Победитель получает...

Глава 1. Салон "Альфа-Центавра"

Надо же, какой у нас народ интересный. Так вот сталкиваешься с людьми — на улице, в магазине, метро, да где угодно, — и никогда же не подумаешь!

Маша стояла на автобусной остановке и с интересом разглядывала книги, валявшиеся за задним стеклом в припаркованной рядом машине. Скучно же. Автобус всё не шёл… Как это чаще всего и бывает, он исправно курсировал в противоположном направлении — уже, наверное, штуки три прошло, а в нужном — ни одного.

И куда они там деваются? Отдыхают, наверное, водичку пьют. Как же домой-то хочется… Маша обошла остановку в поисках тени — внутри плотно стояли люди. Тень была, но совсем уж кургузенькая, скукожившаяся под послеполуденным солнцем начала августа.

Тогда Маша перебралась к ближайшему ларьку, там тень была потолще и погуще, а рядом приткнулась заинтересовавшая её машина. На двух небрежно брошенных в салоне книгах легко читались названия: "Чёрная магия" и "Книга ведьм". Книги были потрёпанные, потёртые, с завернувшимися от частого употребления уголками мягких обложек.

А машина-то, кажется, мужская, судя по бардаку в салоне и ещё десятку мелких примет, которые мгновенно ухватывает подсознание, выдавая готовый ответ, в то время как сознание только удивлённо хлопает глазами, повторяя: не знаю, почему мне так показалось, просто показалось и всё.

Конечно, женщины тоже разные бывают. И в машинах у них, и на рабочем столе, да и дома такое порой творится — свинья подойти побрезгует. Да какая, в сущности, разница? Просто обидно, когда мужики все глупости приписывают женщинам. Несправедливо это — сами-то тоже хороши. Но жизнь вообще штука несправедливая.

Маша вздохнула, огляделась по сторонам. В центре транспорт ещё ничего — ходит, а здесь, на окраине, можно полдня дожидаться, особенно в это время. Взгляд зацепился за вывеску на противоположной стороне улицы.

"Салон Альфа Центавра", — прочла Маша, и глаза её снова расширились от удивления. Под экзотическим названием виднелась ещё какая-то довольно длинная надпись, но отсюда слов было не разобрать.

— С ума сойти, — пробормотала она себе под нос. — Это чем же там торгуют? Страшно подумать…

Поблизости не наблюдалось не только автобуса, но даже и машины куда-то подевались — город замер, время остановилось. Ну, может и не остановилось, но тянулось еле-еле, как беременная черепаха, честное слово!

Маша быстро перешла на другую сторону — к вывеске. Под названием салона значилось: "Мастер высочайшего уровня изменит судьбу на заказ. Индивидуальный подход. Эксклюзивные решения. Гарантия."

Ну ничего себе! Точно все с ума посходили. Вывеска-то какая — будь здоров стоит! Да и дверь — солидная. Это ж сколько дураков надо ободрать-облапошить, чтобы такой салончик содержать, да ещё и жить припеваючи?

В том, что владелец или владелица салона живёт припеваючи, Маша почему-то не сомневалась ни секунды. Как там писал Ломоносов…

"Платонов и быстрых разумом Невтонов земля Российская рождать" не устанет или чего-то там такое.

Что-то ни одного Платона ей за тридцать лет жизни не встретилось, Невтона — тоже, кто бы это ни был, а дураков — без счёта! Вот их земля точно рождать не устаёт, причём не только Российская — будем объективны. Этого добра везде навалом, так что мошенники могут не беспокоиться.

Покосившись на остановку, где покорно стояли соотечественники: три бабули — с сумками, два дедули — без сумок, и ещё несколько разновозрастных замученных жизнью женщин разной степени нагруженности, Маша снова вздохнула, и тяжёлое настроение, которому она уже несколько часов пыталась сопротивляться, накрыло её с головой.

Вот оно — её будущее, и это ещё в лучшем случае. Сначала — такая вот замученная тётка, таскающая тяжёлые сумки, экономящая на всём, на чём можно, да и на чём нельзя — тоже. Потом — никому не нужная больная бабка, еле-еле выживающая на нищенскую пенсию.

Хотя… почему она решила, что они несчастные и всё такое? Может, они вполне счастливые, не без отдельных трудностей, но всё же. Может, у них — любимые мужья, дети, внуки, кошки, собаки, друзья, увлечения, любимая работа, наконец! А у неё ничего этого нет и вряд ли будет.

Ничего у неё не получается, невезучая что ли? Одна совсем… Отца никогда не видела — даже на фотографии. Впрочем, жалеть тут не о чем — так… лёгкое любопытство. Пожалуй, она тоже не стала бы хранить фотографию типа, бросившего её во время беременности.

Мама — умерла два года назад. Об этом лучше не думать — слишком больно.

Подруги? Вроде бы есть. Вот именно — вроде бы. Потрепаться о том о сём, выпить пива, покурить, потусоваться — это сколько угодно, можно даже пожаловаться на жизнь, всплакнуть — иногда. Может быть, и пожалеют — походя, словно бросая подачку бродячей собаке. Но скорее всего скажут обычное: "А кому теперь легко?" Маша ненавидела эту фразочку.

А ведь и сама иной раз её произносила.

Короче говоря, она старалась не жаловаться — никогда. Единичные срывы — в прошлом. Но как же тошно иногда становится при мысли, что никому нет до тебя дела.

А мужики — одно название. Может, где-то и есть настоящие, но ей пока не попадались. Халявщики одни: устроятся на шее, ножки свесят и едут, а между тем, оттуда же — прямо с шеи — присматривают себе транспорт поудобнее, да покрасивее. Как встретят — так пересядут. И Антон — не исключение. Надо бы собрать его вещички, да выставить за порог — вот прямо сегодня, раз уж вторая половина дня у неё свободна. И день не будет прожит зря!

Она криво улыбнулась. Ироничное отношение к себе, к окружающим и к жизни вообще частенько её выручало. Но сегодня что-то словно заклинило внутри, и как Маша ни старалась, мысли снова возвращались в мрачную колею.

Сама — одинокая, работа — неинтересная, зарплата… ну, нельзя сказать, чтобы совсем уж маленькая, но — скромная. На будущее никак не отложишь.

К тому же в нашем государстве подобные "отложения" неизменно превращаются в окаменелости, стоящие не больше булыжника… который впоследствии может превратиться в "оружие пролетариата", но лучше от этого никому не станет, и пролетариату — в первую очередь.

Китайцы, вон, детей рожают, чтобы их в старости кормили, но это не наш путь. Совсем одна — с ребёнком — нет уж. Да и нечестно это.

Ребёнка надо рожать, когда готов и хочешь отдавать, а не брать. А что она может отдать? Что у неё есть? Одиночество? Неуверенность и тоска? Страх перед будущим? Неудовлетворённость настоящим? Широкий ассортимент — нечего сказать. Надо срочно что-то менять… Нет, надо менять ВСЁ!

Но не получается, не получается, хоть плачь… Ведь она пытается! Вот таскалась сегодня на это дурацкое собеседование. Отгул за сверхурочные потратила. И что?!

"Мы вам позвоним". И зачем врать? — ведь сразу видно, что уже всё решили! Ну вот ей — видно, а кому-то, может, и нет. И человек будет ждать, мучиться, надеяться… А им всё равно! Им кажется, что они такие умные-умные и всех насквозь видят, и не ошибаются никогда. Ошибаются, да ещё как.

Вот взяли бы её, и она работала бы как зверь! Не то что эти фифочки, которые у них там по коридорам ходят. Ну и что, что сейчас она шьёт шторы в маленькой фирмочке, оформляющей офисы и прочий общепит, а по специальности закройщицы женской одежды у неё нет опыта работы; и образование — не Текстильный Институт, а колледж.

Но шьёт-то она отлично! И костюм её, собственными руками сшитый, эти фифы в коридорах очень даже разглядывали! С интересом, между прочим! И на заказ она шьёт уже лет пятнадцать из своих тридцати, а то и больше. Не знают они, что потеряли! И не узнают никогда — вот что особенно обидно.

Как же ноги болят… Сто лет уже такие неудобные каблуки не носила, а тут надела, промучилась полдня, и всё зря. И даже сесть некуда, в автобусе тоже не посидишь — битком пойдёт.

Маша снова покосилась на вывеску, на дверь.

По двери как-то чувствовалось, что за ней — прохладно и кресла удобные. Ну и что? Ну и зайдёт она, посидит, отдохнёт — не съедят её там! Главное — самой ничего не есть и не пить, чтоб ничего не подмешали, а в остальном — беспокоиться нечего.

Даже интересно. Что у них там? Как обычно: хрустальные шары, свечи, иконы, пентаграммы — всё в одной куче? Типа: вот сейчас помолимся Богу и займёмся чёрной магией. Или, может, что-то необычное. Карта звёздного неба, например? Ага, точно! И особо выделена Альфа Центавра — родина этих изменителей судеб на заказ.

Маша усмехнулась и потянула на себя гладкую, приятно прохладную ручку двери.

Глава 2. Многоликая

Дверь поддалась неожиданно легко. Да и внутри всё оказалось совсем не таким, как Маша ожидала. А ведь казалось, что подготовилась ко всему: и к "мистической" мрачности и темноте, и к офисной строгости, и ко всяким экзотическим выкрутасам.

Ближе всего, пожалуй, оказалось к офисной строгости. Во всяком случае, строгости было хоть отбавляй, но офисом даже и не пахло.

Прямо с порога, без всяких лишних условностей, вроде тамбуров, коридоров, дополнительных дверей, Маша оказалась в помещении — не сказать, чтобы маленьком, скорее — среднего размера, а из-за своей тотальной, какой-то категорической пустоты оно могло сойти и за большое.

Но кое-что в нём всё-таки было, как то: грубого вида деревянный стол-стойка, отгораживающий примерно четверть комнаты — дальнюю от входа; мягкий гибрид стула с креслом, предназначенный для посетителей и стоящий у этого самого стола; а по другую его, стола, сторону — толстая тётка в кофте, очень похожая на ту, у которой Маша одно время регулярно покупала семечки.

Тот же простодушно-хитроватый прищур, тёмное от загара, — отнюдь не пляжного, — лицо, загрубевшие руки с короткими ногтями, одежда, какую и при Советской власти носили всё больше сельские жители. "Времён Очакова и покоренья Крыма…" — всплыло вдруг в памяти, и Маша невольно улыбнулась. Странная тётка с готовностью заулыбалась в ответ.

Маша почувствовала, что просто повернуться и уйти — невозможно. Ну не может она так поступить с этой несчастной женщиной неопределённого возраста и определённо — тяжёлой жизни. Ведь вот эту въевшуюся под ногти — нет, не грязь — землю, узловатые артритные суставы пальцев и железные зубы — не то два, не то три только в поле видимости — их же не подделаешь.

Если она сейчас же выйдет, тётка решит, что напугала посетительницу одним своим видом, что эта чистенькая, красиво одетая, благополучная девушка, какой Маша должна выглядеть со стороны, просто презирает таких, как она, брезгует ими. А это же неправда!

— Проходи, проходи, дочка! Садись! Устала, небось, мотаться на каблучищах-то? — напевно и радостно заголосила тётка.

Маша робко двинулась к стулу, продолжая озираться по сторонам, хотя смотреть, в общем-то, было просто не на что. Совершенно голые местами облупившиеся оштукатуренные стены, самый простой, да к тому же изрядно вытертый, линолеум на полу. И больше — ничего. Наверное, денег только на дверь и вывеску хватило.

И, между прочим, ни одной двери, кроме входной, не видно; а свет-то откуда — окон же нет, и потолок голый… Маша осторожно опустилась на стул и хотела было осмотреть потолок повнимательнее. Всё-таки источник света должен быть где-то там, наверное, она его просто не заметила. Но гостеприимная тётка, так и лучащаяся радушием, отвлекла её.

— Меня тётя Таиса зовут, — радостно сообщила обитательница "кабинета". — А тебя-то как звать, дочка?

После секундного замешательства Маша всё-таки решила ответить. Это же не паспортные данные. Врать не хотелось, да и зачем?

— Маша, — представилась она, всё же с некоторой неохотой.

— Какое имя-то хорошее! — пуще прежнего обрадовалась тётка. — Машенька!

Тень недовольства скользнула по лицу девушки. Это уже перебор. Обращение на "ты" она стерпела, честно говоря, оно её даже не покоробило, но эта чрезмерная медовость вдруг разом показалась Маше неприятной. Сейчас про жизнь начнёт расспрашивать… Одной рукой по голове гладить, а другой — в кармане шарить. Противно.

— Уважаемая Мария, мы рады приветствовать вас в нашем салоне!

Услышав хорошо поставленный голос, смутно напомнивший какую-то ведущую на телевидении, Маша сильно вздрогнула и уставилась на "тётю Таису" во все глаза. Эти интонации: заученная любезность, немного официальности, щепотка искренней доброжелательности — просто не могли принадлежать Машиной собеседнице.

А впрочем… это, наверное, издалека Маше показалось, что загар у неё не пляжный, а огородный, и руки неухоженные. Красивый ровный загар, неброский макияж, ногти короткие, но руки в порядке, и никакой земли под ногтями. Одежда — вполне современная и, кажется, дорогая, с использованием фольклорных мотивов — они нынче в моде.

Галлюцинации у меня, что ли? — недоуменно подумала Маша и слегка тряхнула головой. — Или у них тут освещение такое… странное, — она снова вознамерилась присмотреться к потолку, но ухоженная любезная дама, сидящая напротив, опять отвлекла её.

— Вы, должно быть, думаете, что мы здесь занимаемся обманом, мошенничеством, обираем наивных людей? — доверительно спросила бывшая "тётя Таиса".

Маша нахмурилась и попыталась сосредоточиться.

— Простите, как к вам обращаться? — спросила она, питая какие-то неопределённые надежды на разделение или же, напротив, совмещение двух непохожих образов своей собеседницы.

— Таисия Петровна, если вам так удобнее, — лучезарно улыбнулась дама.

— Вы, наверное, недавно открылись? — Маша демонстративно окинула взглядом облупленные стены и осторожно потрогала не внушающий ни малейшего доверия поцарапанный стол. Такому доверься — мигом заноз насажаешь.

— Ну что вы! Мы уже тыщщу лет здесь работаем, — это было сказано уже в третьей манере, как бы промежуточной между тётей Таисой и Таисией Петровной.

Оно и видно, — подумала Маша. — Пора бы уже и ремонт сделать. Но вслух сказала другое:

— Извините, но мне нужно идти. Автобус…

— Автобус без вас не уйдёт, — отрезала дама безапелляционным тоном.

И этот тон, и даже голос живо напомнили Маше её классную руководительницу, перед которой трепетали не только ученики, вплоть до самых отъявленных, но и учителя.

Девушка подобралась, глаза её снова расширились, а уровень неподдельного интереса, с которым она рассматривала сидящую напротив женщину, подскочил до предельно возможного.

А та как будто и впрямь снова изменилась: стала как-то суше, строже, решительней — и не только по поведению, но и по виду!

Да что же это за хамелеон такой?! Маша хотела встать, но ощутила вдруг, что стул не отпускает её! Держит, как будто она ремнём к нему пристёгнута! Маша рванулась, но накатившая дурнота накрыла её и заставила остаться на месте.

В следующий миг вспугнутый паникой здравый смысл вернулся в свои владения и сообщил Маше, что она, должно быть, чем-нибудь за что-нибудь зацепилась — только и всего. Стул не может никого держать — он предмет неодушевлённый.

Может, ремень сумочки… Девушка начала было ощупывать длинный ремешок, но странная многоликая собеседница в очередной раз отвлекла её.

— Такой случай может выпасть лишь однажды. Нам не нужны ваши деньги, имущество, квартира; не интересуют ваши паспортные данные, — на этот раз голос звучал совершенно ровно.

Он был почти лишён какой бы то ни было интонации и казался мёртвым, механическим, но именно это поразило Машу больше, чем все прежние метаморфозы.

— Эта встреча — единственная. Больше мы не увидимся, даже если вы очень этого захотите, — продолжала вещать Таисия Петровна, при этом лицо её оставалось неподвижным, похожим на маску, лишь губы слегка шевелились, а потухший, лишённый всякого выражения взгляд был устремлён в одну точку, расположенную где-то над Машиным затылком.

— Вам выпал редчайший шанс вступить в Игру. Всё что для этого нужно — взять игровой модуль в руки и бросить его — в любом направлении.

На столе перед Машей возник игральный кубик — такой был у неё в детстве, он прилагался к какой-то настольной игре. Нет, кубик не материализовался из воздуха, Таисия Петровна достала его откуда-то из-под стола.

Но движение её руки было настолько молниеносным, что казалось — кубик просто появился, сам по себе.

Глава 3. Искушение

В следующий момент Маша поняла, что этот кубик заметно отличается от того, что был у неё в детстве, причём — в лучшую сторону. Во-первых, он был крупнее; во-вторых, его гладкие серо-жемчужные, отливающие перламутром бока с яркими чёрными точками так и манили; а в третьих…

Нет, Маша не знала, что там в-третьих, да и нужно ли это знать… и к чему вообще все эти её размышления, глупые, ничего не объясняющие и ничему не помогающие мысли, когда… вот! Вот — он лежит перед ней — такой прекрасный — на грубом столе. Совершенно неподходящее место для такой красоты!

Рука сама потянулась вперёд, кажется даже пальцы чуть подрагивали от нетерпения, от желания прикоснуться, ощутить, наконец, каков этот чудесный предмет на ощупь, на вес, как ляжет он в ладонь.

Но в последний момент Маша всё-таки остановилась.

Она уже не помнила в этот миг, зачем и почему пыталась бороться со своими желаниями, но ещё боролась. Внутри тревожно билась какая-то неоформленная, не облечённая в слова мысль; метались, сжимая сердце, нехорошие предчувствия. Маша до боли стиснула одной рукой другую и с усилием оторвала взгляд от кубика.

На застывших губах многоликой Машиной собеседницы медленно проступала недобрая улыбка.

— Вы совершенно правы, — произнесла она.

На этот раз интонация была хоть и уверенной, но мягкой, обволакивающей, с вкрадчивыми нотками.

— Прежде чем взять игровой модуль в руки, следует подумать. Ведь пути назад уже не будет. А с другой стороны: для чего он вам — этот путь назад? Куда и к кому вам возвращаться? У вас ведь ничего нет. Ничего стоящего, ничего такого, за что стоило бы держаться, чем стоило бы дорожить. Ничего и… никого. Не так ли?

Машу затрясло. Каждое услышанное слово проникало глубоко — в мозг, в сердце, отпечатывалось там, как тавро, и рвало что-то… с болью разрывало какие-то неведомые, но важные нити.

Что и с чем они связывали? Зачем были нужны? Маша не знала. Но без них становилось пусто, темно, страшно. Словно в невесомой ткани души образовалась дыра.

Зашить бы её, залатать скорее, пока не расползлась, но сил не осталось не только на внешнее — физическое, но и на малейшее внутреннее движение.

Оцепенение, апатия, подкреплённые застарелым недовольством — своей жизнью, окружающими людьми, самой собой, всем миром, наконец! — навалились, подмяли под себя. Оставалось только слушать негромкий вкрадчивый голос Таисии Петровны, а другим — внутренним слухом — улавливать, как с тихим печальным звоном рвутся, рвутся ниточки…

— Вы же недовольны своей жизнью, Мария? Недовольны. Можете не отрицать. Иначе вы не оказались бы здесь. Вы уверены, что заслуживаете большего, лучшего. И я уверена, что так оно и есть. Вопрос в том, готовы ли вы сделать хотя бы один шаг, чтобы изменить свою жизнь, изменить себя, изменить — всё!

Вероятно, вы думаете, что делали в своей жизни множество подобных шагов, но ни один из них не принёс ожидаемого результата… А всё дело в том, что это и не шаги вовсе. Вы просто плывёте по течению: день за днём, год за годом плывёте по течению — не реки даже, а того жалкого ручейка, который некоторые громко именуют судьбой.

Грести против течения бесполезно. Если вы пытались или ещё попытаетесь, то убедитесь в этом. Течение всегда сильнее, оно не устаёт, не останавливается. Так что… остаётся только плыть. Из неизвестного истока… к предрешённому исходу.

Вы ничего не решаете, от вас ничего не зависит. Всё, что вы можете, — лишь беспомощно трепыхаться и, иной раз, биться о берега, о коряги, иногда — вязнуть в тине на заболоченных участках и барахтаться, барахтаться… Нелепо барахтаться, воображая, что это что-то изменит.

— Зачем… — с трудом прошептала Маша онемевшими губами. — Зачем вы мне всё это говорите? — она понимала, что эта пугающая многоликая женщина просто издевается над ней или, и того хуже, охмуряет и заманивает в какую-то чудовищную ловушку.

Надо встать и уйти. Просто встать и уйти. Не возражать, ни о чём не спрашивать и ничего не слушать — прекратить этот безумный разговор.

Но всё тело налилось тяжестью и словно приросло к стулу. И мысли были такими же тяжёлыми, неповоротливыми… и чувства… Только быстро-быстро билось, вздрагивало, трепетало что-то совсем невесомое, та эфемерная часть Машиного существа, в которой от ядовитых слов рвались тонкие ниточки… Душа?..

— Я говорю вам всё это вовсе не для того, чтобы обидеть или причинить боль. Да и что тут обидного? Так живут все. Или… почти все. Вам же выпал шанс полностью изменить свою жизнь. Причём, не произвольным образом, с непредсказуемым результатом, а так, как вы сами захотите.

— И что же для этого нужно сделать? — Маша хотела, чтобы её вопрос прозвучал иронично, но с отвращением поняла, что вышло скорее жалобно и просительно.

— Я уже сказала. Вы должны взять игровой модуль и бросить его в любом направлении. Это будет означать, что вы вступаете в Игру и делаете первый ход. Наверняка у вас в детстве была подобная игрушка: каждый бросок символизирует ваше продвижение по игровому полю. В результате, вы достигнете края поля и превратитесь…

— И превращусь?.. — Маше всё-таки удалось иронично изогнуть бровь.

Вообще, она начала всерьёз подозревать, что всё происходящее ей снится. Театр абсурда какой-то. Такое только во сне и может быть.

— Вы превратитесь, — невозмутимо подхватила Таисия Петровна, — или станете — как вам больше нравится — кем угодно. Кем захотите. Не существует абсолютно никаких ограничений. Самой популярной актрисой, женой миллиардера, — застывшего лица Машиной собеседницы коснулась тень усмешки, — или — самим миллиардером. Повторяю — кем угодно. Вам стоит только захотеть, — последнее слово было произнесено с особым нажимом.

— Это невозможно, — Маша хотела говорить твёрдо, решительно, но получалось жалко, еле слышно, точно как во сне, когда хочешь закричать, а выходит лишь никому неслышное шипение или задушенный хрип. — Это всё… какой-то бред.

Таисия Петровна равнодушно пожала плечами. Её лицо, оставаясь всё таким же неподвижным, как-то отодвинулось, отдалилось, словно расстояние между ними увеличилось, и выглядело теперь ещё более безучастным.

— Ваше право — не верить. Ваше право — отказаться. Идите на свой автобус, собирайте вещи этого вашего… Антона. Хотя я и не понимаю, зачем вам это нужно. Через пару недель, самое большее — месяц, вы подцепите или вас подцепит другой — такой же. Только с ним придётся начинать всё сначала, чтобы прийти ровно к тому же, что вы имеете сегодня. Но это ваше дело. Вы думаете, я буду вас уговаривать? Мне всё равно. Хотите продолжать плыть по течению — плывите. От Антона — к Игорю, от одной скучной работы до другой, от зарплаты до аванса, из одного серого и бессмысленного дня — в следующий. И так — до известного исхода — до смерти. Плывите…

— Постойте, — Маша вцепилась в ремень сумочки, пытаясь сбросить тягостный морок.

Мысли путались, веки налились свинцом, полуприкрытые Машины глаза ясно и чётко видели только одно — притягательный перламутрово мерцающий кубик, лежащий перед ней на столе. И лишь где-то далеко-далеко-о маячило равнодушное лицо Таисии Петровны, и оттуда же — издалека — доносился её голос — тоже равнодушный.

Маша и не заметила, когда он успел утратить и мягкость, и вкрадчивость, и напор. Но именно эта равнодушно-отстранённая, немного усталая интонация заставила Машу активнее вступить в диалог и почти позабыть о своих страхах, о намерении немедленно, — как только хватит сил подняться! — уйти отсюда.

Глава 4. Правила

— Постойте, — повторила Маша, силясь собрать разбегающиеся мысли. — Допустим, я возьму этот… модуль и брошу, а дальше что?

— Начнётся первый раунд Игры.

— Но в чём она заключается — эта ваша игра? — требовательно спросила Маша.

Оцепенение понемногу отпускало её, а Таисия Петровна, напротив, отвечала всё более устало, словно через силу.

— А вот этого я вам не могу сказать. Такова суть Игры. Вы и не должны знать, что вас ждёт. Но это и неважно.

— Как это — неважно?! — возмутилась Маша. — А правила?! И вообще… это, наверное, какая-нибудь охота на людей, да? Богатые тоже плачут, да? От скуки. И платят вам, чтобы заманивать…

— Маша, Маша… — Таисия Петровна чуть слышно вздохнула и покачала головой. — Если уж на то пошло, вы сами-то подумайте: долго ли им на вас охотиться, богатым-то? Три минуты? Или, может быть, целых полчаса? Но это если вас предупредить, да и то вряд ли. И зачем им это? Может, кто-то и оценил бы подобное развлечение, но тогда жертву нужно напугать, иначе — где азарт? В чём смысл?

— А в чём смысл того, что вы мне предлагаете? — прищурилась Маша. — Я пока никакого смысла не вижу!

— Вы просто не хотите, — устало перебила её собеседница, — зря только время отнимаете.

— Как это не хочу?! Я хочу! Но в том, что вы мне предлагаете, смысл невозможно увидеть при всём желании.

— Вы его не там ищете, дорогая моя, — снисходительно ответила женщина. — Неужели вы до сих пор не поняли, что вам предлагается нечто особенное — волшебное, магическое, иррациональное — называйте, как хотите. А вы подходите к нему с рациональными мерками. Вы не верите в магию? Прекрасно. Значит, никакой такой Игры не существует, и когда вы бросите модуль — ничего не произойдёт. Что вы теряете в этом случае, драгоценная моя Мария Михайловна?

— Откуда вы знаете?.. — прошептала Маша.

— Что именно? Я много чего знаю.

— Моё отчество. И раньше — вы сказали про Антона. Откуда? Вы что, следили за мной?!

— Ох, уморили! — Таисия Петровна рассмеялась. — Может, вы наследница Онасиса? По боковой линии.

— Можно подумать, что все, кроме наследниц Онасиса, могут чувствовать себя в полной безопасности, а мошенники и бандиты, меньше чем за миллион долларов, и пальцем не шевельнут, — съязвила Маша. — За квартиру, например, и убить могут. И проследить не поленятся.

— Ну да, ну да… — покивала Машина визави. — Вот только никак они — мошенники и бандиты, то есть, — не могли знать, что вы в наш салончик-то зайдёте. Приглашение на собеседование подстроить, конечно, можно было… — Таисия Петровна делано задумалась, словно просчитывая варианты. — Ну а дальше что? Сели бы вы в свой автобус, Машенька, да и всё. Или мы и движению общественного транспорта сумели воспрепятствовать, в надежде на ваше случайное посещение? И, между прочим, о том, что именно сегодня вы вознамерились выставить за порог вашего… кхм… возлюбленного, вряд ли догадывается даже он. Что же касается вашего отчества, то в данном случае эта часть вашего имени не вполне соответствует определению. Оно ведь вам не от отца, а от деда досталось.

Упоминание о любимом деде, только на полгода пережившем свою дочь — Машину маму, ненадолго всколыхнуло совсем было угасшую волю.

— Я поняла! — вскинулась Маша. — Это гипноз! Зашла-то я сюда случайно, а уж тут вы всё из меня и вытянули!

— Зачем? — резко спросила Таисия Петровна, разом сбив Машин настрой. — Ну, допустим, вы правы. Но ответьте — не мне, а сами себе — зачем? Чтобы вы нам квартиру отписали? Чтобы в рабство вас продать? Так к чему сложности-то такие? Сейчас сюда вошли бы два дюжих, но отнюдь не добрых молодца, и без всякого гипноза добились бы от красной девицы чего угодно и куда угодно потом бы отправили — хоть в бордель, хоть на подпольную фабрику. А можно и совместить — работа в две смены, так сказать. Вы ведь очень хорошо шьёте? Это и без гипноза — по вашему костюмчику видно. Вот только нам эти ваши таланты без надобности, равно как и всё ваше движимое и недвижимое имущество.

— И что же вам нужно? Неужели вы решили помочь мне бескорыстно? по доброте душевной? — с иронией спросила Маша.

— Значит, так. Сейчас я расскажу всё, что вам положено знать, и после этого вы примете решение. А продолжать этот бессмысленный диалог у меня нет ни времени, ни желания, — отрезала Таисия Петровна.

Маша хотела сказать, что и у неё нет такого желания и времени тоже нет, хотела уйти. Но почему-то ничего не сказала… и не ушла.

— Можете верить или не верить. Ни в чём вас убеждать я не собираюсь. А уж менее всего — в чьём бы то ни было бескорыстии и доброте душевной. Да будет вам известно: их просто не существует в природе. Любое разумное существо всегда действует исходя из своих интересов. Всегда. Но стороннему наблюдателю чужие мотивы не всегда известны и понятны, вот и всё. Однако иногда происходит совпадение интересов, и это как раз наш случай.

Если богатому человеку хочется прослыть щедрым или повысить при помощи неких пожертвований уровень своего душевного комфорта или, может быть, свою самооценку, потешить тщеславие… прекрасно! Бедняки, которым перепадёт от его щедрот, только выиграют, не так ли?

А теперь представьте себе неких весьма могущественных существ, хотя… в данном случае больше подойдёт слово "сущности", но это не столь важно. Раскрывать своё инкогнито ради удовлетворения вашего любопытства они всё равно не станут. Так вот, вы были в чём-то правы, Мария, когда упомянули о скуке. Они действительно страдают от скуки — при их возможностях это совсем неудивительно. Но убийство и разного рода насилие, которого вы опасаетесь, — всё это так… избито. Поймите, они давным-давно утратили интерес к такому… примитиву.

— Страшно подумать, что же может их развлечь… — пробормотала Маша, ощущая, как по спине бежит холодок.

— И ничего страшного. Их развлекает непредсказуемость хода Игры и реакций каждого нового игрока, а также возможность узнать, какой именно приз вы выберете и… как им распорядитесь. Так что они прямо заинтересованы в вашем выигрыше. Скажу больше: вступив в Игру, проиграть невозможно. Запомните это. Между прочим, вы можете взять модуль сейчас, но саму Игру отложить на неопределённый срок — на один день или на пятьдесят лет — это не имеет значения. Игра начнётся только тогда, когда вы сделаете первый ход.

И мои слова о непредсказуемости Игры не должны вас пугать. Вы в любой момент можете завершить раунд, вновь бросив кубик. Игровой модуль появится в вашей руке по первому желанию. У вас всегда есть возможность сделать следующий ход и, соответственно, оказаться на другом игровом поле. Всего-то и нужно, что продержаться несколько дней. Вы и оглянуться не успеете, как достигнете края поля и… пешка превратится… в кого угодно.

Я понимаю, вам трудно решиться. Быть неудачницей — это не только судьба, но и привычка. С серой жизнью свыкаешься, иначе было бы совсем невыносимо, — Таисия Петровна покачала головой в издевательской пародии на сочувствие.

— А если вдруг появляется шанс на победу, привычка берёт верх… Всё правильно — так спокойнее.

— Но я даже не знаю правил… — пролепетала Маша.

— Вы и не должны их знать. Сориентируетесь в процессе, иначе там и делать нечего, а Игра закончится, не успев начаться. Вы знаете главное: проиграть — невозможно. Неужели вам этого недостаточно? А победитель… Победитель получает всё. И сейчас вам решать, кем быть — победителем или неудачником.

Кстати, ваш автобус подойдёт ровно через две минуты. А следующий будет ещё очень нескоро… Так что, прощайте, Мария Михайловна. Надеюсь, вы не пожалеете о своём решении, — Таисия Петровна холодно улыбнулась и протянула руку к кубику, чтобы забрать его.

Маша подалась вперёд всем телом, рука её метнулась к кубику и зависла над ним.

— А если… если я всё-таки проиграю, что будет тогда? — спросила она.

— Я ведь уже сказала! Ну хорошо… Ставкой в Игре автоматически назначается самое ценное из того, чем вы обладаете на момент начала Игры. Какими ценностями вы располагаете? О своей драгоценной однокомнатной квартирке можете даже не заикаться.

— Жизнь… — неуверенно предположила Маша.

— Именно, — довольно заулыбалась Таисия Петровна.

И в этот миг Маше показалось, что она опасалась получить другой ответ.

— Но беспокоиться не о чем. Уверяю вас, вам просто не позволят проиграть.

Маша резко выдохнула и решительно сжала кубик.

— Просто не позволят… — тихо повторила странная женщина, назвавшаяся Таисией Петровной. На её губах змеилась зловещая усмешка, но Маша на неё не смотрела.

Глава 5. Новая жизнь

Оказавшись на улице, Маша ахнула — автобус действительно уже стоял у остановки. Рысью пересекая улицу, — на галоп не позволяли перейти каблуки! — Маша мысленно прикидывала время. И выходило, что — да, именно через две минуты он и пришёл, как и было предсказано!

Решительно ввинтившись внутрь и едва не пострадав от тут же сомкнувшихся за спиной створок автобусной двери, Маша мысленно фыркнула. Воистину, надо быть пророком или колдуном, чтобы предвидеть настолько непредсказуемую вещь, как прибытие общественного транспорта! Это покруче прогноза погоды будет. И никакое расписание тут не поможет, разве что хрустальный шар!

Маша улыбнулась, но улыбка не получилась ни весёлой, ни ироничной, как обычно, а скорее — усталой, разочарованной. Чувство подъёма, лёгкости, освобождения, охватившее Машу, едва за ней закрылась дверь странного салона, таяло и испарялось, как снежинки под июльским солнцем, — стремительно и безвозвратно.

И причина этого лежала у неё в сумочке. Глупость какая! И зачем только она его взяла. Маша тяжело вздохнула. Она ощущала себя, как человек, провожающий взглядом последний вагон уходящего поезда, на который он опоздал. И теперь, вместо весёлого перестука колёс и беззаботного предвкушения долгожданного отдыха, надо тащить тяжеленный чемодан обратно, оплакивая пропавший билет и испорченный отпуск.

Всего одна минуточка… и всё было бы иначе. Всего одно движение руки… и на душе теперь тяжело и муторно. Оставь она этот "игровой модуль" там — на обшарпанном столе, в этом странном, но явно нехорошем салоне, у непонятной зловещей женщины, которой совершенно не подходит доброе человеческое имя Таисия Петровна, — и сейчас на душе было бы легко и светло. Маша это точно знала.

И ни проваленное собеседование, ни тягостные, изжившие себя отношения с Антоном не помешали бы этой лёгкости, что бы там ни говорила эта… неправильная, ненастоящая, недобрая женщина. А теперь… кубик соединял их.

Маше казалось, что он притаился в её сумочке, как ядовитая змея, и было страшно запускать туда руку. Она автоматически выполняла необходимые действия — на следующей остановке ей пришлось выйти из переполненного автобуса, чтобы выпустить людей; потом — искать, где приткнуться, за что ухватиться; отвечать на такой знакомый вопрос: "девушка, на следующей выходите?"; прислушиваться к бормотанию водителя, объявляющего остановки, по обыкновению, чем дальше — тем неразборчивее.

А в голове всплывали фразы из неприятного разговора.

Зачем она слушала это? Зачем позволила плевать себе в душу? Надо перестать думать об этом, постараться забыть. Глупость, конечно. А ещё умной себя считала! И всё равно — повелась на дешёвый приёмчик. Пока ей навязывали этот несчастный кубик, она ещё сопротивлялась, а как только перестали уговаривать и для виду захотели забрать, — сразу же вцепилась!

Психология… кость ей в пасть! Да, знание психологии, конечно, великая вещь, а среди мошенников попадаются настоящие виртуозы, но всё равно — она повела себя как идиотка! На душе было гадко, казалось, что она выпачкалась в чём-то липком.

Добравшись до дома, Маша сразу же забралась под душ — иногда это помогало восстановить душевное равновесие и избавиться от неприятных впечатлений и мыслей. Но на этот раз почти не помогло. Облегчение было мимолётным, а затем — давящая тяжесть, ощущение выпачканности и всплывающие в памяти фразы из разговора с Таисией Петровной — всё вернулось.

Скоро придёт Антон и придётся выслушивать его обычное нытьё — вечные жалобы на начальника, который, мало того, что сволочь, так ещё и идиот! — и самой отвечать на вопросы, вообще как-то реагировать…

Сама мысль об этом показалась Маше невыносимой. И она решительно принялась собирать Антоновы вещи, радуясь, что теперь ей есть чем занять и руки, и внимание — предметы мужского гардероба обнаруживались в совершенно неожиданных местах. Причём, грязные предметы проявляли особую изобретательность.

Как ни странно, Маша чувствовала, что, если бы не проклятущий кубик, затаившийся в сумочке, то сейчас жизнь казалась бы ей прекрасной и даже обычное нытьё Антона звучало бы как музыка. И когда только, как и почему эта безобидная вещица, казавшаяся столь привлекательной, успела стать для неё "проклятущей"? — лениво удивилась Маша.

Она не знала ответа на этот вопрос и понимала, что разум тут бессилен. Но осознание того, что пресловутый "игровой модуль" тянет её на дно и не даёт всплыть на поверхность, не хуже того камня, что в сказке придавил сестрицу Алёнушку, на горе злополучному братцу Иванушке, он же козлёнок, — было совершенно отчётливым.

Так что к моменту возвращения Антона выражение её лица было настолько "многообещающим", а взгляд настолько тяжёлым, что "вынужденный переселенец" даже не стал ни о чём спрашивать, а молча положил в протянутую Машину ладонь ключи, подхватил спортивную сумку с вещами и пластиковый пакет с разномастными грязными носками и был таков.

Когда за ним захлопнулась дверь, Маша положила ключи на тумбочку, поморщившись от неприятного звука, и поплелась в комнату, где и свернулась клубком в любимом кресле. Кругом царила чистота и непривычный порядок. Можно было не опасаться, что между сиденьем и подлокотником притаился грязный носок или россыпь крошек. Никто не жалуется на начальство, не включает футбол, не ищет по всей квартире пиво, которое сам же выпил накануне, и не лезет грязными руками в холодильник, так отчего же в сердце бездомным котёнком скребётся сожаление?..

Маша тряхнула головой. Ничего. С ним-то ничего не случится. Ему есть куда идти. А его дорогая мама будет только рада. И пожалеет, и накормит, и в очередной раз объяснит своему сокровищу, что "эта Машка" ему не пара. И уж теперь они точно придут к полному согласию и взаимопониманию по этому вопросу.

Маша не без злорадства представила, как её несостоявшаяся свекровь суёт доверчивый нос в пакет с грязными носками… Если, конечно, Антон не выбросит его по дороге. Но это вряд ли. Ничего! Пусть спасибо скажет, что она, Маша, не свалила всё — чистое и грязное — в одну кучу, ведь именно так поступил бы её бесценный сыночек, если бы собирался сам.

Надо бы лечь… Спать пора, завтра на работу. Но Маша была уверена, что не заснёт. Так и будет ворочаться и без конца прокручивать в голове этот тошнотворный разговор. Возражать, спорить, хотя зачем это всё теперь? Да и не спорить надо было, а просто уйти.

Маша вышла в прихожую, посмотрела на сумочку, так и лежавшую на тумбочке у зеркала, где она бросила её, когда пришла. Взяла в руки, нерешительно открыла, робко заглянула внутрь.

Кубик сразу бросался в глаза — не завалился ведь куда-нибудь, как обычно бывает с нужными вещами! — с досадой подумала Маша. Лежит… Красуется…

Действительно — хорош. В свете лампы мерцает загадочно-заманчиво, подмигивает чёрными пятнышками, что твоя божья коровка.

Маша захлопнула сумочку — металлически клацнула кнопка-магнит — и положила на прежнее место. Промелькнувшее воспоминание о божьей коровке было связано с деревней, с каникулами, а они, в свою очередь, были связаны с дедушкой.

— Дедуля, милый… — прошептала Маша, крепко зажмурившись, чтобы набежавшие слёзы не застилали глаза. — Как плохо-то без тебя…

Да, сейчас бы рассказать ему всё — он бы понял. Поругал бы, конечно, за дурость. Но понял бы. Даже то, чего она сама не понимает. И дал бы совет. И этот совет был бы самым правильным, верным, мудрым.

Дед вообще был очень мудрым. Жаль, что она это поздно поняла.

Глава 6. Дед

В детстве Маша побаивалась деда. По сравнению с мамой — ласковой, открытой, говорливой — что на уме, то и на языке, — дед казался суровым, загадочным и оттого немного пугающим.

Он был молчуном, но зато каждое произнесённое им слово попадало точно в цель, а это… не всегда бывает приятно. В детстве Маше казалось, что дед видит её насквозь. Сейчас-то она понимала — там и видеть-то было нечего. Стоило только посмотреть повнимательнее — и всё как на ладони. А смотреть дед умел. У неё, у Маши, вечно всё на лице было написано!

Мама, задав вопрос, продолжала хлопотать по хозяйству и ответ воспринимала ушами; а дед… кто его знает чем. Но обманывать его можно было даже и не пытаться. Маша и не пыталась.

Мама очень много работала, и мысли у неё всё время крутились и вертелись, как белки в колесе: что ещё надо сделать, что нужно купить дочери, чем накормить, где подработать. И вопросы лились потоком: поела ли, сделала ли уроки, куда пошла, с кем, зачем, когда придёт… И на это множество вопросов мать часто получала поверхностные ответы-отговорки, даже и не всегда правдивые, хотя вообще-то вруньей Маша не была.

Многие её подружки и одноклассницы врали родителям часто и со вкусом, о чём с удовольствием рассказывали друг другу, хвастались, делились опытом. Машу это всегда коробило. Но иной раз она и сама принимала этот опыт на вооружение, хотя на душе в таких случаях всегда было неприятно, неспокойно.

А попробуй матери сказать, что идёшь на свидание или собираешься весело провести время в компании. Ей же тогда нужно: состав компании поимённо и на каждого характеристику плюс подробный план "увеселительных мероприятий" с точными адресами-телефонами, по часам и минутам!

Ну а свидание — отдельная песня… Потенциального ухажёра следует изучить с лупой и микроскопом, а заодно и просветить рентгеном, затребовать справку о состоянии здоровья и ознакомиться с биографией всех его родичей до десятого колена!

А дед… совсем другое дело. Если он задавал вопрос, то отвечать на него приходилось предельно честно, порой, выдавая даже то, о чём сама до того не подозревала. Как ему это удавалось?

Его взгляды, внимательные, спокойные; его советы и мысли вслух — редкие, весомые, бесценные. Они опускались на дно души, в которую с такой лёгкостью заглядывал дед через глаза-зеркала, лежали там, тихо, незаметно, чтобы в трудную минуту оказаться точкой опоры, как было уже не раз.

Вот и сейчас воспоминание о нём вместе со слезами принесло облегчение, но не только. Маша чувствовала, как внутри рождается понимание, словно она вновь стоит под мудрым и добрым взглядом, проникающим до глубины души.

Она вернулась в комнату, посмотрела на запертый ящик стола, полезла в немудрёный тайник за ключом. Дрожащими руками не сразу попала в замочек и словно въяве услышала знакомый тихий вздох.

"Эх, Маша… что ж ты натворила, глупая…" Родной глуховатый голос.

Маша даже не испугалась, не стала размышлять начались ли у неё глюки или ещё что. Почему-то сейчас это было неважно. Она точно знала — дед именно это сказал бы ей, если бы мог. А может, и в самом деле сказал.

Маша хлюпнула носом, тыльной стороной ладони смахнула вновь набежавшие слёзы, открыла наконец ящик, достала и бережно развернула всё, что осталось от деда — на память. Ордена и медали отложила в сторонку.

Осторожно, стараясь касаться только боковых срезов доски, взяла в руки её — самую большую дедову ценность — Владимирскую икону Божией Матери. Она ему досталась от тётки, умершей года через два после войны. И дед, тогда ещё молодой, ветеран войны и передовик труда, повесил её в "красный угол", где она и провисела до его смерти.

О вере дед говорил очень мало и никогда не пытался Машу в этом плане "воспитывать", но всё им сказанное не просто запоминалось, а… прорастало в душе и сердце.

Однажды, в ответ на какой-то вопрос Маши, дед сказал:

— На войну-то я ушёл атеистом, как положено. Да только… никто ещё не вернулся с войны таким же, каким на неё ушёл.

Маша пыталась расспрашивать дальше, но дед посмотрел долгим взглядом в окно и промолвил только:

— Не могу я этого объяснить, но знаю — есть над нами Бог. У каждого к Нему своя дорога, и другого человека по ней не проведёшь…

— А как же Бог войну допустил, если Он добрый? — упрямо насупившись, спросила Маша.

Ей было немного боязно задавать этот вопрос. Вдруг дед рассердится. Он никогда не ругался и не наказывал внучку, но его суровый взгляд и горький вздох, после которых он замолкал, словно забывая о Машином существовании, были для неё худшим из наказаний. За каких-нибудь полчаса она успевала тысячу раз пожалеть о своём проступке и примерно столько же раз дать себе слово никогда больше так не делать. Устных признаний вины и обещаний дед не требовал и не ждал.

Казалось, он прекрасно слышал каждую Машину мысль, точно знал, когда её внутренняя "работа над ошибками" подходила к концу и не позволял ей выродиться в тоску и обиду из-за чрезмерности наказания, а обращался к внучке с каким-нибудь вопросом или предлагал сделать что-нибудь вместе, или даже начинал рассказывать что-то интересное или смешное. Несмотря на молчаливый и замкнутый нрав, дед был отличным рассказчиком. А Маша чувствовала себя совершенно счастливой, даже если ей была предложена не занимательная история, а совместная прополка грядок или чистка картошки, к примеру.

Тогда же, в ответ на Машин вопрос, как Бог допустил войну, дед не рассердился. Он снова посмотрел в окно, подумал немного, видимо, подбирая слова.

— Война — дело человеческое, не Божие. Запомни, Мария, свобода нам дадена. Сами решаем, как нам жить. А Бог… Он ждёт… — дед замолчал.

Маша тоже подождала, но её терпение от Божьего отличалось, как небо от земли, и через несколько секунд она не выдержала, спросила:

— Чего же Он ждёт, дедушка?

— А когда поумнеем. Когда поймём, как жить надо.

— А как надо? — спросила Маша робко.

Она ведь и сама знала, что надо хорошо учиться, помогать маме и деду, слушаться… ну и тому подобное. Но всё-таки спросила. Ждала чего-то… особенного.

— А надо, — сказал дед, — для других жить, не для себя.

Маша задумалась. Она тогда не совсем поняла смысл этих слов, но больше ни о чём спрашивать не стала. Ей нравилось, что дед говорит с ней вот так — серьёзно, обдумывая свои слова, как со взрослым человеком, многое способным понять; не старается всё разъяснить, как маленькой. Она не хотела его разочаровывать и нарушать ту густую, плотную тишину — общую, одну на двоих, — наполненную мыслями и стремлением понять саму суть жизни. Маше нравилось самостоятельно разгадывать дедову "загадку".

Они сидели рядом и думали о жизни…

Целых минуты три, пока что-то не отвлекло Машино внимание, теперь уж она не помнила — что. Да и разговор тот вроде бы забыла. А теперь вот вспомнила.

— Ох, и долго же Ему ждать, дедушка, — прошептала нынешняя, уже взрослая Маша, продолжая тот давний разговор.

— А Он терпеливый, — показалось ей, ответил дед.

Глава 7. Икона

Маша бережно повесила икону на стену — туда, где висела она раньше, — первые полгода после смерти деда.

А потом… посиделки с "девчонками", хоть и не частые, зато со вкусом — с пивом или вином, с полупьяными разговорами о жизни, непробудно тоскливыми, оставляющими после себя похмельную тяжесть похуже спиртного — его-то Маша выпивала совсем немного. Смешанные праздники с "мальчиками"… Даже замужние подружки со своей жилплощадью норовили напроситься к ней в гости, а уж о тех, что жили с родителями, и говорить нечего.

И каждый раз Маша ощущала мучительный диссонанс между тем подобием интересной и насыщенной жизни, подобием радости и веселья, которое они все пытались воспроизвести в комнате, — и настоящей живой жизнью, что смотрела на них бесконечно печальными глазами Богоматери через окно-икону.

Дед говорил: "Через телевизор — ты смотришь, можешь и хорошее что увидеть, но тебя оттуда не видит никто. А через икону — на тебя смотрят. Видят, понимают, жалеют. А видишь ли ты — от тебя зависит."

Тогда Маша не вполне его понимала. Зато потом, уже после его ухода, не столько поняла, сколько ощутила его правоту. Да ей и самой были не по душе эти посиделки и праздники, и Маша потихоньку старалась свести их на нет, несмотря на ожесточённое сопротивление подруг. Им, конечно, не хотелось терять такое удобное место и нравилось считать Машину квартиру неким общим клубом, куда всегда можно забежать после работы или в выходные.

Откровенно ругаться с ними Маше не хотелось, намёки они понимали плохо, а если понимали — обижались. Но Маша по натуре была достаточно твёрдой, хотя твёрдость эту обычно проявляла не сразу. Сила сопротивления копилась у неё внутри постепенно, но неуклонно. И посиделки с винцом медленно, но верно, становились реже, да и количество выпитого на них уменьшалось.

"Скучная ты стала, Машка!" — обиженно бросали подруги, но за твёрдость уважали. Теми, кто легко поддаётся влиянию, без зазрения совести пользуются, да ещё и презирают.

У Маши был такой пример перед глазами: её одноклассница, лишившись родителей и оставшись единоличной обладательницей двухкомнатной квартиры, позволила своим "друзьям-подругам" превратить её чуть ли не в притон, и сама спилась совершенно. Те же, кто с энтузиазмом приобщал её к "прелестям жизни" и устраивал попойки, где спиртное, чаще всего купленное на деньги хозяйки, исчезало ящиками, теперь брезгливо отворачиваются при встрече.

Так что цену подобной дружбе Маша прекрасно знала, но разогнать всех и остаться совсем одной… Нет, не решалась.

Икону же сняла после того, как одна из подружек, взглянув на неё с нехорошим прищуром, протянула:

— Дорогая, наверное…

— Да какая там дорогая, — как можно легкомысленнее взмахнула рукой Маша. — Скажешь тоже.

— А ты бы отнесла вон — в антикварную лавку, оценила. Интересно же.

Интересно ей, — зло подумала Маша. — Любознательная какая… А вслух сказала:

— Только время зря терять.

На самом деле она понятия не имела, сколько может стоить икона. Сто рублей или сто тысяч. Маша не рассталась бы с ней ни за какие деньги. Для неё икона была бесценна.

Ту подружку она через некоторое время снова позвала к себе и убедилась, что она заметила — стена опустела.

— Послушалась я твоего совета, — демонстративно вздохнула Маша. — Зря ходила. За неё и триста рублей со скрипом дают. Курам на смех.

— Врут небось! — вскинулась гостья. — Хотят задаром получить, задорого продать!

— Не хотят, в том-то и дело. Я ушла — никто и рубля не накинул. Везде тебе миллионы мерещатся.

— А чего ж назад не повесила?

— Она в интерьер не вписывается, — усмехнулась Маша. — Её одна мамина подруга у меня просила, ещё когда дед умер. Я ей и отдала.

В ответ раздалось полувозмущённое-полунедоверчивое фырканье.

— Лучше бы хоть триста рублей взяла.

Маша вообще-то считала себя воспитанной девушкой, да и характер у неё был спокойный. Шумных выяснений отношений, ссор и скандалов она не выносила, но если было нужно, могла и зубы показать.

— Ну конечно, — с готовностью согласилась Маша, — и на эти деньги угостила бы тебя не простым печеньем, а вкусным тортиком, да? Или бутылочку винца купила, как ты любишь.

Гостья кивнула, введённая в заблуждение спокойным Машиным тоном. Правда, подняв глаза от чашки с чаем, она насторожилась: выражение лица хозяйки было пугающим — губы искривила недобрая усмешка, в глазах плескалась откровенная ярость.

— А вот тебя-то я как раз и забыла спросить! — петардой взвилась Маша. — Ты же мне лучший друг! Всегда придёшь на помощь… — если что-нибудь съесть или выпить надо. Или, если по выходным и вечерам горбатясь, подработаю тысчонку-другую — так ты тут как тут! В долг просить. Только отдать забываешь, видно, о фигуре моей заботишься. Конечно, с такими друзьями жиром не заплывёшь! А та мамина подруга, между прочим, со мной в деревню ездила, помогала деда хоронить! Свои сбережения потратила. Я отдать постепенно хотела, а она ни копейки не взяла!

— Да я… да что… да ты что! Я же о тебе… — прозаикалась гостья, никак не ожидавшая подобного взрыва от всегда спокойной Маши.

— Конечно! — с готовностью согласилась хозяйка, вставая из-за стола, подходя к двери и демонстративно открывая её. — Только обо мне и думаешь — ночей не спишь. А ты бы лучше о сыне своём подумала, который с больной бабкой сидит, пока ты по подружкам бегаешь. Сидит с ней в четырёх стенах, она его даже погулять вывести не может! И кто там за кем присматривает — это ещё вопрос!

— Своего заведи — за ним и следи! — огрызнулись уже с лестницы.

— Ребёнок — не собака, чтобы его заводить, — негромко сказала Маша.

А был бы у меня такой муж, как твой, — думала она, закрывая дверь, — я бы обязательно родила. Может, и не одного.

С тех пор она и скрывала икону в запертом ящике стола. Не все, кто приходит к ней, бескорыстны и порядочны. А стоит ли впускать в свой дом и в свою личную жизнь людей, чья порядочность вызывает большие сомнения? Наверное, не стоит. А где других взять? И где гарантии, что не обманешься?

В глубине души Маша знала ответ: нет никаких гарантий и быть не может, но вот этих случайных людей, которые ничего не дают "ни уму ни сердцу", как говорила мама, надо держать на расстоянии. Они не нужны ей. А она им — если и нужна, то совсем-совсем не для того, ради чего стоит тратить время и силы. Совсем не это подразумевал дед, когда говорил о жизни для других.

Маше вспомнилась дальняя родственница деда — троюродная внучатая племянница, что ли? Или даже ещё сложнее, которой он завещал свой дом. Маше дед сообщил об этом за несколько месяцев до своей смерти. Тогда она впервые увидела, как он нервничает, волнуясь о том, что его не так поймут или не поймут вовсе. Что она, Маша, его не поймёт, что обидится.

— Понимаешь, намаялась она, — говорил он, по обыкновению глядя в окно, но не задумчиво, как всегда, а тревожно, так что Маше во время того разговора то и дело хотелось самой выглянуть — что ж там происходит такое?

Но за окном всё было спокойно. Тревожно было у деда на душе, ведь он сдавал один из самых важных экзаменов в своей долгой жизни: сумел ли вырастить из внучки человека? Несмотря на то что видел её только в каникулы, вопреки всем "подружкам", невзирая на современную "мораль", гласящую: "если ты такой умный, то почему не богатый?"

Сумел?.. Он словно хотел разглядеть ответ в ветках старой рябины, в зарослях сирени.

— Двое мальчишек у неё от разных мужей, и ни один отцом для них не стал. Приткнуться ей некуда. У тебя-то квартира есть… А она мыкается… Сейчас со вторым мужем, пьёт он, понимаешь… Уйти она хочет, да некуда. В родительской квартире брат с семьёй живёт. Она хоть права и имеет, но жизни ей там не дадут — уже пробовала. Маришка нескандальная, тихая, и ребята у неё хорошие. Им бы пожить в покое…

— Да ты что, дед? — "отмерла" Маша. — Чего ты, словно оправдываешься. Конечно, пусть живут. И завещание — я всё понимаю, чего ты?

Он выдохнул облегчённо, и Маше даже показалось, что глаза у него заблестели подозрительным влажным блеском, но дед снова перевёл взгляд на окно. Выражение лица у него было умиротворённым, и казалось, что теперь он делится с рябиной и сиренью своей радостью, как до того делился тревогой.

Маришка вскоре переехала к деду и оказалась именно такой, как он и говорил — тихой и работящей. Да, дед умел разбираться в людях, и Маша нарадоваться не могла, видя какой заботой и вниманием он окружён и сколько радости дарит ему общение с мальчишками.

Сама Маша могла только навещать его в выходные. Она привозила продукты, убиралась, но этого было мало, а переехать к ней, в город, дед отказался категорически. С появлением Маришки Маша по-прежнему возила продукты и лекарства для деда, но ни уборки, ни готовки больше не требовалось. Её встречали как дорогого гостя, тащили за уже накрытый стол. И когда деда не стало, Маша какое-то время продолжала приезжать, привозила игрушки, фрукты, книжки, конфеты, покупала и кое-что из одежды для мальчишек.

Маришка давно нашла работу, благо дом стоял не в глухой деревне — рядом посёлок городского типа, но, конечно, жили они более чем скромно. Маша навещала их сначала раз в две недели, потом — реже… и ещё реже. А последние полгода, когда к ней переехал Антон, перестала ездить вовсе.

А ведь они ждали её… и не только из-за подарков и гостинцев… И "тёте Маше", как её называли, хотя степень их родства была настолько отдалённой, что не поддавалась никакому определению, было хорошо с ними.

Там, а не с унылым, вечно всем недовольным Антоном, она чувствовала себя живой, нужной. Счастливой? Да, наверное. Отказывая себе в обновках и корпя над подработками, она по дороге домой забегала то в книжный, то в торговый центр — в отделы игрушек и детской одежды. Вздыхала и хмурилась над ценниками, своей дотошностью доводила продавцов до белого каления, несла домой придирчиво выбранный подарок, представляя, как ему будут рады, — и была счастлива, хоть и не осознавала этого.

Совершенно ясно вспомнилось окончание того разговора с дедом, когда он впервые произнёс слово "завещание".

— Дедуль, ты завещай, кому хочешь! И пусть Маришка приезжает, пусть живёт. Только и ты живи! Пожалуйста… Не бросай меня… — она села рядом, обхватила его руками, крепко, словно желая удержать, уткнулась в плечо, пряча мокрые глаза.

Ещё и сорока дней не прошло, как похоронили маму, и дед, крепкий, жилистый, казавшийся вечным, заметно ослабел. Ни на что не жаловался, но дышал тяжело и часто глотал то одно, то другое лекарство.

"От сердца, — усмехался дед. — Всё у нас так — от сердца, от головы… А для сердца лекарств не бывает. Для сердца — другой человек нужен… или вот хоть зверь, — дед кивал на кота Тишку, преданного ему, не хуже собаки, — или дело любимое. Это, я понимаю, для сердца."

А в ответ на Машины слова дед погладил её по голове, по напряжённым плечам, сказал тихо:

— Не брошу.

Помолчал и прибавил, словно уже и не к ней обращаясь:

— Рядом буду. Всегда.