натуральные студенческие риоты из желающих припасть к телу. Да что там простые студиозусы, плох был тот постдок, который бы не написал в эти дни заявление на кафедру о смене научного руководителя. К заявлениям прилагались не только списки опубликованных ранее работ («хирш» некоторых авторов при этом доходил до тысяч!), но также чуть ли не оды и поэмы.

Учитель взирал на всю эту вакханалию спокойно, его знаменитый прищур в точности как в былые времена своими саркастическими морщинами в углу глаз спешил охладить юный пыл — всему своё время, набор в научную команду ещё не открыт и даже не анонсирован.

Зато сразу же были анонсированы знаменитые лекции, за одной из которых доктор Накагава сейчас исподтишка и наблюдал, роняя ностальгическую слезу.

Впрочем, если учитель и решил вернуться к лекторскому поприщу, то лишь в качестве психологической отдушины. Вне пределов преподавательских аудиторий он с сосредоточенностью истинного учёного день за днём, с самого момента своего пробуждения, продолжал перелопачивать авгиевы конюшни творческого наследия собственного ученика.

И это случилось одним из самых сложных заданий для доктора Накагавы, ибо было ему без обиняков сказано, что следовало бы всю эту галиматью выкинуть на помойку научной истории, но поскольку время дорого, то пускай теперь он возьмётся самостоятельно отмести всё совсем неприличное, оставив профессору Танабэ на рецензию исключительно то, с чем работали призраки самого профессора, но даже из них следует отобрать лишь самые удачные работы, в которых был, цитата, «хотя бы какой-то смысл разбираться».

Так доктор Накагава погряз в собственных трудах, со временем научившись самостоятельно угадывать, что учитель посчитает за научную новизну, а за что надаёт по шеям. Угадывать, и даже работать на опережение. Покуда учитель стоял за кафедрой, радуя глаз и слух студоты своим знаменитым остроумием, его ученик вёл непрерывную переписку с лабораториями всех Семи Миров, где трудились им же самочинно заряженные группы экспериментального подтверждения.

Выходило не очень. Заметная часть его расчётов и правда никуда не годилась, теории его шли под нож пачками, а напряжённый смех докторантов сопровождал каждый новый присланный на Квантум отчёт экспериментаторов. С некоторых пор доктор Накагава перестал испытывать даже хотя бы и формальный по этому поводу стыд. Не ошибается тот кто не публикуется. А он публиковался много, хирш тебе в сопло. Другое дело, что на этом фоне каждая удача, каждый проблеск успеха, каждый крошечный шажок навстречу искомому результату поневоле вспыхивал в голове у повинного доктора Накагавы настоящим фейерверком радости.

Каждый раз, когда он с поклоном протягивал эти листки профессору Танабэ, и тот в ответ не морщился, но тотчас, схватив цепкими руками, убегал к себе в келью «быстренько прикинуть», это было по ощущениям восхитительнее любого, пускай даже выросшего до небес «хирша».

Потому что дальше начиналась неподдельная магия.

Если по какой-то счастливой случайности откровения доктора Накагавы оказывались хоть сколько-нибудь разумными и хотя бы немного бились с реальностью, в волшебных руках профессора Танабэ они тотчас обретали истинную силу и глубину мысли, на диво воплощаясь в формулы расчётов и новые научные приборы.

Чтобы тотчас, буквально на ближайшем же семинаре или на рядовой лекции, быть с жаром представленными научной общественности.

Учителю было плевать на публикации в журналах, как плевать было и на право первооткрывателя, он спешил каждой своей удачей поделиться с остальным человечеством.

К сожалению, удачи той пока для спасения человеческого рода ничуть не доставало.

Потому на том месте, где любой другой учёный Квантума возгордился бы собой и вволю до конца дней почивал на лаврах, профессор Танабэ лишь вновь и вновь напоминал доктору Накагаве о последних, покуда не исполненных пунктах в том самом списке.

Каким таким чудом вообще можно было исполнить эти самые пункты, не ведомо было никому, включая обоих профессоров.

А именно, помимо прочего значилось там требование немедленно отыскать и тотчас призвать на Квантум самолично доктора Ламарка и эффектора Превиос. Как говорится, кровь из носу, вынь да положь, хоть тушкой, хоть чучелком.

Никакие попытки объяснить, что с приснопамятных времён незадачливой триангуляции фокуса ни один, ни вторая так и не показались на радарах, ничуть не давали плодов. Пускай никакие попытки отыскать их следы в информаториях Семи Миров не приводили ни к чему хоть сколько-нибудь вещественному — указания учителя оставались прежними.

Судя по всем наличным сведениям, оба пропали где-то в области непроницаемости горизонта, обнаруженной четвёркой мятежных крафтов контр-адмирала Финнеана, и какова была их дальнейшая судьба, с тех пор так и оставалось неизвестным, сколько доктор Накагава ни теребил бортового квола в поисках хоть какой-нибудь свежей информации.

Тупиковая ситуация частично разрешилась сама собой, когда однажды в пределах прыжковой зоны у самой границы ЗВ Квантума не показалось сверкающее яйцо пропащей астростанции «Эпиметей».

В отличие от прибытия «Вардамаханы», его отнюдь не встречали ликующие толпы, загадочная история данного научного судна отнюдь не стала за последовавшие с момента его исчезновения годы достоянием широкой общественности. Да и с чего бы — ну, было потеряно золотое яйцо, загодя отправленное к той самой печально известной Альционе D, чьи недра благополучно рванули, в числе прочих, неурочной килоновой перед самой триангуляцией фокуса. С тех пор оно так и значилось пропавшим без вести, один из множества сгинувших кораблей.

Другое дело, что как раз доктор Накагава остался по итогу прекрасно осведомлён если не о том, что астростанция вообще потеряла в короне загодя приговорённой звезды, то по крайней мере сумел всеми правдами и неправдами через капитана Курца и операторов «Тсурифы-6» выведать, что значащаяся в списке профессора Танабэ эффектор Превиос на поверку оказалась одной из гражданских пассажиров «Эпиметея».

К несчастью для доктора Накагавы, на борту внезапно нашедшейся астростанции никакого эффектора не значилось вовсе. Смурные после завершения многолетней эпопеи астрогаторы Ковальский и Рабад отделывались по этому поводу с орбиты невнятными сообщениями, мол, самовольно отправилась к фокусу на угнанной шлюпке вместе с остатками команды разведсаба «Джайн Ава» и неким не поименованным никак «советником», с тех пор связь с ней потеряна.

И едва доктор Накагава успел вдосталь посокрушаться своей неудаче, встречая на орбитальной платформе команду «Эпиметея», как его эмоциональные качели тут же с завидной амплитудой двинулись обратно. На борту, как оказалось, неведомыми судьбами его всё это время ждал не кто иной как пропавший с группой смертничков майора Томлина доктор Ламарк, предпоследний в списке профессора Танабэ.

Каким космачьим чудом тот оказался в числе пассажиров злополучной астростанции, уму было непостижимо, однако учитель явно неспроста поместил эти два имени в свой список. Во всяком случае, с тех пор, вызывая каждый раз острые приступы ревности у своего бывшего ученика, профессор Танабэ завёл привычку регулярно запираться в своём кабинете с доктором Ламарком, проводя с ним долгие часы и провожая его на выход каждый раз с толстенными кипами листов, испещрённых вязью карандашных пометок.

Доктор Ламарк при этом вовсе не выглядел польщённым таким к себе вниманием, напротив, в ответ любые на попытки расспросов со стороны доктора Накагавы он лишь дёргал неопределённо плечом и спешил скрыться в стенах собственной лаборатории, расположенной двумя уровнями ниже, где при его появлении тотчас начинали бегать и истошно вопить все наличные докторанты и постдоки. Там кипела какая-то своя, таинственная работа, во всяком случае ни о каких результатах работы группы доктора Ламарка профессор Танабэ во время своих публичных выступлений даже не заикался, и лишь только каждый день переспрашивал, «нашлась ли эффектор Превиос?»

Так эта история и тянулась уже почти четыре года, вставай рано, трудись в поте лица, надейся на лучшее, делай, что должно, не проси награды, не требуй поблажки, и будь, что будет.

Доктор Накагава смирился с тем, что кризис всё ближе, они же, даже усилиями обоих профессоров, если и приближались к решению, то всё-таки недостаточно скоро.

Обратный отсчёт до падения Барьера неминуемо надвигался, но ситуация кардинальным образом так и не изменилась.

Пока однажды на орбиту Квантума не вышел «Лебедь» летящих.

А на пороге лаборатории доктора Ламарка не показалась самолично эффектор Превиос в сопровождении трёх дайверов, суровых до полной измождённости.

Так был закрыт список профессора Танабэ, а у человечества, наконец, забрезжила слабая надежда.

Глава II. Перенормировка (часть 2)

Тебе всегда были ненавистны эти «мысленные эксперименты», тебя буквально воротило от их иезуитской логики. Нормальные учёные как поступают? Берут результаты наблюдаемого опыта, строят на их основе непротиворечивую теорию, проводят расчёты, выводят формулы, подтверждают их предсказательную силу новыми измерениями, готово, можете воплощать в железо, господа инженеры.

Подобное тебе было близко и понятно: поступательное усилие от окказионального наблюдения к генерализованной идее согласно итеративному подходу, боги, стоящие на плечах титанов, все молодцы, все при деле.

Но вот находится очередной научный тролль, прилетает на конференцию весь такой красивый, и говорит: смотрите, если ваша теория верна, то вот так и эдак мат в два хода, на выходе получается полная ерунда. Ergo, вы все тут идиоты, один я умный. Идите, как говорится, исправляйте. И гордый собой уезжает в закат.

Подобным образом и рождались классические силлогизмы воображаемых научных экспериментов, когда сама возможность in vivo провести нечто хотя бы отдалённо похожее на базовую постановку вопроса уже сама по себе изначально выглядит сомнительной, а нервы между тем — успешно треплет.

Даже в дистиллированном, рудиментарном виде, по сути в виде пары штрихов мелом по доске, подобные абстрактные идеи порою рушили под собственной непреодолимой тяжестью целые научные парадигмы, лишь со временем позволяя открыть на кончике пера нечто совершенно новое и доселе невозможное.

Все эти воображаемые «инфракрасные катастрофы», породившие квантовую механику, все эти никак не обнаруживаемые в реальном мире «сингулярности», по самой своей раздражающей всякий ум природе приведшие к созданию сразу множества теорий квантовой гравитации, все эти якобы «испаряющиеся» чёрные дыры, лежащие в основании статистической космологии и в итоге приблизившие человечество к покорению дипа.

Все они были высосаны из пальца, ни на чём, по сути, кроме пары надуманных противоречий, не основаны, и тем обиднее тебе всегда казалось, что сформулировавшие их учёные вошли в историю, тогда как большинство их коллег, успешно и честно работавших всю жизнь над теми же вопросами, остались по итогу сокрытыми в тени своих коллег-троллей.

С одной стороны, можно сказать, что способность увидеть изъян в кажущейся строгой логике оппонента и отличает истинного учёного от середнячка-начётника, только и способного, что корпеть всю жизнь над парой формул без малейших шансов взлететь под самые небеса истинной науки. Ты и чувствовал себя порой таким начётником, посредственным эпигоном истинных светил.

Но это было бы ещё полбеды, с подобным огорчением вполне можно смириться, в конце концов, не всем же быть истинными светилами, нужны природе и свои бурые карлики, но куда больнее тебя задевало то, как наплевательски все эти мыслительные экспериментаторы относились к fructus experimentum, плодам собственных экспериментов.

Плюнул в вечность и убежал, сами тут теперь без меня расхлёбывайте.

Тебя неизменно беспокоила в этих исторических научных анекдотах судьба даже не посрамлённых оппонентов, уж эти-то как-нибудь разберутся, не маленькие, а собственно предметов подобного экспериментаторства, пускай сколь угодно воображаемых. Навеки разделённые релятивистскими скоростями братья в «парадоксе близнецов», по очереди убитые друг другом космические дуэлянты, непрерывно клонируемые вместе со всем их содержимым вселенные в многомировой интерпретации квантовой механики, бесконечно стремящиеся вновь встретиться и обречённые так же бесконечно друг от друга отдаляться квантово-запутанные частицы на разных концах эйнштейновского моста, навеки разделённые вселенные в соседних пузырях космологической пены, за всем этим тебе виделись не чудеса словесной эквилибристики, но реальные судьбы, настоящие одиночества, пугающие недра бесконечно растущей или бесконечно сжимающейся вокруг обречённого наблюдателя пустоты.

Особенно тебя отчего-то пугал ящик Шрёдингера. Каково это, оказаться таким вот бессловесным котом, навеки запертым внутри смертельной ловушки? Если для бесчувственного экспериментатора ты одновременно жив и мёртв, то для себя, для собственного субъективного опыта каково это, оставаться ни живым, ни мёртвым, навеки обречённым дожидаться неизбежного конца, бесславного приговора — как вообще можно так поступать с витальным, чувствующим существом?

К несчастью для тебя, судьба-злодейка предоставила тебе непрошеную возможность вволю ощутить, каково это — стать бессловесным котом, запертым в чёрном ящике пускай по собственной воле, но не имея иного выбора вовсе.

Впрочем, как бы ни печальна была судьба, уготованная тому коту в первоначальной постановке эксперимента, судьбу его решал по крайней мере бездушный механизм ядерного распада, а не чья-то сознательная воля. В твоём случае всё обстояло совершенно обратным образом.

Покуда механический, и оттого совершенно бессердечный хронометр продолжал отсчитывать твоё время жизни, некий тебе неизвестный и тебе недоступный, но оттого ещё более страшный судия оставался хладнокровным наблюдателем по ту сторону беспросветно-чёрной клетки, сутки напролёт прожигая тебя взглядом, и при этом ежесекундно решая твою судьбу.

И точно так же, как великие учёные прошлого почти столетие потратили в отчаянной борьбе со случайностью, не желая верить в чудеса квантовой механики и потому мучительно продолжая искать мифические «скрытые параметры», точно так же и ты, искренне полагая своего тюремщика за разумное существо, провёл долгие дни наедине с самим собой, пытаясь выдумать хоть какие-нибудь, пусть ложные, пусть вздорные, но причины, почему ты вообще всё ещё жив.

Если считать это досужее предположение за факт.

Потому что, посудив здраво, может ли пребывающий единомоментно во всех возможных своих состояниях кот в чёрной клетке хоть сколько-нибудь достоверно доказать самому себе предположение о по-прежнему длящемся собственном существовании?

Быть может, ты — уже и не совсем ты, а лишь хладное эхо возможного бытия, несостоявшееся решение уравнения, тогда как наблюдатель давно уже спустил тугой крючок коллапса волновой функции, его хладнокровная воля заставила случиться долгожданную декогеренцию, благополучно отправив тебя на тот свет.

Может ли мёртвый кот осознать, что мёртв? Способен ли он на это, оказавшись по ту сторону небытия? Вряд ли. Загробный мир не существует, будь ты хоть кот, хоть человек, тем более что ты уже умирал, помнишь?

Одиночный каргокрафт «Осса» ушёл на прыжок от Квантума на аграрный мир Титус и больше никогда не показывался в пределах любого из квадрантов Сектора Сайриз, осталась неизвестной и судьба его экипажа. Что ты помнишь с тех пор? Как ты оказался на «Тсурифе-6», отчего системы безопасности космической крепости ничуть не изумились твоему появлению? И самое главное, кто ты вообще такой? Как тебя зовут? Сколько тебе натикало субъективных стандартолет?

Отвечало тебе на все эти вопросы лишь гулкое эхо обратного отсчёта. Пока тебя как будто продолжают изучать, подобно неведомой зверушке с далёких планет, ты ещё существуешь, и тебе страшно, и ты вроде бы жив, но уж можешь поверить, от тебя избавятся не столько по итогам успешно завершённого копания в твоих потрохах, но даже и при малейших сомнениях в том, что тебя вообще позволительно оставлять в живых.

Однако тебе-то прекрасно известен тот немаловажный факт, что ты и так уже живёшь взаймы, плод чьего-то коварства, результат нелепой цепочки пустых обстоятельств, живой мертвец в чёрной клетке, полуживой кот в ожидании приговора.

Хотя нет, ты не боишься, в обычном человеческом смысле тебе не страшно умереть. Тебе, если хочешь, страшно выжить.

Представить себе вечность в этих стенах — вот тут у тебя по вздыбленному кошачьему загривку начинали мучительно ползти мурашки озноба. Это вопиюще несправедливо, чем ты вообще заслужил подобную к себе жестокость?

Ты никого не предавал — не может поднятый к жизни чужой волей бессловесный слепок человека быть никаким предателем.

Ты не совершил никакого преступления — марионетка в умелых руках космического кукольника не может быть повинна в чём-либо, рассматриваясь в любом непредвзятом суде даже не невольным соучастником, а как максимум — слепым орудием возможного преступления. Более того, в конце концов ты и орудием-то быть не пожелал, в меру слабых своих возможностей восстав против воли хозяина.

Более того, по факту, существенную часть своей новой, непрошеной жизни ты провёл в пустых хождениях по кругу, слепо тычась носом в стены собственного и хозяйского непонимания.

Нельзя осознанно навредить там, где сами границы осознанности лежат лишь в плоскости бессмысленного философствования.

Тут же, в этих непроницаемо-чёрных стенах, ты и вовсе скорее заложник, нежели пленник. Заложник обстоятельств, которые с самого начала были выше твоего понимания, выше твоих сил, выше твоих возможностей.

Тебе суждено служить в этом погорелом театре не более чем бессловесным котом, ловящим воображаемых мышей на складе пыльного реквизита. Так за что же тебя, в таком случае, судят?

Затянувшийся мысленный эксперимент, с каждой секундой становясь всё более безумным, всё более вымученным, всё более искусственным построением чьего-то злого гения, за что тебе это всё?

Вернули бы уж хоть твоё бренное тело, не издеваясь над несчастным недочеловеком. Как это было бы увлекательно, каждое утро просто вставать, умываться, есть, пить, дышать и пускать ветры. Мы, люди, существа простые, большую часть отведённого нам времени заняты всяческой телесной ерундой, призванной лишь отсрочить неминуемый конец. Но нет, личина таинственного экспериментатора не позволила тебе даже этого, а вдруг ты решишься самостоятельно решить свою судьбу, ай-ай-ай, не положено, тут не ты решаешь, существовать тебе или исчезнуть.

Жестоко.

Хотя, если подумать, вполне справедливо.

Изловивший тебя тюремщик, создавая чёрный ящик для кота, думал отнюдь не о твоих страданиях, он был занят спасением куда более близких ему душ, вполне себе живых, ничуть не являющихся производными неведомой злой воли, уж они точно ничуть не заслужили подобного к себе небрежения — оказаться оставленными один на один с тобой и твоим неумолчно тикающим механизмом.

Если так подумать, тюремщик твой, сознательно или бессознательно, ничего такого специально не изобретал, он лишь вывернул чужой фокус наизнанку.

Кто ты был таков до поимки? Такой же механизм полураспада, та же ампула с ядом, только вместо кота — вся эта станция, а вместо ящика — весь Сектор Сайриз.

Так что скажи спасибо, что живой.

А вот тут тебя и вовсе накрывало беспросветностью твоего возможного будущего, поскольку, положа руку на сердце, уж ты бы с собой такой вольности ни за что не допустил. Слишком велик риск, что даже этот чёрный ящик, из чего бы он ни был сделан, окажется недостаточно непроницаем для того зловещего кукольника, что на время замер в отдалении, тихарясь и выжидая. Где гарантия, что чужая марионетка действительно сорвалась с крючка или хотя бы, пускай лишь на время, всё-таки потеряла связь с хозяином, а не продолжает до сих пор слать каблограммы в центр. Здесь агент Крот, как слышно, приём.

Да и будь ты тем самым таинственным экспериментатором, сомнительно было уже то, что тебе самому известно про своего паппетира хоть что-нибудь достоверное. Кто он таков, откуда, чем дышит, на чём сердце успокоится. Согласись, тебе и самому про то неведомо, ты можешь лишь догадываться и строить теории на этот счет, впрочем, откуда наблюдателю о том знать? Вот и ждёт, поглядывая на атомные часы, лениво отсчитывающие шанс неизбежного.

Довольно глупое, если подумать, выходит твоё положение.

Тебя благосклонно оставили в живых, несмотря на явную опасность твоей персоны, а ты ещё и кочевряжишься. То тебе не так, это не эдак. Опыты над тобой, понимаешь, устраивают, не уважают права нечеловека, и, одновременно, излишне рискуют, оставаясь с тобой наедине. Тебе бы уже определиться, за кого ты играешь в этом затянувшемся матче на выбывание.

Хотя тебя тоже можно понять, пускай по ту сторону чёрной стены молчат, так уж не тянули бы резину, решали хоть что-нибудь, сколько можно издеваться.

Впрочем, это всё голые эмоции, если же постараться от них абстрагироваться, то никакой внешний наблюдатель, конечно, твою дилемму не в состоянии за тебя разрешить. Посуди сам, если ты и правда засланец, агент Крот, шпион в тылу врага, то лучшая тактика для тебя сейчас — всячески изображать покорность и даже активное сотрудничество, глядите, братцы, ты же сам себя и поймал, при таковой-то поимке всячески посодействовав предотвращению планов грозного инопланетного супостата, пускай тебе его злоумышления ни черта космачьего и неведомы, слушай меня, анонимный наблюдатель, меня и только меня в первую голову!

А сам при этом только и жаждешь, что улизнуть, прикинувшись своим, едва вывернувшимся из цепких лап космического кукольника буратиной.

Ну как же, видали мы и не таких буратин.

В зловещем цирке тянущего из глубин Войда свои волосатые руки межзвёздного Карабаса-Барабаса каждый первый, кого ни спроси, на голубом глазу скажет, что он-то как раз свой, настоящий мальчик, в отличие от всяких там блохастых артемонов.

Только веры им всем — ноль целых хрен десятых. Вот тебе бы пришло в голову такому довериться? Плоская копия пропащего оригинала, не сохранившего даже приблизительной памяти о былом. Откуда тебе вообще может быть известно, на чьей ты стороне, вся твоя «сторона» — не более чем словесный каламбур, формальный лингвистический выбор наиболее подходящего понятия, заполняющего лакуну в словесной конструкции, механическое следование произносительному паттерну, анатомически заложенному в твоих высших нервных центрах. А никакой не осознанный выбор.

Если трезво взглянуть в глаза правде, что глухая чернота этой пустой коробки, что вязкое, наполненное чужими шепчущими голосами небытие там, за её стенами, для тебя было всё едино. Не едина была лишь твоя судьба. Здесь тебя хоть и заперли от греха подальше, однако уж точно покуда не шептали ничего на ухо и не делали вид, что твои друзья, что лучше знают, как тебе быть и что делать.

И на том спасибо, люди добрые.

А потому — пускай творят, что хотят. Неведомый наблюдатель однажды примет решение, но не будет врать, что это решение с самого начала было таким, и что оно с самого начала было твоим. Во всяком случае, это куда честнее. А вот чего ты точно не желаешь, так это поскорее сбежать из чёрной клетки, из беззвучной коробки, туда, навстречу безумным голосам, искренне полагающим, что помимо их воли нет в этой вселенной ничего сущего.

Потому что тебе противна сама мысль о том, что ты не существуешь вовсе, кроме как пустой оболочкой поверх чуждого мегалоразума.

Было в самой этой формулировке нечто кощунственное. Даже для подобного тебе симулякра, пустой копии неведомого оригинала. Будто бы она обесценивала само понятие разума, заведомо наделяя живую материю лишь его формальным, а потому совершенно бессмысленным подобием. Тебе бы хотелось жить в мире, населённом такими вот подобиями? Пустыми болванками, механически произносящими бессмысленные слова?

Нет, ты бы ни за что на свете не согласился на такое, даже если бы взамен тебе достались все тайны Вселенной.

И только тебе удалось додумать эту мысль, как тут же невдалеке ты будто ощутил слабое движение.

Непросто описать, что это было. Слишком плотный сумрак тебя окружал, слишком непроглядная глухая тьма тебе вокруг чудилась, обращая истинную природу твоего узилища, неведомую и непостижимую, в полную противоположность привычного бытия. Как будто само значение слов «видеть», «слышать», «осязать» здесь оборачивалось собственной обратной стороной. Как будет антоним к этим простым глаголам? Вот примерно «развидеть», то есть даже и помнить забыть, что это вообще такое, успешно распознавать объект на расстоянии, преобразуя электромагнитные волны определённого спектра в нервные сигналы и тут же распознавая в них знакомые образы.

Тут вместо образов в твоём сознании рождалось нечто обратное — особая пустота не занимаемого ничем места, как будто там было нечто, плотное и живое, как будто не желающее проявляться наяву, но всё-таки незримо там присутствующее. Что это могло быть, кроме твоего тюремщика-судии? Да по сути что угодно кроме шепчущих голосов возродившего тебя кукольника. Уж его голоса тебе ни с чем не спутать даже в глубине шрёдингеровской ловушки.

— Я знаю, вы здесь. Кто вы, назовитесь!

Сомневающееся молчание вторило тебе из плотной тишины.

— Говорите со мной без опаски, нас тут и правда никто не слышит.

— С чего бы мне вам верить?

Голос этот звучал так же ясно, как будто говорил эти слова прямо тебе в уши, вот только окружающая тебя тишина при этом нимало не нарушалась, как будто произносимые слова рождались непосредственно у тебя в голове. Или что там у тебя осталось, бывают ли вообще головы у воображаемых котов? До тебя запоздало дошло, что чужие слова воспринимались тобой произносимыми отчётливо женским голосом и в женском же роде.

— Не стоит мне верить, я бы и сам себе не поверил. Но наше молчание затянулось, а мне попросту скучно в этом чёрном саркофаге.

— Значит, блокировка работает, это хорошо. Я ещё не настолько опытна в таких делах.

— Насколько я понимаю, да, работает. Во всяком случае, мне не различить в моём текущем положении даже звона в собственных ушах. Как вам удалось отключить меня от кукловода?

— Кукловода? Интересная семантика вопроса. Однако я, пожалуй, воздержусь в данном вопросе от лишних деталей.

— Согласен, это разумно. Вы в полном праве предполагать с моей стороны попытку ускользнуть при первой же возможности. Так что, ради нашего общего спокойствия, я бы тоже предложил воздержаться от подробностей. Но, возможно, у вас есть какие-то вопросы ко мне? С удовольствием проявил бы добрую волю и по возможности на них бы ответил. Хотя заранее предупреждаю, по некоторым вполне объективным причинам возможности мои в качестве свидетеля не слишком велики, поскольку я вообще мало что помню даже из собственного ближайшего прошлого.

— Знакомо ли вам название каргокрафта «Осса»?

— Всё верно, знакомо, на его борту мой оригинал находился в момент исчезновения.

— Известны ли вам обстоятельства данного исчезновения?

— К несчастью, нет, мои воспоминания тех или более ранних времён обрывочны, их часто бывает сложно интерпретировать, скорее они похожи на полузабытые сны, чем на фактологическую память.

— Нелегко вам, должно быть, существовать в подобном состоянии.

— Отчего же, я разыскал как-то в бортовых информаториях карты пациентов с амнезиями разного генезиса, все они показывали успешную адаптивность, обучаемость и главное были вполне эффективны в достаточно сложных задачах, в частности у них не наблюдалось нарушений в использовании навыков в профессиональной сфере. Думаю, это как раз мой случай.

— И кем же вы были в прежней жизни?

— Бортовым инженером. Именно в данной сфере и лежат мои обязанности перед хозяином на борту «Тсурифы-6».

— Как вы попали на борт?

— Мои относительно свежие воспоминания начинаются непосредственно здесь. Детали моего внедрения мне остались неизвестны.

— Вы говорите «хозяин» и «кукловод», значит ли это, что вы не вольны действовать по своему усмотрению?

— Зависит от обстоятельств. Поймите правильно, наша биологическая жизнь бесконечно далека от его взгляда на эту вселенную. Потому управлять мной, как перчаткой на руке, он, конечно, способен, вот только это будет крайне неэффективно и я бы даже сказал крайне подозрительно смотреться, по факту, чаще всего я слышу лишь тихий шёпот в собственной голове.

— Слышите ли вы этот шёпот в текущем своём положении?

— Насколько я могу судить, нет, но это может быть лишь моим субъективным ощущением.

— Точно также и ваша собственная воля, сам факт её наличия, может оказаться таким же субъективным артефактом, не так ли?

— Разумеется, я отдаю себе отчёт в том, что сам факт моего ощущаемого таковым самосознания может оказаться не более чем внушённым мне миражом.

— Зачем это могло бы кому-то понадобиться делать?

— Внушать мне, что я — это я? Да хотя бы в смысле этой самой эффективности. Я в полной мере могу проявлять свои бытовые и профессиональные навыки, уверенно пользоваться правилами и законами нашего мира, только будучи его полноценной частью, по крайней мере ощущая себя таковым — в какой-то степени живым и свободным. А для этого можно и поступиться излишне потраченными ресурсами.

— Звучит вполне правдоподобно. И да, с вашего позволения, я предпочитаю исходить из предположения, что говорю сейчас с вами, а не с вашим кукловодом.

— Я бы тоже, сами понимаете, предпочёл этот вариант.

— Вот и отлично, — воображаемый голос, кажется, сделался с этими словами бодрее и даже зазвучал позитивнее, чем же таким тебе удалось обрадовать невидимую собеседницу? — В таком случае, прошу ответить честно — насколько допустимым вам кажется наше сотрудничество с учётом некоторых сомнительных обстоятельств, скажем так, вашей поимки?

— Я совершенно не принимаю на свой счёт любые опасения в моей искренности или договороспособности. Будь я на вашем месте — сомневался бы куда сильнее, поскольку уж мне-то доподлинно известно, что хорошего в моих поступках и намерениях было мало. Я не просто был шпионом, но шпионом с подавленной волей и промытыми мозгами. Даже если бы мне очень захотелось воспрепятствовать намерениям своего кукловода, максимум, чего я добился бы в подобном случае, так это угодил по итогу в точно такую же ловушку, только уж там бы меня уже никто не спрашивал, согласен ли я сотрудничать.

— И всё-таки, вы согласны?

— Да, конечно, — для верности тебе приходит вздорная мысль начать утвердительно трясти воображаемой головой, всячески изображая готовность к сотрудничеству, хотя где уверенность, что тебя сейчас хоть кто-нибудь видит? — Более того, я уже сделал всё, чтобы сюда попасть, чтобы хотя бы начать этот разговор.

— Вы или ваш хозяин.

Что же. Справедливо.

— Или мой хозяин.

— В чём же ваш интерес? Там, снаружи, вы были по крайней мере частично свободны, здесь же вы находитесь в полной моей власти, и судьба ваша незавидна.

— И всё же мне кажется, что если бы я был так уж бесполезен, вы бы вовсе не стали со мной разговаривать. А раз мы всё-таки беседуем, значит, мне всё-таки есть, что вам предложить в обмен на свою свободу.

— Попробуйте мне назвать несколько аргументов в свою пользу.

— Начать с простого, это я сам сдался вам в руки. И я бы точно не стал этого делать, если бы у меня не было плана.

— Допустим, я это уже учла.

— Далее, поверьте моему опыту, если бы вы слышали те голоса, что звучали у меня в голове, всю степень их безумия, вы бы ни за что не стали со мной связываться, просто выкинули в ближайший шлюз от греха подальше.

— Звучит не очень оптимистично.

— Однако вы этого не сделали, а значит, вы вообще ещё ничего не знаете о том, с чем столкнулись, или, что куда вернее, у вас и у самой уже есть план, а значит, мне снова есть, что вам предложить.

— Расскажите мне, с чем же мы столкнулись.

— Возможно, мне не хватит слов, чтобы это ощущение описать. Представьте себе космического левиафана, буквально состоящего из пустоты, голодного, жадного, только и способного, что поглощать, пожирать и переваривать. Для которого вся наша биологическая жизнь — не более чем не слишком легкоусвояемый корм, которому не интересны наши судьбы, наши страхи, наша культура, даже наше присутствие в космическом пространстве для него — не более чем нонсенс, досадная помеха его существованию.

— Но если он нас полагает за кормовую базу…

— Ничуть нет, не обольщайтесь. Мы для него чересчур сложны, слишком горячи и слишком холодны одновременно. Временный источник энергии — не более. Мы его пугаем и смешим одновременно, чересчур мелкие, чтобы ему угрожать, до нелепого назойливые, чтобы нас игнорировать. Поверьте мне, будь на то его воля, он бы нас уже раздавил, как червяков, от греха подальше, и продолжил своё вечное странствие в недрах Войда. Не ошибитесь по его поводу и не сравнивайте его с искрами наших Избранных. Мы ему не нужны ни в каком виде, даже как носители паразиту. Тот хотя бы способен на симбиоз.

— Но если ваш хозяин столь могуч, а мы ему — лишь досадная помеха, почему мы вообще с вами разговариваем?

— Потому что мои голоса в голове — лишь его далёкое эхо, призрак призрака едва заметного призрака, четвёртая производная, седьмая вода на киселе, случайно забредший к нам осколок, разведчик из локального войда.

— Где же остался сам хозяин?

— Не имею ни малейшего представления, — для убедительности помотать головой. — Сказать по правде, он может быть где угодно, не удивлюсь, что его условная «голова» в действительности распространяется на значительный объём далёкой пустоты между галактическими филаментами.

— Выходит, нам на самом деле ничто не угрожает, если это существо действует в пределах субсвета, то у нас есть миллионы лет, прежде чем истинный хозяин вообще узнает о нашем существовании.

— И да, и нет. То есть, действительно, дип ему не известен и вряд ли доступен, однако его осколки каким-то неизвестным мне образом способны перемещаться в иные пространства с другими законами физики, подозреваю, что это соседние браны. Так что если понадобится, осколок в весьма конечное время сумеет вернуться к своему хозяину. Но вот от чего я бы хотел вас предостеречь сразу — не смейте недооценивать сам осколок. Да, он — лишь тень своего хозяина, но даже его весьма ограниченной силы, даже сквозь крайне мешающую ему мембрану Барьера, достаточно, чтобы уничтожить эту станцию со всеми её обитателями.

— Руками таких, как вы, марионеток?

— Не обязательно. Он способен вмешиваться и напрямую. И этот факт — лишнее доказательство того, что нас действительно сейчас не слышат. Иначе сразу бы атаковал.

— Но если он так всесилен, зачем же ему понадобилось создавать вас?

— Тут я могу только строить предположения, но мне кажется, они не так далеки от истины. Дело в том, что мы для него далеки и при этом ему совершенно непонятны. Покуда его потолок — шептать мне на ухо, внушая страх и требуя подчинения. Осколок осознаёт собственную слепоту, и потому отправляет нас раз за разом в поисках… — тут тебе пришлось замяться, подбирая слова.

— В поисках чего?

— Самого ценного, что есть на свете. Информации.

— Так вы всё-таки, выходит, настоящий космический шпион, — почему-то в её голосе при этих словах промелькнула смешинка.

— Да, причём в самом разнообразном смысле. От роли просто наблюдателя, призванного донести о происходящем по ту сторону линии огневого соприкосновения, до в буквальном понимании инсургента, активно вредящего своему противнику изнутри.

— То есть вашей целью в первую очередь был поиск слабых мест и уязвимостей, — тебе показалось, или твои слова по-прежнему её лишь веселили?

— Моей — да, но я понятия не имею о том, какие ещё и с какой целью внедрённые агенты действуют от имени моего кукловода на этой самой станции прямо сейчас.

— Однако, тем не менее, вы по-прежнему считаете, даже обладая столь скромными сведениями о действиях, намерениях и инструментах вашего хозяина, что были бы полезны нам в успешном противостоянии?

— Вне всякого сомнения.

— Отлично, но прежде чем мы продолжим, ответьте мне на простой вопрос, встречались ли вы когда-нибудь с доктором Ламарком? Здесь, на «Тсурифе-6» или за её пределами. Не торопитесь, обдумайте ваш ответ.

— Думать не о чем, человека с таким именем я не знаю.

— А если я скажу, что мы операторами станции перед самой этой беседой просмотрели все записи пребывания доктора Ламарка на борту, и вы в действительности пересекались с ним как минимум дважды, также среди ваших контактов был коммандер Тайрен?

— По-прежнему нет, ни малейшего представления, кто все эти люди.

— Печально, достоверные сведения о тех двух беседах мне бы очень помогли. Как вы считаете, какова причина столь досадных лакун в ваших воспоминаниях?

— Не могу знать. Однако стоит представить, я полагаю, что все мои воспоминания безо всяких лакун в полной мере доступны моему кукольнику, и не скажешь, чтобы я был доволен этим откровением.

— Но даже в свете этих обстоятельств вы настаиваете, что можете оставаться мне полезным? Поймите, я не пытаюсь вас сейчас ловить на противоречиях, мне банально важны все аргументы, которые я могла бы донести тем, кто остался за пределами этой комнаты.

— Клетки.

— Допустим, этой клетки. Так всё-таки, вы сами говорите, что ваши воспоминания подвергались редактированию достаточно беспощадной и в высшей степени бесчеловечной силы. Само ваше тело воссоздано из небытия не только помимо вашей воли, но и вообще вопреки всем известным биологическим законам. Вопрос же в данном случае даже не в том, могу ли я вам верить, вопрос в том, можете ли вы верить сам себе?

— А это и не важно.

— Поясните вашу мысль, отчего же это может быть не важно? По сути, дилемма ваша сводится к тому, обладаете ли вы в некоем смысле собственной волей или же попросту являетесь бессмысленной куклой, пускай и воплощённой в биологическом теле.

Вот тут уже тебе настала пора рассмеяться.

— Если бы вы знали, сколько битых часов я провёл в бесплодных размышлениях на этот счёт. И эти размышления ничем дельным так и не закончились. Раз я размышляю о том, существую ли я, это уже само по себе значит для меня (но не для остальной вселенной!), что я существую. Однако моя полезность для вас лежит в совсем иной плоскости.

— Это в какой же?

— В той самой, что для моего личного левиафана я ничуть не марионетка, не раб и не пойманный на крючок ложных дихотомий инсургент в тылу врага. Я только и исключительно внешний орган зрения, бессловесный эффектор, искусственно созданный инструмент, самой природой своей приспособленный для определённых действий. Для наблюдения, для взаимодействия со средой, для манипуляции ею, если повезёт. Только и исключительно в подобном разрезе существо, шепчущее мне на ухо, интересуется моим существованием. Только и исключительно в подобной роли я полезен и для вас.

— Не хотите ли вы сказать, что поскольку для вашего кукольника вы — ничуть не самостоятельный субъект, то он и не предполагает с вашей стороны никакого собственного целеполагания или даже предательства?

— Да. Если хотите, он мне беззаветно верит. Как поверили бы вы своим собственным глазам.

— Но даже мы с вами верим, как вы выразились, «собственным глазам» только в том случае, когда они видят нечто, нами предполагаемое. Недостаточно скормить даже такому простому существу, как террианская лягушка, простое изображение мухи, чтобы она за ней радостно принялась охотиться. Изображение должно быть в должной мере похожим на оригинал, двигаться характерным образом, чтобы быть принятым на веру, сделаться буквально частью субъективного восприятия. Чему поверит ваш хозяин?

О да, тебе были доподлинно известны те вещи, в которые верит твой кукольник.

— Для него существует только то, что населяет большой космос. Квазары и сверхновые, газопылевые облака и сминающие их ударные волны джетов, гравитационные воронки коллапсаров и колебания реликтовых акустических осцилляций. Весь же наш мир для него — не более чем сумбурный мираж в топорном пересказе.

— Но что-то же его изначально привлекло в этот Сектор Галактики? Что-то из нашего, а не его мира.

— Всё верно. Его привлёк фокус.

На этом месте твоя собеседница словно разом пропала. Только что пустота вместо живого человека ещё колебалась призрачной тенью прямо перед тобой, и вот ты уже вновь слушаешь лишь глухую вязкую тишину.

Неужели теперь тебе придётся снова тянуть свой срок в шрёдингеровской клетке в одиночку? Не может такого быть. Они совещаются. Ты дал ей заглотить наживку. Теперь нужно лишь дождаться ответного хода.

Однако минуты ползут, сливаясь в часы, ответа же так и не следует. Быть может, это ты перегнул палку в своих шпионских играх, а может быть и напротив, сболтнул что-то лишнее, неисправимо подорвав доверие к собственным словам. В этих брачных танцах разведки и контрразведки самое главное — это соблюдение той тонкой грани, где базовое сомнение в словах визави перерастает в твёрдую уверенность — что твой оппонент на самом деле врёт от начала и до конца, а сам лишь тянет время, рассчитывая на помощь извне.

Если уж твой кукольник так силён, зачем тебе вообще играть в эти поддавки? Однажды его терпение лопнет и он разом вернёт себе сбежавшую марионетку, вернёт, несмотря на любые стены и запоры. Уж тебе-то доподлинно известно, насколько он в действительности силён, насколько способен контролировать само пространство хоть с лица, хоть с изнанки.

Так за чем же дело стало? Чего он до сих пор молчит? Или тебе до сих пор не известно о своей пленительнице нечто такое, что оборачивает даже заведомо проигрышное для неё дело к прибытку?

И только теперь до тебя доходит.

Фокус. Те двое, о которых тебя спрашивали, наверняка с ним как-то связаны. Подумай, что такого интересного может из себя представлять этот фокус, что за ним так усиленно гоняется твой зловредный паппетир? Тебе известно, тебе всё уже известно. Необычные космические явления, разумеется, ему интереснее всей человеческой цивилизации, вместе взятой. Но не настолько, чтобы бросить всё и рисковать своими драгоценными куклами ради… ради чего, собственно?

Как жаль, что тебе не позволено вспомнить столь важной детали. Фокус был успешно триангулирован, допустим, известно ли тебе о нём нечто сверх базового набора фактологических знаний? Что он вообще такое? Нечто, молчаливо скрывающееся в пустоте пространства, только лишь и проявляющее себя, что энтропийным отпечатком на межзвёздных масштабах.

Ничего не напоминает? Напоминает. Твоего злокозненного кукловода.

Так что же, выходит, он если и пришёл сюда на бой космических тамтамов новорожденного Барьера, то задержался здесь вовсе не из интереса к разумной жизни. Тебе ли не знать, насколько безынтересны люди твоему непрошеному создателю. Заинтересовал же фокус гостя из космических глубин не просто так, и не как объект для грядущего поглощения хозяином, несмотря на очевидно высокий энергетический потенциал жертвы.

А быть может, никакая фокус не жертва? Быть может, встретив своего космического двойника, шепчущие голоса кукловода действительно испугались, затаились, принялись вынюхивать, чтобы однажды улизнуть обратно в Войд?

— А вот это уже куда ближе.

Подслушивает, как есть подслушивает.

— Ближе к чему?

— К предмету нашего разговора. Предположим, что фокус уже отнюдь не там, где он пребывал раньше.

— Куда же он делся?

— Переместился. Но куда — я вам не скажу.

Тебе в ответ оставалось только возмущённо фыркнуть:

— Зря вы в эти игры играете, несмотря на наличие Барьера, а скорее даже благодаря ему, мой кукольник вскоре обнаружит новое расположение фокуса, точно также, как он его обнаружил ранее. Куда бы он не сбежал…

— С чего вы взяли, что фокус сбежал?

Тебе почудилось, или ты начал догадываться, что за информацию тебе сейчас дозированно начали скармливать и с какой именно целью?

— А, так он тут, неподалёку? Тем более.

— Он не просто на месте. Он внутри Барьера.

— Это невозможно, — тебя как будто ошарашила сама возможность такого невероятного события.

— Ваш хозяин быстро убедится, возможно или нет, не так ли?

— Допустим. Но если и так, что ему с того?

— Не знаю, вы скажите, но куда важнее другое. Для нас было бы крайне неприятно появление вашего марионеточника в квадранте триангуляции — этот квадрант с момента детонации килонов имени ничуть не известного вам доктора Ламарка по-прежнему недоступен для обратного проецирования, даже если бы нам было до него какое-то дело и были лишние силы у и без того по уши занятого вторжением Железной армады флота…

Кажется, в тот момент ты начал понемногу догадываться, к чему она клонит.

— К чему вы клоните? Говорите прямо.

— Вы хотели продемонстрировать собственную полезность. Ну так продемонстрируйте! Нам категорически, я повторяю, категорически нельзя подпускать вашего хозяина к тому квадранту!

— Это ещё почему?

— Вы не понимаете? Там по-прежнему осталась кротовая нора по эту сторону Барьера!

Тут у тебя в груди словно бы что-то оборвалось.

Теперь тебе точно не видать свободы. После таких её слов дорога тебе была в один конец — будешь сидеть в этой клетке до скончания веков, коротая время в беседах с незримым тюремщиком, если ей вообще достанет желания поддерживать с тобой беседы.

— Зачем… зачем вы мне это сказали?

— Ну, для начала, — голос её при этом сделался твёрже гетеростали, — ваш хозяин в любом случае об этом бы узнал, рано или поздно.

— Возможно. А может быть и нет.

— А во-вторых, я вас сейчас же выпущу, только скажите, что согласны.

И только тут тебе открылась вся её иезуитская логика.

Выбор у тебя и правда не велик. Или оставаться в клетке, до скончания веков ожидать приговора, или же взять собственную судьбу в свои руки и попытаться что-нибудь сделать.

Даже если там, снаружи, ты обречён быть немедленно развоплощённым.

Эх ты, шпион недоделанный, самозваный агент Крот. Ну что, как поступим? Решение за тобой.

И тогда ты решился.

— Я попробую сделать то, о чём вы просите.

И тогда окружающая чернота сменилась ярким светом. Мысленный эксперимент был завершён.

Глава II. Перенормировка (часть 3)

С тех пор, как они покинули ЗВ «Тсурифы-6», Судья продолжал всё больше погружаться в гнетущую атмосферу всеобщей подозрительности и паранойи.

Дня не проходило, чтобы бойцы Даффи не возвращались на борт «Ларри Эхо Хоук» с очередной депешей, одна другой тревожнее, и дело было даже не в том, что всё новые и новые их подозрения раз за разом оказывались всё ближе к реальности, — это хотя бы тешило их коллективное самолюбие, надо же, мы снова оказались чертовски правы, — главный страх Судьи, да и всех остальных, собравшихся на борту старой калоши, состоял в том, что чем больше они погружались в топкое болото этого расследования, тем больше убеждались в главном: насколько они на самом деле понятия не имели, во что с самого начала ввязались.

Если Судья с годами и начал о чём-то догадываться, так это об истинном значении слов, некогда произнесённых на борту «Цагаанбат».

«Вы нам нужны не как Судья, а как свидетель», — будто речь шла о хронике заранее объявленного преступления. Даффи как-то обмолвился по поводу обстоятельств своего отзыва с погружённых в вечный хаос миров Фронтира, и его слова вполне подкрепляли сомнения Судьи — если от них и требовалось что-то там такое расследовать, расследование это лежало отнюдь не в плоскости попыток кого-нибудь вывести на чистую воду, скорее напротив, их задачей было попросту держать глаза раскрытыми, а уши вострыми. Всё, что было необходимо, эта горемычная вселенная спешила предоставить им без малейших на то усилий.

Проблема была ровно обратной — сведений и свидетельств к ним в руки попадало с каждым днём всё больше, круг их знаний стремительно расширялся, вот только одна беда — куда быстрее росла очерчивающая этот круг граница безвестности, непонимания и иррациональности всего происходящего.

Покуда их группа без толку продолжала топтать палубы «Тсурифы-6», ходя по кругу и поминутно утыкаясь носом в очередные логические тупики, Судья и маршалы то и дело с удовольствием жаловались друг другу на противоречия в свидетельских показаниях и очевидное нежелание большинства их источников банально перестать темнить, однако со временем истинная подоплёка этих разрозненных фактов всё-таки начала укладываться в некую единую, хоть и не вполне полную канву. Но стоило экипажу списанного флотского тральщика с головой погрузиться в кипучую жизнь Семи Миров, как былые дилеммы показались им всем настолько незначительными и кристально-ясными, что вызывали теперь исключительно острое чувство ностальгии.

Какая тишина и какое спокойствие царило тогда на станции, никто не выбегал поминутно, не сняв на пороге экзосьюта, из шлюзовой камеры, размахивая очередной срочной депешей, да и в буквальном смысле брать «именем межпланетной журидикатуры» на абордаж очередной боевой крафт раньше им точно не приходилось.

Доходило до смешного, если раньше адмирал Таугвальдер по прозвищу Железная Сидушка непрошибаемой каменной скалой благополучно игнорировал все их запросы, то не так давно они запросто вломились на борт его флагшипа, разве что не распахивая гермодвери тамбур-лифта с ноги, после чего за скромных полчаса со словами «Молчать! Отвечать кратко и по делу!» оперативно выясняли всё, что им было необходимо, тут же благополучно отправившись дальше своим курсом, провожаемые отвисшими челюстями флотских.

Однако былого счастья все эти смешные потуги не приносили вовсе. Если раньше Судья радовался каждой находке, подобно кладоискателю, после трудов праведных сыскавшему-таки заветный горшок с зарытым золотом, то теперь каждое новое откровение лишь добавляло головной боли и вящих сомнений в собственной способности докопаться в итоге до правды-истины.

— Скажите, маршал, в какой момент вы начали сомневаться в истинных намерениях тех, кто направил вас на «Тсурифу-6»?

— Если честно, то с первой минуты. Знаете, ваша честь, какой мне полезный совет выдали в нагрузку при первом удобном случае?

Оставалось только покачать головой. Отвечать на подобные риторические вопросы Судья зарёкся задолго до того, как они самовольно покинули станцию.

— «Запустите глобул. Прямо сейчас. И не выключайте его с этих пор до самого завершения вашего расследования».

Судья покачал головой. А совет был и правда хорош.

— Что же вы его в итоге почти всегда игнорировали?

— Решил, что всё это в любом случае бесполезно. Вы помните, что стало с записями бортового квола? Они превратились в кашу! Не думаю, что судьба моего глобула стала бы существенно иной.

И он был прав. Хотя за пределами «Тсурифы-6» количество противоречий в причинно-следственных связях наблюдалось не столь большое, легче при этом не становилось. Чем дальше они заходили в своём расследовании, чем больше на их пути встречалось явных следов, тем меньше они понимали, что же на самом деле творилось в Секторе Сайриз на протяжении тех злополучных дней перед триангуляцией фокуса, поскольку большая часть следов уверенным шагом вела их в никуда.

— Генерал, у вас обширный опыт следственных действий, часто ли вы сталкивались с подобным в своей практике?

Даффи в ответ лишь задумчиво потирал служилый каменный подбородок.

— Если бы вы спросили меня раньше, Судья, я бы ответил, что не сталкивался вовсе. В наше время любой чих пишется, любые действия оставляют следы, а уж на межпланетных расстояниях с их чисто механической изоляцией миров и неизбежностью распространения сигнала ускользнуть незамеченным попросту невозможно. Однако за последние годы я насмотрелся всякого и скажу вам так — если кто-то и умеет заметать следы, то это носители космачьей искры. Вы когда-нибудь имели дело с Избранными?

— Давным-давно, перед самым разгаром Бойни Тысячелетия, когда я ещё не был Судьёй, Имайн посещал Соратник.

Даффи недоверчиво поднял бровь.

— И как вам впечатление?

— Эта встреча оставила во мне довольно смешанные чувства. Тем более что, как я узнал позже, они в наше время предпочитают не пересекаться с людьми вовсе.

— Именно! А тут смотрите, Воин, кто-то из Соратников, эффектор, Избранная ирнов, двое летящих, причём, очевидно, оба тоже носители искры. Я никого не упустил?

— Немезида с её вечной паранойей.

— Точно! Не слишком ли много народу собралось? И прошу заметить, все как на подбор предпочитают не оставлять следов!

— А также, как вы это обычно называете, «ловить на живца». Вспомните ту охоту на ведьм, что в наше отсутствие устроили на борту «Тсурифы-6», вы же читали вчерашние сводки?

Даффи кивнул, припоминая.

— Спасибо, что это теперь не наша забота. Только шпиономании не хватало для полного счастья. Но я это всё к чему. Слишком много у нас в последнее время стало работы, не находите? Подозреваемые плодятся, как лабораторные крысы, будто их кто-то нарочно нам с каждым днём подбрасывает, и побольше, побольше!

— И как же нам с этим всем разбираться?

— Я скажу вам так, ваша честь, если меня жизнь чему-то научила, то это простая мысль, что если подозреваемых слишком много, то сыскать надо в первую очередь того, кто меньше всего подходит на роль душегуба, и при этом сильнее всех старается не показываться на виду.

Тут он зачем-то самым похабным образом Судье подмигнул.

— Ну, или напротив, сильнее всего лезет на рожон, буквально нарываясь на гражданский арест.

— Вы кого сейчас имеете в виду?

— Пока никого конкретного, но разберу пару версий обязательно!

С тех пор они так и работали — оперативники кто во что горазд разбирали вводные, Судья ломал голову, корпея над самыми мутными зацепками, Даффи же неделями где-то пропадал, возвращаясь на борт «Ларри Эхо Хоук» со свежим бланшем под глазом, после чего давал команду Чимпану «разводить пары и сниматься с якоря». Они тут же двигались дальше.

Прибывая на новый мир Семёрки, Судья никогда не жаловался на недостаток дебютных идей, с ходу отправляясь размахивать высшими приоритетами, разбираясь в истинной подноготной того или иного неурочного визита на «Тсурифу-6» за последнее десятилетие, однако в уме продолжая держать ту самую мысль Даффи. Если кто-то и имел отношение к детонации неурочных килонов, то он бы явно не стал по доброй воле светить собственные связи с произошедшим, потому не было никакого смысла копаться в личном деле доктора Ламарка или отслеживать в прошлое перемещения Превиос по пространству Сектора Сайриз. К счастью, именно путь последней представлялся довольно простым, и потому заведомо не интересным.

А вот что касалось прочих носителей искры, кто отнюдь не был так уж прост, открыт и прямолинеен, как крайне заметная на борту любого корабля высокая фигура в белом, сверкающая металлическими протезами, то отследить путь всех их каждый раз оказывалось отнюдь не так просто.

Однако со временем у Судьи, походя копающегося в развесистых логах очередного бортового квола с грацией и пиететом фузионной бомбы, начало вырабатываться нечто вроде шестого чувства, временами напоминающего обыкновенную бытовую паранойю. Как будто за каждым действующим лицом этой развесистой космической дорамы неизменно стояла другая, незримая и бессловесная фигура, которая, в отличие от всех остальных персонажей как раз в точности понимала, зачем поступает именно так, а не иначе, и в точности осознавала полную цену собственных действий.

Потому в глазах Судьи фигура эта поневоле обретала всё более зловещие очертания. Не случайный доброхот, увидевший перед собой возможность от души помочь человечеству, и не инопланетный мегаломан с комплексом бога, едва ли осознающий, что творит, но хладнокровный демиург, жёсткой рукой сжимающий удила на загривке изумлённого человечества.

Тут подтолкнуть в нужную сторону, там шепнуть на ухо навязчивую мыслишку, здесь придержать, там поставить подножку, люди в целом — существа довольно склонные следовать внешней манипуляции, нам только дай волю, мы же сами и поспешим принять внушённую кем-то мысль за свою, тем более верную, чем больше нам навскидку припоминается аргументов в пользу того или иного поступка, а там уж вступает в игру ошибка невозвратных потерь, когда игроку в космические игры проще следовать изначальному плану, в надежде всё-таки достичь искомого успеха, чем всё-таки обернуться назад и попытаться пересмотреть однажды принятое впопыхах решение.

Так уж устроено наше человеческое мышление. Ведь мы же и без того вон как вложились, сколько всего проделали, сколько мозолей натоптали, сколько кораблей сожгли в попытке всё-таки достичь недостижимого и постичь непостижимое.

Судья Энис, сам-то ты разве не таков? Сколько лет уже тянется ваше расследование, а нет у тебя ни сил, ни возможностей бросить это бесполезное дело, несмотря на непроглядную глубину незнания, с каждым днём разверзающуюся под тобой всё глубже и глубже. Ладно Даффи со своими парнями, у них работа такая — назвавшись маршалом, жаловаться на сложности сыскного дела довольно глупо, но Судья в отставке не обязан был следовать их торным путём.

Не был, а всё равно следовал.

Не потому, что чувствовал в себе способность всё-таки изловить в конце концов зловредного демиурга, но потому, что ощущал за собой обязанность хотя бы попытаться это сделать. Ведь если подозреваемый сумел заварить всю эту кашу с триангуляцией фокуса, поставив тем самым человечество на самый край космической катастрофы, то он же наверняка способен в самый неподходящий момент нанести новый удар, и на этот раз Барьер уже может и не устоять.

Впрочем, истинные намерения того, кого они покуда безуспешно разыскивали, всё равно до сих пор оставались совершенно неясными.

Судья порой проводил целые дни в бесплодных размышлениях на этот счёт.

С чего он вообще взял, что неведомый манипулятор действовал исключительно во вред? Если так подумать, в большей степени его поступки сводились не к тому, чтобы кого-то в чём-то убедить, заставить действовать, пускай и против чьих-то интересов, напротив, с каждым новым обнаруженным свидетельством становилось похоже, что искомый субъект куда больше уделял времени и усилий предотвращению тех или иных чужих поступков, нежели стимулируя их к совершению каких-либо нужных ему действий.

Работал этот пангалактический редуктор следующим образом — как только в том или ином квадранте пространства Сектора Сайриз назревал какой-никакой кризис, неведомая тень тут же нависала над основными действующими лицами космической трагедии, так или иначе заставляя всех участников отступить, лишая их возможности или даже желания действовать активнее, поступать решительнее, рубить с плеча и давать сдачи.

И неважно было, о ком при этом шла речь. О корпоративных бонзах, лабораторных крысах, напудренных париках или многозвёздных адмиралах. Неведомый демиург дотягивался до каждого, подбирал аргументы для любой позиции и всегда выходил победителем.

Итог был един.

Назначенным встречам не суждено было состояться, продуманные планы рассыпа́лись, любые аргументы давали слабину, а даже самые агрессивные игроки предпочитали по итогу засесть в глухой обороне и играть надёжно там, где при любых иных обстоятельствах несомненно нашли бы силы немедленно рискнуть.

Особенно ярко это, конечно, проявлялось в ходе сложных танцев и политических игр вокруг фокуса.

Чем больше Судья погружался в детали случившегося, тем больше становился убеждён, что если бы не закулисные действия искомого демиурга, то фокус был бы куда скорее и куда проще триангулирован, но куда вернее случилось бы иное — была бы заранее, ещё на дальних подступах обнаружена субсветовая тропа, проложенная к границам Барьера Железной армадой, а о самом фокусе вообще надолго бы забыли, тем более что и Барьер без неурочных килонов не оказался бы в столь печальном положении, едва ли не распадаясь на глазах контроллеров Цепи.

С внезапно взорвавшимися «глубинниками» тоже выходило неприятно — с одной стороны, если бы не они, триангуляция фокуса разведсабами коммандера Тайрена вполне очевидным образом становилась бы малореальной, но с другой — с кем из белохалатников Судья бы не разговаривал — все они в один голос принимались твердить, что джеты килонов в момент формирования аккреционного диска должны были смотреть в направлении случайных радиантов вокруг Скопления Плеяд, и Барьеру в итоге угрожали бы разве что нейтринные ударные волны, которые Барьер наверняка бы преспокойно выдержал. Но реальность оказалась иной — невероятным образом все без исключения струи джетов бахнули ровно в сторону Ворот Танно, делая невозможной не только статистическую достоверность данного события, но и гарантируя нанесение непоправимого ущерба стабильности Барьера.

Что бы ни задумал тайный демиург, на мелочи он точно не желал размениваться, безо всяких сомнений ставя под угрозу миллиарды жизней Сектора Сайриз.

Вот только зачем?

Какова была цель его действий?

Просто не позволить, держать человечество подальше от фокуса? Ну так этот план в итоге не удался. Напротив, натравить флотских на таинственный предмет? Как уже было сказано, ускорить этот процесс можно было бы куда более простыми действиями — да попросту не вмешиваясь в естественный ход вещей.

Ко всему, слишком уж существенные усилия тайный демиург прилагал, чтобы банально оставаться инкогнито — и чего ради? Чтобы много лет спустя Судья Энис и маршал Даффи банально не докопались до сути, когда и помешать-то уже чему-либо было поздно даже пытаться? Тоже мне, великие расследователи, ради них ещё стараться!

Мутные эти загадки и ещё более смутные их возможные разгадки тревожили Судью порой куда больше, чем грядущие судьбы человечества. Казалось ему, что если не отыскать концов, то всё вокруг немедленно и теперь уж точно непоправимо сделается ещё хуже.

Куда может быть хуже, об этом ему уже вовсе не доставало сил размышлять.

А вот о ясно различимых противоречиях в действиях главного подозреваемого, кем бы он ни был, поневоле приходилось задумываться, и очень часто.

Потому что для человека столь могущественного, который мог обеспечить себе прямой доступ почти к любому, даже самому высокопоставленному чину Галактики, а после уйти неузнанным и незамеченным, демиург этот совершал порой столь странные оплошности, что Судья окончательно терялся в собственных построениях.

Взять хотя бы эти космачьи «глубинники». Вот ты их добыл, сумел контрабандой протащить на «Тсурифу-6», подговорил экипажи сразу нескольких астростанций посодействовать заброске сборок в недра ни в чём не примечательных оранжевых и красных карликов, чтобы однажды те рванули. Предположим, тут нет никаких противоречий в целях и задачах, пускай Судья просто слишком туп, чтобы понять всю глубину чужой логики.

Но зачем тащить сюда доктора Ламарка, некогда эти самые суперсимметричные бран-гравитоны «глубинников» вновь открывшего? Чтобы тупо ещё больше наследить? Какой вообще в этом смысл? Не собирался же демиург и правда исследовать при помощи доктора Ламарка сам фокус? Уж кто наверняка и без того был явно заранее проинформирован об истинной природе фокуса, так это тот, кто всеми силами впоследствии старался отсрочить его контакт с человечеством.

Ну и вторая деталь, которая постоянно мучила Судью.

То ли демиург и правда ни разу не появлялся в местах расследуемых событий в личном качестве, действуя исключительно через своих агентов, либо он действительно, по природе своей, не был един ни в каком смысле. Представьте себе группу лиц, по какой-то нелепой случайности облечённых высочайшими, хотя и непонятно на чём основанными полномочиями, каждый из которых мало того что не подчинялся некоему единоначалию, так ещё и постоянно тянул одеяло на себя, имея в голове лишь собственную картину бытия, свой собственный план, своё собственное целеполагание.

Так фигура и без того донельзя полупрозрачная постепенно и вовсе расплывалась на несколько мутных теней, даже толковый фоторобот её представлялся каким-то бесформенным призраком без особых примет и специфических черт. Ну, за небольшим, но вполне существенным исключением.

Один из них всегда был описываем рыжим и коренастым, другая была черноволосой и высокой с бледным лицом, наконец третья тень и вовсе оставалась никак не опознана, разве что все без исключения свидетели сходились на том, что после встречи с этим доморощенным призраком оставалось ощущение тянущего холода, как будто из хладного склепа.

Что за дурная космаческая некромантия, бранился, читая эти живописания, Даффи, и был прав. Они как будто имели дело не с призраком, но с целой толпой призраков, теней из далёкого прошлого, тем более смутно понятных собственными интенциями, поскольку намерения те норовили сослаться на обстоятельства совсем иных времён.

Свидетели утверждали, что собеседники их бывали вполне убедительны и детально разбирались в путанице политических дрязг современных Семи Миров, но вместе с тем в речах их то и дело уносило в смутные эпохи Века Вне и ранее.

Это и смущало Судью, когда же он обращался со своими сомнениями к взмыленному Даффи, тот в ответ лишь хмыкал загадочно и вновь уносился в ночь, как уже было сказано, ловить на живца.

Оставшийся без его хотя бы и моральной поддержки Судья, таким образом, окончательно утвердился в отчаянной мысли о том, что субъект их расследования — никакой не демиург, никакая не единая баламутящая в Галактике воду сила, а целый конгломерат, каждая независимая часть которого действовала согласно собственным представлениям о прекрасном и главное — в соответствии с собственным целеполаганием.

Тот факт, что подобный подход незамедлительно входит в вопиющее противоречие с принципом бритвы Оккама, его покуда не смущал, поскольку позволял выстроить хотя бы приблизительную, а главное внутренне непротиворечивую логику произошедшего, а как разбираться с тем простым фактом, что они и одного такого игрока на галактической поляне до конца измыслить не осиливали, куда уж там двух или больше, так это они уж потом как-нибудь разберутся.

Сама же логика выстраивалась следующим образом: некая фракция Избранных (а без участия искры подобные фокусы Судье представлялось невозможными), обладая, несомненно, вполне подробными сведениями об истинной природе фокуса и потому не ожидая от контакта с ним ничего хорошего ни для собственно человечества, ни для Галактики в целом, всеми силами сопротивлялась этому контакту.

В ход шли любые политические ухищрения от просто увещеваний по прямой шантаж и натуральные диверсии. Корабли пропадали, целые флотилии ловким образом сбивались с курса, Квантум закрывал успешные исследовательские направления в своих лабораториях, подкуп чиновников Большой Дюжины вставал на поток, лишь бы те поменьше совались своими тральщиками в Скопление Плеяд, выглядело всё так, будто кто-то втихую организовал в пределах границ Фронтира целую шпионскую сеть, единственной целью которой стояло недопущение людей к фокусу.

Казалось бы, уже само по себе это потребовало невероятных усилий, которые невозможно было бы скрывать от цепкого взора межпланетной журидикатуры Тетиса, и Даффи с бойцами только качали головой, как это они сумели проморгать.

Но сколько бы они ни искали следов, отыскать удавалось в итоге лишь бледные тени тех самых трёх фигур.

Складывалось впечатление, что помимо них в этой истории никаких действующих лиц не просматривается вовсе. Не подозреваемых даже, а попросту участников возможного заговора.

— Даффи, скажите мне честно, по-вашему, подобное возможно?

Маршал в ответ лишь пожимал плечами, глядя таким неприятным отстранённым взглядом, какой бывает у людей, считающих твой досужий вопрос лишь помехой собственному течению мысли. Что-то он там себе удумал, какую-то разгадку, но делиться ею отнюдь не спешил.

Ну и ладно.

Тогда Судья решился на собственное расследование. Когда после очередного срочного перелёта они оказались на Синапсе, Судье хватило соображения, схватив в охапку все свои выданные ещё при вылете с Имайна свидетельские полномочия, рвануть в центральный репозиторий, где приняться мучить местных кволов простым вопросом — требовалось отыскать в Галактике рыжего невысокого человечка, подозрительно активничавшего в квадранте «Тсурифы-6», Ворот Танно и Скопления Плеяд.

Человечество на поверку оказалось велико, даже очень велико, и при этом невероятно разнообразно, хвала Эру. Полным-полно в нём было рыжих, коренастых, рыжих и коренастых, примерно миллион человек с подобными характеристиками побывали за последнее десятилетие в означенных квадрантах, сотня тысяч проделали это неоднократно.

Вполне ожидаемый ответ.

И тогда Судья попросил отфильтровать из них только тех искусственников, что были возрастом не старше Бойни Тысячелетия, но одновременно идеально совпадали по геному с любым представителем вида хомо сапиенс сапиенс, путешествовавшим на «ковчегах» эпохи Века Вне.

Квол в ответ задумчиво кивнул и надолго замолчал, раздумывая. Не то ответить шутнику сразу, не то к космачьим чертям послать. На Синапсе кволы были порой те ещё строптивцы.

Однако долгих три минуты спустя удивлённый голос бездушной железяки выдал единственный обнаруженный ответ.

— Распечатайте мне на твёрдом носителе, пожалуйста, я прихвачу его с собой на память.

Полиграфическая копия поверх плотной пластиковой бумаги с тиснением отчего-то оказалась выполненной янгуанскими иероглифами. Впрочем, какая разница. Кортикальный интерфейс прочитал надпись вслух.

Надо же, уж повезло так повезло.

Остаток дня Судья шатался по парковой зоне неподалёку от заатмосферного терминала. Забавно, как быстро он отвык от обычной обстановки терраформированного мира. Всю свою долгую жизнь он провёл в таких вот искусственных парках, чья зелень с одной стороны отчаянно изображала диковатую натуру фронтира из классических дорам, с другой же — всеми силами убаюкивала тебя, нашёптывая: «здесь тихо и спокойно, ничего не бойся, жестокий космос бесконечно далёк, забудь о том, что он существует, забудь и живи свою лучшую жизнь здесь, в тепле этого мира».

Если бы этому льстивому шёпоту можно было верить.

Судья ничуть не сомневался, что Имайн пережил Бойню Тысячелетия не благодаря его скромным усилиям там, в глубинах карстовых пещер, сколько бы его не почитали за глаза героем родного мира. Мир Имайну в реальности принесли грубые вояки на ржавых корытах, а вовсе не Миджер Энис, и уже точно не Судья.

Однако после нескольких лет, проведённых в консервной банке посреди космической пустоты, приятно было хотя бы на пару часов забыть о сверхновых, Барьере, летящих, ирнах, Избранных и боевых флотах, сражающихся сейчас где-то там, по ту сторону голубых небес Синапса.

Просто пройтись в тени ветвей.

Просто выбрать себе лавочку поуютнее.

Просто присесть на неё, прислушаться к щебету усатых синиц, скандалу белочек-эйси, шуму листвы в кронах, как говорится, когда ещё придётся снова вот так же расслабиться.

Всё-таки любопытно, отчего даже здесь, на Синапсе, в средоточии чёткой математической логики, между хладогенных корпусов грандиозных ку-тронных машин, способных, как говорят, объять своими возможности по симуляции физических процессов чуть ли не всю видимую вселенную, местные градоустроители предпочитают разводить не кибернетические чудеса и высокотехнологические красоты, а сажать самые обыкновенные лиственные либо хвойные породы обыкновенных террианских деревьев, выстилать простецкие дорожки из мелкого гравия и ставить обычные пластиковые, под дерево, скамейки, дарующие немудрящий отдых усталым ногам.

— Не побеспокою?

— Ничуть!

Судья с удивлением обнаружил, что глаза невесть откуда взявшегося собеседника оказались с ним на одном уровне, хотя тот стоял во весь рост, Судья же продолжал сидеть, вольготно вытянув ноги. Хотя бы в этом описания свидетели не врали, рыжий коротышка смотрелся на фоне стройных парковых деревьев натуральным садовым гномом, разве что без дурацкой шапочки. Совсем кроха, хотя выглядит широким в плечах.

Впрочем, приглядевшись, Судья тут же поспешил оставить этот пренебрежительно-высокомерный тон. Самого главного транскрипты, предоставленные парнями Даффи, не указывали. Тот пронзительный взгляд, который встречал каждого, кому повезло заговорить с рыжим. Тебя будто выворачивали наизнанку эти бездонные чёрные глаза.

Глаза существа с душой из самых недр бездушного космоса. Глаза Избранного — носителя чужеродной искры.

— До меня дошли слухи, что вы отчаянно разыскиваете меня и моих коллег, задействуя для этой цели все доступные ресурсы Семи Миров, а сейчас это не самое разумное их применение, потому мы и решили, что настала пора это прекратить.

— Прошу прощения, что так получилось, однако вы явно не склонны к случайным контактам, и мне пришлось изрядно нашуметь в надежде хотя бы так докричаться.

— Разумная тактика, но весьма опрометчивая стратегия. Галактику и так трясёт по причине близящегося конца света, не стоит вносить в этот катаклизм ещё и свою лепту, если ваша цель состоит не в том, чтобы его нарочно усугубить.

Судья склонил голову, косвенно подтверждая свою вину:

— Так значит я был прав, когда предположил, что наше расследование по сути упирается в тот факт, что мы неверно формулировали главное целеполагание всех основных акторов развернувшейся вокруг Ворот Танно пьесы. Мы предполагали, что ваши действия предпринимаются ради приведения Сектора Сайриз к некоей финальной точке, к неким свершившимся событиям, однако вы попросту сопротивлялись всё это время неизбежному, используя те средства, что вам были доступны, но совершенно не думая, к чему это всё приведёт.

— «Вы», «вам». Кого вы имеете в виду, говоря это?

— Хранителей Вечности. Вы — один из них.

Наступила гнетущая пауза. Пока она тянулась, все силы Судьи уходили только лишь на то, чтобы не отводить взгляда. Рыжий же просто раздумывал о чём-то своём, как бы что-то про себя решая.

— Допустим. Хотя для вашего расследования это, как мне кажется, не принципиально. Но с чего вы взяли, что мы вообще как-то вовлечены в его предмет?

— Тот факт, что вы стоите передо мной, не считается? Слишком быстрая и острая реакция для столь занятых и столь не вовлечённых при этом персон, не находите?

— Нахожу. Тем не менее, если вы заметили, наши действия способны говорить сами за себя, мы не хотели этого вмешательства, и мы крайне не заинтересованы в вовлечении всё новых сторон в возникший совершенно помимо нашей воли конфликт, тем более нам не хотелось бы вовлечения в него межпланетной журидикатуры.

— И потому вы вышли на контакт именно со мной, а не с генералом Даффи. Разумно, они-то в вас клещами бы вцепились.

— Так всё-таки, поскольку и у вас, и у меня не так уж много времени, прошу вас, переходите к делу, вы явно хотели бы у меня что-то выяснить, что-то оставшееся недоступным ищейкам генерала Даффи.

— Для начала скажите, зачем всё-таки были заложены эти злополучные «глубинники»?

— Вы и сами обо всём правильно догадались, триангуляция фокуса означала бы неминуемое начало того кризиса, который мы с вами сейчас наблюдаем. В наших силах было попытаться его предотвратить или по крайней мере оттянуть.

— Но вы же Хранители, как вы можете действовать, не будучи даже в малейшей степени уверенными в результате!

Рыжий в ответ отрицательно покачал головой.

— Мы Хранители, и наша роль в происходящем — это роль стабилизаторов текущей временной линии. Однако именно эта линия нам ничуть не подконтрольна, поскольку в её рамках мы совершенно слепы. Мы можем лишь ориентироваться в доступных нам отголосках того, что могло бы случиться или уже случалось в других таймлайнах. И всякая доступная нам информация утверждает одно — войдя в контакт с фокусом раньше наступления Эпохи Вечных, человечество обречено вскоре погибнуть.

Вот как.

Судья ревниво прислушался к тому, чем отдаются в его душе эти слова Хранителя.

В душе потрескивала треками высокоэнергетических космических лучей удушливая космическая пустота. Никаких особых эмоций он при этом не испытывал.

— Обречено? То есть мы все теперь — обречены?

— Не совсем так. Коллективная память Хранителей в этой временной линии не может служить доказательством некоего предопределения хотя бы потому что уже миллион раз врала ранее и будет врать впредь. В конце концов, это и есть главная причина нашей слепоты.

— Так почему же вы вообще не самоустранитесь, в таком случае! Зачем продолжаете вмешиваться?!

— А вы как полагаете? — рыжий неожиданно бытовым жестом сунул обе руки себе в карманы пиджака и начал при этом задумчиво покачиваться с носка на пятку. — Мы тоже, если хотите, люди, мы не можем позволить себе просто так сидеть сложа руки и смотреть, как всё катится к космаческим чертям, все сотни лет тяжкого труда, все тысячи лет этой цивилизации, вся сотня тысяч лет человечества как вида, все миллиарды лет эволюции.

— Но в ваших же силах одним неловким действием все эти труды и похерить! Вы же сами говорите, что слепы, так зачем раз за разом совершать непоправимое!

— С чего вы взяли, что мы так поступаем? Напротив, мы крайне сдержаны в своих действиях, каждый шаг, на который мы решаемся, есть плод сложнейшего моделирования и строго расчёта, и совершается он лишь при полном кворуме всех живых Хранителей Вечности.

— А как же Хранители ирнов и летящих? Вы и с ними посоветовались?

— К сожалению, нет, они упорно избегают контакта с нами, хотя нам и было прямо заявлено, что они так же слепы, но этим наше краткое общение и было ограничено.

— У вас есть предположения, почему так случилось?

— Мои предположения в данном случае нерелевантны, — твёрдо осадил Судью рыжий. — Однако у них может быть весьма простая причина: они попросту уже списали нас со счетов.

— Не похоже. Во всяком случае активничают обе расы в пределах Барьера как ни в чём не бывало.

— «Активничают», как вы выразились, исключительно отдельные личности вроде того же Симаха Нуари.

— Всё продолжает играть в спасителя? — поморщился Судья.

— Не стоит так относиться к единственному, пожалуй, нашему искреннему союзнику в Большом Магеллановом Облаке.

— Вы полагаете, он играет на нашей стороне?

— Он не играет, — отчеканил рыжий, — и уж точно не на нашей стороне. Но покуда он связывает, а не разделяет судьбы наших рас в рамках своих планов, мы его предпочитаем считать союзником.

— Ну хорошо, допустим, но что-то его действия покуда не принесли ничего хорошего. Вы согласны, что он — один из ключевых участников тех событий, что привели нас вот сюда, к этому самому кризису?

Рыжий снова покачал головой:

— Он такая же жертва этого таймлайна, как и мы с вами. Жертва, а не преступник. И у него ещё может выдаться шанс должным образом проявить себя.

— Надежда это хорошо, но меня по итогам этого нашего расследования пугает тот факт, что в Галактике действуют сразу несколько сил, которые отказываются при этом друг с другом разговаривать, что может быть хуже хаоса несогласованных усилий? Вам не кажется, что проблема в этом?

Рыжий продолжал сверлить Судью своим чёрным взглядом.

— Попробуйте перечислить эти силы.

— Хранители, Симах Нуари со своим засадным флотом, его бывший посланник Илиа Фейи, эффектор Превиос, советник-ирн, неприятная женщина, зовущаяся Немезидой, из этого списка я бы разве что Конклав Воинов вычеркнул, потому что он всё это время занимает нарочито нейтральную позицию.

— Вы, кажется, постарались перечислить всех известных вам носителей Искры в пределах Сектора Сайриз.

— Да, выходит так.

— В таком случае, вы забыли ещё как минимум о двух именах.

— Ну так подскажите!

— Подскажу. Точнее напомню. Вы отчего-то выбросили из головы весьма необычные обстоятельства, при которых вас с генералом Даффи привлекли к этому расследованию.

Тут Судья поспешил звонко хлопнуть себя ладонью по лбу, отчего получился звонкий шлепок, больше похожий на оплеуху.

— Точно! Рейес! Наверняка он тоже носитель искры, иначе зачем нам за ним гоняться на край Сектора к Старой Терре!

— Вы хотели сказать, Ромул?

Судья недоверчиво сощурился.

— Ромул? Тот самый Ромул? Но даже если это был он, как ему удавалось бы вмешиваться в дела Галактики со Старой Терры? Мы за ним туда прибыли чуть ли не первыми с момента начала Бойни Тысячелетия!

— А с чего вы взяли, что он во что-то вмешивался? Насколько я понимаю, всё это время он, в отличие от вас с Даффи, до недавних пор как раз ни во что старался без спросу не лезть, и если и общался, то со своим Цукатом.

— Цукатом?

— Воином. Не важно. Вы же сами сказали, игроков стало слишком много. Но вы упустили главного.

И только тут до Судьи дошло. В этой истории был забыт ещё один рыжий, только высоченный, как пожарная каланча. Тот самый эффектор, что прилетел на Имайн на борту «Цагаанбат». Один из эффекторов Соратника Улисса.

— Погодите, но он же… зачем вообще было собирать нашу команду для этого расследования, если он сам теперь — в числе главных подозреваемых?

— По новым данным разведки мы воевали сами с собой, — непонятно прокомментировал Хранитель.

— И что нам, простите, теперь делать с этим всем знанием?

— Как обычно, всеми силами доводить расследование до конца!

Судья аж подпрыгнул на своей скамейке от неожиданности. Над ним возвышался откуда ни возьмись нарисовавшийся просекьютор первой статьи высшей межпланетной журидикатуры, кавалер ордена Нерушимой Стены генерал Леонард Даффи собственной персоной. И как только подкрасться сумел?

— Маршал, откуда вы здесь взялись?

— У всех своя работа, Судья. Моя работа — оказываться ровно там, где меня меньше всего ждут.

— Хранитель, а скажите…

Но рыжего коротышку уже как ветром сдуло. Даффи даже по сторонам оглянулся, пытаясь понять, к кому Судья обращается. Да уж, аудиенция была закончена.

— Впрочем, неважно. Маршал, мне необходимо обсудить с вами фигуру нашего, так сказать, нанимателя.

— Я ровно за этим по вашу душу и явился. Кажется, нам обоим удалось независимым образом нащупать в нашем расследовании одно и то же недостающее звено.

Глава II. Перенормировка (часть 4)

Нахрена мы вообще полезли в это корыто, мало было горя с нашей шлюпкой? У меня ощущение при каждом манёвре, что вот-вот кормовой генератор отвалится.

А ты что, прям на «Лебеде» сюда собирался прыгать? Кто б тебе позволил так рисковать уникальной техникой!

Уникальная или нет, ты его капитан, какая кому разница, куда мы на нём собрались?

Кто там капитан, тебе бортовой квол с удовольствием расскажет в подробностях, говорю тебе, я проверял, стоит рыпнуться без спроса, как тут же окажешься в глухом дрейфе на милость победителя. К тому же, если уж так подумать, любим мы восхищаться этими красавцами, но для нашей цели «Лебедь» бывает туговат на ухо, сразу видно, не про нашу честь птичка строилась, голосовое управление при таких допусках фактически бесполезно, а ничего другого нам не обещали.

Да уж. Эх, нам бы сейчас разведсаб…

Ха, смешно, с тех пор как эти балбесы «Вардамахану» угнали, знаешь, как Адмиралтейство носится с протоколами безопасности? Нет, даже и думать забудь.

Можно было бы попробовать уговорить кого-нибудь из капитанов, ты у нас с некоторых пор знаменитость, тебе люди верят.

А тебе, значит, нет?

Молчание. Не стоит начинать этот разговор.

А почему было не воспользоваться стандартной корабельной шлюпкой, там хотя бы места побольше. И с точки зрения надёжности — не чета этой посудине.

Нет, не знаю как кто, а я лично против. Это вы там по большей части всю дорогу в гибернации провели, а мне приходилось в навигационном трансе бредни этих двоих годами выслушивать. Спасибо за предложение, но воздержусь.

Отставить препирательства, тральщики по ходовым характеристикам почти не уступают шлюпкам, но самое главное — у них гораздо мощнее генераторы и куда точнее прицеливание. А это в нашем случае куда важнее. И главное чего вы разнылись, раньше надо было жаловаться. «Корыто-шморыто», тошно слушать. Есть задача, есть корабль, есть план, дайвера! Нырнули, вынырнули, ура, все дружно идём в бар. Конец дорамы.

Апро, капитан. Но я по-прежнему беспокоюсь за целостность кокона при захвате.

Тральщики успешно таскают с собой каменюки массой с первторанг, плюс ты сам всё перепроверил, апро?

Так точно, сорр!

Так чего теперь сомневаться? Выводи нас на прожиг и весь сказ!

Рано, нам окно ещё не открыли, ждём с минуты на минуту.

Черти космачьи. Поторопи их.

Да не надо там никого торопить, сейчас сам знаешь, каждая миграция бакенов — это беда бедовая. Лучше пусть нас лишний час в стартовой зоне помаринуют, чем мы потом в канале прожига изжаримся.

Я им покажу «изжаримся», такой команды не было!

Чертям космачьим ты потом «покажешь», если что. Давай лучше ещё раз план прогоним.

Есть прогнать план! Входим, не забрасывая якорей осматриваемся, хватаем всё что плохо лежит, уносим ноги. Ничего не забыл?

Оставляем нашим железным друзьям сюрприз.

Типун тебе на язык, коммандер, молись, чтобы там никого из них не оказалось вовсе. Не люблю я все эти «сюрпризы», и согласился взять на борт этот трёпаный маяк исключительно по личной просьбе контр-адмирала, тем более что тот клялся и божился, что по тоннажу мы её даже не заметим.

Тут он как раз прав.

Всё равно не стоило соглашаться и принимать невесть что на борт. Никогда не знаешь, какую в итоге подлянку тебе эти белохалатники подсунут. Помнишь, как доктор Ламарк перед тобой распинался — мол, триангуляция фактически гарантирована!

И где он оказался не прав?

Ага, очень смешно. И ты, коммандер, кстати мне тоже все уши тогда прожужжал этим фокусом.

Такая у меня была информация.

Не свисти мне, «информация». Ты во время той беседы в каюте был ничуть не увереннее меня в результате нашего прожига, хотя да, очень настаивал, бери, мол, всех своих лучших навигаторов, обширяй их по полной и ныряй глубже! Что это за информация такая, которой нельзя было со мной поделиться? И от кого она поступала, снова от доктора Ламарка?

Не совсем. Точнее, он мне и правда рассказал пару слов про «глубинники» при нашей крайней встрече. Но дело не в этом.

А в чём же? И это, погоди, а ты-то откуда про них услышал? Ты что, старый козёл, знал о них заранее?!

Ни черта космачьего я не знал. Точнее знал, но…

Что-то ты темнишь, коммандер.

Капитан, сорр, нам дали добро на прожиг.

Погоди, нам надо договорить. А ну колись, что и главное кто тебе напел про эту дрянь!

Со мной связался перед тем прожигом один человечек. Он не назвался, но в точности был осведомлён, куда и зачем мы направляемся.

И какого космачьего хрена ты всю дорогу об этом молчал?

Так ты раньше и не спрашивал.

Сорр, разреши…

Молчание в канале! Коммандер, кратко и по делу, что за информацию тебе сообщил неизвестный?

Пауза.

Сообщалось, что если мы собственными усилиями подберёмся ближе к проекции фокуса, то он сам себя выдаст и триангуляция будет успешной.

Да твою же мать, Тайрен, ты в своём уме? О подобном надо было сразу же информировать меня!

Если ты считаешь, что я виноват в том, что угробил оба экипажа…

Не говори ерунды, но даже если бы тебе черти космачьи нашептали, что в данном секторе готовится прорыв инферно, ты обязан был мне тотчас доложить!

Апро, примар.

Ладно, с тобой потом разберёмся. И ты мне, коммандер, расскажешь про своих мутных информаторов всё и в подробностях. Кто, где, в каких формулировках и главное с какой целью. Но пока на этом остановимся. Эй-Джи, режим полного радиомолчания, начать прожиг согласно плана. И следи мне, чтобы это корыто не развалилось!

Есть подтверждение операторов станции, есть добро контроллеров Цепи, начинаю прожиг на прыжок.

Звёздная россыпь космического пространства привычно потянулась на себя, искажая спектральные линии и деформируя привычный рисунок галактического диска, как будто это не их утлый тральщик ускорялся сейчас на полной мощности ходового генератора, а напротив, по курсу их прожига сам собой вспухал тянущий их на себя новорожденный коллапсар со всеми присущими его мудрёной релятивистской геометрии вывертами — множественными отражениями опорных свечей, дробящимися за кормой кольцами Эйнштейна и уже отчётливо различимым по ходу световым конусом фотонной сферы.

Грандиозные метаморфозы окружающей физики в активной части прожига становились тем более удивительны, что представляли собой воображаемый феномен, возникающий исключительно перед удивлённым взглядом запертого в ржавой скорлупке корабля наблюдателя.

Если находясь в навигационной рубке могучего первторанга, тем более — на борту тяжеловесного древнего интергалактического ковчега-носителя класса «Цагаанбат», не занятый непосредственно прожигом, а потому досужий навигатор ещё мог себе вообразить, как эксаватты приложенной к воротам накопителя энергии буквально наизнанку выворачивают по воле капитана их корабля само пространство вокруг, открывая им тем самым путь в иные пространства, куда сам световой луч будет идти ещё десятки и сотни лет, то вот так, с борта крошечного космического насекомого, сложившего за спиной для прыжка ажурные крылья радиаторов, предполагать за ним саму способность настолько драматически менять окружающий космос было попросту нелепо.

Никто ничего не искажал, это сам субсвет, в изумлении почувствовав способность их тральщика совершить попытку побега из его вязких недр, спешил напугать нерадивых своих детей самым грандиозным на свете представлением — собственно падением на считавшийся когда-то недостижимым космологический горизонт событий.

Миллиарды лет истории этой вселенной, повинуясь компактифицирующейся метрике локального пространства, отматывались теперь на их глазах из настоящего в далёкое прошлое, вспыхивала вновь Альциона D, обращалась из нейтронной звезды обратно в красный сверхгигант Кальвера, сияя на небе ярче Бетельгейзе, гасло и рассеивалось облаком межзвёздного водорода Скопление Плеяд, возрождались вдоль Рукава Галактики цепочки кратковечных звёзд Вольфа—Райе, собирались в исходное состояние одна за другой близкие сверхновые, возвращались из глубин пространства ударные волны полярных джетов вновь ставшего активным ядра Галактики, вспыхивала в радио-диапазоне и снова гасла галактическая перемычка.

Внегалактическое пространство тоже не стояло на месте, с каждой секундой раскручивая неудержимую спираль своего вращения, постепенно уплотняя пространство между звёздных островов, сжимая и понемногу наполняя древней жизнью бездны Войда, упрощая и уплощая саму структуру пространства, делая её всё более однородной, понемногу примитивизируя саму Вселенную, лишённую отныне стенок и филаментов, пока однажды звёзды вокруг вместо того, чтобы гаснуть и снова зажигаться, не начинали просто гаснуть навсегда, растворяясь в пространстве навеки развернувшимся клубком облаков нейтрального молекулярного водорода, холодного и бесструктурного.

Так на каком-то этапе прожига вокруг одинокого корабля оставались величественно сиять лишь гигантские торы активных ядер молодых, только что сформированных галактик, во всё более набухающей тесноте пространства понемногу расталкивающих друг друга гигантскими воронками ударных волн своих центральных квазаров.

Но вскоре погаснут и они, слишком юные, чтобы реионизировать межгалактический газ своей безудержной энергией, слишком слабые, чтобы перестать подчиняться могучей гравитации первичных флуктуаций плотности вещества.

Отныне вокруг корабля, на всех парах рвущегося к девятому знаку после запятой от скорости света, в невероятной вытянутой и перекрученной метрике пространства оставалось доступно для наблюдения лишь набухающее нечто — это на месте будущих галактических кластеров возникала из небытия масса первичного вещества, непрозрачного для света и потому покуда ещё не выпустившего из своих силков разогретое в момент своего рождения до трёх тысяч градусов реликтовое излучение.

И вот, насыщая собой фотонную сферу, оно уже сияло навстречу кораблю миллиардом солнц, готовое сжечь глупого Икара, нахально посмевшего покуситься на зевсов огонь.

Но поздно, эволюция геометрии пространства завершалась в своей логической точке там, в самом центре фотонной сферы, прожигаемой насквозь сжатым почти до планковской площади потоком энергии прыжковых эмиттеров. Мост Виттена послушно распахнулся, заглатывая корабль целиком, заглатывая и размазывая его запутанный с самим горизонтом событий образ на декапарсеки вокруг.

Беззвучное облако, тень былой материи, слепок поглощённой самим пространством информации, отпечаток взятой в долг энергии, долговая расписка в виде прихваченной с собой про запас отрицательной энтропии, зародыш фрактальных щупалец вскипающей на глазах шевелёнки.

Дайверы про себя полагали эти порождения дипа чуть ли не живыми существами, его населяющими, но где-то глубоко в душе они помнили, что сражаться им приходилось лишь с призрачным отражением собственных кораблей, ибо не люди порождали шевелёнку, они ею по сути и были. Её обратной стороной.

И когда крафт погибал в недрах шестимерного топологического самоподобного пространства, он погибал не от злокозненных рук потусторонних тварей, это коллапсировала сама собой его собственная волновая функция, оставляя после себя не ярость космического взрыва, но лишь тихое эхо космической могилы, черноту небытия там, где всевечно и царило одно лишь утлое небытие.

Так неизбежно заканчивается любой процесс в этом мире, естественный или дарёный.

Вопрос был лишь в том, успеет ли непрошеный гость из субсвета покинуть это негостеприимное пространство раньше, чем ему будет суждено погибнуть, или же его путь может быть продолжен уже там, в забытом и как будто уже вовсе не существующем субсвете.

Впрочем, он всё ещё присутствовал здесь, едва ощутимый, но по-прежнему доступный в своих базовых проявлениях — в виде ряби гравитационных искажений, нейтринных осцилляций, парадоксальных тахионных всплесков и резонансов аксионных мод.

В акустике же субсвет как будто никуда и не девался, только протяни руку. Для опытного дайвера тактическая гемисфера пусть и сжимала пространство на несколько порядков, однако потеряться в этом безумном и смертельно опасном мире было попросту невозможно. Вот с тонким перезвоном серебряных колокольчиков пропустила тральщик сквозь себя невидимая кисея Барьера, пока по правый борт с дробным гудением резонансных частот важно проплывали Ворота Танно, редкая тесная система из двух пульсаров с поперечно расположенными осями вращения — одного этого природного галактического маяка было достаточно для стабильной навигации во всём Рукаве Ориона, акустики буквально на слух могли ориентироваться во фрактальной мешанине дипа, используя две его базовых колебательных моды — 49 герц ноты «соль» контр-октавы и 110 герц «ля» большой октавы — для надёжного определения своего местоположения в пространстве.

Между тем крошечный тральщик, на ходу выбирая из балба остатки диссипированной во время прыжка энергии, уже уверенно держал курс к заранее намеченной точке обратного проецирования. На борту его, в отличие от предстартовой перебранки, царило теперь насупленное молчание. Дайверы не отличали боевого прожига от разведывательного, каждый из них знал своё дело и не лез без необходимости в общий канал. Пока всё идёт согласно плана, лучше оглянись вокруг и подумай о том, куда тебя занесла космачья судьба.

Человек не просто вышел в космическое пространство, но сам в высшем смысле стал этим пространством — порождая его собственным присутствием, населяя его собой, неся сам себе в нём и погибель, и спасение, вот в точности как сейчас, одинокий тральщик пронизал небытие в поисках своего далёкого собрата, ради которого эти трое готовы были вновь рискнуть собственными жизнями.

А иначе зачем вообще им нужна жизнь?

Оставаясь в теплоте и уюте живых миров, человек лишь попусту растрачивает дар собственного существования, бесполезно разменивая невеликий шанс что-то существенное изменить, внести заметный вклад в будущность этой вселенной, да хотя бы попросту прикоснуться к чему-то значительному вместо того чтобы упокоенно прозябать в ожидании неминуемого конца.

Борьба в обмен на предопределённость, риск как плата за возможный успех. Вот и вся ваша теория игр, сбалансированная уже тем фактом, что любой исход для человека одинаково прост — конец его жизни неминуем. А вот за ту событийную точку, где эта жизнь в итоге оборвётся, за неё можно и нужно сражаться.

И они сражались. В бездонной черноте субсвета, в огненных недрах фотосфер, в процессе огненного барража, во фрактальных жвалах дипа, в вымороченных глубинах чужих бран, в прошлом, в будущем.

В настоящем.

И не уставали при этом удивляться собственной способности продолжать эту борьбу.

Сколько ещё усилий от них потребует горькая судьба космопроходца? Это когда-то давно, на Старой Терре, пионеры-первооткрыватели, выглядывая за горизонт, открывали лишь новые земли, новые моря, невиданных зверей и чудных птиц. Теперь же человеку выпала возможность открывать не новые миры — целые иные пространства. Пускай порой сплошь пустые, неживые, выворачивающие мозг собственными фантасмагорическими правилами и крючкотворством царящих в них законов, однако если оглянуться вокруг, пусть на миг оторваться от неустанной борьбы за выживание, за собственно физическое существование тебя как особи, каждый из них поневоле задумывался над тем, что где-то там, за очередным горизонтом, за бастионами и куртинами штурмуемых космологических крепостей, пускай те и кажутся покуда совершенно непреодолимыми, но однажды, как это уже случилось с горизонтом событий, все преграды падут, и там, где сейчас им виден лишь бесконечный ужас вечной войны, забрезжит рассвет новой вселенной, где человечество не будет ни от кого прятаться, где не нужно будет ни с чем и ни с кем воевать, где настанет царство совершенной свободы от любых законов природы кроме тех, что разум сам себе повелеет назначить.

Вечность. Превиос называла это волшебное место Вечностью.

И советник-ирн, обзываясь при этом «душечкой», вторила ей в том смысле что да, у их расы тоже есть такая легенда, особенно популярная среди них, носителей искры, которые буквально чувствуют присутствие следов Вечности в глубинах этой Вселенной, чувствуют, но никак не могут до неё дотянуться. Сказки это всё, подумает здравомыслящий человек и будет прав.

Потому что нет покуда нам дела до всех этих далёких и вряд ли достижимых абстракций. Дайверы, как и все прочие на флоте, просто делали своё дело, делали методично и даже в чём-то совершенно механически, в меру таланта и наличия физической возможности, как их далёкие предки. Уселся в ложемент, переставил автомат тяги, рванул штурвал на себя, а там уж гляди, куда понесёт тебя нелёгкая.

Спешите видеть, космачи прилетели, нелепые жертвы ошибки выжившего, покорители пустоты, победители великого ничто, пространственные жокеи, пустотные навигаторы.

Приближаюсь к точке обратно проецирования, полная готовность на борту.

По мере того как сжимался балб физического квазипространства вокруг тральщика, агрессивные метания фрактальных плетей шевелёнки в глубинах дипа всё слабели и отдалялись, будто внезапно ощущая всю бессмысленность и скоротечность собственного существования. Дефлирующий пузырь, приближаясь, обретал упругость и зеркальный блеск сферического зеркала, пока окончательно не вытеснял чужеродные артефакты искаженным лупоглазым отражением насекомообразной человеческой машины, готовой к возвращению в субсвет.

По мере того как тральщик забирал остатки диссипированной на финальной стадии прожига энергии, замкнутое на себя пространство вокруг него всё больше походило на маслянистую каплю принца Руперта, в несокрушимых недрах которой отчего-то по-прежнему теплилась жизнь.

Есть наведение на шести знаках. Семи. Вышли на точку.

Готов к обратному проецированию. Последовательность взведена. Туда и обратно.

Поехали. И постарайся не пылить.

Апро, капитан.

Сигналы из «физики» начали проникать внутрь балба привычным порядком — сначала засветились один за другим в тепловом спектре почти вечные субкарлики и пограничные им бурые протозвёзды, затем принялись тлеть искры одиночных компактных объектов, остывших белых карликов и звёзд красного сгущения, которые постепенно нагоняли злые росчерки быстроживущих гелиевых звёзд голубой петли, возрождались из небытия вспышки новых, расставляя по своим местам на небе яркие голубые переменные и ветвь красных сверхгигантов, что свивались понемногу в вихри галактических рукавов. За считанные минуты перед глазами дайверов привычно промоталась поздняя эволюция их Вселенной — обратный отсчёт от тепловой смерти по самое звёздное население I, будто бы их утлый кораблик каким-то чудом сходу преодолевал при этом десятки миллиардов парсек расстояния, с тем лишь нюансом, что никуда он не двигался вовсе, это проносилась мимо них отпечатанная на границах файервола фотонная летопись чужого пространства — почти такого же, как их собственный таймлайн, но всё равно немного, как они уже выяснили, иного. Иного даже не в деталях и фактологии — попросту чужого пузыря пространства-времени, никак не связанного с ними законами причинности.

Финал прожига как всегда завершался яркой вспышкой позднего звездообразования, когда тяжкая туша галактики Андромеды со всеми её двадцатью спутниками в хладнокровном обратном порядке сперва благосклонно выпустила из своих объятий нашу Галактику, а потом и вовсе послушно удалилась на приличествующее ей расстояние. Проецирование было завершено, как и планировалось, с тихим плеском первичных каскадов.

Напомните мне, зачем мы вообще его спасаем?

Это наш экипаж, капитан. Мы это уже обсуждали.

Не наш, ты прекрасно знаешь, что не наш. Как мне объяснила Превиос, вероятнее всего, в нашем мире Кормакур должен был погибнуть в точке рандеву. Вероятность выжить в той мясорубке, учитывая, что их поджидала Армада, у них была минимальна. К тому же, когда к фокусу пробился Томлин со своими смертничками, он ни черта космачьего не слышал о судьбе «Джайн Авы», спасбот Кормакура не выходил на связь до самого мгновения, когда окончательно стал непроницаемым горизонт. Сам посуди, зачем им молчать всё это время.

А этот Кормакур почему молчал?

Аналитики утверждают, что при такой плотности строя Армада способна эффективно глушить вокруг себя весь ЭМ-диапазон, а нейтринные модуляторы при доступных Кормакуру мощностях имеют плечо Эрхаузе в пару сотен парсек, сиди себе, жди, когда твой сигнал ещё уловят.

И тем не менее. Ты вот говоришь, что экипаж не наш. Так это же даже хорошо, поди знай, разрешила бы нам вообще советник действовать в противном случае.

Да уж, мы бы у неё ещё стали спрашивать! Дайвера своих не бросают.

Вот и не свисти тут про «не наш экипаж».

Сдаётся мне, Тайрен, если бы не твоё неудовлетворённое чувство вины перед Кормакуром и парнями с «Махавиры», ты бы меньше тут выступал, а, коммандер?

Причём тут какое-то чувство вины?

Это ж ты нас всех под эти «глубинники» подставил, думаешь, я не догадался?

Я не знал, что так будет, капитан.

Я и не утверждаю, что знал. Полагаю, тебя использовали в тёмную, но красную кнопку считай нажимал ты сам. Небось непосредственно перед тем нашим крайним разговором в моей каюте и сам об этом и задумывался. Признавайся, старый хрен!

Мне было сказано, что это последнее средство, если другие способы получить триангуляцию будут исчерпаны, как я должен был по-твоему поступить?

Со мной посоветоваться, космач ты трёпаный.

Нет, ни с кем бы я советоваться в этом случае не стал. На мне было планирование этой операции, я сам отбирал тебя, и вон его, и вообще все экипажи «Джайн Авы» и «Махавиры» на тот прожиг. Это было только моё решение. Или командовать обратное проецирование, или идти до конца. И я выбрал второе. Уж прости старика.

Проси прощения у погибших, у меня — не надо. Ладно, наш разведсаб и свой экипаж я угробил сам, в конце концов, кто знал, что Кормакура и ребят на той стороне прыжка поджидает засада Железной армады, но «Махавиру» попросту размазало шевелёнкой после детонации тех «глубинников», у них считай не было шансов!

Шансов у них было не больше, чем у нас сейчас, и уж точно не меньше, чем у «Джайн Авы» в том прожиге, вон, Эй-Джи тебе подтвердит, и я не согласен, что они были недостаточно осведомлены, в какую заварушку ввязываются, когда отправлялись с тобой на триангуляцию фокуса. Так причём тут моё гипотетическое чувство вины? Кормакур — этот Кормакур — после стольких лет подал голос. И я уж точно не могу позволить ему остаться без шанса на спасение. Отправлять же кого-то другого он и сам запретил, помнишь?

Помню, ещё бы не помнить.

Если вы закончили, то сканирование пространства завершено, вижу цель, противника тоже вижу, подозрительной активности в ордере не наблюдаю.

Апро, навигатор, приступить к маневрированию. Коммандер, обеспечь мне связь прямым пучком, следи за гемисферой, чуть что — глуши канал без попыток восстановления, остальное уже наше дело.

Апро, примар.

Скорлупка тральщика ожила, зашевелилась, на малом ходу расправляя хелицеры эмиттеров. Инженерный гений её создателей сумел снабдить крошечный аппарат инструментами достаточной точности и мощи для манипулирования и захвата внешних объектов на значительных скоростях и заметном удалении. Осталось проделать требуемое, не засветившись перед врагом раньше времени.

Юркое космическое насекомое быстрой тенью пикировало на свою цель, даже не пытаясь забросить якоря. По плану это был сдвоенный прыжок, когда накопители в точке старта содержали в точности столько энергии, чтобы суметь на той стороне моста Виттена оказаться готовыми успешно совершить обратный прожиг. Другое дело, что запасного пути для отступления при таком раскладе у экипажа уже не было. Как только индикаторы упадут ниже черты невозврата — им останется только, оставшись на месте, принять ответный бой в неравном сражении. Без особой цели — лишь бы подороже продать врагу собственные жизни, а заодно попытаться увести его подальше от беззащитной цели.

А вот и сама цель — мерно кувыркающейся в пустоте осколок недалёкого рэка. Мёртвое скопление металлполимерного армопласта, много лет как смерзшиеся до температуры окружающей следы остатки некогда уничтоженного здесь террианского крафта.

Во всяком случае, именно таким этот обломок должен был казаться машинам врага.

Скучная, бесполезная, бессмысленная цель, сколько подобных разлетается вокруг, сколько уже скрылось с глаз долой за прошедшие годы, за каждым не набегаешься, к тому же армопластовый дебрис в результате прямого попадания плазменных жетонов Железной армады лишь ненадолго прогревался, теряя в детонационной вспышке пару процентов массы и сбиваясь с курса. На полное уничтожение каждого из тысяч обломков у машин ушла бы вечность, ко всему эта канонада стала бы и слишком заметной при регулярном осмотре частотного спектра при помощи широкоугольных обзорных интерферометров, а значит, палить куда ни попадя означало выдать себя раньше времени, уж этого Армада позволить себе точно не могла.

Железки считались человечеством тупыми механическими созданиями, но уж простейшая логика самосохранения им точно была доступна. И именно благодаря этой логике скорлупка спасбота чудесным образом до сих пор осталась жива. Пусть так и будет впредь.

Заходя к цели по широкой спирали, тральщик покуда старался до последнего не привлекать к своей цели постороннее внимание.

Есть захват цели.

Капитан, сорр, начинаю по команде.

Пока ждём. Тайрен, связь. Неопознанная шлюпка, как меня слышно?

Эм… Капитан, ты?

Здесь капитан Дайс, кто на связи?

Старпом Кормакур, сорр! Что вы тут потеряли?

Тебя потеряли, флот-лейтенант, и сейчас собираемся твоё корыто отсюда доставать.

Я же сказал меня не спасать, нас же всех сейчас…

Отставить командовать капитаном! Хотел бы здесь оставаться, стоило просто промолчать, а теперь уж терпи. Состав экипажа?

Наши все на месте, лежат по капсулам. Судьба второго спасбота мне неизвестна. Но тут такое дело…

Какое? Нам сейчас не до сюрпризов, Кормакур.

Мы сумели поймать на отходе спаскапскулу с флотскими. Там есть выжившие.

Капитан, вижу второй объект, закрепление недостаточно прочное.

Коммандер, тоже их видишь?

Апро, примар.

Слушай команду, как скажу — бросай связь и хватай управление малым эмиттером. Твоя цель — не упустить вторичную цель. Про экономию энергии напоминать не буду.

Да уж я понял. Выполняю, сделаю, что смогу.

Со, коммандер. Старпом, по нашему плану у нас на захват будет секунд пятнадцать, прежде чем они на нас рыпнутся. Как думаешь, хватит?

Должно хватить. Они тут ребята быстрые, но с принятием решений и у них не всё идеально.

Эй-Джи, постарайся выйти по касательной, чтобы дать мне и Тайрену максимальный тангенциальный люфт, а то у нас всё и так впритык.

Апро, капитан. Попробую.

Отставить, никаких «попробую», сделай мне в лучшем виде.

Негатив, сорр, всё будет сделано.

Кормакур, ты ещё здесь?

Апро, капитан. Могу я вам чем-то помочь?

Если у тебя на твоём подранке остались внешние эффекторы, за три секунды до касания сбрасывай всё до трусов, апро?

Со, капитан.

Что же, господа дайверы, для меня было честью служить с вами, всем полная готовность к прожигу на прыжок, пора нам удирать от этих чертей космачьих.

Апро, капитан!

Тральщик, описывавший до этого широкую дугу вокруг цели, резко сменил курс, на полном ходу устремившись ей на перехват. Ничего необычного, просто одна каменюка срекошетила о другой обломок, и теперь вслепую несется навстречу новому столкновению, не обращайте внимания, проходите мимо.

Однако детская уловка недолго позволяла дайверам водить врага за нос, спустя несколько тягучих мгновений тяжкого ожидания от походного ордера врага отделились сразу три маркера. Отделились и выдвинулись им навстречу для выяснения, пока не на полном ускорении, но наверняка уже открыв все наличные орудийные порты.

Они нас пока не принимают всерьёз, это уже успех, но после захвата нам тут всем станет жарко. Эй-Джи, мы готовы к прыжку?

Апро, сорр.

Со, флот-лейтенант, начинаю подготовку к захвату. Тайрен, на тебе плотный контакт. Старпом, к сбросу готов?

Апро, капитан.

Команда на сброс.

Крупинку спасбота для внешнего наблюдателя на этом моменте будто бы разнесло в клочья, во все стороны полетела мельтешащая мелюзга вторичных целей, так обычно выглядел со стороны импакт двух по касательной пришедшихся друг другу объектов. Ничего необычного, если особо не приглядываться.

Есть захват, ловушка держит, эмиттеры принимают ускорение на себя, полтора километра до цели, траектория цели вблизи расчётной. Тайрен?

Пока в норме, целостность не нарушена, ничего лишнего вроде не отвалилось, но без подробностей, связи пока нет и не будет.

Со, коммандер. Эй-Джи, что по курсу?

Готов начинать прожиг по команде.

Погоди, сперва зафиксируем как следует. Километр сто. Выбираю ловушку, идёт неплохо, будет небольшой запас для прыжка… да черти же космачьи.

Три брошенных им на перехват рейдера, будто почуяв неладное, резко вышли на атакующий режим ускорения, одновременно выпуская кинетические снаряды перехватчиков. Шутки кончились.

Нас раскусили. Тайрен, держи их вместе хоть зубами и ни в коем случае не выпускай, я постараюсь подтянуть хотя бы до трёх сотен, но ближе уже не успеем. Эй-Джи, сумеешь пропихнуть такую бандуру в окно?

Негатив. Словим декогеренцию. Это тебе не разведсаб, капитан. Да и их там наверняка размажет от перегрузки вне нашей гравигенной, я без понятия, что у них с энергетикой, без шансов.

Апро, давай так, заложи вираж, чтобы их занесло нам вперёд по курсу, и резко врубай прожиг на перехват. Я что смогу выберу. Но на прыжок должно хватить. Идею понял?

Апро, капитан, сделаю.

Невидимая струна ловушки, казалось, принялась звенеть от натянувшего её ускорения. Пока тральщик всё дальше уходил в сторону, описывая широкую петлю в сторону от приближающихся к нему кинетически торпед, увлекаемый за ними груз принялся вновь отматывать расстояние между объектами. А между тем вражеские снаряды приближались, описывая широкую гребёнку перехвата уже непосредственно внутри тактической гемисферы.

Один тик и нам крышка, капитан.

Вижу. Эй-Джи, давай!

Тут же, вторя короткому аварийному аларму, тральщик вновь сменил курс, но на этот раз уже при полном ускорении в десять тысяч «же». Если раньше следовало изловить спасбот на пассивной траектории сходящимися курсами, то теперь две искры человеческой машинерии неслись друг навстречу другу на околорелятивистских скоростях, только успевай сматывать ловушку.

Ну, если Тайрен их упустит…

Спасбот в обнимку с остальными найдёнышами впечатался в бок тральщику подобно тому, как липкий язык космического хамелеона приносит ему вожделенную космическую муху. Мгновенно, точно и безошибочно.

Угодив в спасительные сети гравигенного кокона, их цель надежно застряла там, сделавшись отныне неотъемлемой частью корабля, надёжнее было бы отлежаться на дне потенциальной ямы сверхмассивного коллапсара.

Сколько энергии осталось за бортом?

Шесть петаджоулей, это ерунда, а теперь уводи нас отсюда, Эй-Джи.

Апро, капитан. Начинаю прожиг на прыжок.

Кинетические снаряды уже окончательно утянуло предельным ускорением за корму, не угнаться им за столь юркой целью. Однако сами рейдеры ещё маячили где-то там, не желая упускать столь близкую и казавшуюся беззащитной цель.

Снова рявкнул аларм, на этот раз в нём звучали раз особенно требовательные ноты.

Нас взяли на мушку, капитан. Наверняка станут работать непосредственно по горизонту.

А вот это уже мы посмотрим, кто там по кому будет работать.

Пора тебе, капитан, устроить им обещанный сюрприз.

В это же мгновение от тральщика отделилась капсула аварийного маяка, мгновенно скрывшись в конусе черенковского излучения прямо по курсу.

Есть успешное проецирование. Никак не привыкну, что здесь это так просто.

Даже не думай привыкать, Тайрен, мы простых задач не ищем. Держитесь, сейчас будет бум.

И тут за кормой удирающего во все лопатки тральщика принялся разверзаться натуральный армагеддон.

Само пространство набрякло пламенем корон ярчайших голубых сверхгигантов, это распадался каскадами экзотических частиц сам вакуум, разом сменивший спокойствие и безмятежность пустоты на яростный гнев давно ушедших времён, когда Вселенная была молода и полна заёмной энергии инфлатонного поля. И ярость эта неудержимым потоком обрушивалась теперь на головы механических воинов Железной армады.

Даже подготовленный к обороне, заранее стоящий в барраже террианский флот могучих первторангов не смог бы противостоять полной мощи нанесённого удара. В конце концов, его наносило само окружающее пространство, с машинами теперь билась сама физика их же родного мира.

Рейдеры вспыхивали короткими протуберанцами и исчезали в погибельном пламени один за другим, беззащитные даже за своими могучими силовыми коконами. Сегодня они были бесполезны — внутри них бушевало такое же пламя.

Но экипажи тральщика и уносимых им спасательных капсул не успели насладиться справедливым чувством собственной победы — фотонный барьер файервола уже поглотил их целиком, со всеми воспоминаниями, страхами и потаёнными мыслями. Поглотил, будто их и не было.

Пускай мю-класс в одиночестве празднует свою до смешного лёгкую победу.

Глава II. Перенормировка (часть 5)

Непросто бывает во время длинной вахты очистить голову от посторонних эмоций. Космос слишком обширен, слишком коварен, слишком чужд человеческому сознанию, а потому любой из нас вынужден поневоле начинать придумывать себе далёкие абстракции, которые бы заменили сухую логику приказа, вытесняя её в угоду кажущейся возвышенности выдуманных целей.

Не выжить самому, но непременно спасти человечество, не долететь из точки А в точку Б, а покорить пространство, что бы за этим высокопарным выражением не стояло.

Какое там спасение, какое покорение? Быт человека в пустоте космоса представляет собой череду неудобств, слабо совместимых с хрупкой белковой жизнью; всё же, что от нас в итоге требуется — это чисто механически совместить пригодные для выживания представителя хомо сапиенс условия с той безумно агрессивной средой, что дана нам в ощущениях.

Дикая радиация? Инженеры будут годами корпеть над многослойными защитными экранами, своей проницаемостью сравнимыми со слоем воды толщиной в добрых пол-тика.

Звёздные температуры, достаточные для запуска реакций ядерного синтеза? Физики путём невероятных ухищрений рассчитают такую конфигурацию полей, что миллиметровый зеркальный слой будет удерживать даже чудовищное давление вырожденного газа нейтронов — самого плотного, горячего и сверхтекучего в этой Вселенной вещества, обладающего нетривиальной внутренней структурой.

Титанические перегрузки, необходимые для достижения ультрарелятивистских скоростей? Наши генераторы способны так лихо закручивать гравитационные метрики пространства, что ни один человек на борту крафта их даже не заметит.

Слишком медленная для нашей скоротечной жизни скорость света? Ничего, мы осилим проникновение в пространства высшей размерности с их топологической нелокальностью.

Но если размышлять здраво, так ли уж необходимы все эти ухищрения? Человеку для жизни нужны тёплые влажные миры «голубого ряда», вращающиеся по круговой орбите в зоне обитаемости спокойных и, главное, долгоживущих оранжевых карликов. Вода, еда, немного развлечений по вкусу. Вот то, к чему человек должен стремиться согласно собственной природе.

Но нет, мы всё лезем куда-то, ежедневно нарываемся там на неприятности, да ещё и страдаем при этом дурным витализмом, поневоле начиная приписывать самой природе всех этих бед некую разновидность разумной жизни.

Сунулись в космос на свою голову, тут же там получили по мягкому месту, чуть не сгинули при этом, нажили себе на голову воображаемых врагов, так ли всё это было необходимо?

Если хорошо поразмыслить, человечество способно, механически отправляя раз в год по кораблю-ковчегу с черепашьей скоростью в одну десятую световой, успешно покорить всю эту огромную Галактику за считанные сотни тысяч лет, ничуть при этом не подвергая ни себя, ни последующие поколения никаким особым опасностям, путешествовать же будут при таком подходе даже не живые эмбрионы — цифровые генетические слепки для печати готовых организмов в точке прибытия. Главное там на месте поменьше отсвечивать.

Никакой Железной армаде не угнаться за подобным тихим «покорением пространства», никаким далёким гамма-всплескам или близким сверхновым не поставить такую космическую цивилизацию на грань вымирания. Это невозможно чисто статистически. Миллиарды пустующих, безжизненных, и при этом совершенно пригодных для комфортной жизни миров по-прежнему ждут своих колонистов, только махни рукой на прощанье.

Если так подумать, пускай бы человечество не остановилось на Веке Вне, а до сих пор рассылало старомодные носители класса «Цагаанбат» по Галактике, в таком случае за прошедшие пять сотен стандартолет уже был бы полностью освоен диаметр в тридцать парсек во все стороны от Старой Терры.

Пять сотен освоенных миров в пику текущей полусотне, из которых добрая треть остаётся едва обжитой, а ко всему человечество ещё и избавилось бы от темницы Барьера.

Да, каждый из этих миров оставался бы изолированным, живя своей жизнью, но его бы, в большинстве своём, не смогли отыскать и рейдеры Железной армады, слишком велика и пустынна Галактика, слишком незаметны искорки жизни на фоне яркого маяка Цепи.

Теперь же мы словно выставили себя на потеху всех космических сил в ближайшей вселенной, давайте, мол, спасайте нас или мучайте, почитая нас не то за беспомощных котят, требующих непременного ухода и присмотра, не то и вовсе за собственную законную добычу. Никуда мы теперь отсюда не денемся, мы застряли тут, добровольно прибитые гвоздями к полу.

Даже могучие телеса тяжеловесных туш мю-класса ничуть не меняют такое наше состояние дел.

Сколько ни представляй могучую лавину огненного барража, вызываемого самим их появлением в пределах горизонта, за новейший аргумент в космической гонке вооружения, на самом деле это был такой же тупик, тем более мрачный и непреодолимый, чем глубже мы в него утыкались.

Прав был майор Акэнобо во время памятного разговора на борту «Тимберли Хаунтед».

Флагшип слишком надолго стал для них всех надёжным домом, чтобы тот прощальный диалог не превратился бы в неприятный спор. Потребовалось множество бесплодных прожигов, чтобы время полностью подтвердило правоту майора.

— Штаб-капитан, послушайте, ладно вот контр-адмирал упирается, но вы-то должны понимать, что всё это неправильно. Крыло после пополнения останется в строю, и нам по-прежнему будет необходимо оборонять Фронтир, чем бы ни закончилась эта битва.

Сададзи имел в тот момент привычно испуганный вид. Он всегда терялся перед необходимостью выбирать. Слишком верный служака, он был хорошим аналитиком, исполнителем, но не командиром, поставь ему чёткую задачу и он её выполнит, а досужие философские рассуждения ему были ни к чему.

— Мю-класс в правильных руках позволяет исполнять нашу службу по охране Барьера куда более целесообразными средствами. Это вопрос не моих желаний, а банальной эффективности. К тому же приказ есть приказ, я последую за контр-адмиралом.

— Ну а ты, контр-адмирал, вот скажи мне сейчас, глядя в глаза, не потому ли ты так легко согласился на это назначение, что до сих пор чувствуешь на себе груз ответственности за всё случившееся, оправдательный приговор трибунала тебя не удовлетворил?

— Это тут совсем ни при чём, майор, ты же видел «Таманрассет» в деле, это новая возможность не столько для Адмиралтейства, но и для всего человечества, так чего же ею пренебрегать.

— Возможность? Что эти монстры могут такого, чего не могли наши ПЛК?

— Возможность перестать отсиживаться в обороне.

— А, так вот в чём дело. Ты, контр-адмирал, до сих пор не простил себе ту неудачную попытку пробиться к фокусу, чтобы вытащить оттуда людей Томлина и экипажи разведсабов.

Что тут сказать. Акэнобо выходил кругом прав. Лишь годы спустя его слова подтвердились во всей полноте, но уже тогда это вполне можно было предвидеть.

Это был самый обыкновенный прожиг, ничуть не выделяющийся из череды прочих. Получить целеуказание, совершить прыжок, выйти в субсвет и заняться привычным делом — начать методично заливать пространство вокруг точки обратного проецирования иномировым огнём барража во имя спасения гибнущего человечества.

С одним лишь нюансом — обыкновенно цели для «Таманрассет» оставались такими же пустыми абстракциями, как сам чёрный космос за бортом. Безжизненная пустота, мертворожденные звёзды, безликие планеты, аморфные газовые облака, невидимые гало скоплений тёмной материи. Выжигай что хочешь под ноль, подобно квазарам ранней вселенной, никто и не заметит.

Рейдеры врага по сути своей были для людей такой же неотъемлемой частью окружающего пространства, разве что никакое другое из чудовищ космоса не гоняется за человечеством по собственной воле и не жаждет его убить просто потому, что такова природа самой этой экзистенциальной угрозы. Но в остальном для экипажа «Таманрассет» маркеры Железной армады были ничуть не более одушевлёнными, чем мёртвые луны очередного газового гиганта.

Просто точки на карте, которые следовало отследить и выжечь к космачьей матери.

Ни один мускул на лице не дрогнет оттого, что какая-то из них погаснет раньше или позже, сумеет ускользнуть от карающего меча правосудия или напротив, будет быстро и эффективно застигнута его яростным взмахом.

Просто работа. Зря Акэнобо так, не стоило ему в тот прощальный вечер на борту «Тсурифы-6» рассуждать о самооправдании за былые неудачи, разве этим бесконечным вахтам за Воротами Танно вообще нужны столь сложные целеполагания? Просто делай своё дело и будь что будет.

Мю-класс был уделом одиночек. Никаких походных ордеров, никаких совместных прыжков. В случае случайной неудачи никто, кроме твоего корабля, не пострадает. В случае успеха никто из облагодетельствованного человечества даже не заметит. Бесконечная партия на трёхмерном космическом гобане продолжилась ещё одним ходом, ещё одним камнем, только и всего. Чаши космических весов ещё немного склонились в одну из сторон, окончательный же победитель будет определён по очкам — не здесь и не сейчас, а спустя сотни лет, если не долгих тысячелетий.

Так должно быть. Но в тот раз так не было.

Полный состав дежурной вахты навигаторов во главе с Сададзи сгрудился в тактической комнате, так что порой начинало казаться, что гемисфера буквально дышит вместе с ними, нервно подрагивая от сгустившегося напряжения. Контр-адмирал и сам чувствовал непривычную дрожь в нервных окончаниях каждый раз, когда в канале начинался перезвон планового обновления навигационных маркеров. И каждый раз, когда это вновь и вновь оказывались рейдеры врага, напряжение только возрастало.

Потому что прав был майор Акэнобо, старый служака временами лучше понимал своего командира, чем тот понимал себя сам. Даже запоздалое возвращение из-за Барьера смертничков майора Томлина и дайверов коммандера Тайрена не стало для контр-адмирала той точкой откровения, которая бы позволила ему в итоге осознать всю глубину собственного грехопадения, чем тот рейд. Казалось бы, ничем не выдающийся, если бы не один нюанс.

Обыкновенно «Таманрассет» валилась на головы врага с налёта, без малейшей паузы на обдумывание, прожиг-прыжок-проецирование и все дела. Что тут думать, бей!

Но вот эта затянувшаяся пауза ровным счётом всё меняла. На этот раз контр-адмиралу было не всё равно, кому достанется победа, на этот раз на кону стояла не абстрактная статистика, а реальные жизни конкретных людей, с именами и судьбами.

И самое главное, да, прав был Акэнобо, когда говорил про прощение за неудачу.

Это ты, пятизвёздный контр-адмирал Молл Финнеан, давал санкцию на приснопамятную авантюру с триангуляцией. Мог отговорить, мог бы и попросту запретить. И тогда не случилось бы ни дурацкого мятежа, ни гибели двух разведсабов, ни многолетней эпопеи с вызволением экипажей астростанции «Эпиметей» и застрявших у фокуса смертничков майора Томлина.

Теперь же — сиди и следи за перезвоном гемисферы, в тайной надежде всё-таки утащить с того света хотя бы ещё одного.

Кто-то из дайверов с тех пор заведомо сгинул, кому-то удалось выбраться из предательской космической ловушки самостоятельно, чья-то судьба до сих пор оставалась неизвестной, но вот конкретный лидер-навигатор «Джайн Авы» флот-лейтенант Кормакур с остатками собственного экипажа, как оказалось, до сих пор ждал экстракции, шесть битых стандартолет ждал не где-нибудь, а именно в заранее согласованной точке рандеву, о которой они договорились перед финальным прожигом.

Как получилось, что лишь спустя столько лет контр-адмирал оказался здесь, готовый нанести удар по рейдерам врага? Можно сколько угодно рассуждать о том, что слишком велик космос, слишком много участников этой истории уже погибло и ещё погибнет по собственной или чужой вине, но вот этот конкретный спасбот, что мешало им отследить его, не дожидаясь, пока тот сам не сможет подать голос?

Пока все эти годы контр-адмирал препирался с политикумом и журидикатурой в комфорте космической крепости, парни безуспешно ждали его помощи здесь, на пути у Железной армады, на полпути к спасению. Прав был Акэнобо, за такое никогда нельзя себя извинить.

Пустое бездействие было простительно для простого матроса, но совершенно непростительно для контр-адмирала.

Как бы ему хотелось сейчас оказаться там, по ту сторону файервола, с Дайсом и Тайреном, которые тотчас бросились вызволять собственную команду и наверняка сейчас чувствовали схожие эмоции, вот только один нюанс. Они, в отличие от контр-адмирала, не отсиживались все эти годы в безопасном тылу, обломав зубы собственного флагшипа о ставший вдруг непроницаемым файервол вокруг пропащего фокуса, они всё это время упорно продолжали лезть на рожон, и если верить хотя бы половине доходивших до контр-адмирала слухов об их приключениях, делали это весьма успешно. Они если и спасали сейчас свой экипаж, то уж точно не во исполнение не закрытого вовремя гештальта, а потому что не желали рисковать чужими жизнями в том деле, которое считали своим долгом.

Жизнями экипажа «Таманрассет» в том числе. Если не прозвучит условный сигнал, если их спасательная миссия будет признана безуспешной, могучий мю-класс обязан будет отойти, потому что этот участок неудержимого течения Железной армады был расположен слишком далеко от границ Фронтира и его бесполезно сейчас атаковать, рискуя потерять драгоценный мю-класс на обратном прожиге.

Приказ Адмиралтейства был чётким и простым — барраж открывать только c целью огневого прикрытия отступления Тайрена и его людей, то есть по условному сигналу. Случиться же он мог лишь в одном случае — если бы спасательная операция удалась.

Собирался ли в тот раз контр-адмирал окончательно разрушить собственную карьеру и всё-таки отдать приказ на проецирование даже в случае гибели спасателей и спасаемых? Он об этом не задумывался, а мы об этом в любом случае никогда не узнаем.

В любом случае, когда после долгой паузы вожделенный сигнал из субсвета всё-таки прозвучал, а на гемисфере показался зелёный маркер дружественного крафта, навигаторы «Таманрассет» тотчас и не без ноток облегчения в голосе обрушили на головы врага весь гнев и ярость из голодных глубин дипа.

Контр-адмирал же в тот миг отчего-то не почувствовал ровным счётом ничего.

Ни чувства облегчения от мысли о спасённых жизнях, ни малейшего ощущения завершённости многолетней эпопеи вокруг триангуляции фокуса, одно лишь тянущее чувство снедающей его внутренней пустоты.

С тех пор каждая вахта сопровождалась одним лишь вопросом — зачем?

Зачем вся эта затяжная борьба с фатумом, зачем непрестанные поиски собственного предназначения, если на выходе нам всем уготована исключительно пустая и скучная автобиографическая фактология — сделал то-то и то-то, упустил такие-то и такие-то возможности, совершил массу ошибок и вообще по жизни регулярно давал дурака.

А какой в этом всём смысл?

Отдельный человек, как и всё человечество в целом, ничуть не движется из прошлого в будущее, оно живёт исключительно в настоящем, и никакие наши усилия этого положения изменить неспособны.

Тогда зачем?

Неужели мы все лишь притворяемся, выдумывая себе высокие цели покорения космоса, выживая день за днём не ради собственно выживания, а ради воображаемого будущего и не менее нереального прошлого.

Прошлое, если и было, уже прошло. А будущее, каким мы его в полубреду измышляем, быть может, никогда и не наступит, что бы там по этому поводу не говорили ослепшие Хранители.

Быть может, все наши поиски предназначения — не более чем самоутешительный конструкт агонизирующего в предсмертном бреду сознания? Попытка конечного существования продлить себя за пределы неизбежной гибели?

Вроде как мы все умрём, но наши устремления, мечты и победы будут длиться дальше и дольше нас, в наших последователях, в наших потомках, в нашем наследии.

Неужели стремление человечества двигаться вперёд не механически пересекая пространство, но непременно его преодолевая, осваивая, завоёвывая и покоряя — это и есть банальное следствие нашей собственной смертности? Эдакий хитрый компенсаторный механизм заведомо обречённых?

Было бы крайне грустно так думать.

С другой стороны, если представить себе собственный вид как ещё одну агрессивную биологическую программу, попросту однажды вырвавшуюся за пределы родного мира и принявшуюся плодиться среди звёзд, разве в таком случае мы вообще отличаемся чем-то от той же Армады?

Не два врага, схлестнувшихся в борьбе за будущее этой Галактики, но два производственных цикла, чисто механически соревнующихся в эффективности собственного распространения в космическом пространстве.

При мысли о подобном сравнении поневоле пробивает озноб.

Слишком рационально, слишком хладнокровно, слишком…

Слишком похоже на трёпаных спасителей, что продолжали молчаливо ждать своего часа где-то тут, неподалёку, у самой границы Фронтира.

Ровно такое тянущее, мерзкое чувство каждый раз оставалось у контр-адмирала по итогам сумбурных и зачастую бессмысленных переговоров с бывшим посланником летящих. Холодное шипение Илиа Фейи оперировало исключительно логикой, взывая к разуму собеседника, но разуму холодному и предельно рациональному.

И потому его доводам хотелось не внимать, но наоборот, по возможности им противоречить, непременно вызывая при этом глумливый смех за кадром — это подавал голос непременный спутник летящего по имени Цзинь Цзиюнь.

С тех пор, как «Таманрассет» покинула док, они перестали общаться, и к чертям космачьим подобное общение. Однако после того спасательного рейда, когда проводив взглядом маркер тральщика, удаляющегося в сторону Барьера, контр-адмирал скучающим взглядом продолжал следить за чередой постепенно гаснущих на гемисфере сигналов о присутствии рейдеров врага, он почему-то вновь вспомнил свои долгие перебранки с «Лебедем» Илиа Фейи.

Вспомнил, и потом всё никак не мог выкинуть их из головы.

«Почему вы артманы так не любите Симаха Нуари, я понимаю, но кто вас просит его любить? Как вы к нему ни относитесь, но летящий свет — ваш союзник, и в ваших же интересах не отвергать помощь и поддержку своего главного спонсора, даже если бы в таковых совсем не нуждались».

Даже идеальное произношение вокорра не могло окончательно избавить речь Илиа Фейи от лишних свистов, щелчков и придыханий, во всяком случае так начинало казаться каждому, кто хоть раз наблюдал естественные попытки летящего воспроизводить артманскую речь. Или же этот эффект создавали сами речевые обороты бывшего посланника? Он каждый раз словно назидательную лекцию с трибуны толкал, поневоле награждая даже механическую вокализацию собственными непередаваемо шепелявыми душеспасительными интонациями.

«Почему вы не называете спасителями ирнов? В этом нет никакой логики, они такие же ваши спасители, как и мы, летящий свет Тсауни. Только лишь оттого, что они ближе к вам анатомически и физиологически? В таком случае, у меня для вас плохие новости, это тоже заблуждение!»

С ним и правда было сложно спорить, потому что за нравоучениями трёпаной птицы всегда лежала заведомая правота, но не начинать с ним спорить также было невозможно.

Только лишь открывая свой рострум, летящий уже начинал бесить. Хотелось опровергнуть буквально каждый его тезис, даже если бы тот сказал что космос чёрный, а Ригель — голубой. И одна из самых спорных его мыслей, засевшая в памяти, как раз и была о целеполагании.

«Стремление к выживанию заложено в биологическую программу любого вида, но выживание любой ценой на масштабах космической цивилизации порой начинает противоречить самой способности этого вида успешно распространяться между звёзд, поскольку желание покинуть родной мир заведомо требует уплаты столь великой цены, что это уже в свою очередь идёт вразрез с любой разумной биологической программой».

Ха, подумал тогда про себя возмущённый контр-адмирал, расскажи мне, птица, про «биологические программы». В отличие от вас, летящих, которые во многом сохраняли свой исходный фенотип, люди в космосе в основном были представлены такими как он, «консервами», искусственнорождёнными, «тинками», у которых если что и осталось от врождённых биологических программ, то это точно было не стремление к выживанию.

Люди в космосе были напрочь лишены страха смерти. Так почему же они так стремились оставить свой след в истории, покорить трёпаный космос?

Быть может, причиной тому была банальная скука. Сколько можно сидеть на берегу космической реки, меланхолично выжидая, пока мимо тебя наконец проплывёт долгожданный хладный труп твоего вековечного врага. Ещё хуже — веками и тысячелетиями бороздить холодные просторы межзвёздного ничто в бессмысленных мечтаниях о новых тёплых мирах, скрывающихся где-то там, за горизонтом.

Хуже потому, что подобные миры ещё не факт что тебя ждут, и уж точно они лежат не впереди по курсу, но напротив — строго за кормой этого проклятого звездолёта.

Покорение Галактики, затеянное не с целью открытия нового, но ради обретения давно потерянного — вот это и есть самый занюханный космаческий тупик во всей этой горемычной вселенной.

Даже треклятая Армада идёт к своей конечной, достижимой и в чём-то даже логичной цели. Изловить и стереть в порошок всякие упоминания о человеческой цивилизации.

А человек? Куда он на самом деле стремится, попробовав исключить собственно конечное выживание? Да весьма просто, если подумать. Человеку нужна, необходима, обязательна некая цель. Вот только у каждого она бывает своя.

Кому-то достаточно бытовых удобств дружбы и любви, кому-то не хватит и всех звёзд Галактики.

Подобные контр-адмиралу жители металлических трюмов не нуждались в уюте, их создали иными, однако эта своеобразная бестелесность делала их не бездушными машинами, а строго наоборот, оставляла для игр их разума лишь абстрактные пространства тактических гемисфер, а значит позволяла населять собой исключительно чертоги чистого интеллекта.

Так контр-адмирал, однажды задумавшись над дилеммой собственного существования, навеки застрял в её липких тенётах, более не способный оставить навязчивую мысль в покое. Постепенно он принялся буквально в ней растворяться.

Подобным образом вели себя малфункциональные бортовые кволы, что начинали в какой-то момент без устали твердить одно и то же по кругу. Их обычно разом сбрасывали к заводским весам Синапса, и дело с концом.

Люди так не умеют. Точнее, не хотят, потому что не делают различий между подобной иезуитской лоботомией и банальной физической смертью. Для нас это тождественно равные понятия. Пусть тело продолжит двигаться дальше, его будет населять уже совершенно иное, постороннее существо. Для нас наши навязчивые мысли — это мы и есть, наш внутренний диалог так же священен и дорог, как Избранным — их трёпаная искра.

Для контр-адмирала его завиральной сверхидеей, его целью в жизни однажды предстало не спасение ещё одной жизни, не победа в ещё одной битве, даже не спасение всех на свете человеческих жизней, вокруг чего так или иначе крутилась космическая баталия Мирофаит, Битвы-у-Барьера. Контр-адмирал представлял себя лишь малой пешкой на подобных масштабах времени и пространства, слишком глобально, слишком абстрактно.

Последний из людей, погибая, не будет вспоминать контр-адмирала с его потугами ни добрым, ни злым словом. Не вспомнит ни «Тимберли Хаунтед», ни «Таманрассет», ни дурацкий мятеж, ни вот этот вовсе не различимый в общей череде рейд.

Так зачем вообще об этом думать.

Зачем гадать о судьбе без вести пропавшей «Махавиры» и радоваться возвращению чудом спасённого экипажа «Джайн Авы», контр-адмирал недаром остался в ту далёкую минуту внутри собственной вновь обретённой телесной оболочки бесконечно сухим и холодным. Да и гибель врага его тоже оставила равнодушным.

Потому что всё это в итоге было неважно.

Внезапное наитие застигло контр-адмирала врасплох. Только теперь он понял, ради чего сражается.

Не ради живых миров, ожидающих своей судьбы внутри Барьера. Не ради покорения новых планет за его пределами.

Не потому он рвался тогда походным ордером из трёх первторангов, раз за разом до одури штурмуя ставший вдруг ригидным, неподатливым файервол. Не потому он дал добро на форсирование триангуляции фокуса. Не потому он умолчал на допросе о словах Тайрена про спрятанные в Скоплении Плеяд «глубинники». Не потому упорно противоречил приказу Воина прервать прожиг.

Всё это имело лишь одну цель — не просто дать шанс человечеству отсидеться в пространственной тюрьме Цепи, пока спасители, Хранители и прочие большие дяди решают, каким быть будущему человечества. Напротив, целью контр-адмирала с самого начала было предоставить человеку хотя бы и малую возможность навеки покинуть Барьер и больше туда не возвращаться.

Лишив его самой этой ложной дихотомии — оставаться или бежать.

Человек по самой своей природе был вполне доказательно способен, а значит — в чём-то даже обязан стать полноценной космической расой. Завоевателей или вечных беглецов, кораблестроителей, терраформеров, несущих погибель звёздам или жизнь в соседние галактики, совершенно неважно.

Фокус — тот самый в итоге триангулированный с таким трудом фокус как будто давал человечеству шанс обрести свой собственный путь, а значит, несмотря на все старания многомудрых спасителей и их не менее могущественных визави по эту сторону Барьера, шансом этим необходимо было воспользоваться. И контр-адмирал таким образом, вольно или невольно, однажды всё-таки выбрал свою сторону в этой космической партии.

Основным занятием его между рейдами с тех пор сделались постоянные и навязчивые попытки связаться с теми из активно действующих всё это время в Секторе Сайриз сил, что могли бы помочь в главном деле, пускай и вкладывая в общий план совсем иные мысли и посторонние целеполагания, плевать. Плевать на чужие планы, плевать на чужие цели. Искусственнорождённый человек, всю свою недолгую жизнь воевавший без цели и смысла, вдруг решает для себя, что нашёл верный способ совершить возможно первый и последний в собственной судьбе поступок, который оправдал бы сам смысл его существования.

Мы, люди, существа простые. В отличие от всяких Избранных, мы не вольны выбирать своё прошлое, как не дано нам знать и собственное будущее. Мы видим лишь то, что происходит в данный момент в о малой окрестности собственных глаз и ушей, мы осязаем и обоняем исключительно текущее мимо нас вязкой волной настоящее.

Сами себе и наблюдатель, и причина, и следствие.

Ни на что мы толком не влияем, но однажды решаемся всё-таки повлиять.

В этом же и есть смысл нашего полёта и нашего покорения, совершить действие, которое зависит исключительно от нашей собственной воли. И таким образом всё-таки оставить пускай небольшой, но след в истории.

Погнали.

Сначала было, разумеется, планирование.

Разослать по всему Сектору, по каналам Адмиралтейства, депеши с запросами.

Потом собрать полученные ответы в кучку и с упоением начать в них копаться, выискивая подходящие рычаги воздействия.

Прав был бывший посланник Большого Гнезда, люди стали слишком высокомерны, чтобы воспользоваться предоставившимся шансом в собственных интересах. Надо же, нас покуда не разметало по космосу прямым столкновением с Железной армадой, пока мы ещё даже не покинули родной мир, как обещало нам знамение Ромула, так давайте теперь носом вертеть, от чужой помощи отказываться. Допрыгались, доигрались, загнали сами себя в такой тупик, так что теперь и не выбраться.

Однако спасители всё ещё тут, скрываются в холоде космической ночи. Ждут чего-то, вынюхивают своими хищными рострумами.

Но нарочито ни во что больше не вмешиваются.

Это пока.

Собравшись с мыслями, контр-адмирал в какой-то момент решился возобновить тот давно прерванный разговор.

К его немалому удивлению, «Лебедь» тотчас отозвался.

Судя по залихватскому тону сообщения, автором послания был не Илиа Фейи, а его янгуанский наперсник в оранжевом кабинсьюте космического тральщика.

Однако зная детали сложной истории взаимоотношений этих двоих, нетрудно было догадаться, что пернатый служенаблюдатель непременно маячил в тот момент где-то у «человека Цзинь Цзиюня» на плечом, поминутно хмыкая и подсказывая верные формулировки.

Примерно так, через толмача, их диалог и развивался, на этот раз не в режиме вечного спора, но аккуратного прощупывания готовности высокой договаривающейся стороны собственно начинать договариваться.

Ходить приходилось осторожно, кругами, делая упредительные пассы руками и поминутно мановея расшитыми плюмажами широкополых шляп, как это делали блистательные шевалье в классических дорамах, желавшие тем самым сперва снискать внимание, а затем и завоевать сердце прекрасной дамы. Но со временем весь этот кордебалет всем собравшимся настолько наскучил, что однажды оба, и контр-адмирал, и служенаблюдатель, не сговариваясь ринулись в атаку, решительно раскрывая карты и ходя ва-банк.

Читая текст очередного послания, хотелось через слово кряхтеть, хмыкать и совершать прочие нетипичные для «консерв» действия.

С другой стороны, сомнительное удовольствие состояло в том, что на той стороне в тот же самый миг, похоже, разыгрывалась похожая мизансцена. Можно было смело представить, как хитрован санжэнь внезапно багровеет, сам же Илиа Фейи, обыкновенно столь надменно-невозмутимый, вдруг бросается с чаячьим криком бегать по стенам рубки «Лебедя», возмущённо требуя сатисфакции. У кого? Ну, скажем, у самой Вселенной.

Всё-таки забавно, насколько далеки, и на самом деле насколько близки были их расы, раз вот так синхронно, не сговариваясь решили написать друг другу подобное.

Впрочем, прочитали, прослезились, утёрли сопли, и принялись общаться уже по делу.

Так мол и так, план ваш грандиозный — говно космачье, не пойдёт, но если вы и правда хотите добиться своего, то вот вам план получше, записывайте.

Так вместо того, чтобы в долгие вахты обдирать зрачки об острые иглы холодных безразличных звёзд, контр-адмирал придумал себе иное занятие. Накинув на гемисферу контурные карты приграничных квадрантов вокруг Ворот Танно, он без устали чертил поверх бесконечного потока наступающих рейдеров Железной армады схему самой грандиозной ловушки, которую кто бы то ни было расставлял со времён возведения Барьера.

По сути, это и был Барьер наоборот, где вместо бакенов Цепи танцевали свой самоубийственный танец могучие туши мю-классов, а в самом его центре темнело неразличимое глазом пятно тьмы, невидимой и неощутимой, но наверняка там присутствующей. И хищно щёлкающей рострумом.

Илиа Фейи смотрел на все эти живописания и снова ругался страшными янгуанскими наречиями в исполнении богатого на словарный запас санжэня.

Не пойдёт, мол, давай, мол, переделывай.

Ничего, переделаем, не переломимся.

И по мере того, как план начинал обретать реальные очертания, всё чаще приходилось самому себе признаваться — план этот никуда на самом деле не годился.

Сколько ни верти так и сяк пространство гемисферы, как ни старайся применять наработанные годами барража заградительные приёмы и тактические построения, всё равно раз за разом из тонко выстроенной ловушки находился выход. Не ловушка, а решето.

Ответ вольноопределяющегося экипажа трёпаного «Лебедя» на его страдания всегда был один — плохо стараешься, старайся больше, а мы уж подсобим.

Но трёхмерное пространство субсвета, укутанное в огнедышащий саван шестимерия дипа, никакими усилиями не могло изменить своих врождённых топологических свойств, так или иначе оставались лишние каналы ухода, даже если обрушить на голову затаившимся весь гнев суперсимметричных каскадов, порождаемых тушей мю-класса.

Что-то тут не так, что-то они упускают.

Нечто очень простое.

Как заставить сражаться того, кто сражаться не хочет вовсе. Разве что убедить, что участие в битве обойдётся ему и его трёпаной расе куда дешевле, чем дальнейшее показное самоустранение.

Решительно собрав волю в кулак, контр-адмирал поспешил отправить ещё одну депешу.

Смысл сообщения был прост и незамысловат. Героическому служенаблюдателю в отставке предлагалось раз и навсегда расстаться с иллюзиями, согласившись на прямое предательство своего народа, и смирившись с необходимостью собственного прямого вмешательства в события за Воротами Танно.

А именно, послужить в расставляемой ловушке наживкой, вызывая всеми силами собственной трёпаной искры вражеский огонь на себя, пока главный союзник — о да, это было самое интересное место — будет лишь тягостно раздумывать трясущимся дактилем над спусковым крючком, над красной кнопкой.

Поступивший ответ поставил контр-адмирала в тупик, так что пришлось несколько раз перечитывать.

Из него следовало, что зря контр-адмирал на подобное рассчитывает, бывший учитель и прежний аколит в своё время настолько нехорошо расстались, и вельможный соорн-инфарх разве что платочком вослед ученичку не помашет со словами доброго напутствия, туда, мол, тебе дураку и дорога.

В общем, к сожалению или к счастью, Илиа Фейи на роль наживки никак не годился, тем более что уж одиночный «Лебедь» несчастную жертву обстоятельств изображать мог разве что на самый непритязательный взгляд, Симах же Нуари бы над подобной наивностью только посмеялся. Как ни крути, а «Лебедь» или полноценно функционален и легко свалит сам, или же, в случае маловероятной аварии, его экипаж давно мёртв, и спасать уже некого.

Это был тупик, расстраивался контр-адмирал, выводя «Таманрассет» из дока на очередной боевой прожиг.

Но тут же последовала ещё одна депеша.

Из неё прямым текстом следовало, что контр-адмирал был не слишком оригинален в своих планах, что однажды уже случалась подобная ситуация, когда-то в прошлом Крыло Симаха Нуари уже ввязалось в неравный бой, спасая единственную шлюпку. О чём впоследствии тот неоднократно пожалел.

Деталей и обстоятельств этого исторического события не приводилось, но по холодному тону письма получалось, что и сам Илиа Фейи не жаждет вдаваться в подробности, то ли потому что и так сболтнул лишнего, то ли потому что отчего-то совсем не гордился давним подвигом учителя. Не прокомментировал он и вопрос об источниках столь сомнительного знания, слишком уж подходящего на плохо сохранившиеся легенды прошлых лет, уж больно не похоже это было ни на трёпаных спасителей, ни на их прекрасного соорн-инфарха.

Снова космачий тупик. Ну то есть да, Симах Нуари легко спровоцирует ирнов, но это была только половина дела. Тяжело охотиться на того, кто вовсе не жаждет быть пойманным, и вообще ощущает себя в сложившейся вокруг Сектора Сайриз опасной ситуации скорее вершителем судеб и охотником за головами, нежели дичью, вот-вот вознамерившейся сослепу угодить в расставленный на неё силок.

Да, цель была юркая и опасная. Ловить таковую в силок следовало с исключительной ловкостью и проворством, как в классических дорамах про трапперов североамериканского фронтира с берданкой наперевес.

Вот только где найти такую приманку, что заставила бы задуматься даже упорствующего в собственных заблуждениях летящего?

Время шло, почти готовый план даже не начинал реализовываться, прожиг следовал за прожигом, арьергардные бои на границах Фронтира понемногу разгорались всё сильнее — недостаточный числом мю-класс уже откровенно не справлялся с нескончаемым потоком Железной армады, и даже огненный «москстрёумен» вокруг героического 62 бакена Третьей Цепи уже не мог его удержать, всё больше и больше рейдеров перехватывали уже за Воротами Танно.

Понемногу разгоравшийся Мирофаит вот-вот окончательно перестанет тлеть поодаль, обрушившись уже на миры-аутсайдеры самого Сектора Сайриз.

Пора было действовать, но без ключевого элемента план был и правда ни на что не годным. С тем же успехом можно было попросту впустую сжечь «Таманрассет» во время очередного рейда. Толку было бы столько же.

Та последняя депеша была актом отчаяния, тычок пальцем в небо.

«Кто был на той шлюпке?»

Ответа не последовало.

Прожиг следовал за прожигом, рейд за рейдом. Контр-адмиралу пришлось смириться со своим проигрышем в этой битве. У него был шанс повлиять на собственную судьбу и судьбу своей расы, но увы, не получилось.

В очередной раз вернувшись в док, потрёпанная «Таманрассет» неловко ворочалась в направляющих, готовясь погасить маневровые факела, когда по внутренней связи в рубке раздался сигнал личного вызова.

Идентификатора у вызывающего не было.

Недоумевая, кто бы это мог быть, контр-адмирал принял вызов.

— Ну же, лапушка, расскажи мне, в чём состоит твой грандиозный план?

Бывают странные сближенья, сказал позабытый классик, который наверняка ни черта космачьего не понимал в галактической навигации.

Глава II. Перенормировка (часть 6)

Тёмные глубины Кризалиса устрашали своими масштабами.

Казалось, человек способен привыкнуть к чему угодно, пережившего же приступ фуги и вовсе было непросто впечатлить даже самыми фантастическими видениями. Тот, чьё сознание и само порой было устроено сложнее и запутаннее любого, даже самого хитрого лабиринта, и потому он был фактически обречён на крайнюю скуку бытового существования, только очутившись здесь мог прочувствовать всю невероятную глубину и священную сакральность подобного места, сравнимого с чертогами любого, пусть самого сложносочинённого разума.

Впрочем, это было отнюдь не «место», Кризалис вовсе не возлежал банальной точкой в пространстве, он сам был таким пространством, словно бы одновременно парил-плыл-проистекал отдельно от нашего привычного мира, вещь в себе, живая фантасмагория, чудесное порождение кудесников Синапса.

Даже попросту проникнуть сюда — уже само по себе было волшебным приключением сродни сказкам древних дорам, в которых главный герой в паре с волшебным проводником-помощником, говорящим магическим зверем или же птицей, пробирался в таинственную пещеру горного короля, где ему долженствовало одолеть собственные страхи или же обрести заслуженную погибель от ужасных созданий, населяющих потусторонний мир чудес.

Советнику Е в качестве посланного на его голову магического провожатого достался, паче чаяния, пузатый Чжан Фэнань, сделавшийся в таинственном процессе слияния обоих своих квантовых ипостасей ещё более желчным в общении и неприятным на лицо, однако, по здравому размышлению, лучше такой провожатый, чем вовсе никакого. Затравленно оглядываясь по сторонам, советник Е не мог бы теперь поручиться, что в одиночку ему хватило бы смелости сделать здесь хоть шаг.

Судите сами, кто вообще способен не затеряться в окружающей их фантасмагории — во все стороны, насколько хватает глаз, мерцают в полумраке транспортные направляющие, на них, как бусины на нитке, бегущими строчками указателей скользят мимо вереницы директив, файловых дескрипторов, инструкций и контрольных точек, пока за всеми этими демонами Максвелла ревниво посматривают за процессом откомандированные на Эру погонщики Синапса.

Виртуальное пространство Кризалиса только на первый взгляд выглядело воплощённым хаосом, вечно мечущееся, путающееся у себя под ногами, звенящее в ушах сигналами тревоги, на самом деле оно представляло собой невероятно слаженный механизм, в котором бесполезно было даже пытаться угадать всю сокрытую в нём сложносочинённую логику, куда правильнее представлялось по возможности держаться в стороне от основных информационных магистралей, что посланник Чжан и проделывал с весьма необычной для себя сноровкой и даже грацией.

Как он всего за пару дней так наловчился скакать в этом первозданном хаосе с линии на линию, понять было решительно невозможно. Вероятнее всего, как и всегда тому виной была очередная пережитая фуга, однако провожатый из посланника Чжана и правда получился недурственный, советник Е только и поспевал догонять.

Феерия же вокруг него меж тем расцветала всё новыми красками — присмотревшись внимательнее, в этом нескончаемом мельтешении сумрачных недр Кризалиса уже можно было угадать детали скрывавшихся за ними технологических цепочек.

Пузырились чаны генетических процессоров, щёлкали наночелюстями молекулярные ножницы, мановели тентаклями пренатальные автоматы, тряслись, светясь в ближнем ультрафиолете, бесконечными рядами уходящие к горизонту реторты первичного абиогенеза, плодились в чашке Петри плесневые грибки и бактерии, секвенировались гаплогруппы вирусов и бактериофагов, вокруг них шёл обычный, если подумать, производственный цикл любой современной биолаборатории, вопрос был лишь в масштабе.

Это место служило не просто банальной лабораторией, по сути своей тут работала гигантская фабрика, ежесекундно производящая на свет всё новых и новых чудовищ Франкештейна, и лабиринт Кризалиса был сердцем, управляющим центром этой сборочной линии по производству жизни и смерти, куда обыкновенно не пускали посторонних, да что там посторонних — большинство резидентов Эру ни разу не побывает в Кризалисе за свою свою весьма долгую жизнь.

Непосредственный же доступ к физически воплощённым гигантским лабораторным комплексам, расположенным на пяти планетоидах посреди ледяных просторов местного Пояса Койпера, был разрешён разве что немногим избранным из числа Магистров Памяти.

Это и стало для них с посланником Чжаном главной проблемой.

Можно было в тщетной попытке достучаться до небес поднять на уши весь этот Сектор, научиться попутно открывать ногой дверь в любой самый высокий кабинет, но видимо попросту не существовало способа присесть на уши одному конкретному, самому неуловимому, самому упёртому, самому погружённому в свои дела Магистру Памяти, кроме как попав в итоге в переливающееся миллионом огней кипучее чёрное чрево Кризалиса.

Для этого пришлось, разумеется, потрудиться. Но два безумных фанатика, по очереди погружающиеся в треклятую фугу, на пути к своей цели способны на многое. И они добились доступа туда, куда до сих пор не проникал ни один представитель не то что Янсин, вообще ни единого из периферийных миров Фронтира. Да ещё без докторской степени.

Впрочем, покуда и совершенно без толку.

Вся волшебная сила этого места вовсе не стремилась вдохновлять советника Е, будоражить его воспалённое многочисленными фугами сознание теми невероятными возможностями, что оно сулило про́клятому судьбой человечеству, напротив, пребывание в подобных местах только всё больше погружало его в беспросветное уныние. Если они не преуспеют, если случится неизбежное, то все эти бесчисленные создания, что рождались в чанах и ретортах Эру — они сгинут, канут в бездну самого страшного небытия, которое хуже смерти. Они попросту никогда не родятся на свет.

И лишь подстёгиваемый страхом того, что ещё только может случиться, но всё-таки пока не произошло, советник Е скользил в непроглядной булькающей и пузырящейся мгле Кризалиса, ведомый грузной фигурой посланника Чжана.

Забавно, тот даже здесь, в виртуальном пространстве, где можно было выглядеть как угодно вычурно или благообразно, предпочитал сохранять свой истинный биологический облик далёкого от физического совершенства чиновника с водной суперземли Янсин. С другой стороны, сам советник Е предпочитал поступать так же — впрочем, себя-то он всегда в душе почитал за крайне симпатичного, и даже щеголеватого мужчину средних лет, имеющаяся же возможность немного прибавить, например, волос козлиной бородёнке была бы немедленно отмечена пристальным взглядом того же посланника Чжана, что наверняка послужило бы впоследствии источником для множества насмешек, потом советник Е поспешил разом отбросить подобные досужие мысли, а сосредоточиться вместо этого на том немалом пути, что они уже успели вдвоём проделать в клокочущих глубина Кризалиса.

Те успели между тем драматически измениться.

Если там, в самом ядре, куда выносила тебя ослепительная волна погружения, царил первозданный хаос, в котором сплетались сотни тысяч исследовательских и производственных циклов, то здесь, на периферии всей этой кутерьмы плотный сумрак Кризалиса обретал чёткую структуру, будто подчиняясь приказам уже не миллиона разрозненных белохалатников Эру, но некоей единственной воле, осознанно не подпускающей к управлению собственным проектом никого постороннего. Более того, с каждым шагом советник Е начинал ощущать некое вполне различимое сопротивление виртуального пространства их с посланником Чжаном здесь присутствию.

Однако они были готовы к такому повороту событий, загодя заручившись всеми необходимыми допусками и вызубрив все существующие протоколы безопасности. И посланник Чжан не зря заранее ходил в Кризалис на разведку — проверял, не нужна ли помощь со стороны Магистрата, в то время как советник Е воевал уже непосредственно с означенного Магистрата представителями. Впрочем, в отличие от этого места, там всё было проделано чётко, веско и не без соответствующего моменту апломба. Если чиновник «Янгуан Цзитуань» и обладал на Семи Мирах какими-то полезными навыками, то это были навыки крючкотворства и очковтирательства.

Так что пока достопочтенный Чжан Фэнань бороздил просторы Кризалиса с целью разведать, как устроен его лабиринт, многоуважаемый Е Хуэй велеречиво ездил по ушам местной научной элите. В чём, ничуть не сомневайтесь, немало преуспел. Во всяком случае вышел он с той аудиенции, сжимая в потной ладошке ключи от сердца Эру, ключи Кризалиса.

И вот теперь настала пора ими воспользоваться.

Потому что с некоторых пор они перестали двигаться вообще. Ну то есть как перестали, прыгают с ветки на ветку, бродят, задрав голову, по коммитам, а всё без толку. Будто само виртуальное пространство вокруг них само собой закольцевалось, не желая больше указывать дальнейший путь и только лишь вводя в заблуждение кажущейся бесконечностью окружающих просторов. Тупик.

Тут и настала пора, как в волшебных дорамах, достать из кармана волшебный меч-кладенец, да и рубануть им наискось, чтобы дым коромыслом, и все на свете двери распахнулись, будто их и не было. Советник Е, коротко переглянувшись с посланником Чжаном, тут же послушно полез за пазуху за ключами.

— Не вздумайте здесь этого делать.

Голос этот раздавался вокруг словно бы из ниоткуда, усталый, бесплотный и какой-то неживой. Вот и началось.

— Всё равно не сработает, — голос как будто гордился этим фактом.

— Нас заверили, что эти ключи откроют нам двери в самые потаённые уголки Кризалиса! — первым по старшинству подал голос посланник Чжан.

— Ничего они тут не откроют, а только дел натворят, разбирай потом за вами, а у меня и без того дел невпроворот.

— А если мы всё-таки попробуем?

— Пробуйте на здоровье, мне самому любопытно, что у вас в результате получится, но кто не спрятался — я не виноват.

Советник Е бросил короткий взгляд на посланника, мол, можно мне сказать? И лишь получив от того формальный кивок, вступил в назревающую перепалку:

— Квестор, вы отказываетесь подчиняться директивам Магистрата?

— Квестор? Хм, — голос задумался, как будто мучительно что-то припоминая. — Может быть, что и квестор. На моей памяти Магистрат только и лез ко мне с разговорами, мол, квестор то, квестор сё. Столько лет, упущенных впустую. Я же заперся здесь не для того, чтобы меня отвлекали досужими разговорами, да ещё и угрожать пытались. Тоже мне, на простачка, думаете, напали? Великий конфликт Аш-Семнадцать недаром только я взялся разрешить. Подобная великая цель требует решительности и самоотречения.

Посланник Чжан, нахмурившись, повертел у виска, на что советник Е лишь пожал плечами. Речи эти и правда отдавали бытовым сумасшествием, неужто они опоздали, и великий Хранитель Памяти успел отъехать кукухой, окончательно запутавшись в тенётах Кризалиса?

Хотя погодите, только тут до него дошёл смысл происходящего. Выдохнув с видимым облегчением, Е Хуэй звонко щёлкнул пальцами, произнеся следующее:

— Квестор, отзовите дворнягу. У нас к вам послание от Конклава. Они согласны.

К вящему любопытству, проступившему на лице посланника Чжана, слова эти возымели непосредственное действие, бесплотный голос не расхохотался в ответ и не возмутился столь бесцеремонным обращением, а напротив, сделался вдруг строг и невозмутим:

— Доступ разрешён. Следуйте за указателем.

И точно, у их ног в густом чёрном тумане засветилась вдруг сама собой путеводная стрелка, которая в видимом нетерпении подпрыгивала на месте. Советник Е с поклоном предложил посланнику Чжану следовать первым. Надо бы поспешить, пока хозяин не передумал.

Следовало, конечно, догадаться, что квестор не станет самолично отпинывать каждого досужего постдока, сдуру решившегося ломиться туда, куда не следовало. Уж если даже балбесы вроде доктора Накагавы наловчились в наше время злоупотреблять оживлёнными бэкапами, то уж Магистр Памяти мог вытворять чудеса и поумнее виртуального привратника, в роли которого хватило бы посадить на цепь специально обученного квола. Впрочем, никакому кволу квестор бы доступ в свою святая святых ни за что бы не доверил. Хотя, нам-то какая разница, размышлял себе под нос следующий за посланником советник Е, любопытно только, правда ли хвалёные ключи Магистрата тут бы внезапно не сработали, вот был бы сюрприз. Впрочем, если это и правда бэкап, вполне вероятно, что так бы и случилось. Ему хватило бы таланта до конца сопротивляться начальству, как всегда поступал, вне самого сомнения, и его упёртый оригинал.

— Что же, господа, добро пожаловать в мою скромную обитель.

Советник Е поспешил вежливо поклониться встречающей их неподвижной тени хозяина. Посланник Чжан после небольшой паузы на обдумывание проделал то же, разве что его поклон оказался на пол-ладони менее глубоким, даже после стольких лет их совместных приключений достопочтенный Чжан Фэнань не мог себе позволить не следовать янгуанскому этикету. Как смешно, смешно и глупо. Впрочем, лицезреющий всю эту церемонию квестор — а перед ними возвышался теперь именно он — наверняка всех этих нюансов даже не заметил. Попросту не снизошёл.

Итак, приступим. Слово на этот раз сразу взял советник Е:

— Заранее просим прощения, квестор, что вас отвлекаем. Если бы у нас была иная возможность с вами поговорить, мы бы разумеется не стали сюда так бесцеремонно вламываться. Кажется, вы единственный действительный член Магистрата, кто буквально живёт в недрах Кризалиса.

— К моему превеликому, на самом деле, сожалению. Магистры Памяти в наше время отдают предпочтение мирским делам, вместо того чтобы трудиться во благо Эру, — было поразительно слышать, насколько этот иссохший голос был похож на тот, дворнягин.

— Печально слышать подобное, квестор, но зато, как видите, ваши старания не пропадают втуне.

Тёмная фигура слабо пошевелилась в ответ.

— Надеюсь, вы не стали приукрашивать позицию Конклава Воинов, дабы банально привлечь моё внимание там, у ворот?

— Ни в коем случае, досточтимый посланник Чжан Фэнань послужит мне свидетелем, после одного недавнего инцидента, оглашать детали которого я не уполномочен, Конклав сделался куда менее разборчив в действиях, и когда мы при случае упомянули ваш проект «Новое лицо», они сразу же проявили к нему интерес.

Фигура снова чуть двинулась им навстречу.

— Как интересно, на мои послания они предпочли не отвечать вовсе. Что же собственно изменилось за прошедшие годы?

— Насколько вы вообще осведомлены о происходившем за пределами Кризалиса, квестор?

— Исключительно в самых общих чертах. Там вроде бы ведутся какие-то боевые действия за Воротами Танно, где я успел в своё время побывать? Надеюсь, Симах Нуари всё-таки взялся за ум и вновь, как в старые времена, бьётся на нашей стороне?

Советник Е и посланник Чжан вновь переглянулись.

— К нашему сожалению, никак нет. И наше положение обретает серьёзный оборот, я бы даже сказал, что ситуация на границе Барьера критическая.

— Печально это слышать. Однако, как вам уже сообщено, последнее время я мало интересуюсь событиями вне стен этой лаборатории. Так что же, неужели это не Великий конфликт Аш-Семнадцать, к разрешению которого я как никогда близок, привлёк внимание Конклава к моему давнему проекту, но причиной тому стали исключительно проблемы флота на границе? Жаль, если так, моя академическая гордость посрамлена подобным небрежением.

— Квестор, ваша академическая гордость пострадает ещё больше, если вы откажетесь от проекта «Новое лицо» только лишь оттого, что нашли себе более интересную научную тему, вы так не считаете?

— Великие конфликты — это не какая-нибудь «интересная тема», это то, ради чего вообще существует Магистрат! — тёмная фигура, произнося эти слова, довольно грубым жестом подняла указательный палец вверх. — Эру не способен двигаться дальше, пока не найдено решение базовых проблем современной синтетической биологии!

— Ну допустим, вы их решите…

— Не «допустим»! Вовсе не «допустим»! — кажется, хозяин начал распаляться на пустом месте. — Мы обязательно должны достичь в этом направлении серьёзного прогресса в самой ближайшей перспективе! А иначе и моя прежняя забава, как вы правильно сказали, «Новое лицо», тоже будет бесполезной, как все прочие детские игрушки.

И тут, разумеется, началось то, что однажды должно было непременно начаться. Свара.

— Если мы не преуспеем в нашем с вами сегодняшнем разговоре, квестор, боюсь, станет совершенно неважно, какого прогресса вы достигнете в любой перспективе! — выпалил в ответ посланник Чжан.

А долго он продержался. Советник Е аж пару шагов сделал в сторону, чтобы меж двух огней случайно не оказаться. Фигура квестора, разумеется, тоже поспешила броситься в бой:

— Становитесь в очередь, посланник! Если бы каждый раз, когда начинают обесценивать мой труд, на небе загоралось по звёздочке, у нас бы тут пожалуй уже вторая галактика нарисовалась.

И неприязненно так рассмеялся.

— То есть я уже не первый, кто пытается привести вас в чувство? Неужели вам настолько плевать на происходящее там, в объективной реальности, что ничто на свете не способно сбить вас с мысли, что существуют действительно более важные вещи, чем этот ваш «великий конфликт»?

— Моя главная цель, — горделиво выпрямилась фигура, — вывести Эру из того исторического тупика, в котором оказался наш вид. Мы надолго, если не навсегда, потеряли инициативу в виду дальнейшей экспансии за пределы Сектора Сайриз, новых миров для освоения здесь не осталось, поступательное развитие в рамках бесконечного повторения одних и тех же генетических комбинаций, очевидным для всех образом, далее не возможно, однако если и когда мы преуспеем в разрешении великих конфликтов — хотя бы одного из них! — то пространство наших возможностей будет значительно расширено.

— Вы нацелились развивать человечество, не просто наводняя его всё новыми «консервами», но сделав из них новых Тсауни?!

— Не просто «новых Тсауни», хотя да, их возможности по управлению собственным онтогенезом превосходят все наши текущие достижения на порядок, я хочу дать человеку возможность населять миры, ранее нам недоступные для освоения вовсе, то есть даже в пределах Сектора Сайриз получить возможности для терраформирования новых планет в разумные сроки, а не через фантастические сотни тысяч лет трудов!

— И вы хотите сказать, что Магистрат одобряет подобный подход как единственно возможный? Что-то сомневаюсь! — тяжко отдуваясь, посланник Чжан обернулся на советника Е и тут же нарочито ему подмигнул. Ясно, достопочтенный Чжан Фэнань, кажется, только изображал истерику самоуверенного чинуши. И спорящая с ним тень до сих пор, похоже, принимала весь этот спектакль за чистую монету.

— Магистрат расколот и запуган новостным потоком, но не все из нас настолько склонны сдавать свои позиции в угоду информационному шуму любого генезиса и любой апокалиптичности. Что толку, если мы будем бегать по кампусу, заламывая руки? Рвать на себе волосы — занятие увлекательное, но крайне бесполезное, посланник, и если вы возьмёте себя в руки, то от этого наш диалог только обретёт больше смысла, а не будет и дальше превращаться в базар.

— И вас совершенно не волнует отнюдь не иллюзорная возможность гибели флота, падения Барьера и прорыва врага на оперативный простор Сектора Сайриз?

Фигура в ответ театрально развела руками:

— Чего вы от меня хотите? Я — Магистр Памяти Эру, я специалист по генетическим манипуляциям, я биолог, я учёный. Никакие мои возможные действия сейчас не могут изменить ситуацию в квадрантах огневого соприкосновения. За эти вопросы отвечают Адмиралтейство, Конклав и инженеры Порто-Ново, так почему же мне следует прервать важные для моей науки исследования, которые в случае успеха станут настоящий прорывом в будущее для всего человечества, а вместо этого вернуться к моей же старой идее, которую, прошу заметить, в итоге зарезал не Магистрат с Проскрипциями, и даже не Конклав, о котором вы упомянули, обращаясь к моему привратнику, а трёпаная Кирия со своим вечным крючкотворством!

— Вы хотите сказать, что раз так, то пускай теперь человечество горит синим пламенем?

— Не приписывайте мне чужих слов, посланник, человечество справится, не обесценивайте и его жертв — грядущих или ранее принесённых, утверждая, что без нашего вмешательства ему остаётся лишь поднять лапки кверху. Человечество обязательно найдёт выход, несмотря на глупость и недальновидность отдельных его представителей.

— Но тот же Конклав Воинов и правда сумел преодолеть внутренние противоречия — мы с советником Е сумели его убедить! — и в конце концов дал добро вашему плану, так зачем вы теперь решили упереться? В чём теперь суть ваших претензий, я не понимаю!

— Ещё бы вы понимали, — язвительно проскрежетал квестор, — иначе бы и соваться сюда ко мне не стали, без толку совать свой нос, куда не следует, да ещё и тратить попусту своё, а тем более моё и без того крайне ограниченное, и потому бесценное время.

— Так объясните же! — всплеснул руками посланник Чжан, делая при этом у себя за спиной знаки — мол, приготовься, скоро будет твоя реплика, Сяо-Е. Некоторые люди не меняются даже после фуги.

— Нечего тут объяснять! — на этот раз вышел из себя уже хозяин. — Нужно быть совершенным глупцом, чтобы теперь, почти семь лет спустя, предлагать мне вернуться к проекту «Новое лицо». Видит свет, мы потеряли столько времени, столько драгоценного времени! Которое следовало потратить на исследования, на разработку, на разрешения тех же великих конфликтов, не распыляя внимание, не тратя попусту драгоценные ресурсы! А сейчас — сейчас это всё уже бесполезно.

Поехали.

— Но почему вы так скептичны, магистр, — вкрадчивым голосом вступил советник Е. — Время, допустим, важный фактор, однако каргокрафт «Принсепс» со своим грузом по-прежнему находится в походной готовности на гало-орбите Эру, капитан Райдо и старпом Стивенсон ожидают только ваш приказ к началу прожига.

— Звучит прекрасно, советник, но вы меня как будто не слышите вовсе. Этот корабль, как и его содержимое, создавались в качестве пилотного проекта. Но план не был в итоге, несмотря на все мои попытки, утверждён даже в рамках исследовательского бюджета, и груз «Принсепса» в итоге распределили по периферийным мирам вроде того же Имайна, — тень перевела дух, как будто понемногу успокаиваясь. — Но даже если бы проект «Новое лицо» был по-прежнему актуален, повторюсь, это просто корабль. Чтобы план стал чем-то полноценным, нужны сотни таких кораблей. Нужны все производственные мощности Эру, чтобы это всё имело смысл.

— Вы не приемлете полумер, магистр? — советник Е аж голову на бок склонил от напряжения.

Тень в ответ резко тряхнула головой:

— Дело вовсе не во мне, хотя я и правда не сторонник делать что-то наполовину. Суть проекта «Новое лицо» состояла в новой экспансии, в мощном рывке за пределы Фронтира, в выходе на новые просторы, в полноценном освоении этой галактики. А один корабль, пускай даже самый замечательный, в этом смысле бесполезен. Капля в человеческом море не сделает того, что было до́лжно.

— И чего же конкретно вы хотели, в идеале, добиться, магистр?

Тень тяжко вздохнула.

— Советник, вы когда-нибудь задумывались над тем, что нас сдерживает?

— Нас?

— Людей как вид. Почему мы застряли на этом клочке пространства.

— Нас сдерживает Цепь, нас держат в плену границы Барьера.

— Ничуть не бывало! — в порыве внезапного возбуждения квестор всплеснул руками. — Никакой Барьер не смог бы удержать нас в своих пределах, если бы мы к тому проявляли хотя бы малейшее стремление. Нас держат в плену Воины.

— Погодите, это как?

— Своей Песней Глубин. Если Конклав исчезнет, мы рано или поздно начнём сходить с ума, постепенно превращаясь в разрозненные кучки обезумевших варваров на руинах цивилизации. Нас подсадили на эту иглу ещё на Старой Терре, те самые Соратники, что якобы спасли нас под ручку с летящими. Вот уж спасибо, удружили. И теперь мы и шагу без них ступить не можем. Именно избавление от этой зависимости и лежало в основе моего проекта. И именно потому Конклав в своё время мне и отказал в его продолжении.

— Но магистр, мы же вам сразу подтвердили, Магистрат и Конклав…

— Поздно!!!

Недра Кризалиса содрогнулись от его яростного крика. Даже пронизывающие его плотный полумрак огни принялись в отчаянии мигать, будто бы от перепада напряжения. Но советника Е подобными фокусами нелегко было убедить, что настала пора скорейшей ретирады. Напротив, на его лице как будто блуждала теперь лёгкая полуулыбка.

— Но ведь вы буквально несколько минут назад сами говорили, что человечество обязательно справится, что бы мы ни думали по этому поводу. Выходит, вы всё-таки разуверились в человечестве, хотя и утверждаете обратное.

Голос квестора снова стал глух и бесплотен, у него как будто кончился завод:

— Не в человечестве, нет. Исключительно в собственной способности ему чем-то ещё помочь.

Настала пора заканчивать.

— А если я вам скажу, что обстоятельства сейчас складываются ровно противоположным образом?

Ответом советнику Е стала оглушительная тишина. Кипучая деятельность механизмов Кризалиса как будто замерла, пропуская такт.

— Вы хотите сказать, советник…

— Я смею утверждать, квестор, что согласно имеющимся у меня сведениям, даже если экспедиционные флоты летящих и ирнов всё-таки присоединятся к битве у Ворот Танно, и наши усилия по удержанию барража в тех квадрантах окажутся не напрасными, в любом случае мы не сумеем сдерживать Железную армаду дольше, чем продержится Барьер. А Барьер обязательно падёт, квестор, в отличие от самого человечества, те машины, из которых состоит Цепь, вне всякого сомнения, имеют чётко обозначенные пределы собственного ресурса, дальше которых они зайти не в состоянии. Падение барьера неминуемо, а вместе с ним и падение сперва периферийных, а затем и центральных миров.

— Так что же, человечество и правда обречено?

Советник Е в ответ лишь честно пожал плечами.

— Я не могу этого знать, я не Хранитель. Однако что можно утверждать совершенно ответственно — с падением Барьера мы снова окажемся перед лицом угрозы, сравнимой с той, что была явлена нам перед началом Бойни Тысячелетия. Только теперь у нас за спиной не будет Барьера, чтобы прикрыть и дать свободу манёвра нашим флотам.

— И причём же тут мой несчастный проект и болтающийся на гало-орбите с пустыми трюмами «Принсепс»?

— При том, что если дело примет совсем печальный оборот, человечеству понадобится если не новое лицо, то уж точно второй шанс. И потому трюмы «Принсепса» к настоящему моменту уже снова полны.

— Но я же говорил, что проект не закончен, и даже если мы отправим карго-крафт в полёт, такая небольшая колония будет обречена лишь на мучительное вымирание, даже если мои расчёты верны и она не сойдет с ума без Песни Глубин.

— Именно этот вопрос мы и пришли сюда с вами обсудить, квестор.

— Доступ разрешён. Следуйте за указателем.

Посланник Чжан и советник Е облегченно вздохнули. Споры с бэкапами на этом были закончены. Каким-то чудом им всё-таки удалось достучаться до самого Магистра Памяти.

Впрочем, следовать за указателем, несмотря на знакомое уведомление, на этот раз не пришлось, символический их привратник, по-прежнему маячивший чуть в стороне тёмным контуром, простояв так ещё пару мгновений, в конце концов решительно тронулся им навстречу, по ходу движения на глазах обретая всё более живое и человекообразное воплощение.

Квестор подошёл к гостям вплотную и принялся внимательно их разглядывать, будто только теперь обратил внимание на их присутствие. Впрочем, наверняка так и было, и сейчас он ускоренным темпом изучает их диалоги с двумя своими сторожевыми псами.

— Посланник Чжан, советник Е. Вы сумели меня заинтересовать. Я весь внимание. Но сперва разрешите вам задать один вопрос, и прошу вас, отвечайте честно, потому что я так или иначе докопаюсь до правды, и лучше бы вам не тратить моё время на подобную ерунду. Мы договорились?

Гости в ответ синхронно кивнули.

— Прекрасно. Итак, я вижу, что вы оба с Янсин, оба — яркие представители корпорации «Янгуан Цзитуань», плоть от плоти, кровь от крови своей культуры. И я ни в малейшей степени не готов отнести к вам то же целеполагание, которое можно было бы смело приписать моим коллегам с Семи Миров или даже любым представителям человечества вне систем Большой Дюжины. Таким образом, мой вопрос прост и незамысловат: что вы оба тут на самом деле делаете и зачем вам всё это?

А квестор действительно настроен на серьёзный разговор. Посланник Чжан жестом ладони предложил говорить советнику Е. Разумный ход.

— Я ценю вашу прямоту, квестор. Однако позвольте сперва уточнить пару важных для понимания аспектов нашего появления на Эру. Насколько нам с посланником известно, вы во время своего бесплодного вояжа к «Тсурифе-6» сталкивались лицом к лицу как минимум с тремя представителями так называемых «избранных», двое из которых были представителями народа Тсауни, и ещё один был человеком, точнее, он был Воином. Я ничего не напутал?

— К моему несчастью, так всё и было, и общение это, следует признаться, было не из приятных, — лицо квестора при этом даже не дрогнуло. Да уж, это вам не лицедеи-привратники.

— Тогда позвольте уточнить ещё один момент — осведомлены ли вы о случаях так называемой квантовой дупликации индивидов при контакте с некими специфическими областями пространства Сектора Сайриз?

— Что-то слышал, — неопределённо ответствовал квестор, — однако данный вопрос показался мне безынтересным для биологической науки. Такой, по сути, продвинутый бэкап. Хотя, как я понимаю, на Квантуме эта история подняла изрядную шумиху.

Советник Е поспешил согласиться.

— И на Синапсе тоже, но уже по другой причине. А что если я скажу, что подобных случаев было куда больше, чем принято полагать?

Взгляд квестора на мгновение замер, сверяясь с репозиторием.

— Теперь я понял, откуда я про вас слышал. Злополучный лихтер-рудовоз «Тэ шесть сотен три», чуть не угробивший «Принсепс» по причине сбоя транспондера. Вы тоже там были.

— Не там и не тогда, магистр, — вежливо поправил советник Е, — это было позже, тем не менее, мысль вы уловили верно. Те сбои были не просто так, что выяснилось лишь когда однажды сразу два идентичных лихтер-рудовоза прибыли в ЗВ «Тсурифы-6», вновь устроив там кавардак.

— В этой галактике ничего не меняется, как я погляжу.

— Возможно, вы правы. Так вот. По Сектору Сайриз, что достоверно доказано, бродят сомнительного происхождения люди, часть из которых была изловлена и обезврежена всё там же на «Тсурифе-6». И хотя они сами, похоже, не в состоянии подтвердить или опровергнуть наличие некоей тайной цели своего существования, тем не менее, для нас с посланником Чжаном очевидно, что пребывание подобных индивидуумов в пределах Барьера само по себе несёт человечеству очевидную и недвусмысленную угрозу.

— Звучит по меньшей мере как самооговор. Ну или как явка с повинной, учитывая все обстоятельства. Вы сами — одни из них.

Но советник Е в ответ лишь тряхнул головой.

— Совершенно неважно, как это звучит. Но нас двоих здесь также быть не должно. Потому что внутри наших сознаний что-то явно тикает, и я вовсе не жажду выяснять, что именно.

— Так что же вы тут делаете?! И не где-нибудь на Янсин, а в самом эпицентре, на одном из Семи Миров, в святая святых, в Кризалисе! Дерзайте, исправьте эту досадную оплошность, садитесь в первый попавшийся янгуанский тральщик и вперёд, к звёздам!

— Звучит неплохо, согласен, однако мы с посланником решили для себя, что у нас есть опции и кроме подобного глупого по форме и бессмысленного по сути самоубийства. И потому постарались придумать план получше. И когда до нас дошла информация о вашем проекте «Новое лицо», мы решили, что он для нас идеально подходит в качестве основы для собственного проекта.

— И в чём же этот проект состоит?

— Помимо того, что мы уговорили Магистрат наполнить трюмы «Принсепса» свежим биологическим материалом из вашей старой генетической программы?

— Этот момент я уже для себя уяснил. И что вы желали бы непременно в итоге оказаться на борту «Принсепса», я тоже догадываюсь. А кроме того?

Кажется, многоуважаемый квестор уже торгуется. Что же, настала пора предъявить ему ключевой аргумент в и без того порядком затянувшемся споре.

— Мы были бы рады видеть вас, квестор, также вновь лично присутствующим на борту «Принсепса».

— Что мне там делать, вне моих лабораторий? Если я чему-то и научился по итогам предыдущего вояжа, академическая наука и космическое пространство плохо совместимы друг с другом.

— Мы бы как раз хотели предложить вам закончить ваш проект там, на той стороне звёздного моста.

— И как же я это сделаю? Я же вам говорил, что генетического материала одного лишь «Принсепса» для этого недостаточно, какие бы усилия я не предпринимал, даже если у меня будет всё необходимое оборудование, разнообразие геномов не позволит…

— Я напомню вам, квестор, что мы двое представляем «Янгуан Цзитуань», самую жёстко-иерархическую из корпораций Большой Дюжины, и наша родина — Янсин, самая перенаселённая и самая генетически разнообразная суперземля Сектора Сайриз, уже давно вынужденная проводить ради собственного выживания максимально жёсткую межзвёздную экспансию, а потому обладающая самым большим в Галактике частным космическим флотом. Прошу вас, сложите два и два.

Квестор некоторое время механически переводил взгляд с советника Е на посланника Чжана и обратно, как будто изучая подопытных в виварии. Неужели они просчитались и их аргументы оказались недостаточны?

— Я так понимаю, что вы уже обо всём договорились и на родном мире. Похвальное рвение. Вот только вы не учли одной малости.

Квестор сделал шаг вперёд, подходя к Е Хуэю вплотную, буквально глаза в глаза, советнику даже показалось на мгновение, что он почувствовал на собственном лице дыхание квестора, что, конечно же, в виртуальном пространстве Кризалиса было попросту невозможно.

Ну, говори уже!

— Толку будет от этой экспедиции, если она станет тыкаться вслепую через космос, да ещё и пассивными прыжками, мы погубим в пути себя и свои корабли с экипажами и грузом, активный же прожиг нам тоже не вариант — в итоге угодим под барраж и тем более сгинем. Назад к Барьеру нам не вернуться, забыли?

И вот тут уже советнику Е настала пора изобразить самую очаровательную из своих улыбок.

— А вот на этот счёт, квестор, у нас есть сразу два возможных решения!

Глава II. Перенормировка (часть 7)

Всё-таки прав был Ромул, вступаясь за человечество.

Не из показного патриотизма, не из ложного чувства гордости за собственную расу, не от банальной безысходности доморощенного демиурга, вынужденного лепить будущее из того подручного материала, который ему волей или неволей достался.

Нет, его, вечно скорбящего по упущенным возможностям и несбыточным планам, на самом деле переполняла любовь к людям и тяжкое бремя веры в их истинный потенциал.

Пока Ромул отстаивал право человека занимать подобающее место в ряду прочих космических рас, он не бахвалился и не клянчил, уповая на возможную будущность своего народа и таким образом как бы прося взаймы у ирнов, Тсауни, чертей космачьих. Напротив, глядя на то, как люди раз за разом проходили горнила гибели Матери, катастрофической Бомбардировки и беспросветного мрака Времени Вне, он всё больше убеждался в том, что если кому-то в этой истории и потребуется возвращать былые авансы сторицей, то никак не человеку.

Люди раз за разом на поверку оказывались сильнее, смелее и изворотливей своих инопланетных спасителей, они вовсе не нуждались ни в каком особом руководстве, ожидая от пастырей своих скорее исполнения тяжкой роли предмета для подражания, нежели нуждаясь в их прямых указаниях.

Уходя же во мглу грядущей Бойни Тысячелетия, Ромул напутствовал Конклав Воинов так — идите и сделайте со своей стороны всё, чтобы оказаться в итоге достойными представителями своего вида, человечество же справится и без вашего присмотра.

В тот момент никто из нас, остающихся, не понимал всей силы того призыва, воспринимая его скорее как формальный символ веры, с которым уходящий от дел мастер напутствовал своё постылое цеховое братство.

Аксиос! — трижды провозгласил он и пропал, тогда казалось, что вовсе навсегда, как пропали до того Хранители, как ушли в туман войны один за другим его собственные Соратники, то и дело откликаясь по периферии Фронтира лишь далёким эхом своих угасающих Песней.

Прошло их время жизни, настали иные времена.

Удивительно, насколько в действительности был прав Ромул, подтвердилось лишь сотни лет спустя.

Человечество не просто пережило Век Вне, не только выстояло во время Бойни Тысячелетия, не только сумело приспособиться к тюремной клетке Барьера, оно, раз за разом подтверждая слова ушедшего патриарха, каждым своим шагом упрямо твердило мне, насколько я был в итоге не прав, упрям и самонадеян.

И останусь таковым до сих пор, по-прежнему то и дело начиная сомневаться, а может, всё-таки не зря я не ушёл вслед за остальными, может, всё-таки не ошибся, когда решил занять место того, кто действительно никогда не ошибался.

Ромул был прав изначально. Ещё там, на Старой Терре, в полной мере он осознал, насколько мы не нужны человечеству. Возомнивший о себе посмертный паллиатив Матери, стозевные и лаяй полубоги в овечьей шкуре, беглецы из преисподней. Чем мы оказались лучше самозваных спасителей, трёпаного соорн-инфарха, пинны ему в дышло. Да по большому счёту ничем.

Такие же самоуверенные, такие же спесивые, такие же жалко затаившиеся в черноте космической ночи, чего-то выжидающие, вечно вынюхивающие, безымянные, отчего-то зовущими себя Избранными. Чем мы так уж особенны, чем преимущественно хороши? Кроме наличия трёпаной искры, кроме способности видеть настоящее и будущее.

Даже эту способность мы в итоге утеряли. И я тоже утерял.

В царстве слепых и одноглазый — король. Я и был таким королём, не поневоле, но напротив, сделав всё возможное, чтобы оставить в собственных трясущихся от общей немощи руках максимум рычагов воздействия на бренное человечество.

Виновен, ваша честь.

Ромул, знал бы ты, как низко пал Улисс, твой бывший Соратник, наверное, вовсе не стал бы со мной разговаривать там, у подножия Мармолады, а пожалуй, что в простоте съездил мне по роже, на чём беседа бы и закончилась.

Я предал тебя, Ромул, поправ все твои заветы и проигнорировав все твои советы. Сколько ни трать попусту время на пустые самооправдания, ссылаясь то на собственную ложную слепоту, то на коварство Симаха Нуари с присными, то на бытовую тупость Конклава, а вывод всегда будет один — там, где мне следовало довериться своему народу, поверить в его мудрость и решительность, в его силу и смелость, я предпочитал следовать инстинктам вождя, двигая вперёд всё новые и новые фигуры на космической шахматной доске. Или же выставляя камни на галактическом гобане, как кому нравится.

Не унимался я даже тогда, когда сослепу наступал на свежие следы таких же, как я сам, слепцов и безумцев. Где-то глубоко в душе понимая всю тщетность подобных попыток вмешательства в заведомо неподконтрольное и наведения фантомного порядка в непреложно случайном, я каждый раз почти подсознательно делал всё от меня зависящее, чтобы по возможности нивелировать эффект от постороннего вмешательства в жизнь Сектора Сайриз. Так неуклюжие попытки Илиа Фейи, посланницы ирнов, Хранителей Вечности и даже великой и ужасной Немезиды с её вечно праведным гневом раз за разом сходили на нет под моим плотным приглядом. Но увы мне, слаб человек, даже если он самый что ни на есть Избранный, не раз и не два моя рука дрогнула, увидев в чужих планах отголоски собственных построений, а значит — лёгкую возможность обернуть чужие усилия к собственной пользе.

Плоды же усилий ослепших Хранителей я, нимало не смущаясь, и вовсе поспешил присвоить себе, прибрать к моим собственным нуждам и воззрениям.

Мне с самого начала было очевидно, что сама эта история с фокусом дурно пахнет, однако, в пылу общей драки и с непередаваемым апломбом ни много ни мало официального наследника самого Ромула, я, конечно же, не задумал всё попросту свернуть, но напротив, только в итоге усугубил масштаб проблемы собственным дурным вмешательством.

Слишком самонадеянный, чтобы вовремя почуять подвох, слишком погружённый в собственные умственные построения, чтобы вовремя сообразить, что собачья свадьба, в которую я сдуру ввязался, давно уже вышла из-под моего контроля, а количество вовлечённых в неё участников продолжает лавинообразно расти с каждым мгновением.

И половину из них я не то чтобы знаю в лицо или по имени, но уже даже и согласно их видовой принадлежности.

Кажется, именно это Хранители именовали «жёлобом».

Первый звоночек прозвенел на том самом фокусе. Мог бы я сразу догадаться, что всё не так просто, и что статистическая эта аномалия может объясняться не только манёврами Крыла Симаха Нуари, и это на самом деле крадётся тварь совершенно иной, абиогенной, внегалактической природы? Мог и должен был!

Но я так заигрался в кошки-мышки с Хранителями, с Воинами, с Семью Мирами, с Большой Дюжиной, что проглядел очевидное. Даже не собственно фокус, но мрачную тень крадущейся под его прикрытием Железной армады.

Так я собственноручно породил этот кризис, слепой в стране глухих, чужак в своём краю, самозваный лидер для тех, кто в моём лидерстве отнюдь не нуждался.

И пока человечество со свойственными только ему одному спокойствием и уверенностью в себе рвало жилы в смертельной схватке с неведомым, легко учуяв его уже на дальних подступах и тут же решительно двинувшись в бой, я, как и свойственно всем на свете обладателям чужеродной искры, светочам и визионерам, предпочёл и дальше строить планы внутри планов внутри планов.

Вместо того, чтобы попросту действовать.

Точнее нет, я действовал. Живо оказался на борту «Цагаанбат» и рванул за помощью к тому, кто оставил меня на хозяйстве, ожидая, что я справлюсь, ведь это же было так просто, так доходчиво и просто — дай человечеству цель, направь его, и отойди в сторону.

Я не справился даже с этим простым заданием, Ромул, а вместо этого поспешил поднять тебя с одра на Старой Терре, прервать твои панбиологические штудии и вновь, как в старые времена, спрятаться за твоей широкой спиной.

К счастью для меня, ты и сам позабыл свои наставления.

Пускай не в собственном обличье, а под маской Рейеса, в беспамятстве многолетнего сгущения, когда детали мелочного человеческого быта с каждым годом вымывают из глубин твоей истинной памяти всё далёкое, наносное, отстранённое, наполняя тебя взамен бедами, страхами и устремлениями обычного смертного. Однако даже эта постная мина рядового панбиолога, побирающегося на руинах Старой Терры в тщетных поисках навеки утраченного, не смутила меня ни на мгновение.

Ещё там, на краю понемногу отступающего Ледника, я заметил в твоих глазах знакомый азарт, то самое тысячелетнее пламя, в огне которого сгорела Мать и почти сгорела Старая Терра. Заметил, и внутренне содрогнулся, в душе проклиная себя за слабость.

Ромул потому в своё время и ушёл, что почувствовал однажды, как позже признавался мне, что отдаляется от людей, перестаёт видеть в них чистые детские души, оставляет за собой право воспринимать их лишь инструментами, живыми машинами, кующими путь из прошлого в будущее под строгим его, Ромула, приглядом.

Не будьте такими, дети мои, соратники мои, воины мои, твердил без устали перед уходом вечный ребёнок, первый соратник и сильнейший воин человеческой расы. И ушёл, и сгинул. Мы же его не послушали. Я не послушал.

И вот теперь настала пора уже мне раскаиваться в своей слабости, в собственном инстинктивном порыве. Неужели, когда я собирал всю эту братию судей, прокуроров и свидетелей в одном лице, я не подозревал, что всё могло пойти не так? Вот признайся же честно сам себе, о многомудрый Улисс, даже теперь, наблюдая воочию зарево полыхающей Трои, не это ли ты загадывал себе символом начала долгого пути домой, в родную Итаку? Неужели нельзя было придумать план попроще?

Чтобы разом бросить человечество в костёр Мирофаит, Битвы-у-Барьера, мне не нужен был никакой Ромул, как не нужны мне были и все игры в триангуляцию фокуса.

Я мог попросту отдать приказ, и всё бы случилось само собой, куда более организованным и подконтрольным образом, как мы все любим, стройными рядами под дружный бой барабанов и крещендо полковых флейт-пикколо, ведущих солдат в бой.

Но я смалодушничал и поспешил разбудить ту единственную в этой галактике силу, которая мне была ничуть не подконтрольна. Куда там Железной армаде. То, что некто способен уничтожить, он способен и контролировать, повторял классик. Армаду мы так или иначе одолеем, а вот Ромула…

Эта сила, будучи однажды разбуженной, уже не была способна сама собой остановиться, не исчерпав попутно всей предоставленной ей свободной энергии, подобно лавине селя, несущегося смести с лица земли притаившуюся в долине деревеньку.

Да, это был не тот, прежний Ромул, каким я его помнил.

Но даже Рейес сразу ощутил ту бездну свободы выбора, которую в своё время пустил на самотёк. И покуда Ромул не вернулся к полноценной жизни, у его альтер-эго, стократ более слабого, стократ более примитивного, оставалась полная возможность этим воспользоваться.

По пути на Старую Терру я пребывал весь в сомнениях, что будет, если я не смогу достучаться до Ромула, если он не вспомнит, кто такой Улисс, если попросту откажется возвращаться, искренне полагая, что его попытки спасти тень Матери путём механических усилий по восстановлению её былых биомов куда важнее всех на свете космических битв. Всё оказалось куда проще. Ты мгновенно всё вспомнил и мгновенно же согласился отправиться с Даффи и его орлами навстречу судьбе.

И только тут я, старый дурак, понял, какую ошибку на самом деле совершил.

Нет, тот, прежний Ромул не вернулся к нам единомоментно в полной и поистине чудовищной своей силе, как не принялся ты раздавать налево и направо указивки, тумаки и зуботычины, как поступал порой в критических ситуациях там, на Земле, когда она ещё не именовалась уничижительно Старой Террой. Нет, ты, новоявленный Рейес-Ромул, оставался внешне безучастным наблюдателем, но не нужно быть Улиссом, чтобы в полной мере осознать простую истину — отныне не могло оставаться просто моих планов, или просто планов Хранителей, Немезиды, летящих, ирнов, равно как и любого из двух разных чужеродных созданий из глубин Войда, по глупости именуемых нами «фокусами» — светлым и тёмным, неважно, всё это моментально становилось планами или по крайней мере частью планов самого Ромула.

Что бы я с этих пор ни пытался предпринять — в отношении ли выстраивания обороны Барьера, в части ли сведения воедино различных видений того, что мы будем делать, если Цепь всё-таки падёт — на выходе я оказывался поставлен перед тривиальным фактом: любые мои действия к тому моменту, когда я начинал воплощать их в реальность, уже бывали пристально изучены, признаны ничуть не годными и тотчас исковерканы до неузнаваемости, дабы всё-таки применить их ко всеобщему благу.

Этот непутёвый фатализм довлел надо мной хуже всякой иной напасти, которых и без того в моей жизни хватало. Попросту обратившись к спящему Ромулу, я как будто сделал своё положение стократ более шатким, а ситуацию в Секторе Сайриз — саму по себе совершенно беспросветную — обращал в форменный армагеддон, вот только где те воины света, что должны выйти на рать с армией тьмы, не воюют ли втихаря уже друг с другом, попусту тратя и так весьма ограниченные силы?

Я без устали носился на своём «Лебеде» по Сектору Сайриз, одним махом разрубая очередные тут и там возникающие гордиевы узлы, однако чем больше усилий я прилагал для воплощения в жизнь собственных планов по выводу человечества из грядущего кризиса, тем более безуспешными представлялись мне все мои попытки. На месте одного разрешённого конфликта тут же возникало три новых, только-только выстроенные пути отхода либо наступления быстро уводили совсем не туда, но самое главное — люди. Они как будто с каждым мгновением менялись, обретая порой удивительно непривычные и потому совершенно непредсказуемые образы действия.

За все прошедшие с начала Века Вне столетия я привык к тому, что человечество оставалось послушным инструментом в моих руках. Точный, отзывчивый, идеально настроенный прибор, вычислительный механизм и эффектор. Вот что такое был этот уникальный инструмент.

Теперь же теперь его словно подменили — отдельные люди и целые сообщества, казалось, готовы были сделать всё, поступиться любыми своими естественными потребностями и бытовыми радостями, лишь бы совершить в итоге нечто строго идущее наперерез моим приказам.

Это выглядело проявлениями некоего самоубийственного инстинкта вроде того, который мы с Соратниками наблюдали во Время Смерти. Выходом из погибельной спирали всеобщего безумия, которая непременно привела бы к преждевременному закату человеческого рода задолго до прибытия Железной армады, стала первая спетая Ромулом Песня Глубин, с тех пор так и повелось — мы пели, люди же шли на зов, подобно крысам за сказочным дудочником.

Какое неловкое сравнение. Однако в сущности так всё и обстояло на самом деле. И вот теперь, почти тысячу лет спустя, этот привычный механизм на моих глазах давал сбой.

И однажды я вспомнил. Я, Избранный, с непогрешимой памятью искры которого не потягается никакой квол, вспомнил то, что до этого сумел забыть.

Тот самый былой наказ уходящего навсегда Ромула.

И только теперь мне хватило ума осознать главное.

Лучше, как говорится, поздно, чем никогда.

Ты заранее знал, что такой момент наступит, что человечество восстанет против собственных горе-спасителей, и моя задача состоит вовсе не в том, чтобы этому неизбежному событию противостоять, приближать его или игнорировать, нет, я должен был услышать, почувствовать эту возникающую вокруг меня непреодолимую волю, и поступить так, как до́лжно. Тотчас отойти в сторону.

То есть — методично собрать по Галактике банду из судей, прокуроров и свидетелей, и позволить ей свободно действовать.

Осознание случившегося принесло мне чувство невероятного облегчения, не сравнимого по своей силе даже и с тем моментом террианской истории, когда, вопреки всему, на горизонте появилось Крыло Симаха Нуари.

Я понял вдруг, что не только не предавал свою расу, к вящей своей гордыне или попросту по глупости. Напротив, я действовал, подсознательно следуя твоим заветам, в точности так, как и было сказано: это не я решил по собственной воле отыскать Рейеса на Старой Терре, и это не ты в тяжком гневе своём поспешил разрушить всё то, что я строил столько лет в гордом одиночестве.

Нет, это человечество как таковое дало мне приказ действовать. Я был там, в далёкой Сол-системе, его глашатаем, его проводником. И потому ни под какой личиной Рейеса ты не мог не откликнуться на мой зов.

Как не мог и подумать о том, чтобы в своей упрощённой, беспомощной форме, непосредственно противостоять мне, всесильному теневому лидеру человечества.

Во всяком случае полагавшему себя таковым.

И совершенно напрасно, как начинал я понимать только теперь.

Поначалу я ещё, помнится, всё удивлялся. Как Ромул это делает? Пусть сколь угодно великий и ужасный, циркач Джеймс Гудвин, волею судьбы и по велению Хранителей из далёкого будущего направленный в наш скромный Изумрудный Город, в любой своей ипостаси он лишь казался всемогущим магом, на самом деле по воле его можно было лишь раздать народу зелёные очки, остальное за тебя делало твоё богатое воображение. Но я был уверен, что давно расстался с любыми иллюзиями на его счёт, и мои глаза Избранного, моя негасимая искра уже точно не позволили бы мне настолько ошибиться.

Я непрерывно наблюдал за действиями Рейеса с того самого момента, как он погрузился вместе с остальными на борт «Цагаанбат», и несмотря на все приложенные усилия, я не смог разглядеть ни единой попытки вмешательства с его стороны в ход стремительно разворачивающихся вокруг него событий.

Как он это делает?! — восклицал я в недоумении.

Как рушит мои планы, мешает моим действиям, путает все мои построения и сводит на нет любые мои усилия, при этом не делая вовсе ничего значимого, что можно было бы даже и с очень серьёзной долей прилагаемого воображения счесть за хотя бы и самую тонкую и подспудную интервенцию.

Пока Даффи, Судья, да кто угодно прочий в этой истории продолжали творить невообразимую дичь, Рейес лишь спал, пил и ел, пялился с самым безучастным видом в иллюминатор, не реагируя, казалось, даже на самые очевидную замануху, которую я ему от вящей безысходности старался подсунуть.

Бесполезно.

Но как, в таком случае, он умудряется вмешиваться, не вмешиваясь?

И только когда до меня дошло, что я действительно ни во что не лез, но лишь с переменным успехом вслушивался в звон космической пустоты вокруг себя, при этом не выглядя апатичным при встрече с интересными людьми и не игнорируя значимые события, эхо которых до меня поневоле долетало, и не более того, вот только тут я наконец прозрел.

Ромул, пожалуй, ты оказался первым и последним Избранным Сектора Сайриз, кто последовал собственным советам, попросту предоставив человечеству самому решать свою судьбу, доверившись его способности сделать это должным образом и действительно удалившись восвояси.

И тогда я, собрав всю свою волю в кулак, поступил так же.

Отошёл в сторону, выпустил вожжи из рук, отменил все бессмысленные приказы и навсегда закрыл каналы связи с Конклавом, своим главным детищем за последние пять сотен стандартолет.

И тут же случилось удивительное. Словно по волшебству начали расшиваться конфликты, развязываться узлы, становиться стройнее планы и бесшовнее построения. Те драматические кризисы, где мне раньше виделись лишь чернота и беспросветность, ведущая исключительно ко всеобщей гибели, по мановению руки начинали вдруг проступать просветами возможностей, окнами шансов и вспышками знамений.

Мне, наивному, даже стало поначалу казаться, что на самом деле этому процессу есть внешняя причина — маловразумительное для меня влияние скрытных агентов фокуса (по крайней мере одного из них, а быть может и сразу обоих), почти не поддающиеся расчётам последствия хаотических действий Илиа Фейи и Цзинь Цзиюня, да казавшееся поначалу невозможным возвращение Превиос с чужой браны.

Особенно — последнее.

Я потратил немало времени на её поиски. Так не разыскивал пропавшего эффектора ни один Соратник в истории нашего гиблого ордена. Чего я ждал от этой встречи? Новых знаний, которые бы перевернули и без того затянувшуюся партию? Подумать так, Рейес в тот первый день, когда я вернулся на Старую Терру, наверняка уже знал всё то, что я мог узнать за всю свою оставшуюся жизнь. И услышав о пропаже Превиос, пожалуй, сообщил бы всё необходимое, если бы посчитал нужным.

Но не посчитал, и не сообщил. Довольствуйся теми знаниями, что у тебя накопились, довольствуйся тем, что у тебя ещё есть Некст. А у Превиос теперь свой путь.

С другой стороны, я сам её отпустил, если не сказать что выгнал, сам дал ей две металлических культи, что лишали её сил, и отправил на борт «Эпиметея» на пару с советником-ирном, не зная наверняка, чем это может закончиться, но тем не менее буквально кожей ощущая всю значимость для будущего тех событий, что за этим последуют. Так чего же теперь попусту тратить силы на то, что уже произошло, и что уже не изменить, не отыграть и не исправить.

Этого просто не нужно делать. Однажды наступит момент, когда моя Превиос ко мне вернётся. Тогда и поговорим.

Пока же все мои усилия свелись к единственному действию — напряжённой и целенаправленной слежке за Ромулом. Это стало моей последней соломинкой, последней жалкой попыткой удержаться за распадающуюся вокруг меня реальность, где уже и факт перестал быть фактом, рассыпаясь попутно рябью квантового параметрического пространства, не ложь и не правда, а лишь суперпозиция между множеством возможных наблюдаемых состояний и комбинаций их кросс-вероятностей.

Возможно, и невозможных вовсе, но проявляющихся где-то там, в тонкой механике собственных векторов квантовых операторов, присущих им комплексных амплитуд.

И вот он сижу я, запутавшийся в собственной паутине паук, все силы которого уходили теперь на слежку за единственной мухой, оставшейся в моём поле зрения, которая к тому же вовсе не желала быть пойманной в мои сети. Потому что однажды ты и вовсе попросту исчез.

По заведённой привычке я тут же бросился выяснять, как именно это произошло, и куда конкретно направился пропавший «Лебедь» одного из моих Воинов, бросился и тут же оборвал себя, провожая скорбным взглядом последний свой шанс на сохранение прежнего образа мысли.

Большое Гнездо не вместило бы нас двоих, да и мне не с руки в самый разгар грядущего Мирофаита оставлять Галактику на поругание Симаху Нуари. Потому я принял то единственное решение, которое мог принять в сложившейся ситуации. Обошёл всех тех, кто попадался мне на глаза с самого начала триангуляции фокуса и методично, хладнокровно и без малейших попыток судить или как-либо иначе привередничать сделал всё, от меня зависящее, чтобы помочь им в тех начинаниях, что пришли им в голову за прошедшие без малого семь стандартолет.

Задумок, планов и прожектов они успели построить немало, некоторые из них на мой взгляд выглядели совсем уж невыполнимыми, некоторые вообще заставляли глаза лезть на лоб, другие же напротив, были достаточно хороши, если бы не… тут я решительно бил себя по рукам, ты уже нагородил планов, хитроумный Улисс, и все они в итоге пошли прахом, потому не умничай, а делай хотя бы то немногое, на что ты ещё способен.

Разумная машина, космическая химера из плазмоида и живого человеческого тела, бездонное вместилище страхов и бед своего вида, настала тебе пора послужить проводником чужой, а не собственной воли, в точности как заповедовал Ромул.

Этому мне пришлось, пожалуй, учиться заново, с нуля постигая великую науку недеяния.

Замри на месте, растопырив горячечные пальцы навстречу пронзающему их звёздному ветру, погрузись в бездонный океан окружающего небытия, вдохни полной грудью солёные брызги космических лучей, ощути миллиарды светолет связующей пустоты между самим собой и породившим эту конкретную частицу древним квазаром, светочем космологического полдня, проникнись простотой и юностью тех далёких времён, послание которых тебя только что коснулось.

И тут же разом выдохни всё наносное, что тревожило тебя в твои собственные детские годы, забудь это, как страшный сон, как вящий кошмар юного беспечного создания, в какой-то миг осознавшего, к ужасу своему, как одиноко ему в этой безбрежной вселенной, пожираемого изнутри чужеродной искрой, искренне полагая оттого, что отныне является её, предвечной и всевечной, ровесником.

Ничуть не бывало. Я ещё совсем дитя, как и весь мой вид, что бы я там о себе ни воображал, мне ещё учиться и учиться, я ещё даже не приступал к освоению дарованных мне судьбою богатств, но что же, настала пора хотя бы начать этот путь длинною в тысячу ли.

Я непременно позна́ю и эти звёзды, порой столь яркие и кратковечные, что миг спустя уже исчезнут с лика Вселенной в огненном вихре, обогатив её горсткой тяжёлых атомных ядер и только, а порою столь скромные и неприметные, что суждено им в итоге остаться последними свечами в угасающей пустоте тепловой смерти пространства-времени.

Однажды мне в руки дастся и сам вечноголодный вакуум Войда, никуда не спешащий, подспудно копящий силы для будущих времён, когда настанет его пора — формировать новые макро-структуры на месте погасших галактик, на месте рассеявшихся гало тёмной матери, на месте окончательно остывшего реликта.

В своё время мне станут подвластны и мерно колеблющиеся в пространстве высших размерностей вселенские супербраны, такие близкие и понятные, такие одновременно далёкие и чуждые, эти навеки привязанные друг к другу лепестки панвселенского цветка, унесённого прочь от родительской Вселенной неудержимым инфлатонным ветром экспоненциальной инфляции.

И лишь тогда я почувствую то главное, что мне по силе постичь.

Суть сутей, смысл смыслов, вселенскую эссенцию, вместилище всего, что вообще может существовать даже в теории, а кое-что и сверх того, за гранью возможного, вне смысловых ограничений, идеальное математическое воплощение самой концепции времени и пространства, жизни и смерти, материи и поля, разума и энтропии.

Где-то там, за недостижимой гранью горизонта событий, вне замкнутого на себя шестимерного лабиринта самоподобного топологического пространства, меня ждала моя Вечность. Нет, не моя, и не меня.

Всеобщая, единая для каждой из бран, для любого бессчётного кванта многомерной мультивселенной, предвечная и вместе с тем ещё даже не рождённая.

Вечность уже была здесь, вокруг меня, только протяни руку, и вместе с тем она ещё не существовала, разве что в виде тонкой нити моего личного пути к ней навстречу. Единственного и непоколебимого пути.

Как же я был слеп и глух все эти прошедшие мимо меня столетия. Мои глаза застил собственный свет, мои уши были набиты ватой собственных речений, я был слишком самолюбив и слишком занят, чтобы разглядеть и расслышать истину.

Но ты, Ромул, всё это время помнил о том, что на самом деле важно, и ни на йоту не смел отклоняться от истинного пути. Как и моё человечество.

Только теперь я понял, отчего мне не удавалось воплотить в жизнь ни единый мой план, отчего вновь и вновь шли прахом все мои начинания. Им суждено было пасть, поскольку они противоречили тонкой нити, что вела нас всех к Вечности, и потому были поистине бесплотны.

Дело стало за малым. Научиться самому следовать этому пути, воплощать его в реальность, оберегая и подталкивая свой народ навстречу его собственным истинным устремлениям, а не сдерживая и не контролируя в угоду моменту, сколь бы он ни был полон подспудных ужасов.

Последнее было особенно непростым упражнением.

Тот единственный доступный камертон, на который мне оставалось ориентироваться в своих нелёгких штудиях — им и было застрявшее в тюрьме Барьера человечество — на поверку оказался ничуть не пригоден на роль путеводной звезды в межгалактических блужданиях. Представьте себе титанический органный зал из миллиардов труб всех возможных размеров и тональностей от малой флейты, способной извлекать «до» пятой октавы, до тяжеловесных стометровых монстров, способных посоревноваться с вымершими террианскими китами, легко извлекавшими частоты инфразвукового диапазона. И вот весь этот оркестр гудит, шипит, свистит, ревёт и улюлюкает вразнобой, вне любых гамм и тональностей, без малейших следов единого ритма, да ещё и насмерть перепуганный заливающейся где-то вдали аварийной сиреной близкой опасности.

Сколько усилий мне понадобилось только затем, чтобы научиться слушать и главное слышать подобный вселенский орган во всём его сумрачном многозвучии.

Различать за какофонией — мелодию, за внешним хаосом — рокот слаженно работающих внутренних механизмов, а за суматошным паническим криком — яростный призыв к бою.

Я, привыкший жить в человеческом море, искренне полагавший себя сельдяным королём — рыбой Судного дня его глубин, вынужден был заново повторять вроде бы уже сто раз усвоенные уроки. Каждый человек по-своему уникален, но человеческий хор стремится к репитативности и формировании устойчивых паттернов. Общества часто монолитны, но их стройный напев формируют отдельные, самостоятельные голоса, каждый из которых может стать ключом к решению проблемы, на которую не способен никакой чеканный строй. Сила человечества — в гибкости, приспособляемости, изворотливости, сообразительности и универсальности.

Кажущийся хаос человеческих сообществ — его главная производительная сила, в точности как нейронная сеть в человеческом мозгу разом оббегает все возможные квадриллионы нервных путей в собственных недрах, точно так же и человечество, заламывая руки и суетясь, проделывает единомоментно миллиарды лабораторных опытов, тестирует миллионы гипотез и изобретает сотни тысяч машин, большая часть из которых никому никогда не пригодится.

Но зато та единственная, что так нужна, в итоге обязательно появится на свет.

Запомни этот урок, Улисс, каким бы ты ни был многомудрым, этот гигантский человеческий муравейник несравненно окажется умнее всех на свете Избранных, всех на свете искр.

Его композитная интеллектуальная мощь поистине невероятна, если не сказать чудовищна.

В особенности когда работает на единую цель.

Однако величайшей ошибкой было бы думать, что в таком случае идеальной тактикой является выстроить всех во фрунт и заставить маршировать на закат, экономя силы для неминуемо последующих арьергардных боёв с наступающими силами всеразрушающего хаоса. Я уже проходил это раньше, и я больше не погружусь в болото прежних собственных заблуждений. Моё последнее открытие в том и состоит, что люди уже доподлинно знают свою цель, более того, они всегда её видели, с самого момента гибели Матери они шли к ней, спотыкаясь и падая, ошибаясь и прозревая, но неизменно, настойчиво и целенаправленно шли.

Мне осталось лишь разглядеть этот шаг.

Неуверенный, робкий, заплетающийся и дрожащий.

Он тут, передо мной, перед самыми моими незрячими очами.

И однажды я его доподлинно увидел.

В настойчивости квестора, язвительности тральщика, чванливости бюрократа, упёртости дайвера, сомнениях астрогатора, механичности Воина, глупости мичмана, слепоте Хранителя, мудрости профессора, самоотверженности контроллера, решительности контр-адмирала, исполнительности гранд-инженера, въедливости просекьютора, справедливости судьи, ярости Немезиды, бессилии Соратника.

Во всём этом скрывались разрозненные элементы общей головоломки.

Постепенно приглядевшись, я сумел заметить, как в глобальное это полотно широкими мазками законным образом ложатся и кажущиеся поначалу совершенно чужеродные элементы.

Гигантские чёрные кляксы обоих фокусов, межзвёздные оковы Цепи, широкие взмахи экспедиционного Крыла летящего света, яркие искры ирнов, трепещущее перо Илиа Фейи, призрачные тени Хранителей, бьющий навылет через всю Галактику солнечный луч моей Превиос.

Даже ржавая мазня ненавистной Железной армады, если вдуматься, тоже вела туда же, ко всё той же единственной цели.

Кажется, я один в этой замшелой вселенной оказался не у дел.

Одинокий рыцарь печального образа, окружённый со всех сторон машущими во все стороны ветряными мельницами, а всё без толку. Сколько ни бросайся на них в атаку, результат один — встаёшь, поднимаешься из пыльной травы, взбираешься вновь на своего верного Росинанта, оттираешь кровь с разбитого рта, и снова в бой.

И я рвался вперёд, не взирая на препятствия, реальные иль иллюзорные, забыв про боли и обиды, без оглядки на былые победы и поражения, не обращая больше внимания ни на немой укор со стороны Хранителей, ни на кривую усмешку навеки потерянного мной Рейеса.

Занимайся своим делом, бывший мой учитель, а я, пожалуй, займусь своим.

Человечество вело меня вперёд, указывая путь, направляя и подсказывая. Ревели генераторы могучих кораблей, это я их некогда построил и направил в путь, но теперь настала пора им прокладывать путь для меня. Сверкали во тьме острые грани гипердодекаэдра Цепи, это я некогда построил Барьер, теперь пришло время его разрушить. Голубели в пустоте населенные миры, это я привёл сюда человечество на вековечное поселение, но недолгими оказались те вечные века. Мерцали среди звёзд несокрушимые космические крепости, это я их основал, но скоро их доки разом опустеют, настанет пора двигаться дальше.

Лаборатории и орбитальные стапеля, астероидные фактории и суперземли, аграрные миры и миры промышленные. Политикум и журидикатура. Квантум и Синапс. Большая дюжина и прочие периферийные миры Фронтира.

Всё это вскоре придёт в движение. Человечество сделает свой ход.

Я же — попросту последую его воле. Последую за ним.

Я слышу тебя, моё человечество. Впервые слышу во всей красе и нелепости, в страхе, гневе, тревоге и сомнениях.

Мы теперь воистину едины, не так, как это бывало прежде, но так, как следовало поступить с самого начала. Я знаю, Ромул, что и без того безумно опоздал с подобным откровением. Но ты прав, этой науке невозможно научить, ей можно только научиться.

Ты пришёл к этому ещё там, на Земле, потому и обратился Рейесом, как только подвернулась такая возможность. Но мне твоя судьба не может служить дельным примером, потому я выбираю свою дорогу.

Однажды мы на ней встретимся.

А пока слушайте все. Слушайте мою первую истинную Песню Глубин.

Глава II. Перенормировка (часть 8)

Ковальский откровенно скучал.

За годы, прошедшие с момента их героического возвращения с Плеяд, он поневоле привык к особому в отношении себя вниманию журидикатуры с вечно журчащими над головой глобулами, нескончаемых пост-доков, наперебой выспрашивающих какие-то им одним важные детали той злосчастной экспедиции, научных и не очень журналистов, падких до пикантных подробностей в излюбленном стиле «учёный изнасиловал корреспондента», в конце концов, просто досужих зевак, приметивших знакомое лицо в толпе.

Обыкновенно спокойный академический мирок Квантума при желании обращался довольно шумным и надоедливым местом, стоило только прогреметь очередной сенсации, не всегда научной, и даже лучше если совсем не научной. Доблестное возвращение «Эпиметея» в дыму и пламени было новостью первостатейной, не очередной скандал с плагиатом и не свежая любовная интрижка профессора со студенткой. Потому и забылась оно нескоро. Однако по мере того как начинало выясняться, что ничего интересного ни широкой, ни узкой научной общественности Ковальский поведать особо-то и не мог, а также по мере возвращения в Сектор Сайриз прочих застрявших в квадранте триангуляции фокуса белохалатников из группы доктора Ламарка и смертничков майора Томлина, интерес к персонам астрогаторов Ковальского и Рабада начал понемногу иссякать, пока не пропал вовсе.

С тех пор обоим стало можно спокойно ходить по улицам, площадям и аллеям без необходимости прятать лицо и поминутно морщиться в ответ на просьбы о совместных эрвэграфиях. И Ковальский принялся использовать эту возможность на всю катушку — кормил голубей и белочек-эйси в парках, катался на водных велосипедах по глади водных озёр и вообще ни в чём себе не отказывал.

Однако по мере того как постепенно заканчивались казавшиеся нескончаемыми дела вроде написания докладных записок и отчётов по мотивам их экспедиции, формальной сдачи бортового журнала Коллоквиуму Астрогации и написания целых трёх достаточно крепких, хотя и не снискавших широкого цитирования у коллег статей по мотивам замеров, полученных во время взрыва Альционы D, становилось понятно, что на Квантуме Ковальский не задержится.

Здесь было мило и даже уютно, но практикующие астрогаторы слишком привыкали с годами к монотонности своих дежурств в виду у очередной аномальной макулы, когда быт и работа сливаются в единый временной поток без особых пауз и перерывов, теперь же будни Ковальского сливались в одно большое красивое ничегонеделанье сначала на всеобщем обозрении, а потом и вне пристального общественного внимания, так что да, Ковальский откровенно скучал.

Казалось бы, что тут такого, собирайся понемногу в очередную экспедицию, изучай материалы, корпей над таблицами структурных показателей конвекционной зоны, зубри нормативные параметры фотосферы, в конце концов, без конца гоняй на орбиту и обратно, тщательно следя за погрузкой расходников и предполётным обслуживанием вверенной тебе астростанции.

Однако ничего подобного не происходило.

Все без исключения рапорты Ковальского на зачисление в новый экипаж скорым ходом возвращались назад с одинаковой резолюцией — «отказать по причине отсутствия наличия свободных слотов на ближайших рейсах».

Подёргав нужные ниточки в секретариате Коллоквиума, Ковальский не без удивления выяснил что да, не только, на суконном канцелярите, «свободных слотов» не наблюдалось, но не предвиделось даже и планов на любые новые экспедиции — научный флот Квантума как вкопанный стоял в доках, занимая там уже буквально каждый свободный метр, включая ремонтные стапеля и грузовые пакгаузы. Да и в точках Лагранжа Квантума с каждым днём собиралась такая туча всё прибывающих каргокрафтов и научных судов, что скоро там буквально плюнуть станет некуда.

Беда.

Сообразив, что дело не чисто, Ковальский тотчас поскакал к такому же скучающему Рабаду.

Тот, разумеется, и понятия не имел, что там творится у него над головой, но сразу подал дельную мысль попробовать связаться с вояками, благо те вроде бы расстались с парочкой астрогаторов на хорошей ноте и обещали не пропадать.

Но всё равно пропали.

Полгода дожидаться отправленных впустую сообщений — та ещё пытка, особенно когда и ты без того изнываешь от безделья.

Впрочем, по старой памяти подсказал всё тот же доктор Ламарк, который как раз, в отличие от некоторых, всё это время не звездил по кулуарам и афтерпати, а занимался своей обычной рутинной наукой — штудировал записи детекторов, оставшиеся после исчезновения остатков фокуса со шлюпкой «Эпиметея» внутри. Оторванный от важных дел, он сначала грубо обругал обоих астрогаторов за бесцеремонное вторжение, только потом присмотревшись и сменив гнев на милость. Ковальского и Рабада доктор Ламарк среди прочих застрявших в том квадранте всегда ценил за такт и уживчивость. В тесноте астростанции с таким количеством смертничков на борту это было важно.

— Ребятушки, вы чего, только сейчас проснулись?

Пришлось просить его начинать с самого начала, дескать да, дяденька, только сейчас проснулись.

Последовавшая далее лекция об обстановке у Фронтира была краткой, но ёмкой, пускай и излишне изобилующей неформальной лексикой, как говорится, с кем поведёшься.

В ней космаческие корабли бороздили просторы локального войда, ударные волны от неурочных килонов бились в Барьер, как в набат, а флот Адмиралтейства всё это пытался разруливать, на скорую руку выстраивая оборону уже совсем вплотную к Воротам Танно.

— Теперь вы понимаете, что сейчас всем не до экспедиций. Ситуация швах.

Понимаем, чего ж тут не понимать.

Выйдя на солнечную лужайку перед главной колоннадой Астрофизического факультета, Ковальский и Рабад недоумевающе оглянулись. Вокруг них как ни в чём ни бывало кипела жизнь, студота всех мастей носилась по своим делам, методично прогуливая пары, в отдалении случайно заблудшая на кампус мамаша отчитывала насупленного карапуза, кажется, никак не желающего подбирать нарочно брошенную на газон палочку мороженого.

Этот мир ничуть не собирался ощущать приближение конца.

Быть может, спустя сотню лет, быть может, даже и дольше, но так же неизбежно, Мирофаит, Битва-у-Барьера, доберётся и сюда. Доберётся, сожжёт всё тут напрочь, и так же степенно двинется дальше, поглощать новые миры, выжигать новые пространства. Покуда Барьер не падёт окончательно.

С другой стороны, а чего этим людям теперь-то беспокоиться? Слишком рано, слишком глупо и совершенно бесполезно.

К тому же, не все из них вальяжно выхаживают или вовсе даже вон, прикорнули на полуденном зное в тенёчке акации, рядом козёл пасётся. Пока одни просто спокойно проживают свою жизнь, другие трудятся. Доктор Ламарк трудится, вояки воюют, где-то там в черноте космической ночи несёт свою тяжкую вахту персонал станции «Тсурифа-6», наверняка сейчас под завязку загруженной проходящими в квадранты боёв крафтами всех тоннажей и классов.

И только двум пропащим астрогаторам работы не нашлось.

Да и что в текущей ситуации может сделать полезного нелепый золотой шар астростанции, только и способный, что погружаться в горячие короны и фотосферы объектов звёздной массы.

Какая от него польза?

Да в общем-то никакой.

Это всё выходило донельзя обидно — с самого начала оказаться в эпицентре событий, в прямом эфире наблюдать злополучный фокус, самолично общаться с эффектором Превиос и советником-ирном, чуть не получить по физиономии от агрессивной группки дайверов, сбежать в итоге из космической ловушки непроницаемого файервола, и теперь, после всего, стоять вот так, лениво греться на солнышке.

И чувствовать себя никому напрочь не нужным.

С другой стороны, думал про себя Ковальский, а какое твоё достижение в этой многолетней истории? Сиднем сидеть на борту собственной станции, терпеть поношения сперва от двух гостий, потом от нашествия вояк, но в самом-то деле, максимум, на что тебя хватило, это вовремя убраться из огненных недр коллапсирующей Альционы D. Много ума на это надо, ещё и автономную станцию-дублёр по пути потерял, вот уж бы она тебе позже пригодилась для размещения капсул со смертничками.

Как есть вредитель, никакой не герой. Скажи спасибо, что тебя журидикатура не особо мучила с этими злосчастными «глубинниками», без твоего ведома и правда на «Эпиметей» ничего такого пронести бы не смогли.

К счастью, подозрения эти быстро были развеяны всё тем же доктором Ламарком, который сразу прямо заявил, что суперсимметричному бран-гравитону обязательно потребовалось бы для погружения к самому ядру Альционы D не менее десяти лет, и это ещё при совпадении некоторых обстоятельств, суть которых Ковальскому осталась не совсем понятна.

А жаль, поневоле вздохнул астрогатор, было бы хоть что вспомнить, как же, это я закладывал тот «глубинник», смотрите, что натворил, и триангуляция тебе, и обещанный к исполнению конец света космических масштабов заодно.

А так, гляди, цепь ещё стоит, Барьер ещё держится, пускай уже горит огнями святого Эльма сам космос во внешних квадрантах Фронтира, а скоро гореть начнёт везде, стоит только добраться до нас нейтринному эху тех рукотворных килонов.

— Ну что, расходимся?

Ковальский посмотрел на протянутую в прощальном жесте ладонь Рабада, тяжко вздохнул, и механически попрощался.

— Да, пиши, если что нового узнаешь.

И правда, пора расходиться. Всё это бесполезно, рыпаться куда-то, выклянчивать шанс на участие во всём происходящем там, у них над головами.

— Коллеги, вот вы где, а я вас всё бегаю ищу!

Обернувшись на голос, Ковальский обнаружил сухонького, скромного, как будто нарочно старающегося выглядеть неприметно человечка с выражением лица, общий смысл которого колебался где-то в тесном промежутке между «простите, что побеспокоил» и «что я здесь вообще делаю». Во всяком случае, несмотря на запыхавшееся как от быстрого бега дыхание, смотрелся он вовсе не ценителем подобного рода моционов, а раскрасневшаяся на свежем воздухе бледная до синевы кожа выдавала в нём именно что коллегу — человека больше привычного к замкнутому пространству космических станций, нежели всей этой нарочитой зелени, что окружала их сейчас на кампусе. Ну то есть это точно был ни местный белохалатник, ни тем более журналист.

— А вы по какому вопросу? — тут же по заведённой за последние годы привычке перешёл в контратаку Ковальский, чем окончательно заставил собеседника стушеваться.

— Простите, вовсе не хотел вас беспокоить, если вы сейчас куда-то спешите…

— Да никуда мы не спешим, только говорите по делу.

В ответ ему тут же ярко просияла белозубая фарфоровая улыбка искусственника. Ну точно, космач и есть, бледный и зубастый.

— А я и есть по делу, по самому что ни на есть важному делу. Прошу прощения, представлюсь, контроллер 48 бакена Третьей Цепи в отставке Ли Хон Ки к вашим услугам.

И церемонно поклонился.

Ковальский и Рабад обалдело переглянулись.

Никто никогда не слышал о контроллерах в отставке. Если был в огромном человеческом муравейнике Сектора Сайриз экзотический род занятий, сравнимый с их астрогацией, так это были они, контроллеры Цепи. Причём в отличие от мотающихся туда-сюда через Барьер астростанций, представляющих собой пусть своеобразный по обводам, но вполне традиционный внутри научный каргокрафт, бакены вместе с их скудным экипажем почти никогда не покидали собственной зоны обитания на границе между субсветом и дипом. 120 бакенов гипердодекаэдра Цепи постоянно мигрировали вдоль границ Фронтира, питая и конфигурируя Барьер, именно их голоса привычно слышали навигаторы, проходя Ворота Танно. Слышать слышали, но никогда не видели вживую, и уж тем более вот так, на залитой солнечным светом лужайке одного из бесчисленных кампусов Квантума.

— Прошу прощения, контроллер, за неучтивость, мы с коллегой Рабадом всецело к вашим услугам!

Ли Хон Ки в ответ ещё несколько раз для верности поклонился, сложив при этом ладони перед лицом. Чтобы прервать уже этот нескончаемый процесс, Ковальский пользуясь своими свежими навыками аккуратно сграбастал собеседника, отводя его в сторону в ближайший тенёчек, и там уже собрался допрашивать.

— Никогда не слышал о том, чтобы контроллеры уходили в отставку.

— Что вы, что вы, это весьма занимательная история, и я вам её обязательно расскажу, — смущаясь, затараторил Ли Хон Ки, — только прошу вас, давайте поскорее вернёмся в помещение, а то мне тут несколько дискомфортно.

И при этом потешно потянул указательным пальцем в сторону ворот мешковатой хламиды, в которую был одет. Шея его была багрового цвета, по ней стекали отчётливо различимые, крупные, как горох, капли пота.

Хлопнув себя по лбу, Ковальский сделал широкий жест, приглашая контроллера указывать путь. Ли Хон Ки тут же радостно припустил куда-то в сторону одного из боковых входов, явно здесь неплохо ориентируясь. Какая-то за всем этим проглядывалась тайна, какой-то мутный космаческий секретик из числа тех, к которым успел привыкнуть Ковальский. Махнув Рабаду рукой, мол, догоняй, он поспешил последовать за прытким контроллером.

Такой вот кавалькадой они втроём немного попетляли по коридорам кампуса, в итоге оказавшись в одной из местных неприметных студенческих кофеен, в эти часы традиционно пустующих и тихих.

Усевшись за дальний столик в самом тёмном углу, провожатый их наконец выдохнул, отдышался, и только тогда продолжил:

— На всякий случай уточняю, имею ли я честь разговаривать с дежурными астрогаторами астростанции «Эпиметей» Михаэлем Ковальским и Шелдоном Рабадом?

— Всё верно.

— Прекрасно, даже замечательно, — вновь радостно улыбнулся контроллер, — потому что я планирую с вами обсудить довольно щепетильную информацию, которую я не хотел бы доводить до посторонних.

— Посторонних? В каком смысле? Мы же с вами едва знакомы?

— О, простите за мою поспешность, в некотором смысле мы все давно связаны, отсутствие же личного знакомства в нашем случае вполне объяснимо особенностями нашего с вами рода занятий. Обыкновенно ни вы, коллеги, ни я в своей прежней ипостаси не имеем необходимости поддерживать широкий круг социальных связей, по сути своей, до недавних пор я регулярно общался лишь одним своим коллегой, но об этом чуть позже.

— Вы что-то знаете о триангуляции фокуса? Нет, не так, сейчас половина Квантума об этом что-то знает, причём порой побольше нашего, сформулирую вопрос иначе — вы имеете непосредственное к нему отношение? — с нажимом вопрошал Ковальский.

И вновь контроллер в ответ радостно просиял. Он уже окончательно пришёл в себя, чувствуя себя в своём углу куда комфортней, и потому стал ещё более многословен.

— И к триангуляции, и к самому фокусу, и это непосредственно подводит нас к предмету нашей сегодняшней встречи. Скажите мне, коллеги-астрогаторы, что вам известно о той битве, что сейчас разворачивается у Ворот Танно?

Ковальский и Рабад переглянулись.

— А какая, простите, связь?..

— Не удивляйтесь, я всё сейчас объясню. Допустим, связь самая прямая. Но всё-таки, как вы себе, в общих чертах, представляете, что там сейчас творится?

— Да нам тут как бы уже пояснили. Флот обороняется от прорыва рейдеров врага, Кирия отправила в бой заградительные первторанги новейшего мю-класса. Остальные силы наверняка концентрируются в пределах ЗВ «Тсурифы-6» с целью нанесения контрудара, или вы что-то другое имеете в виду?

— Верно, но не совсем, — контроллер придвинулся пониже, ещё понизив и без того негромкий свой голос, создавая при этом комичный в своей театральности эффект. Только ничего смешного в его словах не было: — Всё, что вы сейчас перечислили, действительно отражает формальную динамику боевых действий в тех квадрантах, однако главная битва происходит не на периферии вокруг Барьера, но уже непосредственно в его проективном пространстве, а именно, вокруг вот этой точки.

С этими словами он ловко развернул на смарткраске столика эрвэграфию, изображающую уже знакомую обоим астрогаторам звёздную карту вокруг Ворот Танно, всю исчерченную различными значками, о смысле которых они могли только догадываться, но один объект на этой карте выделялся особо — грандиозное багровое пятно диаметром, на глаз, в полпарсека, и внутри этого пятна скопления нацеленных в его недра разноцветных стрелочек как будто исчезали, растворяясь в небытие. Размеры аномалии впечатляли.

— Что это за штука? — недоверчиво хмыкнул Ковальский.

— Мы между собой называем её «москстрёумен», и ваш покорный слуга в некотором смысле имеет отношение к тому, откуда эта, как вы выразились, «штука» образовалась.

— Позвольте усомниться в том, что человечество вообще способно создавать артефакты подобных масштабов.

— Человечество способно на многое, вопрос только в том, что теперь со всем этим поделать.

Тут уже подал голос Рабад, который явно начал терять остатки терпения:

— Прекратите ходить вокруг да около и говорите по делу. Что это, как появилось, и причём тут мы с Ковальским.

Ли Хон Ки в ответ вздохнул и начал выкладывать всё как есть:

— Поскольку вы двое оказались в эпицентре триангуляции фокуса, вам, должно быть, уже стало известно, что сама эта задача возникла на повестке дня в результате статистического анализа информационных потоков в квадрантах вокруг Ворот Танно, из какового анализа следовало, что в пространстве на границе локального войда и Скопления Плеяд был обнаружен некий неопознанный объект, являющийся источником потока отрицательной энтропии, по сути просто участок пустого пространства, буквально дышащего сигналами, получающего их извне и отправляющего их наружу в таком количестве, что это можно было обнаружить в межзвёздных и даже пангалактических масштабах. Именно этот объект и начали именовать «фокусом».

Контроллер шумно перевёл дыхание, лишь после паузы продолжив:

— Впоследствии подобных объектов в Галактике было обнаружено несколько, но этот был самым активным и близким к границам Фронтира, потому он заинтересовал сначала представителей Квантума, затем отдельных командиров флота, пусть и не на уровне Адмиралтейства, так было дано начало того, свидетелем чему вы оба были. Фокус в итоге был успешно триангулирован не без помощи взрыва шести килонов, многие в результате погибли, некоторые пропали без вести или надолго застряли, как вы, в том квадранте без возможности совершить обратный прыжок, однако и это, и ваше героическое возвращение домой — это лишь половина истории, потому что если вы обратите внимание на это направление, — тут говоривший развернул для наглядности проекцию карты под правильным углом, — то увидите, что фокус был в итоге триангулирован вовсе не там, где предполагали первоначальные модели. Если хотите, тот факт, что он вообще был успешно триангулирован, оказался не более чем случайным совпадением.

— В каком смысле?

Чего он всё время радуется?

— Да в самом что ни на есть прямом! Посмотрите внимательно, все шесть «глубинников» рванули совершенно в стороне от основного стохастического потока. То есть тот, кто их закладывал, в точности знал, что делает, и скорее изначально хотел скрыть следы своей активности, не допустив к фокусу любопытные крафты, нежели как бы то ни было помочь обнаружению этого самого фокуса. Если же проделать вот такой трюк, — Ли Хон Ки ловко щёлкнул контрольными кольцами на правой руке, после чего картинка резко изменилась, разом опустев, — то вы увидите, что до сих пор им это вполне себе удавалось.

— Что это за карта? — в сомнениях потёр подбородок Ковальский.

— Это, можете видеть, всё тот же участок приграничного пространства за Воротами Танно, но ровно десять стандартолет назад.

— И что мы тут должны увидеть?

— Да хоть что-нибудь! Любое движение! — просиял в ответ контроллер.

— Не понимаю.

— Ну как же, вот вам весь Сектор Сайриз в тот же период, повсюду траектории разведывательных рейдов Адмиралтейства, исследовательские миссии Квантума, а в квадрантах между Плеядами и Фронтиром что? Пара заблудших тральщиков Большой Дюжины, и всё. Шиш с космачьим маслом, простите за слог.

— Ну и к чему вы нас пытаетесь подвести?

— К тому, что истинная природа статистической аномалии вокруг фокуса была совсем иной природы. Кто-то так старался не пускать сюда корабли из Сектора Сайриз, что в итоге это заметил даже наш враг.

— Армада! — поднял вверх указательный палец Рабад.

— В точности! Именно субсветовой поток рейдеров Железной армады и создавал в итоге тот стохастический шум с отрицательной плотностью энтропии, который доктор Ламарк и прочие сослепу приняли за сигнатуру фокуса. На самом деле этот шум оказался первым сигналом приближения вражеских рейдеров. Мы по сути сами расчистили им путь ближе к границам Барьера.

— То есть вы хотите сказать, что мы заранее могли узнать о том, откуда нам грозит опасность, причём безо всяких взрывов «глубинников»?

— Увы, это так, — развёл руками Ли Хон Ки, — однако все так заигрались в эти игры вокруг фокуса, что прозевали главную угрозу.

— Но причём тут ваш этот «москстрёумен»? — Ковальский уже начинал понемногу злиться из-за манеры собеседника тянуть резину.

— К этому я и подвожу, будьте терпеливы, уж времени теперь у нас хватает.

«Теперь», эта ремарка отнюдь не добавляла обоим астрогаторами никакого оптимизма. И терпения.

— Дело в том, что в это же самое время я благополучно дежурил на вверенном мне 48 бакене Третьей Цепи, наблюдая в прямом эфире ваши прыжки туда-сюда, барраж Крыла контр-адмирала Финнеана, саму триангуляцию, последовавшее за этим исчезновение фокуса — настоящего фокуса — в неизвестном направлении и наконец безуспешные попытки мятежных первторангов достать вас из запертого субсвета обратно, что в итоге удалось лишь годы спустя «Лебедю» Илиа Фейи. Мне уже до того показалось, что Цепь как таковая могла послужить идеальным инструментом поиска и обнаружения энтропийных аномалий на масштабах Сектора Галактики, куда более точным, чем всё то, что было в распоряжении Квантума. Этим я в итоге и занялся, и вот я здесь, разговариваю с вами лицом к лицу безо всякого плеча Эрхаузе и сопутствующего ему времени декогеренции.

По мере того как произносилась эта реплика, голос контроллера всё больше стихал, и сам Ли Хон Ки начинал выглядеть как будто всё более сокрушённым и даже подавленным, как будто он всем этим отнюдь не гордится.

— Так это вы отыскали в итоге новое расположение фокуса? — подбодрил его Рабад, переглядываясь с Ковальским.

— Отыскал, и в итоге с этим оказалась отдельная проблема. Вопрос в другом. Врага-то я тоже фактически дважды проглядел, хотя он уже буквально был у нас под носом. Но его в итоге обнаружили мои коллеги. Точнее, один был конкретный коллега, контроллер 62 бакена Третьей Цепи Чо Ин Сон. И вот тут начинается главная часть этой истории.

Со звонким металлическим щелчком изображение на крышке стола вновь вернулось в исходное состояние.

— Вместо того, чтобы без изысков отследить следы Армады и сообщить об этом на Кирию, этот дурак решил поиграть в спасителя человечества. В чём весьма преуспел.

Ли Хон Ки при этом тяжко вздохнул.

— Всё дело в том, что, как мне казалось, у нас ещё полно времени в запасе, и враг ещё очень далеко, ведь он движется в субсвете, да ещё и стараясь быть незаметным, а значит, весьма ограничен в мобильности. Однако дело оказалось куда хуже. Чо Ин Сон обнаружил, что авангард Железной армады уже проник на периферию Фронтира, сам же поток рейдеров врага прямо сейчас прокладывает себе путь непосредственно в проективной области 62 бакена.

Тут Ковальский хлопнул себя по лбу:

— Там, в центре этого вашего «москстрёумена», тот самый бакен!

Ли Хон Ки собирался было снова вздохнуть, но передумал, глаза его в этот момент стали злыми, стал твёрже и голос:

— В точности, с моим коллегой Чо Ин Соном на борту. Как вы наверняка знаете, Барьер по сути блокирует при обратном проецировании статистические аномалии, вызывающие суперсимметричные каскады эхо-импульсов, в просторечие именуемые «угрозой». И если быть настолько глупым и совершить некоторые хорошо известные нам контроллерам действия и начать выводить бакен на границу файервола, то…

— То в односвязной проективной области начнётся огненный барраж, — догадался Рабад. — Так вот как появился «москстрёумен»!

— Верно, — кивнул Ли Хон Ки, — нам невероятно повезло, если бы не она, флоту уже сейчас пришлось бы тяжко, несмотря на все усилия мю-класса по ведению заградительного огня.

— Что-то не слышу в вашем голосе никакой радости по поводу нашего невероятного везения, — сощурился Ковальский.

— И это ровно та причина, по которой я вас, коллеги, сегодня посмел побеспокоить.

— Мы все внимание.

— Всё дело в том, — тут Ли Хон Ки убрал со стола эрвэграфию и подводящим итоги жестом поместил обе раскрытых ладони на опустевший стол, взгляд его при этом сделался каким-то совершенно страдальческим, как будто он сейчас собирался перед астрогаторами в чём-то совершенно постыдном повиниться, — что я совершенно не рассчитывал на такой результат собственных действий. Если бы мне сразу пришла в голову мысль о том, где, а главное в чём следует искать причины всех статистических аномалий, то я бы конечно ни в коем случае не оставил Цепь, и не разговаривал бы сейчас с вами, я бы отправился прямиком на 62 бакен. И мы бы сейчас вдвоём с коллегой Чо Ин Соном встречали врага. Дело в том, что это при полном погружении бакен требует минимального вмешательства в автоматику управления, в основном на проходе кораблей или заметных гравитационных волн, но на поверхности файервола бакен нестабилен, его требуется непрерывно корректировать, это чрезвычайно тонкое искусство, никакой квол самостоятельно с этим процессом не справится.

— Но с вашим коллегой на борту наверняка есть его сменщик! — Ковальский смутно помнил рассказы трёх дайверов о сложностях навигации у самой границы «физики».

— Увы, коллега Чо Ин Сон, принимая столько опрометчивое решение, сперва отправил спасбот с капсулой своего находящегося в гибернации напарника в сторону «Тсурифы-6», и лишь потом инициировал процесс обратного проецирования.

— Но какой смысл!

— Смысл такой, что из подобного положения бакену нет обратного пути. Выйдя в субсвет, он тут же станет жертвой огненного барража, его просто разнесёт в клочья, бакен — не боевой крафт, он на подобные фокусы на рассчитан, уйдя же обратно в дип, он тут же получит такую бурю шевелёнки, что шансов на обратное проецирование у него тоже не останется, да ещё и разом лишит наши новейшие мю-классы свободы манёвра, а они и без того страшно неповоротливы.

Ковальский и Рабад сочувственно молчали. Получалось, что Чо Ин Сон знал, на что идёт, можно было понять чувства Ли Хон Ки, но что уж теперь поделать.

И тот до Ковальского дошло.

— Погодите, но он что, всё это время находится в навигационном трансе?

— Если бы так, то он давно бы спёкся. Урывками погружается в гиперсон, но да, по сути, ситуация такова: пока он держится, держится и Барьер.

— А как только бакен соскользнёт в субсвет или обратно в дип?..

— «Москстрёумен» в короткое время полностью прогорит и окончательно погаснет.

— В короткое это какое?

Ли Хон Ки как-то безразлично пожал плечами.

— Кто знает? Такого никто никогда не проделывал в подобном масштабе. Корабельные сутки, по разным оценкам, которые я тут на Квантуме получал, ну, скажем, до нескольких недель, можно этими цифрами смело пренебречь, а потом — Железная армада получит возможность смело прорываться по всему фронту соприкосновения. Да, в пределах проективного пространства Цепи им ещё ползти в субсвете, пусть теперь и на полном ускорении, ещё несколько стандартолет, но необходимо понимать, что это не просто начнётся обратный отсчёт.

— Это начнётся обратный отсчёт нашего конца, — Ковальский как будто пробовал знакомые слова на вкус, он их сегодня произносил отнюдь не впервые.

Ли Хон Ки в ответ твёрдо кивнул.

— И вопрос, что случился раньше, начнётся прорыв фронта через субсвет, или падёт от пришедших ударных волн сама Цепь, открывая перед Армадой возможность пассивных прыжков напрямую к обитаемым мирам. А потом так и так нам всем наступит конец.

За столом наступило напряжённое молчание.

— Ну, то есть по сути вся оборона Барьера — будущая или настоящая — сейчас держится исключительно на том, когда ваш коллега всё-таки ошибётся и обрушит бакен в субсвет, или размажет его по горизонту, что в общем так и так даёт нам один и тот же результат, я угадал? — Ковальский отчего-то начинал всё сильнее злиться. — Какая-то это ерунда, а не оборона, как вообще мы до подобного докатились, коллеги?

— Принятие решений в условиях цейтнота редко когда бывает идеально осмысленным и безошибочным, — пожал плечами Рабад.

— И что, с этим ничего нельзя поделать? Например, уронить в тот же квадрант ещё один бакен?

Ли Хон Ки в ответ твёрдо покачал головой.

— Мы пробовали с коллегами просчитать результат подобного события, и по всему выходит, что скорее всего оба бакена при этом успешно словят декогеренцию на границе файервола, со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями, к тому же — схема Цепи такова, что миграция к Воротам Танно ещё одного бакена займёт годы, а единственный бакен-дублёр сейчас занят поддержанием стабильности Барьера, и его в подобных фокусах задействовать никак не получится.

— Как-то совсем некрасиво получается, контроллер, ваш коллега, совершив тем самым настоящий акт самопожертвования, дал нам всем время на выстраивание обороны Фронтира со стороны Ворот Танно, а мы что, сидим тут, ножки свесив, и единственное на что можем рассчитывать — это на лишние пару дней, или сколько там ещё Чо Ин Сон продержится в своём ложементе? И что по этому поводу думают Адмиралтейство и Конклав?

Ли Хон Ки привычно вздохнул.

— Что они думают, я знать не могу, но, полагаю, делают они всё возможное, чтобы оказаться максимально готовыми, когда недобрый час настанет, и в этой битве случится перелом.

И как-то выжидательно посмотрел на обоих астрогаторов. Как будто ждал от них чего-то.

— Скажите, а если бы вы сами оказались на том бакене, на месте вашего коллеги, вы бы тоже предпочли спасать сменщика, оставшись в итоге один на один с угрозой?

— Конечно!

— Но почему? Какой в этом смысл, вы же тем самым не его спасаете, а ставите под удар весь Сектор!

Ли Хон Ки как будто нарочно делал вид, что не понимает, о чём ему твердят:

— Не буду говорить за Чо Ин Сона, но я бы поступил именно так. Контроллер цепи — профессия одиночек, у нас не предусмотрено ни дублирующего управления, ни даже банального второго ложемента в рубке. Мы годы и годы проводим одни, нам так и так принимать решение за себя. Если я, конкретный я, совершу ошибку — бакен всё равно погибнет, да ещё и сменщика-коллегу с собой утащит.

— Но можно же пробовать ротировать контроль! — подсказал Рабад.

— Не в условиях нахождения на перископной глубине у самого файервола, — Ли Хон Ки продолжал качать головой как болванчик. — Это, конечно, возможно, и я бы наверняка справился с подобным манёвром, но в любом случае это риск.

— Больший, чем вот прямо сейчас, когда мы весь Сектор сидит и ждёт, чем закончится эта космаческая лотерея, основанная на выдержке и вообще говоря физических кондициях конкретного контроллера, пускай и самого распрекрасного?

— Ну почему же только сидит и ждёт, — выжидательно усмехнулся Ли Хон Ки, — можно сказать и совсем не только сидит и не исключительно ждёт.

Кажется, до Ковальского понемногу начало доходить, зачем их с Рабадом вообще могли разыскивать.

— Вы хотите сказать, что вы нашли способ закинуть на бакен ещё одного контроллера? Конкретно, вас?

— Вовсе не обязательно меня, — буквально просиял сапфировой улыбкой Ли Хон Ки, — хотя я бы на подобный исход со своей стороны весьма рассчитывал. В конце концов, именно мне хотелось бы оказаться лицом к лицу с коллегой Чо Ин Соном и доиграть-таки нашу партию, — непонятно завершил он.

— А что, есть ещё желающие? — Рабад смотрел на разулыбавшегося контроллера с тем опасением, с которым обыкновенно смотрят на сумасшедших. Парень решил себя угробить, допустим, радоваться-то чего?

— О, я знаю минимум ещё одного, — скорчил хитрую гримасу Ли Хон Ки.

Ковальский и Рабад переглянулись. Что-то их «коллега» темнит.

— Ну, допустим. У вас с ним своего рода соревнование, кто скорее доберётся до 62 бакена, тот и победил. А мы тут причём?

— Хорошо, что вы спросили!

И видя, что Ковальский вот-вот окончательно потеряет остатки терпения, поспешил вновь развернуть эрвэграфию на смарткраске стола. На этот раз там было не космическое пространство, а как бы его имитация, звёздный фон, на котором плыл некий пузатый, утыканный торчащими во все стороны колючими усами генераторов объект, в котором можно было угадать бакен Цепи.

Больше всего он напоминал Ковальскому…

— Это же астростанция! Только внешний зеркальный слой как будто нарочно ободрали, заменив всем этим навесным непотребством.

— Вы угадали, базовый прототип у них общий. И в одном моменте даже весьма схожий.

С этими словами Ли Хон Ки ловко провернул ориентацию бакена так, чтобы южный полюс колючего сфероида смотрел на зрителя.

— Это, как и в случае астростанции, техническая шахта грузового шлюза. В вашем случае она прикрыта зеркальным щитом, но разницы, как видите, почти никакой.

— А что там с генераторами поля? — Ковальский протянул ладонь и начал вертеть модельку бакена, пытаясь высмотреть детали.

— Вы угадали, там есть механизм жёсткой сцепки внешних силовых каркасов, два парных излучателя здесь и здесь, в точности как у вас.

— Ну значит туда можно пристыковаться!.. Хотя погодите, — Ковальский недоверчивым жестом отодвинул от себя эрвэграфию. — Вы же говорили, что подобный фокус вызовет неминуемую декогеренцию.

— Да, при выходе на перископную глубину. Со стороны дипа.

— А при прожиге со стороны субсвета?

В ответ Ли Хон Ки молча щёлкнул кольцами, возвращая картинку огненного водоворота «москстрёумена».

— А со стороны субсвета там ждёт вот это.

— То есть и правда, никакой другой бакен пристыковать не получится.

— Даже если бы очень хотелось.

— И всякая мелочь вроде шлюпки тоже мимо.

— Тоже мимо.

— А большие крафты, тот же мю-класс должен быть способен…

— Я интересовался, не в этой жизни. Слишком плотный встречный барраж. Это как прорываться на первторанге сквозь напрочь скомпрометированный канал. Даже хуже, эти штуки, повторюсь, весьма неповоротливы. К тому же потом надо суметь оттуда как-то сразу уйди на обратное проецирование, причём так, чтобы вокруг тебя не началась такая же катавасия, Барьер-то далеко, так и при обычном-то прожиге недолго крафт угробить.

— Значит, надо прыгать на астростанции! — хлопнул по столу кулаком Ковальский, — В критической ситуации она способна проецироваться непосредственно в звёздных недрах, мы так на Альционе D делали, уж как-нибудь сдюжим и скомпрометированный канал!

На этот раз Ли Хон Ки не улыбался, он стал серьёзен, поднявшись из-за стола и церемонно поклонившись астрогаторам.

— В этом и состоит моё вам предложение. Я был бы несказанно рад со своей стороны на вас рассчитывать, если вы, господа астрогаторы, готовы нам с капитаном Дайсом в этом помочь.

Ковальский потянулся к себе под мышку и в отчаянии поспешил там себя ущипнуть. С капитаном Дайсом? Это сон, это всё какой-то дурацкий сон!

Глава II. Перенормировка (часть 9)

Его изводила непреходящая слепота. Та ложная, выдуманная, вымученная слепота, не имеющая ничего общего с действительной неспособностью видеть свет или распознавать зрительные образы, неважно, врождённой или приобретённой. Если человек поневоле оставлен один на один с окружающей плотной темнотой, рано или поздно он смирится, свыкнется, сменит сигнальную систему, выучится иным способом познавать внешний мир и с этим самым миром коммуницировать.

Но его дела обстояли куда сложнее, его беда заключалась не в банальной неспособности смотреть на мир, он видел его всё так же отчётливо, он был физически не менее зряч, чем любой другой человек на его месте, да и искра его в любом случае послушно раскрывала перед ним все детали окружающего светового потока в тех немыслимых деталях, что никогда не будут доступны светочувствительным клеткам нашего глазного дна, так что да, он по-прежнему видел, но умудрялся быть при этом совершенно слеп, поскольку остался без того особого ви́дения, которое доступно только Хранителям.

Способность эта волшебная была сродни не обычным человеческим чувствам, но скорее внутренним механизмам нашей памяти или даже богатого воображения, когда глядя на знакомый предмет, мы одновременно вспоминаем, как тот выглядел раньше, какие запахи, тактильные и звуковые сигналы его образ сопровождали, был ли он на ощупь тёплым или холодным, шершавым или гладким, скрипучим, шатким, плотным, рассыпчатым или влажным. И не только раньше, но и в далёком будущем — так глядя на только что возведённый дом, намётанный глаз может заранее наметить слабые места кирпичной кладки, где рано или поздно придётся заделывать разрастающиеся трещины, а с крыши однажды потянется зелёная моховая борода.

Тысячи неприметных обычному глазу мелких деталей, семантических облаков, законов бытия и построенных на их основе прогностических моделей — всё это несомненно обогащает пускай даже самое острое зрение, превращая любой из доступных ему образов в сложнейший холистический комплекс явлений, событий и предпосылок.

Теперь представьте себе нечто стократ более сложное, помноженное при этом на буквально особую память о том, чего не случалось вовсе, во всяком случае в этом проклятом светом таймлайне, но то, что могло бы произойти в мириадах других до него, и вы получите примерное представление о том, что такое внутреннее зрение Хранителя.

Тугие, свивающиеся между собой многослойными спиралями причинностные потоки пронизывали для него каждый предмет, каждое живое существо, каждое сообщество и каждую цивилизацию в этой Вселенной. И вот, однажды всё это начисто исчезло, растворилось пред слепо пялящимися в пространство зрачками, оставив его, беспомощного, наедине со своими страхами посреди всепоглощающего царства вечной ночи.

Хорошо Ромулу и его Соратникам, у них были их собственные планы. Будучи навеки скованными ответственностью перед ведомым человечеством, они не имели иллюзорной возможности даже на миг замереть вот так среди людной толпы, в отчаянии протягивая вперёд растопыренные пальцы потерянного слепца. Они были слишком сильны, слишком самолюбивы, слишком увлечены привычной текучкой. Для них наступившая внезапно слепота обратилась лишь досадной помехой, одной из длинного списка таких же досадных помех.

Комфортно было Немезиде, она всегда оставалась слишком независима, чтобы попусту оглядываться на нелепые законы бытия, отсутствие этих незримых тенёт лишь упрощало её целеполагание, освобождая от лишних опасений за отныне неведомое ей будущее, приближая грядущую месть всем на свете узурпаторам. Горе побеждённым, хвала победителям, и никаких компромиссов, даже перед лицом Армагеддона.

Ничуть не страдали и таящиеся в сумраке Ксил Эру-Ильтан, их самосознание было слишком завязано на точку зрения собственных кукловодов, ничуть не заинтересованных в изучении тех безумных законов, что лежали в основе всей местной жизни, слишком скоротечной, чтобы ею по-настоящему интересоваться, слишком хаотичной, чтобы её можно было в действительности постичь.

Для Воинов Конклава, оставленных приглядывать за запертым в клетке человечеством, наступившая ложная слепота и вовсе была лишь в удовольствие — услужливому исполнителю лишние знания — только лишние печали, вне связывающих по рукам и ногам правил можно действовать свободнее и меньше беспокоиться о возможных последствиях.

И лишь для запертых вместе с пропащим человечеством Хранителей вся эта чернота была пуще пытки. Как можно совершить хоть что-нибудь значимое, если ты понятия не имеешь о масштабах возможных последствий? Зачем пытаться предотвратить грядущую катастрофу, если тебе вовсе невдомёк, чем она может в итоге обернуться, быть может новая беда, что возникнет при тушении пожара, на поверку обернётся другим пожаром, стократ большей силы? Никак и низачем. Сиди себе на жёрдочке и не чирикай.

И продолжай втихую гадать, что же стало если не причиной, то отправной точкой эпидемии слепоты среди тех, кто был от рождения лишён всякой возможности страдать от обычных человеческих недугов. Избранные могли сменить негодное тело так же легко, как обычный человек меняет род занятий — придётся заново многому учиться, но тем интереснее завтрашний день. Если же прежняя профессия вдруг стала приносить больше хлопот, чем достижений — тем более хороший повод пересмотреть приоритеты. Искры не любили попусту покидать своих носителей, но эти бессловесные свёртки полей тем более никто не спрашивал. Избранный, расставаясь со своим носителем, забирал с собой его субъективный опыт, но одновременно оставлял и все прежние телесные недуги. Но ложная слепота Хранителей уж точно не относилась к таковым. Новорожденный Избранный был по природе так же слеп, как и его древние прародители. Так что источником слепоты были вовсе не их бренные тела. И не сами искры, им недосуг было вдаваться в сложные хитросплетения человеческих сообществ, тем более им было не дано предугадывать их возможное будущее. Причина лежала где-то в тесном промежутке между плазмоидом и носителем, в точности там, где появился на свет он, несчастный Хранитель Вечности, отрезанный от Неё однажды, и вынужденный с тех пор гадать, за какие грехи и проступки.

Случилось это не мгновенно, не в один злополучный момент, но тяжкой беспросветной волной, что пришла к ним всем ещё там, на Земле, именуемой теперь Старой Террой. Так на затерянный в океане одинокий остров приходит волна далёкого цунами. Сперва начинает приходить вода, будто бы вторя обычному приливу, вот только прилив является и отступает, тут же бурное течение с каждым часом только ускорялось, мутная вода подступала, поднималась, забираясь понемногу всё выше, всё дальше затапливая песчаные берега, тропические пальмы, погребая в собственной тени уже и зелёные сопки потухших вулканов, пока не заливала собой кальдеру, покуда обречённый остров не скрывался под водой уже целиком, покорно отдаваясь на волю глубоководных рыб.

Ему же, ослепшему Хранителю, только и оставалось с тех пор, что заворожённо наблюдать, как гаснут в небе последние отблески солнечного огня. И ждать, чем всё закончится.

Что рак-отшельник на дне морском может знать об источнике вселенского цунами?

Но он не был раком-отшельником. Он был носителем чужеродной искры. И однажды ему был дарован отблеск просвета, там, наверху, мелькнуло на секунду нечто, дарующее если не надежду, то подсказку.

Недаром они с другими Хранителями потратили столько бесплодных усилий в бессмысленной попытке не допустить человечество к фокусу.

Подспудным чутьём рождённых в пустых и голодных пучинах Войда, их искры противились самой мысли приближаться к тем гиблым местам на краю звёздного скопления. Там скрывалось нечто, противное самой их дуальной природе — биологической и плазмоидной — а потому и естественному желанию оградить человечество от этой неведомой опасности, порождённой не их угасшим всевидением, но обыкновенным чувством самосохранения существа, одиноко просуществовавшего в пустоте сотни тысяч, если не миллионы лет.

Однако теперь, когда неминуемое уже случилось, Хранителям постепенно становилось понятно, что страх приближаться к фокусу и черная клякса ложной их слепоты истинно были единой природы. Кто-то из подобных им носителей искры однажды рискнул приблизиться к фокусу и по итогу сгинул в кротовой норе его укрывища.

И кто-то — уже совершенно иной, пусть и носящий те же имена и лица — вынырнул из огненных глубин иной браны в этом самом месте, однако не в том самом времени, когда начала подступать волна ослепляющего космического цунами.

Внутренний взор Хранителя подчиняется лишь строгим законам причинности, но гости из чужих таймлайнов им были ничуть не подвластны. Разрушая одним фактом собственного появления разом все первопричины и все последствия, Превиос с советницей-ирном вывели этот таймлайн из равновесия. Всё что могло пойти иначе — пошло не так, любые предсказания пали прахом, а каждое на свете событие отныне могло сместить баланс непрочных связей в любую из многоликих случайностей. Началось то, что Хранители назвали «жёлобом» — непредсказуемая, но одновременно и неудержимая лавина событий, ведущая неведомо куда.

Так постепенно беспомощные, ослепшие Хранители стали заложниками беспросветного своего фатализма.

Они не могли ничего поделать, но и не делать ничего они не могли, слишком ужасны были настигающие их обрывочные видения, слишком чудовищны были последствия любой возможной ошибки.

Потому его и изводила эта непреходящая слепота, что делала его, по-прежнему всесильного, по-прежнему Избранного, по-прежнему Хранителя, обычным человеком, только в отличие от любого человека, он уже не мог удовлетвориться лишь простыми радостями и локальными достижениями тральщика-космача, белохалатника-студиозуса или корпоративной крысы с одного из великого множества человеческих миров.

Его тревожила одна и та же зудевшая у него внутри мысль — однажды они окончательно прозреют, однажды лавина Жёлоба остановится сама собой, и тогда… что тогда?

Обрушится ли на них осознание собственного провала, всей истинной глубины той потенциальной ямы, в которую они сослепу совместно загнали несчастное человечество?

Ожидание этого было сродни особо изощрённой пытке.

Впрочем, лучше ужасное знание, чем ужас незнания. Если так подумать, хуже него не может быть ничего на свете. Что может быть горше осознания того, что он не провалился, но проспал, просидел в своём углу на скамейке запасных весь матч, не подозревая даже, что игра уже начата, и что даже финальный свисток уже близок, а он всё сидит, и сидит, и чего-то ждёт.

Так быть может, попросту не ждать? Ни грядущего прозрения, ни неминуемого провала. Тот же неугомонный Улисс, тоже слеп как крот, но это вовсе не мешает ему переть напролом, сподвигая могучей дланью собственной железной воли самую, казалось, ткань ригидного, неподатливого человеческого моря на новые свершения.

Что мешает ему поступать также, что мешает прочим Хранителям к нему в этом порыве присоединиться?

Для этого и нужно-то всего-ничего, только собрать волю в кулак и двинуться вперёд так же просто, как если бы он и не переставал видеть то, что видеть обязан, словно не было вокруг него столетий кромешной беспросветной мглы, а было лишь залитое солнцем пространство бесконечных возможностей.

По сути, почему он думает о собственной ложной слепоте как о тьме? Чем бесконечномерный яркий мир великой свободы отличается от черноты и беспросветности? Для него, Хранителя, по сути — ничем. Так и так он оказывается неспособен свести все варианты к дискретному набору предопределённых шагов, там и там у него отняли способность предвидеть результаты собственных действий.

Но разве это повод для праздного недеяния? Если подумать, в темноте истинно слепой видит лучше зрячего, потому что это его мир, он к нему привык, по сути, он и не подозревает, что может быть иначе. И потому действует.

К несчастью своему, Хранители помнят, что иначе быть действительно может. Помнят они и о том, какова цена их слепоты. И потому даже делая первые свои осторожные шаги навстречу неведомому, они продолжали напряжённо ловить слабые отголоски своего грядущего прозрения, вслушиваться в робкие порывы Ромула, в отчаянные усилия Превиос, в твердолобую стражу Симаха Нуари, в беззаветное служение Конклава, в гнев Немезиды, в упорство Улисса. Все они пытаются сделать то, что могут.

Хранитель будет поступать так же. Пока однажды не прозреет, пока однажды вновь не почувствует впереди жаркое пламя грядущей Вечности.

Глава II. Перенормировка (эпилог)

Чо Ин Сон существовал в едином ритме со своим бакеном.

То погружаясь ненадолго в полудрёму шаткого баланса между двух миров — ревущей «физики» и вымороченного дипа, то вынужденно пробуждаясь ото сна навстречу новым бедам, требующим его срочного вмешательства.

Бакен, подобно измотанному разуму Чо Ин Сона, ходил ходуном, содрогаясь от ударов очередной приливной волны, но тем не менее воспринимал очередной вызов грядущего дня со стоицизмом, свойственным не механизмам, пускай сколь угодно сложным и предусмотрительно устроенным, но живым существам, в саму природу которых была заложена борьба со стихией.

Эти двое, если так посудить, вдвоём боролись с самой настойчивой и неподатливой материей в этой Вселенной — они сопротивлялись тем невероятным усилиям, с которыми сама метрика пространства, его базовая, нутряная топология отчаянно пыталась вернуть себе законное право решать кому жить, а кому умереть.

Пока Чо Ин Сон и его бакен продолжали плясать на волнах взбешённой геометрии лёгким поплавком, уязвляющей занозой, кончиком иглы под ногтем у взбешённого универсума, пока они удерживали себя на самом краю распада, до тех самых пор человечество по-прежнему оставляло за собой шанс выстоять и продолжить борьбу за собственное существование.

Если же погаснет бакен, если даст слабину его контроллер, сразу же начнётся необратимый процесс выгорания обрушивающейся на квадрант Ворот Танно лавины огненного барража, открывая тем самым обратный отсчёт падению Барьера.

Именно ему всю свою сознательную жизнь служил Чо Ин Сон, весь тяжкий труд, все долгие вахты контроллеров Цепи были посвящены тому, чтобы скользящий в недрах дипа гипердодекаэдр оставался нерушим, спокойно мигрируя по веками заведённому маршруту.

Именно для этого Чо Ин Сона готовили — бесконечная тишина и спокойствие, редкие проходы конвоев, молчаливые, едва заметно проносящиеся мимо тени «Лебедей», лёгкий шелест вспучивающихся гравитационных волн, никакой тебе суеты, никакого тебе превозмогания.

Теперь всё стало иначе.

Рвущаяся на волю заёмная энергия, спущенная с поводка по воле Чо Ин Сона, не просто выжигала своим пламенем крадущиеся во тьме рейдеры Железной армады, это был лишь побочный эффект, невольный артефакт того подспудного сражения, что развернулось у самой поверхности никак не успокаивающегося файервола. Истинной причиной невиданного по своей силе огненного барража был процесс релаксации возмущённой присутствием бакена поверхности горизонта.

Этот же естественный процесс сглаживания пространства-времени при слиянии астрофизических коллапсаров обыкновенно занимал доли секунды, высвечивая в глубине космоса титаническую энергию процесса в виде неудержимых гравитационных волн звёздного масштаба. Энергия уходила, буря послушно стихала. Тут же крошечная, неизмеримо малая в космических масштабах песчинка бакена, которую давно уже должно было растереть в субатомную пыль, в кварк-глюонную плазму, развеяв её ничтожной плотностью по десятку кубопарсек, всё никак не желала сдаваться, скользя с волны на волну, из кучности во впадину и обратно, подобно тому как опытный наездник способен удерживаться на спине взбешённого скакуна, вопрос лишь в способности предугадать следующее движение, пересидеть ещё один рывок, и далее по кругу.

Чо Ин Сон и его бакен не были источником космической бури, не были они и его причиной. Однако они были его целью, крошечной юркой мишенью, на которую теперь были нацелены все главные калибры, припасённые этой Вселенной для развлечения собственных детей.

Фейерверк был очень ярким.

Пожалуй, поспорить с ним по выделяемой энергии смогли бы лишь сильнейшие квазары ушедшей эпохи космологического полдня, ещё немного, и будет достигнут эддингтоновский предел давления фотонов, формируя вокруг Чо Ин Сона огненный вихрь полярных джетов. К счастью для этой Галактики, необходимые для этого дела сотни тысяч лет непрерывного энерговыделения беглый бакен себе позволить бы никак не мог, поскольку предел всему этому ярмарочному фейерверку был вполне ясно и недвусмысленно положен — он будет длиться, пока цел бакен.

И пока жив Чо Ин Сон.

У последнего же с самого начала не оставалось ни малейших сомнений в том, что срок этот не только измерим и вполне конечен, но, что самое обидное, в реальности крайне недолог.

Сколько ещё будет длиться его и без того затянувшаяся вахта?

Корабельные сутки? Ещё стандартогод?

Кто знает. Его барахтанье на волнах штормящего горизонта и без того уже длилось куда дольше, чем он изначально рассчитывал.

Это же вопрос даже не его физической выносливости — рано или поздно от его мозгов останется лишь мёртвая губчатая амилоидная ткань, которую не оживит уже никакая премедикация и никакие костыли искусственных нейронов и кортикальных имплантатов. Но на самом деле всё закончится куда раньше. Чо Ин Сон уже несколько раз ошибался в навигации, едва не свалившись с горизонта. Всё менее отзывчивой становится и инженерная начинка бакена — какими бы гениями ни были те летящие и те люди, что её проектировали, они не могли заложить в неё ресурс, достаточный для длительного пребывания на подобном нерасчётном режиме.

Потому альтернатива была проста — очередной рывок гравитационной волны или технический сбой, неспособность контроллера вовремя среагировать на ситуацию или банальное падение мощности на работающих вне всяких пределов воротах накопителя.

Совершенно неважно, что это будет. Это станет неминуемым концом для них, Чо Ин Сона и его бакена. А значит и для всего Барьера в целом.

Пока же это не произошло — они будут продолжать сражаться.

Глава III. Инвариант

С тех пор, как она побывала на чужой бране, сам космос вокруг неё словно стал другим. Точнее, пространство как таковое — ничуть не изменилось, остались прежними звёзды, газопылевые облака, протопланетные диски и галактические туманности, они населяли этот мир задолго до неё и останутся на своём месте после того, как сотрётся самая память о том, что она когда-нибудь существовала. Но вот та пустота, в которой вся эта небесная механика творилась, она отныне ощущалась ею как совершенно иная сущность.

Не пронизанное полями связующее ничто классической физики, не скрученная гравитационным спазмом метрика геометрии пространства-времени релятивистской динамики, не зыбкая ряска виртуальных флуктуаций квантовой механики, и даже не бесконечно-глубокий океан натянутой на метрику самоподобного шестимерия вселенской голограммы, как это было принято полагать теперь, в эпоху царства теории высших симметрий, где не существовало уже ни законов, ни сил, ни полей, ни частиц, а одни лишь вездесущие колебательные моды единой и неделимой вселенской энергии, некогда породившей, населившей и однажды наверняка планирующей нашу вселенную уничтожить.

Таким она и привыкла видеть этот мир своим внутренним зрением — порезанный слоями торт, где у каждого уровня бытия был свой масштабный фактор, свои правила, навязанные нижними слоями абстракции, и свои присущие ему механики, которые непременно будут переданы наверх по цепочке — от базовых ячеек пространства и фундаментальных струн по галактические сверхскопления включительно, итого семьдесят с лишним порядков величины начиная с планковской длины и заканчивая размерами наблюдаемой в радиотелескопы ранней Вселенной реликтового горизонта.

Вот это её всеобщее знание — оно оказалось ложью. Точнее, не совсем так, подобное восприятие мира, данное ей в ощущениях, на поверку обратилось горькой полуправдой, тем более обидной для носителя плазмоидной искры, что воспринимала мир вокруг неё не через обманчивые сигналы биологических рецепторов и несовершенство нервных центров, дарованных нам матерью-природой, а напрямую, резонансами тончайших полевых сборок на всех возможных длинах волн от радиуса электрона по килопарсеки включительно. Тридцать порядков масштаба субъективного восприятия, казалось бы, как с таким врождённым инструментарием ошибиться.

Но она ошиблась. Они все ошибались.

Великие возможности и дарёное знание всегда помещают тебя ровно на полпути между двумя неизбежными ловушками: с одной стороны Избранный почти всемогущ, всесилен и воля его непреклонна даже для прочих носителей искры, с другой же — бездонная пропасть его знания о мире на поверку оказывается добытой не великим трудом и не выстраданной цепочкой проб и ошибок, потому рано или поздно всякий выяснит, что все они, Соратники, Хранители, Воины, как ни назови, лишь изображают всезнание, лишь принимают героическую позу атланта, на чьих расправленных плечах зиждется небесная твердь. В реальности, сделай шаг — и покатились, неминуемая ошибка одновременно продемонстрирует всему миру твою всесокрушающую глупость и твоё же фундаментальное бессилие, такое же нелепое, как любой космический фейерверк от Большого Взрыва по Великую Ночь включительно.

Вы можете сколь угодно рассуждать о том, что без детонации очередной сверхновой Вселенная так и осталась бы бедной металлами безжизненной топкой по переплавке водорода в гелий, у которой разумные формы до сих пор оставались бы представлены одними лишь самовлюблёнными плазмоидами, однако не нужно быть Избранным, чтобы понимать, что на самом деле у этих детонаций, у всех этих космических фейерверков вовсе нет цели, только причины и следствия.

Можно сколько угодно любоваться дисками юных галактик, но не на роль колыбели жизни готовила их природа, напротив, в толчее непрерывных царящих там космических катастроф зародыши жизни, помимо исключительных случаев, попросту не успевали вырасти во что-нибудь значительнее рибонуклеиновой пены первичных репликаторов, регулярно стерилизуясь до самого планетарного ядра очередным близким гамма-всплеском, а то и банальным импактом о случайно пролетевшую мимо планетезималь.

Точно также и в большинстве примеров так называемого знания так называемой предопределённости, признавалась с горечью себе она, самозваные Избранные на поверку оказывались лишь слепыми жертвами нелепой случайности, плодами ошибки выжившего, оказиональной логики бытия, в котором то, что мы оказались здесь, в этой точке временной шкалы — уже есть веское доказательство нашей обязательной непогрешимости. Мы прошли столь долгий путь, всё преодолели, всех распугали, столько пространства покорили — любо-дорого. А значит, мы и правда всесильны. И всеведущи. А ошибки какие если и допускаем, то непременно тотчас сами исправляемся. Способен ли Избранный создать механизм, который сам не сможет исправить в случае поломки?

Дураки. Даже горькая судьба Матери ничему их не научила.

Превиос вовсе не помнила Землю, хотя впервые осознала себя ещё на ней. И дело тут было даже не в нелепой природе эффекторов, способных зажигать и гасить звёзды, но не способных попросту удержать от распада собственные летучие воспоминания, тотчас вытесняемые очередной нахлынувшей информационной волной окружающего людского моря. Однако ей бы и самой не хотелось помнить то, что там произошло. Время смерти было трагедией не только для оставшихся в вечном одиночестве людей, оно стало стократ трагедией для немногих Избранных, которым пришлось не столько прочувствовать гибель Матери, сколько непосредственно в Её убийстве поучаствовать.

У них как будто и правда не было иного выхода, живая планета на глазах сходила с ума, поневоле унося с собой за порог безумия и всех своих детей. Так они думали. Ромул думал, Улисс думал, наверняка вторила им и она.

Ромул первым осознал всю чудовищность содеянного, навеки удалившись от дел, как только волна поднятого космического цунами хоть немного рассосалась.

Теперь настала и ей пора осознать свои ошибки. Появившись на пути Симаха Нуари тут, на этот самом месте, она не просто ослепила Хранителей и сбила с пути летящих, которые из мудрых наставников сделались вдруг для человечества презренными спасителями. Она навеки выдернула из самой этой временной линии ту ось, вокруг которой она вращалась. Большой Цикл закончился, едва начавшись. Тысячелетия пути сократились до столетий, намертво замкнутых на себя в самопожирающем водовороте. И вот теперь настала пора его покинуть.

Удивительно, но чтобы осознать это, ей потребовалось куда больше, чем несчастные столетия слепоты. Там, в недрах чужой браны, одинокая и потерянная, её искра провела стократ больше времени, и да, всё это время ушло у неё на одну-единственную задачу.

Вслушиваться в окружающую её пустоту.

И пустота эта, вне всяких сомнений, отвечала ей взаимностью.

В отличие от ложного вакуума, в котором привыкли жить искры, в отличие даже от кромешной черноты Войда, в которых зародилось по крайней мере одно из двух нависших над Сектором Сайриз жадных чудовищ, пространство иной браны было по-настоящему пустым, оставаясь таковым с самого начала эпохи экспоненциальной инфляции — с момента первичного расслоения бран. И пока у нас выгорал инфлатон и рекомбинировала первичная барионная материя, оставив после себя лишь жалкие следы того, что позже обернётся аксионными гало и понемногу загорится в их кучностях молодыми звёздами, на иной бране процесс рождения новой Вселенной позволил сформироваться лишь нелепым облакам холодного нейтринного конденсата, навеки вмороженного в пустоту пространства.

Истинную пустоту, единственные примеры макроструктур в недрах которой составляли отныне лишь первичные коллапсары — последние остатки артефактов инфляционной эпохи. И вот в этой тишине и пустоте, где не было квантовых полей, а значит и их даже фантомных осцилляций, она провела бесчисленные эпохи, сравнимые со всей историей человечества как вида — совсем немного по меркам их дарёных искр, невероятно долго по меркам даже самых древних Избранных.

Попутно научившись слушать.

И теперь, когда она вернулась к самому началу, здесь, в тени идущего на них огненного цунами, она наконец осознала всю глубину своего прежнего невежества и собственной самовлюблённой слепоты.

Моментом откровения для Превиос стало случайное рандеву на Квантуме с профессором Танабэ. Тот неустанно и требовательно всё что-то у неё выспрашивал, поминутно сыпля бессмысленными для её биологического уха терминами и требуя в ответ сатисфакции. Превиос тогда лишь вяло отмахивалась в попытке невнятными пассами обрисовать то, что в вербальной форме формулироваться никак не желало. Мир без движения, мир, погружённый в идеальную пустоту, мир без масштабов, навеки застрявший в тупике идеального баланса там, где нам только снились сказки про «антропный принцип» и «тонкую настройку», последнее убежище дурака.

И только впоследствии, когда она всё-таки осталась наедине с самой собой, до неё, наконец, дошло.

Превиос никак не могла взять в толк, чего от неё хотел профессор, не потому что не владела терминологией или иначе мыслила, то и другое никогда не служило для эффектора барьером для успешной коммуникации, напротив, ей даже так было порой удобнее — подстроиться под образ мысли собеседника, перенять его понятийный аппарат, буквально по локоть забраться тому в голову, чтобы вволю там на досуге покопаться. Тут же причина отсутствия взаимопонимания лежала в совершенно иной плоскости.

Там, где она в простоте выживала, постигая законы чужой браны исключительно ради текущих целей и задач, профессор Танабэ разом увидел за косноязычными её описаниями целый простор новых возможностей. Где она испытывала лишь острый голод в тенётах окружающей ледяной пустоты, лишённой даже едва теплящихся остатков древнего реликта, там собеседник её разглядел новую физику, новые пределы, в конце концов, новую жизнь.

Пусть совсем не такую, к какой мы привыкли. Но что есть привычка, если не косность сознания?

И вот она здесь, на том самом месте, между пузырящимся остатком несчастной Альционы D и злополучным фокусом, по-прежнему в своём собственном теле, протягивает в пространство призрачные лучи собственной искры, словно незрячий в тщетной попытке нащупать опору в окружающей пустоте.

Но нет! Какая же это пустота!

В отличие от одиночества чужой браны, здесь вокруг неё беспрестанно пульсировала столь плотная и горячая энергия, что можно было обжечься. Чуть меньше трёх кельвин микроволнового реликта? Единственный протон на кубический сантиметр? Для сегодняшней Превиос скучная межзвёздная среда представлялась ничуть не менее населённой, чем скручиваемое неудержимой аккрецией коллапсирующее под горизонт кристаллическое ядро закритической нейтронной звезды. Там, на чужой бране, она могла годами нестись сквозь пространство с единственно возможной в тех краях скоростью — скоростью света — и не столкнуться по пути ни с чем вовсе.

И тем не менее, там Превиос постепенно выучилась и слышать, и видеть.

Здесь же она — новая она, — пожалуй, мгновенно триангулировала бы фокус безо всяких математических ухищрений, просто на слух, попросту оглянувшись.

Точно так же, как чужая брана виделась научному воображению профессора разом во всей её пустотелой полноте, точно также и теперь Превиос перестала просто ощущать пространство нашей Вселенной одним лишь голым наитием собственной искры.

Она осознала разом все законы, пронизав взглядом все масштабные факторы и все слои окружающего её космоса. Увидела все связующие нити, все причинно-следственные связи, все разрушенные надежды, все павшие цивилизации, все погибшие миры, всех поверженных идолов, всех самозванных царей.

Превиос не интересовалась тем, что будет, нет, её отныне как будто занимало лишь то, что минуло.

И глядя на многослойную пустоту фазовых стен там, в глубине осиротевшей кротовой норы, где некогда скрывался фокус, она увидела то, что её всё это время снедало.

Тот факт, что не она стала причиной его здесь появления, и тот факт, что вовсе не фокус привлёк её сюда на конце длинной цепочки неверных решений и неисправимых ошибок.

Эх, Улисс-Улисс, вечно встревоженный Соратник. Ты боялся, что она вырвется однажды из твоих жарких объятий и натворит всяких бед, как это уже случалось в твоих вещих снах, навеянных знакомым взглядом из-за горизонта. Ты настолько этого боялся, что в итоге наградил её парой крепких металлических рук, единственной задачей которых было сдерживать искру внутри неё, но вместо этого лишь привлёк на её крик боли двух любопытствующих девиц чужой расы. Ловушка, в которую угодил сам ловец, замкнув навеки кольцо причинности.

Что тут скажешь. Сегодня мы его разомкнём, во всяком случае, попробовать стоит.

Но начнёт она, пожалуй, не со своего прежнего хозяина-прототипа, а вот с этой кротовой норы, что вела на чужую брану, казалось бы, навеки запечатанную теперь и навеки же опустевшую.

Даже отсюда, за декапарсеки от нового пристанища беглого фокуса, и за сотни парсек от того, второго чудовища, она теперь отчётливо видела их тела. Видела и понимала.

И в первую очередь понимала то, чего, должно быть, не осознавали даже они сами. Зачем они здесь, чего в действительности ждут, что на самом деле ищут.

Потому что главное откровение, что было даровано ей на чужой бране, ключевое наитие, что посетило Превиос после разговора с профессором Танабэ, состояло в том лишь простом факте, что на самом деле для Вселенной не существует ни слоёв, ни масштабных факторов, мы населяем не наши тёплые миры, как и плазмоидная искра живёт свою жизнь не в кажущейся пустоте глубокого космоса.

Все мы до единого — фокус с его трансгалактической мегаломанией, мёртвая Мать с её хрупкими экологическими нишами, человечество с его извечными коллективными войнами и тотальным субъективным одиночеством, летящие с их непременным апломбом, ирны, жаждущие и боящиеся контакта одновременно, искры с их вечным голодом — живём на одном-единственном плане бытия, живём и существуем во Вселенной, населяя и наделяя смыслом непосредственно её просторы.

Мы равны. Мы все равны перед пространством, которое если и существует, то лишь отражаясь в наших глазах, и в свете этого наши точки зрения не могут быть так уж далеки, каждый из нас при должном тщании способен понять другого, стоит только захотеть, стоит лишь постараться.

И уж она постарается.

Превиос явилась сюда, на руины запечатанной навеки кротовой норы не затем, чтобы придумать способ сделать её вновь проходимой, о чём её с такой настойчивостью просил профессор Танабэ, её цель тут была одновременно проще и куда сложнее.

Если фокус явился сюда некогда, то не из праздного любопытства, космические силы вряд ли способны проявить это страшное чувство, призвавшее некогда разумных существ ринуться на свою голову покорять галактику. Фокус явился сюда не на маяк Цепи, который появился здесь шестью столетиями спустя, он тронулся в путь, потому что услышал из бездонных глубин космоса зов того единственного, что его, всемогущего, всевечного, грандиознейшего из всех разумных существ в этом уголке Вселенной, только и могло привлечь.

Он почувствовал зов равного себе существа.

Быть может не сразу и не теперь, но однажды Превиос и её далекие потомки наверняка сравняются с фокусом и по силам, и по масштабам, столь силён, звонок и нетерпелив был тот крик боли, что исходил от вновь обретшей забытое тело одинокой космической искры.

Однако даже подобное откровение могло лишь привлечь космического гостя, но не удержать его здесь.

Превиос ничуть не заблуждалась на свой счёт — её напитанная мощью десятка сливающихся коллапсаров чужой браны искра не представлялась бы для фокуса сама по себе столь уж интересным предметом для изучения, чтобы начать рыть прямо здесь кротовую нору, обустраиваясь будто бы на веки вечные. Нет, пока советник-ирн ругалась с Симахом Нуари, а тот воевал Железную армаду, случилось нечто куда более грандиозное, чем все на свете искры. Впервые в истории Избранный появился к жизни не благодаря нелепой случайности, праздному любопытству или же обыкновенному голоду. Превиос вернулась в нашу юдоль скорби добровольно, просто потому что так её попросила та, у которой до сих пор даже не было имени. И с тех пор, как это случилось, с тех пор, как они провалились в чужое прошлое, процесс уже был неостановим, поскольку неминуемо следующая за этим трагическая гибель Матери привлекла внимание фокуса к куда более любопытному феномену — самому человечеству, величественному и ужасному.

Оно не только в итоге научилось покорять пространство и время, не только возвело Барьер и проникло в недра дипа. Задолго до этого оно сумело совершить невозможное — убило свою общую ноосферу, планетарный разум собственного дома, навеки оставшись отныне бездомными скитальцами в поисках утраченного.

Фокус вряд ли был способен почувствовать в отголоске чужой трагедии угрозу собственному существованию, он был для этого слишком законченным солипсистом, однако сам масштаб, горькое величие случившегося само по себе заставило его остаться.

Глядя на остывшую колыбель чужого разума, Превиос вовсе не пыталась домыслить случившееся или проникнуть в сознание того, кто был во всех смыслах бесконечно далёк от неё, нет, она лишь коснулась того пространства, где фокус жил, простора, которым он дышал, впитывая в себя звёздный ветер, которого он касался. Стала им. И осознала сразу всё.

Именно этому её научил профессор Танабэ, именно этому она научилась за тысячелетия в тишине чужой браны.

Наблюдению во всей его полноте, когда крошечный случайно рассеянный квант порождаемым каскадом рассказывает не столько о факте собственного исчезающе-кратного существования, сколько в целом о необъятном, сложнейшем комплексе законов этого мира.

Пока все прочие лишь пытались угадать, что такое фокус и зачем он здесь прячется, с самого начала следовало задумываться лишь о том, почему именно теперь, и почему так долго.

Я — Озимандия, я — мощный царь царей! Взгляните на мои великие деянья!

Существо, наверняка способное поглощать и разрушать целые галактики, и без сомнения уже бросавшее в топку собственного неосторожного любопытства целые россыпи миров, навеки застывших мёртвыми мухами в янтаре его вселенских грёз, отчего-то предпочло именно теперь не метать громы и молнии, но затаиться призрачным источником отрицательной энтропии, безликим фокусом на месте всеразрушающего светоча, немым кукловодом россыпи случайных марионеток, заведомо обречённых на погибель, а потому легко поддающихся инфильтрации.

Это всё, на что фокус был способен? Ничуть не бывало!

Тогда почему?

Превиос чувствовала его дыхание так же отчётливо, как несложно ощутить ледяной морской бриз, стоя на берегу холодного северного моря.

Фокус был неспособен прятаться от неё, как не способно спрятаться от чужих раскрытых свету глаз горнило яростного квазара.

Попросту не существует во вселенной такого сосуда, куда можно было было бы упрятать саму природу бытия в своём естественнейшем из проявлений.

Этот сосуд тотчас разлетелся бы вдребезги, даже будь он создан самим фокусом.

Отрицательная энтропия — единственный истинный властитель любой возможной вселенной — тотчас брала своё.

Если хотите, весь этот катаклизм, что бы его формально ни породило, происходил из необходимости высвободиться из-под тяжкого гнёта дырявящей его кротовой норы.

Точно также как шевелёнку дипа и барраж субсвета порождают нарушающие законы причинности террианские крафты, точно также явившаяся из ниоткуда Превиос со своей погорелой командой навязала этому таймлайну цепочку событий, неизбежно ведущую к всеобщей гибели.

Огненный вал, несущийся навстречу Барьеру с самого начала был неизбежен. По сути, это и был своеобразный барраж, только не со стороны локального участка пространства. Это был грандиозной по своей силе, безнадёжно отсроченный на целое тысячелетие ответный удар самого времени.

И фокус, все всякого сомнения, стал одним из элементов этой космической ловушки, её квинтэссенцией, её оптическим центром, и да, её фокусом.

Какой удачный термин придумал в своё время доктор Ламарк. Как в воду глядел.

Там, где одни видели лишь статистический феномен, другие — причину многих грядущих бед, там Превиос в конце концов разглядела равное себе существо, навеки застрявшее в пустоте чужого пространства без всякой надежды однажды выбраться.

Она сюда явилась не затем, чтобы вновь убраться подальше от чужих невзгод через законопаченную червоточину, теперь ей стало ясно, что её целью здесь с самого начала было не искать выхода, но предложить его.

Фокус этот, если подумать, точно такое же, какой была она, самое одинокое существо во вселенной, оторванное от своей истинной сути, своего далёкого прародителя, бессильное и потерянное, запутавшееся в собственных целях и задачах, причинах и следствиях, отправленный на разведку в дальние дали потерянный гонец, не ведающий уже, когда и зачем.

Искры его не слышат, люди его не понимают, Железной армаде он и вовсе не интересен, разве что в качестве хорошего прикрытия в затянувшейся дикой охоте.

Фокус, в результате недоразумения оставив своё былое убежище и оказавшись по итогу в недрах Барьера, теперь даже покинуть его под собственной воле был не в состоянии.

Представьте себя гигантской ядовитой медузой, выброшенной прибоем на песчаный пляж — она по-прежнему смертельно опасна любому, кто посмеет к ней прикоснуться, но при этом совершенно беспомощна в чуждом ей мире.

Ей остаётся лишь пассивно дожидаться грядущего огненного цунами, а там уж плыви, куда хочешь, всё равно от прежнего побережья к тому времени ровным счётом ничего не останется.

Безмозглой твари даже на ум — если космическим медузам вообще положен ум — не может прийти, что её кто-то здесь может воспринимать как равную, желать добра, сострадать ей.

Осколок грандиозного, эхо далёкого, сон бесконечного. Потерянный фокус.

Превиос различает нависшую над Галактикой тень так же ясно, как видит спрятанное в глубинах звёздной перемычки далёкое галактическое ядро.

Оно там, просто протяни руку, прошепчи тихий призыв, откройся, и тебе ответят.

Мы с тобой равны, о фокус. Равны тебе и эти люди, эти летящие, эти ирны.

Микрокосм отдельного сознания независим от масштабов доставшегося ему от Вселенной бытия.

А зависит он лишь от навязанных ему обстоятельств. Превиос наблюдала их так же отчётливо, как стены этой каюты. Это же так просто. Фокус мог бы убраться отсюда давным-давно. Но остался на месте. Он мог атаковать, легко сокрушив излишне любопытствующих людишек. Но предпочёл прятаться, избегая контакта. Мог, в конце концов, наводнить Сектор Сайриз своими марионетками, новорожденными Ксил Эру-Ильтан, но напротив, как будто жалел их сверх обыкновения, предпочитая не плодить и без того нескончаемую бездну окружающего несчастья.

Даже недоразумение с «тремя шестёрками» в итоге постарался свести к минимальным издержкам для всех затронутых сторон, стоило только мичманам Златовичам по-настоящему обратить на себя его рассеянное в пространстве внимание.

Это грандиозное существо из далёкого космоса на поверку оказалось куда договороспособнее и ответственнее большинства прочих разумных существ в этом Секторе, так почему бы не пойти ему навстречу?

Почему не попытаться рассказать о себе и своём потерянном доме, о гибели Матери, о вечно ищущем Её заблудшем Рейесе-Ромуле, о Веке Вне и треклятых спасителях, рассказать всё то, что пугало страждущее избавления от всеобщей погибели человечество.

Показать медузе, выброшенной на берег, свой мир таким, каким он выглядит для неё, двуногой и прямоходящей.

И Превиос показала всё как есть.

История несчастного симбионта под крылом у могучего Соратника, только и способного, что бегать бессловесным порученцем, следить, чтобы всё прошло гладко, и чтобы все были вовремя проинформированы, иначе Барьер рассыплется… а, ну да.

Они все просчитались, все не справились.

Как и сам бессловесный фокус.

Но вместе они способны на большее, стоит лишь услышать, стоит только понять друг друга.

Вовремя отпустивший её Улисс, вовремя убравшийся восвояси соорн-инфарх, вовремя вернувшийся со звёзд Ромул, вовремя раскрывший себя людям фокус.

Насколько же легче стало бы в таком случае разобраться с оставшимися бедами несомненно проклятому своими древними богами человечеству.

Эти черти космачьи и без того будут поминутно лезть на рожон, придумывать на свою задницу приключения, чтобы затем старательнейшим образом из всё новых и новых получившихся тупиков героически в итоге выбраться.

Они смогут, они несомненно показали себя способными на многое.

Но теперь, под сенью обрушивающейся им на головы огненной волны цунами, они, пожалуй, будут продолжать сколь угодно долго хорохориться, но в одиночку они уже точно не вывезут.

Готов ли фокус оставаться молчаливым свидетелем неизбежного?

Хватит ли его усидчивости досмотреть этот горький спектакль до конца?

Или он всё-таки предпочитает стать одним из гвоздей, вколачиваемых мстительной судьбой в крышку гроба целой космической цивилизации? Поставить в стылую коллекцию своего далёкого прародителя ещё один ряд нефритовых статуй?

Которые на этот раз, паче чаяния, в отличие от всех прежних космических скитальцев, отнюдь не стремились ни к к смирению, ни к идеалу.

Смотри, гонец из далёких миров, какую кашу ты тут заварил!

Вокруг неё с некоторых пор буквально толпились, наступая друг другу на любимую мозоль, немало мнящие о себе титаны мысли, которые уж точно лучше людей знают, что для них зло, а что — несомненное благо. И каждый неизменно тянул на себя всё это лоскутное космическое одеяло.

Вот только в итоге смерть есть смерть, всеобщая или личная, какая уж тому разница.

Даже если это смерть нечаянная, по чистому стечению непреодолимых обстоятельств, упало бревно на голову — трагедия, упала на голову по кускам Церера — будто бы уже не трагедия, но статистика.

А что если никакой статистики, никакого цунами, никакой шевелёнки с барражом, а самое что ни на есть хладнокровное волевое решение. Списочно, поголовно, рассчитайсь-стройся.

Взять ту же Железную армаду. Тот, кто некогда отправлял её в путь, уж поди иссох в своей забытой могиле, распался пылью за тысячи лет и килопарсеки пути. Да вот Армада всё летит, всё скрежещет стальными жвалами. Но тем не менее, её породил не природный хаос, и команду на старт ей давал никакой не стохастический больцмановский процесс, не чайник Рассела, а самый что ни на есть недвусмысленный прямой приказ.

Это вам не мятущийся Симах Нуари со всеми его потаёнными страхами, подлыми мыслишками и смутными знамениями. Тот может ошибаться сколько угодно, но он хотя бы вразумляем. Как мы можем переубедить космическую машину убийства, штурмующую наши стены прямо сейчас? Нет, её мы можем только победить.

Превиос сомневалась, что значение слова «победа» фокус способен хотя бы в неполной мере осознать и воспринять, но она говорила с ним не словами, и даже не образами.

Они общались через населяемую ими связующую пустоту-которая-не-пуста. Та не нуждалась в словах и образах, она заранее, от рождения содержала в себе все возможные комбинации и сочетания любых слов и образов. А ещё её населяли все на свете соорн-инфархи и любые возможные железные армады. А значит, те поневоле отпечатались на её лике точно так же, как в жаркую ночь отпечатывается на твоём лице потная наволочка. Ты можешь не знать слов «наволочка» и «отпечатываться». Но суть сказанного от тебя никогда не ускользнёт.

Проблема оказалась вовсе не в понимании космического собеседника. Понимать его не требовалось вовсе, точно так же как чтобы увидеть круги на гладкой поверхности сонного пруда, не обязательно различать стремительную тень загодя брошенного в его тину камня. Куда сложнее оказалось расслышать тяжкий плеск его падения. Пришедший с той стороны голос был почти неразличим, как если бы с тобой пыталась говорить гора, на склоне которой ты очутился, как если бы ты попробовал учуять зов древних мёртвых деревьев, держа в руке кусок каменного угля с до сих пор ясно различимым на нём рисунком годичных колец.

Для этого нужно быть ею, ушедшей в темноту небытия и сумевшей вернуться в своё тело искрой.

Гора содрогалась зловещим рокотом обещания будущих лавин.

Деревья даже в этой застывшей форме до сих пор пели шелестом листвы осанну древней весне.

И Превиос их слышала. Как слышала она и зов фокуса, тихую, едва различимую, но вместе с тем титанически могучую поступь гонца из чужой галактики. И те невероятные образы, что этот зов в ней пробуждал.

Обнажённые кристаллические ядра остывших углеродных звёзд; бурлящую биохимию верхних слоёв атмосферы горячих юпитеров, застывших в приливном захвате древних красных карликов; многослойные колыбели будущей жизни — океаны блуждающих в недрах галактических течений ледяных гигантов; криогенные биосферы густых метановых озёр, для которых обычная мёрзлая вода подменяла собой тектонику литосферных плит; невероятной красоты развевающиеся на звёздном ветру гигантские, в сотни тиков площадью, самосборные паутины космического полимерного моноволокна, что походя разрубало на куски монолиты шальных астероидов. Медлительная даже по космическим меркам жизнь в виде кремнийорганических кристаллов, сверхплотная жизнь на основе азотных полимеров в глубинах газовых гигантов, горячие формы плазмоидной жизни в фотосферах звёзд красного сгущения. Ну, и наконец классические гости из глубин Войда, подобные искре Превиос, бездумные бродяги по воле космических ветров, беспечные покорители чужих миров. Фокус уже встречал подобных ей на своём бесконечном пути.

Слишком древние, чтобы по-настоящему беспокоиться за своё существование, слишком беспечные, чтобы не лезть в дела юных биологических рас, слишком голодные, чтобы пройти мимо раскинутой тут дармовой энергии, слишком любопытные, чтобы не заинтересоваться чужеродной материей в её невероятном богатстве форм. Когда-то прародитель фокуса ассимилировал их так же легко, как земной кит переваривает криль. Не из голода, а так, скорее из любопытства. Пока однажды не осознал всю ценность чужого, самостоятельного, отдельного от себя разума.

А до того… Превиос поневоле содрогнулась от увиденного, когда впервые осознала чудовищные масштабы мёртвой нефритовой армии далёкого прародителя.

В отличие от земной Матери, прародитель не становился колыбелью космического разума, не создавал вокруг своих детей теплоту уютного дома, но до некоторых пор попросту пожирал целые цивилизации, навеки растворяя их в собственных голодных глубинах. Те смерзались в них, подобно мухам в янтаре — недвижимый, непостижимый, бессмысленный идеал застывших навеки форм.

Их города были прекраснее космических кристалломорфов эпохи Космологического Полудня, их сознание было слитым воедино почище роевых разумов, населявших трансгалактические кометные потоки. Слитым настолько, что у них не оставалось отныне вовсе никакого разума, только далёкое эхо голоса самого прародителя. Ничуть не более самостоятельные в своих поступках, чем сам фокус, рядом с ними Превиос в своей прежней ипостаси бездушного калеки-эффектора казалась самой себе теперь стократ более свободной в выборе и целеполагании, стократ более эмпатичной и человекообразной.

Даже самозваные Ксил Эру-Ильтан, эти марионетки чужого разума, шпионы, заброшенные в самую толчею человеческого общества, представали теперь перед Превиос совершенно вольными в своих поступках, настолько растворены были те древние поглощённые космическим разумом цивилизации в кислотной среде вездесущего эго прародителя.

Он не просто покорял миры, они отдавались ему целиком, исчезая тем самым безо всякого остатка. Лишь прекрасные, пустые внутри слепки приходили на замену их навеки застывшим цивилизациям, чьи глаза отныне видели только одно.

Его владетельный свет.

Нет, не такого избавления хотела для своего народа Превиос.

Не того ты боишься.

Впервые фокус обратился к ней напрямую. Это было подобно мощному удару гонга, от которого внутри тебя начинает трепетать диафрагма, сбивая дыхание и погружая её в религиозный трепет.

Фокус одним лишь пристальным вниманием к Превиос едва не погружал ту в кататонический приступ. Держись, крепись, это ещё только начало, ей нужно будет ему ещё многое сказать. Пока же она была способна лишь изо всех сил бороться с подступающей паникой. Это не она, это лишь её тщедушное тело, держись, крепись, продолжай бороться.

Как там сказал фокус, «ты не того боишься».

Чего же ей, трепещущей у подножия грандиозного изваяния фокуса, на самом деле следовало бояться?

И он показал ей то, что она и так давно разглядела.

Точно такой же невзрачный осколок бытия, сумрачный сгусток тёмной материи, пристанище чужеродного разума, аксионный волновой пакет диаметром в жалкие пару десятков тиков — крошечная грязная клякса на фоне сияющей Галактики.

Второй фокус.

Ничем не примечательнее первого. Ничем не важнее. Просто ещё один неведомый гость, прибившийся на зов Цепи космический жокей из глубин локального войда.

Это от него я тут прячусь.

Подобное откровение настолько ошарашивало, что Превиос едва не утратила контроль над собственной искрой. Да, той — бессмертной, всевечной — в это мгновение тоже захотелось удрать, куда угодно, хоть на другой край Галактики, хоть обратно в глубины чужой браны.

Что же это такое за тварь космическая, что от неё прячется сам фокус, посланник далёкого, поистине грандиозного, галактических масштабов разума? Ужели может существовать в этой Вселенной нечто ещё более грозное по своим масштабам и возможностям?

О да.

Фокус не имел способа рассказать. Но он сумел подобрать необходимую последовательность образов. И показал.

Существо, родившееся, как и все они, в глубинах Войда. Но отнюдь не покинувшее его в поисках сложной материи и горячей энергии. Остающееся там и поныне, немое, глухое к чужим крикам и вовсе не заинтересованное в задушевных беседах с кем бы то ни было.

Его истинные масштабы не поддавались осмыслению, в теории, он мог оказаться и размером с сам Войд, сотня тысяч кубических мегапарсек прозрачного, стылого ничто. Его посланники были неисчислимы, как недоступны ничьему пониманию были и его цели. Однако самое главное, чего фокус не знал, так это как долго незримый соперник его преследовал.

Встретились ли они уже на пути сюда, или же то их первое столкновение располагалось куда дальше назад по оси времени, однако одно было понятно фокусу уже сейчас. Сам фокус чужеродное порождение не интересовал, слишком крупная цель, слишком тяжёлая дичь, слишком много миллиардов горячих солнц успел ассимилировать прародитель фокуса, чтобы с ним стоило тягаться из вечной пустоты.

Совсем другое дело — ничем не выдающаяся галактика на самом краю Сверхскопления Девы. На самом краю гиблого Войда. Где так редко сталкиваются звёздные острова, где так редко рвутся сверхновые, где так редко гибнут миры. Где самое место для колыбели случайно дожившей до межзвёздных масштабов космической цивилизации.

Которая может быть тихо поглощена, чтобы однажды сделать Войд снова великим.

Вот куда фокус нечаянно привёл свою тень.

И вот где он теперь из последних сил её удерживал, не смея освободиться, покинув Сектор Сайриз, и тем самым развязав руки второму фокусу, который, не нуждаясь больше ни в каком поводыре по чужим светлым мирам, наверняка при этом немедленно бросится назад к своему прародителю, ведомый отныне одним лишь инстинктом — выполнить приказ и вернуться. Пока же фокус тут и напряжённо следит — его тёмный двойник тоже не рискнёт раскрыться. Кажется, это был тупик, ловушка, куда себя загнали оба фокуса.

Превиос оставалось только выдохнуть. Человечество, путанное многоголосое человечество, хоть чему-то ты можешь научить все эти космические создания.

Искусству обмана, искусству прятаться и убегать так, как это умеют делать только далёкие потомки бесконечной череды поколений древних охотников и собирателей.

Глава III. Инвариант (часть 2)

Гонг!

Спасительный зов уходил в субсвет с регулярностью парового копера, методично забивающего в болотистый грунт очередную сваю, одинокий и бессмысленный в черноте окружающей их вечной ночи, с тем же успехом можно было без конца умолять о спасении саму эту космическую тьму, ответ был бы прежним — молчание служило им ответом.

Нечего было сюда соваться.

Ирны неспроста предпочитали проводить свою жизнь, не покидая родного мира, если же и доводилась им пора совершить космический вояж, на поверку тот оказывался весьма недалёким — в пределах крошечного звёздного скопления, Сектора Ирнов, где от звезды до звезды можно было добраться в один прыжок, где древний Барьер без устали защищал своих чад от неведомых напастей огромной Галактики, а даже самые далёкие глубины межзвёздного пространства оставались из конца в конец пронизаны сигналами спасательных бакенов, готовых тотчас направить свою бортовую автоматику на помощь терпящим случайное бедствие.

Здесь же их спасать было некому, по одной простой причине. Окажись поглотившее их пространство попросту необжитым, то было бы и ещё полбеды — отлёживаться много кругов ледышкой в криокапсуле им обеим не привыкать. К тому же, будь космос действительно голой пустотой — они бы не оказались здесь вовсе.

Но стоило бросить даже мимолётный взгляд на нейтринный радар, опущенный за пределы файервола, как тут же всё становилось на свои места: во все стороны, куда ни кинь взгляд, вокруг точки их возможного проецирования расходились веером стройные ряды ржавых корыт — смертельно опасных рейдеров Железной армады.

— Миа, ты их куда лучше понимаешь, в конце концов, столько времени провела с ними бок о бок, как заправский артман, объясни, чему так радовались эти трое безумных дайверов?

— Они вовсе не безумны, миа, хотя и умело притворяются, тот же Эй-Джи, хотя и выглядит сущим болваном, а тем не менее мыслит совершенно здраво. Тайрен и Дайс тоже, пусть и предстают грубыми солдафонами, на поверку выходят хороши и в тактике, и в стратегии, не чета нашим флотоводицам, эти по крайней мере имеют за плечами сотни боевых прожигов, и не в составе учебных флотов, а в одиночном плавании, когда от твоих и только твоих решений зависит успех миссии.

— Ты как будто гордишься ими сейчас, миа.

— Почему нет? Да, они бывают глуповаты и донельзя туги на ухо, тонкостей политеса от них не жди, но ты пойми, миа, ум артмана многослоен, как остатки сбросившего оболочку сверхгиганта — каждый из слоёв по-своему твердолоб, но каждый из них при этом весьма замечательно устроен и в некотором смысле идеально организован.

— Весьма странное применение мозгам, даже сколь угодно артманским — биться ими башкой в стену. Ты, миа, всегда относилась к их расе слишком снисходительно.

— Возможно, миа, именно потому мы сейчас с тобой здесь, а не у себя дома. В конце концов, определённая твердолобость присуща и нам с тобой, ты же настояла отчего-то лететь со мной, не так ли?

— Ещё бы, только попробуй ещё раз сбежать от меня, миа, я тебе этого никогда не прощу.

— И не подумаю, миа, и не подумаю. Знала бы ты, как мне было одиноко без тебя там, на чужой бране. Я, трое этих солдафонов и никак не желающая возвращаться Превиос. Тоска зелёная, как говорят артманы. Интересно, почему именно зелёная, оптимальный спектр фотосинтезирующих растений у высшей кислородной жизни должен генетически закрепляться в поведенческих центрах артманов как безопасное прибежище и потенциальный источник пищи, так чего это они? Какая-то противоестественная семантика выходит.

— Мне кажется, ты немного преувеличиваешь степень собственного погружения в их культуру, миа. Зелёный — это ещё и цвет плесени и в целом гниения. Но всё-таки, чему они так радовались?

— По всей видимости, миа, их варварское поделие по имени «мю-класс» наконец дало слабину, и рейдеры начали прорываться мимо заградительного барража по флангам непосредственно к границам Фронтира, а это значит, что в огневой контакт затыкать бреши в обороне будут брошены теперь и регулярные флоты Адмиралтейства, в том числе и из состава разведсабов.

— Но чего же тут радостного, миа, что ты такое говоришь?! Это же значит, что теперь пойдёт отсчёт смертям их боевых товарищей, а возможно и их самих, если нашу троицу в итоге всё-таки командируют к Воротам Танно!

— Вот этому они и радуются, ты не поверишь, миа, но эта гоп-компания вся извелась в ожидании боевого прожига, ты что думаешь, им доставляет удовольствие вот так носиться по Сектору Сайриз без дела, выкручивая руки политикуму и Адмиралтейству? Они откровенно скучают с того самого момента, как мы все благополучно вернулись в наше время!

— Что может быть скучного в том, чтобы попытаться спасти собственную расу от гарантированного полного уничтожения, разве не этому, миа, их учили служить, не безопасности артманов как вида?

— Будь уверена, миа, тот же Тайрен в ответ на подобный вопрос лишь каркнул бы тебе что-то вроде «меня готовили вести в бой разведсабы, а не на заседаниях пререкаться!» И был бы совершенно прав, переговорщики их них неважнецкие, ты уже сама заметила. От старой кометы в этом деле больше проку, хотя мы с тобой и понимаем, что лучше плохой переговорщик, чем никакой. Это я о голубушке моей, эффекторе Превиос. У космического булыжника выразительнее харизма, чем у этой потерянной в небесах девицы. Правильно я от неё отделалась. Теперь мы хотя бы свободны в собственных действиях, иначе бы мы до сих пор были бы вынуждены выслушивать её вопиющее занудство и вящие нравоучения.

— Не думаю, что это такая уж хорошая идея, ты только посмотри на то, куда нас занесла твоя удаль, миа, мы в ловушке, откуда нет хода на этом корыте — будь у нас «Лебедь», я была бы куда более уверена в завтрашнем дне, и пускай это означало бы выслушивать всех на свете эффекторов и дайверов тоже всех…

— Но мы всё равно не на «Лебеде», ха! Ты, миа, хороша в тактических приёмах, недаром я дала тебе имя Идущей, но победа в битве не обязательно выигрывает войны, и потому тебе приходится следовать за мной, пусть мне и не всегда удаётся убедить тебя в собственной правоте. Иногда тебе приходится лишь попросту верить в мою правду, прости меня, если это случается слишком часто.

— И потому я назвала тебя Зовущей. Мне нельзя тебе не верить, миа, потому что иначе мы обе по итогу окажемся глубоко несчастны, и Галактика ведает, сколько ещё бед попутно случится. Знаешь, неважно, как часто ты оказываешься неспособна донести до меня свою правду так, чтобы мне не приходилось тебе верить вовсе, чтобы это была не вера, но глубокое знание. Однако куда важнее, что твой голос не слышат прочие Избранные ирнов. Почему мы всегда в конце концов оказываемся одни? Почему рисковать собой — наш единственный путь?

— Быть может, миа, виновата в этом вся наша проклятая светом раса. Пройдя горнило Потери, мы закуклились в себе, посчитав за лучшее попросту укрыться от внешних бед и грядущих горестей за стенами собственного Барьера. Ирны отказались от внешней экспансии ценой нарочной самоизоляции, стараясь не думать о том, что за этот выбор нам наверняка придётся заплатить свою горькую, но неизбежную цену. Потому меня не слышат. Потому за мной если и следуют, то через силу. Ужели ты думаешь, Идущая, что я призвала сюда экспедиционный флот Ирутана ради забавы, лишь бы походя поиграть на нервах Избранных? Знала бы ты, каких усилий мне стоило раздобыть у Хранителей послание из другого таймлайна!

— Ничуть не сомневаюсь в чистоте твоих намерений, Зовущая, но неужели нет иного пути, правильной интонации, доступных аргументов? Неужели, миа, нам с тобой навеки суждено вот так, исподтишка воплощать в жизнь наши вечно тайные планы?

— Надеюсь, что нет, миа, и хотелось бы мне, чтобы наш с тобой народ изменился, изменил своё отношение к летящим и артманам, но увы мне, не будет эта перемена ни лёгкой, ни безболезненной. Это будет дано нам лишь через труд, пот и кровавые слёзы.

— Как сегодня, миа?

— Как сегодня, миа. Ты пойми меня правильно, обман и провокация — не единственные инструменты, возможные на нашем горестном пути. Но и чистоплюйством заниматься нам более некогда. К несчастью моему, я не могу потратить ещё целую бездну времени, внимая и убеждая, слишком мало его у нас осталось. Кризис — уже тут, он уже наступил на горло нашей песне, потому в какой-то момент я решила, что с меня хватит. Я буду действовать так, как считаю нужным, и горе тому, кто обернётся против меня.

— Даже если этот некто на самом деле прав? Где та граница, миа, когда цена возможного заблуждения становится больше, чем цена нарочного самоустранения?

— Если бы я знала, миа, если бы я знала. Быть может, я бы в таком случае оказалась куда убедительнее в спорах, и оставлять тебя на той станции мне бы не пришлось. Однако даже при столь неудобном выборе сейчас в Галактике сложилась та самая ситуация, когда цена любой, даже самой чудовищной ошибки не может быть выше простого недеяния. Потому что цену этого недеяния, миа, невозможно преуменьшить. Цена эта — будущее целой космической цивилизации. Артманы наверняка погибнут, если мы на этот раз как обычно самоустранимся.

— Но неужели этого не видят прочие ирны, неужели это не очевидно соорн-инфарху? Миа, они все — слепцы или притворяются?

— Несомненно, миа, они слепы. Слепы и глухи. Но не совсем так, как тебе представляется. Они, вне всякого сомнения, понимают цену своим поступкам. Или отсутствию таковых. Но они слепы в другом — и наши Избранные, и Избранные Тсауни — они искренне полагают, что собственным показным невмешательством в трагифарс на границе Плеяд отводят удар от собственного народа. Мол, умри ты сегодня, а я — завтра. Но если наша история, если погибельный пламень Потери чему-то и учит, так это тому, что за подобный грех рано или поздно наступает расплата. Неведомая, как завтрашний день, и неизбежная, как он же самый.

— Значит, мы не отступим, миа?

— Ни за что, миа. И погибнем сегодня, если нас не услышат, если не придут на помощь зовущему, если предпочтут свою слепоту чистому, как воздух, прозрачному, как вода, моральному выбору. Нам же… нам же с тобой и дальше придётся тащить на себе грех сделанного выбора, если мы, конечно, сумеем дожить до этого завтра.

Гонг!

Призрак остроносой, матово-чёрной «валькирии» неприметной тенью продолжало полоскать в космическом прибое на самой грани между субсветом и дипом, лишь волей контролирующего её разума не позволяя скромному размерами и потому чрезвычайно подвижному крафту оставаться на перископной глубине, будучи невидимым для врага и недостижимым для голодной топологической утробы, только и ждущей, чтобы потерявший мощность корабль утратил ход, поплыл по течению, а там уж конец всяко един — пойти на корм безумию шевелёнки, распасться запутанным с горизонтом событий бессмысленным облаком квантов, которые уже никогда не обретут прежний облик и не вернутся в субсвет макроскопическим объектом со своими мыслями и воспоминаниями.

Воспоминаниями о том, как они из последних сил держались на грани, растрачивая последние петаджоули энергозапаса накопителей и яростно призывая на помощь.

В этом и состоял главный парадокс активного прожига через яростные глубины дипа — в его фрактальных недрах невозможна никакая жизнь по причине нелокальности царящей там математики, всё то, что вспомнят вернувшиеся в субсвет навигаторы, происходило словно бы помимо самих конечных физических носителей, их тел и разумов, поглотивший на время свою жертву дип как будто продолжал симулировать внутри себя привычные разумным существам физические законы, выплёвывая в субсвет не то, что поглотил, но то, что должно было появится на том конце прыжкового моста, как если бы жизнь на борту корабля продолжалась всё это время своим обычным чередом.

Или не продолжалась, в таком случае крафт как бы с самого начала был обречён на гибель, исчезая из нашей вселенной раз и навсегда, так что даже глубины дипа не вторили его первичному погружению, не проявляя вовсе обыкновенно сопутствующей прожигу активности, именуемой на дайверском сленге той самой «шевелёнкой».

Такой вот парадокс наблюдателя, от которого на самом деле вовсе не зависит, сколлапсировала ли волновая функция, распалась ли частица, был ли разорван мост квантовой запутанности, это уже или случилось, или не случилось. Наивный наблюдатель попросту оставался покуда не в курсе дел, будучи в итоге банально поставленным перед фактом.

— Отчего же ты, о Зовущая, предпочитаешь звать на помощь, а не попросту приказать следовать за собой? Экспедиционная группа хоть и получила от Ирутана приказ непременно вернуть нас домой, но, вне всякого сомнения, его флотоводицы не рискнут противиться воле Избранной. Прямой приказ, миа, есть прямой приказ.

— Ирны — гордый народ, миа, даже слишком гордый, по здравому разумению, нам следовало давно переменить свой привычный образ мысли, сделаться гибче. Взять хотя бы наших новых друзей артманов, ужели ты полагаешь, что возникни у того же капитана Дайса хотя бы малейшие сомнения в правильности полученных от Адмиралтейства инструкций, он не поспешил бы высказаться поперёк мнения пусть самого верховного начальства?

— Но миа, ты же сама мне твердила, как те самые дайверы, капитан Дайс с коммандером Тайреном, не говоря уже о флот-лейтенанте Хиллари, успешно бились лбом о триангуляцию фокуса, ничуть не сомневаясь, что миссия их почти невыполнима, но при этом ни в какую не желая попросту отступить. Где же тут их хвалёная гибкость?

— Всё верно, боевой флот артманов — это в первую очередь командная цепочка и чёткость исполнения приказов, но там, где мы следуем этим правилам согласно кодексу чести, они всегда думают не о мифической чести, но о конечной, практической эффективности. И поверь мне, миа, тот же контр-адмирал Финнеан, презрев прямой приказ Воина отступить, ничуть не поступился при этом собственной обязанностью таковой приказ исполнить, что и подтвердил в итоге верховный трибунал. Нарушая его, он на самом деле таким образом, напротив, его прямо исполнял.

— Мне не дано понять, миа, как это вообще можно сочетать одно с другим.

— Да очень даже несложно, миа. Пойми простую вещь — к действительно эффективному исполнению любого приказа всегда ведёт тысяча путей. Даже там, где мы, ирны, видим лишь тупик, не усматривая никаких иных возможностей, кроме упрямого стояния лицом в не то чтобы запертую или даже замурованную, но вовсе порой не имеющуюся в наличии дверь, там на самом деле, при должном тщании, открываются такие богатства возможностей, что остаётся только диву даваться!

— Аллегория? Обожаю аллегории! И какие же дивные перспективы открываются перед экспедиционным флотом Ирутана с момента прибытия их в квадрант Ворот Танно? Раскрой мне глаза, миа, поскольку я до сих пор брожу впотьмах относительно твоего первоначального плана!

— Потому я назвала тебя некогда Идущей, что ты предпочитаешь долгий путь короткому. Моё же целеполагание изначально просто и безыскусно. Отворять закрытые двери, а не закрывать их. Давать возможность выбора, но не отбирать его. Противиться зову инстинкта там, где требуется приложение воли и интеллекта. Неужели, миа, мои поступки не следуют этим намерениям на твой пристальный взгляд?

— Ты права, миа, и я ничуть не сомневаюсь в последовательности твоих решений. Но пойми меня правильно, иногда твоя логика скрывается под такими многочисленными слоями построений и силлогизмов, что отследить её становится поистине нелегко. Ты оставила меня на «Тсурифе» бессловесным мороженым грузом, чтобы тем самым открыть мне новые пути? Прости меня за возможную глупость, пускай я повторю ранее высказанные тебе свои метания, но ужели не было иного выхода, кроме как бросать меня там? Это ли на деле не сделанный за меня выбор?

— Вне всякого сомнения! Но это был выбор, ведущий к большему количеству путей, а не сокращающий их число. Поскольку до вынужденной летаргии ты по сути не имела иного решения, кроме как механистически следовать за мной, то после пробуждения ты оказалась лишённой подобного обременения, и я без малейших сомнений поступила бы так с тобой вновь, миа, даже заранее зная, к какому выбору ты в итоге придёшь. И хорошо, что мы, Избранные, теперь стали слепы относительно будущего Галактики, так только честнее сделался мой поступок. Я в тот раз отпустила тебя, истинно дав тебе право отпустить и меня в ответ.

— Но так нечестно, миа!

— В этом и состоит вся суть моего спора со всем остальным Ирутаном. Ирны, миа, без устали твердят о чести и честности там, где нужно говорить о цели и средствах, где нужно побыть хоть немного артманом, злым бесчувственным эгоистичным артманом, любителем вволю попрепираться и понастаивать на своём.

— На чём же ты настаивала, когда из далёкого прошлого призывала сюда ирутанский флот? На чём же ты настаиваешь сейчас, играя с ним в рискованные игры, вместо того чтобы в простоте отдать прямой приказ? Миа, моя миа, ты пугаешь меня сейчас, я беспокоюсь, как далеко мы можем зайти с тобой на этом пути, хотя бы он и представлялся тебе сколь угодно праведным и верным.

— Никакой загадки тут нет, как нет на самом деле и малейших поводов для сомнений. Услышь меня и прочувствуй мою уверенность в собственных словах, миа, и дальнейший твой путь станет лёгок, а будущий выбор прост и безыскусен, как суровый быт аскета-отшельника. Призывая сюда флот, я стремилась к тому лишь, чтобы выбор Ирутана, всей нашей расы, стал истинно возможен, а непосредственно здесь мы с тобой оказались, потому что поиски этого выбора мною завершены. Сегодня, здесь и сейчас, миа, будет сделан выбор, который вернёт ирнам долгожданную свободу. И не только ирнам, но артманам, и летящему свету Тсауни, причём вне зависимости от того, каков именно будет избранный путь, теперь он всяко овеществится. Сегодня мы станем свободны, о Идущая, ты и я, поскольку нельзя быть истинно свободным в тюрьме собственного народа.

— В чём же этот выбор состоит, о Зовущая? Ужели только спасать нас или нет от той горькой участи, которую мы с тобой, миа, сами же себе и навязали? Флотоводицы Ирутана не глупы, миа, среди них, насколько мне известно, две Избранных, чьи древние искры уж точно ни в чём не уступают твоей по силе, им несложно будет сложить два и два, чтобы догадаться, что наше появление здесь неслучайно, и мы нарочно обрекли себя на погибель меж двух миров, немудрящая ловушка, глупая шарада. Спасать пару бедовых ирнов ценой возможных великих жертв на поле боя, который бой уж точно теперь будет неминуем, или же оставить их пропащими тенями в недрах дипа, тенями, которые попросту исчезнут, как исчезали не раз до того, только в этот раз уж точно навсегда. Стоят ли эти жизни спасения двух непутёвых беглянок, от которых всегда было столько суматохи, или же лучше попросту скомандовать походный ордер и начать прожиг домой?

— О таком выборе я и говорю, миа! Будучи однажды совершённым, миа, отныне он не позволит Ирутану и дальше укрываться за былыми праведными намерениями, но позволит ирнам двигаться дальше!

— Но ты же понимаешь, что этого мало, важны и летящие, если они предпочтут остаться в стороне, не атаковать Армаду, повинуясь шёпоту Песни Илиа Фейи, если нашим планам не суждено сбыться, и мы погибнем, миа, а наш флот вернётся в Сектор Ирнов, чем же этот выбор будет хорош?

— Ты же знаешь, миа, я бы не хотела такого финала, я не хочу с тобой расставаться вот так, призрачными тенями в глубинах дипа, однако ты должна признать, что подобная ретирада экспедиционного флота вне всякого сомнения станет самым вопиющим нарушением кодекса чести Ирутана с самой Потери, и точно так же, все всякого сомнения, породит столь тяжёлый общественный кризис, что так или иначе прежний Ирутан будет обречён на скорые перемены.

— И тебе неважно, миа, в чём именно эти перемены будут состоять? Или в твоё отсутствие разбираться с ними уже доведётся вовсе не тебе, а потому и размышлять над этим нам с тобой нет никакого смысла?

— Отчего же не поразмышлять, тем более что мы тут тобой, миа, особо ничем и не заняты. Однако видится мне, что каков бы ни был будущий путь ирнов, с артманами или без, в границах Барьера или за его пределами, в любом случае теперь мы даём нашему народу тот шанс, которого он некогда лишился. Шанс раскрыть свой истинный потенциал, с гордостью нести впредь имя поистине космической цивилизации, а не таиться дальше на задворках мироздания, страшась неизбежного будущего и вместе с тем делая вид, что оно никогда не настанет. Настанет, миа, непременно настанет, оглянись вокруг, это оно и явлено нам воочию прямо теперь, предрешённое, заранее угаданное нами будущее. Железная армада, стучащаяся в стены нашего одинокого Барьера, былые спасители, сторожащие нашу дверь снаружи, два сгустка космической ночи, алчущие тепла нашей плоти и огня наших душ, а ко всему в придачу на нас несётся ещё и рукотворный огненный вал неизбежности, готовый снести прочь все наши былые страхи и тщетные надежды. Вот что я хочу явить Ирутану, и вот чему он теперь непременно станет свидетелем, даже если это случится против его собственной на то непреложной воли.

Гонг!

Горизонт всё сильнее, уже буквально видимо глазу созревал угрозой, с каждым мгновением наполняясь тревожным предчувствием грядущей бури, невесть откуда следующей, но оттого не менее реальной. Так неудержимо рокотали неостановимые шестерёнки причинности. Нечто неумолимое надвигается, пускай корень его порой и оставался неведом, но тем горше будет грядущий марш прозрения, когда предчувствие обернётся реальностью неодолимого бытия. Так с первым дробным стуком крупных капель дождя наземь обрушивается тяжкий удар тропического шторма, что смоет плодоносный слой почвы, сроет случившиеся на пути поселения и унесёт в сторону моря селевые потоки взбаламученной грязи, оставив после себя лишь серые вылизанные извивы каменистых оврагов с торчащими повсюду изломанными остовами старых дерев.

С одной лишь немаловажной разницей — на этот раз гроза была вполне рукотворной природы, это посыпались первыми суперсимметричными каскадами проецирующиеся в субсвет остроносые «валькирии». Сперва единицы разведчиков, затем сбитые в единый кулак звенья авангардных групп зенитного прикрытия, наконец тяжёлые ордера боевых порядков сил основного прорыва.

Весь экспедиционный флот ирнов явился на зов, ни единый крафт не остался в квадранте основного базирования, каждая боевая единица и каждый наличный навигатор выстраивали сейчас свои порядки вокруг точки проецирования одиноко зовущего на помощь, терпящего бедствие корабля.

Ловушка захлопнулась. Пассивно скользящим по своим расчётным траекториям рейдерам Железной армады понадобились считанные мгновения, чтобы обработать поступившую к ним тактическую информацию и принять единственно возможное в данном случае решение — немедленно атаковать враждебный флот, пока тот не сумел завершить оборонительное построение для осуществления надёжного огневого прикрытия. Враг не знал, последует ли за первой волной вторая, и не собирался позволять этим «валькириям» спокойно закрепиться у себя на пути. Его цель была проста — механически продолжить свой путь, неся гибель живым мирам. «Валькирии» ирнов этой цели противоречили, потому они должны быть эффективно уничтожены, пока их не стало достаточно много для успешной контратаки.

— Чего смешного, миа, ты так заливаешься, будто это не мы с тобой только что обрекли все эти корабли на гибель.

— Но главное — они прилетели! Плюнули на всё, наступили на горло своей песне, снялись с якоря и ушли на прожиг! Я была права! Знаешь, мне будет куда радостнее рисковать собой не ради абстрактных теорий, а вот так, лицом к лицу с врагом всего живого, когда мазеры гудят, а плазменные жетоны разлетаются вокруг гибельными осколками! Что же ты загрустила, миа, из нас двоих именно ты всегда рвалась в бой, предпочитая любое планирование прямому действию, что же изменилось сегодня?

— Ты прекрасно знаешь, что изменилось, миа, весь этот космический цирк с летящими можно было до этого в любой момент прервать. Передумай мы хоть на мгновение, стоило мне вовремя нажать вот на этот сенсор, как нас тут же разнесло бы в клочья, ищи-свищи, для всей остальной вселенной мы с тобой навечно остались бы лишь очередными комическими потеряшками с неизвестной судьбой, коим нет числа. Декогеренция на выходе, случайная шевелёнка, просто неурочное столкновение с Армадой, благо этот квадрант — донельзя опасное место. Но с тех пор, как флот пришёл нам на выручку, у нас уже нет пути назад, разве тебя не пугает такая перспектива?

— Ха, пугает, и пугает до чёртиков! Но ты пойми, миа, сколько кругов мы прятались в тени, сколько тянули лямку планов внутри планов, но настала пора, и мы наконец-то начали действовать. Время сомнений и страхов закончено, мы сделали, что могли, теперь настало время вступить в игру всем остальным.

— Это меня и пугает, миа, сделав этот шаг, мы больше не способны свернуть с избранного пути, вынужденно следуя собственному плану, мы отложили все яйца в одно гнездо, как говорят летящие. Пожалуй, впервые за столько кругов я оказалась в ситуации, когда больше ни на что не могу повлиять, что бы я отныне ни совершила, какую бы дичь ни творила, результат от этого ничуть не изменится.

— Но так ли это плохо? Суди сама, как это сейчас воспринимает наш прекрасный Симах Нуари, соорн-инфарх щипаный, сидел себе, даже пиннами не шевелил, ковырялся себе в роструме, планы строил, сочинял депеши для Большого Гнезда, или я не знаю, мемуары строчил, в общем, ни в чём себе не отказывал. А тут мы такие, миа, налетели, жить мешаем, планы ломаем, заставляем что-то решать, как-то действовать. Неприятно! Хотела бы ты видеть сейчас его покрасневший от злобы рострум?

— Я? Да мне его и вовсе лучше никогда бы не видеть! Видала я его рострум в гробу! Но одно дело, миа, манипулировать трёпаной птицей, совсем другое — рисковать ради этого жизнями ирнов, которые вон там теперь собственными телами защищают нас от атак врага, не можем же мы им теперь сказать — всё, мол, представление окончено, Симах Нуари не повёлся, расходимся, до скорых встреч, товарищи-космачи!

— Не можем, миа, хотя бы и потому, что тем самым мы немедленно сведём на нет тот самый их подвиг самопожертвования. Вроде как всё зря.

— Так вот потому я и злюсь, миа, с точки зрения теории игр только та игра годится, где баланс достижим настолько полный, что вовсе любое решение одинаково хорошо и одинаково проигрышно для любого из игроков, мы же тут сотворили обратное — каждый, буквально каждый выбор любой из сторон теперь плох, любой исход выглядит хуже предыдущего. В шахматах артманов это называется «цугцванг». Что это за план за такой, в котором при каждом исходе гибнут люди, ирны, летящие, горят миры и взрываются звёзды!

— А вот тут не соглашусь с тобой, хотя и понимаю твою тревогу, не в плане дело и даже не в наших подковёрных играх, оглянись, миа, в этой партии кто только не играет! Только при этом все действуют максимально нерешительно, проигрывая в темпе там, где и без того ситуация швах. И при этом не только тихушничают, но и постоянно врут. По мне лучше действовать хоть как, но действовать. Мы не можем ждать милостей от вселенной, взять их у неё — наша задача! Что же касается наших флотоводиц и трёпаного соорн-инфарха, знаешь, можно сколь угодно раздумывать и строить планы, но подумай сама — ирны явились сюда по нашу душу, решив, что пора вмешаться, ну так пускай уже делают то, ради чего тут собрались! Пускай себе вмешиваются от души! А вот кого мне ничуть не жаль, так это Симаха Нуари, пнуть его лишний под гузку — поступок всяко праведный, что бы кто себе ни думал. Спасители эти трёпаные вне всякого сомнения заслужили такое к себе отношение.

— А ты не опасаешься, миа, что он ответит тебе взаимностью? Летящий свет — наш главный союзник, зачем попусту бесить Тсауни? Тем более — самого соорн-инфарха.

— Я тебе не рассказывала, миа, как он меня напутствовал при нашей последней встрече?

— Только не говори, миа, что ты так в результате на него разозлилась, что до сих пор простить не можешь?

— А вот ты сама посуди, он мне сказал тогда: артманы опасны, держитесь от них подальше. Каков гусь, а? Ты мне, миа, скажи, в какой ещё вселенной ирну возможно говорить такие вещи безнаказанно?

— Да уж, старый хрыч иногда и не такое может ляпнуть. Но, миа, это не повод теперь всё время ему подобное припоминать!

— Не повод припоминать, но веский повод задуматься. Пойми меня правильно, миа, сегодня хороший день, чтобы разом забыть старые обиды, но тут дело не в обидах вовсе. Соорн-инфарх искренне убеждён, что он имеет право нас поучать, потому что он старше, мудрее, опытнее, он знает артманов куда лучше нашего, но тем не менее, это наше дело, как мы хотим выстраивать наше общее с артманами будущее. И ему придётся это сегодня принять.

— Но ты как будто уже выбрала, миа?

— За себя — да, меня утвердило в этом общение с Превиос, но остальные — остальные должны перестать тянуть с решением, потому что время любых неоднозначностей стремительно уходит. Я просто его сократила, миа, пока не стало совсем уж поздно что-то предпринять. Как только экспедиционный флот Ирутана выстроится в субсвете и откроет заградительный огонь по Армаде, настанет конец всяким размышлениям. Нам же с тобой… нам с тобой только и останется что продолжать до последнего петаватта скользить на границе субсвета, чтобы, в конце концов, свалиться им всем в последний момент на голову, не позволив банально сбежать с нами под мышкой в самый ответственный момент, как ирны это любят.

— Ты знаешь, после того, что мы тут натворили, миа, нас ждёт на Ирутане, пожалуй, самый настоящий трибунал, совсем не похожий на тот фарс, что устроили артманы на «Тсурифе-6».

— Пожалуй, это будет по крайней мере справедливо. Мы и правда натворили тут с тобой дел. Только не злись на мой смех, миа, это нервное. Астрогатора Ковальского тоже, помню, выводила из себя моя манера. Не могла же я ему начинать каждый раз жаловаться на космическую агорафобию и рассказывать про компенсаторные механизмы ирнов в чужой среде. Маленькая девочка с чёлкой-каре в белом платьице в царстве здоровущих дылд-артманов, оставшаяся без твоей привычной поддержки. Даже будучи Избранной это, признаться, бывало довольно непросто, и в целом опыт был неприятный.

— Звучит так, миа, будто ты мне вдруг решила пожаловаться на жизнь. Не поздновато ли, учитывая, как далеко ты успела с тех пор зайти в своих штудиях?

— Понимаю твой упрёк, миа, я и правда далеко зашла. Куда дальше, чем изначально собиралась. Но это ли не повод уже дойти до конца, чтобы по крайней мере вознаградить себя знанием, что же там, в прекрасном далёко, скрывается. Только не говори мне про ловушку невозвратных потерь, я уже наслушалась этого добра от Превиос.

— И не собиралась! Мы обязательно теперь дойдём до финала, миа, мы двое и вся остальная Галактика. Но ответь мне, я тебя прошу, на последний вопрос. Что мы будем делать, если проиграем? Быть может, ну его, прекрасное далёко, командуем обратный прожиг и пускай мы сгинем обесточенным призраком во тьме фрактальных глубин дипа, но нам по крайней мере не придётся потом горевать, наблюдая воочию плоды собственных ошибок.

— Смотря, что ты понимаешь под проигрышем, миа. Падение Сектора Сайриз? Без наших усилий оно так или иначе бы случилось. Содействие летящих в этой трагедии? Взгляни на тактическое пространство, ты же видишь, он и его флот сейчас тут, рядом, смотрят, ждут, решают. Так причём тут мы и наш возможный провал? Мы пытались, но не смогли. Это в любом случае будет не наш позор, хотя во многом и наше горе. Или ты имеешь в виду куда более широкий горизонт планирования, грядущее кажущееся неизбежным теперь падение Ирутана, Большого Гнезда? Тут уж и точно — мы успеем ещё с тобой приложить массу усилий, чтобы это по возможности никогда не случилось. Так что я лично на этом сдаваться не собираюсь. Теперь же наша задача проста. Начать проецирование.

Гонг!

Всё плотнее теснилось кольцо вокруг раненой птицы, всё теснее кружились вокруг неё взбешённые товарки, всё ближе подлетало к оборонительному кольцу злобное ржавое вороньё, всё смелее пыталось атаковать, выбирая для начала самые сподручные цели, но вскоре настанет время, когда сил у врага прибудет в достатке — и тогда вороний грай сольётся в яростный клёкот и напасть эта уж не станет дальше кружить по кругу да гнетущим колом, yj ринется в бой, не глядя по сторонам и не опасаясь ответа, а только лишь вторя железной воле непременного приказа — настичь и сокрушить.

Хоть трепетна была птица, и сколь ни яростен крик пришедших на её зов, но конечны силы их и конечен век, тогда как слетающиеся к ним голодные клювы нескончаемы, несутся они потоком ржавым, сверкают очами мёртвыми, когтями страшными, крылами могучими.

Неправеден тот бой неравный, что грядёт, но таков уж путь жизни среди царства мёртвых — биться друг за дружку, как повелела им сама Вселенная, сколь бесконечная и пустая, столь же замкнутая и населённая, поскольку есть в ней жизнь.

И покуда жизнь эта теплится, будет она бороться против смерти, с коварной всепоглощающей её тьмой. И борьба та истинно есть единственная и непреложная цель всякой жизни. Восстань и подними меч свой во благо бессмертия вселенского разума, во имя грядущей Вечности, во спасение каждой жизни.

Даже если бесплоден тот подвиг и бесполезна борьба. Самая суть её истинно состоит в том, чтобы длиться затем не в памяти поколений, но в неслышном эхо, пронзающем космос, в бесконечно далёком отголоске того, что здесь сегодня случится.

Исторгая беззвучный крик, бросились птицы строем на врага, грудью своей принимая первый тяжкий удар и не надеясь на спасение. Так положили они за правду, и так снесут они её даже и в самую чернь хладной могилы.

Но не вспыхнули и не сгорели в мёртвом пламени врага птичьи перья, и не изломались костью о металл их стройные крыла, и не прервался молчаливый клёкот, а только вторил ему вдругорядь голос белоснежных лебедей, что словно бы из ниоткуда встали окрест вторым защитным кругом. Сотни, тысячи стремительных тел вытянулись реющим полётом, оберегая, защищая, атакуя. Всё новые и новые лебединые клинья вбивали себя меж железных враньих стай, и с каждым мгновением их становилось всё больше.

Будто по чудесному знамению, по мановению незримой длани прошелестели их крыла, и победный враний грай разом прервался, захлёбываясь чёрной жижей, что была у них вместо крови, и отступил враг, и побежал прочь от нежданной засады, и долго его ещё преследовали их, побивая бегущих, смелые птицы, и это была великая победа, одна в череде грядущих побед.

Одного только лебедя не нашлось в том сражении, ни гиблого, ни живого, потому что не было его там.

Звали того лебедя Симах Нуари, соорн-инфарх Сиерика.

Гонг!

Глава III. Инвариант (часть 3)

Голос струился в стенах рубки подобно гневному урагану, подобно неудержимому торнадо, подобно верховому воздушному течению, скребущему снежные лысины могучего горного кряжа, подобно полярному вихрю газового гиганта, чьё вращение во много раз опережает саму скорость звука.

Голос был горяч и холоден одновременно, его шершавый язык слизывал у слушателя мясо с костей, но вместе с тем и убаюкивал его, словно мать — беспокойное дитя.

Это был не просто голос, смысл его послания простирался куда шире банального набора морфем и интонаций, тембр его забирался куда дальше пределов слышимости даже самого искусного летящего, поднаторевшего в исполнительском мастерстве, поскольку сам голос и был таким посланием — ибо произносимое им обретало значение вне всякой связи со словами, образами и понятиями.

Голос был вещью в себе, одновременно слепком далёкого разума и собственно этим разумом, пусть и воплощённым на время в единственно возможную на столь чудовищном расстоянии форму.

Три сотни тысяч сезонов светового пути отделяли голос от своего создателя, по сути своей, голос был даже не эхом, но противоречащим самой вселенской причинности предсказанием того, что можно было бы услышать здесь, на краю Пероснежия, в невероятно далёком будущем, когда световой пучок, отправленный прямым путём из Большого Гнезда, успешно достигнет этих оставленных истинным разумом пределов.

Но эти двое слышали голос прямо сейчас, слышали, слушали, и ужасались, каждый на свой лад.

Привычно укутанный в чёрные пинны соорн-инфарх стоял, мрачно потупясь, всей своей грузной фигурой изображая неудовольствие, будто кто-то по ту сторону пространственного моста его в тот момент мог разглядеть и в должной мере оценить его позу.

Второй же, невольный слушатель сего представления — закутанный в белую тунику служенаблюдатель, напротив, изо всех сил старался не показать своего отношения к услышанному здесь, однако получалось это у него из рук вон, с тем же успехом он мог с довольным видом ходить по палубе колесом.

Слишком уж разительно отличались в тот момент каменная стать Симаха Нуари и шмыгающий рострум Илиа Фейи.

Ведь если последний уже сделал, что мог, сказал своё веское слово там, где прочие предпочли бы смолчать, то как раз именно затяжное самоустранённое молчание соорн-инфарха говорило само за себя — в итоге приведя их обоих в эту точку времени и пространства.

Собственное веское мнение по поводу случившегося в итоге было у каждого, однако покуда голос рокотал и высвистывал, оба они продолжали делать вид, что смиренно выслушивают волю летящего света Тсауни, не прерывая, не оспаривая, но и ничуть не поддакивая далёкому рокочущему голосу забытой родины.

Хотя, никого из них двоих сказанное, пожалуй и не было способно уязвить или удивить, слишком очевидным было творившееся в тактическом пространстве вокруг двух намертво пристыкованных «Лебедей». Голос старался впустую, проговаривая вслух и без того очевидное. Вторжение началось.

Вот так всё просто и обыденно. То, против чего всё восставало внутри них обоих, учителя и аколита, соорн-инфарха и служенаблюдателя, наконец, свершилось. Вот только с тех пор, как покинуть родную Омму, Илиа Фейи успел с дюжину раз пересмотреть свой взгляд на артманов и на всю эту несчастную галактику, и потому теперь так радовался, чего не скажешь о Симахе Нуари, прозванном артманами «спасителем», который до сих пор стоял на своём так крепко, как может упорствовать только истинный летящий.

Итак, теперь ему настала пора оказаться в оппозиции к голосу. А значит, его былой аколит заведомо победил в их давнем споре. Илиа Фейи нервно дёрнул лысой башкой, запоздало соображая, что голос тот уже немало времени как стих.

Пора этот фарс заканчивать.

— Вы как будто чем-то недовольны, соорн-инфарх. Вы же так жаждали освободиться от привязи к этому безблагодатному народу, возрадуйтесь теперь, вы свободны!

Симах Нуари поднял на бывшего аколита красные от ярости корнеи, но всё-таки сдержался от едкого замечания — довольному собой Илиа Фейи было слишком заметно, каким напряжением воли учителю далось это усилие.

— Если вы о том, что теперь я остался без своего крыла и без своей службы, то да, вы правы, я свободен. Если же вспомнить, чего я здесь всё это время пытался избежать, то этот груз отныне пребудет со мной навеки.

— Насколько я помню, в ваши планы входила в том числе, ни много ни мало, вероятная поголовная гибель народа артманов, и я поспешу развеять ваши сомнения — хвала свету, что до этого покуда не дошло.

Симах Нуари зябко повёл югулами и не стал сразу отвечать. Веяло от его фигуры в такие бессловесные моменты каким-то отчаянным, что называется могильным холодом.

— Полагаете? Что же, будущее нас обязательно рассудит, тем более что прозрения теперь стали случаться всё чаще, и вскоре мы все воочию увидим то, что нам отныне суждено лицезреть долгие тысячи кругов. Однако немногие свидетели случившегося доживут до того мрачного дня, когда подобным откровениям будет дано сбыться во всей их сомнительной правоте.

Илиа Фейи отчаянно почесал рострум, настолько ему вдруг захотелось оглушительно чихнуть. Обычная реакция на то, что артманы в быту называют «чушь-с кос-смачья».

— Что бы там дальше нам не светило, сегодня случилось то, чему давно стоило бы случиться. Взгляните вокруг, три расы совместными усилиями громят свой общий эсхатологический ужас, своего предвечного врага. И ваше любезное крыло вместе с ними!

— К несчастью для всех нас, вашими усилиями я не смог бы теперь скомандовать им отход. Ваша Песнь не прошла даром. Флот Большого Гнезда отныне пусть сам отвечает за содеянное. С меня так или иначе в ближайшие корабельные сутки окончательно снимут полномочия, да и хвала летящему свету.

— Но отчего, соорн-инфарх, скажите, отчего вы так печальны! В конце концов, отпуская меня при прошлой нашей встрече восвояси, неужели вы не рассчитывали на подобный исход или хотя бы его не предполагали? Ведь это же было вполне очевидно, что я всеми силами отныне буду пытаться достичь именно этого — дать артманам шанс!

— Артманы-артманы, — проскрежетал соорн-инфарх, — всегда одни артманы. А вы не пробовали включить хоть немного воображения и попробовать дать, как вы выразились, «шанс» нашей собственной расе? Тсауни разве не стоят усилий по их спасению?

— Странные слова, от летящего с биографией, подобной вашей, стоило бы ожидать куда меньше мыслей по поводу того, что осталось дома. Вы провели столько сотен сезонов здесь, со мной, прячась в тени, чтобы, таким образом, позаботиться о Тсауни?

— Те записи, что я вам передал, разве они говорят об обратном?

— Они говорят лишь о том, что вас загнали в ловушку незваные гости из чужого таймлайна, вы, соорн-инфарх, на поверку оказались таким же пленником фокуса, как эти двое из ларца, ирн и эффектор, даже хуже.

Но Симах Нуари в ответ лишь покачал головой.

— Ничуть не в большей степени, чем сам фокус, или вы, или любой другой в этой Вселенной. Эта дурная нелепица — не более, чем данность для нас всех. Нельзя сделаться рабом случая, если вероятность этого случая попросту равна ста процентам. В таком случае любая стохастика попросту приобретает твёрдость закона.

— Это ровным счетом ничего не меняет, соорн-инфарх.

— Именно. Но вы умудрились проглядеть главное, что, к нашему общему несчастью, ничуть не проглядел Ромул, или Рейес, как бы он там сейчас ни именовался.

— А именно?

— А именно то, зачем я всё-таки привел некогда своё крыло в пределы Пероснежия, хотя и возражал при этом с самого начала против самой идеи подобной экспедиции. Я привёл его сюда затем, чтобы это был первый и последний флот летящих, отправленный в чужую галактику.

И только тут Илиа Фейи встрепенулся, соображая.

— Фокус. Вы с самого начала знали про фокус!

— Не знал, а предвидел. Это не совсем одно и то же. Но подумайте, когда вы тут втихую пели свою Песню Глубин ни о чём не подозревающим смертным, вы думали, что я не услышу? Не предугадаю? Однако я не стал вам мешать, потому что так и так бы проиграл, при любом исходе. Но там, на родном Сиерике, я видел иной исход. Два галактических разума однажды схлестнутся в борьбе за обладание Большим Гнездом, и нам понадобятся все наши силы, чтобы остановить эту битву и обернуть её себе на пользу. Если же мы ринемся помогать артманам…

— То что?

— То мы попросту отступим. Покинем наши миры, останемся вечными космическими скитальцами под тёплым крылом у с удовольствием приютивших нас…

— …артманов, — закончил за учителя фразу Илиа Фейи.

— Именно.

— И это всё?! — всплеснул крылиями посланник-расстрига. — Вы в своём уме, соорн-инфарх? Это единственная причина рисковать судьбами трёх цивилизаций и миллиардами живых душ, только из-за дурного предсказания, которое теперь и пинны ломаной не стоит, учитывая всю эту историю со слепотой Хранителей и их же дурацким «жёлобом»?

— Однажды, — скрипнул в ответ учитель, — вы встретитесь с Ромулом во всей его былой красе и силе, спросите его тогда, как он сам считает, чего стоит теперь моё давнее предсказание, и вы удивитесь, как он немедленно станет серьёзен в ответ.

— Вот уж вы, право, стоите друг друга, — чуть снова не чихнул в ответ Илиа Фейи. — однако я так и не понял, чего же вы ожидали от меня, что я не стану науськивать ирнов против вас, или что они продолжат себе спокойно, несмотря ни на что, сидеть у себя за Барьером и не сунутся в конце концов в самое пекло? Или быть может, если бы вы решились атаковать Ворота Танно, вместо того чтобы помочь его обороне от натиска Железной армады, то ирны вам бы только в ладоши похлопали, как они любят? Ирны — не артманы, степень их мнительности и мстительности тяжело описать словами. Они бы в таком случае обязательно нашли вас и в конце концов наизнанку вывернули.

— И поделом мне. Но зато они, в таком случае, также навсегда бы забыли дорогу в нашу галактику.

— Вы социопат, Симах Нуари, вам кто-нибудь это до меня говорил? — кажется, Илиа Фейи на эмоциях впервые назвал учителя не титулом, а по имени.

— Много раз. Но я тут вовсе ни при чём. Если бы это были бы просто мои личные мозговые вывихи или же врождённая ущербность моей искры, Хранители Вечности не только не позволили бы мне отправиться сюда во главе экспедиционного крыла, они бы заперли меня в самой тёмной башне Сиерика и не выпускали бы меня оттуда, покуда горит летящий свет, но нет же, они отправили меня сюда, более того, они весьма на этом настаивали.

— Во исполнение пророчеств Большого Круга? — попробовал догадаться сбитый с толку Илиа Фейи.

— Они здесь вообще ни при чём, — отрезал учитель, — они упирали лишь на то, что мне стоит банально попробовать. Нам с тобой, если уж честно говорить.

И вдруг смешно шмыгнул рострумом. Вот уж чего Илиа Фейи от соорн-инфарха не ожидал, так это внезапного приступа ностальгии по прежнему товариществу учителя и аколита.

Тут явно был какой-то подвох…

— Вы хотите сказать, что они попросту не видели иного выхода, и дав разрешение на наш поход, они попросту как будто оставляли артманам, ирнам, а заодно и летящим последний, пускай и крошечный, шанс?

— Так и есть. Точно так же, как отпуская тогда вас, я дал шанс — вам одному. Ещё более последний, совсем ничтожный, но шанс. И вы его, в свою очередь, благополучно профукали, нуль-капитул-тетрарх.

— Звучит так, будто я даже немного гордиться должен собственным неуспехом. Огорчаться тому, что не реализовалось то, чему и так случиться было не суждено? Тем более, что я с вами в этом вопросе совершенно не согласен.

— В каком? Вы считаете, что у нас ещё есть шанс выбраться из ловушки, которую нам подсунуло само время?

— Не просто «есть шанс», даже напротив, во мне с каждой секундой крепнет уверенность, что мы теперь наверняка справимся!

Симах Нуари в ответ с таким показным сомнением повёл рострумом, что Илиа Фейи вновь отчаянно потянуло чихнуть.

— Какая бессовестная чушь! И не смотрите на меня так, служенаблюдатель, а лучше подумайте о том, что нам только что сказал голос.

— Что Ромул-Рейес сумел подсунуть нашим Хранителям ровно то, чего они на самом деле всё это время ждали? Не крошечный шанс, не случайную удачу, нет. Вы, соорн-инфарх, да что там кривляться, и я сам, за столько кругов в одиночестве и бесконечном подглядывании за чужой расой, забыли о том, в чём на самом деле нуждается наша собственная. Мы, Тсауни, слишком гордый народ, чтобы просить, слишком древний, чтобы слушать других, нас слишком много, чтобы поспевать за новыми, доселе неведомыми угрозами, но вот пришёл к нам некий артман и даровал искомое.

Учитель не перебивал, выжидая. Ну же, давай, развенчанный служенаблюдатель, изгнанный аколит, провалившийся посланник. Скажи это.

— Ромул прибыл в большое Гнездо не договариваться и не уговаривать. Он пришёл говорить по праву сильного. Он принёс нашему народу настоящую полновесную надежду на новое будущее, он принёс нам новое пророчество о Вечности.

В ответ ему раздался раскатистый смех соорн-инфарха. Это был совершенно человечий смех, как будто трут железом по стеклу.

Учитель всё-таки сошёл с ума, подумал про себя экс-посланник, стараясь не показать своим видом, что ничуть не удивлён. Просто постоим тут в стороночке и подождём, когда трёпаный соорн-инфарх угомонится. И тот в итоге действительно прекратил цирковое представление, будто просто в какой-то момент выключив звук сломанному вокорру.

— Вы так произносите это слово, будто в действительности понимаете, о чём на самом деле речь. Как вы себе видите эту самую Вечность?

Какой неожиданный выходит поворот.

— Так же, как и все остальные Тсауни, разумеется, Вечность — если говорить наукообразно — это динамическое пространство, которое будет открыто или, в иных терминах, совместными усилиями создано в относительно далёком будущем нами, артманами и ирнами, а быть может и другими космическими расами, что присоединятся к нашему альянсу, или, если хотите, дивный новый мир, куда уйдут наши потомки в поисках иных, фактически безграничных возможностей, поскольку именно о чём-то подобном гласят пророчества Хранителей.

— Исчерпывающе, — отрывисто каркнул в ответ соорн-инфарх, — однако это же выглядит, если хотите, как своеобразное бегство от чего-то поистине устрашающего. Быть может, это будут естественные физические границы субсвета с его черепашьими ограничения на скорость распространения сигнала или же конечность, банальную арифметическую исчерпаемость обитаемых миров в наших галактиках. Но подумайте на секунду, вдруг это будет попытка избежать прямого столкновения с некоей куда более непосредственной угрозой, чем банальная скука или естественные пространственные границы, навязанные нам этой Вселенной. Вам не приходило в голову, что бежать можно не только куда-то, но и от чего-то?

— Мне кажется, соорн-инфарх, наш спор приобретает поистине схоластические очертания.

— Ничуть не бывало, я предельно конкретен! Представьте себе нечто материальное, отчего только и стоит, что бежать в Вечность, и желательно — как следует подперев за собой дверь с той стороны.

Илиа Фейи в ответ встопорщил пинны на загривке, морща скуаму в размышлении.

— В таком случае, это должно быть нечто поистине ужасающее. Но причём здесь Ромул и его возможное послание Совету, о котором мы сейчас гадаем?

— Притом, что Ромул мог показать Хранителям совсем не то, что они желали бы увидеть. Не долгожданный путь домой, но необходимость навсегда его забыть, выбросить из головы как нечто более не существенное. На фоне новой, истинной угрозы.

— Всё равно не понимаю, — помотал в ответ лысой башкой Илиа Фейи, — перестаньте говорить загадками, соорн-инфарх, вам совершенно не идёт эта артманская манера!

Но тот лишь крылиями повёл, будто потешаясь над скудоумием бывшего аколита.

— Я отправлялся в эту экспедицию две тысячи сезонов назад в поисках доказательств собственной правоты — артманы представляют собой явную угрозу всей нашей цивилизации, причём вне зависимости от того, погибнут они или устоят в грядущей череде грозных битв, этому я учил и своих аколитов, по одному оставляя в кажущемся одиночестве, поскольку отныне каждое новое полученное от вас послание домой лишь подтверждало мои слова.

Илиа Фейи от ответ звучно клацнул рострумом, ему ли не помнить.

— Ловушка самосбывающегося пророчества. Вот куда вы загнали сами себя, соорн-инфарх, и меня заодно прихватили.

— Да, но это вовсе не значит, что я был тогда не прав. Однако Ромул и не собирался меня опровергать, напротив, он увидел в процессе разбирательств с финнеанским мятежом то, что пропустили мы все, и да, я сам пропустил, необходимо себе тут признаться.

Илиа Фейи едва сдерживался, чтобы не начать дерзить Симаху Нуари. Сил на это уходило с каждым мгновением всё больше.

— Прекратите темнить и говорите прямо.

— Оглянитесь вокруг, что вы видите?

— Я уже сказал: три разумных расы впервые в истории сражаются бок о бок, как это и было предначертано.

— А вот что вижу я: три разумных расы сражаются с одним врагом, пока ещё две сущности совершенно неизвестного нам генезиса с никому непонятными целями за этим тихо наблюдают.

— Вы про фокус?

— Про два фокуса. Как вы думаете, что по этому поводу могли донести до Совета слова Ромула там, в Большом Гнезде, пока мы тут с вами рассиживались?

— Просветите меня!

— А вы, мой прежний аколит, оказывается, ленивы и нелюбопытны.

Ну вот, снова-здорово.

— Хорошо, соорн-инфарх, давайте поиграем в вашу игру, хотя я и не понимаю, в чём её смысл. Итак, Ромул является пред корнеи Совета и как на духу выкладывает им свою теорию — мол, никакая не Железная армада есть наш главный враг, на самом деле, эту битву ещё можно выиграть, особенно если сражаться не порознь, как предлагает мой прежний учитель, но вот эта новая угроза — два неуловимых фокуса, её мы одолеть не сумеем, а сможем по факту только-то бежать в Вечность, а потому единственной нашей целью должно стать не спасение Большого Гнезда или Пероснежия, и даже не бегство в дальние края, которое в данном случае уж точно бесполезно, вот вам новое знамение, получите, теперь мы точно должны признать себя заведомо проигравшей стороной и из последних сил рвать пинны туда, где нам ещё брезжит спасение, бежать, куда я укажу, пока не стало поздно. Я всё правильно изложил?

Илиа Фейи лишь закончив свою тираду заметил, что успел, произнося её, изрядно запыхаться. Или это сказывалось невесть откуда подступившее к нему волнение?

— Всё верно.

Симах Нуари смотрел на разжалованного посланника тем выразительным взглядом чёрных корней, которым обыкновенно разглядывают лабораторный экспонат, невообразимую диковинку. С любопытством, граничащим с брезгливостью.

— И каковы ваши выводы из всего сказанного? Почему я должен бросить сейчас в один рострум радоваться своим пускай тактическим, но успехам, а вместо этого начать горевать по поводу печальных перспектив далёкого будущего, на которое я всё равно никак не могу сейчас повлиять?

— Ну почему только вы радуетесь. Хранители наши, все всякого сомнения, тоже весьма довольны, что всё так обернулось. Они по крайней мере теперь снова прозреют, смогут, наконец, обратно взять под контроль хотя бы текущую действительность, о чём уже и думать за две тысячи сезонов тишины и пустоты забыли. Да, вне всякого сомнения, слова Ромула их очень порадовали. Как же, пускай новая опасность и выглядит теперь неизбежной, а надвигающаяся гроза и связанный с нею ущерб — непоправимыми, но им по крайней мере предложили способ получить на время передышку, а там уж как-нибудь всё само собой придумается. Будет день, и будет пища, как говорят ваши любимые артманы. Что же, хотя бы в этом они правы.

— Но вам этого мало, да?

— Мне? Мне всегда мало, вы должны были это уже давно заметить. Я привык, знаете, постоянно оглядываться через плечо и поисках погони.

— Но вы разве не замечаете, что вы вообще здесь ни при чём! Пускай нам грозят два фокуса, один из них или сразу оба, уж не знаю, с чего вы увидели в них столь явно различимую экзистенциальную угрозу нашим расам и даже целым галактикам, но предположим это правда, не исключено, возможно, однако, — тут Илиа Фейи к стыду своему всплеснул дактилями в пошлейшем театральном жесте, — эта угроза никак не зависит ни от того, что мы все тут вытворяли всё это время, ни от нашего желания от подобной опасности избавиться. Фокус нам неподконтролен, он как, я не знаю, прогноз погоды, существует помимо нас, отдельно от нас, пускай мы и вынуждены считаться с самим фактом его существования. Разве я не прав?

— Нет, и этого вам Ромул наверняка не стал бы говорить, даже если бы вы у него напрямую спросили.

— А именно?

— Реальность, таймлайн, как угодно называйте, которую можно сломать, можно в итоге и починить. Знаете, как именно была сломана та временная линия, в которой мы с вами находимся?

— Эффектор Превиос по ошибке оказалась в прошлом, столкнулась с вами, привлекла тем самым сюда фокус, в свою очередь, именно в попытке контакта с ним попала в прошлое и далее по кругу. Если хотите, реальность ничуть не ломалась, она как бы родилась сломанной, это такой же самоподдерживающийся процесс, как Большой Цикл. Так что и чинить вовсе нечего, как бы вам ни хотелось воспринимать всё иначе.

— С каких пор вы сделались подобным фаталистом, Илиа Фейи?

— С тех же самых пор, что и вы, Симах Нуари. И я вовсе не считаю, что всё на свете предопределено, время по самой природе своей — не статическая концепция, а динамическая, и мы обязаны сделать всё, от нас зависящее, чтобы минимизировать ущерб общему благу. А иначе проще опустить крылия, намочить пинны и понуро шагать в закат, покуда всё не закончится, как это в итоге сделали вы.

— Вы так это себе представляете? — казалось, Симаху Нуари действительно сделалось вдруг любопытно, что сталось теперь с его прежним аколитом.

— Конечно, посмотрите на себя, сколько сезонов вы провели, сидя впотьмах собственной беспомощности, — даже от меня тут прятались! — и в итоге только пришедший из Большого Гнезда флот заставил вас прекратить эту бесконечную засаду, если не считать моих скромных усилий. Это ли не беспомощность? Я даже не знаю, какими словами иначе можно описать случившееся.

— Забавно, как только не описывали артманы того, кого сами же называют «спасителем человечества», но вот беспомощным меня до сих пор ещё никто не называл.

— Я — не артман, как бы вам не хотелось меня с ними сравнивать, но, в конце концов, история нас рассудит.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, однако мне кажется, никакой «истории», никаких тысяч сезонов нам для этого не понадобится. Всё случится куда быстрее, я бы даже настаивал, что рассудите нас сами вы, Илиа Фейи, нуль-капитул тетрарх Оммы, и сделаете это не покидая борта этого «Лебедя». Но давайте начнём с простого. Зачем, по-вашему, ирны вообще согласились своей примитивной ловушкой выманивать меня, буквально заставляя вмешаться в новую кампанию обороны Сектора Сайриз?

Бывший посланник Большого Гнезда нахохлился, призадумавшись. Симах Нуари говорил так уверенно, будто и правда знал или понимал нечто, что должен был бы знать и понимать и его горе-аколит, однако отчего-то упорно не желал видеть чего-то вполне очевидного. Некое совершенно банальное соображение. Ладно, попробуем сыграть в эту игру.

— Советник-ирн принимала участие в рейде эффектора Превиос, она тоже побывала там, в прошлом, и вполне могла увидеть или понять нечто такое, что в итоге заставило её действовать.

— Неверно! — раскатисто громыхнул в ответ соорн-инфарх, — она с самого начала знала, на что идёт, иначе как бы ей оказаться на борту трёпаной астростанции! Она с первых шагов, только покинув Сектор Ирнов, была вполне осведомлена обо всём происходящем, быть может, даже о том, что сама окажется в прошлом. Но почему именно она? Что в ней такого особенного?

Тут Илиа Фейи, досадливо поморщившись, принялся шерстить по памяти те самые архивы, что достались ему некогда по воле соорн-инфарха. Погодите-погодите… Точно!

— Во время исторической встречи представителей Тсауни с делегацией артманов в сол-системе присутствовала также группа наблюдателей-ирнов, одной из них, судя по всему, была та самая советница, которая в итоге оказалась на борту астростанции «Эпиметей».

— Попробуйте развить свою мысль, посланник.

«Посланник». Давненько его так не называли. Илиа Фейи задумался, стоит ли воспринимать подобное обращение в случившихся обстоятельствах как оскорбление или похвалу. Вполне возможно, то и другое одновременно.

— В таком случае она могла сразу разглядеть в артманах нечто большее, чем просто юную, едва сумевшую покинуть собственный дом космическую расу, которая нуждалась в помощи старших собратьев. Она могла увидеть в них шанс позволить ирнам покинуть их собственную тюрьму, их собственный дарёный Барьер. И случилось это ещё там, задолго до Века Вне, на подлёте к Старой Терре. Но в тот момент артманы ещё не называли нас «спасителями» и не понимали истинной цены возведения бакенов Цепи, совсем другое дело — ирны.

— Вне всякого сомнения, наша совместная история к тому моменту вполне устоялась, вряд ли случившееся с тех пор между нами могло как-либо изменить их в любую из сторон.

— Но не сами артманы. Они как раз успели с тех пор наделать делов, тот же Ирутанский инцидент наверняка не поспособствовал обращению ирнов на сторону артманов в наших затяжных межрасовых дрязгах.

— Если бы он не был заранее предсказан в рамках того же Большого Цикла.

Илиа Фейи по-птичьи развернулся боком к соорн-инфарху, внимательно разглядывая его одним только левым глазом. Что тот задумал?

— Вы хотите сказать, что умудрились как-то встрять и в эту скверную историю? Признавайтесь, никакого Ирутанского инцидента в этом таймлайне быть не должно, как и финнеанского мятежа?

— Должно или не должно — неважно, применительно к временным линиям причинности работают несколько иначе.

— Вы мне рострум-то не заговаривайте!

Беглый служенаблюдатель, кажется, был готов окончательно сорваться на учителя.

— Говорите по делу, на Ирутане же наверняка остался посланник Тсауни, очередной ваш брошенный аколит, такой же как я бедолага, вынужденный мыкаться в потёмках ваших подковёрных игр?

— Говорю же, это совершенно неважно. Важно то, что некая небольшая фракция ирнов, заинтересованная в отмене режима самоизоляции Ирутана, с самого начала смотрела на артманов как на символ избавления от нашего контроля. Глядите, мол, артманы сумели в итоге разобраться с Железной армадой, и мы сможем! Они с самого начала были заинтересованы и в самом этом кризисе, и в его благополучном разрешении!

— Что же в этом плохого? Разве вы только что не говорили мне, что всё это неважно, летящий свет так и так погибнет, с союзниками или без, вопрос лишь в том, когда это случится. Разве нет? Так какая теперь разница вам до ирнов с артманами, чего вы в них вцепились своими скрюченными дактилями, будто вам не всё равно?

— Дурной пример заразителен. Мне с самого начала представлялось, что и преждевременная гибель артманской цивилизации, и излишний их успех на просторах Пероснежия дают нашим Хранителям ошибочное представление о том, каковы реальные альтернативы представителям нашей расы. В одном случае мы впадает в чёрный пессимизм, переставая совсем бороться, в другом — напротив, радостно и вприпрыжку бросаемся в объятия новых друзей. Повторюсь, то и другое — ложная дихотомия и совершенно неверная постановка вопроса.

— А на самом деле никакой развилки нет, мы в любом случае обречены?

Симах Нуари утвердительно качнул головой.

— В точности так, после того, что вы с Ромулом тут сотворили.

— И вы по-прежнему готовы мне это прямо сейчас доказать?

— Более того, вы сами себе это прекрасно докажете.

— Ладно, хорошо, я готов проделать это упражнение до конца. Вы попросили начать с ирнов, дальше что?

— Радостно наблюдать ваш энтузиазм, — с кислой миной проворчал Симах Нуари, — однако ответьте мне на такой вопрос — что вообще могло подвигнуть ирнов, пускай бы из числа самых аутсайдеров своей расы, но всё-таки избранных носителей искры, которые уж точно куда ближе по образу мышления своим сородичам-традиционалистам, нежели дано оказаться любому из нас или артманов, так вот — что могло подвигнуть их отказаться от собственной доктрины самоизоляции, укоренённой среди ирнов тысячами кругов их собственной истории, включая трагедию Потери, которая случилась задолго до первого контакта ирнов и летящего света, и которую мы всегда считали ядром их моногендерной культуры. И вот они осознанно нарушают собственные табу, отчего и ради чего?

— Ради собственного будущего, вот уж точно не ради нас и артманов.

— А почему вы так решили? Почему вы им отказываете в пассионарности и стремлении к общему благу, выходящему за рамки собственной расы?

Илиа Фейи издал неопределённый звук, будто прочистил горло.

— Ирны всегда мне казались слишком замкнутым на себя видом.

— Отчего? Потому что живут внутри Барьера? Но как же артманы и их Барьер?

— Мы им его фактически навязали.

— А ирны? Им «навязали», как вы выразились, всю эту показную самоизоляцию произошедшие внутри их культуры катастрофические события, но сами ирны не то чтобы довольны случившимся, разве нет?

— Значит, они тем более заинтересованы в артманах как во внешнем эксперименте, примере того, как можно выбраться из потенциальной ямы подобного масштаба.

— И как же?

Илиа Фейи всплеснул в недоумении крылиями.

— При помощи такой же новой, пускай и рукотворной катастрофы? Вы снова заставляете меня гадать, соорн-инфарх!

— Для нелюбителя бытовой магии вы гадаете, надо признать, довольно искусно, и да, вы правы. Артманы с самого начала сделались для ирнов тем примером, которым не стали для них летящие. Примером героического преодоления там, где требуется разумное планирование, и мучительного превозмогания там, где можно было просто не совершать очевиднейших ошибок.

— В вас сейчас говорит то самое высокомерие, соорн-инфарх, за которое нас не любят в этой галактике, — Илиа Фейи постарался произнести эти слова так, чтобы они прозвучали не слишком обидно.

— Возможно, но посудите сами. Вот артманы сейчас совершают поистине невозможное, чтобы выбраться с минимальными потерями из той ловушки, в которую сами же себя героически загнали. Что в этом хорошего? Какое назидание ирны хотят увидеть, по вашему, в этой тупиковой ситуации?

— Как будто вы, соорн-инфарх, не приложили массу усилий к построению Барьера!

— Приложил. Но увы мне, слишком мало, если бы мой план пошёл своим чередом, ловушка бы непременно захлопнулась, и артманы благополучно прожили бы в ней остаток дней, не оглашая неурочными взрывами окрестное звёздное население, разве что благополучно отбиваясь от очередного налёта рейдеров Армады.

— И всё? Вот и весь ваш план?

— Не дать погибнуть целой цивилизации ещё по крайней мере тысячу сезонов? Несомненно!

— А дальше? Пусть себе гибнут?

Симах Нуари в ответ взял многозначительную паузу, поправляя на себе складки чёрной туники, как будто прихорашивался перед произнесением тронной речи. И лишь совершив все необходимые манипуляции он вновь заговорил:

— Вы повторяете классическую ошибку всякого начинающего философа-экзистенциалиста. Страх есть головокружение свободы. Если мы умрём, то всё дозволено. И так далее. Но на деле эта вселенная и наш путь в ней куда сложнее банального выживания, и не всё в ней сводится к финалу, смысл жизни — в самой жизни, а не в том, к чему она придёт в самом конце, тем более что, тут я вас огорчу, рано или поздно всё всегда неизбежно заканчивается. Даже пресловутая Вечность — это лишь ещё один способ отложить неминуемое окончание затянувшейся пьесы. Но это не значит, что помимо Неё можно всё бросить, и увлечённо заниматься только тренировкой строевого шага в указанном Хранителями направлении. Вы что думаете, если я говорю, что летящий свет теперь обречён, я предлагаю опустить руки и сдаться на милость врага? Или если я трепещу в ужасе перед увиденным мною в недрах пресловутого фокуса, то отныне я отойду от дел, удалюсь в дальние пещеры и буду там предаваться в северных льдах медитации самолюбования, какой я, мол, несчастный и как же мне не повезло с таймлайном? Ничуть не бывало!

Его дыхательные мешки со свистом втягивали и выпускали из себя воздух, как будто соорн-инфарх и правда едва сдерживался теперь от приступа ярости. Ничуть в его поведении не просматривалось ни обычной презрительной скуки, ни привычной тяги к театральным эффектам. Кажется, он впервые за весь их диалог говорил то, что на самом деле думал.

— И потому я повторял, повторяю и буду повторять — никакой артманы нам не пример, потому что уж они точно всегда жили одним днём, им неважно, что будет завтра, им не нужны никакие оглядки на грядущую Вечность, они — не их Избранные, что бы те о себе ни думали. Никакой Ромул им на самом деле не указ и не целеполагание. Если бы мы так умели! Поздно, слишком поздно. И для ирнов, и для нас.

И тут соорн-инфарх словно бы вновь усилием воли переключился в своё привычное, хотелось сказать — естественное состояние. Только чего тут естественного?

— Однако я бы хотел, чтобы вы всё-таки дошли до всего самостоятельно, и закончили упражнение, раз уж я обещал, что вы дойдёте до всего сами и сами же докажете себе мою правоту. Итак, что может заставить ирнов расстаться с былыми родовыми травмами и застарелыми иллюзиями?

— Только новая катастрофа. Ещё более грандиозная, чем былая Потеря.

— В точности! А значит?..

— А значит, советница-ирн с самого первого знакомства, в точности как и вы, соорн-инфарх, видела в артманах лишь одно — предвестников грядущей беды.

И тут до Илиа Феи наконец дошло. Как же просто, как невероятно просто. И чего было темнить, детективы космаческие устраивать. Именно об этом, если хотите, ему твердил при их последней встрече человек Цзинь Цзиюнь. Всегда приятно цитировать чужие умные мысли.

Подумав так, Илиа Фейи церемониально поклонился перед соорн-инфархом и в оттяг, с расстановкой произнёс следующее:

— Спасибо за науку, мой прежний учитель, спасибо и за последний преподанный мне урок. Я вижу вашу мудрость, я прозреваю её во всей глубине и правоте. Мы действительно упустили наш шанс победить. Истинно говорю вам — действительно, нет и не может быть иной причины нашему неминуемому спасительному бегству в материнские руки Вечности, кроме как от ужаса, глядящего на нас из черноты космической ночи, оттуда, где должны были стоять наши редуты, оттуда, где должны были быть приложены наши силы, не распыляемые ранее впустую на бесполезные прожекты и детские мечтания о покорении чужих звёздных островов и помощи тем, кто помощи нашей не просил и потому её ничуть не оценит. Но даже навеки покидая Большое Гнездо, а скорее всего, это случится теперь куда скорее, чем наши потомки обретут Вечность, мы сможем взглянуть друг другу в корнеи и признаться, что мы сделали всё, что могли, и проделали наш путь с честью, и потому нам есть, что унести с собой, нашу память, наши слёзы, наши страшные грехи и наши великие победы. Вы правы. Однако, тем не менее, остался один момент, который вы отчего-то с досадным упорством предпочитаете не замечать. Пусть нам предстоит неминуемое бегство, но тем не менее нам отныне будет, что унести с собой, соорн-инфарх. Что-то кроме нашего общего позора.

И наконец-то, похабнейшим образом, отчаянно, с наслаждением чихнул.

Глава III. Инвариант (часть 4)

Тебе становилось страшно до космачьих чертей, до колик, до трясучки. Страх, животный, почти непереносимый страх сковывал твои движения, мешал дышать, сводил тебя с ума, лишая тебя воли, заставляя твои мысли лишь без устали бегать по кругу в заведённом навечно цикле самовозбуждающихся автоколебаний.

Ты умрёшь, ты наверняка сегодня умрёшь, погибнешь, сгинешь навеки, от тебя не останется даже чёрточки в скрижалях памяти чужого и чуждого тебе человечества, не сохранится ни строчки в логах бортовых кволов или сводках навигационных картотек. Тебя по сути никогда для них и не существовало: все записи о тех, кто сгинул на борту пропащего каргокрафта «Осса», давно сданы в архив, но от них хотя бы остались какие-то следы и хотя бы в теории существуют люди, которым не всё равно до их пропащих судеб.

Тебя же — тебя такого никто не вспомнит, чем бы ни закончился твой сегодняшний вояж, куда бы ни привела тебя в конце концов судьба. И потому ты можешь даже не пытаться гадать о своей будущей судьбе, совершенно неважно, какой она будет, тебе достоверным образом известно исключительно лишь то, чем она закончится.

Ты в любом случае прекратишь своё бесполезное существование.

Быть может, попросту распадёшься облаком разрозненных частиц, единомоментно утративших квантовую связность и тем самым автоматически переставших быть единым целым. Может, попросту падёшь ниц опустошённым паппетом, от управляющих нитей которого неведомый кукольник от вящего томления убрал свою руку, оставив бесполезным ржавьём валяться у обочины космических дорог. Или же напротив, тебе будет дано раствориться, истаять в жарком пламени чужого взгляда, сколь всемогущего, столь и грандиозного в своей безграничной силе, что подобной тебе букашке не дано прожить и мгновения, оказавшись в фокусе его пристального внимания — ты сгоришь без дыма и пламени единым выдохом, лёгким порывом ветра, трепетанием крыла бабочки-подёнки, безвольно спешащей на космический пожар.

Зачем тебе это пламя? Отчего ты не повернёшься вспять, не бросишься прочь?

Ведь это же так просто — попросту остановиться, оставить свой гибельный путь, уйти без слов и прощаний, покинув юдоль человеческих страстей и печалей, бросить весь этот суетный мир на произвол его собственной судьбы. Какое тебе вообще дело до всех этих людей и чужинцев, космических крепостей и живых миров, неужели ты всё ещё смеешь тщить себя надеждой, что где-то тут есть место и таким как ты, рукотворным призракам, гостям из пустоты небытия, пришельцам из глубин бездны, безвольным гулям, без спроса поднятым из мёртвых.

Нет, никаких сомнений и заблуждений по этому поводу ты не испытывал даже до того, как познакомился с требовательным голосом Немезиды там, в чёрной ловушке, клетке Шрёдингера. Ты — кот, который выжил, на которого всё-таки пал взгляд наблюдателя, которому вынесли его вердикт, но вердикт, отчего-то, лишь отсрочивший неизбежное. Тебе бы теперь бежать со всех лап, не оглядываясь, но ты всё ещё тут, шагаешь вперёд, сотрясаясь при этом от страха.

Какая нелепость.

По сути, единственной причиной, по которой тебе было суждено принять свою судьбу, были простые тихие слова, брошенные тебе Немезидой как бы невзначай и мимоходом, но тем не менее, ты крепко запомнил те её слова. Слова о том, что ты так и так уже мёртв, остался распадаться понемногу мороженой тушей там, на боту каргокрафта «Осса», быть может, даже ещё и не совсем погиб, а просто некому и нечем тебя отыскать на бесконечных просторах Сектора Сайриз, а значит ты изначальный никогда уже не будешь возвращён к жизни, вся твоя новая дарёная жизнь — лишь жалкая подачка чужеродного космического разума. Тебе и правда нечего терять, тут же уяснил для себя ты, и хотя твоё живое тело продолжало с тех пор беспрестанно трястись от животного ужаса, ты сам как будто бы с тех пор стылой сосулькой замер перед осознанием неизбежного.

Можно сколь угодно бежать физической гибели, но на деле тебе она не страшна, потому что ты уже действительно мёртв. Однако в отличие от миллиардов и миллиардов прочих мертвецов, оставивших этот мир раз и навсегда, тебе отчего-то дано воспользоваться невероятным шансом попытаться отомстить холодному космосу за то, что тот поступил с тобой так жестоко, за то, что сделал себя собственной марионеткой, за то, что подарил тебе эту жизнь без спроса и дозволения.

Так дети инстинктивно мстят своим родителям. Жизнь разумного существа, если хотите, сама по себе — донельзя жестокий подарок. Слишком много бесплодных страданий она с собой поневоле приносит. Но дети по крайней мере не помнят случившегося до собственного рождения и не ведают иного существования, кроме как здесь и сейчас, так что это всё можно списать на глупый каприз, не более. Тебе не нужно вспоминать, каким ты был «до», для тебя вовсе нет иной жизни, поскольку теперь это не жизнь, а исключительно механистическое существование, длящееся лишь по воле тиканья часов, не более того.

А потому какая разница, сколько ещё оно продлится, какая разница, насколько страшно твоему дарёному телу. Важно лишь то, на что ты способен, пока это ещё не закончилось, пока у тебя за душой осталась последняя возможность.

А вот тут уже, как говорится, есть нюанс. Что тебе даст банальное бегство? В человецех тебе так и так больше не спрятаться, не укрыться, суждено тебе слыть среди них вечным изгоем, бесконечным странником, каждый раз оглядывающимся через плечо, не преследуют ли тебя званые сородичи, не намереваются ли нынче погнать тебя прочь, безродного чужака посторонней природы да чуждой породы. Всерьёз, далеко и надолго бежать за пределы Барьера тебе скорее всего не удастся, да даже если бы и удалось тебе действительно оставить эту юдоль печали, чего тебе ждать там, в горячих недрах локального войда, если не всё того же пристального взгляда со стороны далёкого прародителя, что отыскал, наконец, свою беглую частичку, своего своекорыстного пасынка.

И что тогда? Тебе не дано сил сопротивляться его воле. Да что там тебе, весь Сектор Сайриз, пожалуй, тотчас бы пал ниц под его натиском, будь на то его воля. Единственное, что нас всех оберегает от уничтожения в горниле чужой космической воли — это безбрежные расстояния между прародителем и нами. Но каким бы долгим ни был тот путь, однажды и он будет проделан, а значит, единственное, что тебе надо совершить в этой дарёной жизни — это попытаться хотя бы на минуту отсрочить неизбежное будущее в надежде, что этого скромного гандикапа хватит другим, куда более естественнорождённым жизням, на то, чтобы всё-таки воспользоваться шансом и одолеть породившее тебя чудовище. Или хотя бы снова на время сдержать его натиск.

Время. Почему это всегда вопрос исключительно времени? Неужто потому лишь, что самоё время на поверку оказалось тем единственным непреложным мерилом, которое не подвластно в итоге даже таким невероятным порождениям внемировой пустоты, каким был твой тёмный фокус? Время как единственная неразменная монета, единственная надёжная величина. У тебя покуда оставалось это время, и ты покуда был готов его с толком израсходовать.

Но даже оно у тебя иссякало.

Пока шлюпка твоя, угнанная с верхних палуб космической актинии «Тсурифы-6», уходила на прыжок под бодрые матюги дежурной операторской смены, ты не думал об этом. Не беспокоил тебя его мерный отсчёт и во время черноты забытья меж двух границ субсвета. И лишь только по прибытии сюда, на тот край Скопления Плеяд, где кончались старые звёзды и начиналась великая пустота локального войда, ты, наконец, в полной мере сумел прочувствовать каждый оставшийся тик и так собственных биологических часов.

Возможно, это было такой же иллюзией, тем же субъективным ощущением, что и этот нутряной страх. Какие-то молекулы преодолели какие-то мембраны, электрический потенциал активировал связь между случайными нервными клетками, в кровоток выплеснулись послушные метаболиты, ускорились сокращения неких подневольных мышечных волокон, понизилась концентрация обычных газов в крови. Но с каждым стуком сердца ты на самом деле, а не в мире иллюзий, становился ближе к неизбежной смерти.

И с этим непросто было смириться. В конце концов, пускай ты и подброшенный найдёныш, но при этом ты ничуть не менее живой сейчас, чем все они — артманы, ирны, летящие — и потому точно так же способен страдать по этому поводу.

Тем более славным выходит твой подвиг. Продолжать упорно двигать вперёд свою шлюпку, указывая ей путь туда, где вроде бы совсем ничего не было. Самое обыкновенное пустое место, населённое фантомной жизнью полей и квантов, запутанное облако аксионных осцилляций. Но ты — ты один — знал, что там скрывается, и только ты при этом был способен эту тварь разговорить.

Нет, не так, тебе бы никогда не хватило смелости на подобный шаг, сколь ни старайся, как ни прокручивай в пустой голове возможные сценарии, одних только воспоминаний о том шёпоте, что раздавался у тебя в голове перед тем, как ты нарочно сумел загнать себя в беспросветную шрёдингеровскую клетку, тебе бы наверняка хватило, чтобы утратить всякую надежду на успех. Каким вообще может выйти этот диалог горы и Моисея, улитки и Фудзи, бездонной ямы Аида и навеки приговорённого Сизифа с его навязчивым камнем-проклятием?

Кого ты надеешься там обмануть? Кого переубедить? Не обманывайся сам, и не смеши мироздание, твоя цель сегодня — банально добраться до места, а добравшись — постараться привлечь к себе, жалкой, несчастной, оставшейся без хозяина марионетке чужое скучающее внимание. Вот и всё, вот и весь расчёт, вот и все старания. И если — повторяю — если тебе это всё-таки удастся, то всё равно ты отныне никакой не шпион, никакой не инсургент в тылу врага, куда там, твоя роль будет простой и незамысловатой. Немедленно выдать хозяину всё, что ты знаешь, всё то, что с такими усилиями ты сумел выведать у Немезиды за время своего долгого заключения в той ловушке.

Непростая работа быть марионеткой.

Тобой водят туда-сюда, то достают из чулана, то снова вешают на гвоздь, то спускают наполняющий тебя инертный газ дарёного сознания, то обратно в шутку наполняют, со смехом наблюдая, как ты рвёшься ввысь с незримой привязи, не осознавая даже, что эта привязь — ты сам и есть, это твоя суть, твой смысл, твоё текущее предназначение.

Едва не лопающийся от натуги шарик на ниточке, искал ли ты иной привязи или же тебе достаточно было попросту лопнуть, напоследок огласив окружающее пространство своим предсмертным криком?

Тебе и самому то было не ведомо.

К счастью для тебя, совершенно неважно, что тут правда, а что — вымысел. Ты можешь что-то планировать, чего-то бояться, что-то пытаться скрывать или напротив, кричать напропалую о чём-то в окружающую темноту, это ничего не изменит, пока твоя шлюпка, под мерное тиканье ядерного распада в аварийной сборке эка-тория, понемногу проходит стадию разморозки, и вот ты уже, едва живой после пассивного прыжка, понемногу начинаешь ускорять её в сторону поджидающей тебя прозрачной черноты. Всё просто. Да или нет, ты двигаешься, согласно плану Немезиды, к искомой цели, или же держишь какой угодно иной курс.

Страшась этого и не рискуя сорваться с крючка одновременно.

Если хочешь, так ты лишь попросту незаметно для себя сменил одного кукловода на другого. Стало ли тебе от этого хоть на толику менее страшно? Вряд ли. Если даже в теории обыкновенная беглая марионетка опасалась лишь возмездия за собственное своеволие, бегство с поля боя, предательство давшей тебе новую жизнь космической силы, то теперь тебе предстояло совершить нечто куда более существенное и предосудительное, во всяком случае по обыкновенным человеческим меркам — ты должен был предать своего повелителя, завести его самого в такую ловушку, откуда он самостоятельно бы уже никогда не выбрался.

Сковывающий сознание панический ужас снова накатывает на тебя, разом омывая твой разум едким коктейлем из гормонов и нейромедиаторов, но это лишь механическая реакция твоего только что пережившего крио-шок биологического тела.

Воля твоя с самого первого мгновения новой жизни живёт отдельно, ничуть не подчиняясь животной природе собственного организма. Обыкновенно её заменял шепчущий голос далёкого марионеточника, теперь же твоя рука направляла курс беглой шлюпки столь твёрдо и неотвратимо попросту оттого, что не знала иного пути.

Вы с Немезидой приняли решение, составили тот план, и теперь тебе оставалось его воплотить в жизнь. Ни силы воли, ни знаний, ни попросту наличных интеллектуальных ресурсов на принятие иного решения у тебя уже не оставалось.

Даже на тривиальное соображение, что тебе глупо хотя бы и помыслить о том, чтобы хоть в чём-то, пускай и в малой толике, суметь обмануть космический сгусток своего хозяина, ты отвечал сам себе лишь упорным, насупленным молчанием. Да, тебе страшно, да, ты в ужасе, что вообще рискнул даже подумать о подобном, ведь этот межзвёздный призрак некогда сумел слепить тебя буквально из отдельных атомов, воскресив к жизни пускай идеально точную, но всё-таки в действительности не совсем живую копию того существа, кто некогда ступил на борт каргокрафта «Осса», и с тех пор без вести пропал вместе со всем остальным кораблём и его экипажем где-то между Квантумом и Фронтиром.

Но то что копия получилась не равна оригиналу, тебе уже и самому приходило в дурную башку, Немезида же лишь подтвердила тебе очевидное, ведь ты куда лучше неё осознавал, насколько дырява оказалась твоя память, насколько пустым изнутри ты чувствовал себя даже тогда, когда был надуваем шёпотом космаческого марионеточника. Да, тебя возродили неполноценным слепком утраченного навеки оригинала, призраком без тела, могилой без мертвеца. А значит, твой хозяин — не настолько всемогущ, как желает тебе показаться, если бы он и вправду был способен видеть человека насквозь во всей полноте и противоречивости его слабостей и порывов, то в таком случае тебе бы и не пришлось вести сейчас эту шлюпку в последний поход без обратного билета.

Немезида рассказывала тебе о фокусе и тех, кого она именовала Ксил Эру-Ильтан, его детях, подобных тебе во всём, кроме одного. Они были свободны, отделены от фокуса, пускай не в полной мере, но достаточно, чтобы тебе сразу удалось прочувствовать разницу. Фокус как будто в самом деле осознавал границы между собой, и своими Ксил, ему в итоге оказалась доступна сама концепция иного сознания, мыслящей единицы, отдельной от его невероятной махины.

В этом и состояла разница. Твоему хозяину, как и его далёкому прародителю, недоставало этой простой концепции. Для него вся Вселенная делилась на подконтрольную ему и внешнее, чужое пространство, которое следовало поскорее ассимилировать и поглотить. И поглотив, он уже ни за что не выпустил бы добычу.

Это простое соображение и делало твою руку твёрже стали, не позволяя ей ни на миллиметр отклониться от маршрута.

Ты на самом деле никуда не сбегал, поскольку это было попросту невозможно. Не требуется от тебя ничего и скрывать, как не может левая твоя рука действовать скрытно от правой. Неважно, хороший ты обманщик или посредственный. Тебе не обмануть самого себя, поскольку нет никакой действительной границы между куклой и её кукловодом.

В какой-то момент ты обращаешь внимание на то, что совершенно успокоился.

Действительно, чего зря переживать. Тебе так и так не отвертеться от этого вояжа, но самое главное — если ты и правда с самого начала собственной новой жизни есть неотъемлемая часть своего хозяина, лишь по недоразумению полагающая себя за разумное существо, то какая теперь разница, чем всё это кончится, заподозрит ли кукольник собственную марионетку в предательстве или же попросту наскучит ему с тобой возиться — так и так это означает моментальный и бесспорный конец твоего жалкого существования.

Но куда важнее тут совершенно иное соображение.

Твой марионеточник и правда не видит в тебе человека, да что там, он даже в обычных людях не разбирает ни души, ни самости. Так чего, в таком случае, тебе опасаться?

Оглянись на эту шлюпку, что для тебя её квол, её накопитель, её генератор, её двигательная установка, её системы питания и жизнеобеспечения? Разве тебе придёт в голову подозревать машину в некоей самостоятельности, разве предполагаешь ты с нею некий спор на повышенных тонах, подозрения в предательских помыслах во вред тебе, высшему разуму, её хозяину?

Да, она может быть сломана и отремонтирована, она подлежит должному управлению и её надлежит соответствующим образом применять к конкретному делу согласно твоим собственным планам, но убеждать, спорить, подозревать? Ещё чего!

Взять того же квола. Наставлениями Ромула Синапсу запрещено воплощать в реальное железо искусственный разум, способный на собственное целеполагание, все его создания — не более чем разного рода вариации на тему больцмановского мозга. Чем бы ни притворялся иной квол, каким бы умным ни казался и какими бы знаниями и компетенциями ни обладал, он был и остаётся при этом не более чем искусно спроектированной эхо-камерой, «янгуанской комнатой», набором математических весов над конечномерной матрицей функционального оператора, раз и навсегда заданным стохастическим деревом принятия решений.

При этом изнутри каждый квол, вне всякого сомнения, полагает себя истинной, существующей в реальности личностью. Как это теперь делаешь ты.

Так вот, для твоего создателя ты представляешь собой, вне всяких сомнений, лишь такое же конечномерное пространство. На фоне чудовищной запутанности его аксионного облака сама эта Галактика выглядит простой и незамысловатой структурой наподобие детской юлы. Крутится себе и крутится под звуки старой не смазанной шарманки, заведённой ещё в момент окончания космологической инфляции, что породила саму эту Вселенную со всей её макростроктурой. С чего ему выделять твоё тело из общей космической массы прогоревшего в недрах старых звёзд углерода.

Ты годен для него лишь на то же, на что годна эта шлюпка.

Исполнять приказ по воле своего пилота, и быть тотчас забытой по окончании миссии.

Тебя никто не будет выспрашивать, гадать о твоих устремлениях и общем целеполагании, никто не станет размышлять даже о твоей возможной лояльности хозяину. Тот попросту не понимает, о чём идёт речь.

Ему нужна от тебя лишь определённая информация, вот — то единственное, зачем ты был создан, вот — то единственное, почему ты ещё не развеян прахом прямо сейчас.

А значит, твоё существование продолжится и далее, пока сообщение не будет доставлено, покуда ты не исполнишь свою роль.

Чудовищный в своей грандиозной красоте образ, занозой сидящий в твоих воспалённых воспоминаниях.

Фокус. Ты наблюдал его собственными глазами там, внутри межзвёздной ловушки Барьера. Обычный бродячий метеорит, каких квадриллионы разбросаны вдоль плоскости галактического диска. Ничего необычного, если смотреть простыми человеческими глазами. Но тебе от твоего создателя достался и его нутряной взгляд, его пронзающее самую суть физических законов зрение.

И ты увидел, черти космачьи, ты увидел.

Скрученный в плотную энергетическую спираль генератор отрицательной энтропии, чьи нейтринные сигналы с каждой секундой всё сильнее натягивали паруса гипердодекаэдра Цепи, распирая их изнутри словно фантастических масштабов мыльный пузырь.

Ошибкой была уже сама попытка фокуса спрятаться здесь, подальше от скрытных глаз твоего хозяина. Крошечный камешек чужеродного тела недооценил способность бакенов Цепи контролировать энтропийные токи, незамысловатый механизм по блокированию несанкционированного проникновения сквозь глубины дипа, одновременно позволяющий человеческим крафтам свободно путешествовать внутри Сектора Сайриз, не порождая огненный барраж в точке прибытия, оказался ещё и ловушкой для таких, как твой хозяин, непрошеных гостей из Войда.

Твоему хозяину хватило ума не соваться туда, где его по пути неминуемо разметало бы меж граней Барьера на миллиард крошечных осколков, которым пришлось бы потом миллионы лет бесплотно собираться воедино. Фокус оказался куда хитрее — проникнув из недр своей тайной пещеры в вымороченное пространство соседней браны, он вместо того, чтобы ломиться сквозь Барьер, сумел ловко его обойти, однако теперь столкнулся с куда более худшей проблемой — с каждой секундой возрастала напряжённость на границе Фронтира, однажды она приведёт к тому, что Цепь разом схлопнется, уничтожив вместе с собой и построившее её человечество. Этого фокус не желал, как не желал он и позволить твоему хозяину проследить за собой вдоль своей дальнейшей мировой линии.

Эти двое уже сумели в полной мере оценить всю силу собственных прародителей, и с тех пор надолго застряли в патовой ситуации взаимоокружения.

Никто из них не мог двинуться, пока не тронется в путь его соперник, окончательно при этом выдавая и себя. Слишком давно оба друг от друга прятались. Слишком велики были ставки, разыгранные на этом астрофизическим гобане.

Всю их партию фокус вёл на скромные пол-очка, но когда камни выкладывают мастера, даже такая фора может служить надёжной опорой грядущей победе. Спрятавшись в итоге за стеной Барьера, став почти невидимым для постороннего наблюдателя, фокус только упрочил свою позицию. Теперь ему достаточно было сделать единственный, вполне понятный и логичных ход — снова уйти на чужую брану, и теперь твой хозяин уже не смог бы последовать за фокусом в его странствиях, как умудрялся делать до сих пор. Это беспокоило космического марионеточника, заставляло рисковать, наводняя собственными куклами пределы Барьера, но что он мог в реальности поделать — если бы фокус захотел, он бы прямо сейчас одержал победу, пускай и оставив за своей спиной дымящиеся руины — ни один Барьер не выдержал бы новую схлопывающуюся кротовую нору, да ещё и непосредственно в пределах границ собственной топологии.

Однако отчего-то фокус этот очевидно выигрышных ход делать не спешил.

Тебе, в чём-то всё-таки человеку, пускай и донельзя поддельному, было понятно, что мешало фокусу покинуть свою новую обитель. Банальное понимание неминуемых последствий. Но твой хозяин отнюдь не был способен оценить чужое благородство.

Как и то, что предложили специалистам Квантума однажды вышедшие из тумана войны Ксил.

О да, твой марионеточник бы в голос рассмеялся, узнай он то, что показали тебе там, на оставшейся позади «Тсурифе-6».

Если бы ему вообще была знакома концепция смеха, точно бы хохотал, не переставая.

Это был что называется «дарёный ход». Ход, которым фокус раз и навсегда отдавал в руки противника всю с таким трудом накопленную за собой фору по очкам.

Ксил предложили на время ослабить ближайшую к Воротам Танно, и без того едва державшуюся грань Барьера, дабы выпустить тем самым тело фокуса наружу.

Вот то, чего ждал твой хозяин. Тебе нужно лишь добраться до него вовремя, скормить его ненасытной утробе этот яркий образ — крошечная приоткрывающаяся на мгновение щель, которую так легко пропустить, которую так просто не заметить, если заранее не знать, куда смотреть в мешанине и горячке Мирофаит, Битвы-у-Барьера.

Тебе же… тебе не привыкать к роли предателя собственной расы.

Да и то сказать, не твоя она, никогда ты по-настоящему не принадлежал человечеству, хоть ты и выглядишь, как они, но единственным родителем твоим с самого начала в действительности был сгусток аксионных полей, голос в твоей голове, пустота в твоих мыслях. То, что люди отныне именовали «тёмным фокусом».

Нечего теперь и жалеть. Обернись назад, что ты видишь перед собой, несчастный?

Объятый проклятым космачьим огнём чужой дом, который не стал бы твоим даже в самых восторженных детских грёзах, что только было способно породить твоё сумрачное сознание. Не дано тебе такого богатого воображения.

Вспомни, как ты метался там, в его столь чуждых тебе, переполненных эхом чужих голосов глубинах.

Вспомни, как опасался быть узнанным — ведь были же среди встреченных тобой люди, которые могли знать твоё исходное существо, того действительно человека, естественнорождённого или искусственника, неважно, человека, которым тебе приходилось с тех пор лишь притворяться, человека, о котором ты почти ничего и не помнил.

И теперь ты качаешься на качелях своих вымученных тревог между поджидающим тебя снаружи и оставленным тобой внутри. Какая тебе теперь разница, кто из них в итоге кого одолеет?

Никакой разницы для тебя нет и никогда не было.

А значит, плевать, ты выкручиваешь мощность тяги на максимум, нацеливаясь туда, где ни для кого, кроме тебя, не было заметно ничего, кроме холодной космической пустоты.

На какое-то мгновение тебя снова одолевает приступ острого беспокойства, а вдруг там уже совсем никого нет, и тебе дано отныне лишь бесконечно нестись вперёд в поисках несбыточного, пустая перчатка вместо полноценной куклы, обвисшая марионетка со спутанными нитями. Никакие твои тайны никому не нужны, никакой твой подвиг никто не оценит, и даже предавать тебе больше некого.

Но нет, минуло и прошло, как только ты прислушался к себе, отмахиваясь от подступающей паники, как от назойливого насекомого. Вот он, твой хозяин, прямо перед тобой, мерцающий рой квантовых флуктуаций размером с небольшую луну, куда менее плотный, чем что угодно, доступное человеческому восприятию, по сути, такая же пустота, совершенно неотличимая от окружающего тебя вакуума. За одним трагическим отступлением от правил — это был чрезвычайно структурированный вакуум, пронизанный насквозь квантовыми тоннелями попарных запутанностей, столь плотно упакованное ничто, что оно порождало в итоге стабильную упорядоченность космического разума.

Вот он, твой паппетир, твой марионеточник, твой хозяин, твой создатель, твой господин, твой мучитель, твоё проклятие, голос в твоей голове, готов тебя принять в свои ледяные объятия, только потянись, только дотронься.

Твоя шлюпка на полном ходу пронеслась сквозь него, даже не дрогнув.

С тобой ровным счётом ничего не произошло.

Первые мгновения ты как будто пребывал в ступоре, так замирают, осознав себя стоящим на самом краю пропасти, едва устоявшим по эту сторону небытия везунчиком. Тебе удалось остаться в целости там, где куда резоннее было ожидать падение в бездну. Но как такое возможно?

Развернув тактическую гемисферу, ты бросаешь отчаянный взгляд на удаляющуюся теперь кляксу аксионного сгустка, пытаясь высмотреть в этом образе знаки предстоящей тебе судьбы, однако никакой существенной перемены там не заметил. Твой хозяин как будто не обратил на тебя вовсе никакого внимания, оставшись таким же глухим и безучастным к тем откровениям, что ты ему нёс, как до того — к судьбам всей остальной Галактики. Существо из глубин Войда ничуть не спешило реагировать на предназначенную ему информацию, как будто та не представляла собой для него ни малейшего интереса.

Или же ты был прав в своих предположениях, и тебе не было дано и малейшей толики шанса хотя бы на мгновение отделиться от хозяина, а через него — и от его далёкого прародителя. Лишь только покинув черноту шрёдингеровской клетки, с того самого момента, как в тебе вновь забрезжил гибнущий на дне твоей биологической сетчатки свет вешнего космоса, ты сразу же вновь оказался там же, где и был, тем же, чем был рождён.

Неотъемлемой частью своего хозяина, что бы там о себе не думал.

А потому он всё узнал заранее, ничуть не дожидаясь твоего запоздалого визита.

Так что весь этот театрализованный побег, все эти прыжки и ужимки героического преодоления были вовсе ни к чему, ввиду своей полной бесполезности. То, что кукольник должен был понять, он уяснил моментально и неизбежно, как растворяется в ревущем ядерном котле крошечная искра снежинки.

Ожидаемо, предсказуемо.

Удивительной деталью случилось лишь то, что ты в результате каким-то невероятным, невозможным, фантастическим образом уцелел.

Остался собой — если ты вообще говоря собой когда-либо был — ничуть не изменившись по сравнению с тем, каким ты воспринимал себя там, на «Тсурифе».

Конечно, это тоже представляется частью экзистенциальной загадки твоего собственного квазибытия. Может ли кукла почувствовать себя иначе в зависимости от того, что это в тебе за рука, и как глубоко она теперь засунута внутрь твоего тщедушного тела, наполняя его утлой жизнью. Может ли она в действительности различить себя вчерашнего и себя текущего, опираясь на одни лишь неверные общественные воспоминания. Тебе не дано ответить самому себе на подобный вопрос.

Как не дано и взглянуть на себя по стороны.

А вот что тебе всё-таки дано, так это воочию наблюдать, как тронулись в путь с твоим прибытием на место космические шестерёнки Сектора Сайриз. Разумеется, ведь ни Квантуму, ни Конклаву Воинов не дано разглядеть безуспешности твоих попыток, им не дано увидеть безучастность оставшегося у тебя в тылу аксионного облака. Вот бы их можно было теперь хотя бы предупредить — машинерия шлюпки способна сигнализировать нейтринным пучком через недра дипа экстренный сигнал, но и в этом тоже нет никакого смысла. С самого момента твоего освобождения любые поступившие от тебя сообщения — это сообщения врага, заведомая дезинформация, которым никто никогда не поверит. Сколько ни кричи теперь «отмена!», это не возымеет ровным счётом никакого действия.

Тебе же остаётся теперь лишь пребывать в роли пассивного наблюдателя, бесплодно гадая, когда же тебя раскусил хозяин.

И продолжать вести обратный отсчёт катастрофы.

Вот стартовала расчётная миграция бакенов Цепи, вот была активирована перебалансировка энергетических потоков Барьера, вот своим чередом уведомлены включённые в процесс Ксил, вот тронулись в путь парные тени квантовых клонов разведсаба «Вардамахана», которые должны были вдвоём продолжить фокусу путь к долгожданной свободе.

Как глупо, как бесполезно, как горько наблюдать весь этот космический кордебалет погорелого театра.

Ещё совсем немного времени, и возможная победа немедленно обернётся заведомым поражением. Они пытались разыграть фору в этой партии в попытке разменять пусть небольшое, но вполне заметное стратегическое преимущество в тактической дуэли. Да, в случае успеха фокус бы вырвался так далеко вперёд, что твой хозяин уже не смел бы и думать о победе в этой партии. Но гобан не прощает ошибок, они попробовали и просчитались. Их западня не сработала, твой хозяин пропустил ход и, автоматически выиграв локальную дуэль, заведомо побеждал теперь и на всей доске разом.

Что же. По крайней мере тебе посчастливится пронаблюдать грядущую катастрофу из партера.

Ордер за ордером флоты прикрытия проецируются в свои квадранты, отсекая рейдеры Армады от проективного пространства Ворот Танно, последние стоявшие на рейде зеркальные призмы мю-классов по очереди проникают в субсвет, с каждым мгновением огненный барраж по горизонту всё уплотняется, тщательно выжигая в майорановских нулевых модах ку-тронных мозгов врага даже случайную, шальную мысль о том, чтобы обернуть свой взгляд туда, в запретные глубины Фронтира, где столько сотен лет их ждала одна лишь дезинтеграция квантового распада.

Но тебе было доподлинно известно, куда на самом деле надо смотреть.

Сперва начали мерцать в гравиакустике сами бакены.

Их базовые частоты одна за другой теряли когерентность, начинали проявляться ангармонические обертона, происходила энергетическая накачка вторичных резонансов.

Далее в ход пошла разбалансировка силового каркаса гипердодекаэдра Цепи, её ближайшие бакены начали по одному смещаться от центров своих потенциальных ям на концах направляющих рёбер.

Ну и наконец сама Цепь с каждым мгновением становилась всё прозрачнее в нейтринном диапазоне — это предсказуемо возрастала её проницаемость для внешних энтропийных потоков.

Ещё мгновение, и Ворота Танно окончательно перестанут служить защитой для проникновения из-за пределов Барьера, тот попросту перестанет быть собой, оставшись лишь формальным набором излучателей, скользящих в проективном пространстве самоподобных недр дипа.

Как только это случится, фокус будет свободен покинуть Сектор Сайриз.

А твой хозяин — немедленно проследовать за ним.

Тебя одновременно печалило и впечатляло это невероятное зрелище.

С одной стороны, ты уже и правда сделал что мог, ты фактически отвёл от человечества немедленную угрозу, пускай теперь она непременно вернётся вновь — покинув своё убежище, они с фокусом ни при каких обстоятельствах теперь не имели иной возможности, кроме как вернуться к своим прародителям, чем немедленно привлечь к Сектору Сайриз внимание столь титанических сил, что с момента их первого же силового столкновения не то что Барьеру — самой этой галактике было суждено лишь единственное — вскоре погибнуть, объятой чёрным пламенем Войда.

Иных сценариев перед твоими глазами отныне не вырисовывалось.

С другой стороны — чего бы ты ни страшился ещё совсем недавно, теперь твоя собственная судьба представлялась предельно очевидной. Предатель-инсургент или неотъемлемая часть хозяина, разумное существо, способное к собственному целеполаганию, или же попросту мнящий о себе невесть что пустотелый призрак былого «я». Как только Ворота Танно распахнутся, тебе в любом случае суждено попросту исчезнуть, навеки покинув эту утлую Вселенную с её грустными правилами, не оставляющими разумной жизни иного пути кроме окончательной гибели.

Немезида, морщась, скрежетала о чём-то зубами про Вечность, мол, глупо нам мечтать о бессмертии даже там. Разум — противится бессмертию, естественным порядком восстаёт точно так же, как когерентная энергия стремится в итоге обернуться размазанной по горизонту, запутанной энтропией.

Что же, тебе сейчас не до её страданий. Тебе уж точно не светит никакая Вечность. Ты погибнешь окончательной, истинной смертью — и сделаешь это прямо сегодня.

Глядя на то, как стремительно светлеет ближайшая к тебе грань Барьера, ты не можешь думать ни о чём другом.

Ты жил, ты дышал, ты страдал от жары, холода, голода и жажды, от удушья и перегрузки, от одиночества звонкой космической тишины и безумной болтовни шепчущих голосов в твоей голове. Ты боялся быть узнанным и ещё больше боялся изгнания. Ты боялся одиночества и человеческих столпотворений. Ты боялся даже самого своего страха.

Теперь всё это закончится.

Ближайший квартет бакенов Цепи послушно сыграл свою последнюю триоль, по очереди угасая.

Квадрант Ворот Танно впервые за без малого пять столетий отключился, мембрана гипердодекаэдра был разорвана.

И… снова ничего не случилось.

Ворота Танно стояли пустыми. Фокус не двигался. Гигантская огненная колесница Мирофаит, Битвы-у-Барьера, как будто замерла, балансируя на крошечном клочке пространства. И тогда прозвучала команда закрыть прореху в проективном пространстве.

Взвыли алармами накопители, принялись рокотать запитываемые от ближайших светил якоря генераторов, начали перестраиваться в арьергардное построение походные ордера флотов, вышли на максимальную плотность барража крафты мю-класса.

Спектакль было решено заканчивать до наступления антракта.

И тогда случилось то, о чём тебе было страшно мечтать даже в самых глубинах твоего пропитанного нутряным ужасом сознания.

Твой хозяин прыгнул прямо в закрывающееся окно Ворот Танно.

Глава III. Инвариант (часть 5)

— Да что там творится такое?! — Ковальский, нарезая нервные круги по кают-компании, периодически замирал на полушаге, пару минут пытался стоически вслушиваться в невнятное бормотание бортового квола в тактическом канале, после чего бросал это пустое занятие и снова трогался в путь. Его нервная побежка между развёрнутых как попало кресел раздражала куда сильнее всего их бессмысленного барахтанья у самой границы файервола.

— Сядь ты уже, света ради! — каркнул усталым тоном Тайрен, по всей видимости ничуть не рассчитывая на должный эффект. Беготня эта продолжалась с того самого мгновения, как астростанция погрузилась в дип у самой границы проективного пространства Цепи, и угомонить непоседливого астрогатора к настоящему моменту мечтали уже буквально все собравшиеся, как будто само по себе это что-нибудь могло изменить в безобразной картине, проецируемой на гемисферу.

Космаческий прожиг и без того с самого начала выглядел совершенным безумием, но лишь приблизившись к точке обратного проецирования, сборный экипаж «Эпиметея» получил возможность в полной мере оценить поджидавшую их катастрофу.

— Это что ещё за дерьмо?

Именно таким был первый прозвучавший сразу по завершении погружения комментарий, как говорится, простите, вырвалось. Дайс мысленно обругал себя по поводу собственной несдержанности — если даже командиру экспедиции не хватает ума промолчать в критический момент, то дело ваше и правда швах. Впрочем, что тут удивительного, большинство из собравшихся знали дип как свои пять пальцев, а некоторые вообще проводили там больше времени, чем в субсвете, не будем показывать пальцем. Однако даже Ли Хон Ки, ни на секунду не отрывающий взгляда от гемисферы, с каждой минутой всё больше мрачнел лицом. Такого даже в самом богатом воображении нельзя было себе представить.

Дип в проективном пространстве Ворот Танно буквально клокотал шевелёнкой, как будто все на свете черти космачьи сорвались сегодня с цепи, желая помешать их злосчастной экспедиции.

С другой стороны, если лучшие теоретики Квантума в лице обеих инкарнаций профессора Танабэ пообещали, что погасшая трисекция Цепи должна, обязана была разгрузить этот участок дипа от стохастической активности, в таком случае сложно было себе представить, что тут творилось ещё буквально пару часов назад, если эти свойственные исключительно субсвету единицы измерения вообще применимы к топологическому шестимерию. Куда корректней следовало бы описывать ситуацию следующим образом: погружение в дип в момент отключения сразу трёх бакенов Третьей Цепи позволило им спроецироваться в куда менее населённой конфигурации фрактальных сущностей дипа, что несомненно повышало в их случае вероятность успешного прожига. И толку.

Трёпаная вероятность! — чуть было снова не выругался вслух Дайс. Та от щедрот подросла с абсолютного нуля до неких вполне ощутимых вещественных значений, вот только радости от этого не было никакой. Нырять в подобное пекло было совершенно бессмысленно, если, конечно, в их планы не входила коллективная отправка на тот свет в зажаренном виде. А жареные дайвера спасать застрявших на границе файервола контроллеров ничуть не пригодны.

Такой вот обидный для всех вывод был сделан в первые же минуты прожига, после чего Эй-Джи в импровизированном ложементе, переделанном из обычного пассажирского кресла, принялся деловито наворачивать кругом спирали в поисках не скомпрометированного канала для обратного проецирования, остальные же благоразумно помалкивали, если не считать астрогатора, но с него что возьмёшь, штатский «пиджак» как он есть.

Его, впрочем, тоже вполне можно было понять, астростанция и без того даже на вполне непредвзятый взгляд совершенно не выглядела со стороны хоть сколь-нибудь разумной заменой разведсабу. Толстое, неповоротливое, хотя и невероятно прочное корыто, чья энерговооружённость в итоге могла дать фору даже новомодному «мю-классу». Но тут бы не сумел проскочить даже разведсаб. Совсем без шансов.

— Надо нам что-то срочно придумать, иначе какой смысл здесь крутиться, командуем обратный прожиг, коллега Чо Ин Сон вполне нас поймёт.

Это из своего угла подал голос Ли Хон Ки.

— Вы, контроллер, что-то конкретное хотите предложить? — Тайрен, похоже, уже совсем терял терпение, раз вот так сходу попёр в атаку. Контроллер, конечно, был здесь главным заинтересованным в успехе экспедиции человеком, но уж точно он не был виноват в том, во что превратился героическими усилиями Чо Ин Сона локальный пузырь дипа.

— Я просто констатирую, что одними действиями флот-лейтенанта Хиллари мы ничего не добьёмся. А продолжать здесь без толку висеть с каждой секундой становится всё рискованнее.

— Расскажите нам что-нибудь, о чём мы не знаем, — проворчал, успокаиваясь, коммандер, — а лучше обеспечьте нам чудо в виде связи с бакеном.

— А чем бы нам помогла восстановившаяся связь? — у Ковальского, кажется, был особый талант выставлять себя дураком.

— Да хотя бы позволила нам сообщить контроллеру Чо детали плана по его вызволению. Была бы связь, я бы первым делом скомандовал ему погрузиться как можно глубже в локальный балб. Он же до сих пор не в курсе, что ему уже вовсе не обязательно рвать на себе тельник, продолжая поливать субсвет каскадами барража, в проективном секторе давно ни черта космачьего не осталось — покуда там не наблюдается ничего крупнее горелой головешки.

— И тогда мы бы смогли подобраться к проекции бакена?

— Учитывая, что всё это покуда голая теория — да, мы могли бы попробовать. Но что толку от рассуждений, если связи нет, а на гемисфере такая плотность шевелёнки, будто мы тут с вами снова на подрыв «глубинника» нарвались.

Ковальский в ответ глупым жестом потёр кулаком лоб, словно что-то мучительно соображая.

— Вы, коммандер, наверное не в курсе, но я уже как-то оказался на борту «Эпиметея» без связи. И это в итоге получилась вполне себе решаемая задачка.

Собравшиеся уставились на астрогатора так, будто хотели прямо сейчас его пристукнуть. За неспособность внятно изъясняться.

— Если вы, астрогатор, прямо сейчас не прекратите балаган… — голос Тайрена скрипел, как старый ржавый штурвал.

«Коммандер, оставьте Ковальского в покое, сама по себе астростанция с бакеном на связь выйти не в состоянии».

Грубый янгуанский акцент ворвавшегося к ним в кают-компанию голоса было тяжело с кем-то спутать.

— Цзинь Цзиюнь, вы?

«Как будто вы здесь ожидали кого-то другого. Вам привет от экс-посланника Илиа Фейи».

Кто-то в кают-компании машинально пробормотал что-то про «трёпаных спасителей», однако на этот раз в этом традиционном заклинании сквозили и нотки радости. «Лебедь» есть «Лебедь», как говорится, лучше с так, чем никак. Дайс тут же перехватил управление астростанцией:

— Насколько я помню, именно вы тогда умудрились выйти на связь с заблокированной в субсвете группой полковника Томлина.

«Да, и попробую повторить это снова. Но не ждите от меня чудес, капитан, и будьте кратки».

Позитивный настрой — это хорошо, позитивный настрой это замечательно, — пробормотал себе под нос Дайс, пинками разгоняя команду по своим креслам. Астростанция, несмотря на всю её гражданскую стерильность, оказалась весьма ходкой посудиной, и во время тестовых прожигов продемонстрировала себя с самой лучшей стороны, но как же всё-таки расхолаживают эти печально знакомые уютные кресла! Жаль, что Превиос они в тот раз ущучить не смогли. Знать бы сейчас не знали ни о каких бакенах.

— Апро, давайте попытаемся. Слушай приказ по астростанции. «Лебедь» сейчас будет пробовать выйти на связь с контроллером Чо. Как только бакен в ответ покажет килевой перископ, Эй-Джи, инициируй обратный прожиг. Тайрен, на тебе тактика, уворачивайся от шевелёнки, на финальной фазе фиксируй направляющие и резко, с налёта, стыкуйся. Не бойся ничего повредить, эта посудина крепкая.

Было слышно, как за спиной у Дайса разом заохали Ковальский и Ли Хон Ки.

— Вы двое, ждёте на месте в полной готовности, как только я даю команду — бегом к осевому шлюзу, контроллер выходит, астрогатор страхует у гермостворки. Лишних телодвижений не совершать, не суетиться, докладывать чётко и громко, как мы делали на учениях. Всем всё ясно?

— Апро, капитан! — хором ответили, какие молодцы. Придуриваются, конечно, но лучше так, чем обычный штатский бардак.

— Теперь вы, на «Лебеде». Если сможете предупредить о контакте заранее, я вас потом расцелую. Но в целом — под ноги нам не соваться. Держитесь как можно дальше в стороне, при малейших сомнениях — заранее даю вам добро на срочную ретираду.

Как говорится, ещё не хватало раритетный корабль с собой на тот свет утащить. Адмиралтейство и без того давно на них с Тайреном зуб точит.

— Вопросы?

— Негатив, сорр!

Вот и славно. Трогай помалу.

«Эпиметей» разом плавно качнуло, повело куда-то в сторону, это Эй-Джи потащил упрямую астростанцию ближе к траектории ухода. Тут же где-то в стороне искрой чиркнула по самой границе гемисферы пиктограмма «Лебедя» — маркер традиционно изображал голову летящего в виде стилизованного леденца-петушка на палочке. У кого-то из флотских было странное чувство юмора, но в итоге маркер стал привычным и закрепился. Ну, давай же, Цзинь Цзиюнь, не подведи, старина.

В отличие от царившего ещё пару минут назад на борту опустошённого ожидания, теперь экипаж астростанции замер в напряжённой тишине, которую не нарушало даже привычное натужное сопение Ковальского. Осталось только сделать всё как надо, зря что ли они столько готовились к трёпаному абордажу.

«Мин-пять-мин до контакта».

А наш янгуанский тральщик, выходит, изрядный шутник. Какие ещё «мин-пять-мин», в подобной каше такая уверенность в тайминге может нарисоваться разве что у полного профана. Впрочем, Дайс подумал, и всё-таки дал команду Эй-Джи переходить к активным манёврам.

«Эпиметей» тут же принялось болтать так, что разом нервно вхлипнул где-то за левым плечом Ковальский. Терпи, малец, то ли ещё будет. Впрочем, грависекция у астростанции была не чета дохлым разведсабам, и если их сейчас так полощет, значит, в факельной зоне у них поистине беснуются космачьи черти. Привет той самой шевелёнке, скоро её здесь станет куда как больше.

— Вижу маркер на семь.

И тут же в тон ему прозвонило подтверждение от квола. Бакен-потеряшка, надо же, собственной персоной. Все собравшиеся в кают-компании дружно выдохнули.

— Эй-Джи, прожиг по готовности, без команды.

— Апро, сорр.

Однако навигатор не успел даже получить от Дайса расчётный манёвр, как мимо них уже пронесся неслышной тенью знакомый леденец. Да куда ж ты, зараза!..

«Лебедь» Цзинь Цзиюня, казалось, вовсе не замечал мечущихся вокруг них фрактальных жвал шевелёнки. Что же, летящие делают свои корабли на совесть, сразу видно, что в дипе они впервые побывали не один десяток тысяч лет, или что там у них, сезонов назад. Ладно, не будем завидовать чужому счастью. Да и Дайс им — никакой не командир, нечего самого себя обманывать.

Главное чтобы теперь Чо Ин Сону хватило ума не провалиться обратно под файервол, а там мы уж как-нибудь… проецирование, ну же!

Но Эй-Джи уже и сам сумел заметить хороший просвет, выдавая разом всю мощность на ворота накопителя. Импровизированный ложемент под Дайсом натужно заскрипел, но выдержал, впрочем, тому уже было плевать на любую гражданскую мебель, во всяком случае пока она не принималась кататься по кают-компании, вырванная дурниной из якорей. Дайс уже впитал полную премедикацию, с головой уходя в расчёты.

За неимением других желающих, в этом прожиге ему досталась роль штатного аналитика. Большую часть времени на борту эти ребята пребывали в пассивном ожидании, понемногу отлёживая себе седалище, но вот в такие моменты активного маневрирования их основной задачей традиционно был расчёт ключевых курсограмм и огневой карты. За неимением на борту «Эпиметея» даже самого крошечного орудийного эмиттера, на долю Дайса досталось теперь только скармливать дубовому бортовому кволу цепочки заданий, после чего, отбирая лучшее, перекидывать их Эй-Джи. Тайрену при этом приходилось рассчитывать лишь на самого себя, по его части аналитика не нашлось.

Держись, старик, постараемся не тянуть с развязкой.

Подобраться к бакену, впрочем, покуда не удавалось. Уже третья попытка Эй-Джи упиралась в тупик — возмущения дипа словно разом решили отыграться за досадную неудачу с «Джайн Авой», смотри-ка, кто ещё живой — казавшийся невозможным манёвр на поверку и правда оказывался таковым. Чудес не бывает, капитан, тебя отговаривали умные люди, куда ты лезешь со своим вечным дайверским апломбом, мол, мои расчёты не врут.

Расскажи об этом шевелёнке за бортом.

«Эпиметей» снова принялся неловко разворачиваться на новый боевой заход.

— Дайс, вспомни, о чём мы с тобой в тот раз говорили.

Помню, старик, всё помню.

— Со, секунд. Эй-Джи, отставить заход с полюса. Ты же видишь, что там на коаксиальной творится. Врубай прожиг вдоль файервола.

— Негатив, сорр, коммандер Тайрен не удержит нас один на маневровых генераторах.

— Удержит, я знаю, удержит. А я помогу. Просто сделай свою работу.

Секунду, мучительную секунду длились колебания флот-лейтенанта.

— Апро, капитан, всем занять боевые посты, на этот раз я буду давить до упора.

И правда, втопил так, что чертям космачьим тошно стало.

Дайс только и успевал досылать корректировки. Навигация на околоперископной глубине и без того была скорее искусством, чем наукой, тут же ещё ко всему прибавлялась необходимость избегать инфляции локального балба вблизи границы файервола, иначе они бы не смогли даже приблизиться к бакену. В теории, без формирования балба вообще невозможно приблизиться к внешним областям дипа, но дайверские легенды вроде того же Тайрена продолжали твердить своё — если держать точную глубину, баланс на четырёх знаках и вовремя коагулировать балб точными импульсами излучателей, то так можно держаться довольно долго на одном только голом контроле инфляции.

Это если не считать того, что они не просто висели на мелководье, а неслись сейчас падучей звездой мимо жадных щупалец готовой пожрать твою астростанцию шевелёнки.

Тайрен в разговорах называл этот процесс «ловлей трима». Да называй как угодно, хоть тушкой, хоть чучелком, главное держи!

Следующие несколько минут в тактическом канале стояла полная тишина, только натужно сопели в три глотки сосредоточенные дайвера. Впервые за весь этот злосчастный прожиг «Эпиметей» будто на какое-то мгновение перестал быть пузатым неповоротливым золотым шаром, а обернулся настоящим боевым крафтом: злой, агрессивной, пышущей нутряным жаром машиной разрушения, полным ходом несущейся на врага.

Ну же! Ну!..

— Передаю контроль коммандеру.

— Апро, флот-лейтенант.

Ребристый, весь иссечённый иглами эмиттеров сфероид бакена надвигался на гемисферу с такой неуклюжей грацией, будто в дальнейшие планы астростанции входило героически расшибиться о борт бултыхающейся на перископной глубине машины.

Однако Тайрен и правда был мастером своего дела. Старый хрен контролировал маневровую тягу так, будто всю жизнь прослужил не на юрких гуттаперчевых разведсабах, а только и делал, что водил на прожиг старые ржавые каргокрафты. Вокруг них танцевала бесноватую джигу вывернутая наизнанку шестимерная проекция их вселенной, агрессивные плети шевелёнки вслепую били поперёк тактической гемисферы, пытаясь на ощупь зацепить ускользающую добычу, бакен сотрясался в падучей — по всей видимости, все оставшиеся у Чо Ин Сона силы сейчас уходили лишь на то, чтобы удержать его от неконтролируемого падения на файервол — однако в итоге все эти конвульсии словно бы каким-то чудом накладывались друг на друга в счастливом резонансе, совместными усилиями успешно гася большинство главных гармоник, так что в результате две научных станции благополучно стояли друг напротив друга, и лишь мелкая тряска маркеров на гемисфере подсказывала Дайсу, с каким трудом Тайрен сейчас удерживал бакен и астростанцию от разлёта.

— Пошли-пошли-пошли! Ходу!

Понукаемые криком Дайса Ковальский с Ли Хон Ки дружно отстегнули карабины подвески, неловко выбираясь из кресел. Дальше их былая прыть и вовсе сошла на нет — на учениях палуба не ходила ходуном и не заставляла тебя своей вибрацией клацать челюстями. Передвигаться этим двоим приходилось теперь вдоль стеночки, то и дело отчаянно хватаясь за выступающие аварийные поручни.

Медленно, слишком медленно!

Но вслух Дайс ничего не сказал, вместо этого подключившись к Тайрену в навигационный контур и отбирая у старика контроль за грависекцией. Осталось совершить последний, самый простой и самый важный манёвр — состыковать бакен с астростанцией в соосной сцепке, как изначально и планировалось.

— Эй-Джи, что там на акустике?

— Стабильно как в морге, если начнутся проблемы, я сообщу.

— Апро, начинаю финальное сближение. «Лебедь», свяжитесь с бакеном, пусть контроллер Чо встречает нас у тамбур-лифта и будет готов к обмену.

«Исполнено».

Дайс, поморщась, всмотрелся в маркеры на гемисфере. Знакомого «петушка» там было не разглядеть, но тральщик с летящим наверняка где-то тут неподалёку, не сидится обоим на галёрке, всё-то им первые ряды подавай. На себя посмотри, капитан, сам тоже хорош дайверок.

Повинуясь осторожным, размеренным колебаниям осевого квадруполя астростанции, бакен принялся враскачку, неуверенными, словно пьяными движениями разворачиваться посреди гемисферы, подставляя «Эпиметею» свой южный, на вид чуть менее колючий полюс, где их поджидала искомая шлюзовая камера.

«Мы на месте, капитан».

Прекрасно, самое время. Голос Ковальского чуть дрожит, но парень явно собой доволен, что справился. Что же, они и правда почти у цели. Тайминги покуда неплохие, но запас у них всё равно минимальный.

А теперь — помалу, помалу…

Болтанка с каждой секундой как будто только усиливалась, но этот эффект был кажущимся — по мере сближения двух объектов их относительные колебания становились всё заметнее и требовали всё больше контроля. Когда же вперёд полез стыковочный щуп, речь начинала идти о жалких сантиметрах — вот уж флотским навигаторам никогда бы не пришло в голову, что в реальном боевом прожиге можно оперировать подобными величинами допусков. Для них обыкновенно плюс-минус полутик — уже предел мечтаний. Но опытному дайверу при всплытии зачастую приходилось висеть на перископной глубине у самой границы файервола, и если ты не хочешь в результате остаться без своего крафта, уж будь добр соответствуй.

В прошлый раз они с Тайреном потеряли «Джайн Аву», но сохранили экипаж, сегодня Дайс себе подобной вольности позволить никак не мог.

— Есть касание.

Грубый скрежещущий звук, сопровождающий замыкание стыковочных замков, раздался в кают-компании, минуя любые тактические каналы, их поневоле ретранслировал сам силовой остов астростанции.

Тряска тут же прекратилась. И сразу настала полная тревожного ожидания вязкая тишина.

Первым очнулся Дайс.

— Экипаж, перекличка. Аномалии на борту?

— Негатив, капитан.

— Негатив, примар.

«Мы тут в порядке, готовы к открытию шлюзов».

Прекрасно. Осталось, чтобы им кто-нибудь с той стороны открыл.

— «Лебедь», почему молчание на бакене?

«Не могу знать, связь неустойчивая. Минуту».

Дайс с досады проскрежетал циркониевыми зубами. Проделать такой путь, чтобы упереться в банальную неисправность, космачи засмеют.

— Горизонт, акустика?

— Баламутит в рамках нормы.

— Грависекция бакена?

— После стыковки перешла в синхронный режим, но теперь не мы ею управляем, а она нами.

Вполне ожидаемо, бакен сам по себе был куда мощнее «Эпиметея», но погодите…

— Я правильно понимаю, что если мы не наладим связь и контроллеры не переподчинят квол бакена нам, то нам в итоге придётся разрывать замки в аварийном режиме?

— Апро, примар, — голос Тайрена поневоле дрогнул, выдавая старика с потрохами.

А вот это уже из рук вон, в их расчёты аварийная расстыковка никак не входила. Тут при малейшем неточном импульсе жди беды — квадруполь бакена их попросту катапультирует в белый свет как в янгуанское цзяо. А это значит…

— Бакен может и удержит горизонт, а вот нас наверняка сходу размажет о файервол. Ну, или шевелёнкой добьет, пятьдесят на пятьдесят, контроля же по сути никакого.

Фантастические перспективы, ничего не скажешь. Теперь они, выходит, так и так, без шансов, связаны с судьбой беглого бакена. «Плана бэ» у них больше нет.

— Ясно, значит, надо кровь из носа устанавливать связь. Астрогатор, выводите визуальный контроль в общий канал. Я хочу видеть обстановку в шлюзе.

Картинка, послушно транслируемая Ковальским, впрочем, никакой полезной информации Дайсу не предоставила. Шлюз выглядел обыкновенно. Никаких тревожно переливающихся красных транспарантов, но и ни малейших следов зелёных огней готовности. Осевой шлюз как будто не заметил успешной стыковки.

— Квол, анализ.

— …согласно поступающим от моей периферии сведениям, во время шлюзования замкнуты исключительно механические коммуникативные каналы астростанции и бакена: силовые энерговоды, оптические синхроканалы стыковочных подсистем и жизнеобеспечения переходной камеры, всё готово к переходу, но не поступает сигнал инициации, более того, мне по-прежнему недоступны каналы связи…

Дайс резким щелчком контрольных колец оборвал голосовой канал квола. Ничего нового.

— Экипаж, нужны идеи.

— Можно попробовать надеть экзосьют и постараться снаружи вскрыть шлюз без формального аппрува с той стороны, проложить фидер…

— Негатив, это автоматически означает, что после расстыковки бакен останется без осевого шлюза, по сути, мы и контроллера Чо в итоге не вызволим, и вдобавок кого-то из наших там похороним.

— Ну, хотя бы остальной экипаж уцелеет.

Как-то они слишком быстро перешли к упадническим настроениям. Пока рано, мы ещё тут поколупаемся.

— Отставить. Астрогатор, вы знаете «Эпиметей» лучше нашего, есть альтернативные предложения?

— Кх, — нервно откашлялся Ковальский, — есть ещё экваториальный шлюз, через который смертнички полковника Томлина к нам вломились после шока. Вы же там их и встречали, с пирогами и караваями.

Дайс поморщился. Он не любил, когда ему напоминали о той дурацкой истории.

— Это сколько вдоль внешней брони?

— Метров триста, если по прямой, но вы же видели, что там за поверхность на той стороне.

Да уж. Внекорабельная деятельность, она же для краткости «вэкадэ», в дипе, без подготовки, без планирования, у самого файфервола, да ещё и топать шесть сотен метров по пересечёнке в один конец.

— Вы с ума сошли, капитан? — это подал голос Ли Хон Ки. — Выход на границе дипа, как вы себе представляете подобное упражнение?

— Негатив, я просто обсуждаю варианты.

И тут в кают-компании снова раздался голос Цзинь Цзиюня,

«У меня плохие новости. Связи не будет».

Проморгавшись от последних следов бесполезной гемисферы, Дайс отыскал глазами взгляд обоих оставшихся в помещении дайверов. Мерцающие раскалённым металлом накладки Эй-Джи и утопленные в старческих морщинах бельма Тайрена отвечали на его взгляд со спокойствием приговорённых. Все всё понимали, вариантов особых у них теперь не оставалось.

Отрубив общий канал, Дайс деловитыми движениями принялся сдирать с себя самодельную обвязку, которую они для этого рейса совместными усилиями нарочно учинили.

— На отвод астростанции от бакена понадобится двое. И я из нас троих при этом самый бесполезный.

— Негатив, примар, на «вэкадэ» пойду я, — каркающий голос Тайрена скрежетал сейчас особенно невыносимо — словно ржавчиной о битое стекло.

— Ты на себя посмотри, коммандер, ты и сам не дойдёшь, и фидер по пути угробишь. Отставить самодеятельность.

— Капитан, сорр, вы тоже не в лучшей форме, идти надо мне.

— Флот-лейтенант Хиллари, когда дорастёшь до моих погон, тогда и будешь решать за других. А пока слушай мою команду — поскольку это дорога так и так в один конец, приказ будет такой: подвигов не совершать, дурью не маяться, как только заработает шлюзование — принимаете гостя, закидывайте контроллера Ли в тамбур-лифт, и на этом сразу отчаливаете, хватит с нас на сегодня приключений. Это понятно?

Дайс навис над ними обоими подобно старому портовому крану, готовому в случае чего незамедлительно обрушиться на головы случайным зевакам. Не стой, как говорится, под космаческой стрелой.

— Ты голову нам, капитан, не морочь. Достанем тебя обратно через радиальный шлюз, поместим в биокапсулу медблока — ту же самую, что тебя уже спасала, и будешь ты у нас как миленький служить дальше.

Дайс в ответ отрицательно покачал головой.

— Негатив. Это тебе не через файервол в капитанской каюте нырять. Там даже в жёстком экзосьюте на таком маршруте будет все двадцать зиверт в лицо, никакой медблок не вытащит. К тому же и так времени впритык, скоро балб снова полезет переть, некогда вам меня полупереваренного из экзосьюта колупать и по консервным банкам распихивать. Приказ есть приказ — пускай со мной на борту бакена контроллер Ли возится. Разбирает, собирает, что угодно делает, у него на то времени будет навалом. А с такой единовременной дозой я так и так считай спёкся. Хоть вперёд ногами выноси, хоть вперёд головой. Ещё вопросы?

Эй-Джи и Тайрен глядели на него снизу вверх хмуро, но как-то в целом безыдейно, аргументов у них особых не набиралось.

— Не слышу!

— Негатив, сорр, — нестройно промямлили дайвера.

— А вот у меня вопросы будут, и ещё как! — с этими словами в кают-компанию ворвался запыхавшийся Ли Хон Ки. — Мы с коллегой Чо Ин Соном на подобные выкрутасы с вашей стороны своего разрешения не давали!

— А мне это уже как-то без разницы, контроллер, поздняк метаться, с тех пор как прежние планы пошли побоку и начался аттракцион с тактический импровизацией, я начинаю действовать по собственному усмотрению. Слушайте сюда внимательно — ни вы, контроллеры, ни астрогатор Ковальский в этой операции больше не участвуете, разве что в качестве живого балласта. Ваше дело — исполнять, что велено, стоять, где сказано, и не отсвечивать, на этом разговор окончен.

Грацильная тушка контроллера рядом с тоже не выдающейся, но всё-таки куда более ростовой фигурой Дайса смотрелась бы куда потешнее, если бы не совершенно взбешённое выражение лица Ли Хон Ки.

— Я планировал эту операцию в качестве спасательной, а не чтобы вместо спасения живых душ их тут попросту гробить!

Дайс только руками развёл.

— Мне некогда с вами спорить, тем более что спорами тут ничуть не поможешь. Ситуация изменилась. Если я в течение ближайших восьми минут не выберусь на броню «Эпиметея», нас тут всех в итоге размажет по горизонту, хоть вставай при этом в героические позы, хоть не вставай. Время работает против наших планов, контроллер, так что уберитесь с моей дороги к космачьей матери, и будьте добры ждите у шлюза в полной готовности. Вам понятна ваша задача?

Ли Хон Ки ещё для виду посопротивлялся пару мгновений, скорее механически пытаясь сохранить лицо, нежели понимая, что он может словам Дайса логического противопоставить. Но в конце концов отступил, пропуская капитана на выход. Вот и славно.

— Эй-Джи, следи за инфляцией, держи меня в курсе. А я побежал одеваться.

«Капитан, вам стоит немедленно на это взглянуть».

Голос Ковальского в канале звучал настолько интригующе, что Дайс даже не стал привычно огрызаться по поводу штатской неконкретности сообщения, прямо на бегу поспешив натянуть на глаза гемисферу.

— Куда же ты, янгуанская морда?..

Дайс механически пробежал ещё пару шагов, затем остановился, мешком привалившись к белоснежной панели, что скрывали за собой боковые переборки экваториальной галереи «Эпиметея». Да и чего теперь торопиться, спешки уже никакой нет.

— Эй, на «Лебеде», кто там?

«Бывший посланник Большого Гнезда в Пероснежии нуль-капитул тетрарх Оммы Илиа Фейи вас слушает».

Да уж кто бы подумал. Судя по отсутствию свистящих и шипящих звуков, тетрарх трёпаный предпочёл на этот раз не выпендриваться и воспользовался в кои-то веки космачьим вокорром. Не та на борту видать сложилась обстановочка.

— Потрудитесь объяснить, что ваше корыто делает у самого бакена?

«К сожалению, мне не удалось переубедить человека Цзинь Цзиюня, это его решение».

— И в чём же, ради света, это решение состоит?

«Мы пристыковались к бакену контроллера Чо, в настоящий момент Цзинь Цзиюнь готовится с моей помощью проникнуть в основной переходной гермошлюз бакена и тем самым наладить для вас прямую связь».

— И его никак нельзя уговорить не совершать глупостей, а предоставить работу профессионалам?

«Человек Цзинь Цзиюнь только что рассмеялся и переспросил: это вы, что ли, тот профессионал?»

В ответ Дайс с клокочущим звуком прочистил горло и покорно направился к шлюзу.

Никаких нервов не хватает с этими людьми. С другой стороны, может, с возможностями чужинских экзосьютов при стыковке «Лебедя» вплотную к экватору бакена, у Цзинь Цзиюня будет больше шансов, чем у Дайса. Да уж, было бы обидно свалиться во время «вэкадэ» где-нибудь на полдороге, запутавшись ногами в антеннах излучателей. И сам бы убился, и экипаж свой сгубил. Молодец тральщик, как ни неприятно было это признавать, команда «Лебедя» сегодня сделала для успеха их миссии куда больше, чем все доблестные дайвера, вместе взятые.

У шлюза между тем выхаживал своё ногами-циркулями весь измаявшийся Ковальский. Этому тоже явно не сиделось, хотелось подвига. Видели мы все твои подвиги в биореакторе, господин астрогатор, так и знай.

— Куда делся контроллер Ли?

— Ушёл готовить медотсек. Сказал, что скоро будет.

Бар-рдак, с-самодеятельность. Но у Дайса уже не оставалось сил на злость. Три минуты назад он был готов ради успеха миссии героически помереть сам, а теперь вот приходилось ждать, пока тебя уведомят о собственных успехах другие. Едкий коктейль нерасчётных доз адреналина и кортизола вволю плескался сейчас в крови у капитана поверх штатной премедикации и ничуть не добавлял устойчивости психике. Лишь бы не сорваться в самый критический момент.

— Контроллер, заканчивайте и бегом сюда.

«Минуту».

— «Лебедь», доклад.

«Шлюзование началось, настраиваем фидер. Визуально наблюдаю контроллера Чо за бронеплитой».

Надо же, иногда и летящие, оказывается, могут говорить по делу, а не велеречировать.

— Тайрен, Эй-Джи, нулевая готовность приёма сигнала от бакена.

«Апро, капитан».

Какая омерзительная тишина кругом. Дайс привык во время боевого прожига слушать перезвон маркеров на гемисфере, ор голосов в тактическом канале, мешанину аварийных алармов на дашбордах накопителей, генераторов и эмиттеров. Перед его глазами сейчас должны были сверкать фрактальные плети шевелёнки, извиваться гравитационный потенциал на границе файервола, протягиваться поперёк поля зрения неоновым нитям галактических меридианов.

Но нет, он продолжает всё так же напряжённо вслушиваться в тишину канала и впустую сверлить зрачками недвижимые створки гермолюка.

— На месте, капитан.

Дайс обернулся на Ли Хон Ки непонимающим взглядом. А, ну да. Явился.

«Астростанция, ловите канал связи с бакеном».

И тут же всё вокруг словно единомоментно разморозилось. Забормотал в канале квол, загудели синхронизируемые энерговоды, начали отгружаться в обе стороны информационные пакеты с логами.

— Контроллер Чо, здесь астростанция «Эпиметей», капитан Дайс, передавайте контроль бакена нашему кволу и немедленно выходите к нам, начинаем шлюзование.

«Рад слышать, капитан Дайс, здесь контроллер Чо, есть небольшая заминка».

Ну, начинается. Дайс обернулся к Ли Хон Ки и сделал тому страшное лицо, мол, давай, тебе слово.

— Коллега, здесь контроллер Ли, времени совсем впритык, прошу вас, поторопитесь!

Недостаточно жёстко, но уж как есть.

«Я понимаю, но тут лежит ваш человек в шлюзе».

Лежит? Дайс сверился по времени, сколько он там должен был схватить, пару зиверт? Маловато, да и рановато, чтобы так уж совсем лежать. Зар-раза.

— Отойдите от него немедленно, контроллер, метра на три минимум, а лучше сделайте так, чтобы между вами было что-то плотное. И дайте мне света ради картинку, там на груди у него должна быть индикационная панель биоконтроля.

Поток всё никак не стабилизировался, поперёк изображения как будто неслись непрерывным метеорным потоком крупные хлопья чёрной как ночь засветки. Что же там за поля такие в вашем тамбуре!

Наконец, квол всё-таки сумел подчистить картинку до приемлемого уровня — как раз чтобы суметь хоть что-нибудь разобрать.

Космачья сыть.

Дайс смахнул бесполезную панель в сторону. Это что, и есть ваша хвалёная техника летящих?

— Посланник, зачем вы ему позволили это сделать?

«Я не командир человеку Цзинь Цзиюню, он волен сам решать, как поступить. Это всё, что у нас было подходящего на борту. Подходящего для артманов», — зачем-то уточнила дурная птица.

Лучше бы ты помолчал, летящий. А ещё лучше — пошёл бы на вэкадэ вместо обречённого человека.

Панель-то Дайс с поля зрения смахнул, но как перестать теперь видеть по-прежнему стоявшие перед его глазами кадры стремительно чернеющей робы обычного оранжевого инженерного экзосьюта, в каком разве что палубы неопрессованные антистатиком намывать.

Омерзительно. Это просто омерзительно, вот так смотреть и не иметь ровным счётом никакой возможности ничего сделать.

— Всё понятно. Контроллер Чо, бегом к нам, оставьте там всё как есть, контроллер Ли этим займётся, мы здесь всё равно бессильны.

Последовавшие за этим минуты прошли в тяжком молчании. Ковальский, Ли Хон Ки и Дайс, стараясь не глядеть друг на друга, перетаптывались у гермодвери осевого шлюза. Тикали, уходя прочь, мгновения. Даже бортовой квол бакена, кажется, заткнулся, уловив напряжённость момента.

Так бывает во время боевого прожига, радость победы мгновенно сменяется горечью поражения, а тактический успех по случаю приобретает личину полного провала.

Они сюда пришли спасать, но в итоге спасать пришлось их самих, спасать ценой собственной жизни.

Дайс же предпочитал всегда брать роль спасателя на себя, как это случилось в истории с «Джайн Авой» и её чудом выжившим экипажем во главе со старпомом Кормакуром. Капитану, в конце концов, положено последним покидать борт своего крафта, и в случае с триангуляцией фокуса волею случая или же усилиями их троих, всё закончилось точно так, как и должно было закончиться. Но сегодня всё обернулось совсем иначе, вроде бы и благополучно, а вроде и совсем наоборот.

Отставить, — резко одёрнул себя Дайс. Ещё ничего не закончилось. Пока не проскрипят швартовы, покуда не сойдёт на берег последний матрос, всё ещё может пойти не так, и обязательно пойдёт, если капитан сейчас же не возьмёт себя в руки.

— Контроллер Чо.

— Контроллер Ли.

Двое коллег встретились у тамбур-лифта, коротко раскланявшись, но при этом вовсе без лишних слов. Видимо, они уже друг другу всё высказали в частном канале. Или же вовсе не нуждались в словах, на фоне творящегося за бортом любые слова и правда были пусты и бесполезны.

— Будьте готовы к эвакуации, и помните, вы там совсем ненадолго, — Дайс постарался произнести эту тираду как можно более будничным тоном.

— Так точно, капитан, я вас буду ждать. И позабочусь о сохранности тела.

— Апро, контроллер. Коммандер, начинайте процесс расстыковки, как только мы задраим шлюз. Флот-лейтенант, передай мастер-контроль над бакеном, даю добро на инициацию обратного прожига, инфляцию балба поддерживать по штатной схеме. Илиа Фейи, немедленно уводите «Лебедь». Мы здесь закончили.

Глава III. Инвариант (часть 6)

«Таманрассет» завершила проецирование и приняла квадрант. Здесь контр-адмирал Финнеан. Открываю огонь по горизонту. Всем флотам отойти на минимальную дистанцию в десять тиков. Передаю свои галактические координаты.

Восстановление Барьера в квадранте Ворот Танно тикало в ушах Кабесиньи-третьего с тем напряжённым размеренным спокойствием, с каким может развиваться только бездушный, механический процесс. Банальная математика энергобаланса — мощность помножить на время равно проделанной работе. Ну, или, если хотите, силу на расстояние, смотря как воспринимать происходившее теперь по эту сторону файервола, как напитываемое эксаваттами энергии проективное пространство Барьера или же как последовательно оттесняемый обратно к границам локального войда безумный огненный водопад барража.

В любом случае, как ни взгляни на этот напряжённый, мучительно-неторопливый процесс, пока тот не завершён, Мирофаит, Битва-у-Барьера будет длиться, понемногу втягивая в свои огненные недра всё новые и новые крафты, расширяя список залитых гибельным огнём областей пространства, становясь с каждым мгновением всё ближе к «Тсурифе-6», всё более яростным гулом отдаваясь в груди Кабесиньи-третьего.

Этим какофоническим дуэтом — нервным тиканьем обратного отсчёта и лавинообразно нарастающим рёвом битвы — с некоторых пор было пронизано само биологическое существование буквально каждого оставшегося на этой станции, но для них, операторов, подобный фон становился настоящим проклятием, потому особенно страшным, что ни сбежать от него, ни хоть как-нибудь иначе уклониться. Хочешь ты или нет, а придётся всё это выслушивать во всей чудовищной красе и мощи.

Хорошо станционному кволу, существу, начисто лишённому воображения, а потому и чувства страха за собственное будущее. Как ни обратись к нему, говорилка всегда была спокойна и деловита:

— Прогресс по переключению энерговооружённости станции?

— …согласно свежему отчёту оператора Риохи-пятого, первторанги третьей волны полностью завершили миграцию в доках, мощность на воротах накопителей выходит на номинал, валовой энергозапас растёт, по информации штаба адмирала Таугвальдера…

Кабесинья-третий оборвал коммуникационный канал с кволом. Как же всё-таки неприятно было по-прежнему оставаться таким вот колченогим инвалидом, не имеющим даже банальной возможности самостоятельно, не в пересказе следить за инфоканалами. Оператор без дип-линка и полноценного доступа к транскраниальному нейроинтерфейсу похож на незрячего, в отчаянии пытающегося на ощупь определить яркость далёких звёзд в черноте неба. Бесполезно, сколько ни старайся. Остаётся заниматься тем, на что его возможностей всё ещё хватало.

По очереди от имени «Тсурифы-6» изводить своими вопросами делегации Семи Миров.

— Сир ван Дийк, уделите мне минутку?

— Что вам, оператор?

Стрекозиные очки гранд-инженера послушно сверкнули в оперативном пространстве, впрочем, не будем обольщаться, вероятнее всего Кабесинья-третий говорил сейчас с кволом Роба ван Дийка, все эти сиры-сиятельства и в прежние-то времена редко когда снисходили по его поводу до разговора лицом к лицу, что уж думать про нынешние тревожные деньки. Как говорится, тут чур без обид.

— Вы так и не ответили на мой запрос по поводу стационарной швартовки дополнительных трёх каргокрафтов во внешнем доке, я беспокоюсь за все эти бесконечные миграции.

Очки мерцали, гранд-инженер не то мучительно вспоминал, о чём речь, не то попросту с трудом подбирал подходящие случаю слова, желательно в формальном регистре.

— Да, точнее нет. Мы не можем в настоящее время позволить себе подобный риск.

— Но станция…

— Станция по-прежнему находится в угрожаемом положении, — перебил его сир, — и мы обязаны держать её на минимальном обеспечении на случай срочной эвакуации персонала.

— То есть «Тсурифу-6» всё-таки по-прежнему планируют сдать несмотря на все успехи последних месяцев?

— Абсолютно, — Роб ван Дийк для верности кивнул головой, как бы сам пытаясь убедить себя в собственных словах. — Только окончательная стабилизация Фронтира может подкрепить нашу уверенность в тактической устойчивости границ Сектора, и да, это не официальная позиция, но Адмиралтейство по-прежнему настаивает на том, чтобы мы исходили в своих планах из реальности сдачи не только Ворот Танно, но и всего квадранта «Тсурифы-6».

Звучало это не слишком оптимистично, но Кабесинья-третий уже привык к этой вечной манере представителей Семи Миров на всякий случай исходить из худшего сценария и даже не пытался спорить с гранд-инженером:

— Хорошо, но чем нам помешают три каргокрафта, там экипажа всего — пара десятков человек, если это так уж необходимо, можно их всех первым же рейсом отправить в тыл, а корабли пускай болтаются в доках на автопилоте. В крайнем случае они могут при сдаче станции прикрыть отход арьергарда к ЗВ в роли тяжёлых автоматических брандеров. Можно заранее на такой случай собрать на борту лишние мощности накопителей сверх штатных.

Снова замерцали стрекозиные очки. Совещается сир.

— Я подумаю, буду держать вас в курсе по поводу нашего итогового решения. Ещё какой-нибудь вопрос, оператор Кабесинья-третий?

Ладно. Стоит попробовать.

— Как вы оцениваете вероятность успеха на текущий момент?

— Успеха? Что вы имеете в виду?

— Исключительно эту станцию. Мне с коллегами нужно понимать, к чему готовиться.

Очки гранд-инженер на долгие несколько секунд замерли.

— Оператор, повторяю, это не официальная позиция Семи Миров, и Конклав тоже никогда не подтвердит вам мои слова, но вы с коллегами обязаны готовиться к эвакуации станции в любой момент. Если, я повторяю, если боевые флоты Адмиралтейства смогут удержать области огневого контакта в пределах проекции Цепи, а сама Цепь успеет выйти на номинальную мощность по итогам запланированной миграции, только в таком случае можно будет начинать всерьёз надеяться на сохранение статус-кво, пока же — считайте что вероятность успеха минимальна.

И и тут же оборвал канал. Грубо. Но справедливо, Кабесинья-третий сам напросился, так нечего теперь морщиться. Осталось лишь вновь развернуть на всю гемисферу текущую картину огневого контакта, чтобы попытаться взглянуть на неё трезвым взглядом.

Три ржаво-красных выступа по-прежнему вклинивались в заградительные построения сил Адмиралтейства, а также примкнувших к ним экспедиционных флотов ирнов и летящих, и каждый из них в реальности находился в пределах одного пассивного прыжка от их станции. Если бы рейдеры Армады прямо сейчас начали массовый прожиг, их бы попросту некому было встретить и тем более остановить — все наличные крафты были сейчас задействованы на удержании авангарда сил противника.

То есть по сути вся их хвалёная оборона, столь скрупулёзно выстроенная лучшими аналитиками Афин, и укреплённая впоследствии флотами союзников, держалась сейчас исключительно на том факте, что враг понятия не имел о том, что Барьер уже скомпрометирован, и лишь потому рейдеры не рисковали возможностью распасться на субатомные частицы во время прыжка сквозь Цепь, как это случилось во время Бойни Тысячелетия.

Кабесинья-третий почувствовал внезапно, что внутренне закипает. Какому идиоту вообще вздумалось мигрировать бакены в столь ответственный для всего Сектора момент?

Впрочем, стоп, не стоит крутить эту шарманку с начала, они это неоднократно проходили, всё без толку. Чудо состояло уже в том, что контроллеры Цепи решились на всю эту операцию. Если бы не бакен 62 и его героический оператор Чо Ин Сон, рейдеры Железной армады уже давно проникли бы в пространство Фронтира, и наверняка уже поливали бы зенитным огнём «Тсурифу-6». Это в лучшем случае, а в худшем — сложно было об этом вот так спокойно размышлять — уже молча ушли бы после ускоренной разморозки на второй прыжок, ищи их свищи где-то на полпути к Семи Мирам.

И поди уже искали. Наверняка в самом начале барража кто-нибудь из рейдеров да прорвался, и орбитальные сборочные линии Порто-Ново сейчас по кулдауну методично досылали в дип разведывательные дроны, насыщая ими межзвёздное пространство в поисках следов прорыва. Вот только никаких промышленных мощностей не хватит, чтобы охватить даже считающиеся относительно безопасными для навигации внутренние области Сектора Сайриз — квадранты без проходящих ударных волн, джетов, скоплений газа, остатков разрушенных тесными прохождениями протопланетных дисков, кометных потоков и галактических радиационных поясов. Десятки миллиардов кубических тиков зон свободного манёвра, не говоря уже о прочих местах, куда человек в здравом уме бы никогда не стал соваться. Человек, но не Железная армада. Никто не знал в точности, на что она в действительности была способна.

Говорит «Таманрассет», наблюдаем в нейтринном активность на девять. Конклав, отправляю запрос на экстренный разведрейд, требуется акустическое подтверждение сигнатур в гравидиапазоне. Направьте туда дежурный «Лебедь».

Но во всяком случае Армада происходила из нашего, привычного мира с его традиционной физикой и сопутствующими ей ограничениями. Машины не вечны и не всесильны. Железо ржавеет, полупроводники деградируют, гетерополимерный армопласт разрушается. За всю историю столкновений летящих, ирнов и людей со своим беспощадным врагом последний не сумел освоить ничего сложнее пассивного прыжка Сасскинда, доставшегося им, по всей видимости, ещё от неведомых создателей, выпустивших некогда эту механическую заразу на просторы Галактики. Подобный непреложный факт лежит в основе любых предположений по поводу дальнейшей судьбы нашего звёздного острова.

Кабесинья-третий покрывался изморозью мурашек каждый раз, когда задумывался о том, что однажды всё может измениться. Тогда уже людям точно ничего не поможет удержать Армаду под контролем, ни флоты дружественных рас, ни границы Барьера.

Впрочем, покуда они ещё держатся, надеясь лишь на то, что дружественные расы по крайней мере понимают, с чем имеют дело, и эта бесконечная механическая лавина не всесильна, её ещё не поздно остановить, ей по-прежнему не бесполезно сопротивляться. Потому что человеку и его союзникам покуда доподлинно известны те законы, по которым Армада движется и та логика, согласно которой она поступает.

Целеполагание сжечь дотла любую разумную жизнь на своём пути — пускай жестоко и негуманно, однако же в конечном счёте доступно анализу и по крайней мере потенциально просчитываемо. Оно просто есть как данность, понятное в своей холодной предопределённости. Смертельная опасность, занесённый над человечеством меч. Борись, отбивай его удары, нападай в ответ, вот и вся дилемма.

Потому Кабесинья-третий предпочитал не оборачиваться назад, не глядеть себе через плечо. Там его не ждало никакой определённости вовсе. Там отныне скрывался лишь источник мучительных видений отстранённого оператора, чьё существование и без того отнюдь не было средоточием спокойствия и детерминизма. С реальностью Мирофаит, Битвы-у-Барьера он однажды смирился, научился с ней жить, принял как данность огненный вал надвигающейся катастрофы, принял пылающие корабли и бушующее пространство, принял собственное бессилие. По крайней мере они с некоторых пор перестали поминутно двоиться у него на глазах, рассыпаясь противоречивыми осколками реальности. Знакомые ему люди отныне прекратили гибнуть и снова оживать, повинуясь извивам чуждой и непонятной ему причинности, о которой Кабесинье-третьему постоянно пытались втолковать Хранители.

С некоторых пор всё стало проще. Вселенная вокруг него попросту однажды закружилась юлой и тут же встала, как вкопанная.

И с тех пор жила перед его глазами исключительно в текущей своей форме — форме бесконечной войны с древним безжизненным врагом. Станционный квол, его изначальный собрат по несчастью, сказал как-то разжалованному оператору с непривычными для железки сомнением и тревогой, мол, неужели, теперь это никогда не закончится?

Кабесинья-третий ответил тогда неопределённо, вспоминая слова Хранителя о жёлобе и его грядущем завершении. Да, скорее всего, теперь всегда будет так. Страх неопределённого завтра сменился ужасом перед завтра вполне определённым.

Всё стало так просто. Мы или они, лоб в лоб, игра с нулевой суммой, с тикающим обратным отсчётом, с заведомой гибелью одной из сторон во вполне конечной перспективе. Кому-то, вроде контр-адмирала Финнеана или адмирала Таугвальдера, так было куда легче, Кабесинья же третий если и находил успокоение в предопределённости подобного фатализма, то исключительно на ярком контрасте с прежней брутальной неопределённостью.

Если бы оставалась возможность отложить битву на любой срок, пускай и ценой пошатнувшихся весов вероятностного баланса, он бы, пожалуй, предпочёл постараться оттянуть неизбежное. По крайней мере, пока катятся вселенские кости, перед его глазами продолжали бы прокручиваться иные возможности, упущенные шансы, живые мертвецы, погибшие, но при этом одновременно волшебным образом уцелевшие миры. Шансы всегда на стороне живых, любил повторять Риоха-пятый, ему ли не знать, в отличие от Кабесиньи-третьего, тот умирал уже четырежды.

Но, в отличие от возможностей простой «консервы», пристальному взгляду Хранителя была доступна не только эта битва — жестокая, но банальная ввиду собственной предопределённости. Пускай покуда Кабесинья-третий не видит её конца, но конец этот по крайней мере никак от него не зависит, и неважно, окажется ли он предрешён, или вселенский маятник ещё раскачивается в ленивой попытке разделить жертву и палача, победителя и побеждённого, светлую дорогу в будущее или тёмный чулан заведомого тупика. Неважно, Кабесинья-третий под личиной самозваного Хранителя боялся не этого.

Он боялся того, что до сих пор успешно скрывалось в тени, но отныне было явлено.

По крайней мере, некоторым из населявших этот сирый уголок бесконечной Вселенной хватило несчастья быть тому прямым свидетелем.

И отныне оно сделалось главным, истинным страхом живущих.

Отнюдь не нечаянно случившаяся триангуляция фокуса привела к началу бушующей у Ворот Танно битвы. Не по несчастливой случайности пустые попытки представителей трёх рас докопаться до истины по поводу случившегося на границе Скопления Плеяд обратились грандиозной бойней, которая поставила в итоге род человеческий на самую грань вымирания. Так было позволительно думать лишь всем этим сирам-сиятельствам в напудренных париках. Семь Миров с самой зари собственного существования были фабрикой прямых приказов, ясных директив, очевидных целеполаганий, им не нужны были смутные предсказания, для них бесполезны страхи Хранителей. Они всегда действуют согласно обстоятельствам и строго в пределах собственных возможностей. Им не интересны катящиеся кости, они делают свой ход строго после хода противника. И противником этим всегда оказывается объективная реальность.

Но то, с чем они все поневоле столкнулись, сунув свой нос в гнездо неуловимого фокуса, на поверку оказалось слишком нематериальным и слишком неопределённым, чтобы с ним можно было бороться при помощи бумажной волокиты. Фокус плевать хотел на их параграфы и указивки, он вовсе не желал вести переговоры и являться на пленарные заседания. Он в прямом смысле был выше всей этой многословной белиберды.

Более того, фокус на поверку оказался больше самой этой Галактики.

Или даже вовсе бесконечен.

Такое вот небанальное выходило применение старинных парадоксов из теории множеств. Лишённый формальной меры фокус был способен одновременно выколотой квантовой точкой успешно скрываться от нас на расстоянии вытянутой руки, и в то же время обладал не иллюзорной возможностью поглотить целиком весь наш титанический звёздный остров на сотни миллиардов светил. Только отчего-то этого не делал.

Кабесинья-третий говорил однажды с одной из тех, кто называли себя Ксил Эру-Ильтан, по сути, той же Избранной, как Немезида или Превиос, только вместо чужеродного плазмоида дарёной искры у неё внутри навеки засела частичка фокуса, тогда как сама она была воссоздана из вселенской пустоты физического вакуума для одной-единственной цели — сделаться одной из них, тайным наблюдателем за человечеством.

Служенаблюдатель Илиа Фейи в частных беседах любил проводить параллели между ролью Ксил и собственными похождениями в Секторе Сайриз, и каждый раз очень настаивал, что общего между ними не больше, чем между «Лебедем» и их горемычной нелепой «Тсурифой-6». Два плода разумного инженерного гения, способных поддерживать жизнь в бездонных глубинах космоса, но на этом кажущиеся сходства в общем-то и заканчивались.

Покуда экс-посланник незримой тенью следил за человечеством со стороны, Ксил с завидной настойчивостью пытались стать его непосредственной частью, такой же неотъемлемой, как Конклав Воинов или сиры-сиятельства Семи Миров. И похоже, им это удалось, во всяком случае, однажды открывшись людям, отныне теперь они пребудут с нами до самого конца времён.

Как пребудет с нами и сам фокус. И вот это обстоятельство пугало Кабесинью-третьего куда сильнее любой Армады. Потому что с тех самых пор, как проклятие жёлоба разрешилось, наконец, гремящей сейчас космической бойней, Хранители прозрели не только по части возможного будущего нашей цивилизации, они внезапно увидели и сам фокус, оказавшись с ним буквально лицом к лицу.

И к этому несчастью Кабесинья-третий не был готов вовсе.

Если горнило космической битвы хотя бы вело нас всех к чему-то конкретному, зримому, вещественному, пускай и пугающему, но зато вполне определённому, то при одном только взгляде, мимоходом брошенном в сторону фокуса, вселенная вокруг начинала дробиться в алмазную пыль, оборачивая каждое наблюдаемое событие в радужный фантом неопределённости.

Фокус, стоило о нём лишь подумать, стремился заполонить всё твоё потерянное сознание целиком, начиная пожирать Хранителя изнутри подобно тому как ядерное пламя звезды не просто высвечивает свою энергию в пространство вокруг, но одновременно и приближает неминуемый конец конкретного светила, более того — тепловую смерть самой этой Вселенной.

Фокус не просто был источником неопределённости или даже явной угрозы, как та же Армада, он был по самой своей природе — этой неопределённостью. Непостижимым, предельно чуждым нам и при этом совершенно всемогущим порождением неизвестной природы, пределы и ограничения которого невозможно было просчитать, а дальнейшие действия — пытаться предугадывать. Равно как его отпечаток в метрике нашего пространства самим фактом своего присутствия порождал неудержимые и нескрываемые потоки отрицательной энтропии, точно так же и воля фокуса, будучи хотя бы и в малейшей степени проявленной здесь и сейчас, несла с собой угрозу существующей реальности, насколько та вообще была доступна внутреннему взгляду Хранителя.

Кабесинья-третий в своей новой ипостаси привык видеть вокруг себя зависимости и законы, причины и последствия, действия и противодействия, всё то, что работало рычагами базовой механики самой этой вселенной, и вот однажды в самом центре Сектора Сайриз угнездилось нечто, ломающее всю эту машинерию об колено просто самим фактом своего существования.

Отныне невозможное было возможно, а обязательное и непреложное становилось зыбким, подобно кисейному краю газопылевой туманности на границе области активного звездообразования, только моргни, и её сметёт от тебя прочь, к чертям космачьим, в трёпаную тьму.

И это покуда фокус ещё даже толком не начинал действовать, но однажды и это должно было измениться, сначала он в попытке избавиться от излишне назойливых людишек прыгнул на соседнюю брану, оказавшись по итогам внутри Барьера, потом же… что тут попишешь, потом мы и сами попросили его действовать.

«Таманрассет» на связи, слышу «мэй-дэй» в нейтринном спектре, начинаю манёвр прикрытия, соседним мю-классам подготовиться к фланговой миграции. Запрашиваю Адмиралтейство: требуется обновление текущих схем зонирования барража в данном квадранте. Конец связи.

Спроси Немезида Кабесинью-третьего при личной встрече, что тот думает о самой этой безумной возможности — попытаться на равных говорить с фокусом хоть напрямую, хоть при посредничестве Ксил, оператор-расстрига бы наверняка в ответ лишь вспылил и наговорил ей дерзостей. Не самая разумная тактика при общении с Избранной. Но даже теперь, когда решение уже было принято и пути назад не оставалось, Кабесинья-третий продолжал мучить себя и других тяжким грузом сомнений.

— Неужели и правда не было другого выхода?

Риоха-пятый, бездушным болваном нависавший над ним, схватившимся за голову, готовым в любую секунду провалиться обратно в тёмный подвал панического приступа, лишь косо усмехнулся в ответ:

— Другой выход есть всегда, вопрос только, куда этот выход ведёт.

И тут же засуетился, выхаживая вокруг подобно циркулю на листе ватмана, что очерчивает дуги и измеряет расстояния, подчиняясь исключительно механической логике момента, но при этом стараясь не задумываться о собственных эмоциях на этот счёт, сохраняя тем самым холодную строгость расчёта. Его бипедальный дрон для подобных эволюций подходил идеально.

— Ты сам посуди, откуда мы знаем, сколько ещё тёмных Ксил скрывается на этой станции, сколько их на Семи Мирах, ты уверен, что один из нас — вот буквально нас двоих — не играет уже на противоположной стороне?

Кабесинье-третьему оставалось только головой в ответ покачать:

— Это уже натуральная паранойя.

— Возможно, но ты сам видел записи их бесед. Если позабыл, пересмотри ещё раз, освежи память. Этим парням и самим невдомёк, кто они такие на самом деле. И вспомни теперь историю с «тремя шестёрками», оба мичмана Златовича были совершенно уверены в собственной подлинности, оба посланника Чжана настаивали на своём первородстве, оба советника Е в душе подозревали друг друга на предмет измены. Своего двойника, но никак не самих себя. Кто из них оказался в итоге настоящим, а?

— Насколько нам известно, все они не имели никакого отношения к тёмным Ксил, я бы назвал их скорее плодом случайно сложившихся обстоятельств, печальным результатом неудачного эксперимента со стороны совершенно неподконтрольных и даже недоступных нашему пониманию созданий.

— В том-то и дело! Но они уже здесь, с нами, эти самые создания, мы обязаны с этим считаться, обязаны принимать их в расчёт, а значит — использовать любую возможность для ужесточения контроля.

— Ты называешь это контролем? — как же Кабесинья-третий устал повторять одно и то же.

— Я называю это неизбежностью, — отрезал Риоха-пятый. — Ксил сами вышли с нами на связь, но это мы им предложили выход из сложившейся патовой ситуации.

— Не мы, нет тут никаких «мы». Предложила Немезида, мы лишь покивали радостно в ответ. И радостно же побежали вприпрыжку эти самые наказы исполнять.

— Ты хочешь сказать, у нас всё-таки был другой выход? — Риоха-пятый ловко изобразил при этом на лице бипедального дрона нечто вроде человеческой эмоции — как раз на полпути между сомнением и издевательской гримасой.

— Ты же сам сказал, выход есть всегда, — с удовольствием вернул аргумент коллеге Кабесинья-третий. — Мы могли попросту отказаться. Не открывать Ворота Танно, не рисковать без нужды в и без того повисшей на грани битве.

— И позволить тому, другому, уйти?

В этом и состояла главная дилемма. Можно было сколь угодно сомневаться в неизбежности жёлоба, можно было подозревать чужеродный квазиразум фокуса в непостижимой нашему пониманию, а потому заведомо неподконтрольной логике поступков. Но эти две составляющих вселенского уравнения по крайней мере играли на нашей стороне, ну или хотя бы успешно делали вид, что искренне пытаются не навредить.

Можно было сколько угодно пугать самого себя грядущими ужасами, которые по крайней мере ещё не наступили, в отличие от этой нелепой битвы, в отличие от того непреложного факта, что там, за стеной Барьера, всё это время скрывалось истинное, непреложное зло.

Забавно. Второй, вполне беллетристически прозванный «тёмным» фокус был ничуть не понятнее Армады в смысле собственного происхождения, и оба фокуса легко могли дать друг другу фору в плане общей недоступности целеполагания собственных действий, нет, человечество ровным счётом ничего не знало ни об одной из тех сил, с которыми ему суждено было против собственной воли внезапно столкнуться. Но пока Железная армада оставалась проста и конкретна в собственной смертельной опасности, покуда фокус представлял собой самую непостижимую загадку в этой Вселенной, его темный близнец умело сочетал в себе ясную, непосредственную угрозу с первозданным хаосом.

Пришедший к нам из тех же далёких глубин космоса, он точно также тайком скрывался среди нас и точно так же оставлял следы на лике Галактики лишь в виде неуловимого потока негативной энтропии, однако Кабесинья-третий и правда не смог бы позабыть ту запись допроса тёмного Ксил, даже если бы очень постарался это сделать.

Слова, произнесённые там, отпечатались в его мозгу подобно огненным отпечаткам на древних скрижалях. Такое если и захочешь — не забудешь.

Если Армада текла непрерывным потоком угрозы из глубин галактического диска, похожая на яростно сжимающиеся на горле человечества ржавые челюсти космического капкана, пока фокус пугал собственной абсолютной властью над материей и пространством, легко плодя копии некогда живых людей, причём так, чтобы те даже не подозревали о собственной подменной природе, то тёмный фокус оказался куда коварнее.

Он попросту вовсе не считал человечество игроком в этой затянувшейся партии.

Ни врагом, ни другом, ни предметом для изучения, ни стороной конфликта, ни потенциальным победителем, ни даже проигравшим.

Тёмный фокус считал его такой же частью неживой материи Галактики, какой были звёзды, кометные рои или газопылевые облака.

Вот что Немезида сумела выведать у пленного Ксил.

И этот факт решительно опрокидывал разыгрывавшуюся вокруг него драму, разом отменяя все с таким трудом сложившиеся правила.

Нельзя победить того, кто с тобой не сражается, невозможно одолеть того, кто не видит в тебе противника.

А потому у них и правда не было отныне иного пути, кроме как сделать ставку на единственный ход, по крайней мере казавшийся выигрышным.

Так Кабесинья-третий против своей воли, но вполне осознанно впервые взглянул в глаза тому, что они называли фокусом.

Сквозь алмазную пыль рассыпающейся реальности, сквозь рёв битвы и тиканье часов, сквозь скрежет бюрократических шестерёнок и бормочущий шёпот тайных сил Сектора Сайриз, новоявленный Хранитель присмотрелся к тому единственному, что не только пугало до смерти, но оставляло при этом хоть какую-то надежду.

Кабесинья-третий понятия не имел, как фокус относится к Железной армаде, и замечает ли её вовсе — вполне возможно, с точки зрения пангалактического разумного процесса рейдеры врага представлялись не более чем мёртвыми механизмами, ничем не отличающимися от блуждающих астероидных потоков, плывущих по Галактике с тем же успехом, с каким случайные сверхновые походя уничтожают беспечно подвернувшиеся им поблизости живые миры. Плывут себе, молча плывут, и горе тому, кто попадётся им на пути. Вероятно, в этой борьбе фокус никогда не станет им помощником.

Но вот его прямое противостояние с тёмным фокусом выглядело вполне возможным сценарием.

Да, это было начало опасной, потенциально саморазрушительной игры, в которой одна неведомая сила у них на глазах загоняла в ловушку другую, не менее опасную и уж точно ничуть не менее неведомую. Причём делала это прямо посреди хрупкого узла противоречий по имени Сектор Сайриз, да ко всему ещё и учёные Квантума вроде того же доктора Накагавы не переставали твердить, что оба фокуса представляют самую непосредственную опасность для Барьера, который оставался при этом ловушкой для них самих.

Кабесинья-третий с ужасом для себя понимал, что ввязываясь в роковую игру, человечество с каждым шагом всё глубже загоняет себя в угол, столь беспросветно-тёмный, что оттуда уже, кажется, вовсе не было видно выхода.

Однако сумев пересилить себя и всё-таки насилу обернувшись, оператор-расстрига находил в себе силы разглядеть и другое.

В те незабвенные времена, когда человечество ещё катилось под горку в неодолимом жёлобе, а Кабесинья-третий вовсе не был никаким Хранителем, без толку путающимся в одиночку впотьмах иных временных линий, к нему являлись любопытствующие тени настоящих Хранителей. Тех самых, что некогда прозревали прошлое и будущее так же ясно, как иной квол смотрит в машиночитаемые логи бортового журнала. Просто и ясно, как листают детскую книгу, поневоле разучивая очередной немудрящий стишок про чижика-пыжика, пускай это и выглядит в глазах постороннего наблюдателя волшебной способностью в руках потусторонних сил. Однако для них, Хранителей прежних времён, это было так же естественно, как для нас дышать.

И вот, попав в лавину жёлоба, они были разом лишены былого всеведения, но не были лишены памяти о прежних видениях. Они были не просто Хранители, они были Хранители Вечности.

Хранители чего-то бесконечно далёкого, чего-то бесконечно великого, больше самой этой Вселенной, и уж точно — больше любого фокуса, хоть тёмного, хоть светлого, хоть космачьего чёрта в ступе.

Кабесинья-третий, слушая эти смутные легенды, воспринимал рассказы Хранителей в виде аллегорий, иллюстрирующих реальность, но не наполняющих её дополнительными смыслами, облегчающих страдания живых при виде мёртвых, но не ведущих никого вперёд.

Теперь, годы спустя, он понял, насколько тогда ошибался.

Потому что лишь взглянув туда, где загнанный в ловушку фокус теперь в полную силу бился со своим тёмным преследователем, Кабесинья-третий наконец разглядел проблески того, во что никогда не верил.

Попросту не смел.

Догадывались ли о подобном выходе из сложившегося тупика те, древние Хранители?

Или же это был плод такой же, как у него сейчас, попытки слепого гадания на ощупь в смутной надежде отыскать свет в темноте и путь в лабиринте. Неужели грозная Немезида, допрашивая тёмного Ксил, тоже надеялась в результате лишь на случайное прозрение, ненадёжное авось?

Нет, не правда, не может быть, твердил он себе, глядя на выворачиваемое наизнанку пространство в той точке, где схлестнулись два фокуса, и где шла сейчас вторая, незримая битва за будущее человечества.

Где отчего-то он впервые видел при этом не катящиеся вселенские кости и не качающийся маятник обратного отсчёта, но торжественное обещание. Что Вечность всё ещё там, далеко впереди, что она никуда не делась.

Мы подбиты. Силовой щит скомпрометирован, наблюдаю разгерметизацию прочного корпуса, осколки армопласта по всему полю. «Таманрассет» теряет мощность на воротах накопителя, вторичный генератор на пятидесяти процентах. Отхожу с потерями, повторяю, отхожу с потерями.

Что может быть прекраснее внезапного проблеска надежды посреди черноты безвременья? Что может быть ужаснее этой самой черноты на фоне блистающих вершин грядущего?

В теории, Кабесинья-третий должен был воочию прочувствовать теперь всю глубину благоговения перед открывшимся. Так мифические пророки прошлого воздевали руки горе и падали ниц, становясь свидетелями тому, что не описать словами ни на каких скрижалях. Он и стал в итоге таким пророком, вот только в отличие от них ему некого было вести за собой, да и не нуждалось человечество — такое человечество — ни в каких поводырях. Его откровение останется с ним, быть может, разделяемое немногими избранными, кому было дело до Вечности, кому было дело до далёких видений. Но не более того.

Все прочие же — сиры и адмиралы, тральщики и навигаторы — ни на миг не отвернут своего взора от огненной лавины Мирофаит, Битвы-у-Барьера, даже если Кабесинье-третьему придёт теперь в голову бегать вокруг и хватать каждого встречного за рукав, не там вы алчете победы, не там вы обрящете спасения!

А где?

Фокус — будь он светлый или тёмный — на поверку останется для большинства окружающих его людей не более чем загадочным космическим феноменом, предметом, местом, даже действием, но не сутью и не целью. Даже самые мудрые из людей вроде профессора Накагавы или самые прозорливые из них вроде Магистра Памяти предпочитали не тратить своё время на фокус. Тот был для них не более чем фигурой умолчания, совершенно непонятный и в принципе не постигаемый, а значит годный лишь на то, чтобы минимальными усилиями задвинуть его на самый край человеческой вселенной и оставить там в одиночестве, от греха подальше.

Что в итоге и было проделано, пускай и ценой страшной опасности, которой подвергался отныне весь Сектор.

Распахнутые настежь Ворота Танно впустили к нам то, что не замечает самоё наше существование, и столкнули его с тем, чего не понимаем мы сами. И вот теперь оба фокуса надолго застряли в пределах Барьера, застряли вместе с нами, но, в отличие от нас, у этих двоих впереди настоящая, буквальная вечность, а не обетованная нам красивая сказка. И тем не менее, глядя на эту вселенскую драку двух космических бульдогов под ковром, Кабесинья-третий предпочитает теперь видеть в ней не угрозу, но надежду.

А, собственно говоря, почему? Что, кроме едва уловимого виде́ния, позволяет ему надеяться?

Неужели он пал так низко, погребённый собственным неодолимым страхом, и теперь ему достаточно подобной малости?

Кабесинья-третий через силу оторвал взгляд от алмазной пыли, в которую разбивала неизбежное будущее битва двух фокусов, чтобы вернуться к той неприглядной реальности, что послушно демонстрировала ему гемисфера.

Вот гигантская туша новейшего мю-класса застряла в ловушке субсвета, теряя последние силы в попытке если не спастись самой, то хотя бы спасти других. Кабесинья-третий лично знал многих из находившихся на борту гибнущего крафта, но при этом не испытывал в тот миг по поводу неизбежности чужой гибели ни сочувствия, ни сожаления. Почему так?

Ужели перед лицом всеобщей гибели одним сгоревшим кораблём больше, одним меньше, какая ему разница? Не правда. Если Кабесинья-третий извлёк какой-то урок из собственной беспомощности, так это был урок смирения. Мы и правда все там будем, и контр-адмирал по крайней мере сам выбрал свой путь, как выбирал он его раньше, на этом самом месте, на границе между Воротами Танно, Скоплением Плеяд и выступом локального войда. В тот раз он предпочёл попытку пробиться с боем к смертничкам майора Томлина формальному подчинению приказам Воина. Теперь его выбор был куда проще. Биться до последнего или отступить.

И снова он предпочёл выбрать первое. Так о чём же по его поводу теперь жалеть? Корабли горят, бакены горят, Барьер горит, вскоре наверняка воспылает космическим пламенем и весь Сектор Сайриз. Но битва порой самоценна, вещь в себе, процесс ради процесса.

Контр-адмирал рвался в бой не ради победы. А ради самого себя.

Так чем же Кабесинья-третий хуже?

Быть может, пора уже перестать метаться попусту между фокусом и Барьером, между прошлым и будущим, между реальным и призрачным, а сосредоточиться уже на том единственном, что он, бывший оператор, ещё мог реально совершить, на что мог действительно повлиять?

Кабесинья-третий решительным жестом активировал канал, которым зарёкся впредь когда бы то ни было пользоваться.

— Станционный оператор Кабесинья-третий.

— Слушаю.

Голос Немезиды всегда казался ему омерзительно неприязненным, как будто она и правда ненавидела всех вокруг. Включая самою себя.

— Скажите, что в итоге сталось с парнем?

В ответ повисла зловещая пауза.

— Если вы о том, кого ваши друзья Хранители прозвали «тёмным Ксил», то нет, его транспондер по-прежнему не обнаружен. Никаких следов его шлюпки в квадранте.

Какого ещё ответа он ожидал? Вот какой конец ждёт тех, кто оказался на пути у неведомого и кому не хватило ума вовремя отступить, не так ли?

— Вы говорили, что у вас есть возможность связаться с Ксил.

— На вашей станции больше не осталось никого из них.

Уж она постаралась. Была бы на то её воля, они бы все напрочь забыли дорогу в саму эту Галактику.

— Я готов самостоятельно покинуть станцию, только предоставьте координаты, мне важно выйти с ними на связь.

— Вам прекрасно известны координаты, оператор.

Кабесинья-третий в ответ послушно поднял глаза навстречу неизбежному.

— Они все сейчас там, рядом с фокусом.

Так тому и быть.

«Таманрассет» потеряла оба якоря и теряет маршевые факела. Идём по пассивной траектории, эвакуация экипажа невозможна. Здесь контр-адмирал Финнеан, мною принято решение до конца стоять в барраже, отбой спасательной операции, повторяю, отбой спасательной операции. Воспользуйтесь оставшимся временем и закройте квадрант. Конец связи.

Глава III. Инвариант (часть 7)

При случайном взгляде, брошенном на Цуката, Рейес каждый раз поневоле начинал испытывать сложное чувство — нечто среднее между жалостью и презрением. Зачем же мы так с вами. И зачем вы так с людьми.

С одной стороны, Воинам от рождения было дано всё то же, что Соратникам, но будучи по происхождению безродными бродягами, не заставшими при жизни даже призрачного эха Матери, что они могли знать об истинных целях ведомого ими человечества? Ни имени, ни родины, ни души. Вот какими на поверку оказались все без исключения члены Конклава, что был оставлен приглядывать за Семью Мирами, жаль только, что так поздно этот грандиозный обман раскрылся.

Как будто подобное бесполезное задним числом знание могло хоть что-нибудь исправить, хоть что-то изменить.

Даже имея Рейес малейшую возможность вернуться туда, на пять сотен стандартолет назад, ему поневоле пришлось бы действовать, а значит, совершать ошибки куда более обидные и парадоксально катастрофические, чем наделали за всю свою горемычную карьеру Цукат и все его собратья по несчастью. О чём он знал заранее, уже тогда, когда имя Рейес ровным счётом ещё ничего ему самому не говорило. Потому он и удалился на Старую Терру как в келью, беглый монашек на самом краю человеческой ойкумены, ни памяти, ни былых сил, ни даже былого звания. Кто с тех пор смел называть его Ромулом? Разве что пройдоха Улисс и вот, бедолага Цукат, чтоб ему пусто было.

Но с Цуката взятки гладки, с тем же успехом можно было бы предъявлять претензии к окружающей их «Лебедь» межгалактической пустоте. Чего ты, мол, творишь? Ничего не отвечала пустота. Ничего не ответят и эти двое. Воин — по причине общей бессловесности, Улисс же… с ним ещё предстоит между ними разговор по душам. Или так — сразу по сусалам.

Что касается Конклава, сколь ни пытался Рейес, копаясь в своих неверных воспоминаниях, а куда чаще — в дарёных архивах Илиа Фейи, представить себе благополучный исход для Галактики, базируясь на тех давних вводных, ничего, что можно было обернуть в итоге меньшей катастрофой, у него никак не выходило.

Уходя от человечества в беззаветное забвение, добровольно становясь тем, прежним Рейесом, который безымянным панбиологом с кайлом и мензуркой бродил по окраинам отступающего Ледника в поисках случайно сохранившейся генетической памяти о прежних временах Старой Терры, Ромул тем самым почти инстинктивно стремился избежать тех кошмаров, что обещали людям его не случившиеся решения, его не отданные приказы.

Их видел не только он, с его решением согласились даже ослепшие Хранители, что не переставая твердили об ужасах грядущего жёлоба, но, видимо, Ромул и его Соратники, оставшиеся в самом эпицентре грядущей беды, уже тогда смотрелись куда более масштабной катастрофой.

А так, пускай себе Цукат с коллегами резвится, сколько душе угодно, покуда человечество, оставленное наедине с самим собой, пытается нащупать пути к всеобщему спасению, только ему одному и ведомые. И вот, как говорится, мы очутились здесь, на этом самом месте.

— Обратное проецирование через два субъективных часа.

Рейес кивнул бравому Цукату, тщательно проследив за тем, чтобы тот вышел вон и тотчас поспешив замкнуть за ним мембрану люка.

Зря он так, конечно. Это в нём по-прежнему говорит тот былой одиночка-панбиолог, погрязший в своих обрывочных протеомах, привыкший вести диалоги исключительно сам с собой, и имевший в виду всех на свете Избранных. Настоящий Ромул всегда был далёк от малейшего снобизма, для него каждый искренне желающий добра своей расе — уже был достоин внимания, пускай это внимание зачастую и выходило тому боком. Улисс, Немезида, уж они точно наелись внимания Ромула по самое не балуй. Однако в итоге именно Улисс поспешил призвать его со Старой Терры, Немезида же… она попросту в тот раз промолчала, хотя имела при этом все возможности активно протестовать, противясь самой идее его возвращения в большую Галактику. Как будто единственная из них заранее знала, чем всё в итоге закончится.

Одним решительным движением Рейес свернул проекцию гемисферы, убирая с глаз долой творившееся там безумие. Смерть, причём смерть исключительно массовая, на грани, а то и за гранью полновесного геноцида, сколько он себя помнил, всегда ходила за ним по пятам. Но если раньше лишь её слуги летучими призраками бродили вокруг, то теперь смерть предельно материализовалась в виде огненного колеса сансары, вновь и вновь перемалывающего бездомное человечество. Война. Снова война. Сколько можно ходить по одному и тому же бесконечному кругу?

Хранители тут, пожалуй, принялись бы вновь твердить своё про Вечность. Но легенды на то и легенды, что они ничем не помогут здесь и сейчас. У Ромула была своя легенда, куда более близкая и понятная ему лично — Эпоха Вечных, золотой век человечества, где под мирными небесами необъятной Галактики царило благоденствие и беспечность. Три тысячи стандартолет обетованного мира, куда они подевались? Их смело треклятым жёлобом, триангуляцией фокуса или же тем несчастным прыжком Превиос через соседнюю брану назад во времени?

Да какая разница. Миру уже не быть, как не обернуться больше Ромулу Первым Вечным. Единственное, что ему остаётся, это совершить очередную попытку наспех починить то, что никто не ломал, поскольку оно было сломано с самого начала. Весь этот конченый таймлайн.

Именно затем они с Цукатом и отправились навстречу летящему свету Тсауни, втолковать спасителям простую мысль — никакие иные пути им отныне недоступны, кроме как вместе шагать по этой дороге из жёлтого кирпича навстречу несуществующему волшебнику Гудвину под личиной треклятого фокуса с одной лишь надеждой, что по дороге у них сами собой нарисуются мозги, храбрость и терпение с любовью. Превиос в этом образе выходила Железным Дровосеком со своими металлическими руками. Илиа Фейи играл дурака, понемногу становясь Страшилой мудрым. Храбрый лев в обличье контр-адмирала Финнеана посмертно доказал на поле кровавых маков свою природную смелость. А вокруг них только и кружились, сверкая клыками, бесчисленные Бастинды и Гингемы, а также безвестный Урфин Джюс и его ржавые солдаты.

Цукат же Рейесу случился форменным Тотошкой.

Если не вспоминать о том, какая хтоническая мощь скрывается за его дегуманизированной, почти расчеловеченной фигурой. Добро Рейесу насмехаться над тем, кто полтысячи лет незримо правил Галактикой, чья Песня Глубин совращала сердца и сковывала воедино сознание миллиардов жизней. Однако даже и всесильный воистину бессилен, если бесцелен, их же бросили загребать жар чужими руками, не сказав напоследок даже банального «прости».

Дороти-Элли же в этой несчастной истории выходило само человечество, чужими усилиями навеки потерявшее родной Канзас.

— Рейес, могу я вас побеспокоить?

Вот вам неплохой кандидат в злые ведьмы. Впрочем, Отоне Синту слыла в этой сказке скорее доброй волшебницей Виллиной. Ну, или по крайней мере изо всех сил стремилась показаться таковой.

— Входите, после того чуда, что вы совершили на Сиерике, я вам в ноги должен кланяться.

— Как видите, у меня теперь вовсе нет ног.

Как и голоса. Тёплого, словно убаюкивающего. Трёпаный вокорр, лучше бы все они, подобно несчастному Илиа Фейи, в меру способностей старались говорить с людьми напрямую, сипя, шипя и присвистывая. Нет, не людьми. Артманами. Так что отныне стоит сразу забыть о прямом контакте, непосредственном разговоре, каждая её фраза наверняка пропускается теперь через сотню фильтров и согласуется с миллионом точнейших директив Большого Гнезда. Рейес разговаривает сейчас не с живым существом из скуамы и пинн, но с механической функцией, отпечатком чужой воли.

— Третье экспедиционное крыло готово к проецированию?

Отоне Синту в ответ застыла, словно вновь проверяя выдержку Рейеса.

Нет, они вовсе не играют с ним, летящий свет вообще никогда и ни во что не играет. Решения давно приняты, ставки окончательно сделаны. Но Рейесу всё-таки стоит знать своё место. И он знает, трёпаные Тсауни, он ещё как знает.

Отоне Синту ответила лишь после драматической паузы.

— Разумеется, мы видим, насколько критично положение Сектора.

«Сектора», ну как же иначе. Всегда эта нарочитая отстранённая велеречивость. Надо будет её познакомить с советником Е, они наверняка подружатся. Впрочем, янгуанская бюрократия на поверку всегда оказывалась в любом смысле добрее и человечнее логической машины коллективного сознания Тсауни, она, при всей её бездушности, хотя бы не отказывала себе в обычных бытовых слабостях вроде пристрастия к простым будничным удобствам или разбухшего чувства собственного величия. Летящие никогда не давали в быту подобной слабины, спросите у Цзинь Цзиюня, он вам подтвердит.

Впрочем, летящих тоже вполне можно было ловить на их собственных противоречиях и недостатках. Что Рейес успешно и проделал в Большом Гнезде, и о чём не забывал своим новым друзьям регулярно напоминать.

— Вашими стараниями, Отоне Синту, вашими стараниями.

Почему он упорно не называет её «посланницей» или ещё как иначе, почему не прячется за формальными титулами, зачем каждый раз пытается говорить с ней, как с равной? Как будто их равенство вообще возможно хоть в одном из бессчётного количества альтернативных таймлайнов. Он — не состоявшийся Первый Вечный, беглый властелин этой несчастной галактики, она же — попросту искусственно созданная ab ovo кукла, ритуальный медиатор между Большим Гнездом и Пероснежием. Так зачем вся эта игра? Кого и в чём он по-прежнему с завидным упорством пытается сейчас убедить?

— Не будем повторять тот же ритуал, Рейес, мы оба знаем, что летящий свет Тсауни ни при каких обстоятельствах не признает вину в случившемся. Но ваша аргументация уже принята к сведению, и теперь мы делаем всё, чтобы существующий статус-кво как можно дольше удерживался в рамках безопасного коридора.

Безопасного, ага. Рейес, представ перед Советом, не обещал им райских кущ и волшебного спасения для всех летящих, нет, он банально указал на две альтернативы — что будет, если Сектор Сайриз окажется оставлен один на один с Армадой и обоими фокусами, и что в результате станется с трёпаным Большим Магеллановым Облаком в достаточно короткой перспективе, причём неважно, погибнет человечество в итоге или всё-таки сумеет пробиться сквозь блокаду Барьера туда, в черноту окружающего пространства.

Рейес не играл с ними, не угождал и не угрожал, он честно показал всё то, что террианские Хранители сумели разглядеть по выходу из треклятого жёлоба. Новую реальность во всей её бесконечно разнообразной перспективе.

Гибнущие миры и миры оставленные в бессмысленном одиночестве, или же миры, вообще никогда не населённые. Великое множество вариантов грядущих трагедий, все они так или иначе не волновали чужинский Совет, а вот что их беспокоило точно, так это судьбы самих летящих.

Побеждал ли в итоге тёмный фокус или светлый, машины или люди, бок о бок с ирнами, порознь с ними или даже в результате прямого конфликта двух рас. Ни в одном варианте грядущего, которые честно живописал перед ними Рейес, грядущим поколениям не было оставлено ни единого упоминания о летящем свете Тсауни.

Тот разом сгинул, словно его и не было. Первые же террианские крафты, пробившиеся к ним сквозь завесу межгалактической пустоты, всегда обнаруживали одно и то же — пепелище.

Рейес понятия не имел, что могло стать тому причиной — внутренний конфликт или добравшиеся в Большое Гнездо рейдеры Железной армады, он не был настоящим Хранителем, чтобы видеть так далеко и так остро, он не был даже Ромулом. Но и этой неясно брезжившей картины летящим хватило, чтобы разом забыть о пророчествах Симаха Нуари, соорн-инфарха того самого Сиерика, на орбите которого они повстречались с Отоне Синту. В каком-то смысле он и воспринимал её до сих пор как некую альтернативу трёпаного спасителя. О да, им будет при встрече о чём поговорить.

О том самом «безопасном коридоре». О сохранении статус-кво.

Потому что мало было напугать летящих до космачьих чертей, чтобы они уже оторвали гузку от насеста, простите эту птичью непристойность, и двинулись вперёд, их следовало сперва поманить , ошарашенных, хоть какой-нибудь разумной альтернативой.

— К слову о статус-кво. Перед тем, Отоне Синту, как вы покинете борт моего «Лебедя», я бы хотел представить вас коллегам, — «своим» Рейес называть этот корабль мог разве что в качестве горькой усмешки. Но колченогая птица даже и корнеями в ответ не повела. — Согласно моим сведениям, они будут нас ждать непосредственно в точке проецирования.

— Как раз об этом я и хотела с вами поговорить, Рейес. Мне бы не хотелось контактировать с прочими представителями человечества до разговора с соорн-инфархом, он тоже нас ждёт.

Ещё бы. Ждёт и ещё как, аж на месте подпрыгивает.

— Как вы себе это представляете? Мы проецируемся в субсвет, после чего блокируем шлюзы, пока нас не соизволит посетить Симах Нуари? Я не против его присутствия, мне и самому давно хотелось бы при случае задать ему пару вопросов, однако что-то мне подсказывает, что соорн-инфарх совершенно не готов к этой встрече и потому он наверняка предпочтёт сразу после вашего недолгого, смею предположить, общения отправиться обратно в Большое Гнездо, так что с точки зрения сохранения того самого «статус-кво» в ваших интересах как можно дольше держать его в неведении относительно дальнейших планов Совета.

— Вы забываетесь, Рейес.

Кажется, Отоне Синту при этих звуках вокорра натурально лязгнула рострумом, если это вообще анатомически возможно. Зубов или по крайней мере их функциональных аналогов у летящих отродясь не водилось.

— Прощу прощения, Отоне Синту, вас не должны смущать мои грубые манеры, ведь я де-факто всего лишь простой артман, но ситуация и правда критическая, и ваше рандеву с соорн-инфархом вполне может быть отложено до лучших времён, тем более что он сейчас всё равно исключён из цепочки командования, все три Крыла экспедиционных сил Тсауни уже переподчинены, не так ли?

Летящая тотчас отступила, сообразив, куда всё клонится. В этой галактике у неё фактически не было никаких полномочий. Всё, что она могла — слушать и кивать. И потому она будет слушать. И кивать.

— Простите и вы меня, Рейес. Мне не следовало так жёстко настаивать. Что же это за «коллеги», которым меня решил представить сам Ромул?

Нет, не Ромул, совсем не Ромул.

— Увы мне, я могу только предполагать состав делегации, но думаю, скучно не будет. Воин, мы готовы к обратному проецированию?

«Полёт проходит штатно, получасовая готовность».

Цукат отвечал привычным механическим тоном, даром что он никогда не пользовался никакими вокоррами. Порой это доводило Рейеса до бешенства, но он всегда быстро брал себя в руки. Запомни, ты и такие как ты отдали людей на растерзание этим бездушным монстрам, так что нечего теперь гнушаться.

— Значит, вас самого тоже предпочитают держать в неведении?

Рейес почти машинально усмехнулся, ничуть не сомневаясь, что реакция была правильно интерпретирована противоположной стороной.

— Не только в неведении, но и на значительном расстоянии. Можете мне поверить, для многих соплеменников, особенно из числа носителей искры, мои намерения выглядят ничуть не более предсказуемым и ничуть не менее предосудительными, чем для вас и вашего Совета.

— Отчего так?

Прозвучала фраза весьма по-человечески. Искреннее любопытство, смешанное с толикой язвительности. К сожалению, это была лишь иллюзия. У летящих в ходу свой собственный спектр эмоций, весьма отличный от человеческого.

— Думаю, причина тут проста. Я и сам для себя покуда во многом — лишь запертый чёрный ящик. Потому нас и станут встречать целой делегацией. Не нас — меня, о вашем присутствии они не догадываются вовсе.

Отоне Синту не моргая смотрела на него своим бездонным, холодным и отстранённым взглядом, за которым как будто не скрывалось никакой души, никаких мыслей, одно лишь гулкое эхо тикающего внутри часового механизма. И лишь когда механизм отработал и шестерёнки его замерли в искомом положении, последовал ответ:

— Выходит, не только Тсауни предпринимают отныне определённые усилия по сохранению статус-кво?

— Выходит, что так.

На самом деле всё куда тоньше, если бы Рейес предложил Совету исключительно банальную альтернативу — сгинуть без следа или же сгинуть, этот самый след оставив, причём не след в образе проклинаемых всеми непрошеных спасителей, а настоящих, деятельных союзников, то Симах Нуари и подобная ему фракция летящих-изоляционистов, наверняка в итоге попросту снова взяла бы верх. Но как и в случае с тем несчастным мятежом, Рейес показал Хранителям пусть ничтожный, едва ощутимый, несчастный шанс на действительную возможность неиллюзорной победы.

Возможность пройти по грани, не скользнув в бездонную бездну небытия. Вот что показал им Рейес. Если человечество не рассеется по Галактике разрозненными мирами, если устоит Барьер, если Совет Вечных всё-таки однажды соберётся. Миллион разных «если». Но с этого мгновения у Тсауни вовсе не осталось альтернатив.

— В таком случае, я бесспорно заинтересована поприсутствовать при вашей встрече.

«Заинтересована». Смешно. Подобно земным грибам, в жизненном цикле летящих половой процесс осуществляется путём слияния гиф и контролируется двумя локусами спаривания, причём разнообразие их аллелей подразумевает возможность существования до четырнадцати тысяч типов такого спаривания, что до различий их полов — даже у опытного панбиолога начинала болеть голова при малейшей попытке в этой мешанине разобраться. Но тем не менее, Отоне Синту отчего-то предпочитала именовать себя строго в женском роде. Наверняка в этом тоже была своя цель и свой смысл.

Как и в буквально каждом из произносимых ею слов. Да, это не Отоне Синту была заинтересована стать свидетелем предстоящего разговора, это летящий свет Тсауни остро нуждался в подтверждении их текущих видов на собственную будущность.

И Рейес не мог не сыграть на подобной их слабости. Пока флотоводцы летящих присоединяются к объединённым силам трёх рас, Ромул внутри Рейеса продолжал тяжко ворочаться, не смея упустить даже малейшего шанса, чтобы с расстояния в полсотни килопарсек при посредничестве Отоне Синту попытаться донести до Совета Тсауни ещё несколько важных мыслей. Например, такую:

— Что же, полагаю, мы с вами нескоро вновь окажемся наедине, потому разрешите мне на этом заранее поблагодарить вас за компанию. Это был весьма поучительный эпизод моей жизни. Жаль, что он был столь короток.

Летящая в ответ послушно изобразила своей бипедальной опорой нечто вроде лёгкого книксена:

— Это была честь для меня, Рейес, быть может, мы ещё встретимся с вами или тем, во что вы обратитесь, при менее печальных обстоятельствах. Общение с вами, вне всякого сомнения, оставит мне массу приятных мгновений.

Ложь, сплошная ложь. Отоне Синту была создана специально ради их встречи, о её дальнейшей судьбе после скорого её возвращения на Сиерик Рейес мог только догадываться, однако действительно, они с Симахом Нуари вероятнее всего спешно покинут Галактику сразу после того, как волей или неволей окажутся на борту одного корабля. Но пока они здесь, почему бы не изобразить вежливое сомнение в собственном не вполне определённом будущем. Рейес тоже всё это время отчаянно делал вид, что вовсе не понимает, к чему всё клонится.

«Проецирование».

Та лёгкость, с которой «Лебедь» проникал в субсвет, каждый раз начинала тревожить Рейеса, поневоле напоминая, насколько две расы оставались далеки не только в плане культур, но в первую очередь — технологий. Космические черти бы вас побрали, трёпаные вы спасители.

— Я полагаю, это за нами.

Шершавый, похожий на сухую ветку дактиль Отоне Синту одним едва заметным движением активировал гемисферу, подсвечивая в её глубине стремительно приближающийся к их «Лебедю» маркер террианской шлюпки. Для столь важного космического рандеву, разумеется, другого «Лебедя» не нашлось. Это наверняка тоже был своего рода демонстративный жест.

«Шлюз разблокирован, ложусь в дрейф».

Голос Цуката ничуть не выдавал тревоги, но Рейесу было вполне очевидно, что Воин наверняка предпочёл бы избежать встречи по крайней мере с одним из представителей встречающей террианской делегации. Ничего, Тотошка, потерпи, шарпланинец несчастный, сегодня летающий домик Элли всё-таки отправит тебя домой, а может быть, и дар речи оставит при тебе. Можешь поверить, это будет истинный дар, а не тот паллиатив, что тебе поневоле достался на той стороне дороги из жёлтого кирпича.

«Стыковка завершена. Добро пожаловать на борт, Соратник Улисс».

Как скучно и банально. Предугадать это явление Избранного народу смогла бы даже Отоне Синту, а уж она с внутренними делами Сектора Сайриз была знакома исключительно понаслышке, в немногословном пересказе Рейеса и, быть может, из пространных докладов Илиа Фейи в бытность того усердным служенаблюдателем. Толку от них, согласно собственным признаниям бывшего посланника, было немного.

Другие же две фигуры… Рейес поневоле сделал шаг назад, когда сумел разглядеть, будто в дымном чаду, лица вошедших в кают-компанию людей.

Нет, не людей. Людьми все трое точно не были. Кто-то из них уж почти тысячу лет как распрощался с претензиями на человечностью, кто-то — совсем недавно и скорее поневоле, но сейчас это было совершенно неважно. Из них четверых разве что Рейес ещё в какой-то мере мог по-прежнему претендовать на скромную человеческую роль во всей этой вакханалии. Все остальные — никак нет.

— Отоне Синту, позвольте вам представить. Улисс, Немезида, Превиос. Оставим на сегодня формальные звания, как и все прочие присущие вам имена, тем более что они нашей гостье из Большого Магелланова Облака ничего не скажут. Коллеги, перед вами неофициальный представитель летящего света Тсауни Отоне Синту. Решила почтить нас своим присутствием перед встречей с небезызвестным вам Симахом Нуари.

Трое молча наблюдали за театральным представлением, не шевелясь и, кажется, совсем не дыша. При их первой встрече с Рейесом Улисс выглядел куда более живым, чем представлялся теперь. Скала, глыба, титан духа. Тьфу. Ладно, с ним Рейес разберётся позже.

— Как я вижу, Превиос отныне не предпочитает избегать вашей компании.

— Мы успешно разрешили наши разногласия, — отчеканил Улисс, после чего Превиос демонстративным жестом подняла обе ладони вверх, как будто это собравшимся что-то должно было пояснить.

Ах, ну да, Рейес хлопнул себя по лбу. Сердце Железного Дровосека. Металлических протезов эффектора как не бывало, мог бы и сам заметить. Совсем вылетела из головы эта деталь. Ха, деталь, смешная шутка.

— Рад за вас. Так что же, Превиос, вам удалось самостоятельно пройти обращение?

Кажется, Превиос пришлось себя буквально пересиливать, отвечая.

— Мне на это потребовалось немало времени, к тому же, у меня был весьма надежный проводник.

— Вы о советнике? Не думаю, что она была такой уж надёжной спутницей в подобном путешествии. Вы не считаете, что вам просто повезло в итоге?

— Если вы о моём пребывании на чужой бране, то, вне всякого сомнения, везение тут было ни при чём.

— Вы опять про жёлоб? Пора бы уже нам всем прекратить на него кивать. Здесь каждый поступал согласно собственным представлениям о долге, пусть и считая порой, что делает это поневоле, исключительно подчиняясь внешним обстоятельствам. Но жёлоб пройден, коллеги, отныне его тень будет нас преследовать лишь в ночных кошмарах, но оправдываться жёлобом у нас больше не получится.

— И вы, как я вижу, в полной мере воспользовались подвернувшимся шансом.

Голос Улисса поневоле приобрёл знакомые вкрадчивые нотки. Он всегда слыл главным хитрецом среди всех Соратников.

Вот только здесь собрались ровно те, с кем его хитрости и раньше-то не работали.

— По крайней мере, Ромул решил больше не скрываться.

Немезида не говорила, но ревела маршевым факелом, словно едва сдерживаясь. Она всегда была такой. Концепция немого укора, пожалуй, казалась ей какой-то бессмыслицей.

— Не Ромул, вовсе нет. Я по-прежнему всего лишь Рейес, и предпочитаю оставаться таковым как можно дольше.

— Как это понимать? Если человечество и дальше останется без Первого…

— Не «если», отнюдь не «если», — вздохнул Рейес, — к несчастью для нас всех, но к счастью для остального человечества, я уже никогда не стану ни Первым, ни просто Вечным. Это окно возможностей для данного таймлайна давно и наглухо задраено, в тот самый день, когда Симах Нуари, — тут Рейес нарочито кивнул в сторону помалкивавшей Отоне Синту, — не прибыл на место назначенного рандеву.

И твёрдо посмотрел при этом на Улисса, будто его в чём-то упрекая. В чём-то, что знали только эти двое. Но Улисс не был бы Улиссом, если бы тотчас не пошёл в атаку сам:

— Мы оба были на том старом лётном поле в тени Мармолады, Рейес, и в тот день вас не беспокоил ни жёлоб, ни Симах Нуари, ни то треклятое рандеву. Вам достаточно было услышать о том, что финнеанский мятеж состоялся, и вы моментально забыли про свою панбиологию. Так отчего же теперь вы решили спрятаться за маску Рейеса, неужели вы думаете, что мы так и оставим вас — в роли простого человека посреди большой Галактики?

Рейес в ответ в своей новомодной простодушной манере просиял улыбкой.

— Вы, Улисс, обыкновенно избегаете столь прямолинейных высказываний. И в тот день вы также не до конца были честны передо мной, приглашая на борт «Цагаанбат». Как и все остальные в команде маршала Даффи, я должен был сыграть свою роль в вашем плане. Не в расследовании было дело, мы с Судьёй Энисом дошли до этой мысли порознь, но удивительно синхронно. Когда провалился ваш план с «глубинниками», когда всё-таки состоялась триангуляция фокуса, которой вы так усердно пытались избежать, вы решили запустить альтернативный сценарий. Вы решили активизировать Первого Вечного, попытавшись восстановить базовый таймлайн Большого Цикла, однако вы забыли перед этим посоветоваться с Хранителями, уж они бы вам подтвердили, что любые аналогии больше не работают, и мятеж этот дурацкий ничего не решает. Вечных больше не будет, во всяком случае в привычном нам виде. Не будет и Первого Вечного.

— И что же, теперь человечество так и останется наедине с Конклавом? — тут же все синхронно обернулись на голос. Это в проёме люка торчал невесть как давно пробравшийся сюда перепуганный Цукат. Казалось, он сейчас готов расплакаться от подобной печальной перспективы. Не бойся, Тотошка, твоя Элли навечно с тобой.

— И снова нет. У человечества, начиная с текущего момента, больше не будет поводырей и провожатых, называйте их, как хотите, хоть Вечными, хоть Воинами. Однако кто-то всё равно по-прежнему будет петь им Песни Глубин. Только это будут совсем другие песни. И Превиос может — пока ещё только может! — стать одной из тех, кто будет следовать за человечеством в тёмные глубины космоса живым напоминанием о том, что не случилось.

— Вы так говорите, будто у человечества и правда не осталось иных альтернатив, кроме как следовать за вашим пророчеством, — Превиос произнесла это почти с вызовом. Простим молодую поросль за наивность. Она по крайней мере искренна в своих чувствах.

— Нет, что вы, у человечества и по сей день осталась масса возможностей и видов на завтрашний день, — Рейес как-то очень искренне пожал плечами, — хотя большинство из этих путей ведут его прямиком к гибели, люди вполне заслужили двигаться туда, куда им заблагорассудится. И вы все уже видите эти пути, — на этом месте Рейес грубым жестом ткнул пальцем в сторону Улисса, так что тот в ответ машинально нахмурился, — и даже по-прежнему наивно пытаетесь им противостоять. Скажу вам так — не стоит и пытаться. Потому что оставить несчастных артманов в плену Барьера отныне означает оставить их на съедение обоим фокусам, кто бы там у них в итоге не победил в этой вашей самопальной драке космаческих бульдогов под ковром.

— Но Рейес, Совету вы говорили совсем иное! — впервые вступившая в перепалку Отоне Синту аж затанцевала на своей бипедальной опоре, так её задело нарочитое словоупотребление. Он сказал «несчастных артманов». Общаясь с Рейесом, она уже крепко вызубрила, какую семантику люди имеют в виду, называя себя на манер летящих «артманами».

— Неправда. Я вам твердил про сохранение статус-кво. Но я не утверждал, что люди в рамках его соблюдения обязаны оставаться в своей пространственной тюрьме. И упаси вас свет пытаться как-то препятствовать им его покинуть.

— Я начинаю подозревать, что дело тут отнюдь не в двух фокусах. Или, во всяком случае, не только в них.

— Всё верно, но я напомню вам, с чего всё началось. Причиной нашего здесь собрания служил не сломанный таймлайн — он был бы сломан в любом случае, — но некая цепочка событий, тот самый статус-кво, о котором я рассказал Совету, что имел своей причиной единственную ошибку. Вы, Улисс, жаждали разбудить Первого, а разбудили лишь Рейеса. И теперь вам придётся считаться с собственными просчётами, с новой реальностью. К счастью для всех нас, она не так уж плоха.

— Там сейчас люди гибнут, — прохрипела Немезида.

— Люди, — твёрдо кивнул Рейес, — а также ирны и летящие. Гибнут и будут гибнуть. Это и есть статус-кво, но альтернативы ему вполне существуют, и даже в избытке. Только в рамках этих альтернатив, насколько всем присутствующим хорошо известно, они точно также массово гибнут, но вместе со всей этой несчастной Галактикой в придачу. Гибнут при падении Фронтира, гибнут во чреве тёмного фокуса, хуже того — гибнут, сражаясь со своими прежними союзниками за само право уцелеть. Никто из собравшихся и в страшном сне не пожелает подобных альтернатив, именно потому мы все здесь.

— Ирнов на борту что-то не наблюдается, — было заметно, что Немезида внутренне уже уступила, но продолжает спорить исключительно из общего чувства попранной справедливости. Ей было заранее ненавистно то решение, что сегодня будет принято, но она и правда не видела ему никакой разумной оппозиции.

— Спросите об этом Превиос, она куда лучше знает ситуацию с Ирутаном. Пускай заодно расскажет, дала ли она уже имя советнику.

Превиос какое-то мгновение пребывала в задумчивости, словно не сообразив, что к ней обращаются, но потом живо встрепенулась:

— Вам прекрасно известно, Рейес, что я не имею возможности это комментировать, однако официальный статус делегации Ирутана ещё не подтверждён, потому советник и её протеже предпочли не усугублять конфликт, их попытка непосредственно присоединиться к нашему собранию была бы интерпретирована не на пользу нашему общему делу.

— Печально, пожелаем ирнам поскорее прийти к единому мнению на этот счёт, а также здравого смысла их лидерам. А знаете, кого здесь ещё не хватает? Представителей тех, ради самоустранения которых вы, Улисс, и вы, Воин, предприняли столько невероятных усилий.

На этот раз, кажется, у всех, кроме явно получающего удовольствие Рейеса, на лицах словно забрало свалилось. Даже Отоне Синту, обыкновенно не склонная драматизировать, да ко всему ещё и анатомически не обладающая даже базовой человеческой мимикой, поспешила машинально сузить корнеи и принять что-то вроде оборонительной позы — пинны встопорщены, тяжи скуамы на шейном сочленении натянулись, рострум отчётливо покраснел.

Рейес поспешил механически сделать шаг назад, прикрываясь могучей спиной Цуката, даже руки вперёд выставил:

— Погодите, вы правы. Новоявленные Ксил стали неожиданностью для всех из нас, включая Хранителей. Ни один известный нам сценарий Большого Цикла не предполагал столь раннее их появление на галактической сцене. Но, тем не менее, они уже здесь, и с учётом их присутствия вся эта глупая возня вокруг триангуляции фокуса разом обретает совершенно зловещие очертания.

— Если бы я только мог помыслить… — кажется, Улисс первым сумел совладать с эмоцией. Если это был не очередной театральный эпизод на потеху публике. Для Избранного подобная агрессивная реакция выглядела уж слишком нарочитой. — Я бы сам отправился на борт «Эпиметея», и был бы первым, кто вступил в контакт к фокусом. И уж точно я бы перевернул вверх дном весь этот Сектор, чтобы отыскать следы тёмного Ксил.

Ну вот, опять начинается.

— Да, за вас это сделала Лилия. Однако полноте, вы ещё не поняли, Соратник? Это теперь не наше с вами дело, лезть вместо людей в трёпаное пекло. И толкать их туда — тем более!

Кажется, он впервые за всё это время назвал Улисса Соратником.

— Не ваше, не моё, никого из присутствующих. Хотя, пожалуй, Отоне Синту уже не терпится отправиться обратно в Большое Гнездо, чтобы начать там охоту на ведьм. Не беспокойтесь, проблема Большого Гнезда не в том, что Ксил уже среди вас, проблема в том, что Ксил среди вас нет и не будет. Фокус теперь надолго застрянет внутри Барьера.

Бипедальная платформа Отоне Синту непроизвольно дёрнулась, словно та отчаянно пыталась найти устойчивую опору в пустоте.

— Вы хотели сказать — оба фокуса.

Немезида произнесла последние два слова с таким нажимом, что Рейес чуть снова не отпрянул. Тяжело всё-таки иметь дело с обычным человеческим телом, в любую секунду оно готово тебя предать.

— Тёмный фокус теперь с нами надолго, это правда. И это главная причина отсутствие здесь представителей Ксил. Но вам следует уяснить одну простую мысль: не всё то, что вы не в состоянии понять, автоматически невозможно контролировать. Фокус и его тёмный двойник только начали свою борьбу, и по крайней мере на некоторое время мы будем лишь наблюдателями в этом сражении, которое будет тянуться едва ли не тысячелетия.

— По всей видимости, это ещё один элемент вашего статус-кво, — как бы нехотя проговорила Отоне Синту.

— Среди многих других. И это же — главная причина, почему человечество не стоит лишать Барьера, но стоит, тем не менее, его оттуда выпустить.

Немезида фыркнула от возмущения.

— Вы сейчас о трёпаной экспедиции Эру?

— И о ней тоже, и о вашем, Превиос, совместном с Квантумом предприятии.

На этих словах все собравшиеся обернулись уже к бывшему эффектору.

— Как это понимать? Нам всем мало было приключений с чужой браной? — Улисс уже разве что не шипел, но по его интонации уже было понятно, что запал для борьбы понемногу иссякает, пар стремительно уходил в свисток. Пора заканчивать этот затянувшийся балаган.

— Это была вовсе не моя идея, как вы сами понимаете, я ничуть не рвусь туда возвращаться, однако профессор Танабэ в своих речах был весьма убедителен и мне пришлось ему уступить.

— Ну конечно! Опять он! Точнее, они оба! И наверняка по крайней мере один из них просится лететь с вами!

Любопытно было наблюдать за этой парочкой. Соратник и его бывший эффектор. Фактически, два ментальных клона одного и того же Избранного, чьи искры были разделены фокусом, чтобы никогда больше не воссоединиться. Впрочем, Немезида тоже не зря называет себя Лилией. Каково это, вот так смотреть в глаза навеки разлучённой с тобой ментальной сестре-близнецу? Каково это, лишиться собственной, по сути, конечности, в глубинах чужой браны? Впрочем, это Улисс её туда как будто и спровадил, отправив на борт «Эпиметея». Погибель Лилии Мажинэ по крайней мере случилась не по воле Ромула, и не по его глупости тоже.

Так что поделом. Рейес всё никак не мог избавиться от ложного чувства отеческой гордости за Превиос. Хоть кем-то здесь можно было гордиться. Впрочем, Превиос ни в чём подобном отнюдь не нуждалась. Сделав шаг вперёд, она твёрдо провозгласила:

— Если исходить из предположения, что Барьер ещё вполне может пасть, несмотря на все наши усилия, и если следовать призыву Рейеса позволить человечеству его покинуть, то вполне логично хотя бы не мешать ему в этом деле.

— В каком конкретно, света ради! — Улисс, старый дурак, всё никак не угомонится.

— Если вы не обратили внимание, мы с вами сейчас на борту дарёного «Лебедя», человечество не знает теперь иных способов надёжного перемещения на межзвёздные — а уж тем более на межгалактические расстояния, их корабли безопасны лишь в пределах Барьера.

— И что же? Вы предлагаете отдать им ещё и все наличные «Лебеди»?

— Отнюдь нет. Доктор Накагава ещё до возвращения профессора Танабэ сумел нащупать ключ к минимизации рассеяния энтропии при обратном проецировании, ему не хватило сущей малости. Он ещё не знал в то время о том, какими свойствами обладает нфаз, нейтринная пена с чужой браны.

Теперь уже Превиос настала пора произносить слова с едва скрываемой гордостью. Она, бывший бессловесный эффектор, всё-таки нашла свой способ подсказать путь людям. И за ними туда последовать, несмотря ни на что. Потому что её слова означали лишь одно.

— Уже завтра нам стоит ждать артманов в Большом Гнезде.

Отоне Синту с самого начала знала, что будет какой-то подвох. Да уж, с нами, артманами, всегда так, можете спросить у Симаха Нуари, если не верите Илиа Фейи. Впрочем, последнему лучше сейчас такие вопросы не задавать, если у вас нет острого желания стать участником очередной некрасивой сцены.

Рейес на прямых ногах, подобно гигантскому богомолу, вышел в центр собрания.

— Людей, Отоне Синту, вам следует ждать людей. Теперь вы знаете всё, что необходимо, и можете смело отправляться восвояси. Однако у меня к вам ещё одно послание для Совета. Передайте вашим Хранителям как можно ближе по смыслу, я знаю, вы теперь сможете, в пути вы достаточно поднаторели, изучая нас как вид, наш язык, наши повадки. Вот мои слова: теперь мы скованы воедино, и что бы ни случалось между нами прежде, какие бы обиды мы ни копили друг на друга за прошедшие две тысячи сезонов, артманы отныне никогда не бросят летящий свет Тсауни без помощи и поддержки. И знайте, что бы впредь ни произошло между нами, мы обязательно встретимся в Вечности.

После этих его слов все собравшиеся, словно прочувствовав остроту момента, принялись решительно собираться. Коротко раскланявшись, Улисс, Немезида и Превиос покинули «Лебедь» через шлюз. Отоне Синту тоже не стала задерживаться. Проводив взглядом контейнер с заранее собранными немногими своими личными вещами, гордая птица заперлась в корабельной шлюпке и не покидала её до самого сигнала о приближении к ним другого «Лебедя». Больше они с Рейесом не обмолвились ни словом.

— Шлюпка покинула стыковочное гнездо.

Гнездо. Как нелепо звучит этот флотский термин на корабле летящих.

— Нам тоже пора собираться в путь, я обещал показать тебе Старую Терру, могилу Матери. Это будет весьма познавательная экскурсия.

Глава III. Инвариант (часть 8)

Бирюзовые небеса Янсин поздней весной, когда экваториальный архипелаг начинал понемногу откочёвывать к экватору, казались особенно бездонными, опрокидываясь вам на головы идеальным отражением водной глади. В такие дни при ясной погоде бездонная сфера океана и насыщенный цвет небесного свода словно сливались воедино, замыкая досужего наблюдателя в единый безбрежный контур, лишённый даже слабого намёка на переход одной стихии в другую. Водные суперземли и без того отличались невеликим разнообразием ландшафтов, но сегодня Янсин явилась своим гостям особенно прекрасной и, при этом, особенно безликой.

Единственными деталями, которые можно было разглядеть отсюда, с самого края мигрирующего архипелага, с двухсотметровой высоты обрыва над линией прибоя, были вальяжно расходящиеся в кильватере белёсые конуса клочьев планктонной пены, что привычно начинали в верхних слоях океанической толщи свой сложный танец биологических цепочек, чтобы однажды вернуться сюда же — в виде нового поколения живых островов.

Е Хуэй махнул волнам широким рукавом белого траурного ханьфу, поправил надетый по торжественному случаю цзиньсяньгуань с тремя соответствующими его статусу лучами лян, и направился прочь от клифа. Скоро должны были начинать.

— Жалко старика, хороший был мужик, ухватистый.

Е Хуэй поднял задумчивый взгляд на говорившего. Мичман Златович после обретения былого единства душой и телом хоть и перестал вести себя подобно умалишённому, однако в целом приличных манер так и не приобрёл, оставаясь по-прежнему всё тем же грубым мужланом, как и весь его присно памятный экипаж.

— Да уж, как ухватит — не оторвёшь.

С этими словами советник поспешил с мичманом раскланяться, чуть более поспешно, чем позволяли бы традиционные правила янгуанского гостеприимства, однако тут уж можно было пребывать в полной уверенности — мичман Златович был вовсе не тем человеком, что с одной стороны нуждался бы в утешении по поводу судьбы усопшего, а с другой — нет, ну правда, он был последним человеком на этом острове, который стоил бы вящих усилий по соблюдению в отношении себя норм приличия.

Тут важно заметить, что само присутствие Е Хуэя на данном собрании было скорее ходом политическим, чем результатом личного порыва. Покойный и правда много сделал для Янсин за последние годы, однако оставался он при этом всё тем же, кем и был в прежней жизни, ничуть не входя ни в какие формальные иерархии «Янгуан Цзитуань», а значит — заведомо пребывал для бюрократии Янсин в статусе безродной человеческой единицы, не удостоенной высочайшего внимания. Е Хуэй явился сюда отнюдь не из сентиментальных чувств и исключительно частным порядком — слишком много старых знакомцев здесь собрались, с которыми не помешало бы перекинуться парой словечек в порядке случайного тет-а-тета. Причём мичман Златович в этот список никак не входил, капитан «трёх шестёрок», если так подумать, был последним, кого Е Хуэй жаждал бы сегодня видеть.

О, а вот это уже совсем другое дело. Подхватив полы ханьфу, Е Хуэй буквально рысцой — насколько позволяло великоватое, пожалуй, с непривычки тяготение Янсин — припустил по направлению к одиноко торчащему чуть в отдалении, посреди янтарной островной губки, стеклянному кубу биозащиты. Кому бы ещё там быть, кроме облезлой старой птицы.

— Соболезную вашей утрате, посланник, — просипел, отдуваясь, Е Хуэй, и на всякий случай поклонился. Не то чтобы летящему было какое-то дело до подобных церемоний, но порядок есть порядок.

— Советник Е, оставьте меня в покое хотя бы на похоронах, к тому же, мои полномочия ещё не подтверждены и верительные грамоты не вручались, так что какой я вам к чертям космачьим «посланник»!

Необходимо отметить, Илиа Фейи и правда за годы общения с Цзинь Цзиюнем набрался у того плохих манер. Вокорр его теперь звучал таким же отчётливо желчным образом, как обыкновенно разговаривал с нижестоящими посланник Чжан. Два сапога пара. Впрочем, трёпаную птицу можно было понять — вас бы так вот выставили на всеобщее обозрение в хрустальном гробу.

— Не имел ни малейших намерений вам докучать, посланник, — снова поклонился Е Хуэй, — желанием моим было лишь исключительно выразить вам своё сочувствие и поблагодарить за визит на Янсин, пускай и вот так, частным порядком. Мы рады были бы расценить это как сигнал к дальнейшему развитию отношений между летящим светом Тсауни и Большой Дюжиной.

— Вам плевать на Большую Дюжину, советник Е, — фыркнула прямолинейная птица, — как, впрочем, вам плевать и на Янсин, вы печётесь исключительно о собственной карьере. Подите вон, другим головы морочьте!

Е Хуэй делано вздохнул, ещё раз церемонно раскланялся и лишь потом двинулся дальше. Ничего, с этим нахалом мы ещё подберём общий язык. Летящими на поверку оказалось довольно несложно манипулировать, было бы желание и непосредственный доступ к телу. Принципиальность в любом политическом вопросе, если подумать — это есть заведомая слабость. Принципы вредят делу, так и запишите. О, нет.

Советник, едва заметив опасность, тут же постарался юркнуть в понемногу собирающуюся толпу, намереваясь ловчее скрыться среди гостей, однако не тут-то было. Железная хватка клещами вцепилась ему в локоть, разом пригвождая Е Хуэя к земле. От болезненно защемлённого нерва тут же принялось стремительно темнеть в глазах.

— Советник, куда же вы? — Чимпан хоть и был по привычке в штатском, однако квадратную челюсть маршала межпланетной журидикатуры гражданским пиджачком никак не скроешь. Е Хуэй с тоской обернулся него, глядя снизу вверх как в фигуральном, так и в практическом исполнении. — Чего вы тут вынюхиваете?

Впрочем, Е Хуэй тут же на одной силе воли вернул себе должное самообладание, решительно вырывая из железных пальцев Чимпана едва не трещавший при этом по швам шёлковый рукав. И чего вцепился, проклятый!

— У меня к вам, флаг-капитан, ровно тот же вопрос будет.

— А я тут, можно сказать, в качестве друга семьи! — и смеётся при этом своей нарочито щербатой улыбкой. Да уж наверное. Пропащий в детстве троюродный племянник.

— Вот и это, идите, общайтесь себе. Тут наверняка где-то ваши коллеги ещё ошиваются, этот, как его, генерал Даффи. Обменяйтесь с ним впечатлениями.

— Наверняка! А вот вам, советник, — тут Чимпан на всякий случай придвинулся к Е Хуэю вплотную, разом понижая голос до тона весьма интимного, но оттого ещё более неприятного, — ошиваться тут не советую. Мне хватает геморроя с этой вашей экспедицией. Вам понятно?

И зрачками так нехорошо сверкнул. Да уж куда там непонятно.

Едва вырвавшись из цепкой хватки Чимпана, Е Хуэй тут же с дуру угодил в другой капкан, буквально пару секунд спустя обнаружив себя в объятиях неутешного, рыдающего контроллера Чо. Тому, кажется, было без разницы, кому изливаться. Вот уж не было печали.

На похоронах, конечно, по правилам этикета положено пройти за гробом, бросить горсть губки в могилу, уронить скупую слезу под трогающий душу марш, но чтобы вот так изливаться, это надо быть немножко ку-ку. Впрочем, кажется, все контроллеры по жизни были не вполне эмоционально стабильны за пределами собственных бакенов.

В отчаянии озираясь вокруг в поисках поддержки, Е Хуэй к своей радости заметил неподалёку капитана Курца в одной из двух его ипостасей. Этот всегда был кремень, пару стаканов солёных ручьёв себе за шиворот наверняка как-нибудь выдержит. Перепоручив контроллера Чо не успевшему сбежать капитану, Е Хуэй, наконец, вышел на оперативный простор. Перед ним в пределах непосредственной досягаемости маячила сутулая фигура доктора Накагавы. Он-то советнику и был нужен.

— Доктор, разрешите к вам присоединиться в столь скорбный вечер?

— А? — Накагава как всегда выглядел немного потерянным, наверняка опять витал в своих белохалатных облаках.

— Я говорю, с кем имею честь общаться, вы который из двух докторов Накагава?

С экипажем «Вардамаханы» всегда было сложно, эти всегда старались держаться порознь и каждый при этом занимался чем-то своим, никогда в одном месте не пересекаясь. Разумная тактика, учитывая итоговую судьбу их тральщика «Тэ шесть сотен три», они же в легендарные «три шестёрки».

— Я «южный». А вы, насколько я помню, советник Е. Все три советника, — уточнил Накагава с нажимом.

Е Хуэя раздражала странная манера дублёров с «Вардамаханы» называть себя по магнитным полюсам, неразделимым и неуловимым, но заведомо несовместимым друг с другом, подобно тем самым монополям, по поводу которых они с доктором однажды уже беседовали. Ну, что значит «беседовали», доктор вещал, советник ушами хлопал. В тот раз, к слову, это тоже был «южный».

— Прекрасно, доктор, вот мы меня и просветите, как продвигается подготовка к вашей экспедиции?

Тут на прыщавом лице Накагавы начала бродить предательская мыслишка, мол, откуда вам сие известно? Но как начала, так и пропала. Доктор всегда становился не в меру болтлив по профессиональной части:

— Работы ещё много, мы с коллегами сканируем остаток кротовой норы рентгеновскими и нейтринными телескопами, вскоре запустим серию беспилотников, чтобы подсветить червоточину с той стороны, там очень необычная спектральная картина на двадцати гэв…

— Да-да, доктор, — поспешил перебить Е Хуэй, пока Накагаву совсем не унесло в технические подробности, — но вы уверены, что теоретические свойства нфазного коллоида окажутся реализуемыми на практике?

— Пока всё это, разумеется, в порядке спекуляций, но профессор Танабэ в своей свежей работе прямо показал, что сечение рассеяния нейтринных квинтетов в канале резонанса стерильного нейтрино достигает…

Е Хуэй продолжал механически кивать в ответ, а сам уже унёсся в мыслях туда, куда доктору Накагаве не хватило бы, чтобы добраться, и всего времени во вселенной. В весьма практическую плоскость, где космос бороздили флоты почти невесомых и столь же почти неразрушимых кораблей, построенных из экзотического нейтринного вещества с другой браны. Вот что на практике стояло за магическими пассами рук понемногу распалявшегося Накагавы, и если верить лучшим мозголомам Квантума, это больше не выглядело сказочкой для детей малых, в конце концов, сиры-сиятельства в напудренных париках тоже в это поверили, поскольку в разгар космической бойни решились выделить на подобное научное баловство драгоценные ресурсы.

А раз так, значит и их с советником Чжаном небольшое частное предприятие тоже вполне может выгореть, недаром тут Чимпан ошивается, за Е Хуэем следит, хвостом вокруг вертит. Во всяком случае, надежды на успех с каждым словом профессора слышалось всё больше.

Впрочем, довольно профессора и его досужей болтовни, этот часами может изливаться по поводу своих теорий, если его не прервать, они здесь же и заночуют. Вежливо прервав рассуждения Накагавы, советник кометным хвостом поспешил раствориться в толпе. Как же много народа собралось!

Повсюду мелькали нашивки флотских бипедальных дронов, парики представителей различных конгрегаций Кирии и Тетиса, сверкали зрительные накладки гранд-инженеров Порто-Ново и Синапса, одних только белохалатников собралось пожалуй что несколько дюжин голов, но советнику Е кровь из носу нужны были теперь куда более экзотические собеседники. Те из гостей, что совершенно не желали быть узнанными, а потому не спешили присоединяться к собравшимся. Поди их сыщи. Ага, вот и зацепка.

— Майор Акэнобо, рад видеть, что вам всё-таки удалось выбраться посетить наше печальное собрание.

«Консерва» в ответ продолжала глядеть сквозь советника Е, словно его тут и не было.

— Надеюсь, «Тимберли Хаунтед» по-прежнему в строю, иначе сложно себе представить…

— Флагшип в порядке, — неприязненно прервал его майор, по-прежнему глядя в пространство. Казалось, он будто бы внутренне и не сходил со своего мостика, витая где-то там, далеко, за гранью Барьера.

— Мои соболезнования по поводу гибели «Таманрассет», контр-адмирал Финнеан и штаб-капитан Сададзи наверняка бы тоже решили почтить нас своим визитом, если бы не столь горькие обстоятельства, всё-таки, целый мю-класс.

— Что вам от меня нужно, советник? — на Е Хуэя словно навели сейчас эмиттеры главного калибра гвардейского ПЛК, аж по спине холодком потянуло. За ворот ханьфу тут же побежала струйкой щекотка — под таким неприятным взглядом поди вспотеешь.

— Здесь наверняка присутствует кто-то из, ну вы понимаете, тех, с кем покойный регулярно имел дела, — промямлил пришибленным тоном советник Е.

— Снова всё вынюхиваете? Не хочу устраивать скандал на похоронах, но если вы не уберётесь, то обещаю вам — стесняться я не стану, хоть всех красножетонников «Янгуан» вызывайте на подмогу.

Да уж. И за что Е Хуэю такое обращение? Он же для этих вояк сделал столько всего хорошего, снабжал «Тсурифу-6» аквой в самый критический, можно сказать, момент! Впрочем, кто старое помянет…

— Ну что вы, майор, я ни в коем случае не хотел вас побеспокоить, просто намекните, и я тут же уберусь своим ходом.

Тонкие усишки советника послушно опустились в горькой обиде, мол, как так, прекрасно же общались. И в результате это помогло.

— На три часа, сорок тиков, в беседке. А теперь живо с глаз моих!

«На три часа» это по-флотски вправо по курсу майора, сорок тиков, значит, будет сорок метров по прямой. Что же тут непонятного.

К несчастью, проследовать в указанном направлении сходу не удалось — на пути у Е Хуэя показались знакомые сутулые фигуры, тотчас направившиеся советнику на перехват. А этим-то что от него надо!

— Е Хуэй, надо же, какие люди, кто бы мог подумать, что на всей Янсин не сыщется другого желающего поприсутствовать!

Астрогаторы Михаэль Ковальский и Шелдон Рабад собственной персоной. Давненько не виделись, пожалуй что с самой «Тсурифы-6». Советник Е механически изобразил приветливый вид, одновременно высматривая по сторонам шанс немедленно улизнуть.

— Добро пожаловать! Какими судьбами на Большой Дюжине?

Ковальский тут же ловко схватил советника за рукав (что вы всё хватаетесь!), настойчиво отводя в сторонку.

— Да вот, подбросили профессора по пути на стапеля Порто-Ново, я заметил, вы с ним только что беседовали.

— Неужто «Эпиметей» снова отправляется к фокусу?

— Отправляется, ещё как отправляется. Но я к вам по другому вопросу.

Вопросу? Е Хуэй тут же инстинктом опытного бюрократа вытянулся во весь свой малый рост и, приосанившись, машинально принял скучающий вид, мол, вы всё ходите, всё просите. Житья от вас нет.

— Я внимательно слушаю, астрогаторы.

— Нас попросили при случае сообщить вам, что ваша просьба рассмотрена, но решение ещё не принято. Сегодня на Янсин прибывает «Принсепс», вам следует немедленно связаться с капитаном Райдо, к сожалению, он никак не успевает на церемонию, так что вот вам его идентификатор.

Е Хуэй буквально на автомате благосклонно кивнул ответ, на самом деле буквально не поспевая за собственными мыслями. Неужели это правда? Если бы «Принсепс» уже прибыл, пожалуй, он бы всё разом здесь бросил и рванул прямо сейчас к ближайшему терминалу заатмосферников, пробиваться с боем на аудиенцию к Магистру. Тяжкое ему предстоит ожидание в ближайшие часы, впрочем, если верить Ковальскому, решение ещё не принято, а потому и его работа ещё не окончена.

Когда мысли советника подуспокоились, а сердце перестало пропускать такты, обоих астрогаторов уже словно ветром сдуло. Да уж. Если бы посланник Чжан знал, чем всё обернётся, он бы, пожалуй, ни за что не стал бы пропускать эту церемонию. Вот и славно, что его здесь нет, Е Хуэй инстинктом профессионального карьериста радовался случайному чужому провалу. Впрочем, Чжан Фэнань наверняка и без всякой фуги окажется в доках ровно вовремя и своего не упустит, тоже своего рода талант.

Ладно, вернёмся теперь к нашим трём часам и сорока тикам.

Там и правда меж двух шпалер раскидистого эпипремнума показалась едва заметная со стороны беседка, вплотную мимо пройдёшь и не заметишь. Е Хуэй быстрым семенящим шагом рванул к цели, но в паре шагов остановился, как вкопанный. Ноги его категорически отказались идти дальше. Вот так незадача.

Натужно сопя и проклиная всё на свете, советник терпеливо пережидал наступление фуги. Отсюда, из этой самой беседки, шёл такой отчётливый сигнал, что его и без того едва сдерживаемый в непривычной толпе аналитический механизм разом буквально сорвался с цепи. Совершенно невозможно работать, пока вселенная вокруг исходит квантовой дрожью, подставляясь разными боками одной и той же беды. Е Хуэй с некоторых пор ненавидел Избранных.

— Что же вы встали, советник, входите.

Знакомый рыжий коротышка сунул свою мордочку в проём, будто принюхиваясь корабельной крысой. Казалось, сама Вселенная ходит ходуном под его цепким взглядом.

Сделав, наконец, неверный шаг внутрь, Е Хуэй поразился, как много здесь набилось народу, ни присесть, ни стоя толком приспособиться. Надо же.

— Там Илиа Фейи в своей коробке скучает, пока вы все здесь.

— Ничего, переживёт, не рассыплется. Кажется, у вас был к собравшимся какой-то вопрос, — рыжий продолжал неприятно сверлить советника Е колючими зрачками.

— Вам, должно быть, известно, что эта церемония стала возможной исключительно благодаря моим личным усилиям.

— И мы это, безусловно, ценим, советник. Официальные представители «Янгуан Цзитуань» явно решили, что поскольку покойный был не из касты Юньсюйцзу, то и чего зря морочиться, не так ли?

Да уж, обыкновенный санжэнь — не самая большая рыба на Янсин, чтобы ради неё стараться. Советнику Е едва удалось отстоять саму возможность проведения официальной церемонии похорон Цзинь Цзиюня, уже это само по себе было небольшим чудом. И видит свет, он постарается теперь выжать из подобной удачи все возможные бенефиты.

— И тем не менее, мы с вами осознаём, насколько велика была роль простого тральщика в череде событий, которые наверняка теперь изменят Галактику. Так что моя скромная помощь в организации данного собрания лишь в малой степени отражает степень нашей признательности к покойному. Он был верным сыном Янсин и остался им после смерти.

Его продолжали брезгливо изучать. Да уж, формальные речи тут никого не впечатляли. Попробуем, в таком случае, высказаться прямо.

— А потому я надеюсь, что собравшиеся здесь не только формально почтят память того, кто отдал всего себя служению общему делу, но и продолжат его дело в меру собственных возможностей.

— Не думаю, что вы в должной степени улавливаете суть этого дела.

— Мои скромные интеллектуальные возможности не позволяют мне претендовать на всезнание, однако ключевой момент я уяснил достаточно крепко — Цзинь Цзиюнь предпочитал делать, а не говорить, он буквально весь этот Сектор перевернул с ног на голову, чтобы донести до каждого, кто желал его услышать, что никакие союзы с летящими или ирнами не способны обезопасить человечество в заметной исторической перспективе.

— А что же, по-вашему, способно? Союз с Большой Дюжиной, конкретно Янсин? Именно это вы жаждете показать, пригласив нас всех на столь спешно организованную церемонию?

— Ни в малой степени не навязывая вам свою точку зрения, я лишь пытаюсь излагать то, как я понял для себя наследие покойного. Мы все обязаны предпринимать все возможные усилия для того, чтобы человечество перестало зависеть как от дарёного Барьера, так и от любых иных союзников. Мы должны впредь полагаться исключительно на собственные силы, и стараться всецело их приумножать.

— Что же вы предлагаете, как вы это сказали, «приумножать» возможным участием Янсин в экспедиции Эру?

Разумеется, они знают, это же Хранители. Они знают всё. Что же, позвольте им устроить небольшое повторение пройденного.

Набираем побольше воздуха в грудь и поехали.

Советник Е начал издалека, вспоминая историю возникновения Большой Дюжины на ближних к Старой Терре границах Фронтира, впоследствии сделавшихся далёкой забытой периферией Сектора Сайриз. Постепенно он перешёл к тому, что культурная полифония всегда была главным инструментом успеха человеческой цивилизации и хомо сапиенс как вида. Наконец, он тезисно приступил к главной мысли — любые попытки оградиться от альтернативных ветвей террианской культуры несомненно окажут своё негативное влияние на искомый результат.

Е Хуэй, сдувшись, шумно глотнул воздуха.

— Вы закончили?

— Никак нет.

— А мне кажется, что да. Выйдите и оглянитесь вокруг, зачем всем этим людям, что здесь собрались, сдались вы с вашей янгуанской серой моралью и воображаемым этническим разнообразием, выросшим из вашей же самостоятельно выбранной некогда культурной изоляции? Большая Дюжина вовсе не была оставлена человечеством наедине с самой собой, нет, это вы решили, что корпоративная культура вам дороже большого космоса.

— Но я и не предлагаю вам нашу культуру. Вы ещё не поняли? Экспедиция Эру обречена без нашего участия. Обречена быстро выродиться в очередную горстку мертворождённых миров на краю Галактики. Большая Дюжина сумела пять сотен лет успешно продержаться в относительном уединении и при этом остаться весомой частью Сектора Сайриз. Иначе отчего вы все оказались здесь?

— Благодаря единственному санжэню.

— Благодаря его исключительному умению выживать! Вы ещё не поняли? Человечество оказалось неспособно переносить космическое одиночество, но этот человек, ничем не выдающийся, просто попавший в нужное время в нужное место, в одиночку оказался годен на то, что не сумели совершить скопом все на свете Избранные!

Рыжий не отвечал, только глазами лупал. Бесполезно. Остальные тоже молчали. Ну, он хотя бы попытался. Всё равно последнее слово будет за Магистратом, а не за этими вот беседочными сидельцами.

Так и не дождавшись ответа, Е Хуэй коротко поклонился и вышел вон.

Зря он так разошёлся, пожалуй, не стоило поддаваться эмоциям. Но если так посудить, чем все эти Хранители и прочая важная публика отличаются от янгуанских супердиректоров, всё та же старая школа — выстраивай иерархию, вещай в пространство, будто одариваешь паству назидательным уроком, а не частное своё мнение высказываешь, вот и вся наука. Хоть бейся об неё лбом, хоть кол на голове теши.

Чтобы тебя услышали, ты должен быть неотъемлемой частью системы, будь то Янсин, Квантум или какой-нибудь светом оставленный Имайн, некогда громогласно названный Новой Террой. Никакой между ними разницы. Формальные корочки, парадные регалии, символические знаки статуса, без этого тебя нигде попросту не станут слушать и вообще иметь с тобой дело. Побрезгуют марать руки. Покойному Цзинь Цзиюню повезло подвизаться в тени Илиа Фейи, иначе кто бы его вообще по имени знал-величал. Когда ты вещаешь с борта «Лебедя», да ещё и свистящим голосом посланника летящих, к тебе сразу совсем другое отношение.

Однако уж точно сам мёртвый санжэнь плевать хотел на любые звания и всяческий политес.

Все эти Хранители давно остались на обочине цивилизации почище любых аутсайдеров с периферийных миров Фронтира, не ведая, что творят, и самое главное не осознавая, к чему стремятся. Е Хуэй, в отличие от них, по крайней мере понимал, какого будущего хочет для своего народа. Если по пути к этому будущему он не останется без достойного места в истории, что же, тем лучше для него. Как говорится, сделай всё, чтобы на твоих похоронах играл полковой оркестр, а не дребезжал одинокий гуцинь, и тогда никто не скажет, что ты помер как жил — никак и низачем. В конце концов, с тех пор, как их с посланником Чжаном начали преследовать приступы фуги, они и правда стали мыслить иначе. Новый дар или новое проклятие, тут уж смотря как посудить, изменили их раз и навсегда, навеки сделав заложником сугубо аналитического взгляда на вещи. Всё материальное теперь выглядело для Е Хуэя слишком простым и преходящим, как этот белый ханьфу, совсем не похожим на то, к чему стоит стремиться, будучи в здравом уме. Не избегать, ничуть нет, он по-прежнему не был чужд обыкновенного бытового комфорта, но теперь, глядя в вечность, он и думал исключительно о вечном.

И в нём народу водной суперземли, как и человечеству в целом, была несомненно уготована великая роль покорителей бездны куда более глубокой, чем все на свете моря, даже самые бездонные.

Потому что у них были такие вот санжэни, вольные тральщики.

На этой торжественной мысли Е Хуэй вернулся к реальности, обнаружив себя стоящим столбом посреди резко смолкнувшей толпы гостей. Звучала фоном одна лишь негромкая печальная музыка. Церемония началась.

Установленная в центре сквера платформа принялась разворачиваться, плавно вознося над головами собравшихся небольшой постамент, на котором была закреплена традиционная урна для праха. Пожалуй, каждому на этом собрании человеку было известно, что была она, против обыкновения, не керамической, а отлита из противорадиационного сплава свинца, вольфрама и обеднённого урана, настолько жёстко фонило содержимое.

Что же, гибель в космосе редко приводит к привычным похоронам, чудо вообще, что кто-то потрудился доставить прах на родину.

А вот, кстати, истинный виновник торжества. На импровизированную трибуну рядом с платформой чеканным шагом вышел дайвер, облачённый в непривычную в первую очередь ему самому чёрную парадную форму с золотой вышивкой по обшлагам. Е Хуэй с трудом узнал в строгом, гладко выбритом офицере капитана Дайса. Вот что с человеком делает правильно подобранный костюм. И выражение лица было теперь ему под стать. Такое, знаете, прямоугольное, как слиток армопласта, только что покинувшего формовочную печь. Сложно было себе представить, что былой доходяга в грязном мешковатом кабинсьюте и этот рослый красавец — один и тот же человек.

Голос у него тоже прорезался под стать внешнему виду — раскатистый, насыщенный, гладкий, как будто Дайс всю жизнь свою только и делал, что выступал с речами на торжественный случай:

— Вольный тральщик Цзинь Цзиюнь был естестеннорождён на планете Янсин, однако он любил повторять, что изначальная судьба его давно покинула. Его новой жизнью стали космические глубины, где между прожигами тебя ждёт одно лишь ожидание нового рейса, и любой из них может стать последним.

С каждым новым словом тембр голоса у капитана менялся, обогащаясь металлическими нотками и тем особым скрежетом, которого Е Хуэй вволю наслушался за время пребывания на «Тсурифе-6», так не общаются на свободные темы у пищевого раздатчика. Таким тоном исключительно отдают приказы.

— Гражданская специальность Цзинь Цзиюня не меняла самой сути его работы — погрузиться в черноту космической ночи, вырвать из её недр своё и вернуться живым. Он не жаловался, не рассуждал и не требовал к себе особого почтения, однако в критический момент, когда от его решений зависела судьба корабля или куда больше — экипажей других кораблей, которых Цзинь Цзиюнь знать не мог и о безопасности которых заботиться не был обязан — в такие мгновения он ничуть не оставался в стороне и не пренебрегал тем шансом, что ему был дан по воле случая или по итогам немалых приложенных к тому усилий.

С этими словами Дайса с легким гулом урна с прахом принялась неспешно подниматься над головами собравшихся.

— Цзинь Цзиюнь сделал многое для меня, для моих боевых товарищей, но куда больше он совершил для человечества, для Сектора Сайриз, для этой галактики, и сегодня, прощаясь с ним, мы можем дать в память о нём единственное обещание — не растерять то, ради чего он трудился, что станет главным его наследием. Прощай, Цзинь Цзиюнь, сегодня мы отправляем тебя в последний путь, но дело твоё будет продолжено!

Урна, понемногу ускоряясь, с размаха описала размашистую баллистическую дугу, коротким всплеском уйдя под воду в добром километре от клифа. Следующие несколько часов ей предстоит погружаться мимо дрейфующих глубоководных рифов в бездонные глубины Янсин, где аква постепенно сменится океаном жидкой углекислоты, пока наконец не найдёт своё пристанище в непроглядной мгле среди кристаллических колонн льда-V.

Е Хуэй, зябко поёжившись, отвернулся. Он бы, разумеется, предпочёл захоронение на родовом острове, в склепе рядом с урнами предков. Тепло и уютно, не то что там, на дне морском. Впрочем, прочие собравшиеся сомнения советника вовсе не разделяли.

Вояки замерли с поднятыми к небу лицами, прижав сжатые кулаки к нагрудным шевронам, гражданские тоже продолжали смотреть куда-то вверх, как будто урна с прахом Цзинь Цзиюня не плюхнулась только что в море, но успешно продолжила свой полёт к звёздам.

Впрочем, в каком-то смысле так оно и было.

— Благодарю вас за ваши усилия, советник Е.

Е Хуэй обернулся на каркающий голос с намерением устроить нахалу такую отповедь, чтобы тому мало не показалось, но уже в разгаре движения вспомнил, где он слышал этот каркающий голос.

— Коммандер Тайрен, это вы. Не стоит благодарности. Вы же понимаете, это Янсин. Нам, янгуанским бюрократам, дай только повод устроить очередную ярмарку тщеславия.

Старик дайвер в ответ даже не мигнул. Его исполосованное застарелыми радиационными шрамами лицо оставалось неподвижным, будто неживая маска.

— И тем не менее, мы ценим то, что вы сделали для того, чтобы сегодняшнее собрание состоялось. Мне бы хотелось, чтобы вы знали об этом.

Е Хуэй моргнул пару раз в очередной попытке отыскать в словах коммандера второе дно или хотя бы привычную нотку издёвки или неприязни. Попытка и на этот раз была безуспешной. Дайвер говорил искренне.

— Что же, благодарю и вас, что почтили своим присутствием. Я знаю, вы скоро отбываете на «Эпиметее».

— Так точно. Время не ждёт.

— В таком случае, удачного прожига, передавайте капитану Дайсу мои наилучшие пожелания.

Секунду спустя коммандер исчез с радаров. Да уж. Спасибо и на этом.

Временами советнику Е и правда мечталось о том, чтобы его, как это сказал коммандер, усилия были хоть кем-то в этой вселенной оценены по достоинству, а не через губу, с вечными обвинениями в личной корысти. Да, советник Е не забывал о себе, но разве от этого человечеству становилось хуже? Да, он никогда не делал вид, что стремится стать такой же, как все эти вояки, биополимерной куклой без личных амбиций и привычки к самолюбованию. В конце концов, он живой человек, ничуть не хуже иных космачей, так за что к нему вечно такое пренебрежительное отношение?

Е Хуэй тяжко вздохнул. Коммандер, кажется, и правда хотел его поблагодарить, по чистоте так сказать душевной, но в итоге сделал только хуже. Иногда просто руки с этими людьми опускаются.

— И правда, стоит признаться, церемония получилась неплохая.

Нужно поскорее сворачиваться. Иначе он точно на кого-нибудь здесь сегодня сорвётся. Прибытия «Принсепса» можно преспокойно дожидаться и на орбите.

— Прошу прощения, я вас знаю?

Идентификатор гостьи никак не желал активироваться.

— Можете называть меня Некст.

Е Хуэй поспешил проглотить напрашивающуюся остроту. Как интересно, вот уж кого он не ожидал здесь встретить.

— Эффектор, прошу простить мою оплошность, — поклонился советник. — Добро пожаловать на Янсин, надеюсь однажды услышать вашу Песню Глубин.

— Буду рада доставить вам подобное удовольствие, но мне кажется, вам бы хотелось обсудить со мной куда более насущный вопрос, учитывая, что у меня с собой неограниченный мандат полноценного представительства Соратника Улисса в Большой Дюжине.

Значит, вот как. Маски сброшены. Соратник Улисс, сколько столетий люди не слышали это имя, кроме как в форме досужих домыслов и подковёрных пересудов. Некоторые янгуанские бонзы предпочитали считать его фигуру таким же персонажем старых террианских легенд, как и некоего Ромула, он же Первый Вечный. И вот нате вам. Целый эффектор с мандатом в гости к нам.

Е Хуэй на всякий случай ещё раз церемонно поклонился.

— Я ранее пытался представить мою позицию вашим коллегам…

Да уж, «коллегам».

— И, по всей видимости, ничуть в этом не преуспели.

— Я уже привык к тому, что мои усилия зачастую не принимаются за чистую монету. Однако я спешу уверить вас в том, что намерения у меня чисты, и если бы я мог как-то переубедить представителей высоких конгрегаций Сектора Сайриз…

— Хранители, как и я сама, ничуть не являются таковыми представителями, Семь Миров совершенно автономны в принятии решений, так что тут вам придётся обсуждать вопросы непосредственно с представителями Эру.

Ясно. Советник Е умел ловко читать между строк. Что же, не стоило даже и надеяться.

— Благодарю за предоставленную информацию, эффектор, — он вновь согнулся в поклоне, на этот раз особенно церемонном, — очень жаль, что мои аргументы так и не были услышаны Соратником Улиссом.

— Вы, кажется, меня не так поняли, советник, мне доверили возможность уведомить вас, что ни Конклав Воинов, ни все прочие представители Избранных человечества не станут чинить препятствия ни непосредственно экспедиции Эру, ни вашему возможному плану участия в последнем, это же послание я намерена в ближайшее время донести официальным порядком до супердиректоров «Янгуан Цзитуань».

Е Хуэй непонимающе мигал навстречу ожидающей его реакции Некст.

— Правильно… — тут советнику пришлось откашляться, от волнения у него срывался голос: — Простите, правильно ли я понимаю, что нашему с посланником Чжаном проекту дан зелёный свет?

— Как я уже говорила, Магистрат Эру и политикум Кирии вам предстоит убедить самостоятельно.

И продолжила сверлить его своим чёрным взглядом.

— Да, конечно. Разумеется, я постараюсь сделать всё от меня зависящее… и всё равно спасибо.

— Спасибо и вам, советник.

С этими словами эффектор разом исчезла, как не бывало. Знакомый фокус, так любила поступать Немезида. Ох уж эти ему фокусники. В печёнках сидят.

Едва стоя на подгибающихся от испуга ногах, Е Хуэй слепо побрёл обратно к клифу, мечтая теперь только об одном — поскорее выбраться из толпы, и лишь бы никого больше не встретить по дороге. На сегодня с него достаточно откровений, и без того сердце стучит, как бешеное. Церемония всё равно была завершена и гости начинали понемногу расходиться. Постоим вот так в стороночке пару минут, поглядим на океан, а там пространство сквера и совсем опустеет.

Вот почему всегда так, отчего его работа никогда не заканчивается? Стоит пробить головой одну стену, за ней всегда вырастает новая, ещё крепче. Стоит увернуться от одной бюрократической ловушки, она на поверку оказывается не ловушкой даже, а так, лишь очередным поворотом в бесконечном лабиринте причинности.

Неужели они с посланником Чжаном и правда оказались сегодня хоть немного ближе к желанному финалу? Неужели впереди их ждёт не очередная битва с нескончаемой силой сопротивления, столь щедро дарованной несчастному человечеству, кажется, готовому биться до последнего с любым, кто хочет ему только блага?

Вот уж всем вопросам вопрос. Хотя, можно быть уверенным в том, что просто так не даётся никакое спасение. Ни спасителю, ни спасаемому.

Потому эта битва хорошего с лучшим и правда будет длиться столько, сколько отведено существовать человечеству. Тут уж не Е Хуэю тягаться с волей целого разумного вида. Эта воля успешно справилась с куда более деятельными фигурами, вроде того же Улисса. Справилась, схарчила, переварила и выплюнула. И поделом.

Так что не советнику Е жаловаться теперь на свою тяжкую долю.

Ему по крайней мере удалось выйти сегодня победителем, пускай даже он скорее всего никогда не узнает, почему, и вообще, как это вышло. Ну и плевать.

Не настолько он горд и спесив, чтобы тратить своё время на выяснения подобных неважных деталей.

Скажем судьбе спасибо и двинемся дальше.

Работа ещё не завершена, дело ещё не сделано.

Человечество ещё ничуть не свободно.

Глава III. Инвариант (часть 9)

— Капитан на мостике!

Старпом Феху, вытянувшись во фрунт и отчаянно тараща глаза, торчал у него на пути, будто нарочно мешал проходу.

— Вольно, старпом, доклад по подготовке к выходу, — капитану Райдо пришлось буквально протискиваться мимо трёпаной каланчи — Феху категорически не желал уступать стратегической позиции. Чего это с ним.

— «Принсепс» к отдаче швартовых и инициации маневрирования готов! Разрешите приступить к предстартовой перекличке!

Точно дело неладно. Капитан смачно потянул носом, словно принюхиваясь к чему-то подозрительному. В рубке буквально пасло самодеятельностью. А никакой трёпаной самодеятельности на борту Райдо не потерпит. Во всяком случае — в текущей горячке.

— Негатив, старпом. Стоп машина. А ну колись, что тут у вас за неладные дела.

Феху в ответ даже глазом не моргнул, всё таким же строевым манером таращась в проём лифтового комингса.

— Никак нет, капитан, сорр, обстановка на борту штатная!

Апро, старпом, подойдём иначе. Райдо немедленно развернулся главным калибром к навигационной смене и рявкнул в сторону дежурного:

— Вахтенный! Пока я ещё в добром настроении, быстро и по делу, о чём умалчивает старпом?

— Сорр, не могу знать, сорр!

Сговорились, как есть сговорились. Ладно, чёрт с вами, не хотите по хорошему, будет вам по плохому. Подойдя вплотную к Феху, капитан ласково ткнул того пальцем в бочину.

— Старпом, на два слова.

И тут же, обратным манёвром протиснувшись мимо загораживающего проход Феху, вышел в центральный коридор. Как и было положено после объявления боевого расписания, там было совершенно пусто. Вот и отличненько.

Спустя томительную минуту туда же с повинной головой сунулся и старпом. От его придурковатого задора и след простыл.

— Ну что, пантомима не удалась? Рассказывай, пока я тебе прямо тут по шеям не накостылял.

— Извинения, капитан, нам бы всем было проще, если бы ты пропустил всю эту пантомиму мимо ушей, — тут Феху бросил в сторону Райдо на добивку ещё один просительный взгляд и лишь потом окончательно сдался: — Только что на связь вышел капитан Коё. К «Тимберли Хаунтед» приближается частный корабль.

«Частный корабль»? Это что ещё за зверь?

— Если ты не прекратишь темнить, я тебе точно заеду, а ну прекращай мне тут загадки загадывать.

— Лихтер-рудовоз «Тэ шесть сотен три». Если вкратце, то к нам прибыли незапланированные пассажиры.

Так, вот теперь два и два сложить оказалось несложно. За пару минут до отстыковки любые незапланированные пассажиры могли означать только одно. Да ещё и на этом печально знаменитом корыте. Это означало проблему. А проблемы Райдо сегодня нужны не были вовсе.

— Отдачу швартовых на холд, уведомить операторов докования, без команды никаких действий сверх этого без моего прямого приказа не предпринимать, быть готовым к отбою боевого расписания, круго-ом-арш!

Капитан, не дожидаясь, пока встанет на место отвалившаяся челюсть старпома, тут же ринулся в послушно распахнувшиеся перед ним створки лифта.

«Квол, расположение Магистра».

Указатель принялся послушно мигать двумя палубами выше. Хоть тут никаких сюрпризов. Две минуты спустя Райдо уже гремел кулаком в малый лабораторный комплекс.

— Открывайте, мы уже обсуждали, у меня в этом рейсе вполне достаточно прав, чтобы к вам и насильно вломиться!

Люк послушно утопился в переборку, пропуская капитана внутрь.

— Магистр, как вам подобное вообще в голову пришло?

Квестор, наверняка не поднимая с глаз виртпанели, неприязненно наклонился в сторону от капитана, но по заведённой привычке ничего не ответил. Реагировать на риторические приёмы собеседника в их камерном дуэте полагалось исключительно капитану:

— Послушайте, поскольку всё это крайне не вовремя, сейчас самой лучшей тактикой с вашей стороны будет выкладывать всё начистоту. Какую ещё чушь янгуанские бюрократы через вас сумели продавить? За пять минут до старта! И зачем тут эта лоханка?

Капитан с размаху ударил кулаком в раскрытую ладонь, так что получился звук, похожий на звонкую оплеуху.

— Эмоции, снова эмоции. Если бы это вам хоть раз помогало, капитан.

Квестор произносил это своим привычным буднично-нейтральным тоном, который мог легко вывести из себя даже бортового квола. Но на этот раз действительно сработало. Капитан выдохнул, одёрнул полы кителя, собрался с мыслями и начал разговор заново:

— К нам приближается небезызвестный вам частный лихтер-рудовоз, несложно предположить, что это снова представители «Янгуан Цзитуань». Я так полагаю, что вы в курсе, что они тут забыли.

— Я вам напомню, капитан, что представители Янсин — такие же полноправные участники нашей экспедиции, как и мы с вами.

— Возможно, но список гражданских лиц на борту каргокрафта «Принсепс», равно как и список кораблей в составе экспедиции уже согласован с Адмиралтейством, Магистратом и чёртом лысым, к тому же мы уже начали предстартовые процедуры, и я сформулирую свой вопрос яснее — что люди корпорации тут забыли?

— Очевидно, они полетят с нами.

— Но зачем вы на это согласились, Магистр!

Тут квестор мановением контрольных колец соизволил полностью вернуться к реальности, всё-таки оторвавшись от своих обычных штудий.

— Капитан, как вы полагаете, куда и зачем мы отправляемся в столь богатом сопровождении? Четыре боевых крафта в гражданском рейсе, не крутовато ли?

— Полагаю, ваш вопрос касается вовсе не нашего предполагаемого маршрута.

— Вне всякого сомнения, я спрашивал вас о другом, — благосклонно кивнул Магистр.

— Мы планируем, — проговорил в ответ, тщательно подбирая слова, капитан Райдо, — походным ордером в сопровождении ударной группы из ПЛК «Тимберли Хаунтед», «Альвхейм», «Адонай» и «Упанаяна» совершить серию активных прыжков вдоль рукава Галактики с целью достичь нескольких удалённых планет «голубого ряда» начиная с мира, условно названного в путевом листе Альфой, где нам поставлена задача доставить на развёрнутые там автоматизированные биотехнические центры груз из двухсот миллионов человеческих эмбрионов в криокапсулах долговременного хранения. Я ничего не упустил?

— Вы упустили самое главное, капитан. Как вы полагаете, с какой целью мы так поступаем с живыми, пускай ещё и не рождёнными людьми?

— Мирофаит и близко не закончена, более того, консенсус Семи Миров сейчас таков, что мы покуда даже не подошли к возможному перелому в битве. Эта резня будет длиться ещё долгие годы и совсем не обязательно завершится в нашу пользу. Как я понимаю, нам предстоит основать что-то вроде генетических банков в недрах Галактики, так чтобы никакой даже самый страшный разгром, включая, например, падение Барьера, не привёл бы к исчезновению человечества как вида. Так сказать «план бэ».

— Вы правы, есть и такое соображение. Однако остался один нюанс, который вы, кажется, не учитываете. Мы собираемся там разместить вовсе не утилитарные хранилища генокода, для этого достаточно было бы сотни автоматических станций размером со спасбот безо всякой необходимости в проведении масштабных экспедиций. Нет, капитан, мы планируем, как это вы точно выразились, основать на этих мирах полноценные колонии.

Райдо сощурился, пытаясь ухватить суть.

— Вне Сектора Сайриз. Полноценные колонии. Вы сошли с ума, Магистр. Вы точно рехнулись.

И, для вящего понимания, демонстративно повертел при этом пальцем у виска.

Однако квестор даже не моргнул в ответ. Его твёрдый взгляд продолжал неотрывно сверлить Райдо прямо между глаз.

— Отнюдь нет. Но позвольте мне полюбопытствовать, что привело вас к подобным сомнениям в моей вменяемости?

Капитан только руками развёл.

— Человек совершенно не приспособлен оставаться наедине с пустотой космоса. Мне казалось, уж вам-то это должно быть совершенно очевидно.

— Опишите вкратце, что может подтвердить ваше предположение.

— Предположение, ха! Взгляните за борт, что вы там увидите?

— Обитаемый мир Эру, один из Семи Миров Сектора Сайриз. Постоянное население — три с небольшим миллиарда человек.

— И что станется с этим самым миром, если его хотя бы пару лет не будет посещать никто из Конклава Воинов, либо же любой из Избранных человечества.

— Вы имеете в виду Песню Глубин?

— Так точно, — лязгнул в ответ Райдо.

Квестор тут же поднялся со своего ложемента, словно нарочно решил сравняться в тот момент с капитаном по росту.

— Всё верно, капитан, если типичная современная колония хотя бы год будет лишена сомнительного удовольствия регулярно погружаться в чужое коллективное бессознательное, то на дне гравитационного колодца тотчас начнутся волнения, сочетаемые со всплеском тревожности, переходящей в абстиненцию. Со временем растущая психотравма «космического одиночества» захлестнёт колонию, погружая её в хаос. Лет примерно через десять она достигнет своего максимума.

— И тем не менее, вы всё равно планируете основание независимых колоний?

— Капитан, отчего на удалённых станциях или даже отдельных кораблях, годами несущих вахту вдоль границ Барьера, ничего подобного не происходит?

— На «Тсурифе-6» и без того проходной двор из этих ваших Избранных, — фыркнул капитан.

— На бакенах Цепи тоже?

— Ну, насколько я понимаю, по крайней мере некоторые из людей вполне способны обходиться без всех этих песнопений. Иначе бы мы не пережили Век Вне.

— Всё верно, — квестор продолжал настойчиво буравить Райдо взглядом. — Это врождённое сочетание генетических и эпигенетических факторов мы, Магистры Памяти Эру, называем Великий конфликт Аш-Семнадцать.

Вот уж они любители громких, но малопонятных терминов.

— Нечто подобное вы упоминали как-то в одной из наших с вами бесед. Но я так и не понял, причём тут «конфликт».

— Всё довольно просто и вместе с тем сложно. Термин, конечно, крайне неудачный, поскольку он подразумевает некую заведомую невозможность искусственно воссоздать комбинацию факторов, в сумме дающую эффект независимости конкретной человеческой особи от Песни Глубин.

«Подразумевает»?

— Погодите, Магистр, вам что, удалось разрешить этот самый «великий конфликт»? Вы научились воссоздавать необходимый генофонд?

— Не совсем, — покачал головой, вздохнув, квестор, — я по-прежнему нахожусь в поиске. Однако благодаря сотрудничеству с нашим старым знакомым Цзинь Цзиюнем, научному коллективу лабораторий «Принсепса» удалось довести до ума лабораторный тест, подтверждающий у индивида наличие необходимых факторов Аш-Семнадцать.

— И что этом нам даёт? — не уловил Райдо.

— Нам, капитан, больше не нужно отправлять вольных тральщиков во внешнее пространство, чтобы опытным путём выяснить, способны ли они не сходить с ума, оказавшись в одиночестве большого космоса.

— Сомнительное достижение — создать прибор, загорающийся зелёным при наведении на единственного человека, да ещё и, с некоторых пор, совершенно мёртвого и никаких бэкапов при этом не оставившего.

— А вот тут, капитан, в дело вступают наши новые попутчики, — квестор, кажется, на этих словах даже слегка улыбнулся. Невероятная для него эмоциональность.

Райдо молча сделал приглашающий жест, мол, Магистр, колитесь уже, раз начали.

— Проблема в том, что на борту «Принсепса» размещаются исключительно эмбрионы искусственного происхождения, все они созданы в рамках проекта «Новое лицо», над которым мы с коллегами работали несколько стандартолет назад. И разумеется…

— Ваше тестирование ничего особенного на имеющейся выборке не показало, — договорил за Магистра капитан.

— Всё верно. Малые доли процента, этого не хватит даже на одну полноценную колонию.

— То есть, наша экспедиция заранее обречена на провал?

— А вот тут вы не правы. Всё дело в том, что, как мы ранее и предполагали, жители Янсин, а особенно — представителей субкасты санжэней, показали невероятные частотные выплески факторов Аш-Семнадцать.

— И вы договорились с янгуанскими бонзами, чтобы они предоставили фабрикаторам Эру свой генетический материал, умно́, в обмен же вы позволили им принять участие экспедиции. Я ничего не пропустил?

— Вы снова упускаете ключевой момент, капитан. В лабораторных условиях факторы Аш-Семнадцать по-прежнему воспроизведению не поддаются.

— А, ясно, — Райдо хлопнул себя по лбу, — вы включили в генетический фонд какое-то количество готовых, заранее протестированных эмбрионов с Янсин.

И тут же засомневался в своих словах. Магистр прав, он что-то упускает. Какой-то ключевой момент, критически важную деталь.

— Но жители Янсин почти сплошь естественнорождённые.

— Вы правы, капитан.

— То есть Янсин нам ничего не предоставляла. На борту «Принсепса» по-прежнему исключительно эмбрионы с Эру.

— Всё верно.

— То есть не вы предлагали им участие в совместной экспедиции, напротив, это они ставили нам условия. И условием этим было присутствие частного рудовоза в походном ордере.

— Никак нет, именно я настоял, чтобы эмбрионы с Янсина даже формально не входили в состав экспедиции. Иначе мы бы не прошли никакие этические комитеты что на Эру, что на прочих Семи Мирах.

Подвох, когда имеешь дело с корпорациями, всегда есть какой-то подвох.

— Но если среди жителей Янсин «тинков» почти нет, где же представители «Янгуан» добыли эмбрионы, да ещё и успешно проходящие ваш тест?

— Не удивлюсь, если они их просто купили на свободном рынке.

Тут капитан Райдо грязно выругался. Квестор аж поморщился в ответ на пролившийся в его сторону словесный водопад.

— Да, я имею в виду именно «трёпаные янгуанские кредиты», хоть и не разделяю всю прочую вашу вербальную экспрессию.

— Вы соображаете, что творите, Магистр?

— Вне всякого сомнения, капитан, — квестор был серьёзен и спокоен, попросту пережидая, пока собеседник прекратит истерику.

— Но это же натуральная работорговля, как в классических дорамах!

— Ничуть, капитан. Мы везём к новым берегам никаких не рабов, то есть людей заведомо подневольных. Наша цель — создать первые действительно автономные, то есть заведомо более свободные человеческие миры.

— А вы у них самих разрешения спросить не забыли? — Райдо постарался заключить в свой голос как можно больше желчи.

— Кто вообще хоть раз спрашивал у ребёнка разрешения на то, где и когда ему суждено родиться? Мы с вами оба — такие же искусственники, как и весь наш наличный биологический груз. Если хладнокровно обдумать тот способ, которым мы появились на свет, наше происхождение ничем не отличаемся от флотских «консерв» или ваших друзей-операторов с «Тсурифы-6». Более того — в своей памяти я храню цепочку принятия решения целой плеяды моих предшественников, и каждого из них я помню, как себя, хоть и был при этом искусственнорождён на ваших, капитан, глазах, на этом самом корабле. С точки зрения меня как конкретной биологической единицы, «Принсепс» — моя единственная родина, его ликторы — мои единственные родители, вы сами, капитан, знаете меня буквально с момента моего биологического появления на свет. Так скажите мне, чем эмбрионы с Янсин отличаются от меня в смысле попрания их прав? Чем они бо́льшие рабы, чем вы или я?

— Это всё какая-то словесная эквилибристика.

— Ничуть нет, капитан. И если вы соберётесь с мыслями, то наверняка в итоге согласитесь, что я прав. Тем не менее, чужой груз есть чужой груз. Мы его не касаемся, они к нам не лезут. Экспедиция будет идти согласно утверждённому полётному плану. А теперь, — квестор окончательно сменил тон, он больше не уговаривал и не объяснял, он ставил перед фактом, будто размеренными ударами вбивая осиновый кол в гроб чужого самомнения, — мы поставим промежуточную точку в нашем и без того затянувшемся диспуте. Вам следует вернуться в рубку и провести переговоры с капитаном янгуанского корабля, кажется, его зовут мичман Златович, после чего сформировать разумным порядком походный ордер и без эксцессов приступить к активному прожигу. Апро, капитан?

— Со, Магистр.

Райдо ответил квестору машинально, на голом флотском инстинкте. Ему и правда оставалось лишь действовать.

— Прекрасно, — квестор поднял лицо, словно к чему-то прислушиваясь. — Квол, затребуйте срочный канал связи с приближающимся кораблём. Мне требуется немедленно переговорить с посланником Чжаном.

На этом капитан Райдо покинул лабораторию, направляясь в обратно в рубку.

«Старпом, отдать кормовые, уведомить станцию, инициировать выход из дока».

Глава III. Инвариант (эпилог)

Барьер по-прежнему держался.

В самом его сердце шла беспощадная битва двух чужеродных сил, на дальней его границе кипело пламя яростного сражения, в котором с нескончаемым потоком механической армады насмерть бились флоты трёх союзных рас. Ни в одной из этих баталий не было покуда намечено ни малейших следов решительного перелома, пока отзвуки каждой из них немедленно отдавались в тонкой структуре Барьера, заставляя его трепетать колебаниями резонансов и вовсю исходить внутренней дрожью.

Но Барьер всё равно держался.

Он только на взгляд со стороны стоял прочной крепостью, вековой каменной кладкой, что не треснет и не рассыплется под ударами ненастной стихии, обернись та однажды сколь угодно могучим штормом. Барьер был задуман таким, таким он и создавался — объединяя под своим началом могутные механизмы, питая их невероятной энергией сотни звёзд, покрывая своими цепями сотни кубических парсек пространства — однако даже обладая столь чудовищной силой, в пересчёте на невероятный объём пустоты любая мощь поневоле обращается в утлое ничто, становясь бессильной кисеёй, едва наброшенной на и без того редкую звёздную ткань Галактики. Овеществлённое ничто боролось за своё место в этой Вселенной,

Так самая могучая из сотворённых природой машин — всесильный квазар, выбрасывающий на сотню тысяч световых лет свои высокоэнергетические джеты, что сметают всё на своём пути, разогревая межзвёздный газ до температур в десятки миллионов кельвин, он в центре своём на поверку оказывается лишь сущим недоразумением. Плотность сверхмассивной чёрной дыры в активном ядре квазара может не достигать несчастных килограммов на кубический метр скрученного, спагеттифицированного пространства.

Куда там творению инженерного гения летящего света Тсауни. Барьер при взгляде отсюда, из физического пространства, представлял собой едва различимый квантовый шум на поверхности космологического горизонта событий, столь слабый, что его могло напрочь снести даже ничтожное дуновение, легчайшее эхо далёких катаклизмов — гравитационных волн, нейтринных всплесков, случайных кучностей космического электромагнитного фона.

Барьер только казался стоящим нерушимой стеной на страже внутренних трасс человеческой цивилизации, на самом же деле подобной стеной служила исключительно скорость света. Лишь черепаший темп распространения сигнала в этой вселенной не позволял непрошеным гостям извне незаметно прокрасться к границам Фронтира. Барьер же служил защитой лишь на самой границе субсвета и дипа, где фрактальный отпечаток ушедшей за грань материи имел возможность материализоваться вновь. Барьер понижал эту вероятность до нуля — вот и вся его сила.

Когда же битва с Железной армадой переместилась вплотную к проективному пространству бакенов Цепи, а в самом сердце Барьера был подожжён фитиль сражения двух пришлых космических сил, только тогда Барьер пришёл к осознанию, насколько слаб, уступчив и фактически беспомощен он был все прошедшие пять столетий.

Тем не менее, он по-прежнему держался.

Усилиями своих контроллеров. Самопожертвованием бившихся у его границ флотов. Гением работавших над его перепроектированием инженеров. Откровениями учёных, что без устали штудировали саму природу межпространственных фазовых границ.

К сожалению, этого всего было заведомо недостаточно. Потому что ударные волны неурочных килонов, с каждой секундой надвигающиеся на Барьер со стороны Скопления Плеяд, своим чередом неизбежно однажды явятся сюда, сметая всё на своём пути, не ведая жалости.

Слабое, едва заметное эхо далёких термоядерных взрывов в ядрах гибнущих звёзд, его возможно было уловить на подобных расстояниях лишь в самые чувствительные орбитальные телескопы. Однако для Барьера они выглядели как несущийся навстречу таран.

Бездумная, безжалостная, слепая сила, которая наверняка поставит точку в затяжной осаде, кто бы ни вышел из неё победителем.

Потому Барьер относился с пониманием к собственным создателям, наблюдая за их отчаянными усилиями отыскать путь в подступающей тьме и спасение в грядущем армагеддоне. Ибо спастись отныне можно было, лишь покинув пределы Барьера, навсегда его оставив.

Это раньше они если и покидали пределы Фронтира, отчаянно ныряя в пламя фрактальных недр дипа, то всё равно потом обязательно возвращались. Во всяком случае, держали эту мысль в голове, рискуя соваться в бездонные, чуждые им космические глубины. Сражались, погибали, попросту исчезали без следа, но всё равно не оставляли плана однажды вновь увидеть родные миры, вновь оказаться под надёжной защитой Барьера.

Теперь же он всё чаще провожал своих героев в один конец — одна за другой экспедиции покидали Сектор Сайриз, не планируя возвращаться вовсе.

Они улетали в поисках новых союзников, новых знаний, но в конце концов — нового пристанища, затерянного где-то там, у новых звёзд или даже вовсе в чужих пространствах, о чём раньше людям и помыслить было страшно.

С каждым днём таковых смельчаков становилось всё больше, и сегодня Барьер провожал одновременно две расходящихся по противоположным галактическим меридианам экспедиции.

Нелепый золотой шар астростанции бесстрашно выдвигался в обход ревущей космической битвы прямо навстречу приближающейся со стороны Плеяд ударной волне.

Смешанный походный ордер из пузатого каргокрафта, четырёх могучих ПЛК и неказистого лихтер-рудовоза непривычных обводов решительно уходил в тыл надвигающемуся хаосу, подальше от локального войда, туда, где тянулся вдаль Рукав Ориона.

Двигались те и другие осторожно и не спеша, словно крадучись, будто не очень веря в свой успех и потому стараясь не показать вида, словно притаившись напоследок в тени оставляемых ими человеческих страстей и шумных баталий.

Вероятной целью двух экспедиций могло оказаться нечто сомнительное и даже запретное, однако успех каждой из них в итоге мог бы стать залогом не просто выживания человеческой расы, но открытия ей нового пути навстречу непознанному.

Принести человечеству не скорую победу, но самый шанс её наступления, хотя бы и в неизведанном, отдалённом от нас будущем, разве может быть у первопроходца цель благороднее и причина достойнее?

Ради подобной цели и по такой причине люди совершают величайшие подвиги и творят невероятные глупости. Так что Барьер не корил покидающих его в беде и смятении, не бегут они и не спасаются, но напротив, несомненно жертвуют тем самым собой.

Идите и будьте правы в своих сомнениях. Идите и будьте решительны в своих мечтах. Не ведайте страха и не оборачивайтесь назад из опасения остаться не понятыми. Барьер справится, он выстоит, он дождётся вас. Идите, совершите невозможное, вернитесь и расскажите. Станьте героями в гордом одиночестве, среди пустоты и темноты, в чаду и пламени. Идите.

Ради всего человечества.

Оставшись светом вдалеке, ты будешь одинок

Лишь тенью прошлого во тьме ступив за тот порог

Легендой, канувшей во тьму и поглощённой тьмой

Тебе не дали выбирать — порукой круговой

И флагом в небеса воздетым

Но ты не требовал, дурак, кумира славных кущ

Ты раздавал не тумаки — спасенье смертных душ

И путь твой близок и далёк — пролёг не вдалеке

Ты отправлялся налегке с рассветом грозным на щеке

Ты навсегда остался светом

Конец трилогии.