Победить нельзя проиграть

ПРОЛОГ

Федора делает шаг, лапоть тонет в грязи. На дне окопа – вода взбита с глиной в тугое месиво, дожди идут и идут, и Федора вместе с ними. Сквозь непогоду, сквозь солдат, сквозь этот окоп.

Все заняты делом. Юные солдатики, почти дети, роют землянку. Пулемётчики набивают патронами ленту. Ротные телефонисты тянут линию. В медном котелке остывают остатки супа. А в колючей проволоке перед окопами зияет чёрная воронка.

Но Федоре нужно дальше – вслед за девушкой в шинели с чужого плеча. Та только что прошла здесь, припрятав солдатскую каску. Федора будто невзначай цепляет рукой каску, роняет. Солдат оглядывается, поднимает её, надевает. В этот раз выживет, думает Федора. А дальше…

А дальше гремит команда:

– Примкнуть штыки!

Окоп приходит в движение. Лица солдат вымазаны в копоти. Уставшие, безразличные ко всему лица. Немцы, французы, англичане, русские, украинцы – здесь нет национальностей, все с одним страхом.

Федора ускоряет шаг, стараясь не упустить девушку. Подбирает по дороге оброненные кем-то карманные часы. Вкладывает в руку сержанта.

Девушку в чужой шинели она нагоняет, когда слышится первый залп. Облако пыли окутывает бруствер. Девушка выбирается из окопа, оглядывается и протягивает руку – дружелюбный жест, но Федора знает ему цену. Она качает головой и отходит…

Первая мировая отгремела, уступая место эпидемии испанки. Те, кто выжил, захлебнулись революцией. Федора идёт по пятам за девушкой в шинели – выжженные поля сражений, стонущие лазареты, разорённые дома. Идёт и никак не может нагнать. Та сильнее. Пока сильнее.

Оставшиеся от окопов шрамы земли заросли неуверенной травой, там Федора находит карманные часы: в них – застрявшая немецкая пуля. Сержант, вспоминает Федора. Выжил. Хрипло смеётся – с непривычки. Её маленькая победа. Ирине пока только двенадцать. У Федоры есть немного времени.

В сорок первом рождается Аллочка, подрастает Вторая мировая. Федора дежурит возле гетто в Балте. Ходит между повешенными на Александровском проспекте. Надеется на встречу. Знает, девушка в шинели обязательно появится на своей вотчине. Все только о ней и говорят.

Не одна Федора её ищет. Ту девушку научились различать в толпе, на неё наставлены все пулемёты и все винтовки мира. Но что ей винтовки? Ей нужны люди. Их жизни и, желательно, смерти. Когда счёт идёт на десятки миллионов, девушка в шинели исчезает. А, может, уставшие от дыма и копоти глаза её просто перестают замечать.

Люди празднуют большую победу. Они имеют на это право. Но Федора-то знает. Знает и не отпускает семью Ирины. Не отпускает этот истерзанный войнами край, где люди и земля такие щедрые и такие несчастные. Девушка в шинели вернётся. Как это происходило не раз.

И дети снова будут вздрагивать от громких звуков. И взрослые расчистят старые подвалы, чтобы там жить. И люди перестанут строить, потому что завтра всё будет разрушено миномётным огнём. И будут бежать от родных, домов, семей – чтобы только не слышать вой канонады. И погибнут солдаты, так и не успев отлюбить своих женщин, увидеть своих детей. И станут ненавидеть. А когда ненависть выплеснется через край, начнут убивать. Врага. Близких. Себя.

Что она может противопоставить всем прошлым войнам и тем, которые ещё не начались? Память. Только память.

Федора роется за пазухой. Достает мятый мешок, сшитый из старых, очень старых лоскутов. Обрывков чьих-то судеб. Непрожитых, прерванных жизней. Сюда она сложит самое ценное.

Забрасывает мешок на плечи. И снова отправляется в путь. Привычно следуя за девушкой в шинели с чужого плеча.

ГЛАВА 1. МАРГАРИТА, ДОЧЬ ВЛАДИМИРА И АЛЛЫ, ВНУЧКА СИЛЬВЕСТРА И ИРИНЫ, ПРАВНУЧКА ФОМЫ И ДОМНЫ

1.

Скатертью дорога!

Я прислушалась к шороху удаляющихся шагов. Не буду оглядываться, ни за что! И тут же оглянулась. Светлый ёжик волос мелькнул за кустом шиповника и скрылся. В сердцах я саданула кулаком по ветке. И зря – когда трухлявая ветка старой сосны затрещала подо мной, спасаться было поздно. Ободрав руки о липкую кору, неуклюже приземлилась в сухие иголки.

– Не те уже сосны, не те, – прокряхтела я, свободный философ шестнадцати лет, в поиске смысла жизни и всего такого.

Сладко пахло нагретой солнцем хвоей и горько – разочарованием. Подхватив рюкзак, я направилась к разрушенному корпусу.

База моряков была моим личным священным местом. Здесь прошли восемь летних сезонов детства – наполненных смыслом и приключениями. Я знакомилась с мальчишками из Еревана, девчонками из Москвы, писателями вредных советов, стремянкой через забор соседнего санатория, вечерними ватрушками, утренними кислородными коктейлями, дискотеками, кинотеатрами с нескончаемыми «Анжеликами», шалашами из хвороста, сеновалами вместо ненавистного дневного сна, прохладным фойе с кожаными диванами и гигантской репродукцией картины Айвазовского «Девятый вал».

Я выросла, что неизбежно, и штаны Питера Пена пришлось променять на джинсы-варёнки. Но зачем-то снова и снова приходила на базу. А ещё приводила сюда тех, кого подозревала в дружбе. Бывает, болтаешь с кем-то, ничего особенного не ждёшь, а потом раз – и говоришь с ним в унисон одну и ту же фразу. Замолкаешь, но кажется – разговор продолжается. И думаешь – вот кто поймёт тебя без всяких объяснений! Но один неосторожный вопрос, один неудачный ответ – и дружба летит к чертям. Нет, я не расстраиваюсь. Ну разве что чуть-чуть. И ещё немного больше – до самого сильно. Бабушка говорит: надо быть терпеливой. Папа учит бороться до конца. Терпеть правильней, бороться интереснее. А я придумала свой выход – привожу человека на базу. Если она его не принимает – всё, дороги разошлись. Тут уже ни терпеть, ни бороться не поможет – всё равно уйдёт. Потому что не мой.

С Виталиком база моряков разобралась быстро. Не успели мы пролезть между прутьями, как он порвал футболку.

– Что мы забыли на руинах середины двадцатого века?

– Здание аварийное, сейчас на тебя потолок обвалится!

– Ты серьёзно собираешься лезть в этот котлован?!

Вопросы сыпались на мою голову, давая богатую пищу для размышлений.

– Ромашка, скажи честно, будет кросс по пересечённой местности?

Я поморщилась, но шага не сбавила. Во-первых, я Маргарита, а не какой-то полевой сорняк, мысленно адресовала ответ Виталику. Во-вторых, а это уже себе, надо запомнить на будущее: цитирование одних и тех же отрывков из рассказов Брэдбери ещё не значит, что этот человек – твоя судьба.

База действительно выглядела жалко. Страна трещала по швам, и всё, к чему мы привыкли, – тоже. Разнокалиберные организации растащили элитный советский курорт по частям, потом у них кончились деньги и территорию законсервировали. Теперь база могла служить декорациями для экранизации «Пикника на обочине». Серые, съёжившиеся коробки полуразрушенных корпусов, засыпанные мусором некогда цветущие клумбы, вздыбившийся асфальт аллей, дикие заросли вместо ухоженных парков, и в глубине территории – обглоданный временем хребет моего любимого второго корпуса. Бедняга давно остался без крыши, стены осыпались, у главного входа, словно стариковские зубы, торчали обломки колонн, и только плиточный пол фойе напоминал о былом размахе.

Глуша неясную тревогу, я упрямо вела Виталика через заброшенные аллеи к старой сосне у второго корпуса. В этом и заключалась проверка – свой человек увидит базу моими глазами, не сегодняшнюю разруху, а прежнюю красоту, он почувствует это, как чувствовала я. Для меня база была всё той же – пока существовала хоть щепка от былого, хоть камешек, хоть гвоздь, хоть воспоминание.

Поравнявшись с сосной, Виталик вопросительно уставился на меня. На лицо скользнула дурацкая улыбка. Сбежала, уступив место озабоченности. Он торопливо оглянулся через плечо.

– Струсил, да?

Я забралась на ветку и видела теперь только наглый светлый ёжик волос – поднимать головы Виталик не стал. Царапая голые ноги о кору, ёрзала на ветке и ждала, когда он уйдёт. Говорить нам было не о чем. Молчать теперь тоже…

Мои вьетнамки шлёпали по оставшимся плиткам фойе, звук путался в обломках колонн, а вырвавшись, разносился по всей базе. Но пугать здесь было некого. Одесса, июль, море – какой дурак полезет в колючки и груду камней, когда можно валяться на пляже от рассвета и до следующего рассвета. Разве что комары составят компанию. Не очень романтичный вечер, но как есть. Я оглянулась – далеко за оградой базы раскалённое солнце медленно садилось в лунку горизонта. А впереди, над морем, ещё в светлом небе висела торопыга-луна. Не могла уже дождаться ночи.

Я медленно двинулась навстречу луне, обходя навалы камней, которые не так давно были коридором левого флигеля. Переступив через остатки кладки, вышла на балкон. Все годы мы селились в одном и том же номере. Я перелезала через балконные перила и бежала к друзьям, в парк. Интереснейшее занятие – бежать к друзьям. Жаль, давно не было для этого повода.

Я ухватилась за нагретые солнцем металлические прутья и в два счета перемахнула через них. Уселась на перила. Жара спала, подул лёгкий ветер. Хорошо. И сидеть удобно. Удобно? Подождите, какие перила? Они давно рассыпались в труху! Я пошарила рукой, вонзила занозу, вскрикнула. Поднесла палец к глазам: зелёная краска была ещё свежей и блестела в закатном солнце.

За спиной раздался громкий стук. Подскочив на своей жёрдочке, не сразу решилась оглянуться. Звук мне не понравился. Он был совершенно неправильный. Так хлопают от сквозняка двери. Но ещё секунду назад сзади не было дверей. Как и стен, к которым эти двери могли быть пристыкованы.

И всё же я оглянулась – чтобы увидеть застеклённую балконную дверь. За ней двигались неясные силуэты. Один, будто притянутый моим взглядом, приблизился.

Дальше смотреть расхотелось. Философское настроение как рукой сняло. Я спрыгнула с жёрдочки и рванула к аллее. У ограды базы оказалась за пару вдохов-выдохов: вот она, аллея, и вот она, ограда. И тут чёрт снова дёрнул меня оглянуться. Ну, не совсем чёрт, а сказанное вслух прозвище.

– Квитка!

И почему все зовут меня как угодно, только не по имени?!

У высохшего фонтана стояла баба Федора. Тёмное длинное платье, подпоясанное верёвкой, наглухо завязанный платок, так что лица почти не видать, за спиной – неизменный мешок.

Не дожидаясь повторного приглашения, я пулей вылетела на тротуар.

Трамвай! Бросилась голосовать, забыв, что трамвай – не такси. На моё счастье, остановка была рядом. Втискиваясь между просоленными пляжниками и извалянными в песке детьми, я, любитель тишины и уединённых прогулок, вдруг обрадовалась шумной компании.

Так и не смогла заставить себя взглянуть в окно. Казалось, баба Федора до сих пор стоит у фонтана. И всё повторяет мое прозвище.

2.

Пробираясь к выходу на Шампанском переулке, вспомнила, что ночую сейчас у бабушки. Значит, придётся трястись до Привоза. И я безвольно повисла, застряв между надувным кругом и чьей-то сумкой.

А в это время на другой стороне планеты сухогруз папы бороздил воды Мексиканского залива. Черноморское морское пароходство всё реже отправляло моряков в рейсы. Папа год работал на судоремонтном заводе, получая зарплату курицами и консервами. И тут такая удача – рейс в Штаты! Ему в компанию навязалась мама. «Когда ещё я Америку посмотрю?» – сказала она и начала паковать вещи. Теоретически я тоже хотела посмотреть Америку, но детей в рейс не брали. К тому же, я слишком привязана к дому. Ямайка, Куба, Майами, Новый Орлеан – названия из фильмов и книг. Даже не уверена, существуют ли эти города и острова в реальности. А если и существуют, то там сейчас изнурительно жарко – даже для одесситов.

Родители уехали и сдали меня на попечение бабушки. Или бабушку – на моё? Подозреваю, мама провела одинаковый инструктаж – со мной и с ней. В надежде, что хоть у кого-то сработает здравый смысл. Ключи от родительской квартиры мне, конечно, оставили. И первые дни я всерьёз собиралась там жить. Наконец-то! Можно целыми днями читать, слушать пластинки Гайдна, Паганини и Цоя на полную громкость, спать до одиннадцати, смотреть в тишине «Королеву Марго» и – самое главное! – как следует подумать над своей жизнью. Полноценно посвятить себя этому занятию не получалось. Мама норовила обучить меня чему-то стоящему – например, стирать подушки или сметать паутину с потолков. Папа – в редкие моменты, когда был на суше и гражданином ССР, а не человеком мира в портах Индии, Штатов, Японии, – сталкиваясь то с перестройкой, то с повышением цен, то с безработицей, грустил, злился и лихорадочно меня воспитывал. Тут уж не до «посидеть и подумать».

Но стоило пустой квартире оказаться в моём распоряжении, желание размышлять о жизни пропало. Тем более, Виталик за три недели позвонил один раз – и сам не знал, что сказать. А я так и не решилась ему открыться… И вот уже месяц я добросовестно жила у бабушки.

Бабуля, наверное, заждалась. Если не нагрянули очередные гости. Может, приехала тётя Франя из Коломыи. Или сестра Варвара из Студёной. Или заглянула соседка Милена Кондратьевна. Наведался племянник Нюсик угостить виноградом. Или зашла Федора… От этой мысли в истекающем потом июльском трамвае вдруг стало холодно.

Сколько себя помню, Федора не менялась. Платок, натянутый до бровей, подвязанное верёвкой платье, мешок за плечами. Глубокие морщины на лице – древняя старуха. Только в глазах горел живой огонёк. Бабуля охотно рассказывала о многочисленных родичах, но о Федоре – ни слова. Да и в дом не любила приглашать старуху. Так я и запомнила её – переминающуюся с ноги на ногу на пороге, вечно чего-то ждущую. И ещё – запах. От неё веяло сыростью, козьей брынзой и луком. После ухода Федоры запах въедался в коврик у порога и долго напоминал о гостье.

Привоз! Трамвай наконец меня выплюнул, и я побрела домой.

Переждав жару, соседи выходили во двор – на других посмотреть, себя показать. Вика, вся в золоте, благоухающая приторными духами, катила коляску с годовалой дочерью. Тётя Маня поливала клумбы, но чаще – зазевавшихся котов. Дядя Толик тащил за собой тележку, доверху гружённую собранным на мусорнике хламом. Буянил пятилетний Димка, сынок пьющей мамы и сидевшего папы, он выбирал камни покрупнее и бросал в собак. Те не оставались в долгу – бешеные псы, приблудившиеся к нам из самого сердца бандитской Молдаванки, успели перекусать всех соседей, если не за ноги, так за сумки, дипломаты, штаны и юбки. Их, как и Димку, обходили по большой дуге. Тётя Оля, мать Димы, сидела на скамейке и задумчиво лускала семечки, выставив напоказ худые ноги в синюшных сетках вен. Я прошла мимо, не рискуя здороваться. В лучшем случае тётя Оля молчала, а под настроение – крыла разухабистым матом. Такими же непредсказуемыми в общении были Лёлики, дружной семьёй обокравшие ларёк с мороженым в ближайшем парке, и наркодилер Костик, и Витька, мастер обчистить, а то и угнать авто, и буйный пьяница дядя Стёпа, он покачивался на стуле у парадного и щипал за попу всех девушек моложе шестидесяти – даже собственную жену. Обычно я делала вид, что не замечаю наших прекрасных соседей. Хорошо помнила, чем поплатился Ла Моль, когда не пожал руку палачу, но ничего не могла с собой поделать.

Нырнула в парадное и окунулась в прохладу – метровые стены сталинского дома держали комфортную температуру даже в разгар лета. Время от времени мама хотела переселить бабушку то в хрущёвку, то в новые дома в центре, но мы сопротивлялись. Я любила бабушкину квартиру и не представляла ба в другом пространстве, они будто срослись в одно целое.

Звонить в дверь не стала, просто открыла ее. Бабуля никогда не запирала квартиру – а зачем? Сколько мама не спорила: закрывай дверь на ключ! – бабушка отмахивалась, что все свои. Поправляла платок и уходила на кухню: резать бурак на борщ, месить тесто на пельмени, бить косточки на абрикосовое варенье – дел всегда хватало.

В квартире висела ненормальная тишина. Телевизор бабушка не включала. Магнитофона и видика не было вообще. Пластинок она не слушала. Книг не читала – грамоте в родной Студёной её не успели научить. Но, как ни странно, скучать бабуле было некогда.

Я потянула носом воздух. Сквозь привычный тёрпкий аромат оставленных ещё с Троицы трав проступал чужой, тревожный запах. Длинный тёмный коридор был завешан полками с вещами. Они часто менялись, какие-то я запоминала, какие-то видела впервые. Пузатую глиняную вазочку с узким горлом, наполовину белую, наполовину коричневую, уже держала в руках. Как и накрахмаленную салфетку с местами порванным кружевом. А хрустальные бусы на тонкой леске – новые. Вглубь коридора уходили ряды статуэток, шкатулок, посуды, игрушек, эстампов, с полок свисали рушники, где-то стояли иконы. Если смотреть с порога, то коридор казался бесконечной лавкой древностей из диккенсоновского романа.

Сбросив вьетнамки, я направилась на кухню. Ветер рвал занавеску к себе, на улицу, а бабушка сидела за столом и теребила детскую матроску. Я мгновенно узнала – такую носила мама на послевоенном фото, сделанном без малого пятьдесят лет назад. Но эта матроска новенькая – смять воротник, хрустнет.

– Ба, что случилось?

Бабуля молча встала и принялась разогревать борщ.

– Квитка, дитинка[1], садись!

Бабушка махнула на табуретку в углу – она стояла между столом и стеной – самое уютное и любимое место на кухне, обычно там сидела ба, но мне всегда уступала.

Садиться я не стала. Нагретый борщ благоухал на всю квартиру, но одновременно усилил тот, чужой запах, что я почувствовала с порога. Выскользнув в коридор, снова принюхалась. Потом вернулась в кухню, схватила матроску. Так и есть.

– Она была здесь? Это принесла баба Федора? – Я потрясла матроской, как уликой.

– Была. Та й що[2]?

Ничего. Но бабуля-то расстроилась. Крепко расстроилась.

– Не буду есть, пока не расскажешь!

Из-под платка сверкнули ясные васильковые глаза, румяные щёки разгорелись ещё больше. Бабушка аккуратно расправила полотенце, повесила на край стола. И ушла в свою комнату.

Как это понимать? Я опустилась на табуретку и уставилась на попираемую картошкой соломку бурака – обломки корабля после шторма в бурой от крови воде. Я не поклонник борща, но так фатально никогда о нём не думала. Всё-таки, мама права, надо меньше читать Дюма.

Противно задребезжал телефон. Обломки корабля. Мексиканский залив. Родители. Рука дрогнула, и ложка выскользнула на стол, разлилась красная лужица. Телефон звонил и звонил. Глуховатая бабушка его не слышала. Стараясь справиться с дурным предчувствием, я заставила себя подняться, выйти в коридор и взять трубку. Треск стоял страшный, поморщившись, я отвела трубку подальше.

– Маргарита, дочь моя, что там у вас происходит?

Мама! Рука наконец перестала дрожать, и я облегчённо выдохнула.

– Всё нормально, – буркнула, стараясь не выказать своей радости. Нам, подросткам, положено если не грубить родителям, так хотя бы говорить сдержанно, чтобы продемонстрировать самостоятельность.

Раз в три-четыре дня родители звонили по радиосвязи – проверить мою и бабушкину сознательность. Я выдержала серию бытовых вопросов, призванных раскрыть, что мы ели, как дышали и заперли ли дверь – хотя бы на ночь. Потом узнала, что у меня появилась куртка, кружка из Нового Орлеана и пара сумок. А у бабушки – кожаный плащ. Судно курсировало между портами и через неделю снова должно было зайти в Орлеан – маме на радость. Папа, не любитель долгих бесед (тоже, наверное, демонстрировал самостоятельность!), рассказал о скучных берегах Миссисипи и добавил, что делать там нечего.

Попрощавшись, я вернулась к борщу. Он остыл, но разогревать было лень. Я тянула юшку, творчески распределяя овощи по бортикам тарелки. Кораблекрушение, навеянное соломкой бурака, отменяется. Но новенькая матроска пятидесятилетней давности никуда не делась. И поганое бабушкино настроение – тоже.

Федора и раньше приносила вещи. В детстве я боялась Деда Мороза – думала, он такой же, как Федора. И в мешке у него не подарки, а странное тряпье. С появлением Федоры мама отсылала меня в спальню, а бабушку потом долго отчитывала. Иногда баба Федора перекидывалась с бабулей парой слов, но чаще молча опускала серый дерюжный мешок на пол, развязывала сплетённую из рвани тесёмку и доставала вещи. Чего только там не было: дореволюционные кофейники, вышитые рубахи, стоптанные калоши, надбитые тарелки, однажды я разглядела пистолет. Часть вещей выставлялась в коридоре на полках, они могли пылиться там годами. Хотя большинство исчезали бесследно. Пистолет я так и не нашла – специально перерыла всю квартиру, пока бабуля ходила на Привоз. А ведь хорошо его запомнила – узкое изящное дуло, рыжая рифлёная рукоять, тяжёлый магазин. Бывало ба кому-то дарила привезённое Федорой добро. Стоптанные калоши охотно взял дядя Женя, спившийся интеллигент. Его брата посадили за вооружённое ограбление, семья потеряла квартиру. Дядя Женя нашёл приют в подвале, спал бок о бок с дворовыми котами. Пристроив калоши, бабушка вся светилась – на радостях спекла пироги с зеленью, угощая всех, кто переступил порог дома. Пироги расхватали раньше, чем я вернулась из школы.

Но что же делать с матроской? Я вспомнила отчаяние бабули. Разве может вещь так расстроить? Может! Если это чёрная метка. М-да, надо завязывать не только с Дюма, но и со Стивенсоном. Приду домой, откопаю с задних рядов Джерома К. Джерома и перечитаю, как дядюшка Поджер вешал картину. Должно помочь.

Между тем бабушка вернулась на кухню – собранная и решительная.

– Квитка, помоги! Тащи сюди[3] лестницу!

Я с радостью отодвинула тарелку. Любой повод не доесть борщ – праздник! Залезла на подоконник, распахнула окно и спрыгнула вниз.

Без паники! Это всего-то первый этаж! У стенки дома лежала стремянка – дерево местами рассохлось и почернело, перекладины расшатались и ходили ходуном – по ней ещё дед лазил, когда ремонтировал соседям балконы. Лапы стремянки в порванных шерстяных носках – так старики мёрзнут и кутаются даже летом. Но сейчас носки служили для безопасности – с ними ненадёжная стремянка, если и заваливалась, то скользила по стене не очень стремительным домкратом, и было время спрыгнуть.

Подав бабуле шерстяные лапы, я ухватилась за хвост и втолкнула лестницу через подоконник. Перемахнула на кухню. Отстранив ба от лестницы – за поломанные руки-ноги с меня спросят! – сама полезла на антресоль. Перерыв кучу хлама под монотонное бабушкино «Шукай[4] ещё!», наконец ухватила нужный свёрток. Тяжеленный и пыльный, он полетел вниз.

Военная дедова форма – бурка, папаха и кинжал в ножнах – обескуражили больше, чем явление бабы Федоры посреди разгромленной базы моряков. Мама не раз говорила, что форму они потеряли во время ремонта, а кинжал отдали в деревню дедовому племяннику свиней колоть.

– Добре![5] – удовлетворённо кивнула бабушка и потащила форму с кинжалом в комнату.

Я вымыла тарелку и уселась на подоконник. На Молдаванку навалилась ночь – чёрная, как дедова бурка, припорошенная пылью звёзд. В палисаднике оглушительно стрекотали сверчки, коты мягко перепрыгивали с одной крыши гаража на другую, дядя Яша и дядя Петя из соседнего двора лупили костяшками домино по столу и незлым тихим словом вспоминали то Горбачёва, то Ельцина, то Кравчука.

Часы в бабушкиной комнате пробили пять. Это могло значить, что угодно. Старые, напольные, бог знает от кого доставшиеся, они отбивали своё внутреннее время, ни с кем не считаясь. Бабуля категорически отказывалась их настраивать. Ёмко отвечала:

– Попортють!

Оставалось догадываться, каждый раз прибавляя или вычитая удары, как это делал барон Мюнхгаузен. Сопоставив положение звёзд, усталость и пять ударов, я решила, что сейчас около десяти.

Стыдно ложиться спать так рано, когда тебе шестнадцать. Пришлось пройтись вдоль коридорных полок. Книг там не было, а вот потрёпанный бурый блокнот со стихами нашёлся. Я снова забралась на подоконник, открыла блокнот – но так и не взглянула на страницы. Мысли понеслись к незаконченному разговору с Виталиком, к ожившей базе, к Федоре, к маминой матроске и дедовой бурке. Запутанный клубок событий всё время выскальзывал из рук. Казалось, подцеплю ногтём узелок, и распутается вся нить. Но до узелков дело не дошло – я заснула.

Очнулась только среди ночи, доплелась до кровати в пустующей комнате и мгновенно отключилась.

3.

Просыпаться не хотелось. Я прятала голову под подушку, натягивала на плечо простынь, крутилась с боку на бок – бесполезно. Бабуля громыхала сковородками, возмущаясь слишком ранним арбузам, которые выросли не своим розумом[6]. Стучал по разделочной доске нож, глухо мяучила Белка, чёрная без единого светлого пятнышка кошка, предвкушая мясные обрезки, а голос тёти Сони – зычный и раскатистый, радостно летел над спящим двором. Тётя Соня пела.

Дочка закадычной бабушкиной подруги, тётя Соня, была её крестницей. Родным человеком. После войны она подолгу жила в нашей квартире, потом перебралась в Николаев. Наверное, приехала сегодня ночью. Сейчас наговорятся и куда-то пойдут. На Привоз. Или в церковь. В Свято-Успенский собор бабушка ходила даже в тридцатые годы – когда господа коммунисты, как она презрительно называла советскую власть, его закрыли, а нижнюю часть храма затопили водой. Её вера в Бога была крепче, чем моя в солнце. Я вроде бы знала, что каждый день оно восходит на востоке и садится на западе. Но какие-то сомнения в реальности происходящего меня преследовали всю жизнь.

Вздохнула, протёрла глаза. Села на кровати.

…И поймала на себе изучающий взгляд.

– Привет! – сказало чудо с копной соломенных волос.

Мальчишка года на два младше меня сидел на раскладушке, разложенной у стены напротив. Руки по-взрослому скрещены на груди. Подбородок задран. Серые стальные глаза смотрели холодно и отчуждённо. В общем, парень – серьёзнее не придумаешь.

– И откуда ты взялся?

– С тёть Соней приехал. Из Николаева.

И мальчишка снова замолчал. На городского он был не похож. Рубашка большая, явно с чужого плеча – папину донашивает. Штаны жаркие для лета, в нескольких местах заштопаны. И загоревший дочерна – на пляже так не загоришь, это только если бегать целыми днями по селу в одних трусах.

Я поморщилась. Надеюсь, мне не навяжут его в компанию. Мол, сходи, Квитка, покажи Одессу. Нет уж, мне хватает собственной странности. Если уж делить общество, то с нормальными людьми!

Решительно встала и направилась в коридор. Гость так и остался сидеть на раскладушке – смотрит в спину, небось. Оглядываться не буду. Как всегда, не выдержала, оглянулась. Наблюдает. Необычный у него взгляд.

В коридоре что-то поменялось. Полки! Треть из них пустовала, от вещей остались только окантованные пылью следы.

– Ба! – позвала я и напоролась на тишину.

Вдоль стены были сложены пёстрые тюки и сумки, на коврике с обувью, сиротливо прижавшись друг к другу, коротали время потёртые сандалии. И мои вьетнамки. Значит, бабушка с тётей Соней ушли.

Часовой механизм зажужжал и с устрашающим скрипом выдал два удара. Спать хотелось страшно. Наверное, не позже восьми!

Кухонный стол был завален – бабуля выложила всё съестное, на случай если забуду, что у нас есть. А я могла – успешно находила только колбасу. Между миской с творогом и банкой с винегретом торчала записка. Тётя Соня просила присмотреть за Ильёй – к обеду они вернутся.

Значит, Илья… И зачем я согласилась жить у бабушки?! Спала бы до десяти в родительской квартире. Читала бы по ночам «Красное и чёрное». Восьмой раз посмотрела бы с Виталиком «Терминатор» по видику – под «Аста ла виста, бэби!» так удобно драться подушками. Пошла бы на море в конце концов. Хотя и не с кем, но пошла бы!

Я схватила кастрюли и с грохотом стала засовывать в холодильник. Не помещаются!

– Давай помогу, – Илья ловко переставил судочки и баночки, двигая их по полкам как пятнашки. Для всего нашлось место, ещё и с запасом.

– Спасибо, – нехотя буркнула я.

– Ты же Квитка, да?

– Рита! – Грюкнув тарелками, я сыпанула в них творога и поставила на стол. – Приятного аппетита!

Илья не ждал второго приглашения и принялся наворачивать ложку за ложкой. Голодный. Наверное, семья бедно живёт, тётя Соня пожалела и взяла пацаненка к морю. Стало стыдно. Пытаясь загладить вину, я вытащила самое дорогое, что прятала в холодильнике, – колбасу, настрогала бутерброды.

Ел Илья с отчаянной радостью – явно наслаждаясь и будто не веря, что дадут ещё. Теперь он не выглядел ни настороженным, ни высокомерным – обычный мальчишка, только голодный. Очарованная, наблюдала за ним, забыв о своём завтраке. Радоваться простым вещам я не умела. Мне, как дяде Тодосию, для счастья нужно было что-то особенное. А тут – суета сует и полный восторг.

Илья впился зубами в последний бутерброд, входная дверь открылась, и понеслось зычное:

– Ирина!

Кондратьевна?! Что ей надо?

Милену Кондратьевну боялся весь двор. Стоило соседке сказать «Деточка, у тебя красивое платье», как платье рвалось о гвоздь, его пачкали грязью машины или хватали дворовые псы. Иногда Кондратьевна говорила: «Не ходи туда, плохо будет!» Если шёл, действительно было плохо. Редко благословляла: «А сейчас всё сложится, не бойся». Благословления мне нравились ещё меньше предупреждений, но перечить Милене Кондратьевне не хватало духа. Бабушка единственная из всего двора не замечала пророчеств соседки и общалась с ней, как с простой смертной. Кондратьевну это обижало до дрожи всех трёх дряблых подбородков, но подчинить бабушку силе страшного будущего у неё не получалось.

В коридоре завозились, послышался стук – будто уронили что-то на пол. Всё-таки придётся с Миленой Кондратьевной поговорить.

– Здравствуйте!

Я старалась звучать непринуждённо, но это было не так-то просто: Кондратьевна крутила в руках знакомый пистолет. Грузная и большая, соседка тем не менее не выглядела рохлей.

Вышел Илья из кухни, и я выставила руку, преграждая ему путь, шагнула вперёд.

– Война и не такому научит, деточка. Не смотри на меня так, – Кондратьевна поудобнее перехватила рукоять. – Он под ноги упал, вот отсюда, – она кивнула на полку.

Я точно знала – пистолет наш. И я точно знала, на той полке ещё десять минут назад его не было.

Соседка неожиданно вскинула дуло, и я уверилась: сейчас выстрелит. Она начала пятиться к двери. «Аста ла виста, бэби!» – крутилось в голове заевшей пластинкой. Я застыла на месте, позорно испугавшись.

На помощь пришёл Илья. Он подошёл к Милене Кондратьевне, протянул руку и спокойно сказал:

– Верните маузер! Он не ваш.

Маузер. Вспомнились фильмы про чекистов, которые смотрела под февральский желудочный грипп, и меня начало подташнивать.

Кондратьевна вдруг сникла. Опустила пистолет, помялась на пороге.

– Ирина с глузду съехала, такие вещи оставлять детям. – И нехотя положила пистолет на пустующую полку. Она вскинула на нас тяжёлый взгляд. – Патронов там всё равно нет, – Милена Кондратьевна продемонстрировала полный магазин и ловко сунула его в бездонный карман халата.

И зачем ей патроны? А зачем бабуле заряженный пистолет?

Илья закрыл дверь – на ключ, как у нас непринято, – и уставился на пистолет.

– Федора о нём говорила.

– И всё-таки, кто она тебе?

Илья неопределённо мотнул головой.

– Слушай, – он встрепенулся, – а где тут старые вещи продают?

– Этого мало? – я обвела рукой коридор и остановилась на его линялой рубашке.

– Много, – он принялся натягивать сандалии. – В том-то и дело, слишком много. Ну что, идём?

Никуда не пойду. У меня посуда немытая, Айзек Азимов нечитанный. И ещё надо набраться смелости и поговорить с Виталиком по душам. Я ведь действительно тогда соврала… Но Илья уже решительно распахнул дверь, шагнул на лестничную клетку. Я потопталась на коврике, надела вьетнамки и скользнула за ним.

4.

Одесский июль совершенно не годился для прогулок. Это понимала вся дворовая живность, распластавшись в тени под домами и вырыв в клумбах ямы поглубже.

Когда мы выходили, часы проводили боем в три удара; если прибавить к восьми утренним, получится одиннадцать. Асфальт плавился и лип к шлёпанцам, плечи жгло, я жмурилась даже в очках. Быстро идти не получалось – у меня. А Илья – в своих едва не шерстяных штанах – приплясывал на месте от нетерпения.

– Куда? Ты хоть сторону покажи!

Я махнула рукой через скверик. До Староконного базара ещё минут двадцать – дворами и огородами. Отсюда прямой дороги нет, придётся Илье потерпеть с указателями.

Перешли мостовую Хворостина, поравнялись с фонтаном. Его давно не включали, в мелкой луже на дне чистили перья голуби и пачкали ноги дети.

– Зачем мы тащимся в такую жару за старыми вещами? У нас их полный дом. И вообще, вдруг квартиру сейчас грабят из-за дурацкого пистолета?! – я распалилась и повысила голос.

Опасливо оглянулась молодая мамочка, качавшая коляску – она сидела на скамейке, мимо которой мы как раз проходили. По блеску золота в ушах я узнала Вику, соседка окинула меня многозначительным взглядом и принялась ещё усерднее укачивать ребёнка. Сплетен будет!

Я строго уставилась на Илью:

– Ну!

Он не спешил с ответом. Кривился, ерошил соломенные волосы, отводил глаза.

– Не могу говорить об этом… Нельзя… – Илья беспомощно посмотрел на меня.

– И всё-таки?

– Ладно! – он махнул рукой, будто на что-то решившись. – Понимаешь, некоторые вещи… они как живые. Вроде этого пистолета.

Да он издевается! Виталик тоже так делал – усаживался на мой письменный стол, закидывал ногу на ногу и заводил серьёзный разговор о прошлых жизнях. Когда я была Клеопатрой, а он Цезарем. Когда я была Луизой де Лавальер, а он Людовиком Четырнадцатым. И что самое неприятное, я верила!

Быстрым шагом мы пересекли сквер и нырнули в сквозной двор. Массивные четырехэтажные сталинки окружили квартал, взяли в плен флигеля поменьше. Одно-двухэтажные домишки терялись в зелени палисадников и клумб, огромные подсолнухи свешивали одноглазые жёлтые головы за бревенчатые заборы. Осталось пересечь парк с танком на Серова – и почти пришли.

– И что же такое твои живые вещи?

Ладно, послушаю – время есть.

– Это когда всем кажется, будто вещь потерялась, испортилась, что её давно выбросили или сломали, а она живёт. – Илья стёр пот со лба, моргнул. – Мы… я… часто находил такие. Они не могут умереть. Разве что кто-то чужой согласится их забрать. Но если оставить, худо будет…

Понятно, хмыкнула я. Фантазёр доморощенный.

– А чужому, который заберёт, худо не будет?

– Неа, – Илья пожал плечами и добавил: – Не всем.

– И маузер, по-твоему, тоже надо отдать?

Мы шли через парк, и я глазела на танк, выставленный на высоком постаменте. Папа рассказывал, его прозвали «На испуг» – во время обороны Одессы танки переделывали из тракторов. Они, конечно, создавали больше грохота, чем огневой мощи. Но иногда это спасало. Тем более, альтернативы всё равно не было.

– Надо. Только это не ваша соседка, – серьёзно ответил Илья. – Лучше найти тёть Соню и твою бабушку. Пистолет нехороший.

На долю секунды я вдруг допустила, что Илья прав. Полки в коридоре. Мешок бабы Федоры. Завязки, сплетённые из разноцветных поясков. И её руки, грубые, узловатые, с въевшейся в морщины землёй, терзают узел – отдать вещь, освободиться – и никак не могут развязать. Совсем недавно, только вчера: мамина матроска, дедова бурка. Сегодня маузер. Ерунда, попыталась отмахнуться от дурных мыслей. Но перед глазами стояло растерянное бабушкино лицо.

Она знает про живые вещи. Давно знала. А мы были немного слепыми. Привыкли к своенравным часам бабули, к забитым коридорным полкам, к залитому воском и маслом полированному столу с иконами. Такая особенная у нас бабушка – всю жизнь в платочке, всю жизнь бегом. А куда бежит, перестали спрашивать.

Дореволюционные домики на Серова просели от старости, асфальт добирался до подоконников, неровный съезд уходил к незакрывающимся воротам – их одну створку давно пустили на металлолом, вторая пестрела пятнами ржавчины. Кое-где попадались заплаты ещё булыжной мостовой, задники вьетнамок застревали между камней, их то и дело приходилось выдёргивать. Потянулись людские потоки в обе стороны, набирая силу с каждым кварталом. Старьёвщики, катящие гружёные тележки, орали «Посторонись!» и цепляли локтями. Илья вертел головой направо и налево – казалось, она вот-вот вывинтится из шеи и поскачет отдельно.

Вдалеке на улице я разглядела расстеленные клеёнки, на них – старьё. Продавцы растягивали между деревьев верёвки, вывешивали одежду – лучшее из своих «коллекций».

Илья схватил за руку, шепнул в ухо:

– Они должны быть где-то здесь.

– Что им тут покупать? – фыркнула я.

– Не покупать, продавать! Вещи пристраивать!

Жара навалилась со всей дури, подминая под себя остатки здравого смысла. Хотелось сесть в тенёчке под узловатой акацией и переждать, пока всё не закончится. Но бабушка не стала бы расстраиваться по пустякам – и я покорно брела за Ильёй. Тот проделывал себе дорогу локтями к очередной клеёнке с кофтами, платьями, статуэтками, бигуди, париками, кипятильниками, помадами, чайниками, стоптанными туфлями и прочим добром, даром никому не нужным – так всегда мне казалось. Смотрел на вещи, изучал продавца, хмыкал и, выбравшись из толпы покупателей, шёл дальше.

Я в давку не лезла, держалась поодаль и первой увидела наших.

– Смотри! – схватила Илью за плечо.

На старом асфальте, вспоротом корнями акаций, лежала штопаная скатерть с бахромой. На ней – блокнот в потёртом переплёте, дедова бурка и… мамина матроска. Привалившись к стене дома, стояли бабушка и тётя Соня. Их глаза неотрывно следили за каждым, кто останавливался у скатерти. Они не расхваливали товар, не пытались привлечь внимание покупателей. Лишь наблюдали.

Увидеть мамину матроску среди этого хлама – как удар под дых. Сколько ждать из Штатов звонка? Минимум пару дней, только вчера говорила с родителями. Невыносимо долго!

Мы дошли до самой бахромы. И терпеливо ждали, когда бабуля с тётей Соней нас заметят. Они уже не глядели на снующих людей, а смотрели будто внутрь, в себя. Смотрели и чего-то там не могли разглядеть. Даже глаза прищурили от усилий. Их губы беззвучно шевелились.

– Ба, – не выдержала я.

За что сразу получила тычок локтём в бок. Илья толкнул не сильно, но в глаза будто прыснул огонь, на миг я потерялась, зажмурившись от неожиданности. А когда проморгалась, тётя Соня и бабушка уже вышли из ступора и с беспокойством нас расспрашивали.

Илья не дал слова сказать, всё наскоро объяснил и уже подгонял старших. Как ни странно, его послушались и принялись собирать вещи.

В трамвае бабушка с Соней сели по разные стороны и переговаривались через проход.

– Сонька, гадаєшь, це [7] маузер Павла?

– Точно Павла, тётя!

– Бачила колись[8] его у Федоры в мешке.

– А Кондратьевна ваша каким к нему боком?

– А она своими боками мне все полки в калидоре знищити[9] хочет.

Мы с Ильёй сидели сзади и хорошо слышали разговор. В общем-то, разговор хорошо слышал весь трамвай. Я втягивала голову в плечи, исподтишка наблюдая за другими пассажирами. Кто-то строго оглядывался на нас, кто-то усмехался, кто-то злился, лишь пара с котятами на руках осталась безразлична к бокам Кондратьевны и пистолету какого-то Павла.

Бабуля с Соней говорили всё громче, люди смотрели всё многозначительнее, я неприятно липла голыми ногами к сиденью, а трамвай плёлся по рельсам, как старый пёс на прогулке, с трудом преодолевая несчастные четыре остановки.

По двору шли молча. Бешеные собаки куда-то делись, хулиганистый Димка – тоже. Цветы поджаривались на клумбе.

– Кто-то расскажет, что происходит? – поинтересовалась я, едва переступив порог.

Бабушка сделала вид, что оглохла окончательно. Тётя Соня мягко улыбнулась:

– Всё узнаешь в своё время, Квитка!

Илья развёл руками.

– Я не Квитка, я Рита, – буркнула и застыла посреди коридора. В окружении таких же безответных вещей.

В кисельной тишине скрипнул часовой механизм. Раздался бой. Один удар.

[1] Ребёнок (укр.).

[2] И что? (укр.)

[3] Сюда (укр.).

[4] Ищи (укр.).

[5] Хорошо! (укр.)

[6] Умом (укр.).

[7] Думаешь, это (укр.).

[8] Видела когда-то (укр.).

[9] Уничтожить (укр.).

ГЛАВА 2. 1962 год. МАУЗЕР ПАВЛА, СЫНА ПЕТРА И ЮГЕНЫ, ВНУКА ФОМЫ И ДОМНЫ

1.

Я здесь иностранец, хоть родной язык давно забыт. Иногда в моём стальном нутре отдаётся далёкое:

– Mennä eteenpäin! [1]

– Hyökätä! [2]

– Shoot! [3]

– Peittää![4]

Но чаще слышу другую речь – певучую и плавную – эти слова не предназначены ни для войны, ни для смерти. Что же, я никуда не спешу. Коротаю время в тишине под землёй, накинув на плечи рыжую кобуру, как шинель. И маскировочный халат из ветхой тряпицы поверх кобуры.

Здесь прохладно и пусто. Сюда приходят к бочкам – за кислой капустой и картошкой, шарят фонарём по выдолбленным в стене нишам, ищут глиняные горшочки с залитой смальцем свининой. Эти женщины с покорными глазами и натруженными руками меня не видят. Они ещё помнят войну, но не знают, что она загостилась в их доме.

А хозяин знает. Сразу отличаю шаги Павла – лёгкие, почти бесшумные. Едва хозяин прикасается к маскировочной тряпице, как моё стальное тело начинает срастаться с человеческой рукой. Ничего сверхъестественного: я остаюсь обычным пистолетом из рода Маузеров, хоть и с магазином на двадцать патронов, какого не было у немецких пращуров, а Павло – обычный человек, хоть и прошёл Финскую войну, вернувшись с трофеем. Но связь между нами по-прежнему крепка.

Павло несёт свой трофей наверх, и сквозь прорези в кобуре просачивается свет. Меня не пугает темнота, но сейчас я рад. За светом следует чистка, а я так соскучился по внимательным рукам.

Полуденное солнце брызжет сквозь крону вишни, кружевом падает на старый пень у крыльца хаты. Павло садится на лавку, аккуратно вынимает меня из кобуры, кладёт на тряпицу. Пекло. Жена Афийка и маленькая Марийка гремят казанами и возятся у печи, стряпая обед. Свежий хлеб и мамалыга, угадываю я. Слишком много времени я здесь, иногда забываю, что был боевым пистолетом, иногда думаю, что человек.

Чернявый и статный, Павло редко улыбается. Финская война закончилась двадцать три года назад, сыну Мишке скоро двадцать. Бои отзываются болью в лёгком, там засел осколок мины. Но с осколком Павло уже сжился. Мишка – другая боль, с которой он не сживётся никогда.

Павло вынимает мой магазин – девять патронов из двадцати, отсоединяет ствольную коробку от пистолетной рамки, снимает боевую защёлку, передаточный рычаг, предохранитель. Руки умело управляются с механизмом, и я покоряюсь его воле, доверяю ему своё тело. В нас много схожего – мы оба вспоминаем войну. Да и осколок в лёгком хозяина звучит той же стальной нотой, что и мой корпус.

И воспоминания у нас с Павлом одни на двоих. Стоянка в заснеженном лесу. Впереди линия Маннергейма, позади узкая полоса обеспечения, минные ловушки, взорванные мосты. Чего ещё ждать от финнов и их морозов? Армейские сапоги не согревают, без подшлемника отмерзают уши, а шинель времён Наполеона насквозь продувается морозным ветром. Пока в Ленинграде на скорую руку собирают миноискатели, шьют валенки, полушубки, ушанки и маскхалаты, финны отстреливают его однополчан. Дома и скот не бросают – всё сжигают, чтобы солдатам негде было греться и нечего есть. Линию Маннергейма строили английские, французские, немецкие инженеры, это мощнейшая оборонительная линия между Финским заливом и Ладогой. Противотанковые надолбы в шесть рядов и в шахматном порядке, радиус обстрела ДОТов развёрнут назад, спереди их не видно, пройдёшь мимо, попадёшь в ловушку кругового огня. Единственное, что есть у красноармейцев – трофейные мины и совесть. Трофейными минами они завтра утром прочистят путь сквозь надолбы. А совесть не даст повернуть назад, даже если плохо сшитый маскхалат запутается в ногах и ДОТ выплюнет на тебя всё своё обжигающее финское презрение.

Павло доедает пайку хлеба. Это их основное питание – передвижные пекарни готовят батоны прямо на месте. Ещё положено по двести грамм мяса, но он глотает мясо, не чувствуя вкуса, и никогда не наедается им. Граница государства – это важно, думает Павло, собирая с шинели мёрзлые крошки и отправляя в рот, но он борется за то, чтобы ему было куда вернуться. Отца унесла Первая мировая, мать сгорела в эпидемию испанки, из дома дядьки Прокопа он рано ушёл. Жил своим умом, столярничал. Но в Студёной осталась жена Афийка. Вот вернётся, достроят хату-мазанку, родят сына, а потом ещё дочь. И будет у него большая семья. Когда-нибудь. А завтра он идёт взрывать линию Маннергейма. Ох, черти, бесы, дьяволы! Прорвёмся!..

Что он делает не так, думает Павло, полируя мой ствол промасленной тряпкой. Они выжили в войну, и это главное. Построили гарну[5] хатку на краю села – между полем и старым цвинтаром[6]. Там любили играть дети – бегали между холмиками, обрывали вишни. Так и должно быть: кто-то уходит, кто-то приходит. Так и должно быть.

Довольный и свежий, я снова становлюсь единым целым. Павло вщёлкивает полный магазин. Когда-нибудь я ещё послужу ему!

Он кладёт меня на тряпицу, но прятать в кобуру не спешит. Гладит нагретый солнцем корпус. Посматривает на тын, низенькую калитку. Ждёт.

Мишка снова сбежал из дома, ловлю его мысли. Как тогда, весной, оборвав все пионы перед крыльцом. Его сын прослужил два года и вернулся из армии чужим. А ведь это просто армия, не война. Высланные из Одессы учебники пылятся в горнице, скоро поступать, а Мишка не открыл ни один. Сам Павло любит науки, он берёт книги в сельской библиотеке, мастерит по ним мебель и свою жизнь. Жизнь получается хуже, чем мебель.

Два раза сына искали с милицией. Павло натыкается на взгляд Мишки, такой похожий, родной, и теряется.

«Що я можу зробити для тебе, синку?»[7] – безмолвно спрашивает отец.

«Нічого»[8], – звучит упрямое и обречённое.

Рука хозяина дрожит. Он наскоро заматывает меня в тряпку, порывисто встаёт. Я – кусок железа, но я боюсь. Он хочет избавиться от меня – любой ценой. Нечему болеть, но я чувствую боль. Павло распахивает калитку, бежит через поле – к ставку. Война закончилась, кричит всё внутри хозяина, выбрось оружие, пока не поздно.

Что может быть хуже, чем гнить на илистом дне – безвольным, ничтожным, ненужным? Это страшнее, чем забвение. Но мы, вещи, можем лишь подчиниться хозяину.

Шагов десять – и мы у ставка. Павло замахивается и вдруг опускает руку, заводит за спину. Я успеваю заметить бредущего из леса Мишку. Павло бежит навстречу, одной рукой обнимает сына. Не хочет смотреть ему в глаза, не хочет спрашивать, не хочет наставлять. Ведёт его к дому, спрятав меня в кармане штанов.

Я не один, я в семье. А значит, ещё послужу.

2.

Скрипит дверь погреба. Шаги. Это не уверенная поступь Павла. Не лёгкие юбки Афийки. Не суетливая возня Марийки. Забытый порывистый шаг – редкий гость, Мишка. Он взведён, как курок перед выстрелом. Он пришёл по мою душу, хоть и какая у пистолета душа? Стальная, вместо объятий – пуля, вместо сердца – свинцовый сердечник.

Павло разбирает, чистит, собирает меня, но ему не нужна боевая сноровка. Ему нравится понимать, как всё устроено. Он умен, он даёт советы сельским дьякам и агрономам. Павло мог бы работать в конторе, но у хозяина есть дела поважнее: он должен разобрать войну на запчасти и собрать из них мир. А сколько меня не разбирай, пистолет остаётся пистолетом. Я умею лишь хорошо целиться и стрелять.

Вот Мишка как раз это ищет. Он следит за мной, у него есть план. Надоело убегать от судьбы, он решился. Нетерпеливые руки срывают тряпицу, освобождают от кобуры. Мишка прижимает меня к груди – глухо стучит чужое настоящее сердце, будто там застряла невидная глазу пуля и нет такого механизма, который бы вытолкнул её наружу.

Открывается дверь, и в лицо нам бьют косые струи воды. В жарком июле бушует ливень. Небо набухает серым, стальным: я и небо – мы заодно. Но стук живого сердца меня завораживает. Моя судьба – терять патроны, сила их движения принадлежит другому – врагу, тому, кто стоит по ту сторону границы. Но разве Мишка враг? Я начинаю сомневаться – годятся ли мои пули для его сердца?

Мишка оглядывается – возле хатки пусто. Ливень высекает из земли дух, разлетаются бурые брызги. Канонадой гремит гром. Мишка бежит тропкой через озеро к лесу. Сбитое дыхание, несказанные слова. Он понимает, что уже не повернёт, но всё-таки снова оглядывается. Белая хата с квітками[9] по кругу – маленькая, одинокая. «Вибачте»[10], – застревает у Мишки в горле.

Лес старый, он кряхтит, стонет и будто тоже что-то говорит. Но Мишка не слышит. Гром гремит всё чаще. Мишка останавливается, проверяет магазин. Десять из двадцати. Ему хватит и одного. Он возвращает магазин на место. Мне бы обрадоваться – я так хотел снова почувствовать взвод курка, щелчок, нежное прикосновение мозолистого пальца к спусковому крючку, ощутить, как патрон обжигает ствол. В другое время. А сейчас жалею, что слишком ухожен, что во мне нет ржавых частей, что механизм не заклинит и пуля не застрянет в стволе.

Мишка дожидается самого громкого раската. Не хочет, чтобы, услышав выстрел, кто-то пришёл его спасать.

Всё происходит слишком быстро. Неожиданно твёрдая рука заставляет меня прикоснуться к груди. Стук сердца заглушает гром. И вот – я лежу на мокрой подушке неряшливо свившихся трав.

А рядом…

Рядом – никого.

3.

Павло не нашёл меня. Не до того было. Да и я не хочу больше хозяев. Пусть будут чужие руки, из которых не так страшно падать. Ржавчина меня побери!..

Весенние грозы сменяются летней засухой. Лист лопуха, под которым я прячусь, мошкара объела до паутины – теперь меня обнаружить не так уж сложно. Рядом тропка, и сразу за лопухами – заросли ежевики. Комаров спугнули, и они взвились роем – дети пришли за ягодами. Я сжимаюсь всем своим изношенным нутром, но это слишком по-человечески, всё-таки страх –ещё не камуфляж.

Белобрысая девчонка замечает меня, аккуратно и со знанием дела берёт за рукоять. Небось, отец воевал – научил, одобряю подход. Кладёт меня в подол, к горке блестящей, как отполированная сталь, ежевики.

Меня приносят в дом, прячут под матрас. А в ночь сгорает хлев. Слушаю вой животных и жду, придут ли за мной остановить этот вой. Но нет, шаги людей стихают, я остаюсь один.

Привычный к пожарищам и крикам, чувствую себя никчемным. Забытым. Но вот уже кто-то достает меня из-под матраса, засовывает в карман. Следующей ночью я пляшу в потных руках воришки – он угрожает таким же пьяным дружкам, как и сам. На кону – мятая пачка грошей.

Теперь хозяева меняются чаще патронов в магазине. Не успеваю привыкнуть, и тем более – сожалеть о расставании. Я кочую с одного базара на другой, из шинка в смрадные хаты, от драки к попойке. Мной размахивают и пугают, но до сих пор не осмелились выстрелить. Я безнадежно заржавел. И не знаю, в какую сторону целиться.

Лежу на столе – среди жирных пятен и пустых тарелок. Безразлично слушаю ругань и стук пивных кружек. Едва держась на ногах, мой хозяин поднимается, шарит по столу.

– Хай йому грець… – он осекается.

На пороге появляется женщина в чёрном. Старуха. Она подходит к столу, длинные юбки подметают пол – ей будто и дела нет до назревающей драки. Женщина смотрит только на меня и говорит:

– Пойдём со мной!

– Куда? – недоверчиво передёргиваю давно не чищенным затвором.

И в мутном окне шинка вдруг вижу длинный коридор, заставленный вещами. Навстречу, понурив голову, идёт Павло. И ещё я вижу двоих. В их глазах зреет буря. Узнаю это ощущение. Такие точно выстрелят. С Мишкой скверно вышло, но я исправлюсь. Может, тогда Павло меня простит.

Женщина кивает, достаёт из-за пазухи мешок. А хозяин всё шарит по столу, не видя ни меня, ни старухи. Кажется, он даже трезвеет.

Я покорно ныряю в мешок – предвкушая забытое ощущение боевой схватки.

[1] Вперёд! (финск.)

[2] В атаку! (финск.)

[3] Стреляй! (финск.)

[4] Прикрывай! (финск.)

[5] Красивая (укр.).

[6] Кладбище (укр.).

[7] Что я могу сделать для тебя, сынок? (укр.)

[8] Ничего (укр.).

[9] Цветок (укр.).

[10] Простите (укр.).

ГЛАВА 3. МАРГАРИТА, ДОЧЬ ВЛАДИМИРА И АЛЛЫ, ВНУЧКА СИЛЬВЕСТРА И ИРИНЫ, ПРАВНУЧКА ФОМЫ И ДОМНЫ

– А это что? – Илья остановился у видика и ждал моих объяснений.

За последние полчаса вопрос прозвучал раз двадцать. Я успела пожалеть, что привела Илью в родительскую квартиру.

Он обошёл комнаты по кругу, внимательно изучая содержимое горки, эстампы на стенах, фото, книжные полки. Он вертел дверные ручки, проверяя защёлки, водил ладонью по лакированной поверхности дерева, простукивал стены, хмыкал, задирая голову к люстрам. После откопал в ворохе тетрадей на столе электронный переводчик, быстро освоился с заморским прибором и какое-то время развлекался тем, что переводил слово «жопа» на все языки мира, а потом пытался это произнести. Не знаю, того ли хотел папа, когда вёз гаджеты из далёких сингапуров, но лично я хотела совсем другого. Вы же помните – послушать Паганини и Цоя на полную громкость и как следует подумать. Никто, однако, не собирался обустраивать мою лёгкую и роскошную жизнь.

– Это видик! В него смотрят фильмы! – не выдержала я.

– Аста ла виста, бэби, – сказал Илья, в точности копируя интонацию Щварценеггера, и взъерошил соломенный чуб.

Да он «Терминатор» смотрел! И не раз, если так хорошо запомнил манеру Шварца. Интересно, где? В начале 90-х видики покупали обеспеченные семьи – в основном, моряки и спекулянты. Можно было, конечно, сходить на сеанс видеопросмотра, такие проводились в прокуренных кафешках с неудобными стульями, но и на это нужны деньги. И откуда наш Илья взялся? Понимаю, в Николаеве – глухомань, но не до такой же степени!

Я злилась, но вообще-то не на Илью.

Как только мы вернулись домой, ба осторожно осмотрела маузер и, убедившись, что магазина там нет, сказала:

– Квитка, помнишь дядьку Павла? Он тебя на гергошах катал. – Ба остановилась, будто сомневаясь, говорить дальше или нет. – Это его пистолет. Маузер принесла Федора… После смерти Павла. Наказала пистолет швидше[1] отдать, но он пропал. А теперь откуда-то взялся.

Ба явно темнила и что-то недоговаривала… А Павла я хорошо запомнила – внимательный грустный взгляд, упавшая на лоб подёрнутая сединой прядь, тёмные глубоко посаженные глаза. Они с ба вели долгие разговоры. Я не вникала в суть, мне было не больше четырёх, но почему-то уже тогда жалела его.

Тётя Соня суетилась, перебегая с какими-то торбами из кухни в комнату и обратно, поглядывая на бабулю, многозначительно покашливая. В конце концов они упаковали нам сумку с едой и отправили на родительскую квартиру. В два часа дня – когда по улице можно только плыть в собственном соку, а трамваи забиты скользкими приезжими!

Завтра позвонят родители – и что им говорить? Правду нельзя – зачем расстраивать. Да и в чём она, правда? И почему пистолет исчез на годы, а сегодня нашёлся на видном месте в коридоре? И какое дело Милене Кондратьевне до наших семейных реликвий?

Павло умер вскоре после того, как гостил у нас. Будто исповедался ба и наконец смог уйти. Я помню звонок, спутанную спираль телефонного шнура, беспомощно повисшую вниз головой трубку и бабушку, уткнувшуюся лбом в стену и шепчущую: «Павло, Павло, Павло». Мне, единственному ребёнку в семье, это трудно было понять. Я выросла индивидуалистом, мечтающим об отдельной комнате. А душа бабули была составной – одна на всю семью. И когда умирал кто-то, умирала часть её. И когда кто-то жил – жили все.

В родительскую квартиру на Французском добрались без приключений. Если не считать перебежавшего нам дорогу Виталика. Он смерил Илью ехидным взглядом:

– Где ты откопала этого Гавроша?

Я вспыхнула. С Виталиком и так всё запутанно, а тут ещё Илья. Тот глазел по сторонам и делал вид, что говорят не о нём. Не придумав достойной ответной колкости, я схватила Илью под локоть и быстро пошла к парадному.

– Гаврош был добрым, я совсем не обиделся, – сказал он, когда мы ехали в лифте.

На рубашке Ильи под мышками расползались пятна пота. Лямки сумки врезались в худенькое плечо, ворот натянулся и съехал набок. Я заметила, что на сгибах он был сношен до дыр.

– Он не это имел в виду… – оборвала себя, прикусив язык.

Илья будто бы повзрослел, утром казался помладше.

Наблюдая, как он уминает бабулины блинчики, прихлёбывая борщом, я не могла понять, что в нём не так. Но когда Илья стал наворачивать круги по квартире, сыпля вопросами, как сквозь дырявое сито, до меня дошло: в нём не так всё!

– Слушай, ты в школе вообще учился?

Илья неопределённо пожал плечами, продолжая рассматривать блокнот, который я в последний момент прихватила с бабушкиных полок.

– А друзья у тебя есть?

Он поднял голову, рассеянно глянул на меня и вернулся к блокноту.

– А кто твои родители?

Заиграли желваки на скулах. Илья аккуратно положил блокнот туда, где взял – на тумбочку под зеркало.

– Нет родителей…

Ну да, как я сразу не догадалась! Поэтому он ходит в обносках. Может, даже бродяжничает!

– Извини… Тётя Соня тебя приютила, да?

– Ну, вроде того, – отозвался после долгой паузы Илья.

Он не улыбался, смотрел устало и грустно – такой взгляд я видела у восьмидесятилетней соседки, тёти Поли, интеллигентной женщины, матери пьяницы и наркомана.

В который раз его реакция выбила меня из колеи. Последнее время не везло с колеёй – ухабы, рытвины и полное бездорожье.

По спине пробежал озноб. Я вдруг сообразила: через пару часов стемнеет, и я останусь один на один в квартире с очень странным парнем. Надеюсь, тётя Соня знала, кого она привезла к нам в гости.

Ладно. Странное и страшное хорошо лечится насущными заботами. Наверное, поэтому ба так любит готовить – спасается от своих коридорных полок. Я шмыгнула в родительскую спальню и распахнула шкаф. Принялась перебирать папины вещи. Он, ясное дело, крупнее Ильи, но надо попробовать. Вот – новые папины шорты и футболка – сгодится! Потом как-нибудь родителям объясню.

– Примерь! – Я сунула вещи в руки Илье.

Его серьёзность дрогнула, и он снова стал мальчишкой – ну точно же младше меня!

– Спасибо! – Илья засветился в улыбке и начал переодеваться без всяких условностей: не прячась и не смущаясь.

Я отвернулась и устало присела на родительскую кровать. Наконец сделала за день хоть что-то полезное.

– И всё-таки, кому нам отдать пистолет? – спросила я, не глядя на него.

– Тому, кто сам захочет его взять. Кому он очень нужен, – неожиданно быстро отозвался Илья.

– Почему мне все врут? – Я резко повернулась.

Илья стоял с голым торсом, возился с застёжкой на шортах. Плечистый, не такой худой, каким казался в своей огромной рубашке. Я почувствовала, что краснею, но продолжала его рассматривать. Плоский живот, редкие волоски на груди. Не замечая моего интереса, Илья натянул футболку, сложил вещи стопочкой на диване и только тогда поднял глаза.

– Я не вру. Это так и есть, Квитка.

Он принялся озираться, безразлично скользнул по плакатам с Цоем, Самантой Фокс и Майклом Джексоном, ткнул пальцем в пришпиленную над письменным столом мандалу.

– А это что?

– Так… Узор срисовала, – стушевалась я.

– Почему ты мне врёшь? – ухмыльнулся Илья.

– Расскажем правду по очереди? Ты первый!

2.

Когда оставалась ночевать у бабули и наконец стихал соседский телевизор и песни «Юрмалы», едва успев погрузиться в сон, я часто слышала скрип. Просыпалась и видела, как медленно открывается дверь комнаты. А потом сидела в темноте и страстно мечтала включить свет, но не могла пошевелить и мизинцем. И так – пока не забрезжит рассвет.

Я слушала Илью, забравшись на табуретку с ногами, и будто слышала скрип той невидимой ночной двери. Но вместо рассвета в окнах багровел закат. С улицы долетал грохот шин по булыжной мостовой, крики развесёлых компаний, дискотечный «Дым сигарет с ментолом». Шумная настоящая жизнь шла где-то далеко и без меня.

Федора привела Илью к тёте Соне неделю назад. Оставила кое-какие вещи. Тяжёлым чугунным утюгом мать Сони гладила свадебное платье и прожгла в нём дырку. Тонкое фарфоровое блюдце, треснувшее по краю, утащила соседка тёти Ирины, прислуга богатой одесской еврейки, когда хозяйка дома бежала в эвакуацию и её поезд подорвали в дороге. Нанизанные на леску хрустальные пуговицы были обрезаны со сношенной кофты – её подарил Соне дед Сеня после войны. Вещам надо было найти место – так сказала Федора. Иначе семью постигнет беда. Илья помогал тёте Соне пристраивать старьё. Говорил с ней о вещах, вдвоем они вспоминали их родословную, их хозяев. И чем больше узнавал, тем отчетливее чувствовал, куда идти и кого искать, чтобы вещь приняли.

Илья замолчал, потёр нос, взъерошил и без того спутанную копну волос.

– Давно ты знаешь Федору? Кто она тебе? – удивилась я.

– Никто, – уклончиво ответил Илья и будто захлопнулся.

Ладно, зайдём с другой стороны.

– Как понять, с кем случится беда, на кого вещь указывает?

– А ты смотри на вещь. Она и скажет.

Мамина матроска! Неясное ощущение тревоги постепенно обрастало плотью. Недаром бабушка била во все колокола. Завтра днём родители должны позвонить. И если этого не случится…

Я молчала, не решаясь на новые вопросы. Капал кран, гудел холодильник, у соседей снизу набирала обороты сто двадцать седьмая серия «Санта-Барбары», сверху пьяно и громко смеялись. Абажур облепила мошкара, плечи подгрызали комары. Я любила открытые окна и всегда забывала поставить сетки.

Захотелось расколоть неудобную тишину. Я сходила в комнату за магнитофоном и вставила кассету «Кино».

Дом стоит, свет горит, из окна видна даль,

Так откуда взялась печаль?

И вроде жив и здоров, и вроде жить не тужить,

Так откуда взялась печаль?[2]

– Я знаю, где твоя печаль, – Илья стоял, опёршись о подоконник, и разглядывал огни в пятиэтажке напротив.

– И где же?

– У разрушенных домов, возле старой сосны.

Оглушённая ответом, я выключила маг, в растерянности опустилась на стул.

– Откуда знаешь?

Наш уговоренный с судьбой код вдруг сработал. Каким-то образом Илья понял, насколько важна для меня база, даже не побывав там. Оказалось, я совершенно не готова к этому.

– Так, в голову пришло. – Илья наконец оторвался от окна, повернулся, пряча глаза.

Да он не меньше моего растерян!

– Теперь твоя очередь. Расскажи про узор!

Можно и соврать, Илья вряд ли уличит меня во лжи. Но почему-то созналась:

– Это мандала. Она привлекает друзей.

Я втянула голову в плечи, холодея от стыда и беспомощности. У всех есть друзья, только у меня нет. Недостаточно хороша. Не заслужила. Домашним моё отшельничество казалось ерундой – мол, перерастёт, а я жёстко страдала от невозможности разделить с кем-то свой мир. Выручали лишь книги. Им я доверяла больше, чем людям.

Илья изучал моё лицо и терпеливо ждал. Постепенно его взгляд прояснился. Серая хмарь ушла, из-под рыжеватых ресниц проглянуло чистое небо. В папиной одежде он будто ещё повзрослел, стал более напористым – так что отвечать придётся. Если не ему, то себе точно.

– Пошли, постелю тебе в родительской спальне.

Илья пожал плечами, помедлил, словно давая мне последний шанс выговориться.

3.

Я лежала в тёмной комнате, слушала комариную песнь и вспоминала долгий день, прокручивая его в голове снова и снова.

Из родительской спальни не доносилось ни звука. Есть ли там вообще кто-то? Вдруг я придумала Илью, как дети придумывают несуществующих друзей?

Здесь, на Французском, – шумно за окном и непривычно пусто в квартире. У бабули же всегда было тесно, скученно и никогда – скучно. Я делала уроки под аккомпанемент бабушкиных бесед с очередным гостем. Разговоры «по секрету» слышал весь двор. Выучить стих? Продумать сочинение? Где там! Но рядом бурлила жизнь, и я неслась в её потоке. Мне было уютно в нашем семейном мирке. А за его надежными стенами – мужчин забирали в Афганистан, Чернобыльская электростанция навсегда отравила Припять, радиоактивная туча пошла гулять вокруг земного шара, сгорели родительские сбережения на книжке и пошёл ко дну «Нахимов», на который мы чуть не сели в тот год, объявленная перестройка говорила голосом Горбачёва и сверкала родимым пятном на фоне колосящихся полей и тракторов. Много чего происходило во внешнем мире. Я понимала, что когда-нибудь мне придётся туда выйти. Только кто со мной окажется рядом? Перебирала в уме знакомых, наталкиваясь на пустоту. Вспоминалась лишь девочка из далёкого детства – соседка? Потом она то ли переехала, то ли мы рассорились. Даже имя вылетело из головы. А так – ни братьев, ни сестёр. Одноклассники меня сторонились. Учителя обвиняли в высокомерии…

Школьные вечеринки были пыткой. Девочки уединялись в углу и начинали шушукаться. Казалось – обсуждают меня. Хотя с чего бы это? Я просто держалась рядом и выслушивала всё, что мне готовы были сказать. О себе молчала. Разве кому-то это интересно? Там, в самом тёмном углу зала, происходило нечто важное – раскрасневшиеся щёки, неуловимый шёпот, многозначительные взгляды. Меня же к тайнам не допускали.

А мне хотелось быть такой, как они. Таня – стрижка и грудь, как у Саманты Фокс, – ослепительно улыбалась и срывала уроки истории у молодого преподавателя, доводя его до пунцовых ушей и потери самообладания. Оксана могла разговорить и заговорить любого. Однажды во время генеральной уборки она пересказала роман «Омен», два часа мы молча слушали, только шлёпали по бордовому линолеуму дерюжные тряпки. Вечно недовольная чем-то Люся умудрялась быть в центре внимания, её жалели и успокаивали. Кира и Яна красили волосы перекисью, носили блестящие клипсы, туфли на шпильке и встречались со взрослыми парнями. Учиться им было некогда, девчонки редко появлялись в школе. Но даже их принимали как своих.

Выпив шампанского на школьной дискотеке, я решилась подойти к осаждавшим Оксану ребятам.

– А со мной как? А что я? – наседали на неё одноклассники.

Оксана с видом профессора выдавала вердикты.

– А ты на заводе детальки вытачивать будешь! – сказала она рокеру Серёге.

Тот покрылся красными пятнами и угрожающе крутанул в руке увесистую цепь-брелок.

– А ты археологом станешь!

Это заучке Антону, он всех достал своим Шлиманом и раскопками Трои.

– А тебя ждёт директорское кресло! – отвесила она Янке с барского плеча.

– А я?

Не знаю, зачем спросила, это всё шампанское!

– А ты… – Оксана прищурилась, будто так моё будущее было виднее. – А ты выстрелишь в человека.

Кто-то присвистнул, ойкнул. Киселём застыла тишина. Ребята впились в меня взглядами. Не такого внимания я ждала, мечтая о друзьях. Легче всего тогда было высмеять Оксану и её нелепое предположение. Но почему-то хотелось оправдываться. В конце концов я просто ушла домой.

Потом я пробовала подойти к девчонкам, но если раньше меня не замечали, то теперь сторонились. Что оставалось? От скуки я училась на «отлично» и мучительно пережидала перемены за партой.

Спасением стал Виталик – его только перевели из другой школы – он сразу подсел ко мне и заговорил о книгах. За десять минут перемены мы успели обсудить всю американскую фантастику и английскую классику. Домой я вернулась счастливая.

Потом у нас повелось: я шла из школы, а он выныривал из переулка – непредсказуемо, каждый раз из другого, и провожал до парадного. Мы болтали обо всем, и я с удивлением замечала в его серых глазах интерес.

Вечером он звонил. Я поднимала трубку, на кухне бабуля переговаривалась с гостями – доверительная беседа шла на повышенных, но дружелюбных тонах.

– Что там у вас? Радио «Свобода»? – спрашивал Виталик.

– Бабушка, – поясняла я.

– А, тогда глас Божий, – хмыкал Виталик.

Он был любопытен. Ему до всего было дело. Однажды долго вертел в руках завёрнутый в тряпицу камешек – подобрал с наших коридорных полок. И первым сообразил, что в тряпице сухой хлеб.

– Хлебец из блокадного Ленинграда? – полушутя спросил и вернул свёрток на полку.

Я пожала плечами. Могло быть и так.

В одно дождливое утро, когда я лихорадочно собиралась в школу, он позвонил, спросил о задании по физике и замолчал. Я застыла с носком в руках, чувствуя, как пауза наполняется новым и неизвестным, от которого щемило в груди и к щекам приливала кровь.

– Лапочка… – наконец сказал Виталик.

Я глупо молчала, не зная, что сказать дальше.

– Мне нужен друг, – ляпнула не к месту, – только друг.

Я не хотела ни в кого влюбляться! Клянусь!

– Ты же врёшь.

– Извини, я спешу.

Скомкав разговор, я первой повесила трубку и наконец надела носок. Сердце никак не хотело успокаиваться, и позавтракать я забыла. После школы Виталик зашёл домой. И снова это тугое молчание, от которого краснели щёки. Он взял меня за руку. Сжал в своих.

– Что происходит? – я чувствовала, что вот-вот улечу в пропасть, и перед этим надо хоть что-то сказать.

– Неужели так трудно понять? – непривычно мягко улыбнулся он. – Об этом непросто говорить…

Он поднялся и принялся мерить шагами ковёр – четыре шага в длину и три в ширину. Резко остановился:

– Ты мне нравишься…

– Давай останемся друзьями, – сказала и тут же пожалела.

Виталик сжал губы. Показалось – сейчас ударит. Но он вдруг рассмеялся.

– Да ладно, я пошутил… У тебя есть «Крестоносцы» Сенкевича? Хочу перечитать.

«Крестоносцев» я, конечно, дала. Мы созванивались. Виталик заходил в гости. Показал свою мастерскую. Но больше не было признаний. Тепло между нами, от которого я то краснела, то летела в пропасть, запеклось и стало жёлчью. Виталик приобрёл привычку ехидничать по каждому поводу и быстро переключился на других. Он перезнакомился со всеми девчонками. С Таней занимался геометрией. У Люси смотрел видик. Оживлённо болтал на уроках с Оксаной. С Кирой и Яной откровенно заигрывал. Девчонки сплетничали о нём, а я до изнеможения ревновала. Мой друг меня предал. И был ли вообще этот друг?..

Накрыв голову подушкой, наконец забылась тяжёлым сном. И там тоже оказался Виталик – он сидел на пыльном школьном подоконнике и повторял слова Саймака: «У каждого из нас, шериф, в жизни есть спутники, видеть которых не дано никому, кроме нас самих»[3].

4.

На следующий день родители не позвонили. А вечером из новостей мы узнали, что на Мексиканский залив идёт тропический ураган Эндрю. Пятая категория. Порывы ветра под триста километров в час. Сорванные крыши. Поваленные деревья. Ураган бушевал у Багамских островов, сейчас взял курс на Флориду, потом предположительно на Луизиану. Я тут же прилипла к атласу – он висел над кроватью вместо ковра. Куба и Ямайка немного в стороне от Багам. Если папино судно сейчас везёт руду на Ямайку, они ещё могут проскочить. Но если они на пути в Новый Орлеан к Миссисипи, то плохи дела. О попавших в шторм кораблях в новостях – ни слова… Недаром я не люблю телевизор, что он может сказать хорошего?

Связи с папиным судном не было, оставалось ждать весточки от них. Я названивала жёнам других моряков из экипажа, но те не отвечали.

Бабушка заохала и принялась бродить по коридору вдоль полок. Тётя Соня гремела на кухне кастрюлями и тайком утирала глаза.

Илья отмалчивался, но держался рядом. Его присутствие меня странным образом успокаивало. За ночь Илья будто бы вытянулся, и папина одежда сидела на нём как влитая. Если не смотреть на Илью напрямую, казалось – папа здесь, со мной. Так видны далёкие звёздные скопления, когда ловишь их боковым зрением.

В тот же вечер без предупреждения нагрянула тётя Франя. В лёгком шёлковом платье и в широкополой соломенной шляпе она была похожа на иностранку.

– Тётю! – крикнула Франя с порога, размахивая сумкой, из которой торчали куриные ноги и благоухал чесноком подчерёвок.

Мы выкладывали новости, Франя громко восклицала: «Ой, божечки!» – и попутно наводила порядки. За пару минут она вытерла пыль на всех полках в коридоре, влетела на кухню и, потеснив Соню, разложила посуду – в шкафчики, продукты – в холодильник, убрала со стола, вытрусила клеёнку, поставила на огонь чайник, засыпала заварку в заварник. Выудила со дна сумки банку меда и с полдюжины банок со свежим вареньем.

Бабушка оттаяла и тоже принялась суетиться. Наконец мы сели за стол – пить чай. Но трещала одна тётя Франя, разговор не клеился.

Нашей гостье стало скучно, она прошлась по комнатам и вернулась в дедовой бурке – кокетливо накинув её на плечи, как модницы соболиные шубы.

– Гарна річ! Але, Ірина, ти повинная її віддати! [4]

Бабушка поджала губы. Метнула осуждающий взгляд на Франю. Пятьдесят пять лет она прожила с дедом Сеней, вымолила у Бога его возвращение с войны, отбила у господ коммунистов. Отдать бурку, в которой муж пришёл с фронта?! Ни в жисть!

– Нельзя её оставлять дома! – подала голос тётя Соня.

Бабуля резко развернулась к ней. И ты, Брут?! Подумала она, конечно, что-то другое. Это моя фантазия искала анахронизмы – сбежать в чужое время от своего неразрешимого и невыносимого.

– Могу помочь! – Илья держался спокойно, только стали в глазах прибавилось.

Тётя Соня удивлённо и немного испуганно покосилась на воспитанника. Она взяла Илью под своё крыло, но, похоже, он для неё так и остался чужим.

– Я умею искать людей!

Бабушка поднялась, молча сняла бурку с плеч Франи и скрылась в своей комнате. Мы переглянулись и пошли за ней. На кровати лежала дедова военная форма во всей красе: бурка, папаха, сверкающий кинжал. Кубанские казаки – это серьёзно!

– Сеня… – позвала бабушка деда, будто тот мог заглянуть в гости с того света.

Яркоглазая и краснощёкая Франя с витыми прядями светлых волос; статная Соня – высокая прическа, насмешливый взгляд; маленькая, сухощавая бабушка в лихо завязанном на затылке платке – торжественно стояли возле кровати, словно языческие ведуньи, творящие тайный ритуал.

Илья неслышно приблизился к ним – искуситель? ангел? жертва на заклание? – и сходство с ритуалом стало ещё сильнее.

Стемнело резко, без перехода в сумерки. Никто не решался включить свет. В комнате носились запахи воска и ладана. Сквозняк раскачивал лампадку под иконой, подвес еле слышно скрипел, жалуясь на неведомые людям беды.

Часы предупреждающе жужжали, но так и не решились на бой. Что ж, честно. Мы действительно потерялись во времени.

С трудом выпутываясь из дурмана, я заставила себя вернуться к привычному току жизни. Осторожно вышла из комнаты, снова взялась за телефон. И дозвонилась! Трубку подняла жена капитана. Она говорила много и сбивчиво, но главное я услышала: да, наше судно подходит к Новому Орлеану. И ураган направляется туда же. Это всё, что успел сказать муж, связь неожиданно прервалась. Нет, не восстановилась. И неизвестно, восстановится ли. Ситуация чрезвычайная.

Ушко трубки никак не хотело попадать на рычаг – руки не слушались. Я опустилась на пол, желая лишь одного: пусть заговорщики останутся в комнате ещё на полчаса. У бабушки слабое сердце, увидит меня – ко всем проблемам прибавится инфаркт.

На счастье, первым в коридор вышел Илья. Он принёс мне кружку воды и сел рядом.

– Ночью попробую что-то узнать, – только и сказал он, выслушав новости.

– Что вы вообще можете сделать? – я взвилась. – Носитесь с вещами человека, который давно умер! Они ничего не поменяют!

– Поменяют, – упрямо ответил Илья, забрал у меня кружку, немного отпил. – Федора говорит, жизнь человека – как хата. Только вместо глины и дранки – память. Если от чего-то больно и хочешь забыть, в том месте камыш, считай, прогнил, дранка рассохлась и глина отвалилась. Бывает, вся хата сплошь такая и долго она не выстоит, разрушится сама, с ней и человек. А эти вещи залатывают прорехи. Возвращают память. Только надолго их оставлять у себя нельзя.

Уверенный голос Ильи придал смелости. Завтра сама позвоню в пароходство – спрошу о папином судне напрямую. А бабуле пока ничего не скажу.

Илья опёрся о стену, запрокинув голову. На шее бугорок кадыка, глаза полузакрыты, волосы откинуты со лба. Мальчишка как мальчишка. Но всё-таки интересно, сколько ему лет?

5.

На прогулку меня, конечно, не пригласили. И я решила с вечера не спать – только притворяться! – но усталость взяла своё, и на часа два сон всё-таки сморил. Проснулась под бой бабушкиных курантов. В полудрёме насчитала двадцать два удара и поняла, что это знак.

Илья уже возился на своей раскладушке. Я дождалась, пока он соберётся, выйдет из дома, и выскочила из комнаты следом, на ходу прихватывая ключи. Ноги в шлёпанцы, четыре ступеньки парадного одним махом, и перебежками – от акации к акации, от подъезда к подъезду. Мы миновали двор и повернули направо – так обычно ходили в кинотеатр «Родина» и на Привоз. Для кино было рановато.

Сумерки нехотя прятались за силуэты сталинок, кряжистых дубов и тополей, и те никак не могли обрести форму, оставаясь зыбкими, неопределёнными. Припухший после сна мир не совсем понимал, чего от него хотят, и то поджигал рассвет, то гасил его неопрятной тучей. Было тепло, как бывает ночами в конце июля: самое время плавать нагишом в море, сидеть у воды и встречать волны. А я снова была не там и не с теми.

Мы миновали закрытый хлебный, и я споткнулась о вспоровшие асфальт корни сухой акации. Они извивались гигантскими щупальцами, пересекали тротуар и врезались в монолит дома, прорастая в чьи-то подвалы, пробивая себе дорогу там, где её никогда не было. Однажды найдётся тот, кто спилит неудобную акацию. Мне не хотелось этого. Может, потому что дерево всегда напоминало бабушкину семью.

Илья опередил меня на квартал, он перешёл дорогу и уверенно зашагал к Советской Армии – будто только и делал, что ходил в сумерках на Привоз. Я прибавила шагу, сокращая дистанцию – на Привозе можно потерять всё: и сознание, и терпение, и кошелёк, что уже говорить об одном человеке.

Перекрестье улиц Чижикова и Советской Армии – как раз там и начинался Привоз – было оплёвано не одним поколением пьяниц, бомжей, торговок и грузчиков. По улицам текли реки перегнивших овощей и юшки от тухлой рыбы, в августе к букету добавлялась сладкая гнильца от останков арбузов и дынь, а в феврале – растаявший снег превращал Привоз в маленькую Венецию с неповторимым одесским амбре. Какой нормальный человек сюда сунется? Мы были ненормальными. Стоило пройти кордон рыбных рядов, как тебя уже несла вечно голодная и вечно что-то пробующая толпа. Ты быстро заражался этим голодом и желанием пробовать всё подряд. А начав пробовать, обязательно покупал.

На рассвете толпы ещё не было – бродили редкие покупатели, продавцы лениво раскладывались, готовясь к новому дню. Миновав рыбные ряды, Илья начал озираться, и я едва успела спрятаться за мощную спину торговки.

Мой новый знакомый не собирался ничего продавать, как я сперва подумала. Он кого-то искал. Илья прошёл ряд закрытых вещевых контейнеров и остановился у травниц. Рядом продавались семена, и это был любимейший угол – тайком от мамы я покупала здесь козинаки («боже, они трогали их своими грязными руками!») и санкционированно («это полезно!») – кабаковые семечки.

Пока мой рот наполнялся слюной от козинаковых мечтаний, Илья заговорил с какой-то бабушкой. Та разложила несколько травяных пучков прямо поверх дорожного мешка. Сперва я узнала мешок. Подняла глаза – так и есть, баба Федора! Она выслушала Илью, пожевала губами и наконец ответила. Открылся беззубый рот, словно древняя пещера, из которой с трудом выбирались на божий свет слова.

Рискуя выдать себя, я высунулась из-за прилавка. Невероятно, Илья по-свойски беседует с Федорой! Да, он частенько её вспоминал в разговоре. Но даже ба ни о чём не спрашивала Федору, только брала вещи.

Растерявшись, я ослабила бдительность и едва не столкнулась с Ильёй нос к носу. Но в последний момент юркнула в сторону, сделав вид, что рассматриваю птичий корм.

Возвращаться пришлось бегом. Благо наш огромный двор имел несколько ворот, и я прошмыгнула в парадное, когда Илья только показался у боковой калитки. Сбросила вьетнамки, пробежала по коридору и одетая забралась под простынь.

Я лежала с закрытыми глазами и отбивающим чечётку сердцем, когда в коридоре послышались уверенные шаги. Скрипнула дверь бабушкиной комнаты. Возглас Франи, смешок тёти Сони. Бабуля гремела сковородкой – сердито и заботливо одновременно, как умела только она.

– Нам треба до Марка![5]

Илья говорит по-украински?! Первый раз слышу! И как у него это получается? Копировать повадки собеседника. Подстраиваться под одежду. Становиться идеальным…

– Нізащо! [6] – отрезала бабушка, и сковородочная симфония стихла.

Кажется, пора вставать.

6.

Марка, дедова товарища, бабуля недолюбливала. Почти как Милену Кондратьевну. Или даже сильнее. Марк слишком часто напоминал деду, что тот вырос в семье, где в любой трудной ситуации пляшут и поют. Среди родни ходила байка о моей прабабке Аксинье и брате деда, Штефане, которых обокрали в поезде. Забрали все гостинцы и деньги. Думаете, они сели и заплакали? Прокляли воров? Нет. Продолжили путь пешком через лес. Штефан играл на сопилке, а Аксинья танцевала.

Бабушка Ирина не умела так безотчётно радоваться, зато она умела работать. Если не готовила, то шла на базар. Если базар сделан, то ставила вываривать бельё, обычная стирка в ванной – для слабаков. Выварила бельё – надо крахмалить, иначе перед соседями будет стыдно. Лето – пора варить варенье, осень – квасить капусту. Ездить в Студёную, помогать тем, кто остался. За месяц перед Рождеством начинать готовиться – тереть мак в макитре, веять пшеницу на ветру, закупать на Привозе лучшие продукты, свозить из деревни свиные ноги, гусей, сало – чтобы в Святой вечер принять всю родню. К Пасхе – вычистить квартиру так, чтобы паук поскользнулся. Стены, конечно, побелить. К 9 Мая угостить всех ветеранов в округе, к Троице – принести домой камыши и колосья, испечь пироги с травой. Дел невпроворот, не до танцев.

Дед не был лентяем, но иногда он отдыхал. Надевал фуфайку, клал в карман смятую пачку папирос и шёл во двор стучать костяшками домино по рассохшемуся столу. Частенько на скамейке у заборчика его поджидал Марк. И тут начиналось. Домино в таких случаях оказывалось прелюдией. О костяшках забывали и по столу стучали уже стаканы и пузатая бутыль самогона. Они тянули «Чёрного ворона» на два голоса, пока оба не начинали хрипеть. А потом дед вспоминал семейные корни, казацкое прошлое и заводил пляски. Домой возвращался поздно – пьяный и весёлый. К тому времени бабушка успевала переделать домашние дела на неделю вперёд, уложить меня, если мамы не было дома, о чём-то поспорить с ней, если та была, крепко разозлиться, помолиться, потом снова разозлиться. В общем, Бог не всегда находил нужные слова. А может, напротив, слишком громко кричал ей в ухо – так ба и оглохла. Но виноват во всём был, конечно, Марк. И в том, что дед перестал пить. И в том, что после этого гангрена за полгода доконала его – тоже…

Договорились идти к Марку всей компанией. Ба несла бурку, завязанную в старую скатерть, – хрупкая бабуля согнулась под тяжестью овечьей шкуры, но бурку из рук не выпускала. По обе стороны от бабушки – как конвой – тётя Франя в шляпке и тётя Соня, без шляпы, но не менее решительная. Мы с Ильёй плелись сзади.

Двор казался вымершим. Но только казался. Уверена, соседи уже прилипли к окнам, чтобы рассмотреть в подробностях – как Ирина идёт к Марку, с кем идёт, что несёт. Будет о чём посудачить вечерком.

Про родителей я ничего толком узнать не успела. Нашла телефон пароходства, но автомат объявил, что номер не существует. Пришлось звонить в справку, сквозь треск и помехи едва расслышала новые номера. По одному всё время было занято, по другому – никто не брал трубку. Я слушала то длинные, то короткие гудки и наблюдала, как носятся по коридору друг за другом Франя, Соня и бабушка – уговоры давались непросто. Илья сидел в другом конце коридора и переводил тревожный взгляд с меня на компанию и снова на меня. Он будто что-то знал и не мог решить – говорить сейчас, подождать, молчать до последнего. Когда наконец оторвала трубку от уха, вспомнила: сегодня воскресенье, пароходство не работает! Нахлынула волна облегчения. Я слишком боялась дурных вестей. Вдруг родители погибли? Или один из них? А так – день неведения, счастливой иллюзии, что у меня есть семья. Придётся снова названивать жене капитана. Заставив себя включить телевизор, я выслушала утренний выпуск новостей. Про ураган Эндрю, который двигался к Луизиане, сказали мимоходом, повторив вечернюю сводку.

Дядя Марк жил в двухэтажном флигеле напротив нашей четырехэтажной сталинки. Дома разделяла линия гаражей, поэтому пришлось обходить, делая крюк. Наш двор был большим, а когда-то – ещё и благоустроенным. В послевоенное время здесь проводились утренние линейки для детей: ребятню собирали под звуки горна и до обеда занимали – зарядка, подвижные игры, обучение. В середине двора разбили площадку, вымощенную привезёнными из Италии вулканическими плитами, по периметру высадили цветы. Многие устраивали пикники прямо здесь, на траве. Я это время не застала. Плиты раскололись, цветы затоптали, металлические прутья заборчика смяли неведомые силачи. Но для детей двор был по-прежнему прекрасен. Три пары ворот, через которые можно сбежать и незамеченным вернуться. Подвалы, где хорошо прятаться, играя в казаки-разбойники. Гаражные крыши – по ним так интересно лазить, перебираясь с одной на другую. Фабрика, там всегда угостят ещё горячим коржиком. Друзья моих детских игр и безымянная девочка в сторонке, почему я когда-то рассталась с вами?..

Задумавшись, не сразу заметила Милену Кондратьевну. Большая и грузная, с намокшей от жары жидкой седой чёлкой, она удивительно быстро двигалась нам наперерез. Её длинные юбки колыхались в такт шагам – одна чуть ниже, другая чуть выше. Никогда не могла понять, зачем она носит сразу несколько юбок. Боится, что однажды придётся играть в карты на раздевание?

– Отдай его мне, Ирина! Ты всё равно не знаешь, что делать!

И Кондратьевна протянула руку. Снова пришла требовать пистолет?

Бабушка поджала губы и попыталась спрятать бурку за спину. Но это ещё вопрос, кто за кем прятался.

– Жіночка, не заважайте. Будь ласка![7] – Франя улыбнулась, мягко потянув бабушку вперёд.

– И что ж тебе, Кондратьевна, так неймётся, а? – сузила глаза тётя Соня и выпятила мощную грудь.

Не распыляясь на новые жертвы, Милена Кондратьевна утюжила бабулю взглядом. На миг показалось – бабушка уступит. Пойдёт домой и принесёт пистолет. Она до чёртиков боялась за маму.

Время шло, а бабушка с соседкой всё держали друг друга взглядами. Франя и Соня неожиданно стушевались. Что-то похожее приключилось с ними на Староконном – та же оторопь. Я оглянулась на Илью: его лицо стало мертвенно бледным, ещё немного – и грохнется в обморок.

– Ба! – я потянула её за руку. – Очнись!

Она не двинулась. Кондратьевна издала резкий смешок – мол, зря стараешься. Я принялась тормошить Соню, Франю, Илью. Просила, угрожала, ругалась – никакого ответа.

– Зачем вам этот пистолет?

Я разозлилась и вдруг перестала бояться слов и взглядов Кондратьевны. Хуже уже не будет.

– Не твоего ума дело, деточка. А они, – она кивнула на застывшую компанию, – пусть отвечают.

– Почему не я? Что во мне не так? Мы одна семья.

– Семья, не семья, – Кондратьевна покатала на языке слова и на миг задумалась. – Ты не с ними. И вообще ни с кем. Сама по себе, ясно? – сказала она с расстановкой, внимательно рассматривая меня, будто желая приклеить эту фразу на мой лоб, как клеят объявления к фонарному столбу.

Стало обидно. Милена Кондратьевна сказала правду. Я везде чужая. Даже в своей семье. Они все что-то знают, а мне не говорят.

– Я отдам вам этот пистолет.

Сама не поверила, что способна так убедительно врать.

На миг лицо Кондратьевны сделалось осмысленным, перестав напоминать физиономию выжившей из ума ведьмы.

Выдержав паузу, я поставила жирную точку:

– Только если поможете вытащить родителей.

Кондратьевна отпрянула и резко выпрямилась. Она косилась на меня, как профессор математики мог бы смотреть на курицу, которая пытается решить логарифмическое уравнение, – с некоторым удивлением, сожалением и думая: «Лучше бы я её съел».

Есть меня, однако, никто не стал. Милена Кондратьевна быстро опомнилась и прищурилась.

– Ты сказала. Я за язык не тянула. Вечером найди меня.

Она развернулась и стремительно зашагала к парадному. Юбки опускались ниже щиколоток, и казалось – Кондратьевна не идёт, а парит над землёй. Не к месту вспомнился роман Владимира Неффа «У королев не бывает ног». Только королев у нас не водилось, ну а вместо Петра из Кукани был Илья из Николаева. Неизвестно, что хуже.

Родня постепенно оттаивала. Илья старательно тёр глаза. Бабушка заохала и уронила тюк с буркой.

– Ось задуха! [8] – тётя Франя обмахнулась шляпой и подхватила бурку. – Людоньки добрі, що ж це робиться! [9]

Соня с Ильёй помогли ей нести тюк, а бабушка растерянно оглядывалась и вытирала лоб.

Они ничего не помнят. Что ж, так даже лучше. Не будут мешать и отговаривать.

7.

Мы поднялись на второй этаж по внешней лестнице и вышли на длинную галерею. Лавируя между верёвками с бельём, треснувшими цветочными горшками с засохшей землёй, остовами стиральных машин, приспособленных под шкафчики, расшатанных, словно молочные зубы, стульев и табуреток, пепельниц и мусорных вёдер, наша делегация наконец дошла до квартиры дяди Марка.

Он открыл не сразу. За дверью долго кряхтели. Скрипнул диван, шаркнули тапочки. В замке звякнул ключ, и дверь наконец распахнулась. Сколько ему лет? Семьдесят, восемьдесят? Я плохо разбиралась в возрасте: после двадцати мне все казались очень взрослыми, а после сорока – глубокими стариками. Дядя Марк полностью поседел, некогда прямая спина сгорбилась, но обходительность никуда не делась. Увидев, сколько женщин пришло в гости, он расплылся в улыбке – все ещё обаятельной, поцеловал каждой руку, Илью похлопал по спине.

– Ирина! – улыбка стала натянутой, в глазах осела давняя горечь.

– Марко… – начала бабушка, но осеклась, голос дрогнул.

– Мадам, садитесь! – Марк спохватился, указал на старенький продавленный диван. – Ну что, по маленькой? Где наша не пропадала!

К моему удивлению, все закивали. Даже непьющая бабуля.

Хозяин засуетился, достал из холодильника запотевшую бутылку без этикетки. Вынул блюдечко с уже разделанной селёдкой. Движения дяди Марка были вроде бы уверенные, но я заметила, как он тщательно ощупывал то, что собирался брать.

Мы с бабушкой переглянулись.

– И давно ты слепой, Марко?

Резко хлопнула дверь холодильника. Жалобно звякнул графин на столе.

– Я не слепой, – отрезал он. – Тебя ж разглядел…

– А остальных? – не унималась бабушка.

Марк нехотя обернулся, глаза беспомощно метались от одного лица к другому.

– Не узнаю… – прошелестел он.

– Так то ж Квитка, моя внучка. Франя – дочка Сулунии, Соня – крестница. Ты всех знаешь, не прикидайся[10].

Марк отвернулся.

– Я не совсем ослеп. Вижу силуэты. Чтобы завести патефон и побалагурить с гостями – достаточно.

Оглядевшись, я и правда заметила старый проигрыватель у окна. Вспомнился «Чёрный ворон» на два голоса. Его и деда.

Франя подскочила и принялась помогать Марку разливать бурую жидкость по стопкам. Бабушка тоже встала. Взяла Марка за руку.

– Я не виноват, Ирина… – он моргнул слезящимися глазами.

Она наклонилась, развязала узел и легко подхватила бурку.

Я до последнего сомневалась: зачем казацкая форма полуслепому старику? Да и зрячему тоже. Что с ней делать?

Но дядя Марк считал по-другому. Он шумно вдохнул – а бурка и правда пахла: шерстью и дымом – и нежно погладил кудлатое плечо. Улыбнулся.

– Было дело, танцевал в ней лезгинку.

– Та знаю я, – хмыкнула бабушка. Сердито, но в то же время примирительно.

– Хочешь, чтобы снова станцевал? – Марк поднял бровь.

– Хочу, чтоб взял. Це твоє.[11]

Она накинула ему на плечи тяжеленную шкуру – и как только хватило сил? – погладила небритую щеку.

Марк стоял, не шелохнувшись, только дрожал кадык. Взгляд соседа смягчился и посветлел.

– Ты простила меня, Ирина… Ты простила…

Бабуля утирала глаза уголком платка и кивала. Франя замерла с графином в руке, а тётя Соня крепко прижала меня к себе. Тоже вот-вот расплачется. В этот момент мы все вспоминали деда.

Один Илья сохранял спокойствие – он изучающее смотрел на нас, будто первый раз видел слёзы и пытался понять, что же это такое.

[1] Побыстрее (укр.).

[2] «Кино», Печаль.

[3] К. Саймак, «Кто там, в толще скал?».

[4] Красивая вещь! Но, Ирина, ты должна её отдать! (укр.)

[5] Нам надо к Марку! (укр.)

[6] Ни за что! (укр.)

[7] Женщина, не мешайте. Пожалуйста! (укр.)

[8] Вот жара! (укр.)

[9] Люди добрые, что ж это делается! (укр.)

[10] Не притворяйся (укр.).

[11] Это твоё (укр.).

ГЛАВА 4. 1941-1979 годы. БУРКА СИЛЬВЕСТРА, СЫНА ИЛЛАРИОНА И АКСИНИИ, ЗЯТЯ ФОМЫ И ДОМНЫ

1.

«Ш-ш-ш-ы-х!» – свистит черкесская сабля-шашка. «У-у-у-и-и-и» – завывает ветер под моими полами. «А-а-а-а-а!» – бросает боевой клич наша казачья стая. Всхрапывают и ржут на бегу вороные скакуны. Я всегда за спиной у всадника – крепко обхватываю его грудь, ловлю движения, вдыхаю его пот, его кураж, его страх. Всё знаю про тех, кто меня хоть раз накинул на плечи. Я ревнива и просто так не отпущу. Меня, конечно, можно подарить, но чаще – снимают, когда я уже не нужна солдату. Нет, не потому что закончилась война. Войны не заканчиваются, но иногда становятся невидимыми. Как пластуны, которым я служу.

9-я пластунская горнострелковая дивизия – здесь и живу. Коротаю дни на плечах ездового ефрейтора. Но память других, въевшаяся с ветром и криками в мою дублёную шкуру, нет-нет и возвращается. Неуловимые и бесшумные охотники пластуны – так лет сто назад называли казаков в кубанском сторожевом войске – лучшие стрелки, вооружённые штуцерами и присадными тесаками, они могли часами сидеть без движения в засаде, по пояс в ледяной реке или в колючем кустарнике, окопавшись в снегу, под проливным дождём, под палящим солнцем. Они подражали плачу шакала и крику орла. Запутывали следы, прыгали на одной ноге, шли пятами наперёд, скакали. Они выслеживали врага, как охотник зайца, зная все его повадки и оставаясь незамеченными.

Мой новый хозяин не пластун, он просто хороший солдат. Он любит – свою новорожденную дочь, когда ей было три дня, он уехал на фронт, свою маленькую жену с упрямым характером, свою родню, свою мать, да саму жизнь. Ему есть, что терять, а значит, его можно выследить. Привязанности заставляют людей ходить одними и теми же тропами. Таким никогда не стать охотниками.

Но я не в обиде. Сейчас декабрь и снег, в горах бушуют ветра, я грею спину Сене, а он греет меня своим жадным до жизни дыханием. Мы нужны друг другу, и это придаёт смысл моему существованию.

Сеня, которого родня зовёт Соловей, из далекого села на границе Украины, его жена наполовину молдаванка, он сам носит югославскую фамилию Галинич, а вот службу в двадцатых годах нёс здесь, на Кавказе. В 9-й пластунской почти все знают друг друга – казаки из одного аула, отцы и сыновья, соседи-станичники. Пришлые – такие, как Сеня, – в меньшинстве, но никто не чувствует себя чужим. Общая опасность роднит крепче семейных уз.

Лошади оскальзываются на крутой горной дороге, копыта вязнут в снегу. Скоро Новый год, потом Рождество, думает Сеня, поглаживая коней по холке. Праздник, родня, много людей, вареники и кутья. Все вместе в их коммунальной квартире в Одессе… Это второй Новый год дочки Аллочки. Он уговаривал жену, хотел забрать их с собой. Но Ирина отказалась, и после он был рад – пароходы не доходили до Батуми, один за другим их подрывали в море. Соседи его осуждают: мол, бросил семью. Они ещё не понимают, что когда загремит, всё меняется. Прежняя жизнь превращается в пепел и битый камень, но и за это их армии ещё предстоит побороться.

Из Батуми дивизию перебросили в Туапсе. А от Лазаревской, посёлка у побережья, они выдвинулись к горам, вглубь материка. Через Главный Кавказский хребет выйдут к западным склонам плато Лагонаки. На прокладку этой дороги жителям деревень дают всего два месяца – и они пробивают скальный грунт кирками и лопатами. Горнострелковая дивизия идёт по вновь отстроенной дороге под ледяным проливным дождём. Реки выходят из берегов, они постоянно останавливаются и налаживают переправу. На перевале Хакуч дождь сменяется снежными заносами. Сеня жалеет коней и первым делом обустраивает для них укрытие в снегу, а уж потом думает о себе. Перевал Хакуч дивизия берёт в Святой вечер, а к Старому новому году занимает оборону под горой Шапка. Расчищая снег, солдаты роют окопы в мёрзлой земле. Позади марш в 110 заснеженных километров, впереди сражение.

Они подготовлены гораздо лучше, чем увязшая в снегу 56-я армия, так говорит старшина, подбадривая Сеню и наблюдая, как он кормит лошадей, чистит тех скребницей. Их дивизия, продолжает увещевать старшина, вышла к линии фронта с полным боекомплектом. Сеня треплет лошадей по холке и кивает. Да только не испытывает воодушевления. Видел он этот полный боекомплект. Немцы те крепко обустроились. Отрыли в полный профиль окопы, поставили дзоты и доты. Построили капитальные землянки из дуба и накрыли их шифером. В землянках установили чугунные печи с запасом дров. На крутых склонах горы Шапка уплотнили снег и залили водой.

Рвётся канонада, свистит ветер. Снег идёт, как шёл. Он ничего не знает о бое, у снега своя правда. Я расправляю крылья – защитить хозяина, уберечь. Мне он нравится, жаль теперь терять. Сеня споро подвозит боеприпасы и мины, умело управляясь с лошадьми, разговаривая с ними, как с людьми, то ласково, то строго. По ледовому склону Шапки катятся и катятся тёмные черкески – его боевые товарищи. Он смотрит на них и не может понять: как тут победить. Сплошной огонь станковых и ручных пулемётов – под таким шквалом и муха не пролетит, а они ж люди.

Сеня разворачивает повозку и направляет к устью реки Цице. Санитарки стаскивают туда раненых солдат, пытаются оказать ребяткам первую помощь. Он едва успевает подобрать пару человек, как фрицы прорываются в долину. Помогая девушкам укладывать раненых, Сеня с трудом заставляет себя не вжимать голову в плечи. И шепчет все молитвы, которые не так уж часто говорил вслух, оставляя право обращаться к Богу за своей женой.

Они продвинулись по фронту всего на семьсот метров – ценою семи сотен раненых и убитых. Один метр – одна жизнь. Непомерная, несправедливая ставка, но попробуй не заплати, думает Сеня, прижавшись к лошадиной морде. Тёплое дыхание успокаивает. Перцовка греет его нутро. А на сердце холодно. Он подсаживается к костру и заводит «Чёрного ворона». «Я не твой, не твой», – разносит горное эхо. Трепещет морозный воздух.

Войну нельзя обхитрить, с ней нельзя договориться, Сеня рассматривает заострившиеся, пустые лица казаков. Сколько ни дай, она возьмёт всё и даже больше. Пусть и не убьёт, про неё всё равно не забудешь. Она станет твоим советчиком. Ты будешь показывать ей своё счастье, своё горе и спрашивать: «Это важно?» И она никогда не ответит: «Да». Потому что в твоей жизни не будет ничего важнее. Те, кто смог выдержать её крепкий поцелуй, знают это.

Я слышу безумный бег его сердца и стараюсь обнять покрепче, надёжнее защитить от стужи. Люди способны на многое. И они так беспомощны.

2.

Мы возвращаемся домой.

За спиной – руины Европы и человеческих жизней. Сеня не вспоминает бои. Он вспоминает лица. Удивлённое, искажённое страхом лицо совсем молодого немца – они гонят отряд из Праги, солдатик всё время оглядывается, на миг останавливается, будто требует: «Не стреляй в спину! Лучше так…» Измождённые, потухшие лица пленников Освенцима – Сеня перерезает колючую проволоку, освобождая заключённых, но многие так и не решаются шагнуть. Дело не в проволоке, понимает Сеня. И не в шагах. Куда бы ни пошли, они унесут Освенцим с собой.

Разруха Берлина удивляет Сеню. Они так долго боялись этой колыбели Гитлера, так яростно ненавидели всё, что связано с фашистами, – насмотрелись на их бесчинства, а город так же несчастен, как любой боец, потерявший себя в бессрочной войне. Сеня радуется, что скоро домой и боям конец, но он не чувствует триумфа, эта победа далась слишком тяжело.

Пробоины бесстыдно обнажают внутренности домов, выставляя напоказ чью-то бывшую жизнь – там занавеска зажата грудой камней, тут среди руин стоит плита, сверху чайник. Он не ходит по домам, это всё чужое – чужое горе, чужие вещи не принесут добра. Подбирает лишь маленькую швейную машинку, одиноко лежащую на обломках – по виду оставшихся от фабрики. Да со склада рядом осмеливается взять два отреза. Всё-таки его ждут дома женщины. Большая и маленькая.

А маленькая женщина его тем временем не узнаёт. Он уже переступил порог квартиры, пережив дурман счастья, – вернулся, все живы, дом цел! Отмороженные на перевале Хакуч ноги, язва желудка от голодовки в горах, лица погибших, друзей и врагов, его израненная память – всё в прошлом. Он пробует понять, осознать: мирная жизнь, семья, быт. Чистая комнатка, накрахмаленные накидки на подушках, открытые ставни, пайка чёрного хлеба в мисочке на столе.

Аллочке четыре, она серьёзно смотрит на его впавшие щёки, длинные казачьи усы, на шапку-кубанку, на тёмно-синюю черкеску с серебряными газырями, на пыльные сапоги, на кинжал.

– Это не мой папа! – говорит Аллочка. – Вот мой папа! – и она указывает на довоенное фото.

Сеня смотрит на фотографию Сени-Соловья и сам себя не узнаёт. Чего ж они хотят от ребёнка?

Он обнимает Ирину, осторожно подходит к девочке, гладит по голове. Придётся знакомиться. Он постарается, он наверстает. На сердце теплеет, в синих упрямых глазах дочери он видит надежду. Когда-нибудь он забудет о колючей проволоке. Когда-нибудь…

3.

Меня хранят в сундуке вместе с черкеской, кубанкой и кинжалом. Ордена Сеня снял и отдал шестилетней Аллочке – пусть играется. Сперва за ордена выдавали вознаграждение – так у дочки появился велосипед. Но вскорости власть забыла о своих солдатах. «Если награды не ценят те, кто их даёт, чего мне с ними носиться», – думает Сеня, закуривая папиросу.

Он хочет забыть войну. Очень хочет. Наверное, поэтому фотокарточка не получается. Сеня надевает свою казацкую форму, расчёсывает усы, вешает на пояс кинжал – но какой-то сопляк в ателье потом ему доказывает, что непредвиденные обстоятельства, засвеченная бумага, то да сё. Второй раз он идёт фотографироваться как есть – усы сбриты, а форма запрятана подальше в сундук. Зато нарядная Ирина и Аллочка в матроске рядом.

Нам вдвоём трудно привыкать к мирной жизни. Я пылюсь без дела, перебирая в складках эхо былых сражений. Сеня работает на железной дороге, в пересменку помогает Ирине с домашними делами, возится с дочкой, балагурит, поёт.

– Сеню! Нам бы шкаф новый! – Ирина стоит в дверях, смотрит и ждёт.

Сеня недоумённо оглядывается. У них же всё есть! Стёкла в окнах целые, сквозь открытую форточку доносится щебет птиц. Стол, покрытый вышитым рушником. Цветастые коврики-радюшки под ногами. Сундук, на котором спит Аллочка. В углу сервант. Кровать – чистая, красиво застелена. Под кроватью ценные запасы – яйца, мука, сахар – скоро печь паски. У ног Ирины трётся соседский поросёнок, она отгоняет его – чего доброго выметет все продукты.

– Зачем? – удивляется Сеня. – Вот загремит, и что с этим шкафом будешь делать?

Ирина настойчивая, и шкаф всё-таки заменяет сундук. У меня появляется новый угол, у Ирины новая мебель. Но мысли Сени всё те же: «Вот загремит…»

Я уютно сворачиваюсь на нижней полке. Знаю, что никогда уже не вернусь к чистому воздуху гор, протяжным орлиным крикам, заплутавшему в скалах туману.

Его зовут Марк, и с ним Сеня становится прежним Сеней-Соловьём: он прекращает советоваться с войной. У Марка есть, что сказать – он тоже дошёл до Берлина. Но о войне друзья не говорят. Играют в домино, пьют перцовку, танцуют и поют, как давным-давно танцевали и пели Сенины родичи – всей бедной семьёй в шестнадцать детей.

Иногда они накидывают меня на плечи. И я кружусь, обняв мужчин – защищая и отдавая всю себя. Влажный морской воздух становится суше и звонче, и, раскинув крылья, надо мной парит не ворон, но орёл.

4.

Не знала, что шкафы бывают такими тесными. Всё больше появляется соседей – новых вещей. И меня заталкивают всё глубже. Редко достают – только чтобы вытрусить, туго стянуть и заложить подальше. Уже никто не набрасывает бурку на плечи. Подслеповато озираясь во время осенней приборки, я обнаружила, что Сенина кровать пуста. То-то мне было так тоскливо. Он один меня понимал. А семья уже сбросила со счетов – но ведь я ещё могу согреть, рассказать о горах, показать звёздное небо…

В неурочное время скрипит дверь шкафа, вещи тревожно перешёптываются. Нас торопливо достают, пакуют в коробки и тюки. Я успеваю заметить, что обои содраны, деревянные рамы зачищены – готовится большой ремонт. На меня коробки не находится – слишком тяжёлая и большая. Алла придирчиво оглядывает мою шкурку со всех сторон. Знаю, о чём она думает, и теряю последнюю надежду. От отчаяния выскальзываю из её рук. Падаю на ребро чужой коробки.

Ирины нигде не видно. Хоть и она меня не очень жалует.

Если бы могла – убежать, спрятаться. Но умею лишь согревать и заботиться. На следующий день нас, обитателей шкафа, выносят в палисадник. Оттуда мы наблюдаем, как в комнатах столбом стоит пыль от штукатурки. Хозяева мастерят новую жизнь, им не нужны старые вещи.

В суматохе нас забывают в палисаднике на ночь. И кто-то незнакомый уносит меня на плечах. Мы странствуем вдвоём. Он спит на скамейках в парке, попрошайничает у подземных переходов, дерётся с собаками за объедки. Он тоже человек, и я могу его согреть. Но тоска от этого не становится меньше. Мой новый хозяин не слышит историй про горы, не смотрит в звёздное небо. Он ничего не хочет. И я вместе с ним.

В утро первых заморозков он не просыпается. Я укрываю холодное тело ещё три дня. Всё это время жду, когда меня разорвут на лоскуты псы или растащат крысы. Но приходит она. Садится рядом. Гладит плешивое плечо. Что-то бормочет.

– Пойдём со мной… – наконец различаю я в её шёпоте.

Собираю оставшиеся силы и жмусь к рукам, которые хотят меня забрать.

– Вернёшься к Ирине, – говорит маленькая старушка в чёрном платье, с легкостью поднимая меня и перебрасывая через локоть. – Кое-что попрошу…

Под её босыми ногами хрустит тонкая корка льда, я размеренно покачиваюсь в такт, не загадывая и ни о чём не мечтая.

ГЛАВА 5. МАРГАРИТА, ДОЧЬ ВЛАДИМИРА И АЛЛЫ, ВНУЧКА СИЛЬВЕСТРА И ИРИНЫ, ПРАВНУЧКА ФОМЫ И ДОМНЫ

1.

Я сидела на табуретке в коридоре и слушала гудки. Говорить со мной никто не хотел – ни жена капитана, ни справочная, где я пыталась узнать её адрес по номеру телефона. Я накручивала на руку шнур и злилась на весь мир, который вознамерился отдыхать, когда мне надо, чтобы он работал!

Родня уже знала – папино судно идёт в ураган. Пока звонила, краем уха слышала, как Илья выкладывает им новости – сама не осмелилась сказать. На кухне притихли, а потом начали стремительно о чём-то совещаться. Я повесила на рычаг бесполезную трубку, прошлёпала на кухню. Все разом замолчали. И разбежались глазами по углам. Только бы не признать очевидное.

– Мы топчемся на месте! – не выдержала я. – Надо поднять всех знакомых! Выяснить, где судно!

– Квитка, не кипятись, – примирительно начала тётя Соня, – делаем, что можем…

– Носитесь со старьём, вот что вы делаете, – не унималась я.

– Командир выискался. И где твои знакомства, а? – парировала бабуля.

Весь запал куда-то пропал. Как раз знакомств у меня не было.

– Дівоньки, а де цей маузер?[1] – вдруг спохватилась тётя Франя.

И в эту минуту зазвонил телефон.

Я рванула в коридор. В ушах стучало, перед глазами мелькала мошкара. Только бы не грохнуться в обморок! Собравшись с силами, сняла трубку.

– Маргарита! – папин голос дрожал, то ли от плохой связи, то ли от потрёпанных нервов. – Всё хорошо, Марго! Мы проскочили ураган. Как у вас?

– Нормально. А мама? Где она?

– Она… С ней всё о’кей… Мы любим тебя, бабуле привет!..

Шипение…

– Папа, стой!

В трубке раздался треск, неразборчивое бормотание и короткие гудки.

Проскочили ураган! Можно радоваться! Можно ли? До конца я папе не верила. Будь мама «о’кей», она бы говорила первой. Тут без вариантов.

Папин звонок будто прорвал невидимую мембрану. Наконец ответила справочная, и я узнала адрес капитанши. Тётя Соня засобиралась к знакомому из пароходства – просить помощи. Бабушка встретилась со мной глазами и улыбнулась.

– Все буде добре![2] – она поцеловала меня в макушку.

Я сомневалась в этом, но на душе потеплело.

Илья так и остался сидеть у стола, подперев щёку рукой. Он жадно ощупывал взглядом скромный интерьер бабулиной кухни: голубая столешница с отметинами от ножа, расшатанные табуретки, выщербленная разделочная доска, чайник с пятнами ржавчины, старинный плафон светильника. Скучные, набившие оскомину детали – для нас. Но в его глазах плясал неподдельный живой интерес.

Тётя Соня накрасила губы, подхватила миниатюрную сумочку и вышла в полуденный зной. Бабушка надела нарядное крепдешиновое платье в мелкий цветочек, покрепче перевязала платок – пойдёт в церковь, к Богу на разговор. Тётя Франя негромко что-то напевала и оттирала содой сковородку.

– А ви чому в хаті маринуєтесь?– она оторвалась от сковородки и насмешливо уставилась на нас с Ильёй. – А ну, гайда на море! [3]

Мы переглянулись. На море не хотелось. Даже Паганини слушать не хотелось. Домой на Французский бульвар тоже. Забиться бы в самый тёмный и прохладный угол бабушкиного логова и там дождаться, когда родители вернутся. Но кто ж мне даст? Я вздохнула и начала собирать сумку – бросила подстилку, бутылку воды.

– Идёшь? – обернулась к Илье.

Что это я? Всё время хотела отделаться, а тут вдруг сама позвала.

Илья кивнул и с готовностью подскочил. Ну и ладно, тётя Соня вроде как просила за ним присмотреть.

Мы не спеша плыли в раскалённом мареве. Мне не нравилась жара. И пристальный взгляд Ильи – тоже. Вот возьмёт сейчас за руку и спросит: «А это что? А это кто?» И я не смогу ответить.

– Мы сделаем крюк, хочу навестить жену капитана.

Илья, как всегда, пожал плечами.

Пока ехали, меня терзали бесконечные вопросы – на них тоже не было ответа. Что мог скрыть папа? Что скажет капитанша? Как быть с Кондратьевной, я ж обещала ей маузер.

Сквозной двор по адресу Пироговская, 9, начинался от ворот на Семинарской, возле политеха. Он занимал весь квартал от проспекта Шевченко до Французского бульвара и другими воротами выходил на военный госпиталь.

Напротив ворот в глубине двора рос старый дуб – узловатый, с потрескавшейся, будто взрезанной корой, причудливо изогнутыми сухими ветками и редкой листвой у самой верхушки. Взамен листвы дуб обзавёлся странными украшениями – заброшенные парами ботинки, рваные скатерти, бусы, рукавицы, сумки и много другого хлама, который не успела рассмотреть. Илья присвистнул и потёр нос.

– Да у нас Новый год! – я хохотнула.

– Может, хватит уже, а? – неожиданно резко сказал Илья, хватая меня за плечи.

В глазах мелькнула непривычная жёсткость. И даже угроза. Этот Илья ничем не напоминал мальчишку, даже голос стал грубее, более хриплым. И я взглянула на него по-другому – как на мужчину. Который был куда сильнее и умнее меня.

– Пусти! – смущённая своим открытием, я высвободилась из мёртвой хватки, потирая локоть. Останется синяк. Точно останется.

– Не до шуток, Квитка! Пойми наконец! – Илья убрал руки, но продолжал держать меня взглядом.

Папа рассказывал, у них в мореходке была традиция: выпускники забрасывали пару ботинок на дерево или провода, прощались со студенческой жизнью. Сам обычай пошёл от американских военных – после окончания службы они бросали вверх вообще всё, что попадалось под руку. А ещё, говорил папа, так делают в память о погибшем человеке.

– И что это значит? – вымученно спросила я.

– Живые вещи со временем становятся слишком опасными. И люди готовы на всё, лишь бы избавиться… Но это, – Илья махнул рукой на дуб, – ещё опаснее…

Он осёкся, передёрнул плечами. Будто что-то помешало ему продолжить объяснение.

Мы нашли квартиру 17 на удивление быстро, флигель капитанши стоял в центре двора, окруженный цветущими палисадниками и любопытными соседями. Нам открыла гидроперитная блондинка с начёсанной чёлкой и гигантскими розовыми кольцами в ушах.

– Дети, что вам нужно? – удивилась капитанша.

Раздосадованная, я вспыхнула и стушевалась. Стоило надеть короткие шорты и майку, как меня начинали путать с ребёнком и для серьёзных разговоров просили позвать старших.

Илья же быстро нашёлся:

– Наши родители на «Аманде», в экипаже вашего мужа. Что-то известно об урагане?

– О, – блондинка закивала и скорбно поджала губы. – Твоя сестра вчера звонила? – она скользнула по мне взглядом.

– Да, я просто хотела узнать…

– Заходите! – не дослушав, блондинка обратилась к Илье.

Нас провели на кухню, украшенную типично для всех моряков. Стерео-открытки с подмигивающими девушками, пирамиды жестяных коробок от печенья, календари с китаянками.

– Вчера звонил Толик, сказал, ураган они прошли… – она принялась рыться в блокнотике, где среди множества обрывков тетрадных листов и газет, исписанных номерами, адресами, датами, всё-таки разыскала нужный.

Капитанша зачитала маршрут. Судно грузилось в Новом Орлеане и возвращалось на Кубу, потом на Ямайку. В противоположную от урагана сторону.

Я облегчённо откинулась на дерматиновую спинку диванчика. Голые плечи тут же прилипли к обивке. Илья тёр лоб и смотрел куда-то в окно. Тут такая радость, а он хмурится, что снова не так?

– Вот ещё, вспомнила, – снова начала капитанша. – Толик говорил, там какие-то неполадки с судном. И, кажется, кто-то в экипаже заболел. Я не разобрала. Связь неожиданно прервалась…

В ушах снова застучало. Показалось, я глохну.

– Кто заболел? Когда он позвонит? – услышала издалека свой голос.

– Не знаю. Ничего не знаю… – оправдывалась капитанша.

Некоторое время все молчали. Первым очнулся Илья, поднялся с дивана. Мы скомканно попрощались.

– Дети, куда же вы… Хоть лимонад допейте! – кричала в спину растерянная капитанша.

2.

Со двора мы вышли через вторые ворота на Пироговской – как раз к госпиталю. Может, стоит туда заглянуть, пока шизофрения не взяла своё?

Илья молча подхватил мою руку, я вздрогнула: думала, его ладонь будет скользкой и холодной, но нет – тёплая и сухая. Надёжная.

– Ромашка?! – раздалось за спиной.

Так мог звучать только Виталик – насмешливо и обличающе одновременно. Я выпустила руку Ильи, отпрянула от него, будто и впрямь была в чём-то виновата.

– Пойдём на море? – неожиданно спросил Виталик, игнорируя Илью, глядя только на меня.

«Нет, конечно!» – пронеслось в голове, но вслух сказала:

– Ладно…

– Вот, можешь принимать разумные решения, когда хочешь! – и Виталик зашагал в сторону канатной дороги к Отраде.

Оглянулась на Илью. Тот мялся на месте. Я вздохнула и потянула его за собой. Не оставлять же одного в незнакомом городе.

Виталик дождался, пока мы поравнялись с ним, и бросил, не поворачиваясь:

– Я скучал. – Помедлил, посмотрел вдаль. – Ромашка, ты ж неглупая девочка, зачем тебе этот подкидыш?

Крепче сжав руку Ильи, я сделала вид, что не слышала последнюю фразу.

– Тут такое дело… – начала и запнулась.

– Это дело его не касается, – вдруг вмешался Илья.

– Гаврош всегда перебивает дам?

– Не чаще, чем кое-кто портит им настроение, – парировал Илья.

– Настроение женщине может испортить только она сама, – философски заявил Виталик, но переспросил: – Это правда, Ромашка?

Удобный момент признаться, но в чём? Я перестала понимать, что чувствую. К тому же, были вопросы поважнее моих чувств.

– Что-то странное происходит с родителями…

И я рассказала про ураган Эндрю. Про шторм, который прошла «Аманда». И снова в него идёт. Про папино «всё о’кей», про неполадки с судном и болезнь кого-то из экипажа – со слов капитанши. Умолчала только о Федоре и старых вещах.

– Тут два возможных объяснения, – авторитетно заявил Виталик. – Либо столкнулись потоки параллельных вселенных, в одной судно твоего отца попало в ураган, а в другой – успело уйти. Либо вы слишком нервничаете и что-то путаете. Склоняюсь к первому варианту. Он интереснее.

Виталик вошёл в раж и говорил всё громче. Чего ещё ждать от человека, который уверял, что помнит прошлые жизни?!

– Ладно, не злись, – уже спокойнее сказал Виталик, наткнувшись на мой взгляд. – Пошутил я, вы оба такие серьёзные, сил нет. Надо подумать. Недавно кое-что собрал, приёмничек один. Сегодня вечером послушаю вражеское радио, может, про ураган Эндрю узнаю, о чём в наших новостях не скажут.

Виталик многое умел – шестнадцатилетние оболтусы таких вещей обычно не умеют. Он неплохо разбирался в механизмах, будь то компьютер, которые только начали появляться в классах, стиральная машинка или застрявший в замке ключ. Иногда сам мастерил – назначение некоторых приборов для меня так и осталось загадкой, даже с пространными объяснениями от создателя.

Илья молчал и недоверчиво на нас поглядывал. Я перевела взгляд с него на Виталика. Да они похожи! Те же светлые волосы. Те же колючие глаза и тонкий рот. И рост, и повадки, и поджарая фигура.

Да как такое может быть? Не могло, но было.

3.

Всю дорогу до пляжа я шла в приподнятом настроении. Если Виталик обещал, он обязательно что-то придумает! И я ведь тоже скучала по нему!

Мы спускались по разгорячённым ступенькам к Трассе здоровья, солнце жгло плечи и слепило глаза – но это только подзадоривало.

Предваряя Чёрное море, на песке колыхалось море голых тел. Куда ни глянь – люди лежали, сидели, прыгали по подстилкам, пили пиво, чесали животы, играли в карты, ели семечки и арбузы, успокаивали орущих детей, уворачивались от вздымающих клубы песка собак, закрывались журналами и газетами, и без конца говорили!

Кто-то у самой кромки воды помахал мне рукой. Нет, не мне. Это была Таня и махала она Виталику. Не очень старательно прикрывая голую грудь, она энергично улыбалась – мужчины на соседних подстилках, от младенцев до глубоких стариков, свернули шеи, рассматривая её. Виталик безмятежно улыбнулся в ответ и принялся спускаться к пляжу.

Илья вертел головой из стороны в сторону, делая вид, что рассматривает небо, песок, море – но никак не Таню.

И с чего я взяла, что Виталик звал на море именно меня, а не шёл на встречу с кем-то? Он и не особо уговаривал, сама увязалась. «Ну вот и держи теперь марку», – я шикнула на себя и постаралась широко улыбнуться.

Когда дошли до Таниной подстилки, от натужной улыбки уже сводило мышцы на лице. Ну и чёрт с ним, буду хмурой, но честной. Нисколько не смущаясь, Таня обняла Виталика и чмокнула в щёку, на сей раз даже он покраснел и отвёл глаза. Только сейчас я заметила Оксану, которая что-то громко обсуждала с Кирой. Яна завизжала и с разбегу понеслась в воду. Люся сидела на подстилке, приоткрыв рот и уставившись на кромку горизонта. Может, осуждала нерадивых родителей – разрешают детям заплывать на матрасах за волнорез! Или прокручивала в голове ошибки, которые сделала на экзамене по геометрии в июне, получив несправедливую «четыре» вместо заслуженной «пять».

Почти вся компания в сборе. И никто не позвал меня на пляж заранее. Я расстроилась, но не удивилась. Так было всегда.

– Посмотрите, кто пришёл! Рита с женихом! – выкрикнула Оксанка. Беззлобно, но я на всякий случай съёжилась.

– Это не жених, мой брат!

– Ага, знаем мы этих братьев. Мне вчера такое рассказали, девочки…

Сейчас начнётся. Кладезь историй жизненной мудрости, Оксанка не умолкала ни на минуту.

– …расписались, сыграли свадьбу. Он сказал, что сирота. А потом – как сквозь землю. Медовый месяц – и всё! Нет парня.

Раскладывая подстилку и стягивая шорты, я ловила отголоски истории. Виталик сбросил одежду на песок и, поднимая брызги, врезался в воду. Таня принялась шушукаться с Оксаной. Люся перевела взгляд с горизонта на меня, кивком поздоровалась, но взгляд не отвела. Я почувствовала себя имуществом, которое подлежит строжайшей инвентаризации.

Раздевшись, села на подстилку. Загорать не хотелось – жарко. Плавала я не ахти как, и одна заплывать далеко не решалась. Говорить? Пока Оксана с успехом справлялась за всех нас.

– Не хочешь пройтись? – неожиданно подал голос Илья и махнул рукой на пирс.

Конечно, хочу! С готовностью поднявшись, я пошла за ним, ощущая, как горит спина от любопытных взглядов одноклассниц. Илья не стал раздеваться, даже сандалии не снял. Он легко запрыгнул на пирс. Помог мне. В его движениях, в походке, в повороте головы сквозила естественность и уверенность, словно всю жизнь прожил в Одессе, не пропустив ни один пляжный сезон.

Мы остановились у конца пирса – там уже выстроилась очередь желающих понырять. Ничего сложного – разбегаешься, подпрыгиваешь и с радостными воплями уходишь под воду. Мы стали в хвост дрожащих ныряльщиков: мокрые волосы облепляли лица, как водоросли, ребята были похожи на неведомых рыб. Я тоже хотела стать такой рыбой, но останавливал страх.

Наша очередь подходила, Илья тихонько подталкивал меня к кромке пирса. Одноклассники наблюдали за нами с берега. Казалось, я различаю ухмылку Витальки и насмешливое: «Духа не хватит, Ромашка!»

Как был в одежде, Илья вышел к импровизированному трамплину первым.

– И не думай, я тебя не вытащу! – принялась шептать на ухо, но Илья меня уже не слышал.

Небольшой разбег – и парень ушёл под воду. Грациозно и легко – точно профессиональный пловец. Не думая больше о глубине и страхе, я бросилась в море головой вниз – «рыбкой» – чего не делала ни разу в жизни. Вода обожгла и приняла в солёные недра, в ушах зазвучало особое пение моря, которое слышишь только погружаясь в него. Вскоре меня вытолкнуло на поверхность. Отплёвываясь и протирая глаза, я услышала смех и только потом поняла: Илья плавает рядом. Он легко держался на воде. И смеялся во всю глотку. Что я такого сделала?!

– Поплыли! – он прыснул очередным фонтаном брызг и развернулся к берегу.

– Ихтиандр и его невеста! – приветствовал нас Виталик, поглядывая на вымокшего Илью. Шорты и футболка облепили его тело, вода текла с них ручьями. – А в общем, неплохо! – смилостивился он и отвернулся, продолжив болтать с Таней и пялиться на её грудь.

Пора уходить – теперь это не будет выглядеть как побег.

– Я помогу тебе, поняла? – Виталик сжал моё плечо. – Сегодня же что-то придумаем. А он, – Виталик махнул на Илью, – он не твоя судьба. Потом сама убедишься.

Вот теперь я разозлилась.

– Она тоже – не твоя судьба! – кивнула на Таню. Говорила яростно и тихо. Но реплику, казалось, услышал весь пляж.

Таня опешила и вдруг начала меня замечать.

– Так ревнуешь? – бравировал Виталик, но его тон растерял былую уверенность.

Я развернулась и принялась пробираться по узким ходам между подстилками. Илья за мной.

Мы молча поднялись – в рекордно короткое время одолев лестницу. Я – от злости, а Илья будто вообще не умел уставать.

Он поравнялся со мной, взял за руку.

– Квитка, ты очень красивая. Чтобы другие это увидели, тебе не нужно раздеваться.

Я расплакалась, Илья неожиданно крепко меня обнял. Так и стояли – двое в своём отдельном мире посреди шумной толпы пляжников. К мокрой футболке Ильи прилипли водоросли, а у меня в волосах застрял песок. Ихтиандр и его невеста.

4.

– Не переживай ты так из-за Виталика. Всё наладится! Я знаю! – Илья покрутил в руках блокнот в бурой обложке, отложил в сторону.

Мы сбежали от всех в бабушкин палисадник. И даже солнце наконец перестало подглядывать, оставив нас в покое. Напряжение дня постепенно спадало, но усталость и растерянность оставались при мне.

– Не в нём дело, – отозвалась я, думая о маузере. Предстоял ещё визит к Кондратьевне.

Звонок папы, которого я так ждала, ещё больше сбил с толка. Поход к капитанше добавил новые неприятные вероятности. Виталик обещал что-то узнать, но сможет ли он думать в ближайшие сутки – после того, как пялился на Танькину грудь? Тётя Соня накрасила с утра губы и до сих пор где-то ходит красивая, вряд ли сейчас она беседует со знакомыми об урагане в Новом Орлеане.

Пора было заняться поисками пистолета, но посвящать в дело Илью я не собиралась.

– Послушай, зачем ты ходишь везде за мной?

Сказала нарочито грубовато. Думала, он, как обычно, пожмёт плечами, посмотрит отсутствующим взглядом сквозь стену и уйдёт в дом. Но Илья вдруг повёл себя совершенно нормально и обиделся.

– Кое-кто сам потащил меня на пляж! А Виталик тебе нравится, это же все видят! Я просто хотел помочь!

Вот как! Все видят, что Виталик мне нравится, даже инопланетянин Илья. А я никак не разберусь в своих чувствах.

– Но намёк понял. Ауфидерзейн!

Он резко поднялся, отряхнул со штанов высохшие водоросли – мы так и не успели переодеться – и перемахнул через кухонный подоконник.

Ауфидерзейн!.. «Я один, но это не значит, что я одинок» – мне всегда нравились эти слова Цоя. Но сейчас начала сомневаться в их справедливости.

Теперь никто не мешает искать пистолет, с горечью подумала я. Но где его искать? На полках в коридоре маузера нет. Бабушкину комнату я втихаря уже осмотрела. Нашла много чего – от запыленных молитвенников до стопки рушников и платков, но не пистолет. Да ещё и этот блокнот в бурой обложке был заткнут за ножку кровати. Так и не успела его открыть, а Илья что-то вычитывал там.

Я потянулась за блокнотом. На титульном листе размашистая подпись: ТК. Эта же подпись стояла на портрете Тодосия, спрятанном в бабулином шкафу. Тодосий Кичмаренко. Он зачитывал до дыр «Мартина Идена» и мечтал стать писателем. Но погиб на войне, не оставив после себя ни строчки. Его мать сожгла все записи ещё в войну, опасаясь гонений советской власти. Неграмотная, она не знала, о чём он писал.

Открыв блокнот на середине, я принялась читать:

Я убит подо Ржевом, В безымянном болоте, В пятой роте, На левом, При жестоком налете.

Я не слышал разрыва И не видел той вспышки, – Точно в пропасть с обрыва – И ни дна, ни покрышки.

И во всём этом мире До конца его дней – Ни петлички, Ни лычки С гимнастёрки моей.

Я – где корни слепые Ищут корма во тьме; Я – где с облаком пыли Ходит рожь на холме…

Стихотворение Твардовского. Я заглянула в конец и опешила – тот же стих! Начала листать каждую страницу – он же… Холодок прошёл по коже. На миг показалось: Тодосий хочет нам что-то сказать. Пусть не своими, чужими стихами. Ведь этот блокнот принесла баба Федора, он – не совсем обычная вещь.

А что хочет сказать пистолет? Напомнить трагическую историю? О Мишке, сыне Павла, втихаря говорили, что он застрелился – почему? – никто не знал наверняка. С тех пор Павло так и не оправился. Смотрел на мир будто из глубокого подвала, жил вполсилы, не давая себе права на большее.

Вечерело. На помощь сверчкам выступил десант комаров. Обхватив голые плечи руками, я вышла за калитку. Оглядела задний двор. Всё как всегда. Пыль, духота, паутины бельевых веревок, ряд гаражей.

Наш сарай, затесавшийся среди солидных гаражей, стоял открытым. Забыли запереть на ночь. Я шмыгнула за железные ворота, включила тусклую лампочку. В лицо пахнуло сыростью. Здесь я ещё пистолет не искала. С какого угла приступить? Грандиозные завалы начинались прямо от ворот.

Переложила с места на место тюки с зимней обувью, папины сумки с инструментами, пыльные чемоданы. Попыталась открыть один, но заржавевший замочек не поддавался. Cпоткнулась о ржавую трубу. Остановила взгляд на сундуке. Там бабуля хранила старые фото, которые почему-то не хотела забирать в дом.

С трудом подняв крышку – тяжеленная! – я принялась шарить в нутре сундука. Альбом оказался на самом дне, пришлось буквально вырывать его из цепких лап моих детских кукол – одноглазые, безрукие и безногие, они лежали сверху, отпугивая незваных гостей.

Поднеся фото к лампе, я начала их просматривать. В основном это были свадьбы. Реже студийные фото. Женщины в платочках, мужчины в мешковатых костюмах, а то и фуфайках – сидели на скамейке под бревенчатой хатой, стояли у плетня на фоне цветущих мальв. Лица сосредоточенные, серьёзные, простые, но подсвеченные какой-то особенной внутренней красотой.

Одна фотография разительно отличалась от остальных. На ней улыбались. Застолье с почти пустым столом: две паски, пара пузатых бутылок, миска с каким-то салатом, несколько тарелок с рыбой – зато вокруг стола не протолкнуться. Кто сидит, кто стоит, опершись о стену, кто в дверях. Дед поднял руку с гранёным стаканом – говорит тост. И его улыбка передаётся всем – лёгкая, счастливая. Глаза всегда сдержанной бабули светятся. Рядом сидит Тодосий – парень с вихрастым чубом. Вот Соломия, дочь Прокопа, русая коса, румяные щёки, держит на коленях девочек-погодок: Франю и Любу. В конце стола Павло, мужчина с умным, немного грустным лицом, обнимает жену Афийку. На обороте фотографии вписаны имена, но многие мне ни о чём не говорили. Ещё раз повертела фото в руках – что-то ускользало от внимания. Фотография была сделана в нашей квартире – за спинами гостей я узнала бабушкин сервант и шкаф…

На всякий случай ещё раз перерыла сундук. Маузера здесь не было. А между тем – пора идти на ковёр к Милене Кондратьевне.

Закрыв сарай, я бросила взгляд на бабулины окна. На кухне горел свет, мелькали силуэты. Попаду домой, потом уже не отпустят. И я, крадучись, прошмыгнула под окнами. С тяжёлым сердцем направилась к Кондратьевне. Придётся блефовать, но не возьмёт же она меня в плен – не война сейчас. Хотя…

Обойдя дом, я метнулась к соседнему флигелю и постучала в окно первого этажа. Занавеска дёрнулась, послышались грузные шаги.

Меня ждали.

5.

В логове Милены Кондратьевны пахло сухими травами и старостью. Массивное трюмо у входа, разлапистая, присыпанная пылью, люстра из стекляруса, кресла с деревянными подлокотниками, длинный обеденный стол, на стенах – репродукции Айвазовского, Репина, Шишкина. Мебель была такой же тяжеловесной, как и её хозяйка. Все эти вещи наверняка дорого стоили, но находиться в их окружении было неприятно. Казалось, даже воздух здесь приобретал плотность, сопротивляться давлению не хватало сил, хотелось утонуть в кресле и смотреть в одну точку. Чужое, незнакомое ощущение для меня, привыкшей к бурлящей событиями бабулиной квартире.

Милена Кондратьевна проводила в гостиную и жестом указала на кресло. Я присела на краешек и постаралась выдержать паузу. Говорят, этот трюк помогает в серьёзных разговорах.

Когда Кондратьевне надоело буравить меня глазами-бусинами, она наконец произнесла:

– Думаешь меня обхитрить? Такая же упрямая, как бабушка. Только не со мной в игру играешь!

Поёрзав на месте, я продолжала держать паузу, в которой теперь сквозило больше растерянности, чем театрального расчета.

– Где пистолет? – резко меняя тон, спросила Милена Кондратьевна.

– Я принесу его. Но не сегодня. Сперва расскажите, что за чертовщина здесь происходит!

Вышло не очень убедительно. Я лепетала так, что сама себя не слышала.

– А-ха-ха! – Кондратьевна неожиданно рассмеялась. – Они тебя не посвятили?!

Я вспыхнула. Меня действительно не посвятили. И это было обидно.

– Ирина, Ирина… Верит, что может спасти всех обездоленных. С себя бы начала. Ну да ладно, это к делу не относится. – Милена Кондратьевна пожевала губами. – Наверняка уже догадываешься, чем заставлены ваши полки в коридоре? За этими вещами тянутся тяжёлые судьбы. Я научила твою бабушку от них избавляться. Подсказывала, кому отдавать. А если оставить у себя… Ты же видела людей, которые возят тачки с базара на базар.

И точно – я вспомнила пару знакомых – согнутые спины, иссушенные солнцем лица, шаркающая походка, тачки завалены хламом выше человеческого роста. Эти люди становятся похожими на пустые картонные коробки и ржавые трубы, которые так тщательно собирают по всем помойкам.

Бабуля и тётя Соня на базаре выглядели не лучше: застывший взгляд, шевелящиеся губы – их ведь тоже тогда начали одолевать вещи.

– Они наводят дурман, – продолжила Кондратьевна. – Почти безумие.

Соседка поднялась из кресла.

– Покажу тебе кое-что.

Она мстила – тянула паузу. Я нервничала, но старалась не подать вида. А приём таки действует!

– Идём! – наконец смилостивилась она.

Милена Кондратьевна подозвала к окну. На подоконнике с вылущенной белой краской стояла фиалка. Цветок умирал, листья пожелтели и опустились, цвет засох, хотя за ним и ухаживали – в блюдечке налита вода, свежая земля разрыхлена. А в углу – между цветком и рамой – творилось что-то странное. По ставне и подоконнику расползалось чёрно-зелёное пятно плесени, оно густо поросло паутиной – настолько плотной, что та казалась белёсо-сероватым туманом. Там копошились ещё живые мухи и пчёлы. Я поморщилась, ощутив вонь, исходящую из угла.

– Почему вы это не уберёте?

Вместо ответа соседка кивком указала на какой-то предмет, лежавший рядом с несчастной фиалкой. Магазин от маузера! Раньше его не заметила…

– Теперь понимаешь меня, деточка?

Нет, я не хотела понимать.

– Ирина играет с огнём! Вещи разрушают владельцев, всё вокруг. Сама видишь, что сталось с цветком. То же будет с твоей жизнью! Или жизнью родителей!

Старая ведьма, знает куда бить. Я сжала в кулаке штору, борясь с желанием сдёрнуть её с карниза.

Кондратьевна, видно, поняла, что перегнула палку, и мягким увещевательным голосом добавила:

– Верни пистолет! Я позабочусь о вас, выручу твоих! Всё будет хорошо.

Я тяжело сглотнула, во рту пересохло, резко захотелось пить, как бывает после долгой прогулки по пыльной степной дороге. Эта квартира с тяжёлыми шторами, спёртым воздухом и духом тлена давила могильной плитой. Не может Милена Кондратьевна читать мысли, не может. Она просто неплохо разбирается в людях.

Но вдруг соседка права? Достаточно отыскать маузер и тайком принести сюда – тогда родители вернутся и бабушка перестанет плакать по ночам.

Закусив губу, Кондратьевна выжидательно смотрела на меня.

– Почему вы хотите помочь?

Соседка отвернулась и, тяжело переваливаясь, прошлась до кресла, с трудом опустилась – созерцание плесени на подоконнике будто стреножило её.

– За мной должок, деточка, – сказала Милена Кондратьевна бесцветным голосом. – Ирина не поверит. Но ты ничего не знаешь, ведь не знаешь? – она подняла на меня до смерти уставшие глаза. – Тебе будет легче мне доверять.

Доверие?! Да это последнее, о чём думаешь, находясь в логове Кондратьевны. Но я до сих пор не ушла. Взгляд соседки приковывал – в нём тлела старая тайна. И мне просто необходимо было её узнать.

– Квитка!

Звал Илья. Милена Кондратьевна на миг моргнула, и чары змеиного взгляда рассеялись.

Я рванулась к окну, но соседка меня перехватила.

– Не говори, что была здесь, поняла? Скажешь, гуляла. Иначе у нас ничего не получится.

Чувствуя себя предателем, я согласилась. Вдруг Милена сможет помочь? Если мои узнают про визит, точно сюда не пустят. Да и как объяснить, зачем я вообще ходила к Милене Кондратьевне?

Подумаю об этом потом! Я выбежала на площадку, ссыпалась по лестнице и вышагнула в вечерний двор. К этому времени стемнело, и Илья не сразу меня заметил.

– Где ты была?! – его глаза горели в темноте, он злился и был очень красив.

– Гуляла в парке, – буркнула я.

– Тётя Соня вернулась, твой Виталик уже раза три названивал и вообще…

Виталик? Виталик! Оказывается, я чему-то ещё могла радоваться.

Стоило входной двери скрипнуть, как домашние сразу вышли в коридор. Тётя Соня – уже не такая торжественная и без помады, тётя Франя, цветущая и изящная, как статуэтка пастушки, строгая бабушка в завязанной на цыганский манер косынке: все уставились на меня, безмолвно требуя объяснений.

Надо было соврать, но гениальная ложь всё не шла на ум. Они знали, что я собираюсь врать, и взглядом давали это понять. Тысяча чертей, как же выкручиваться? Ну не могу я сказать правду, не могу!

– Мы договорились встретиться в парке, – вдруг вступился Илья. – Но я перепутал и пошёл в тот, что слева от двора, а Квитка в тот, что справа. Пока нашлись, уже стало поздно…

Обычно неразговорчивый Илья заливался соловьём. Наш угловой двор действительно с двух сторон выходил на парки – небольшие, там и блоха не потеряется, но родня внимательно слушала Илью, и тёти согласно кивали.

Меня строго отчитали – приличные девочки не должны теряться в парках! тем более, в одиночестве и по ночам! тем более, в наше неспокойное время! – но в конце концов отпустили с миром. Тётя Соня заявила, что завтра пойдём в пароходство и всё выясним. Видно, красная помада возымела своё действие. Тётя Франя с бабулей собирали сумки на Староконный. Илья мыл посуду. Я схватила со стола хлеб и ломтик сыра.

– Спасибо! – прошептала на ухо Илье.

Сквозь хмарь на его лице проступила слабая улыбка.

– Перезвони своему Виталику.

– Он не мой.

Нехотя я набрала знакомый номер. Короткие гудки. Наверняка с Танькой говорит.

Неожиданно почувствовала, что засыпаю на ходу. Когда сегодня встала? С чего вообще начался этот день? Наскоро умывшись, я поплелась в свою комнату и упала на кровать.

6.

Сон решил поиздеваться и всё не шел.

Илья лежал на раскладушке, тоже не спал. Повернулся на бок, смотрел на меня и молчал.

– Я не помню своих родителей, – вдруг сказал он, не меняя позы. – Они ни разу не навестили меня. Даже не знаю, откуда родом.

Опешив от неожиданной откровенности, я никак не могла подобрать нужные слова.

– Извини… Жаль, что так вышло.

– Это ты извини. Надо было сразу сказать, но я не мог. Боялся, перестанешь на меня смотреть. Да ты и так не особо смотришь, – Илья грустно усмехнулся, и я снова подумала, как же он красив.

Темнота меняет мир: сглаживает углы, дорисовывает недостающее, убирает лишнее. Остаётся лишь цепляться за голос, ловить силуэт. И сейчас, когда день выключил софиты, за размытым силуэтом своего странного друга я наконец увидела человека. Мы неподвижно лежали, боясь разрушить хрупкую магию ночи. Я знала, что Илья смотрит на меня, и сама не отрывала глаз от зыбких очертаний мальчишеской фигуры. В горле стоял ком – радость и слёзы. Темнота обнимала, гладила по спине, нашёптывала, что отныне и вовек я прощена за все ошибки, что одиночества нет и умирать не страшно, что мама с папой вернутся и не нужно ни о чём беспокоиться…

Когда Илья заговорил, я не могла сложить смысла слов. Не могла и не хотела. Усилием воли заставила себя вернуться с небес на землю.

Часы в бабушкиной комнате некстати пробили семь. Это значит два ночи? Или час? Или полночь, когда время замирает? Никак не получалось посчитать.

– Квитка, зачем ты ходила к соседке? Я видел, как вы стояли у окна. Она – нехороший человек.

Ещё минуту назад внутри меня пела струна, а теперь она лопнула, царапая и протыкая кожу. Я поморщилась.

– Они тебя подослали, да? – я резко села на кровати. – Они хотят, чтобы я делала то, что не понимаю. То, что сами не понимают. А я должна понять! Иначе родителям не помочь!

– И что же ты поняла? – насмешливо спросил Илья.

– Что мы должны избавиться от маузера любой ценой! Отдать кому угодно!

Я вспомнила, как заплетались ноги Кондратьевны, и своё удушье, желание сбежать подальше. А мы ведь и минуты не простояли рядом с магазином.

– Ты обещала ей пистолет?

Я промолчала, не желая больше врать.

– Прости! – Илья протянул руку и коснулся моей коленки. Утраченное ощущение магии на миг вернулось и тут же исчезло.

Мы откинулись на подушки, уставившись в потолок.

Спутанный клуб мыслей ворочался в голове. Соседка дала понять, что вещи приносят несчастье. Илья тоже об этом говорил. Их лучше отдать, но не любому. К тому же, вещь не должна залёживаться. Недаром бабушка так переживает о маминой матроске! Но зачем Кондратьевне пистолет? Она считает, что отданная ей вещь потеряет свою разрушительную силу? Но даже часть пистолета продолжает вредить – плесень и паутина разрастаются в углу, Милена Кондратьевна плохо выглядит. И зная это, она держит магазин у себя. Чтобы мы не пристроили маузер никому другому?

Припозднившийся сон наконец вспомнил о своих обязанностях, и я провалилась в тревожное забытьё.

[1] Девочки, а где этот маузер? (укр.)

[2] Всё будет хорошо (укр.).

[3] А вы чего в доме маринуетесь? А ну, айда на море! (укр.)

ГЛАВА 6. 1939-1941 годы. БЛОКНОТ ТОДОСИЯ, СЫНА ВАРВАРЫ И ЙОСИПА, ВНУКА ФОМЫ И ДОМНЫ

1.

Мы дружим. Я слушаю. Тодосий пишет. Или рисует – бежит в гай[1], где вербы тянутся в небо, и уверенными росчерками делится со мной всем, что видит сам. Иногда думает, занося карандаш над чистым листом и застывая. Хотя для раздумий у Тодоса, старшего сына в семье, не так много времени. Он затыкает меня за пояс и носит везде с собой – когда идёт к реке за водой, колет дрова, латает крышу.

Тодосий пригибается, входит в хату. Ему не нравится пригибаться, в свои семнадцать он уже выше батька Йосипа – давно вырос из этой хаты, из сельской жизни, из крошечной Студёной.

Скоро Великдень[2], цвет абрикоса перекрашивает дворы в белый, поросята греются в лужах, собаки с пущей резвостью загоняют котов на плетень. А в хате пока прохладно, но даже через маленькие окошки, где на раму натянут бычий пузырь, льётся медовый свет. Мать Варвара, суетливая и придирчивая, возится во дворе – разводит известь с мелом, будет белить хату. Йосип, напротив, никуда не спешит. Батько сидит в красном углу, под иконами и лампадами, жмурясь от проскочившего сквозь мутное окно луча, читает Библию. Рядом лежит грегорианский календарь – там жизнь опаздывает на тринадцать дней. Когда в селе рождаются или умирают, приходят к Йосипу. Просят почитать Библию, помолиться. И батько читает, молится. Иногда совета спрашивают – про жизнь, что между рождением и похоронами, батько снова читает и молится. В его голове нет ответов, они все в Библии.

Варвара крутится веретеном, Йосип невозмутим, только шуршат страницы святого писания.

– Лежи, лежи, за «лежи» не дають одежи![3]

Мать – руки в боки, единственный глаз гневно сверкает.

Другой глаз Варвара потеряла в детстве – играла с братом Данилой. Но характер остался при ней. К характеру приложились набожный муж и трое сыновей. Все тонконосые, голубоглазые, с твёрдой линией рта, прозрачной кожей и кумачовым румянцем. Вроде бы внешне похожи, а более разных людей нет и не было.

Стефан. Стёпка. Средний брат, ему четырнадцать. Самый добрый. Всё улыбается и шутки шутит. Когда Ирина слегла с лихорадкой, одна в хате – ни встать, ни воды глотнуть, ухаживал за ней Стёпа. Крутился возле кровати и приговаривал:

– Тітко, ти чого така велика и лежиш, а я такий малий и мушу все робити?[4]

Сам, правда, тайком подъедал её настоянные на меду микстуры:

– У тебе таке гарне лекарство, тітко Йом![5]

Прозвище тоже он придумал. Йом-йон-йом-йон. Будто колокольчики поют.

А вот Иониссий, которого родня зовёт Нюсик, младший – собрал в себе серьёзность за трёх братьев. Он не выдумывает прозвищ, как Стёпа, и не пропадает в сельской библиотеке, как Тодос. Нюсик работу любит, за что не возьмётся – всё ладно выходит, деликатно. Днями у Павла крутится, тот мастерить его учит. И у Нюсика получается: если лавка, так с резными ногами, если стол сколотит, так и ящики там будут, и перекладины, и раздвижная столешница – всё село приходит смотреть. Даже Варвара к Нюсику льнёт – добреет при нём и забывает присказку про «одежу».

Домашнего мудреца, мужа Йосипа, Варвара не слушает. Пусть с ним советуются соседи. Она же ходит к Гане-австриячихе, та по звёздам гадает. Возвращается однажды, губы поджимает, зрячий глаз моргает. И слышит Тодос, как мать тёте Ирине рассказывает – мол, нагадала Ганя, что два раза Нюсик будет гореть в огне, но оба раза выживет. Больше Варвара к Гане не ходит.

Тодосий снимает с печи матрасы, набитые сеном и кукурузной шелухой. Печь белится вместе со стенами, потом он доберётся и до комина – дымохода. Пол в хате утоптанный, земляной, глина смешана с помётом и посечённой соломой-половой. Они обновляют его каждую неделю. Старая пыль закрывается белым – извёсткой и мелом, как голые ветки в саду абрикосовым цветом.

Где-то дышит и бурлит огромный мир, размышляет Тодосий, а они затирают белилами прошлогоднюю грязь и пригибаются, чтобы войти в дом.

Со двора доносится звонкий голос Варвары – мать Стёпу поучает. Тодоса поучать бросили. Марна праця[6]. Нюсика поучать нет нужды. Он знает, чего хочет, всего добьётся, даже в огне выживет.

Вытирая руки, Тодос как бы невзначай прикасается локтём к бурому переплёту блокнота. Ему становится спокойнее. Председатель колхоза принёс блокнот батьку в благодарность – тот по календарю время посевных подсказывает. Йосипу блокнот без надобности, отдал сыну. А для Тодоса – богатство немыслимое. С этих страниц начнётся его путь! Уже начался. Он нашёл в библиотеке несколько книг Джека Лондона и увлёкся «Мартином Иденом». Тодос такой же, как Мартин, сумеет подняться из низов. Будет много читать, работать над собой, станет писателем. И встретит свою музу, свою Руфь!

Я слушаю и молчу. Меня можно открыть и мне можно открыться. Как раз то, что Тодосу нужно сейчас. Одно дело мечтать и совсем другое – перечитывать данные себе обещания.

Тодосий выходит из хаты – к свету, к сладкому аромату абрикосов, к шумной, говорливой матери и бесшабашному брату. Скоро он скажет им. После Великдня.

Он ставит кадку, набирает из корыта новую порцию извести. Чувствует на себе взгляд. Поднимает голову – за плетнём стоит Катерина, мягкая улыбка, тёплые глаза. Под тонким жакетом виднеется вывязанный ворот сорочки, из-под юбки кокетливо выглядывает расшитый цветастым узором подол-пыточка, на шее коралловые бусы-потёрки. Файна девка, думает Тодос, любуясь Катериной. К нему пришла убранная, не корову же пасёт в таком наряде.

– Гарні хлопці у вас, тітко Варваро! А які роботящі![7] – Катерина подмигивает Тодосу.

– Тебе побачили, та й відра похапали![8] – смеётся Степа.

Катерина не смотрит на Стёпу, поджидает Тодоса. А он не подходит. Улыбается издалека. Не хочет девке голову морочить, на селе хватает видных парней. Где-то в большом городе его ждёт Руфь. Тодосий не изменит ей. Не изменит своей мечте.

И даже я, бездушная бумага да переплёт, заражаюсь его идеей. Мне не терпится увидеть мир глазами Тодосия! Будет жаль, если он остановится. Но я почти уверен – этого не случится никогда.

2.

Мы в Одессе. Всюду пыль, гам, крики, фыркают лошади, гремят телеги, кричат извозчики. Солнце палит, а спрятаться негде. Тодос вспоминает прохладу гая и почти сожалеет. Но вот по рельсам грохочет трамвай, вожатый-ватман, как капитан корабля, стоит в рубке, направляя железную посудину. Тодосий провожает его долгим взглядом. Мальчишка-разносчик ненароком толкает парня на бегу, и тот машинально отходит в сторону. Вот ради чего он приехал сюда – за городом будущее, это его шанс. Гай никуда не денется и родительская хата тоже.

Тодосий не выпускает меня из рук. Он зарисовывает улицы, парки, лица – в каждом выщербленном камне мостовой, в повороте головы случайного прохожего, в изгибе ветки ему чудится движение, направленность, жизнь! Он чувствует, что на верном пути, он дышит глубоко и не может надышаться, его ноздри раздуваются, как у гончей, взявшей след.

Он живёт у тёти Ирины на Молдаванке, той самой Йом, над которой любил подшучивать Стёпа. Ирина с Сеней вырвались из села, как стремились все, как мечтал он сам – ради лучшей жизни. Только понимание лучшего у них разное. Ирина хлопочет о чистых углах, о сытной, пусть и скудной, еде, о том, чтобы всем всего хватило – и места, и обеда. По-своему Тодосий благодарен Йом, но быт его не интересует, он приехал не за купой грошей[9], он приехал ради учёбы. Его охотно взяли в пехотное училище – туда он ходит днём. А вечером – в школу журналистики. Преподаватели удивлённо говорят Ирине: «Не слушает, а всё знает! У нас два таких умника – один профессорский сын, а второй – ваш, сельский парень!» Тодос слышит похвалы и пожимает плечами. У него крепкая память – запомнит, даже если раз прочитал. Это ещё ничего не значит. В свободное время Тодосий читает. И пишет, рисует. Тётя поначалу просила его то в очереди за мукой постоять, то воды принести. Тодос отказывался. У него цель. Будет отвлекаться, цели не достигнет. Время распределено по минутам.

Каждое утро по пути в пехотное училище Тодосий строит планы. Сперва он напишет пару статей и отнесёт в газеты. Да хоть в то же «Большевистское знамя». Не возьмут с первого раза, напишет ещё. У Мартина Идена получилось, получится и у него. Он сворачивает с Мечникова к старому кладбищу. Все входы туда перекрыты сотрудниками НКВД. Сквозь покосившуюся кованую ограду видно, как работники достают из фамильных склепов гробы – богатые, частично застеклённые – и потрошат их, откладывая в мешки оружие, драгоценности, награды. Останки выбрасывают под ноги, вытряхивают как мусор. Кладбище похоже на поле, которое деловито засевают костями. Какими будут плоды? Тодосий морщится. Человеческое тело, о котором так заботится его тётя, – пыль. А накопленный за жизнь скарб потом отберут другие. Что же останется? Слово! Мысль! Вот это никто не заберёт. Нет, он не боится умереть. Он боится умереть раньше, чем его услышат.

Тодос ускоряет шаг, подгоняя себя и будущее – скорее, надо много успеть! Он минует сквер 9 Января, гудящий паровозами вокзал – его первый выход в шумную, бойкую Одессу, площадь Октябрьской революции. Путь не близкий, Молдаванка – городская окраина, кладбища с вокзалами в центре не строят. Пока это его дорога жизни, когда-нибудь он проторит себе новую.

С площади уже можно разглядеть училище, сейчас военное пехотное, бывшее юнкерское. Монументальное, строгое, незыблемое. Сколько в нём силы и мощи! Впрочем, как во многих одесских домах. Здесь не нужно пригибаться, когда входишь. Напротив: потолки и дверные проемы удивительно высоки – хоть прыгай, хоть взлетай. Он и правда подпрыгивает, пытаясь рукой достать притолоку. В книгах герои часто говорят: выше себя не прыгнешь. А он возьмёт и попробует!

Впитывая знания, как саму жизнь, Тодос пропадает в библиотеке. Читает дореволюционные газеты и узнаёт о военном училище всё, что упустили преподаватели: профессора и подполковники. Тодосию нравится искать имена известных людей, причастных к его альма-матер – так он утверждается, что на верном пути. Здесь преподавал отец писателя Валентина Катаева, учился Юрий Коцюбинский, брат писателя Михаила Коцюбинского, корифей театра Панас Саксаганский. Тому пришлось разгружать пароходы с углём, зарабатывая на жизнь, чтобы вечером готовиться к вступительным экзаменам. Был ещё поляк Ян Нагурский, окончивший юнкерское училище в 1909 году. Он стал первым полярным лётчиком, искал пропавшие экспедиции Русанова, Седова, Брусилова. Провёл в небе над Арктикой более десяти часов. Писатели, актёры, исследователи шли обучаться военному делу. Война, риск и талант всегда рядом, решает Тодосий, вспоминая, как рвался на фронт молодой Хемингуэй.

Он открывает тяжёлую парадную дверь, входит в здание училища, поднимается по холодной мраморной лестнице в два марша. Наверху на стуле сидит дежурный трубач со своей медной трубой. Тодосий оказывается в огромном сводчатом коридоре – раньше он служил и церковью, и столовой, и гимнастическим залом, и театром. На его сцене раза два в год переодетые юнкера разыгрывали водевили. На стенах развешаны военные таблицы и мишени, на специальном станке – учебная винтовка, из угла таращится одним глазом полевая трехдюймовая пушка.

Тодос заходит в класс чуть раньше остальных. Училище выпустило не одно поколение юнкеров и не для одной войны. Тодосий не хочет уничтожать, он хочет созидать. Но кто позволит создать, если силой не отстоишь это право? Он вспоминает, как долго уговаривал родителей отпустить его в город. Батько Йосип, правда, согласился почти сразу. Высмотрел добрую судьбу своему первенцу в грегорианском календаре:рождённый под счастливой звездой, Солнцем, в день воскресенья, Тодос проживёт до восьмидесяти – в достатке и благополучии. Мать сперва обругала Тодоса, после пожалела и только потом отпустила – с тяжёлым сердцем и заплаканными глазами.

Чеканным шагом в класс входит подполковник.

Урок начинается.

3.

Тодос бродит между молодых акаций, подставляя лицо апрельской прохладе. Заканчивается учебный год, позади месяц репетиций[10], впереди переводные экзамены. Он уверен – экзамены сдаст, и переживать нечего. Волнует другое – что делать дальше?

На луну набегают тучи, весенняя ночь подмигивает единственным жёлтым глазом. Он вспоминает маму Варвару. На душе щемит – будто скребётся в закрытую дверь голодный пёс. Его статьи в газету не приняли. Не о том написаны, сказал редактор. Нужно о советском народе, сказал редактор. А у Тодосия Кичмаренко индивидуалистические взгляды. Да, хотел ответить Тодос, ведь я – как Мартин Иден. Но вовремя сдержался. Взял рукописные листы и пошёл прочь. Без малого год он здесь и успел кое-что понять об этом городе. В Студёной его все знали, но в Одессе, где так легко заблудиться и так сложно допрыгнуть до притолоки, таких, как он, бери – не хочу. Здесь недостаточно хорошо что-то делать, нужна удача. И ещё – умение плыть по течению, но выплывать раньше других. А у него свой путь, своё течение. Ради этого и уехал из села.

Но пока ничего не достиг.

Может, мать права и пора возвращаться в село? Тодосий часто ловит на себе настороженные взгляды тёти Ирины. Он пытался пересказать ей историю Мартина Идена, но она половины не поняла. Тётю и мать пугают его слова. Им кажется, это опасно. Хотя обе гордятся его инаковостью и терпят – Тодос вечно занят учёбой, не до хозяйства. Добро, что батько и дядя Сеня не переживают. По крайней мере, молчат.

Сам не замечая этого, Тодосий давно кружит возле овитого виноградом палисадника. Туда уже вынесли летний стол, на нём пузатый самовар, кругом плетёные стулья. На первом этаже стучит рама, открывается створка окна. Девушка с круглым лицом и огромными глазами-плошками выглядывает из-за занавески. Она бросает на него быстрый взгляд, опускает голову. И улыбается – будто бы никому, но он знает, что ему.

Светлана! Тодос мигом забывает про отвергнутые статьи, про мать и даже про Мартина Идена. Нет, про Идена всё-таки помнит: Тодос искал свою Руфь и нашёл её! Ради Светланы он и за черевичками слетает и чёрта из-под земли достанет. Всё у него получится – ради неё! А он ещё думал сдаться!

Тодос посылает Светлане воздушный поцелуй, смеётся. Будь на её месте Катерина, вовсю бы уже кокетничала, но у Светланы другой характер и другое воспитание. К тому же за ней присматривает и прислуга, и бабушки, и всегда собранный неулыбчивый отец.

В дом тёти Ирины часто заходит Груша, Аграфена Алексеевна. Для её сестры, Марьи Алексеевны, Светлана и младший братик Герман – приёмные внуки. Тодос занимается и невольно слушает женские разговоры. Так он узнаёт, что отец Светланы, профессор гинекологии Носов, известный на Украине специалист, долго встречался со студенткой медина Ниночкой, дочерью Марьи Алексеевны. Узнав о любовнице мужа, родная мать Светланы и Германа свела счёты с жизнью, бросившись под поезд. Носов стал вдовцом и женился на Ниночке. Как гинеколог, он сделал всё, чтобы Ниночка не имела своих детей, та заботилась о приёмных. Сестры Груша и Марья недолюбливают внучку, опекая лишь Германа. Ниночка с мужем и детьми жила в роскошном доме в Луганске, приезжая в Одессу с семьёй набегами весной и летом. Ещё не видев Светланы, Тодосий испытывает замешанный на жалости интерес. Ему представляется склонившаяся под гнётом переживаний девушка с бледным лицом и потухшим взглядом.

Из любопытства он присматривается к окнам Аграфены и Марьи, наблюдает за домочадцами. Ровно в восемь профессор Носов в безупречном костюме и с безупречным непроницаемым лицом выходит читать лекцию в медин. Около десяти выпархивает тонкая изящная Ниночка на прогулку с детьми. Герману девять, Свете шестнадцать. Тодос ошалело смотрит вслед уверенной девушке с царственной осанкой. Нежный румянец играет на щеках, в глазах отблески не то неба, не то моря. От них невозможно оторваться. Весь её вид говорит о победе, не о поражении. Тодос растерян, впору пожалеть его самого. Девушка держится молодцом, не собираясь сдаваться обстоятельствам. Ему это нравится. Он чувствует внутреннюю силу, он чувствует в Светлане равную.

Створка повторно хлопает – окно закрывается. Аудиенция окончена. Но завтра будет новый день и новая встреча! Тодосий забредает на задний двор, ещё не засаженный деревьями, сквозь неопрятную апрельскую землю пробивается первая трава.

Что он может сделать для своей Руфь? Выиграть! Любыми средствами выиграть у жизни счастливый шанс и сказать о себе миру! Он перепишет статьи. Понесёт те же в другую газету. Начнёт работать над книгой, которая станет его Словом.

Тодос пока не признаётся себе, но он больше не хочет повторять путь Мартина Идена. Ни за что теперь не пойдёт добровольно ко дну. Ведь у него есть Руфь! И она его не предаст!

4.

Мы близки как никогда. Я на две трети исписан, в последнее время больше исчёркан. Чистых листов почти не осталось, где нет записей и рисунков – посажены пятна от солдатских щей, разводы сажи, между страниц застряли подхваченные на привале прошлогодние листья, на переплёте – следы прихлопнутого комарья. Тодос больше не думает, о чём писать, не заботится об изяществе формы – пишет всё, что приходит в голову. Боится не успеть. Уверен, что не успеет.

Его забрали на фронт прямо из Одессы. Кувырком полетели планы, продуманные на все счастливые восемьдесят лет. Жениться на Светлане он хотел в двадцать – после окончания пехотного училища. Проникшись симпатией к одержимому книгами Тодосу, профессор Носов обещал познакомить с университетскими коллегами. Тодос сделает карьеру писателя, заодно будет работать редактором или журналистом в каком-то издании. Как только почувствует почву под ногами, Светлана родит ему детей. У них будет всё самое лучшее, не придётся начинать жизнь с нуля. Тодос уже сносно говорил на немецком. Он выучит английский, французский, итальянский. Он будет приезжать в любую страну и делать доклады на родном языке этой страны. И главное – он наконец-то поселится в большом доме, где не придётся пригибаться, чтобы войти. И обустроит быт всей родни – чтобы тётя Ирина не ютилась в тесной комнатке, не работала на трёх сменах, а мать с отцом и братья ели досыта. Тодос многое просчитал наперёд. Но, оказалось, не учёл главного.

Из всего задуманного он успел только поцеловать Свету – под виноградной веткой, опираясь на летний столик, – и, забывшись от её прерывистого дыхания, опрокинуть к чертям самовар, рискуя перебудить всех домашних. Я помню свидание во всех подробностях. На той странице больше всего сажи и жирных пятен – Тодосий перечитывает её по нескольку раз на день, переживая снова и снова.

Он очень, очень далеко от дома. Псковская область на границе с Латвией, на подступах к городу Себеж. Это не жаркие одесские степи и не живописные холмы со ставками Студёной. Бескрайние поля, холодные зеркала озёр, чахлые берёзовые лески. Одним словом – север. Тодос с удивлением осознаёт: мир, который он так хотел покорить, абсолютно весь ему не нужен.

На фронте Тодосий с месяц. Обстановка всё тревожнее. Советские войска отступают вглубь страны. Сдали Витебск, предстоит борьба за Себеж, откуда прямой тракт до Москвы. Тодос ходит в звании сержанта, но крутится возле командиров – с ними интереснее. Тем более, видит он плохо, стрелок никудышный, а вот стратегию боя просчитать – это запросто. У начальника штаба Захарова строгий наказ – отстоять Себеж любой ценой. Силы фашистов раза в четыре превосходят Красную армию, не говоря уже об уровне техники. Не надо заканчивать пехотное училище, чтобы понять: следующий бой – лотерея. И все новые бои – тоже.

Едва дивизия успевает занять оборону под Себежем, фашисты начинают артиллерийский и миномётный обстрел позиций, бомбёжку с воздуха. Их дивизия ещё необстрелянная – кто рвётся в атаку, кто вжимается в стенку окопа. Тодос методично выполняет приказы, заставляя себя забыть, что любая пуля может стать приговором. В момент передышки считает бомбардировщиков люфтваффе – не меньше десяти, а то и больше.

И всё-таки Себеж разрушен и сожжен. Дивизия отходит, оставляя город. Тодос вместе с другими уцелевшими солдатами помогает выносить раненых с поля боя. Артобстрел продолжается, и Тодосий вспоминает первый военный опыт Хемингуэя.

На следующий день – новый бой, теперь уже за станцию Кузнецовка, где разгружаются советские эшелоны. Такой же отчаянный и опасный. Ад продолжается с переменным успехом в сторону чистилища. Товарищи, с которыми он ночевал под одной плащ-палаткой, а утром бок о бок рыл окопы, гибнут, натыкаясь на пули, и никакая ловкость и сноровка не может их уберечь. Единственный способ спастись – спрятаться. Побеждает не сильный, не умный, как всегда считал Тодос, побеждает трусливый. Загорается танк командира бронетанкового взвода лейтенанта Кудрявцева. Вчера на привале они с Тодосом долго говорили. Не про войну, про жизнь. На станции Кузнецовка гибнет командир мотострелковой роты лейтенант Бойченко, хмурый и молчаливый, он держался вечером прошлого дня особняком, будто предчувствуя скорую смерть.

Мирное население бежит, в их спины лупит пулемётный огонь люфтваффе и летят бомбы. Это куда страшнее. И с этим труднее всего смириться. Тодосий видит в чужих женщинах и детях свою мать, своих тёть и дядьёв, своих братьев. Светлану. И о многом жалеет. Он не успел с ними набыться, насмотреться, наговориться, наобнимать. Кто теперь сделает это за него?

Каждый раз срываясь из окопа в атаку, он думает о близких. Так легче помнить, что надо выжить.

Командующий отдаёт приказы на наступление один за другим, но их истощённый стрелковый полк отступает. Между Пустошкой и Невелем они оказываются в окружении. Прорываясь, бегут до леса около километра под прицельным артиллерийским и миномётным огнём. Небольшой кустарник и чахлые сосны не спасают.

Рядом взрывается граната, Тодос чувствует толчок в голову, раскидывает руки, будто собираясь взлететь, но не летит, а некрасиво падает ничком. Он контужен, ничего не слышит и не понимает.

Бредёт, не разбирая дороги – сквозь серую гарь, пыль, крики. Оказывается на возвышенности – слева простирается деревня, а впереди виднеется речка, болотистая низина и лес. Не думая, Тодосий спускается в низину, переходит речку через мост и дальше по болоту направляется к лесу. На окраине леса чьи-то позиции. Он идёт и идёт, и нет этой дороге конца. В голове пусто, ни одной мысли. Его подхватывают под руки, и только теперь Тодос позволяет себе закрыть глаза и упасть по-настоящему.

5.

Мои страницы давно заполнены, и Тодосий носит меня под гимнастёркой на удачу. Пишет на отдельных листах, которые, зная его пристрастие, выдаёт обеспечение. Листы хранит в вещмешке, но не так усердно, как мою бурую шкурку. На груди у Тодоса висит солдатский медальон – небольшой тубус с вложенным типографским листком. У всех солдат на листке личные данные, Тодосий его не заполняет. Говорят, это дурная примета, но Тодос не верит в приметы, отшучивается: повесть, которую он начал, всё равно туда не влезет.

Год назад ему повезло: осколок гранаты зацепил голову по касательной. Но выбрался из окружения иной человек. Тодосий понял, что смертен, как и любой, – не важно, знает он десять иностранных языков или один матерный. Понял, что ум ещё не делает человека человеком, а иногда наоборот. И что все его цели по ту сторону войны – мираж. Сейчас одна цель – выжить. Иначе никто так и не услышит его. А слов накопилось достаточно. Тодос отправляет письма Светлане с каждой оказией. Белые треугольники летят туда, где ему было хорошо. Где он всё знал. И ничего толком не понимал в этой жизни.

Немцы прорвали Демянский котёл – военную группировку под Великим Новгородом, в районе Старой Руссы. Котёл образовался, когда Советской армии удалось окружить немецкий плацдарм из пяти пехотных, одной охранной и двух моторизованных дивизий, включая известную «Мёртвую голову». В котле «варилось» более ста тысяч фашистов – солдат и офицеров! Через прорыв – Рамушевский коридор – немцы поставляли припасы, продовольствие и даже увозили солдат в отпуск. Гитлеровское командование называло Демянскую группировку «пистолетом, направленным в сердце России». Естественно, на Советскую армию снова сыпались приказы закрыть коридор и ослабить группировку любой ценой.

Любой ценой, Тодосий хмыкает. Любимая разменная монета их командования. Когда-нибудь разменивать станет нечего. Весь район Демянского плацдарма – зона сплошных траншей и комбинированных заграждений всех типов. По лесисто-болотистому рельефу на танках не проедешь – это тоже на руку обороне. Зимнее время они упустили – холод давал хоть какое-то моральное преимущество. Фрицы оказались не подготовлены к здешней зиме – они собирались покорить Союз ещё до заморозков 1941-го и тёплым обмундированием не запаслись. Все русские убитые солдаты, на которых натыкался их взвод, были без валенок и сапог, без тёплых плащей. Сейчас лето, холодом уже никого не вытравишь.

Они стоят под Васильевщиной. Приказ – прорвать оборону дивизии СС «Мёртвая голова» западнее Больших Дубовиц, овладеть высотой 32.2 и выйти на дорогу Васильевщина – Бяково. Ливневые дожди идут стеной, дорога стала непроходимым месивом. Немецкие автомобили застревают в грязи, их то и дело вытаскивают тягачи и буксиры. Советская армия обстреливает и бомбит дорогу, как только там появляются колонны, немцы несут потери, но не собираются сдавать позиции.

Завтра, 17 июля, им выступать. Тодосий теперь лейтенант, командир взвода. Он смотрит на своих сержантов, на помощника, на пулемётчиков, стрелков, автоматчиков и понимает, что наверняка видит их в последний раз. Он пытается просчитать тактику в рамках данных ему полномочий. И возможный исход боя. Но как ни крути, финал один: мёртвый солдат лежит, уткнувшись лицом в размытую дождём землю. У него-то и нет никаких полномочий, только ответственность. Эсэсовцы экипированы в разы лучше, их техника совершеннее, они сытые, довольные, уверенные. А что на его стороне? Упрямство, отчаяние, несбывшиеся желания, брошенные семьи, приказы наступать, отданные без пяти минут мертвецам, и странное безразличие к своей жизни – когда ты, в заштопанной гимнастёрке и дырявых ботинках, с разряженной винтовкой и замолчавшим пулемётом, без тыла и без надежды на спасение вдруг чувствуешь себя сильнее холёных фрицев, их блестящих на солнце люфтваффе, всей этой войны и даже самой смерти.

В конце зимы они стояли под Старой Руссой вместе со 130-й добровольческой дивизией народного ополчения. В ней москвичи – шли все, кто хотел отстоять свой город. Интеллигенция откликнулась в числе первых, в 130-й были взводы писателей и актеров, музыкантов и научных работников.

Тодос ошалело ходит между палатками, знакомится – когда ещё представится случай пообщаться с такими людьми! В ту неделю он будто возвращается к мечтам, снова грезит, о чём давно запретил себе думать. Война быстро расставляет всё по местам. Спустя пару дней Тодос замечает: вооружены добровольцы скудно, собраны ещё хуже. Они достают из вещмешков удивительные и бесполезные здесь вещи – зеркала, сахарные щипчики, серебряные ложки, дорогие портсигары, фаянсовые кружки. Военного дела не знают и посвящать их никто не собирается – некогда. После первого боя из взвода возвращается по два-три человека. В тот вечер Тодосий не ведёт праздные разговоры. Он совершил ошибку, слишком расслабился. Тодос собирает оставшихся ребят и начинает ликбез. Они должны знать хотя бы, как вести себя на поле боя.

Ночь перед сражением Тодосий не спит. И даже не пишет. Он сидит в темноте и листает мои страницы. Водит рукой по листам. С рассветом прячет меня за пояс. Дурак, бранюсь я, унаследовав глупые человеческие привычки, лучше бы заткнул туда ещё один пистолет! Но в глубине переплёта я горд – в этот бой мы пойдём вместе!

Начинается артподготовка – плюются огнём миномёты. В такт миномётам в голове Тодосия набатом звучат строки последнего письма Светлане:

«Я всегда хотел, чтобы после меня осталось слово. Но этому не суждено сбыться. Все слова, что я мог сказать, останутся здесь, на пепелище, из которого, будем говорить правду, мне не выбраться…»

Вчера увезли почту. Шёл сильный дождь.

Миномёты стихают. И под прикрытием танков Тодос ведёт свой взвод в атаку. Они бегут и кричат – так проще побороть привычный страх перед боем и снова поверить в своё бессмертие. Передняя линия немецкой обороны пройдена! Эсэсовцы отступают в Рыкалово, а советская пехота врывается в деревню. Васильевщина в их руках!

Но это только начало. Немцы бросают на защиту свежие егерские дивизии. Танки движутся вперёд, но огонь заставляет пехоту прижаться к земле. Тодосий падает и лежит ничком, прикрыв голову руками. Я вжимаюсь в своего хозяина, будто так могу спасти его. Оглушительно громко стучит сердце.

Сумерки. Над головой Тодосия завывают люфтваффе. Он измотан, он перестал понимать, в какую сторону бежать, где свой, где враг. Дан приказ отступать, они отходят. Потом снова наступают. Васильевщина в руинах, горят подбитые танки.

Ночь – время для передышки. Дождь не прекращается, будто хочет смыть всю кровь, но она лишь ярче окрашивает землю. Тодос сидит в окопе, не двигаясь. Он потерял всех людей, а сам почему-то выжил. Ради чего? Кто-то суёт ему горбушку хлеба, он отталкивает руку. Утирает лицо. Ладонь чёрная и липкая.

Выбирается из окопа. Становится в полный рост. Надоело бояться. Если он чего-то стоит, проживёт все свои восемьдесят. А если нет, зачем одному человеку столько лет? Тодос слышит стон – на поле живые? Он идёт в сторону немецких укреплений. Останавливается перед каждым телом, осматривает. Не всех успели забрать. Солдатик, лежащий на спине, еле слышно всхлипывает. Тодос ощупывает живот, руки, ноги – на правом плече серьёзная рана. Он подхватывает солдатика под левое.

– Идти сможешь?

Кое-как ставит на ноги, они вместе ковыляют до окопа.

– Эй! – негромко зовёт Тодос.

Откликается знакомый сержант, помогает спустить раненого.

На сердце Тодосия легчает.

– Товарищ лейтенант, айда к нам! – беспокойно зовёт сержант.

Тодосий упрямо качает головой. И снова идёт на поле. Не только в словах смысл жизни.

Толчок в грудь.

Изнутри обжигает, там распускается цветок боли. Не успел, думает Тодос, не сказал. Он падает – лицом к небу. И страстно желает, чтобы солдатик выжил.

6.

Поля ещё долго засевают огнём. Сквозь брошенное оружие, сквозь безымянных солдат прорастает пепел. Ветер разносит его по весям. Земля, задыхаясь, глотает его с дождём.

Сколько ещё протяну? Не знаю. Мои страницы давно размыты, там больше нет слов. Но переплёт цепляется за жизнь и на что-то надеется. Мне снится портрет на стене в далёкой квартире, и взгляд юноши с портрета не даёт сдаться. Не помню его имени. Всё забыл.

В разгар боя меня находит старуха. Не обращая внимания на рвущиеся снаряды, она неторопливо подбирает меня, очищает рукавом чёрного платья. Морщинистое лицо, скрюченные пальцы.

– Пойдём со мной! – беззвучно говорит старуха и показывает портрет юноши…

Она оставляет меня в той квартире. Всё будто знакомо и всё иначе. Окна заколочены. Сеня на фронте. У Ирины маленькая дочь Аллочка. Я прячусь по углам и жадно подслушиваю разговоры. Но пустоту, зияющую там, где были страницы, по-прежнему нечем заполнить.

[1] Роща (укр.).

[2] Пасха (укр.).

[3] Лежи, лежи, за «лежи» не дают одежды! (укр.)

[4] Тётя, ты почему такая большая и лежишь, а я такой маленький и должен всё делать? (укр.)

[5] У тебя такое хорошее лекарство, тётя Йом! (укр.)

[6] Напрасный труд (укр.).

[7] Хорошие ребята у вас, тётя Варвара! А какие работящие! (укр.)

[8] Тебя увидели и вёдра похватали! (укр.)

[9] Кучей денег (укр.).

[10] Проверка знаний пройденного материала в Одесском военном училище.

ГЛАВА 7. МАРГАРИТА, ДОЧЬ ВЛАДИМИРА И АЛЛЫ, ВНУЧКА СИЛЬВЕСТРА И ИРИНЫ, ПРАВНУЧКА ФОМЫ И ДОМНЫ

В коридорах ЧМП[1] царила суета похлеще, чем на Привозе. Женщины с лакированными чёлками, толстым слоем перламутра на губах, злыми глазами и массивными золотыми перстнями на отёкших пальцах носились из кабинета в кабинет, сжимая под мышкой пухлые папки.

– Внеси Черенкова в списки «Достоевского»! – кричала одна сотрудница другой на бегу.

– «Достоевский» же везёт ветеранов в Стамбул! – удивлялась та.

– Какой, бляха муха, Стамбул?! Это «Горький» тарабанит старпёров на пьянку. А «Достоевский» – журиков[2] Пилипенко обхаживать, по Средиземке идёт…

– Так чё кричать-то?

– Так, бляха муха, меня не берут!

Мы с тётей Соней уже полчаса слонялись по коридору, пытаясь отгадать, как занять очередь к начальнику. Секретарша, если и выходила, то тоже куда-то бежала. Иногда на ходу приглашая по непонятному принципу кого-то из ожидающих. Нет, принцип у нас имелся – домашнее вино тёти Сони и кодовое имя знакомого.

Рядом бродили озабоченные моряки – с загоревшей, обветренной до морщин кожей, и яркими блестящими глазами. От нечего делать я рассматривала лица моряков и пыталась угадать, о чём они думают. Мысли получались сплошь нецензурные. И не поспоришь. Отдел кадров пароходства по горло увяз в своих архиважных делах, случайные просители в коридоре его не интересовали.

Сотрудники ЧМП привыкли жить на широкую ногу, но пароходство разваливалось на глазах – папа сетовал, что распродаются последние суда и скоро не на чем будет плавать. Раньше списывала такие разговоры на папину усталость и раздражение, но, сидя на неудобном стуле ЧМП, поняла: это реальность, и мне здесь жить...

Тем временем тётя Соня внимательно следила за кабинетами, провожая взглядом очередную бегунью.

– Жди меня и будь готова! – вдруг шепнула она и сунула в руку пакет с домашним вином.

Она быстро дошла до конца коридора и начала спускаться по лестнице. Как следует удивиться я не успела. На том месте, где только что мелькнула статная фигура тёти Сони, стояла типичная фурия пароходства: с начёсанной чёлкой, задранным кверху носом, перламутровой помадой и скандальным выражением лица. Фурия прижимала к внушительной груди стопку бумаг и на всех парах неслась в кабинет начальника.

– Переделать списки «Достоевского» и «Горького»! – рявкнула на ходу фурия своей коллеге.

Та опешила. Моргнула густо накрашенными ресницами.

– Срочно, бляха муха! – припугнула фурия и, схватив меня за руку, затащила в кабинет.

Я оторопело смотрела на фурию. Нет, на тётю Соню! Она отпустила меня, одной рукой стёрла помаду, другой пригладила волосы, возвращая себе привычный вид. Вдвоём, не дав секретарше опомниться, мы влетели в кабинет начальника.

Вальяжный мужчина с крашеными чёрными усами сидел откинувшись в кремовом кожаном кресле. Он не спеша надрезал маленькими ножницами кончик сигары и только тогда взглянул на нас. Брови поползли вверх, но это не помешало ему обаятельно улыбнуться.

– Я от Евгения Петровича, – скороговоркой сказала тётя Соня, перехватывая инициативу в свои руки. – Это вам! – она опустила бутылку на пол и придвинула её ногой к начальнику.

Тот снова улыбнулся и сдержанно кивнул. Выражение его лица могло значить, что угодно. По крайней мере, он нас не гнал. Даже не знаю, почему.

В дверь постучали, и тётя Соня торопливо, стараясь опередить неминуемое вторжение, принялась пересказывать нашу историю. Мексиканский залив. Ураган Эндрю. Судно не выходит на связь уже несколько дней. Больной в экипаже. Поломки.

– Вы сгущаете краски, – начальник в удовольствие затянулся сигарой. – Ураган Эндрю идёт восточнее, а судно погрузилось в Новом Орлеане и вышло на Кубу. Нет никаких доказательств, что «Аманда» попала в шторм. Так бывает со связью, по каким-то причинам она нарушается.

– А больной человек на борту? А неисправности? Вы не заглянули ни в один документ! – не выдержала я.

Тётя Соня схватила мой локоть, намекая – неплохо бы помолчать.

– Иван Валентинович! Извините, прорвались! Увести? – секретарша высунулась из-за двери.

– Закрыть дверь с той стороны! – процедил начальник и нервно затушил сигару. – А ты, соплячка, не смей мне указывать! – Лицо Ивана Валентиновича начало покрываться красными пятнами, и он стал похож на последнего из могикан.

Я упрямо молчала.

– Извините нас, – елейным голоском пролепетала тётя Соня. – А не могли бы вы проверить ещё раз последние сводки…

Иван Валентинович встал, навис над столом.

– Хотите сказать, я не знаю, что творится у меня под носом? Да я получаю информацию о моих моряках и судах раньше, чем до неё добираются журналюги. А вы рассказываете про какие-то новости!

Он буравил нас возмущённым взглядом, но уходить мы не собирались. Подумаешь, разозлился! Наконец Ивану Валентиновичу надоело краснеть, он упал в кресло и почти примирительно сказал:

– Случись что-то с судном, я бы знал. Ваши родственники в безопасности. Максимум, что может быть – пропала радиосвязь на какое-то время. Они не смогут позвонить – вот и всё.

Он снова взялся за сигару и крутанулся в кресле, отворачиваясь к окну.

– Спасибо, – неуверенно сказала тётя Соня и потянула меня к двери.

Мы побыстрее прошмыгнули коридор, спустились по лестнице и выскочили в пекло. Единственный плюс многочасового ожидания в пароходстве – это кондиционер, я даже замёрзнуть успела.

Переулок Нахимова, где находилось пароходство, примыкал к парку Шевченко. А парк в свою очередь примыкал к морю. Естественно, мы сразу наткнулись на толпы полуголых пляжников. Летом в Одессе от них не спрячешься. После таких прогулок, открывая дверь собственного туалета, ожидаешь увидеть там парочку детей с кругами на бёдрах, красную от поспешного загара мамашу и отца семейства, почёсывающего волосатый живот, нависающий над мокрыми шортами.

Но мы шли не к морю. Мы возвращались домой.

Каждый раз, когда меня успокаивали и говорили – всё хорошо, родители отдельно, ураган отдельно, – становилось только тревожнее. Кому верить – интуиции или словам утешения?

Кстати, у моей интуиции появилась компания. Утром звонил Виталик. Сказал, что прослушал «Голос Америки», «Немецкую волну», «Международное французское радио». Ураган Эндрю действительно бушует в Новом Орлеане. В эпицентре урагана находится иностранное судно – не смогло покинуть порт. Название он толком не разобрал, но начиналось оно с буквы «А».

2.

Шла из пароходства и думала – расскажу всё Илье и станет легче. Но дома застала лишь бабушку: она от души стучала ножом по разделочной доске, шинкуя синие для баклажанной икры.

Заметив меня, она зыркнула из-под платка настороженным взглядом, положила нож, отёрла о передник руки. Ждёт. Надо что-то сказать.

– В пароходстве уверяют, с папиным судном всё в порядке. Все живы, – я наконец сделала выбор.

Чуя неладное, бабуля недоверчиво повела бровью. Нет, не дождётся.

– Кондратьевна приходила. Балакала, балакала и ничего не спросила. Тебя искала?

Я пожала плечами. Научилась от Ильи.

– Что ей вообще от нас надо? Почему она не оставит маму в покое?

Бабушка резко прищурилась, будто от пощечины, вцепилась мне в плечи:

– Квитка, эта женщина дуже зла[3]. Не верь ей! Твоя мама попала из-за неё в халепу[4]…

Кондратьевна проговорилась о каком-то долге перед нашей семьёй. Это связано с мамой?

– Бабуля, расскажи!

Ба устало опустилась на табуретку в углу, опёрлась рукой о радиатор – летом чугун приятно охлаждал. Семьдесят два года, вспомнила я. Бабушке целых семьдесят два года! Чуть согнутая спина, скрюченные от артрита, расцарапанные Белкой пальцы, перевязанные эластичным бинтом ноги – чтобы не напрягать больные вены. Первый раз я увидела в ней старую женщину, у которой может не хватить сил вытащить на себе всю семью из очередной халепы. Как уже было лет пять назад – тогда проблемы сыпались одна за другой.

Бабуля сидела и молчала, опустив голову. Не расскажет, поняла я. Боится за нас и хочет сама тащить дальше весь груз.

И что же теперь – стоять в стороне и ждать помощи, как всегда ждали, не веря в Бога, но в безвыходных ситуациях надеясь на бабушкины молитвы?

Поговорить бы с кем-то. О чём угодно. Только бы не чувствовать себя запертой в молчании и неопределённости. Была в детстве закадычная подружка, но я почти не помню её. Был Виталик, но я не сказала нужных слов. Был Илья – и он куда-то пропал. Что со мной не так?

На кухню впорхнула Франя – новая цветастая юбка, кофта с кружевным жабо. В руках она вертела украшенную сухоцветом соломенную фигурку.

– Знайшла сьогодні[5], – голос Франи дрожал, она махнула в сторону коридорных полок. – Дідух[6] як сам в руки стрибнув[7]!

– Сулуния… – бабушка покачала головой, скорбно поджала уголки губ. С трудом встала, осторожно взяла фигурку из рук Франи.

Соломия, домашние её звали – Сулуния, была дочерью одного из старших бабушкиных братьев, Прокопа, матерью Франи и Любы. В сороковые Соломию посадили за воровство снопа пшеницы с колхозного поля. Бабушка опекала осиротевших девочек, они часто приезжали к нам.

На фотографии из старого сундука все такие счастливые. Дед улыбался. У бабули в глазах искорки смеха. Павло с Афийкой ещё только мечтали о детях. Соломия с девочками на руках. Тодосий. Все были живы. И не знали о предстоящей войне.

Соломенная фигурка серьёзно смотрела на нас глазами-фасолинами – вот-вот что-то скажет. Эти вещи действительно не способны умереть. Будто вернулись сюда свидетельствовать за своих давно ушедших владельцев. Теперь я поверила Илье до конца.

Нарядная мамина матроска. Застрявший на одном стихе блокнот Тодосия. Зловещий пистолет Павла – его ещё предстоит найти. И добавление в коллекцию – соломенный человечек, дидух – он будто высматривал собеседника.

Бабушка с Франей засуетились и начали куда-то собираться. Три раза перетряхнули и переложили сумки, громко перебивая друг друга. Вскоре к ним присоединилась тётя Соня.

– Йдемо на вокзал![8]

– До церкви![9]

– На Привоз!

Я взяла со стола нож – займусь пока делом. По крайней мере, с баклажанной икрой всё понятно: порубить помидоры, нарезать лук, добавить соли и перца.

3.

Меня не взяли. Куда идут, толком не сказали. Я припугнула – буду следить. На это не обратили внимания. Илья так и не вернулся, оставлять квартиру не хотелось – боялась пропустить звонок папы. Ожидание не отпускало ни на секунду и постоянно кололо в левом подреберье – будто напоминая: моё сердце пока со мной.

С икрой я справилась на удивление быстро. Перемыла посуду и замела пол. Поправила покрывала, сложила стопочкой по кроватям и раскладушкам вещи гостей. Протёрла пыль – что всегда считала бесполезным занятием. Взялась перечитывать Уайльда, бросила. Не поняла ни слова – собственные мысли намертво глушили английское красноречие. Хоть и мыслей не особо-то насобиралось – отрывки да ошмётки.

Снова попался на глаза блокнот Тодосия – я перепрятала его к себе под подушку. На всякий случай пролистала странички, там был всё тот же стих. Прикосновение к блокноту будто отрезвило, вернуло способность соображать. Я мысленно передала привет Тодосию – всё-таки он был умным парнем.

Родители попали в передрягу – это точно. На каком свете сейчас – неизвестно. В то же время Милена Кондратьевна объявила охоту на пистолет. Со слов бабушки – соседка уже раз подставила маму. Со слов самой Кондратьевны – она хочет вернуть старый долг. Соседка могла действительно чем-то навредить маме, а теперь пытается помочь. Милена Кондратьевна – благодетель? Не верю! И при чём здесь пистолет дяди Павла?

На этом вопросе я застряла. Побродила ещё немного по квартире, хлебнула компота и вышла во двор. Соседи прятались по домам – закрыли даже форточки. Стояла оглушающая, неподвижная тишина, июльский солнцепёк.

Перечёркивая двор биссектрисой, дядя Толик тащил за собой тележку с ветошью. Поясов он не носил, его штаны держались на разноцветных лентах, которые давным-давно вплетала в косы дочь Тамара. Поверх рубашки – жилетка со множеством карманов, всегда оттопыренных. В тележку вмещалось не всё. Сгорбленный, шаркающий дядя Толик производил впечатление древнего старика, хотя и был маминым ровесником, в детстве они даже дружили. Он имел два высших образования, писал статьи в газеты и время от времени сочинял новый гимн страны. Был приветлив, при встрече широко улыбался, показывая неровные зубы. Говорил тихо, невыразительно – за ворохом старых вещей его голоса будто и не было слышно. За него отвечал хлам.

– Дядя Толик, подождите! – я подбежала к тележке и придержала кусок фанеры. – Давайте помогу!

– А, Маргошечка! Здравствуй, здравствуй! – проскрежетало ржавое колено трубы, а может, микросхема распотрошённого телевизора. – Ты же умница, на каникулах книжки читаешь? – крякнул треснутый яичный лоток.

Дядя Толик менял макулатуру и металлолом на собрания сочинений Дюма, Конан Дойла и других классиков. Недостижимые, книги стояли на полках, прикасаться домашним к ним было крайне нежелательно – это ведь грязными руками к таким дорогим страницам!

– Читаю, – буркнула я, подхватывая вздыбившийся рваный целлофан.

И как сосед справлялся с этим добром? Тележка кряхтела, стонала, но катилась дальше, не теряя ни одной ржавой гайки.

– Зачем вам это всё?

Сосед пожевал губами и замолчал.

– Не всем повезло, как твоей маме, – наконец выдал он.

– Она не виновата, что влюбилась в моряка! – вступилась я.

Профессия папы – предмет соседской зависти. Чего только ни выдумывали про нашу семью! Надо будет снова сплетни послушать. Хоть узнаю, как роскошно мы живём.

– Моряк? – удивился дядя Толя. – Моряк – это хорошо. Я вот поговорю с Вовкой, и он мне машину из рейса пригонит! Моряк – это дело!

Зачем дяде Толе нужна машина, когда у него есть тачка – философский вопрос.

– Я про другое! – проявил удивительную чёткость мысли сосед. – Пистолет у твоей мамки был, трофейный! Это ж ценнейшая вещь, Маргошечка! С ним жить можно, больше никто не нужен. Я так просил: отдай мне, Алка! Ей-то он мешал, она не понимала ничего. Вишь, сколько возить добра приходится, собирать месяцами. А так – один маузер…

– И куда он делся? – не выдержав, я перебила соседа.

– Куда-куда… Сбагрила твоя мамка этой ведьме, – сосед остановил тележку, почесал в затылке.

– Милене Кондратьевне?

Других ведьм у меня на примете не было.

– Ей самой! – дядя Толя недовольно поджал губы. – А так нельзя, Маргошечка, нельзя. Такие вещи должны к правильному человеку уйти, с ними говорить надо. Вот как я с этими, – и он кивнул на тележку.

И непонятно теперь, кто кого на базар выгуливает.

– Зачем маме было отдавать пистолет?

– Не справлялась она с ним, – дядя Толя пожал плечами, мол, и старой фанере ясно.

– А ведьма справилась?

– Ничегошеньки она не смогла. Дело громкое было лет пять назад. Приезжала к соседям Кондратьевны милиция – помнишь Женькиного брата, Славика? – забрали его тогда, повесили вооружённое ограбление. Нашли маузер ваш, так и посадили. А кто подбросил? Вот и делай выводы.

Я в растерянности отпустила фанеру. Она висела, зацепившись за обломок вешалки, и вопреки законам физики не падала.

– Заболтался с тобой, Маргошка, а ещё на Привоз ехать! Маме привет! Давно Аллочку не видел.

И тележка покатилась в обход дома к подвалам – пристанищу говорящих вещей.

4.

Первым делом я рванула к двери Кондратьевны, намереваясь раз и навсегда выяснить правду. Потопталась на коврике, остыла и поплелась восвояси. Если кто-то и скажет правду, то явно не ведьма местного розлива.

Мама, что ты наделала? Как вам с папой помочь?

Двор потихоньку выползал из полуденной дрёмы. На скамейки рассаживались соседки с недощёлканными семечками и нерассказанными сплетнями. Потягивались псы, зыркая и порыкивая на прохожих. Димка выковыривал из бордюра камни потяжелее. Я бодро шагала к парадному, помня, что в любой момент в спину может полететь булыжник или впиться в икру зубастая пасть.

В голове хороводом плясали мысли. Мама отдала пистолет Кондратьевне. Раз. Та подбросила его соседям, зная, что он приносит несчастье. Славика осудили за ограбление. Два. В это же время на нашу семью обрушилась полоса неудач. Три. Через несколько лет пистолет вернулся к нам. Четыре. Кондратьевна снова хочет его заполучить. Пять. Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать! Вот только кого?

Вернулась домой. Часы в бабушкиной комнате скрипели и дребезжали, будто в них вселился брюзжащий старик. Я замерла, ожидая боя. Но так и не дождалась.

В квартире пусто. Ильи до сих пор нет. Где же он?

Телефонный звонок застал врасплох.

– Рита, как хорошо, ты на месте!..

– Папа, что у вас происходит? Все говорят разное! То вышли из Нового Орлеана, то застряли в порту!

Я сыпала вопросами, забыв, что сейчас важнее ответы.

– Рита! Мы скоро попадём в…

Шипение.

– Я хотел сказать…

Связь оборвалась.

– Что сказать? – спросила я у коротких гудков и всхлипнула. – Попадём куда?!

В такие моменты в книгах открывается дверь, и на помощь протагонисту приходит друг, судьба, Бог из машины. Я подождала пару минут – никто не спешил. И папа не перезванивал.

Снова подумала об Илье. Он бы подсказал, помог. Я слишком резко вчера с ним обошлась, а теперь – где его искать? Одессы он не знает и, если решил прогуляться, скорее всего, отправился туда, где мы были вместе. Привоз, Староконный, Французский бульвар, пляж, родительская квартира. Пляж и квартира отпадают. Илья не бездельник и не взломщик. Остаются базары.

Пойду-ка тоже прогуляюсь.

Миновав ворота, я сделала пару шагов в сторону Привоза, но передумала и повернула на Хворостина – к Староконному. В большом дворе, который выходил на парк с танком, вдруг показался молодой дуб, в листве покачивалось знакомое тряпьё. Точь-в-точь как на Пироговской. Может, таких деревьев гораздо больше? Или они всегда были. Я просто не обращала внимания.

На Староконный успела к закрытию. Там, где недавно сидели старьёвщики, горячий ветер гнал клубы мусора, пыли, ошмётков бумаги и клеёнки. Натянутые между деревьев верёвки для одежды провисли неряшливой паутиной.

Обошла базар по кругу. Торговые ряды опустели, клетки с животными – почти все убраны. В открытых багажниках пары машин томились на одеялах щенки неизвестной породы. На табуретке сидела бабушка: в коробке у её ног пушистый котёнок потешно игрался с голубой ленточкой.

У притворенных ворот рынка, присев на корточки, лениво перекидывались репликами какие-то парни. Один махнул рукой, другой кивнул, перед ними появился трухлявый ящик и три стакана. Напёрсточники!

Я безразлично наблюдала за их действиями – смотреть всё равно больше не на что, а уходить не хотелось. Ведущий без конца тараторил, переставляя стакан мосластой рукой.

Из подворотни показался ещё один парень, подошёл к ящику, что-то сказал. Те хмыкнули, и новичок достал какую-то мелочь. Игра началась. Новичок, странное дело, выигрывал. Раз за разом отгадывал, сгребая мятые бумажки в карман. Парень выглядел уверенно. А вот напёрсточники нервничали. Они переглянулись, давая друг другу знак. Увеличили ставку вдвое. Сейчас обдерут как липку! Новичок, ничего не замечая, продолжал игру.

Я облизала губы, огляделась. Машины со щенками уехали. Осталась только старушка с котёнком. Случись что, помогать бороться с напёрсточниками некому. Надо бы развернуться и пойти домой. Илья – не ребёнок, найдётся. Наверняка уже во дворе поджидает.

Так и сделаю, решила я, и осталась на месте. Впилась глазами в напёрсточников – что-то с ними не так.

Ведущий азартно возил по ящику стаканы, поглядывая на нового паренька и улыбаясь одним уголком рта, отчего его лицо казалось двойной маской: справа ухмыляющийся Арлекин, слева настороженный Чумной доктор. Вслед за ним я пригляделась к пареньку и обомлела. Невзрачный на вид, тот неуловимо поменялся – будто мимикрировал под ведущего, и вот уже сам улыбался одним уголком рта. Сходство едва заметное – какое бывает у братьев или у отца и сына.

Только один человек умел так преображаться. Странно, что не догадалась раньше.

Илья не торопился. Как и ведущий. Один двигал стаканы, другой смотрел. Первым не выдержал напёрсточник, руки замерли.

– Где? – спросил он с нажимом.

Всё, сейчас этот дурачок проиграет. Я осторожно подошла, дотронулась до его плеча. Крепкое и какое-то чужое.

– Пойдём!

Не оглядываясь, он сбросил мою руку.

– У тебя в кармане! – неуловимым движением Илья смёл с ящика все три стакана. Под ними было пусто.

Подельники напёрсточника поднялись и принялись лениво разминать руки. По неподвижному тягучему воздуху пробежала рябь угрозы.

– Зря, – коротко бросил Илья и всё-таки успел первым: рванул карман брюк ведущего, штанина разошлась по шву, к ногам выкатился шарик.

Илья умело поддел его, подбросил носком сандалии, поймал.

– Где мой выигрыш?

– Ах ты, сучёныш, падлюка! – парни, озверев, пошли на него.

Ящик полетел в сторону, Илья увернулся от кулака, одновременно оттолкнув меня подальше.

Он двигался со знанием дела – зрелый мужчина, у которого за плечами армия, а то и война. Видела, как дерутся афганцы из соседнего двора – те же движения. Вот бы Виталька обзавидовался! На всякий случай я прихватила обломок ящика – вдруг придётся остудить чей-то пыл. Но моя помощь не понадобилась – драки, в общем-то, заканчиваются быстро, в жизни никто не станет между делом переодевать наизнанку пиджак через кувырки или бежать с шестом по стене, как Джеки Чан в фильмах.

В суматохе я не разглядела, отвоевал ли Илья свой выигрыш, но, утирая юшку из разбитых губ, шпана быстро куда-то смылась. Победитель побрёл по опустевшим улочкам.

– Подожди! – я бросилась вдогонку. – Где ты был? Ничего не сказал! Я тебя искала!

Илья не сбавлял шага и не оборачивался. Делал вид, что меня нет. Стараясь не отставать, я изучала его. Серые пасмурные глаза, копна выгоревших на солнце волос – обычный Илья. Все эти перевоплощения мне привиделись?

Он продолжал молчать, и я не выдержала. Рассказала про визит в пароходство, звонок папы, про беседу с дядей Толиком.

– Квитка, чего ты хочешь? – Илья резко остановился, зло посмотрел на меня.

– Ну, я думала, ты… в общем, если не интересно, так и скажи…

– Тогда сам отвечу! – Его дыхание на моей щеке, жаркое, тёрпкое. – Ты хочешь, чтобы я помог вернуть родителей, чтобы стал твоим другом! Но я не могу! Я ничего не могу!

Он почти кричал. Я заледенела и покрылась коркой. Было жаль его и себя.

– Даже не знаю, кто я…

Он мотнул головой, отвернулся. И зашагал восвояси.

Дойдя до двора, мы застыли в нерешительности. Домой возвращаться не хотелось – ни ему, ни мне. Неопределённость там давила в разы сильнее. Сами стены обязывали что-то сделать. А все действия натыкались на невидимую преграду.

– Погуляем? – предложила, особо не надеясь на ответ.

Но Илья неожиданно согласился, молча кивнул.

Я повела его по Чкалова. До Карла Маркса шли молча. Поначалу я поглядывала по сторонам – не хотелось снова столкнуться с Виталиком, но потом плюнула. Пусть попробует что-то сказать, я ему отвечу!

– Не отставай! – едва добравшись до Карла Маркса, я потащила Илью в первый попавшийся двор.

Прогулки по дворам – любимое развлечение. Карла Маркса, Ленина, Пушкинская: можно идти от вокзала к Приморскому бульвару или от Приморского – к вокзалу, заходить в каждый двор, считать котов, лазать по пожарным лестницам, прятаться в сквозных дворах. Да много ещё чего!

Посреди двора стоял мраморный колодец – разбитый и грязный, но всё ещё красивый. Возле него свернулась калачиком дворняга, на крышке колодца царственно восседал белый кот – такой же потрёпанный жизнью, как и колодец. Но глядя на рваное ухо и циничную морду, сразу становилось ясно, кто здесь заказывает музыку и колбасу.

Я потянула Илью дальше – он не настаивал и не сопротивлялся. Молчал. Бросал долгие взгляды. Пытался понять, стою ли я его тайны?

Мы нагулялись под раскидистыми липами и высохшими акациями, заблудились в сквозном дворе, удирая от громкой женщины в бигуди, которая требовала наши документы, забрели из подвала в ход, похожий на катакомбы, но кроме мусора ничего не нашли, получили две тарелки помоев на голову – полуслепая сердобольная бабушка думала, что подкармливает голубей, рассмотрели рисунки на стенах, дорисовали углём свои. В общем, когда добрались до Приморского, Илья немного оживился. Я потащила его к пожарной лестнице рядом с закрытым на замок католическим храмом. Мы легко добрались до крыши и уселись на пологий скат.

От нас сногсшибательно несло сгнившими овощами – полностью отмыть помои не получилось. Зато мы начали улыбаться друг другу – пряча улыбку в уголках губ, не поднимая глаз. А потом Илья всё-таки посмотрел. Голова закружилась, и я крепче ухватилась за его руку, всерьёз испугавшись, что упаду с крыши. Мягко и в то же время уверенно, он развернул меня к себе и поцеловал. На губах горчила соль, а за спиной вырастали крылья. Я закрыла глаза и перестала думать о высоте. Пока он рядом, со мной ничего не случится.

Мы сидели на крыше до темноты. Я совсем не переживала, что возвращаюсь домой поздно. Я уже чувствовала себя дома – рядом с ним.

– Знаю, кто ты, – сказала Илье, когда мы подходили к бабушкиному двору. – Ты моя половинка! Я искала именно тебя!

Илья грустно улыбнулся. Ничего не ответил, только снова поцеловал.

Я дотронулась до потрескавшихся, саднящих губ. И потянулась к нему.

5.

В детстве любила слушать бабушкины истории – о революции, эпидемии испанки, о войне и смерти. И была уверена: со мной такого не случится. Бабушка сидела на стуле перед кроватью, я лежала с температурой, смотрела в потолок, и там, между двумя едва заметными трещинами, разворачивался диафильм моего воображения. Вот маленькую бабушку привязывает за косы к ткацкому станку старшая Варвара – воспитывает. Вот шестилетняя бабушка выговаривает матери Домне, что та погано прала[10] бельё, и Домна перепоручает дочери впредь стирать бельё самой. Отец Фома несёт дочку к проруби и ждёт, пока та справится со стиркой. Отогревает дыханием её руки, растирает в своих, но не вмешивается. Вот приходят в дом к Миките, старшему брату, выставляют из хаты детей, делают опись имущества. Вот годовалая девочка бабушки пританцовывает на руках у Варвары, а ночью заходится в кашле и за неделю сгорает от дифтерита. Вот моя мама играет с Мишкой на старом кладбище, рвут маки, прячутся за памятниками. Я часто засыпала под эти истории и знала их наизусть.

В мои четыре года умер дед. Тогда я не понимала, что такое смерть. Или напротив – понимала и соглашалась. Но читая «Десять лет спустя», переживая гибель мушкетёров, уже не могла смириться. Ночь не спала. Представляла – был человек и вдруг его нет. Не для других – для него самого. Нащупав пустоту, испугалась. Ведь когда-нибудь и я стану у её края. С тех пор от бабушкиных историй отмахивалась – уже слышали, бабуля. Мне было тринадцать, от навязчивых мыслей о собственном конце спасал насмешливый Уайльд и мистичный Булгаков. Уайльд не принимал смерть всерьёз, а у Булгакова её можно было отменить, обменять или хотя бы отсрочить.

Сегодня утром спасаться было нечем и некем.

Илья пропал. Нет, я не расстроилась. Ну разве что чуть-чуть. И до самого сильно. Ещё вчера он мог хоть навсегда уехать из Одессы. Но сегодня! После того, что между нами было! «А что было? – спросил голос с интонациями Оскара Уайльда. – Между капризом и вечной любовью разница только та, что каприз длится несколько дольше». Да! Но я думала: этот афоризм, как и смерть, касается кого-то другого.

Вчера мы вернулись домой, держась за руки. Тётя Соня понимающе хмыкнула, бабуля строго посмотрела, Франя всплеснула руками и принялась поить нас компотом. Я сжала губы – они горели от поцелуев, и я боялась, что все это увидят.

– Как прошёл день?

– Погано![11] – отрезала бабушка.

– Завтра буде краще![12] – проворковала Франя.

– Прошёл, и ладно, – вздохнула Соня.

Значит, ничего не продали. Все вещи по-прежнему с нами. Скоро заговорим, как тележка дяди Толика – на разные и не свои голоса. Впору было отчаяться, но моя душа будто приняла обезболивающее, и всё представлялось далёким и одновременно лёгким. Пару раз сквозь дурман порывалась сказать о папином звонке, но язык заплетался, и я бросила попытки. Только испугаю их, толком ведь сама ничего не знаю.

Перед сном мы вышли в палисадник. Илья неожиданно заговорил. Конечно, он сочинял, но все мальчишки сочиняют. В тот вечер Илья казался как никогда нормальным.

Он говорил, как красиво в Довжку, где дали надел Прокопу, деду Франи. Как страшно в стройбате – идти и падать лицом в размытую землю. Какие ласковые у ставка ивы. Какое бесконечное поле маков и васильков за домом Павла. Он рассказывал про войну и приказы брать высоту любой ценой. Про блокнот, который исписал до корки, но, жаль, потерял. Про старика Лукана и его жену – старые, они уже не встают со скамьи перед хатой, и он рвёт для них яблоки в их же саду. Про узкоколейку Кукушку – по её гудкам, как по часам, живёт всё село...

Заканчивался изнурительный и счастливый день, я дремала, положив голову на плечо Илье. На грани яви и сна, почувствовала, как он поднял меня и отнёс в квартиру. Мягко опустил на постель.

– Я помогу тебе, Маргарита! Ты будешь счастлива. Ты просто обязана – за всех них. Нас.

Щёку обдало горячее дыхание. Лёгкий поцелуй в губы. Илья не отпускал моей руки, пока окончательно не заснула.

Наутро его раскладушка была пуста – постель заправлена, вещей нет. Поверх простыни лежал свёрнутый трубочкой лист. В нём – выигранный у напёрсточников полтинник и записка:

«Помирись с Виталиком. Меня не ищи. Будь счастлива.»

Записка выпала из рук. Не знаю, сколько просидела на раскладушке Ильи, пытаясь собраться с мыслями и силами. Жара спала, за окном пели птицы, с улицы доносился лёгкий аромат роз, а я страстно хотела, чтобы наступил вечер, а лучше ночь – лечь спать, забыться, вычеркнуть этот день, как неудачную строчку в стихотворении.

Не придумав другого, я перехватила тётю Соню у порога. Нарядная и благоухающая, она уже открывала дверь. Небось, снова к Евгению Петровичу собралась. Хоть у кого-то в этом доме есть женское счастье.

– Где Илья?

– Риточка, девочка! – тётя Соня отпустила ручку и порывисто меня обняла. – Не думай ты про него. И не переживай. Он вернётся. – Морщинка пролегла между выщипанными в аккуратные дуги бровями.

Последняя фраза прозвучала не очень уверенно.

– Квитка, помоги! – позвала из комнаты бабуля.

И я поплелась двигать диван. Лезть под кровать и вытаскивать банки с засоленными огурцами. Потом переставлять тумбочку. Затем перебирать шкаф.

– Ты ищешь пистолет, ба? – я выпотрошила ящик шкафа прямо на пол.

Мой голос звучал мёртво и безразлично, сама его не узнала.

Бабуля встрепенулась, отложила какой-то свёрток, подошла ко мне, порывисто обняла.

– Франя оставила дидуха в церкви. Но вечером знайшла[13] его в кармане. А матроску дарили пять разів[14]. Нищим с Привоза, попрошайкам на Староконном… – бабушка махнула рукой на кровать.

Мамина детская одёжка, непростительно новая, оставалась при нас.

– Где ж этот клятый маузер?! – в сердцах сказала бабушка. – С него всё и почалось[15]!

Я вставила ящик в шкаф, скрипнули полозья. И принялась укладывать вещи. Пистолета среди них, естественно, не было.

Смогли же мы отдать дедову бурку, размышляла я, старательно расправляя бабушкины шелковые сорочки. Но тогда помог Илья. Пустота в сердце заныла – фантомные боли. Не всё на этом Илье сходится, надо думать самой.

– Нашла бы ты маузер и что дальше? – спросила я бабулю.

– Не знаю! Только не нести его до Кондратьевны! Зрозуміло[16], Квитка?!

У бабули слабое сердце, два инфаркта на счету. Ей нужна помощь, в который раз напомнила себе. Не игра в следователя Маргариту, которая хочет – начала расследование детективной истории про пистолет маузер, хочет – прервала и пошла на море.

Что я могу сделать? Вот прямо сейчас? «Помирись с Виталиком…» – написал Илья. В памяти всплыла сцена с буркой, недовольная бабушка, радостный Марк. И слова Ильи приобрели совершенно другой смысл.

– Ба, мне надо ненадолго уйти! Только не волнуйся, у нас всё получится!

Бабуля растерянно уставилась на меня. Но перечить не стала. Поцеловала в макушку и отпустила, добившись обещания, что вернусь к обеду.

Я выскочила в коридор и принялась искать блокнот Тодосия. Мне крупно повезло – он лежал на полке у выхода – открытый на середине, будто приглашая на свидание. Вот ты и попался, голубчик!

6.

Виталик жил недалеко от бабушки – на Болгарской, небольшой улице из двух-трёхэтажных домишек, она шла от Привоза и упиралась в неухоженный сквер. По брусчатке нет-нет и грохотал трамвай, в остальное время здесь, прямо на проезжей части, играли чумазые не то цыганские, не то армянские дети. Заблудившиеся машины ехали медленно.

Мой план был прост – проще, чем прогулять физкультуру. Бабушка избегала Марка, ей больно было вспоминать о деде. И сейчас мне меньше всего хотелось идти к Виталику. Всё, что я должна была ему сказать, безнадежно опоздало. Но я шла не одна, с блокнотом, – может, удастся прикоснуться к тем воспоминаниям, которые вложил в него Тодосий. Прикоснуться и выпустить на волю – пусть пережив заложенную в них боль. Тогда и смогу отдать блокнот.

Чем ближе подходила ко двору Виталика, тем больше становилось не по себе. Пару раз я едва не повернула домой, но вспомнила бабушкин взгляд, папин голос и передумала.

Во дворе праздничными флажками тянулись верёвки с бельём – по странным, ломаным траекториям. Под и между бельём, задевая и пачкая его, гоняли дети. Коты прятались в тени опоясывающих двор галерей. Виноградная лоза давно переросла второй этаж и нахально ползла по крышам.

Я была здесь лишь раз, но нужную дверь определила сразу. Оттуда доносился смех. Узнаваемый, кстати, смех. Застыла у подножия лестницы. Мешать любовным играм Тани и Виталика? Да любой кошмар лучше! Снова захотелось бежать рысью подальше отсюда. Покрутила в руках блокнот. Но ведь я пришла не для милой беседы. Бабуле тоже было невесело отдавать бурку.

Вздохнув, я зашагала по скрипучим ступенькам. Смех на втором этаже стих – услышали гостя? Постучав в дверь и не давая опомниться, я распахнула её, окинула взглядом кухню, которая одновременно служила прихожей.

Таня и Виталик недоумённо уставились на меня. Вопреки ожиданиям, они сидели, склонившись над шахматной доской. Несколько поверженных фигур – и чёрных, и белых – лежали рядом. Надо же – Таня в шахматы играет! А я до сих пор не научилась.

– О, Ромашка! Заходи! – Виталик махнул мне и вцепился взглядом в доску. – Третьей будешь? Сейчас я у Таньки выиграю и полностью к твоим услугам!

Я хмыкнула. На доске оставалось три чёрных фигуры – две пешки и один слон. Против белого короля и почти полного набора сильных фигур. Виталик играл чёрными. Резались на раздевание, и он не мог дождаться, когда проиграет?

И Виталик действительно проиграл. Однако раздеваться не стал.

– Всё, будешь учить меня ушу! – довольно заявила Таня. – Вон вместе с Ритой! Двум девочкам ты же не откажешь?

С чего бы это меня вдруг взяли в компанию?! На всякий случай кивнула – мол, да, на ушу согласна. И на него тоже.

Виталик тем временем пребывал в задумчивости. Переживает, что победил не он? Прокручивает в голове первый урок восточных единоборств?

– Чем обязан вашему визиту, о неприступная Маргарита? – он оторвался от созерцания своего внутреннего мира и насмешливо глянул на меня.

Повисло неловкое молчание. Я не хотела говорить при Тане, но она не собиралась уходить. Напротив – по-хозяйски открыла шкафчики, с первого раза нашла заварку, заварник, кружки и принялась колдовать над чаем. Наверняка здесь живёт, шевельнулась ревнивая мысль, но ревновать было некогда. И я решилась:

– Помнишь, говорила тебе про ураган в Мексиканском заливе…

И принялась листать страницы блокнота, даже не глядя на них.

– Конечно, помню. Я же сказал тебе: ураган подобрался к Новому Орлеану. Одно судно застряло в порту и попало в эпицентр… Сегодня «Голос Америки» передал, что речь идёт об «Атланте»… «Армаде»… «Аманде»!

– В пароходстве вчера клялись, что с «Амандой» всё в порядке, судно вышло из Нового Орлеана, от урагана никто не пострадал… – Блокнот выскользнул из рук и упал раскрытым нутром на пол.

– А это что такое? – Виталик подобрал его и начал с интересом рассматривать.

Танька оглянулась. Бросила на меня быстрый взгляд. Любопытный и… сочувствующий. Жалеет. Только этого мне не хватало...

Отвечать Виталику не хотелось, но зачем я тогда пришла? Делаю это не для себя, для родителей. И ещё – для Ильи. Он просил.

– К нам возвращаются вещи умерших родственников…

И я начала выкладывать наши приключения с момента приезда Ильи. Говорила и каждую минуту ждала – высмеют. Но в тесной кухоньке повисла внимательная тишина. Таня оставила чашки и села рядом с Виталиком. Я старалась не смотреть на них и таращилась то на пыльное маленькое окно, заставленное кактусами, то на продавленный диван, то на потёртую не прикрытую скатертью столешницу.

– В общем, решила всё рассказать тебе… вам, – поставила точку в своих откровениях.

И только сейчас поняла: меня никто ни разу не перебил. Виталик странно молчал, рассеянно листая блокнот. Танька скрестила на груди руки и смотрела куда-то в пол. Меня, как всегда, не слышали?

Я поднялась.

– Ты должен помочь ей! Ты можешь! – Таня порывисто сжала плечо Виталика.

Тот поднял на меня глаза. В них горело привычное любопытство и непривычная растерянность.

– Ромашка, остановись! – сказал он примирительно. – Надо многое обсудить! Если, конечно, доверяешь нам.

Внутри будто распустилась тугая пружина. Я кивнула Виталику и с благодарностью глянула на Таню, та расцвела какой-то новой улыбкой. Впервые в её компании я не чувствовала себя изгоем.

Забыв о нас, Виталик ошалело смотрел на открытый блокнот. Он тяжело сглотнул, перелистнул страницу и наконец выдавил:

– Ты это видела? Нет, скажи, ты это видела?!

На негнущихся ногах я подошла, взяла блокнот, от волнения буквы перед глазами расплывались и прыгали, но и так было ясно: записи изменились. Вместо стихотворения Твардовского на листы ложились ровные строки:

«Меня забрали на фронт прямо из Одессы. Кувырком полетели планы, продуманные на все счастливые восемьдесят лет. Жениться на Светлане я хотел в двадцать – после окончания пехотного училища. Профессор Носов обещал познакомить с университетскими коллегами. Я сделаю карьеру писателя, заодно буду работать редактором или журналистом в каком-то издании. Как только почувствую почву под ногами, Светлана родит мне детей. У детей будет всё самое лучшее, не придётся начинать жизнь с нуля. Я уже сносно говорю на немецком. Выучу английский, французский, итальянский. Буду приезжать в любую страну и делать доклады на родном языке этой страны. И главное – наконец-то поселюсь в большом доме, где не придётся пригибаться, чтобы войти. И обустрою быт всей родни – чтобы тётя Ирина не стояла в очередях за мукой, не ютилась в тесной комнатке, не работала на трёх сменах, а мать с отцом и братья ели досыта… Я многое просчитал наперёд. Но, оказалось, не учёл главного».

– Блокнот твой! – я еле ворочала языком, во рту пересохло.

– Интересно… – протянул Виталик. – А ведь блокнот показывает желания, которые не были исполнены из-за войны. Может, вещам нужно, чтобы кто-то реализовывал заложенные в них надежды… Скажем, бурка ушла к фронтовику, который знал и помнил войну, но выжил. Вроде бы нашла себе товарища. А какие желания могли осесть на маузере?

Я пожала плечами. Чего может хотеть пистолет?

– Убивать! – тихо подсказала Таня.

– Вот! – Виталик подскочил и принялся наматывать круги по крошечной кухне. И что странно, ему это удавалось. – Пистолет и убивал потихоньку вашу семью. Ромашка, вспомни, была же у вас полоса неудач, серьёзная, еле выкарабкались?

– Точно! – я принялась вспоминать события пятилетней давности: – Я долго болела. Врачи не могли поставить диагноз. В один день всё прошло, но слегла мама: упала на ровном месте в палисаднике, ударилась головой о бордюр, сотрясение, месяц лежала, не вставая. А потом навалилось. Папу не брали в рейс, у бабушки сердечные приступы один за другим…

Виталик победоносно поднял палец:

– Зная о твоей болезни, в дом пришла эта ваша Кондратьевна. Стала требовать пистолет, бабушка ей отказала, тогда она принялась за маму. Показала плесень-паутину, объяснила, что ты болеешь из-за пистолета. Мама не выдержала и согласилась. Кондратьевна не стала разбираться в желаниях пистолета, просто подбросила маузер соседям – видать, они ей чем-то насолили. Соседи пострадали. Но маузер по-прежнему в вашей семье! И он влияет на вас!

– Почему пистолет подействовал только сейчас?

Спросила и сама ответила: ба отводила беду. А сейчас просто нет сил.

– Бабушки по-другому не умеют, – ответила на мои мысли Таня.

Родители Тани пропадали в Польше, торговали. Её воспитывала бабушка. Маму и папу Танька видела по праздникам, потом хвасталась новыми кроссовками или модной майкой. Меня это раздражало – я ведь знала цену вещам, заработанным вдали от дома. Но сейчас Таня говорила спокойно, и я вдруг подумала: мы чем-то похожи.

– Угу, – согласился Виталик. – Пять лет назад твоя бабушка что-то сделала. Ситуация же исправилась.

Я попыталась вспомнить.

– Да, кажется, да. Тогда она днями и ночами пропадала в церкви. Нам говорила, что туда идёт. А сама таскала тяжеленную сумку с вещами и не показывала, что там.

– Хорошо, очень хорошо! – Виталик потёр переносицу. – Остался пустяк. Придумать план!

Таня поднялась.

– Какой план без чая? – и направилась к плите.

7.

Дискуссия была бурной. В самых смелых фантазиях не могла представить, что Виталик и даже Танька так азартно возьмутся за мои дела. Мы обсудили несколько версий, как вывести Кондратьевну на чистую воду, но потом решили – это лишнее. Главное – найти маузер. Виталик считал, надо сперва пристроить другие вещи – начать с маминой матроски. Таня спорила, доказывая – без пистолета с матроской ничего не решится. Я была готова браться за всё – но пока это ни к чему не привело.

Мы выпили по три захода чая, два раза я бегала в магазин за булочками: все жутко проголодались, а в холодильнике у Витальки – дубль-пусто. Родители не баловали его заботой. Они давно развелись, мама редко навещала сына, обзаведясь новой семьёй, а отец поздно приходил с работы, мало говорил и не всегда помнил, сколько Виталику лет. Тот научился крутиться сам: собирал из старых деталей новые механизмы – транзисторы, приёмники, даже телевизоры – и продавал!

Расстались мы не раньше шести. Пообещали друг другу собраться утром и начать действовать. Всё оказалось так просто и так запутанно.

В ту ночь приснился Илья. Он гулял за забором нашего палисадника и смотрел на цветущую розу.

– Красиво! – сказал он, будто ни к кому не обращаясь. – Но я не чувствую её аромата.

[1] Черноморское морское пароходство.

[2] Журналист.

[3] Очень злая (укр.).

[4] Неприятность (укр.).

[5] Нашла сегодня (укр.).

[6] Ржаной, пшеничный или овсяной сноп, который занимает важное место в доме, символизирует дух опекуна хозяйства и покровителя рода.

[7] Дидух будто сам в руки прыгнул (укр.).

[8] Идём на вокзал! (укр.)

[9] В церковь! (укр.)

[10] Плохо стирала (укр.).

[11] Плохо! (укр.)

[12] Завтра будет лучше! (укр.)

[13] Нашла (укр.).

[14] Раз (укр.).

[15] Началось (укр.).

[16] Понятно (укр.).

ГЛАВА 8. 1947-1954 годы. ХЛЕБ СОЛОМИИ, ДОЧЕРИ ПРОКОПА И ДОКИИ, ВНУЧКИ ФОМЫ И ДОМНЫ

1.

Серп захватывает сухие стебли, срезает колоски. Соломия отбрасывает пучок пшеницы, берётся за следующий. Саднят руки, ломит спина, перед глазами рябит – от золота колосьев, от палящего июльского солнца, от его бликов на серпе. Сорвавшийся тёплый ветер не приносит облегчения – он бросает в лицо сухую землю, на зубах хрустят крупинки. Соломия тыльной стороной руки вытирает лоб, разгибается, с сожалением смотрит на волнующиеся под ветром колосья. Они кажутся живыми. Она оборачивается, встречается с тяжёлым взглядом проверяющего, вздыхает и снова берётся за серп.

Из центра шлют и шлют своих людей, так боятся, что их маленькое село разворует весь государственный хлеб. Теперь надзирателей больше, чем женщин в поле. А врагов народа больше, чем самого народа. Что ни день, ловят на поле да и ведут к сельской раде. Якобы на суд, но все знают, что это за суд. Односельчан садят на машины и увозят. В тюрьму, на целину, до чёртов?

Впереди ещё полдня колхозной работы, а завтра с рассветом – обрабатывать свою землю. С неё и кормятся. Только год этот худой, неурожайный: зима без снега, засуха весной и летом, погибла почти вся озимина – пшеница и рожь. Если разрешали, они выкапывали на полях мерзлую картошку, свеклу. Когда пекли хлеб, к почти иссякнувшим запасам муки домешивали подсолнечную макуху. А то и варили кору деревьев, кожуру от картошки. Но Соломия не хочет больше думать о голоде, потерянном хлебе, о сельраде и машинах. Чтобы не привлекать внимание партийных крыс, она еле слышно напевает:

Живо, женчики, живо,

Дожинайте ниву,

Будемо плести віночки

З золотої пшенички[1].

Знакомые слова придают силу и всё громче звучат внутри многоголосым хором, оживляя воспоминания.

Маленькую Соломийку берут на жатву. Первый сноп – для боженьки, его не косят, оставляют на поле, только колоски надламывают, выминают из них зерно, сеют между корнями и приговаривают: «Роди, Боже, на всякого долю — i на бiдного, i на багатого!»[2]. Батько называет этот сноп Божьей бородой и говорит, что там живут птички, перепёлочки. Соломийка смеётся: птички в бороде! Осторожно прикасается к надломленным колоскам. Батько перевязывает сноп червоной стрiчкой[3], украшает гроздями калины, ромашками и васильками. Потом сноп всё-таки срежут, оденут как ляльку и поставят в красном углу под образами… Соломийка смотрит на поле – у него ведь нет хозяина. Колоски заботятся о них, кормят, но разве поле может кому-то принадлежать?

Перепілонька сіра,

Де ж ти будеш сиділа;

Вже немає пшениці,

Бо кінець косовиці.[4]

Батькам, Прокопу и Докии дают отруб – участок земли на опушке леса. В низине течёт ручей. Рядом – пшеничное поле с васильками и маками. Хату строят быстро, всей семьёй – дядья Данила, Микита, Коля, тёти Ирина и Варвара. Детям тоже находится работа: Соломийка малюет квiтки[5] под окнами хаты. «Краще намалюєш, щасливіше життя буде!»[6] – говорит мама Докия. И Соломийка старается. Руки мёрзнут, в октябре солнце быстро садится. Рядом крутится Павло – после смерти тёти Югены он живёт с ними.

Скоро начнут готовиться к зиме, думает Соломийка. Утеплят хату – свяжут стебли кукурузы, обложат мазанку по кругу. Но до этого ещё столько забот – и матрасы набить, и феранки-занавески пошить, и палатары[7] по стенам развесить!

А вообще Соломийка любит лето. Тогда у детей особая работа – можно пропадать в яру, хоть там и полно жалiви[8]. В яру, в заполненных водой ямах-копанках, дети отмачивают стебли конопли, когда родители заняты в поле. Потом коноплю отвезут на подводах домой, положат снопы на станок и будут молотить, пока стебли не станут мягкими, как нитки. Получится прядиво. Его намотают на куделю, деревянную палку, вставят в отверстие в лавке, и вьюжными зимними вечерами девушки возьмутся прясть. После ткать. Из конопли получатся красивые, прочные сорочки! Мать говорит, каждая девушка должна соткать палатары из шерсти и вышить рушник – на приданое. Соломийка отмахивается, далеко ещё до приданого. Летом они с Павлом понесут сотканное полотно к ручью, разложат на траве и будут поливать его целый день. Ждать, пока высохнет, снова поливать. Солнце отбелит ткань, сорочки и рушники выйдут нарядными!

Ми пшениченьку зжали,

В снопики пов’язали,

В кіпоньки поскладали,

Хороше заспівали.

Соломия надевает тернову хустку[9] – праздничный платок невесты. В резной сундук-шлябан с витыми ручками сложили её приданое – и вышитый рушник с палатарами тоже. Она возилась всё лето – толкла ягоды, варила кору дуба и бурак, настаивала цветы на краски; в настойках вымачивала шерстяную нитку, высушивала и лишь потом ткала. Работа ей в радость. Соломии нравится, когда опрятно и красиво, из-под её пальцев выходят дивные узоры, пiвні[10] и квiтки на орнаментах как живые! Всё потому, что её сердце поёт. Она думает о Леонтии, вспоминает, как он пришёл ряженый на Ивана Купала в дом, как подарил украшенную ягодами ветку и крынку мёда. Его глаза – тёплые, лукавые – подсвечивало солнце, и они тоже казались медовыми, сладкими.

А теперь Леонтий её муж – высокий и статный – он так похож на батька. И ни один не хочет уступать другому. Соломия помнит перебранку их взглядов на весiллi[11], но пока Докия рядом, мужчины не решаются на открытую вражду. Вот Павло и тот батька не выдержал, давно из дома ушёл, женился.

От діждали літа

Та нажали жита,

Поставили в копки

І вдарили в гопки![12]

На Соломии нарядная сорочка, из-под лёгкого жилета-летника видна вышивка на воротнике, такая же и на рукавах, внизу мыса – квiточка. Она собирает Леонтия в поле, заворачивает в тряпицу брынзу, даёт краюху хлеба. Улыбается, пытаясь взбодрить хмурого мужа. Свара идёт за сварой, с батьком всё никак не поладят. «Ледачій твій Левонтій, та хоч бы ласкавий був, а не приголубить тебе, слова доброго не скаже»[13], – твердит в усы Прокоп. Но Соломия верит, что всё уладится, что красота сильнее злобы. И, когда улучает время, вышивает мужу рубахи, пусть они уберегут его… их…

Відчиняй, пане, ворота,

Бо йде твоя робота.

Несем тобі вінки

Із золотої нивки —

Житнії, пшеничнії,

Щоб були величнії![14]

Не уберегли. В люльке угукает дочурка Франя, Соломия угукает вместе с ней – плачет. Бросил её Леонтий. Разбилась крынка, вытек весь мёд. Зато батько Прокоп спокойный и довольный. Не обошлось без его способствования.

А ми насієм жита, жита,

Та поставим копи, копи,

Та ударим гопи, гопи,

Земля аж гуде,

Де громада йде![15]

За работой горевать некогда. Подрастает Франя, её квiточка, её радость. У доньки светлая тяжёлая коса, как у самой Соломии, те же глаза – точно васильки в поле за хатой. К ним часто заходит Герасим, сосед, тоже получил отруб у леса, живёт с матерью и двумя младшими братьями. Но приходит Герасим не к Соломии, а к батьке Прокопу – колодец поможет выкопать, крышу перестелет, плуг починит. Соломия на него не смотрит, но Франя бежит к Герасиму, только завидит. Герасим подхватывает доньку, сажает на гергоши и спускается к ручью. Франя визжит от радости, Герасим смеётся. Соломия впервые замечает, какой у него зычный голос. Сильный, надежный. В следующий раз Герасим приносит халву, угощает Франю, та с жадностью ест. Откуда он достал это лакомство, гадает Соломия, в селе дети сами «халву» к праздникам делают – толкут в макотре[16] орехи и сахар.

Соломия приглядывается к Герасиму. Не та стать, что была у Леонтия, не бросает он из-под соболиных бровей долгих взглядов, не охотник до разговоров. Но всегда рядом крутится и Прокопу по душе пришёлся. А уж Франька как ему радуется – возьмёт за руку и не отпустит. До чего дошло: тот у неё, малой, в кузню отпрашивается! Соломия смеётся в хусточку и уводит непослушную доньку. Герасим топчется на пороге, не может уйти.

Сыграли скромную свадьбу и зажили душа в душу. Родилась вторая дочь, Любочка. А через три года грянула война. Прокопа не взяли, но все молодые из семьи ушли: сыны тёти Варвары – Нюсик, Степан и Тодосий, младший дядько Коля, её ровесник, сын Микиты, Гаврюша, муж Ирины, дядько Сеня… Ушёл и Леонтий, которого так не любил батько. А Герасим остался. Неправильно это, но Соломии уже не до правды. Красивый рушник не спасёт от голода, как ты его не вышей, как не выбели. У неё маленькая дочь и старые родители, а Герасим мастеровой и добрый. Тётя Ирина привозит двухлетнюю дочурку из Одессы, и Герасим играет с девчатами – Аллочкой, Франей и Любой – поднимает повыше на руках к отяжелевшим от ягод вишнёвым веткам.

Зимой в Студёную приходят немцы. Женщин и детей не трогают – разместились по хатам, какие побогаче, собирают дань со дворов. Мужчины у них в прислужниках – то на подводе отвезти куда-то, то доставить припасы, то депешу, то убрать, то почистить. Сметливого Герасима замечают сразу. День он бегает по поручениям фрицев, а к вечеру приходит с пайком и тёплой одеждой. Соломия щупает жакет – мягкий, из шерстяного сукна, никогда у неё такого не было. Она делит немецкую консерву на всех – и родня молча ест ужин. Соломия пытается себя уговорить – всё хорошо, война закончится, у неё заботливый муж, подрастают дочери – кудрявые, голубоглазые. Батько Прокоп подобрел. Всё хорошо, да нехорошо. В лесу пережидают партизаны и не сегодня-завтра Герасима найдут. Да и станут ли немцы жалеть своих прислужников, когда снимутся с зимовки? Леонтий ушёл, а Герасим остался… Она просыпается, думая об этом, и с этими же мыслями засыпает. Когда Герасим подолгу не возвращается, Соломия прощается с ним по-вдовьи, навсегда.

Страх живёт с ней бок о бок до самого дня Победы. Они молча выслушивают новости от односельчан, и Герасим улыбается ей последний раз. Вымученно, словно прося прощения. Не сегодня-завтра, понимает Соломия, и на всякий случай отсылает девочек к тёте Варваре. Красная армия наступает, и по сёлам прокатывается волна показательных казней предателей. Она хочет сказать Герасиму, что тот должен уйти, бежать, прятаться, но у неё будто нет рта – забыли нарисовать на сделанной наспех ляльке. Герасим всё понимает сам. Он никуда не уйдёт.

Вечером мужа долго нет. Соломия сидит под окном на лавке, пока не стемнеет. Ждёт. Вместо Герасима приходит Прокоп. Батько плачет.

– Не ходи туда, – говорит Прокоп и указывает на лес. – Повесился наш Герасим…

Соломия больше не боится. Только навязчивые слова вязнут на зубах: Леонтий ушёл, а Герасим остался.

К концу лета односельчанин приносит весть о Леонтии. Под Берлином уже после войны они стояли в соседних лесках. Леонтий прознал, что свояки рядом, и отправился наведаться в часть через поле. Там его и нашла шальная пуля. Насмерть.

Соломия слушает и кивает. Не плачет – не может. Горькая у неё судьба. Другой не будет…

Песни мельчают, иссякают, воспоминания тоже. Два года прошло, что было – быльём поросло. Доньки подросли, Прокоп и Докия одряхлели. Немцы ушли, красноармейцы пришли. Война закончилась, но это не имеет значения, ведь потерянного не вернёшь.

Обжигающий зной отступает, Соломия вяжет снопы, затягивает перевясла[17]. В руках снова появляется сила, солнце будто расплавилось и потекло по её жилам, так бывало не раз, когда думала, что всё, сегодня поле не одолеть. Но это её земля, на ней живут её дети, её родители, в ней похоронены её любимые! Это её хлеб! «Не имеете вы права и на колосок!» – думает она, поглядывая из-под платка на своих надзирателей. Разморенные, те жмурятся, снимают кепки, вытирают вспотевшие лбы. Садятся среди снопов. Солнце держит их за чужаков, усмехается Соломия и прячет взгляд.

2.

От колхоза до хаты, если напрямик, через лесок, – всего ничего, но Соломия обходит село по кругу, выбирая дорогу подлиннее. Она перестала бояться лиха для себя, но по-прежнему боится за малых и старых. Не успеет Соломия подойти к тыну, девчата побегут встречать, как в глаза смотреть? Не принесёт она им халвы, как когда-то Герасим, и даже хлеба скоро не испечёт. Амбар пустой, молотить нечего. Цеп лежит без дела, соломой присыпан. Была корова, молоко пили, так и ту забрали – мол, Соломия колхозную норму не отрабатывает. Одна с хаты в поле, вздыхает она. Родители от вечери отказываются, внучкам отдают. И от этого Соломии становится ещё горше.

Она идёт к ручью – где так часто гуляли с Герасимом, опускает руки в прохладную воду. «Підкажіть, – просит Соломия ручей, поросшие мхом камни, гай, вербы, – підкажіть, що робити?»[18] Но и ручей, и камни, и гай, и вербы молчат. Зато Соломия слышит, как за селом волнуется налитое золотом поле пшеницы – её хлеб, не колхозный. В этом далёком шорохе ей чудится приглашение. И разрешение.

Переступая порог хаты, Соломия уже знает, как поступит. Она крепко обнимает девчат и впервые за долгое время улыбается им. Докия и Прокоп читают молитву, стучат ложками по тарелкам с кашей на дне.

Соломия укладывает девочек, целует и долго смотрит на родные лица – золотистые завитки на висках, длинные светлые ресницы, румянец во всю щеку. Когда-то она верила, что красота пересилит злость, перетянет коромысло. Пусть у них всё будет хорошо. Пусть их красота окажется сильнее. Она нехотя выходит из хаты, возится в сарайчике и погребе – наводит порядки. Но сколько не переставляй кадки с кувшинами, это их не наполнит.

Ночь накрывает село мягким рядном, тихо шелестит яблоня, сладко благоухает розовый куст. Сбежать бы в гай и любиться, слушать жаркий шёпот, смотреть на зiрки[19]. Но Соломия забыла, как любить мужчин. Она сидит на лавке под хатой и ждёт. На тонкий месяц набегают облака, он окрашивается кроваво-красным. И Соломия решает – пора. Она расправляет юбку и тихо, чтобы не скрипела, приоткрывает калитку. Оглядывается. Чудится – хотя в темени ничего и не разглядишь – кто-то приподнимает феранку. Соломия замирает на месте. Но нет, в хате тишина.

До колхозного поля она доходит быстро. Слишком быстро. Оглядывается – надзирателей, если они и есть, не видно. Разморило после зноя, вот и пьют холодное молоко от ворованных коров в хате сельского головы. Или прячутся. Нет, пьют молоко, уговаривает себя Соломия и, пригибаясь, подходит к полю. На убранном участке лежат колоски – их тоже запрещают подбирать. Лучше пусть сгниют или птицы склюют, так считают надзиратели из столицы. Но колоски она собирать не станет. Всё равно покарают одинаково.

Стараясь не спугнуть вороньё, Соломия пробирается к копнам. Она заранее уложила снопы так, чтобы легко вытащить один из копны и чтобы пропажа не бросилась в глаза. Соломия быстро находит копну, вытягивает сноп, прячет под широкую юбку, закрепляет на поясе. И так же, пригибаясь, бежит на дорогу. Сердце бьётся как запутавшаяся в колосках перепёлочка из песни. Она почти доходит до дома. Оглядывается. Никого. Неужели получилось?!

Соломия спускается к ручью, гладит воду, благодарит. Родная земля. Никто у неё не отберёт хлеб!

Сзади раздаются шаги. Она оборачивается не сразу. А когда поднимается, бежать поздно.

По тропке идёт надзиратель. Красивый хлопец – Соломия отстранённо его рассматривает. Красивый, только глаза злые. Смотрит на неё с ухмылкой. Оба всё поняли. Он знает, что она воровка. А она знает, что её ждёт наказание. Хорошо хоть – не донесла сноп до дома, тогда бы и хату не пожалели.

А надзиратель, продолжая ухмыляться, расстёгивает ремень. Тяжёлый, армейский, с большой бляхой.

Соломия качает головой. Её мужья не для того с жизнью расстались, чтобы какая-то тварь насиловала их вдову. «Согласись, – говорит страх, тот, который не за себя, за других, – авось отпустит.» Но Соломия знает цену сделок с совестью. Леонтий ушёл, а Герасим остался. Надзиратель её не отпустит. Она бросает сноп в ручей и что есть мочи кричит.

Удивление на лице красноармейца сменяется гневом. Он оставляет ремень в покое и хватает Соломию за косу:

– Ах ты ж паскуда, – жарко шепчет ей в ухо, – ты ж мне полюбилась, отпустил бы, что мне, снопа какого-то жаль, а теперь одна тебе дорога…

Соломия не верит ему, не верит себе. Она отчаянно вырывается, только как тут вырвешься.

Рассвет Соломия встречает в сельраде. Её осуждают на десять лет. Под конвоем ведут до хаты – собрать вещи, попрощаться. Ей больно смотреть в глаза Прокопу и Докии, стыдно перед девчатами, но Соломия пересиливает себя и смотрит – когда они ещё снова увидятся. Десять лет – это так долго.

Она сжимает под мышкой узел с вещами, смотрит на пыль, клубящуюся из-под колёс грузовика, и гадает: вдруг надзиратель сказал правду? Немного потерпеть – ради детей, ради родителей. И её бы отпустили. И им бы был хлеб. Если и так, решает Соломия, ничего не поделаешь. Горькая у неё судьба. Другой уже не будет.

3.

Я – хлеб. Я – жизнь. Меня взращивает земля – она хранит зерна до срока, пока твёрдое зерно не становится ростком и не начинает свой путь к солнцу. А люди срезают мои стебли, толкут, снимая всю шелуху и пытаясь добраться до серцевины. Они хотят есть, но питает людей не мука в сдобных калачах и пресных лепёшках, питает их земля и солнце, священный союз, рождающий спелые колосья. Я – хлеб. Я – любовь.

Я очень стар, у меня много имён и лиц. Могу быть одним колосом, всем полем, я могу спрятаться в зерно и дотянуться до Бога. Кострубонько и Ярило, моё зерно – древний страдающий бог, брошенный в землю, погибший там и возродившийся густым колосом. Бог Спас и жертва ему – Спасова борода, «сріблом-златом обвита, красним шовком обшита»[20], пучок моего несжатого жита, оставленного на поле. Это жито и есть сиротская доля – людская доля. Мои колосья – приют для птиц и полевого духа, превратившегося в козу. Последний сноп моих колосьев – именинник, дидух, дид – его приносят в хату, одевают как ляльку и ставят под образами, сберегая целый год, чтобы потом заменить на нового. У меня много имён и лиц. Я – хлеб. Я – жизнь. Я – любовь. И я – смерть ради жизни.

Сейчас я – соломенная лялька, дидух. Вместо головы – колосья и сухоцвет, руки и туловище обмотаны пенькой, в юбку вплетена узором тонкая прочная соломинка. Это Соломиина работа, никто в семье лучше не украсит квітками хату, не вышьет подол-питочку, не соткёт палатары, не пошьёт рубаху. У Франи и Любы всё в руках спорится – и работают ладно, и живут дружно. Но у Соломии півні на палатарах вот-вот закукарекают, квітки расцветут, у девчат же – нитка к нитке, а узор выходит простым. Молчат півні, застыли квітки. Не те руки, не те глаза, не видят они красоту, что открылась Соломии, не могут её повторить.

Дидухов меняют каждый год, но я задержался. Людям нынче не до обычаев и поверий, вот и живу под образами в красном углу хаты. Слушаю молитвы, обращенные не ко мне. Я ведь не Бог, простая соломенная лялька.

Чаще всех сюда прибегает десятилетняя Люба. «Боженька, поверни матусю! – говорит девочка, стоя на коленях. – И прости, що їла в пост ковбасу за грубкою. Я гадала, ти не бачиш!»[21] «А ще, – вспоминает Люба, – у нашій Чорнушки скоро телята будуть, та… я читати навчилася!»[22] Люба рассказывает всё, что приключилось с ней за день, всё, что сказала бы маме, будь Соломия рядом.

Франя молится сдержанно. Бога почти ни о чём не просит, больше надеясь на свою смекалку. Только одно изменить не может и смиренно опускает голову, прежде чем прошептать: «Господи, нехай мама повернеться до мого весілля…»[23] Франя собрана и серьёзна. Но стоит ей отойти от красного угла, как хата переворачивается вверх дном от её бурлящей натуры и зычного голоса. Из открытой двери в сенях несётся Франин смех – никого без подковырки не отпустит.

Прокоп приходит редко, долго молчит. Говорит не с Богом, с собой. «А що, якби…»[24] – всё чаще звучит в его мыслях. И он перебирает в голове события давних лет. Якби Соломия осталась с Леонтием, якби Леонтий выжил, якби Герасим не пошёл работать к немцам с его, Прокопа, молчаливого согласия, якби они не дали уйти Герасиму одному в лес, якби он остановил Соломию той ночью, ведь знал, что дочь идёт на колхозное поле, или, заслышав крики, отбил бы её у надзирателя… Слишком много «якби», он застревает в них и уходит ни с чем. Почему старость не даёт покоя его голове? Он хотел бы всё забыть, сидеть на лавке и смотреть на своих девчат. Он путает имена и часто зовёт то одну, то другую Соломийкою.

Тяжелее всего с Докией. Она идёт к образам, а приходит ко мне. Читает краткие весточки от Соломии. Не плачет и не молит, но предлагает угоду[25]. «Забери у мене, віддай їй»[26], – требует Докия и смотрит прямиком в моё соломенное лицо. И Волос, и Ярило, Кострубонько, Илья и Спас, полевые божества всех времён оживают в моих высохших от времени сплетённых рукой Соломии колосках. Боги любят угоды, особенно с людьми. Особенно с теми, кто в отчаянии. И сквозь моё непрочное соломенное нутро рвётся божье любопытство, чужие глаза, не мои нарисованные, рассматривают Докию, будто гадая о выкупе, что за неё можно взять? За окнами хаты жаркий полдень висит напряжённой тишиной – ни жужжания шмеля, ни шелеста листьев в кронах, ни шагов. Боги качают косматыми головами, цокают языками – прицениваются, думают. И наконец хлопают мосластыми руками по коленям! «Добре[27], – говорят боги, и моя соломенная голова едва заметно подрагивает, – вернём тебе доньку. Только кто-то потом проживёт за неё непрожитое!»

Докия слышит их, хоть и не понимает этого. Она стоит, опустив голову, медлит.

Мне хочется крикнуть: «Нет! Не соглашайся, ни за что! Лучше уж сейчас отгоревать!» Я берегу этот дом и его людей не один год, я знаю, как деликатно стучится лихо, когда переступает порог хаты, я научился различать его шаги. До сих пор у меня получалось прогнать его. Докия, зачем ты попросила?! Зачем?!

– Добре, – Докия еле слышно повторяет вслед за богами.

Веточка полыни с моей головы падает в руку Докии – договор скреплён. Она уходит, а я остаюсь. В хате темнеет, та наполняется тяжёлым духом. Никто этого не заметит, только я. И ничего не поделаешь. Остаётся только ждать.

Дни идут за днями, ко мне всё так же приходят – молиться и просить, – они не знают о том, что в хате живёт темнота. Вместе с домашними забываю об этом и я.

На дворе играют свадьбу Франи – на столе пузатые бутыли с вином, тарелки с мясными пирогами, миски с борщом и холодцом. Прокоп пригласил из Песчанки фотографа, тот установил странный ящик на треноге и всех заставляет смотреть в него. Сосед Михайло наигрывает на аккордеоне, молодые пляшут. Шум, гам. Весілля. Франя смеётся, не даёт никому сидеть за столом, тянет в танец, если отказываются – подливает в стаканы, заставляет пить до дна. Сегодня ей особенно горько, что мамы нет рядом, и она веселится за себя и за Соломию, стараясь перекрыть эту горечь. Франя хватает Ивана за руку, не ждёт, пока жених сам поведёт её, и кружит в танце...

Соломия возвращается через два года. Вместо десяти лет срока – в тюрьмах и на каторге всего лишь семь. Всего лишь? Соломия так не считает – в ней убили веру, а после – что три, что пять, что двадцать лет. Всё одно. К прежней жизни её ничто не вернёт.

Когда Соломия снова видит свою хату, она роняет дорожную торбу и без сил опускается в траву. Всё родное и одновременно чужое. Она сама себе чужая.

Девчата бегут встречать как в детстве: красивые, уже взрослые, но для неё маленькие – какими запомнила Франю и Любу перед семилетней отлучкой. Обнимают, целуют, а она невольно отстраняется. Кажется, на ней налипла грязь, что вовек не отмоешь, она не хочет марать ею своих детей…

Столыпинский вагон для заключенных, каждое купе за решёткой. Обыски в тюрьме, стыд и отчаяние, когда шарят по голому телу, что им там искать? От уборной вонь – и никуда от этого не деться. На окне козырёк, вместо домика на опушке леса, бескрайнего поля и ручья – узкая полоска неба. В тесном прогулочном дворе не растёт ни одной травинки. Всё, к чему Соломия привыкла, пусть заработанное тяжёлым трудом, исчезает, будто его и не было. Иногда она думает, что деревья, цветы, её дочери, родители, любимые привиделись, и она всю жизнь провела, опираясь на мокрый камень с запахом плесени. Она пишет письма, но не решается передать. Всё чаще снятся Леонтий и Герасим. Зовут! Соломия испытывает странное облегчение. Она ворует чулки у сокамерницы, дожидается, пока надзиратель глянет в глазок, и цепляет за балку заранее приготовленную петлю. Это не самогубство[28], она всего лишь закончит кем-то начатое. Но просыпаются женщины, начинают кричать, и охранники волокут её в карцер – совершенно голую. Карцер – тёмный высокий чулан, под потолком горит тусклая лампа, всё время мигая. Сколько Соломия проводит там времени, она не знает, всё сливается в одну бесконечную промозглую ночь. Соломии кажется – она утопленница и лежит на дне ручья не один век. Хочет позвать кого-то, но все имена забыты. После карцера Соломия не пишет новых писем. Когда заключённых выводят в баню, открывают двери всех камер, Соломия не смотрит по сторонам. Она боится увидеть лицо и не узнать. Идёт, прихрамывая на левую ногу, покашливает. В карцере застудилась.

После трёх лет тюрьмы их отправляют на каторгу. В вагоне тесно и грязно, Соломия плачет – сегодня она снова видела небо, деревья, траву. Она не может прийти в себя до самой Колымы – просто дышит воздухом, смотрит по сторонам. Кто она? Что с ней будет? Соломия не знает. Прежняя она сгинула с первым неотправленным письмом, похоронена в карцере. Сейчас её место занимает кто-то другой. И этот другой ещё умеет радоваться. Не успев распределить заключённых по баракам, её насилует охранник – не особо прячась, прямо за сарайчиком, под улюлюканье товарищей красноармейцев. Соломия не вырывается и не закрывает глаз. Смотрит в звёздное небо и закусывает до крови губу. Горькая у неё судьба, другой уже не будет – приходят слова из чьей-то чужой жизни. Она вспоминает брошенный в ручей сноп и под тяжестью навалившегося мужского тела вдруг решает, что завтра передаст письмо домой…

Соломия приходит в красный угол не молиться – прятаться. Когда рядом люди, она чувствует на себе их тяжёлые взгляды. Они жалеют её и ещё – сторонятся, будто у неё испанка или круп. Даже доньки, кровиночки её, нет-нет и прячут глаза.

Меня ни о чём не спрашивают, и напрасно. Я бы предупредил, дал знак! С приездом Соломии чернота в хате веретеном крутится возле неё, густеет и застывает, как холодец из наваристого бульона. И всё, к чему прикасается это веретено, даёт трещины. Хата чисто побелена и выметена, а паутина невидимых расколов в каждом углу. Докия, ты спасла три года жизни дочери и не понимаешь, что отдала взамен. А я знаю – трещины пойдут ветвиться по всей семье, затронут близких и дальних, вплетутся в их жизни и расколют на мелкие щепки. Много ли это за три года чьей-то жизни? Не мне судить, я всего лишь соломенный оберег, сплетённый Соломией, когда она ещё умела любить.

Жизнь идёт своим чередом. Невесты-яблони сбрасывают цвет, поднимаются тюльпаны на тонких ножках, следом нарядные нарциссы, благоухает сирень. Распускаются лилово-жёлтым петушки, на полях яркие пятна красных маков, и белые – ромашки, вслед им расцветает чайная роза и жасмин. Синий клематис вьётся по плетню, раскрывает розовые колокольчики мальва, сами всюду засеялись чернобривцы. А за плетнём – золотые шары рудбекии. Вскинутся майоры, зацветёт покрова. Стойкая сальвия и рябина – до самой зимы.

Весной Соломия решает строить свою хату – между домом батька Прокопа и лесом. Старая застуда никак не отпускает – донимает кашель, да и нога после карцера не слушается. Но Соломия привыкла жить с хворью, а уж когда хлопочет возле будущей хаты, про болезнь забывает напрочь. У детей свои заботы, родители совсем старые, но Соломии помогают, кто чем может. Сбивают каркас-клетку из тонких полений, а между стойками и ригелями мостят деревянные колья и жерди, оплетая их хворостом, соломой, камышом, как плетут корзинки – продевая то сверху, то снизу. Когда каркас готов, мужчины рядом ссыпают глину, навоз, солому, сечку, заливают водой и пускают лошадей месить раствор копытами. Сами помогают вилами. Дружно набрасывают лопатами смесь на каркас – кто снаружи, кто изнутри. И только потом разглаживают руками. Соломия проходит все стеночки своей хаты и любовно гладит каждую – чтобы ровненько, без зазубрин. Чтобы красиво.

Стенки оставляют сохнуть на несколько дней, а её, хозяйку, поднимают на руки и опускают в месиво глины и соломы. На счастье! Сколько того счастья осталось, думает Соломия, но улыбается вместе со всеми. Не часто ей теперь случается веселиться.

К концу мая у мазанки вырастает камышовая крыша, стены становятся белыми – белеными. Соломия берётся за роспись, и расцветают на стенах хаты васильки и мальвы, жасмин и розы, сирень и петушки. Она выводит лепесток и плачет – красота ничего не спасёт в её жизни, да и жизнь её уже никому не нужна, но хоть что-то она сохранила непоруганным, чистым – как ручей в яру, как лес, который видит из окна.

Соломия приходит ко мне – на сей раз не прятаться, прощаться. Кашель выворачивает её наизнанку, к докторам она ехать отказывается. Ходит едва-едва, опираясь на палку. Ни о чём не просит, знает – её время пришло. Ей здесь нечего делать. Она не родит детей, не полюбит, не выйдет на поле, никого не накормит, не защитит, никому не поможет. Она построила хату, она так хотела. Но пусть в хате живёт кто-то другой.

В окно бьётся птица – говорят, к беде. Но Соломия понимает – пришли за ней. Она ложится на лавку и ждёт. Слышит голоса Леонтия и Герасима. Теперь по-настоящему.

Девочки разъехались по другим сёлам, древние Прокоп и Докия живут на два дома. Бог им даёт года, только нелёгкие эти года. После смерти Соломии ко мне редко приходят. Забыли про образа, про дидуха. Оно и понятно. Посевами заправляют агрономы, а урожай собирают комбайны, к чему людям сухая солома? Но я помню всё и всех. Я наполнен их жизнями. Только кто теперь их проживёт?

Невидимая паутина трещин не исчезла, она отправилась вслед за Франей и Любой в новые дома и сёла, протянулась в город к Ирине, которая нянчила ещё маленькую Соломию, осела на приёмном ребёнке Прокопа, Павле, пробралась к Варваре и её сыновьям. Семь сестёр и братьев у Прокопа – всем досталось. Вот плата за три года жизни твоей дочери, Докия, – это много или мало?

Я – хлеб. Я – жизнь. Я – любовь. И я – смерть. Смерть ради чего? Спросите у древних богов, может, они ответят.

4.

Хата Прокопа старится, и я вместе с ней. Хозяева тоже иссыхают – как брошенная на растерзание солнцу земля. Нас всех скоро не станет. Только паутина и трещины никуда не денутся. Мои колосья осыпались, в них завелась моль. Вот-вот придут пировать мыши.

На похороны Прокопа приехали Франя и Люба с мужьями, детьми. Остались с Докией. И она ушла скоро. Ходят по хате, меркуют, хотят продать вместе с домом Соломии. За бесценок. Некогда им сюда ездить.

Не поможет, кричу им со всех своих худых соломенных сил. Не продавать вам надо – понять! Я знаю, подскажу, только выслушайте! Девчата совсем взрослые стали – не слышат. И дети тоже – тех паутина держит.

Стучусь к ним по-другому. Подкатываю под ноги яблоки, сбрасываю с печи кувшин, уговариваю приблудившегося кота привести родню ко мне. У нас с ним сговор против мышей. Яблоки едят, кота кормят, кувшин склеивают. Ничего не понимают. И даже не стараются!..

Теряю последнюю солому и терпение. Но так и остаюсь у двух разбитых домов. Завтра приедут покупатели. Растревожат гнездо, взбаламутят паутину. Она уползет из хат – вслед за Франей и Любой. И я уже ничего не смогу сделать. Устроить пожар сейчас? Спалить этот клубень? Пусть горит всё, что может сгореть! Уйду и я, ничего не рассказав. Однако другого выхода нет! Кот обещал помочь. Керосиновая лампа стоит на столе, огонёк танцует. Кот сидит рядом, ждёт. Ему что – одно движение лапой.

И я уже готов дать сигнал, как слышу в горнице шорох. Я знаю гостью! Федора деловито оглядывается – недовольно морщится, гасит лампу, прогоняет кота. Тот с шипением ретируется. Из кромешной темноты она безошибочно выхватывает нить паутины, ещё одну, ещё – наматывает их в тугой клубок. Тянет и тянет нить из слепой ночи, пока не сматывает всю без остатка. Отправляет клубок в мешок. И только тогда поворачивается.

– Пойдём со мной!

А разве у меня есть выбор? Я прирос к этой паутине.

– Распутаешь, – успокаивает Федора.

Она пустое не говорит. Только сейчас я ей не верю.

Прощай, кот! Я прыгаю в мешок, над моей соломенной головой затягиваются тесёмки.

[1] Песня жнецов, которую начинала петь старшая жница перед сбором урожая.

Живо, жнецы, живо,

Дожинай ниву,

Будем плести венки

Из золотой пшенички (укр.).

[2] Дай урожай, Боже, на всякую судьбу – и для бедного, и для богатого (укр.).

[3] Красная лента (укр.)

[4] Перепёлочка серая,

Где же ты будешь сидеть,

Уже нет пшеницы,

Закончился покос (укр.).

[5] Цветок (укр.).

[6] Красивее нарисуешь, счастливее будет жизнь! (укр.)

[7] Коврик на стену (молд.).

[8] Крапива (укр.).

[9] Праздничный платок с орнаментом из цветов, сделанный из шерстяной ткани, похожей на кашемир.

[10] Петух (укр.).

[11] Свадьба (укр.).

[12] Эти слова говорила самая красивая девушка, на которую после жатвы надевали венок, сплетенный из Божьей бороды.

Мы пшеничку сжали,

В снопы связали,

В копны сложили,

О хорошем запели.

Вот дождались лета

И нажали ржи,

Поставили в копны

И принялись танцевать!

[13] Ленивый твой Леонтий, так хоть бы ласковый был, а не приголубит тебя, слова доброго не скажет (укр.).

[14] Песня жнецов, когда подходили к дому хозяина поля или головы колхоза.

Открывай, хозяин, ворота,

Идёт твоя работа.

Несем тебе венки

С золотой нивы –

Из ржи, из пшеницы,

Величаем их!

[15] Песня жнецов, когда хозяин принимал венок от девушки и приглашал в дом.

А мы посеем рожь, рожь,

И поставим копны, копны,

И начнем танцевать,

Земля гудит,

Это мы идём!

[16] Широкий глиняный горшок.

[17] Жгут из соломы для перевязки снопов (укр.).

[18] Подскажите, что делать? (укр.)

[19] Звёзды (укр.).

[20] Серебром-золотом обвита, красным шёлком обшита (укр.).

[21] Боженька, верни мамочку! И прости, что ела в пост колбасу за печкой. Я думала, ты не видишь! (укр.)

[22] А ещё у нашей Чернушки скоро телята будут, и… я читать научилась (укр.).

[23] Господи, пусть мама вернётся до моей свадьбы (укр.).

[24] А что, если бы… (укр.)

[25] Сделка (укр.).

[26] Забери у меня, отдай ей (укр.).

[27] Хорошо (укр.).

[28] Самоубийство (укр.).

ГЛАВА 9. МАРГАРИТА, ДОЧЬ ВЛАДИМИРА И АЛЛЫ, ВНУЧКА СИЛЬВЕСТРА И ИРИНЫ, ПРАВНУЧКА ФОМЫ И ДОМНЫ

1.

Утром к нам наведалась Кондратьевна, она была не в себе. Ещё более не в себе, чем обычно. Всклокоченные волосы, налитые кровью глаза, косо застёгнутая блузка, трясущиеся руки. Милена Кондратьевна быстро шаркала тапочками с придавленными задниками и неслась по коридору прямо на бабушку. Быстроходный крейсер – на маленькую шлюпку. Я попыталась проскочить наперерез крейсеру, но накатила волна в виде заботливой руки тёти Франи, увлекла в комнату и плотно закрыла дверь. Странная такая волна, но что вы видели нестранного в этой квартире?

Франя усадила меня на кровать и загородила собой дверь. Я вытянула шею и прислушивалась.

Из коридора слышались сдавленные голоса, сквозь которые отчетливо проступало змеиное шипение. Я представила, как у Кондратьевны раскалывается голова и оттуда, надувая капюшон, вырастает гибкое тело кобры. Теперь самые фантастичные сценарии мне казались вполне реальными.

Но все головы остались целыми, просто Кондратьевна злилась и что-то выговаривала бабуле, та отвечала нехотя, односложно. Будто чувствовала себя виноватой. Эх, слов не разобрать.

Подождав, пока страсти утихнут и дверь за Кондратьевной захлопнется, я поднялась. Пойду на кухню, узнаю, что там приключилось.

– Ні, не можна![1] – покачала головой Франя.

Вот так дела! Неужели Кондратьевна обозлилась на меня и донесла бабуле – просто из мести.

Тётя Франя была серьёзна и даже рассерженна. В лёгком белом платье, с забранными наверх пшеничными волосами, ярким румянцем и пронзительными голубыми глазами – она напоминала разгневанную скандинавскую богиню.

– Сьогодні ти сидиш вдома[2], – строго сказала моя всегда жизнерадостная тётя.

Я вмиг забыла про Кондратьевну. Как же так?! Мы договорились с Виталиком и Танькой, надо вытаскивать родителей, а тут – домашний арест!

– Вы не посадите меня под замок!

Будь рядом Илья, он бы не позволил! Но его нет, напомнила я себе. И почему мне всегда нужен кто-то ещё – третий, пятый, десятый, чтобы уравновесить свою жизнь?

– Тобі не можна втручатися. Раз спробуєш, і все життя будеш маятися з цими речами. Дозволь нам все зробити, Квітка![3]

Вот оно что – они берегли меня. Но переживать поздно, Тодосиев блокнот я уже пристроила. Так и подмывало рассказать вчерашние похождения, но вовремя опомнилась. Узнают – на неделю запрут. На всякий случай.

– Ильи уже второй день дома нет, – я попыталась сменить тему разговора. – Почему никто его не ищет? Не беспокоится?

– З ним все гаразд…[4]

Фраза оборвалась. Я не спускала глаз с тёти Франи. Та не выдержала и отвернулась к окну, делая вид, что разглядывает гаражи и сухую акацию.

Что-то не так. Тётя Соня не зря проводит всё время с влиятельным Евгением Петровичем – тут ведь не только женский интерес. Может, Илья серьёзно болен? И он не ушёл – лёг в больницу. А меня не хотел расстраивать. Или другая беда с ним стряслась. И никто ж в этом семействе мне правды не скажет.

Поймала себя на мысли, что давно не слышала бой бабушкиных часов. Они шли неправильно, но мы привыкли жить по этому бою. И что дальше – когда исчезнут все ориентиры?

– Как думаете, родители справятся?

Тётя Франя отошла от двери, присела рядом на кровать. Порылась в карманах, достала соломенную фигурку. Колоски казались свежими, вроде бы только что собранными на поле. От них шёл жар нагретой июльским солнцем земли.

– Может случиться всё что угодно, – сама себе ответила я. – Они могут попасть в шторм и выжить. Могут попасть в шторм и утонуть. Могут не попасть в шторм и просто не дойти до порта. Могут…

Франя долго молчала.

– Це – не все, що завгодно[5], – наконец сказала она. – Є купа шансів, розумієш[6]?

Я не понимала. Будущее рисовалось в мрачных тонах. Исподволь я уже смирилась с мыслью, что родителей не увижу. Думала, так подготовлюсь к неизбежному. Не подготовилась, стала больше тосковать. Когда ничего не можешь сделать, остаётся лишь верить. Во что? В кого?

– Я чекала мати, як когось, кто піднесе мені води, яку не могла взяти самотужки. Але потім зрозуміла – коли вона повернеться, їй буде потрібен хтось, хто зуміє піднести цю воду їй самій. Та я навчилася жити радісно – без неї, але заради неї. Сім років пам'ятала тільки це. А потім… їй дісно потрібна була вся наша любов.[7]

Франя внимательно посмотрела на соломенную фигурку, потом на меня.

Я растерянно перебирала бахрому пледа. Меня настойчиво учили переживать – за свои неудачи, а ещё больше – удачи, за то, что скажут об этом люди и о чём они промолчат, за жизнь близких и, о ужас, за их смерть, за то, что может случиться, и особенно – за то, что никогда не произойдёт. Поводы находились. Я соглашалась с ними, считая: предупреждён – значит вооружён. Но кому помогло моё переживание? Оно сделало меня сильнее? Нет, призналась себе, только подозрительнее. И когда нуждающемуся надо было подать воды, у меня уже не хватало на это сил.

– Выходит, я зря беспокоюсь о родителях? Но не радоваться же, когда им плохо!

– Роби, що треба. Та сподівайся на краще, бо це дає силу![8] – ответила Франя и вложила в мою руку соломенную фигурку.

Я невольно отстранилась – вещи из бабушкиного коридора с некоторых пор стали меня пугать, но Франя не оставила выбора:

– Це твій дідух, Квітка! Нехай буде на щастя![9]

Руки занемели, я никак не могла найтись с ответом. Франя не отпускала соломенную куклу – кончиком пальца она касалась обмотанной пенькой талии. Последняя память о матери. Эту куклу Соломия плела своими руками. Как с такой вещью расстанешься? И тем не менее, Франя решилась отдать дидуха. Не представляю, чего ей это стоило.

– Спасибо. Постараюсь справиться!

– Ты сможешь…

Повернулась, но Франя уже ушла.

Рассматривая дидуха, я вдруг поняла, что последнюю фразу тётя Франя сказала по-русски. А потом дошло – это была не Франя. Дидух топорщился сухоцветами и благоухал разогретым на солнце сеном.

– Будем знакомы! – прошептала и уставилась на соломенную куклу.

2.

День я просидела взаперти. Был короткий телефонный звонок, а потом родня умчалась по неведомым делам – комнату закрывать не стали, зато входную дверь заперли, ключи забрали. Я прошлась по квартире, с тоской глядя на зарешёченные окна. Первый этаж, а не сбежишь! Спешка спешкой, но ба не забыла сдвинуть решётки и на кухонном окне, через которое мы лазили в палисадник; обычно створки решёток были открыты, а сейчас в их петлях висел амбарный замок. Замуровали, демоны!

Боятся, что отдам пистолет Кондратьевне. Не доверяют.

Подхватив дидуха, пристроила его на табуретке в углу, где обычно сидела бабушка.

Вдруг утром звонила мама? Или папа? Затопила волна тревоги. Некстати вспомнилось лицо моей забытой подружки из детства – я не хотела предавать её, не хотела обижать. Что же случилось тогда?..

Глянула на дидуха и начала успокаиваться. Наши переживания не помогут тем, за кого беспокоимся. Рано или поздно, я найду ответы на все вопросы.

Пару раз звонила Виталику – трубку брал папа, ледяным тоном возвещая, что сына нет дома. Телефона Тани у меня не было.

В который раз я обошла квартиру. На всякий случай заново пересмотрела шкафы – даже кухонные! – маузера, конечно, нигде не было. Зато в письменном столе среди старых тетрадок, огрызков карандашей, транспортиров и линеек я нашла книгу. С обложки на меня смотрела остроносая медсестра в белом капоре, взгляд у медсестры пронзительный, предостерегающий. «Заветы юности. Вера Бриттен» – папин трофей, он часто привозил из Болгарии книги на русском, здесь такие не издавались. В своё время меня привлёк именно этот взгляд на обложке. Начало ХХ века, безоблачная юность, Вера собирается поступать в Оксфорд, попутно влюбляется в Роланда Лейтона, друга ее брата, Эдварда, он пишет стихи. Всё романтичнее некуда. И тут начинается Первая мировая, ребята уходят на фронт, погибает жених Роланд. Вера вызывается работать медсестрой. Но спасти близких не удаётся – война уносит жизни всех.

Я пролистнула книгу, глаз выхватил очерченный кем-то абзац:

«Мы отправили мужчин на войну. Я уговорила своего отца отпустить брата на фронт. Мы считали, что это правильно, что это достойно. Теперь остаётся только спрашивать – это так? Это правильно? Хватит ли нам смелости искать какой-то другой путь? И, может быть, их смерть имеет смысл, только если мы все сплотимся и вместе скажем: нет! Нет войне, нет убийству! Нет — этому порочному кругу мести. Я говорю: хватит уже с меня! Хватит...»

Несколько раз перечитала отрывок, невольно повторяя финальную фразу.

Громкий стук заставил меня подскочить. Я выбежала в коридор, прислушиваясь. Молотили в окно – кто-то настойчиво бряцал замком о решетку.

Виталик!

– Не мог нормально постучать?! – огрызнулась я.

– Я тоже рад тебя видеть, Ромашка! – ухмыльнулся Виталик. – Вежливые стуки кое-кто не слышит. Пришлось задействовать план «Б»!

– Что ты вообще здесь делаешь?

– Фигнёй страдаю, как видишь! А заодно пытаюсь вызволить тебя из темницы.

Только сейчас заметила, что Виталик не просто стучал замком о решётку, а пытался его открыть. Надетое на руку ржавое кольцо позвякивало ключами и отмычками всех мастей и фасонов.

– Не знала, что ты ещё и медвежатник, – поддела я.

– Да, я такой, – спокойно отозвался он и в два счёта открыл замок. – Ну что, пошли? – Виталик протянул мне руку.

– Куда?

– На собрание! Будем решать, где искать маузер. Есть кое-какие идеи.

Я выбралась в палисадник. И мы перебежками отправились со двора.

– Звонила тебе пару раз, но брал трубку отец.

– Папка в отпуске, – поморщился Виталик. – Деваться от него некуда, решил воспитывать. Он и сам не знает, что в том отпуске делать. Полдня лежал на диване, потом решил проверить, что я прочитал за лето. На обсуждении образа Воланда он сдулся. Мы слегка не сошлись, поспорили… – Виталик потёр шею. – Ладно, проехали. А что твои, звонили?

– Не-а, – расстроенно протянула я. – А почему ты пришёл за мной?

И правда, откуда Виталику было знать, что пригодятся отмычки? Мы ж не успели поговорить по телефону.

Виталик снова поморщился, но уже совершенно по-другому, с каким-то вызовом даже поморщился.

– Так белобрысый твой, как его, Гаврош к обеду прискакал. Говорит, Маргариту заперли, иди, выручай! Просила, значит, так и передать. Ну, мы что, мы люди не гордые, пришли, выручили.

– Виталька, – меня окатило холодом, а потом сразу огнём, – Ильи два дня не было дома. Как он узнал?

– Вариантов множество, – невозмутимо ответил Виталик, не сбавляя шага. – Самый вероятный – перекрёст параллельных вселенных, а что, обычное дело, мы уже это обсуждали. Но есть ещё фантастичный, Ромашка, – этот олух в тебя влюбился. Ты не представляешь, на что способен влюблённый парень. А вот я не представляю, как можно влюбиться в тебя. Ледышка ледышкой, б-р-р-р…

Виталику пришлось прерваться в своих доводах – и отвлечься на горящее красное ухо. Сама не понимаю, как это получилось, но я влепила ему затрещину.

– Ну вот, можешь проявить чувство, когда захочешь! – сказал он, потирая ухо. И вдруг улыбнулся.

Сердце забилось чаще, но в пропасть я не падала. Крепко стояла на краю.

Мы углубились в хитросплетение дворов на Болгарской и оставшийся путь шли в молчании. У Виталика явно зрела какая-то идея, но выкладывать её он не спешил. А я начала думать о войне, Вере Бриттен и её погибших друзьях. Все войны одинаковы. И они никогда не заканчиваются объявленной датой.

3.

Владимир Львович, отец Виталика, стоял, опёршись о перила галереи, и растерянно курил. Время от времени он вынимал сигарету изо рта, осматривал со всех сторон и, не обнаружив ничего подозрительного, снова принимался попыхивать ею сквозь плотно сжатые губы. Взгляд блуждал по двору, пальцы барабанили по перилам.

– Вот чёрт, – шепнул Виталик и резко дёрнул меня в тень подворотни. – Совсем забыл! Папаня придумал хозяйству учить. Говорит, вернёшься, смеситель менять будем. Я этот смеситель уже месяц как починил. Батя не верит, говорит, только вскрытие покажет. Ладно, пойдём в обход! Как все нормальные герои!

Двухэтажный флигель, был общим на два номера улицы Болгарской. Забравшись на крышу из соседнего двора, можно было при определённой ловкости попасть в галерею, а оттуда и к Виталику в квартиру. Или дойти по шиферу на заброшенную голубятню, которая примыкала к тому же флигелю и выходила во двор на соседнюю улицу, Лазарева. Голубятня была своего рода святилищем, где Виталик хранил в ящиках ржавый хлам, превращая его потом в полезные механизмы. Меня он сводил туда лишь раз.

И вот мы снова карабкались в святую святых! По винтовой лестнице на второй этаж, а оттуда – в конец галереи и вверх по скрытой в виноградных листьях стремянке. По доброй летней традиции соседи удалились на сиесту, и нам никто не мешал. Шифер скользил под ногами, был горячим и местами отсутствовал – голубятня в потрескавшейся зелёной краске маячила впереди как спасение.

Наконец скрипнула неплотно пригнанная дверь, и мы оказались в тёплой полутьме.

– Привет, Рита! – полутьма заговорила на разные голоса и пришла в движение.

Отряхивая с волос перья и шаркая по окаменелостям голубиного помёта, на меня надвигались одноклассники. Таня выступила вперёд, смахивая со лба чёлку, за её спиной с видом знатока маячила Оксана, Люся нервно наматывала на палец косу, Кира и Яна шушукались в сторонке.

Как он мог? Доверил мою тайну всей компании! Бросив на Виталика уничтожающий взгляд, я попятилась.

Он ловко шмыгнул к дверям и загородил проход.

– Поздно пить боржоми, Ромашка! Я им всё рассказал. Люди, в общем-то, не звери. Они и помочь могут. Никогда не задумывалась об этом?

Что толку задумываться, друзей у меня всё равно нет. Или есть? Я подняла голову. Девочки терпеливо ждали. А ведь тоже могли уйти. Или вообще не прийти.

– Спасибо, – наконец выдавила я.

– Мы немного прикинули варианты… – оживилась Таня.

– Мой Вовка в рейсе, так что я лучше с вами, – Кира качнула клипсами, перламутровые губы расплылись в улыбке.

– А я за компанию, – поддержала Яна.

Все посмотрели на Люсю.

– А что я? – огрызнулась та. – Захочу, в любой момент уйду. Но не буду. Ритку жалко.

– Итак, мы ищем маузер, – важно начал Виталик. – Потом его придётся отдать. Родители Ромашки попали в шторм у берегов Нового Орлеана и помочь им можно только так – пистолет плохо действует на семью Риты.

– Жуткая ситуация, прям как «Омен», – передёрнула плечами Оксана.

– Антихрист на сцене пока не появился, – заметил Виталик. – Или он слишком хорошо загримирован. В любом случае – пистолет надо найти. Можно разбиться по командам, обыскать дом и сарай. Рита и её семья, скорее всего, маузер попросту не видят. Знаете, как пелена на глаза. Я рассказывал, что пистолет появился, когда в гости пришла соседка – Аркадьевна, Евлампьевна…

– Кондратьевна, – подсказала я.

– Да, Кондратьевна. Так вот, план номер один: групповой обыск. Будут ещё предложения? – заключил Виталик не допускающим возражений тоном.

Купить похожий маузер и отдать Кондратьевне. Уговорить родню выложить семейные тайны. Развести ураган руками. Что ещё можно предложить?

– Да! – бодро сказала Таня.

– У нас есть кое-какой план! – поддакнула Оксана.

Виталик удивлённо поднял брови и даже присел на скамеечку, бывший насест для голубей.

– Пистолет искали и не находили его, – начала объяснять Таня, – а если поискать сперва того, кому можно отдать пистолет?

– Нам важно не просто вещь найти, но и отдать в надежные руки, – продолжила Оксана. – Найдутся руки, появится и вещь.

Собравшись было протестовать, я неожиданно согласилась с выводами. И опустилась рядом с Виталиком на скамейку. Ноги подкашивались – не то от нервов, не то от жары.

– А это уже что-то, – медленно протянул Виталик, будто не желая уступать первенство в расследовании. – Возникает новый вопрос: кому именно отдать маузер? – он криво усмехнулся.

– Ну а кому нужен пистолет? Воры, бандиты, убийцы, насильники… – вспоминала я контингент Молдаванки.

– Не только, – веско заявила Танька. – Ещё он нужен милиционерам, например. Если старинный, то каким-то коллекционерам, музеям.

Я ошарашенно уставилась на неё. Почему эти мысли раньше не приходили мне в голову? Наверное, потому что у меня одна голова. И она несовершенна.

– Отлично! – Виталик хлопнул себя по коленям. – У кого есть такие знакомые?

– Целый двор бандитов, – отмахнулась я.

– Не считается, – цыкнул Виталик. – У тебя глаз замылен и вообще ты – заинтересованное лицо. Не можешь выйти из системы и посмотреть со стороны.

Я покорно снесла его умствования и даже не разозлилась.

– Мой дядя в музее западного и восточного искусства работает! – оживилась Люся. – Спрошу его! – и наконец выпустила из рук распотрошённую косу.

– А Сева, мой парень, в милиции! – подала голос Яна.

– Папа недавно в охранную фирму устроился, – это сказала Кира.

– Вот! Я же знал, что получится! – победоносно заявил Виталик. – Так, девочки, всем спасибо, а сейчас по коням – то есть по домам, выяснять адреса, пароли, явки. Будем ваших бойцов проверять на профпригодность.

– Как ты проверишь милиционера? – недоверчиво спросила я.

– Сперва соберу новый пистолет. Вернее, он будет выглядеть как старый. Мы подбросим и посмотрим, кто как отреагирует.

– Соберёшь? Из чего?

Виталик обвёл рукой ящики вдоль стен.

– Из этого всего. Рамка у меня где-то валялась, ударно-спусковой механизм тоже – запчасти к испанской реплике когда-то на Привозе почти даром взял. А вот со стволом и ствольной коробкой придётся повозиться. И кое-что докупить… – Виталик озадаченно замолчал.

Я нащупала в кармане выигрыш Ильи. Протянула Виталику полтинник.

– Хватит?

– Не буду спрашивать, откуда у тебя деньги. Но спасибо! – он явно обрадовался.

Потянулся, становясь похожим на голубя, расправившего крылья. И сразу принялся за работу. А мы с девочками вышли на раскалённую крышу.

И тут нас засекли.

– А ну, геть отсюдова! Геть! – донесся снизу писклявый и одновременно скрипучий голос. – Бач, кто там шурудит, Петровна?! А ты – болтергейц, полтервейс, тьфу на вас!

Мы зачем-то пригнулись и резвее запрыгали по шиферу к спасительной стремянке.

– Ой, что будет! Что будет! – Люся замерла посреди крыши, она любила переживать спокойно, уставившись вдаль и открыв рот.

Но покоя Люсе не дали, Таня подтолкнула её, потянув за собой прямиком к стремянке. Янка уже начала спускаться, как из зарослей винограда показалась голова в мелких красных кудряшках химической завивки.

– Крышу кто чинить будет?! Я вас спрашиваю, кто? – возмущённо загудела женщина – видимо, Петровна, любительница полтергейстов. – Сейчас милицию вызову!

– А вызывайте! – дерзко заявила Яна, продолжая спускаться.

Лицо Петровны покраснело и стало гармонировать с волосами. От возмущения она начала беззвучно открывать и закрывать рот.

Милицию нельзя, лихорадочно соображала я. Придут, обнаружат голубятню, ещё и Витальке влетит, а у него папа в отпуске. И так тяжко человеку. Оглянулась на девочек – те притихли. Даже Танька, такая смелая на уроках истории Танька, молчала и не знала, куда девать глаза.

– Простите нас, пожалуйста! – взмолилась я.

– Чего их прощать? Вот, Петровна, чего? – у стремянки выросла крикливая тонконосая бабка в сбившемся набок платке.

И правда, чего? Что же придумать? Мне бы поскорее домой. А из милиции поскорее не получится. Вдруг мои пришли? Кондратьевна снова наведалась? Папа звонил? Вдруг… Илья вернулся? Хотя это, конечно, вряд ли.

– А хотите, мы что-то сделаем? На базар сходим? Полы помоем? Вареников налепить поможем?

Эту домашнюю работу я терпеть не могла, но сейчас была готова на что угодно. Спиной чувствуя недовольство девочек, продолжала гнуть свою линию:

– Окна надраим, рамы покрасим…

Обе соседки раскрыли рты и стали похожи на Люсю в минуты разочарований.

– Ишь, какая резвая! – первой очнулась и сразу возмутилась крикливая.

– Ладно, – недоверчиво согласилась красноволосая Петровна. – Кухню мне отмоете, и чтоб я больше вас не видела!

– Вам не обязательно, я могу сама, – шепнула девочкам.

Вместе мы, ясное дело, быстрее справимся. Но влипли-то из-за меня.

Те облегчённо вздохнули. Только Танька смотрела в сторону и будто ничего не слышала.

– Сама-сама, – вдруг передразнила Петровна. – Так и будешь всю жизнь сама куковать? Никогда тебе не помогут, если помощи не попросишь, поняла?

Я сжала губы и отвернулась. Помощи я действительно просить не умела. Считала это унижением, слабостью, недостойным поступком. Но ведь пришлось просить – у Виталика. Ради мамы, не ради себя. И сейчас на кону слишком много.

– Я с тобой, – вдруг сказала Таня и стала рядом.

Собравшиеся было уходить девочки остановились.

– Чтоб вам скучно не было, чего-нибудь расскажу, – к нам присоединилась Оксана.

Подошли Кира, Люся.

– Девочки, вы чего? Севка вас отмажет! Пусть вызывают кого угодно! – Янка стояла в стороне, пытаясь вразумить.

Кира подтолкнула её к нам.

– Потом тебе объясню. Пошли.

Янка окинула нас удивлённым взглядом, но спорить перестала.

Мыли кухню в молчании. Петровна крутилась рядом, переговариваться по делу мы не могли. А болтать лишь бы о чём не хотелось – даже Оксане. Оттирая вековой слой присохшего к плите борща и сбежавшего компота, я думала о девочках. Они ведь не хотели помогать – их просто пристыдили. Но чем чище становилась плита, тем яснее я понимала – Петровна права. Хотеть или не хотеть можно что угодно. Важно, что ты в конце концов делаешь. Сама я не справлюсь. Мне нужна помощь. И верх наглости – требовать, чтобы эта помощь была оказана только с радостным выражением лица.

Справились мы действительно быстро. Петровна похвалила нас и угостила конфетами грильяж. Свою порцию я отдала Янке – пусть не очень расстраивается, что Севку мы так и не вызвали. Выходя со двора, мы пообещали встретиться завтра на том же месте в то же время и разошлись в разные стороны.

Раскалённый асфальт Мясоедовской обжигал пятки даже сквозь подошву вьетнамок. Я убегала от жары домой и думала: как же это трудно – общаться с людьми. Всё время надо приноравливаться, меняться. Единственный человек, с кем я оставалась собой без натяжек, – Илья. Но и он почему-то не хотел меня больше видеть.

4.

Возвращаться я собиралась так же, как и ушла – через окно. Виталик повесил замок в петли, но защёлкивать не стал. Если приду первой, домашние могут и не заметить моего отсутствия.

Но в палисаднике меня уже караулили. Не бабушка – Милена Кондратьевна. Она сидела у окна на ступеньках и часто махала огромным веером из страусиных перьев.

Я молча остановилась перед ней. Милена Кондратьевна сузила прищур, но позы не изменила. Говорить нам было не о чем, однако она нашла повод:

– Это жизненно важно, Рита! Я тебе показывала последствия!

– Плесень на подоконнике ещё ничего не значит.

– Значит, дорогуша. Твоя мать ведь до сих пор не вернулась?

Кондратьевна прошила меня взглядом насквозь. Пришлось кивнуть.

– И даже не звонила! И когда позвонит, не знаешь!

Она не спрашивала, она утверждала. Я снова медленно кивнула, соглашаясь.

– Тебе непросто, я знаю. – Соседка отложила веер на ступеньку и сменила гнев на милость. – Пистолет ты не нашла. И не понимаешь, кто тебе врёт. Но мне незачем! Я говорю правду! Просто согласись, просто реши, что отдашь его мне!

Судорога исказила лицо Милены Кондратьевны. В какой-то момент показалось – её хватит удар. Но обошлось. Подмывало сказать, что маузер уже был у неё в руках и ничего хорошего из этого не вышло. Не успела я собраться с духом, как окно яростно распахнулось.

– Квитка, додому![10] – приказала бабушка. Франя и Соня за её спиной согласно и сочувственно кивали.

Милена Кондратьевна вздрогнула, резко поднялась. Но бабушка и компания её будто не замечали.

С виноватым видом я полезла через подоконник.

– Думаешь, Илья придёт за тобой? Думаешь, вернётся? – в спину полетел ядовитый голос Кондратьевны. – Спроси у своей семейки!

Спрыгнув на пол, я обернулась, но Кондратьевны уже и след простыл. Лишь покачивалось марево нагретого воздуха.

Нащупала в рюкзаке дидуха – всю дорогу таскала его с собой. Это ведь он меня сегодня вёл. «Дидух, Илья вернётся?» – полетел беззвучный вопрос. Хоть я и так знала ответ.

Огляделась, стараясь прочитать по лицам то, что мне ни за что не скажут.

– Тебе от Федоры, – и бабуля протянула медаль.

Краски на ленте выцвели, на желтоватом кругляшке было написано: «За взятие Берлина». Такая могла бы остаться у деда, если бы он в сердцах не раздал их детям.

– Что с родителями? – я положила медаль в карман.

– Звонила капитанша. «Аманда» в эпицентре урагана. Ей подруги из Штатов новости рассказывают. Никто ничего не может гарантировать… – Соня отвечала скупыми фразами.

Права Кондратьевна, с каждым часом положение всё хуже. Наверняка сказала нашим об этом ещё утром. А те заперли меня и пошли искать способы решить проблему без участия соседки. Но ведь не решили?

На всякий случай прошлась в комнату бабули: новенькая, с иголочки, матроска была разложена в углу под иконами. Не решили.

Я вернулась. Тяжёлое молчание паутиной нависло над кухней.

– Где Илья? – не знаю зачем, но всё-таки спросила.

Родня переглянулась.

– Не жди хлопца, Квитка. Его Федора забрала.

По затылку побежали мурашки. Я стояла посреди кухни – под перекрёстным обстрелом взглядов – маленький винтик в сложном странном механизме нашей семьи. Механизм сломался, и мы все оказались в беде.

Резной шкафчик в стене, бутыли с малосольными огурцами под столом, завешанное марлей окно, нависшая лампа с одним треснувшим плафоном – здесь всегда происходили самые важные события, сюда, а не в прохладную большую комнату, приходили самые важные гости, здесь пили за здравие и поминали, кого уже не было в живых. Я вдруг почувствовала токи бабушкиной квартиры, пристанища нашей семьи уже почти сотню лет. Будто вошла в воду и течение подхватило меня, куда-то понесло. «Помоги!» – обратилась я непонятно к кому. И уловила слабый, едва различимый ответ – лёгкий ветерок по руке, снова мурашки.

Не раздумывая больше, я вышла в палисадник и направилась в сарай – на свидание к сундуку. На свидание к прошлому.

[1] Нет, нельзя! (укр.)

[2] Сегодня ты сидишь дома! (укр.)

[3] Тебе нельзя вмешиваться. Раз попробуешь и всю жизнь будешь маяться с этими вещами. Позволь нам всё сделать, Квитка! (укр.)

[4] С ним всё в порядке (укр.).

[5] Это не всё, что угодно (укр.)

[6] Есть куча шансов, понимаешь? (укр.)

[7] Я ждала маму, как кого-то, кто даст мне воды, которую я не могла взять сама. Но потом поняла – когда она вернётся, ей будет нужен кто-то, кто сумеет эту воду дать ей самой. И я научилась жить радостно – без неё, но ради неё. Семь лет помнила только об этом. А потом… ей действительно была нужна вся наша любовь (укр.).

[8] Делай, что надо. И надейся на лучшее, потому что это даёт силу (укр.).

[9] Это твой дидух, Квитка! Пусть будет на счастье! (укр.)

[10]Домой! (укр.)

ГЛАВА 10. 1941-1958 годы. МАТРОСКА АЛЛЫ, ДОЧЕРИ ИРИНЫ И СИЛЬВЕСТРА, ВНУЧКИ ФОМЫ И ДОМНЫ

1.

Первое, что она помнит, – дороги. Короткие и длинные. И ещё – шум. Опасный гул, который норовит поглотить тебя. Дороги и гул связаны: чем сильнее гул, тем длиннее дорога. Её оберегают руки и тёплое дыхание. Но когда эти руки несут её в тёмное и сырое – ступеньки вниз, скрипучая дверь, тревожные голоса – она чувствует, как они дрожат, как сбивается дыхание. И вслед за этим волнением дрожит весь мир: вибрируют стены, ходит ходуном потолок, расплываются силуэты людей вокруг. Она не хочет слышать гул, но не может ни объяснить своё желание, ни заткнуть уши. Кто-то невидимый её всё-таки понимает: он затыкает ухо болью, ведь в переполненном людьми подвале ничего другого нет под рукою. Она плачет, но ей не так страшно. Мама Ирина рядом и больше не дрожит.

Наверху Ирина её подносит к портрету и говорит:

– Та-то! Це твій та-то[1], – и добавляет: – Па-па.

– Па-па… Та-то… – старательно повторяет она.

Она не знает, кто такой та-то, но понимает: это важно. Когда она говорит, мама смотрит на неё и улыбается. Это бывает редко. Ирина постоянно чем-то занята.

Мама несёт её – мимо развороченных бомбёжкой улиц, разорённых магазинов и вновь появившихся лотков, мимо пустующих парков и грязных задворок Привоза – они идут за город брать воду. Жарко и душно, она глотает пыль и терпит.

На окраине Одессы, между Чумкой и Вторым кладбищем, прячется в платанах водонапорная станция. Ирина протягивает карточку мужчине на раздаче – положено полведра воды в руки, но ей наливают чуть больше. Обратный путь долгий. Мама несёт её и ещё – ведро. Она чувствует, как колотится сердце Ирины – от усилий и страха не донести.

Так и случается. Мама спотыкается, ведро выскальзывает из рук. Вода разливается некрасивой лужей и тут же впитывается в пыль. Ирина опускает дочь на какой-то ящик, поднимает ведро, плачет. Но ловит серьёзный взгляд ребёнка и проводит рукой по лицу, будто снимая маску горечи. Подвязывает покрепче платок на затылке, чтобы не мешал, снова берёт дочь на руки и стучится в калитки и окна. «Есть арбуз, а воды нет», – отвечают им.

Они почти вернулись домой, а ведро пустое. У двора с ними заговаривает румын. Слова звучат странно, но мама улыбается. Улыбка эта не настоящая; когда мама смотрит на портрет «та-то», она улыбается совсем по-другому. Румын покупает соевое пирожное на ближайшем лотке и протягивает Аллочке. Что-то приговаривает. Алла хочет взять пирожное, но ей мешает мамин страх. И она отталкивает руку румына. Пирожное летит в пыль – как недавно вода.

Она чувствует, как мама сжимается, становится совсем крохотной, меньше самой Аллочки. И крепко-крепко стискивает её – будто знает: дочь могут отобрать и надо держать изо всех сил. Несколько долгих мгновений румын растерянно смотрит на извалянный в пыли рожок, переводит взгляд на Ирину. Его лицо смягчается, он грустно улыбается и треплет Аллу по щеке.

– Извините, извините! – мама наконец обретает дар речи, но тот её уже не слышит, поворачивается и уходит.

Воду им приносят соседи – пару ковшей, до завтра хватит. А потом снова за город – по пыльным улицам, по собственным следам.

Это пути короткие. А есть гораздо длиннее. Когда канонада становится нестерпимой и кажется – взрывается что-то глубоко внутри, у Аллочки снова начинает болеть ухо, и мама отвозит её в Студёную. Собирает в маленький узел одежду, хлеб и луковицы. Главное – добраться до села, там дом, там семья, земля, думает Ирина. Всё родное. Присмотрят за Аллочкой, накормят, чем есть.

Бывает, в поезд их не берут, вагоны забиты людьми. Летом они забираются сверху на гружённые углём платформы. А иногда приходится ехать между вагонами – на грохочущих сцепках. Мама забрасывает мешок на металлические соединения, садит её сверху. А сама пристраивается рядом и хватается за поручни. У них гости – какой-то мужчина тоже запрыгивает на сцепки. Поезд набирает ход, соединения расходятся, и Аллочке кажется, сейчас она упадёт в эту гремящую прорву – вместе с мешком. Но мужчина становится с мамой и крепко держит их. Аллочка старается не смотреть вниз и цепляется что есть силы за мамину ногу.

От Попелюх они идут через лес. Если повезёт – добираются на подводах. Но чаще идут. Мама приносит её спящую к сестре Варваре. Аллочка зовёт ту: мама Варвара. Ей нравится маленькая хатка Варвары, нравится спать на печи, сидеть на руках у Йосипа, рассматривать с ним грегорианский календарь. В городе пыльно, серо, тускло. Полупустые комнаты, высокие потолки. В деревне всё наполнено – цветом, запахом, звуком. И не тревожным, грохочущим – а живым, ставшим уже привычным. Пение птиц, перекличка петухов по утрам, бойкий голос мамы Варвары, монотонное чтение Йосипа, крики мальчишек, шум ветра в гаю, журчание воды в ручье, мычание коров.

Аллочка бегает за мамой Варварой по пятам. Они спускаются в яр к ручью. От него тянутся бревна с выдолбленными желобками, по которым течёт вода. Один конец бревна в ручье, у другого женщины стирают бельё. Варвара подходит к свободному бревну, развязывает узел, трёт рубашки в камешках. Алла смотрит, как делает мама Варвара, и повторяет за ней.

Потом они пойдут к Фоме и Домне, её дедушке и бабушке. Проведать. Подсобить, чем надо. Старики живут в центре села, «на горе», где сходятся две улицы-магалы, бок о бок с хатой – церковь, школа, сельсовет и даже магазин!

Когда мама Варвара занята, она отводит Аллочку к Павлу – в дом между полем и кладбищем. Аллочка и Мишка целыми днями играют на кладбище, срывают поспевшие вишни, наедаются досыта. А ещё лучше у дядьки Прокопа в Довжку – кругом поля, рядом лес. Аллочку оставляют с Франей и Любой, девочки отвлекаются, а она тайком уходит из хаты, сама гуляет по пшеничному полю с васильками, забредает в лес. Ох и ругает её потом Соломия! И девочки дуются. Герасим обнимает и гладит по голове, он бы тоже в лес сбежал, если б мог...

Приезжает Ирина – забирать дочь на осень в город. Аллочка её не узнаёт. Ирина плачет, а Варвара говорит:

– Мама Ирина!

У неё две мамы, думает Аллочка, мама Варвара и мама Ирина. Сразу вспоминает – поезд, гремящие составы, железные скобы. Снова дороги, она не хочет этих дорог! На босые ноги натягивают ботинки, ходить непривычно и неудобно, но деваться некуда. Мама Ирина крепко держит за руку и уводит от хаты мамы Варвары.

На сей раз их пускают в вагон. Там душно, пахнет луком, потом и тревогой. Лица людей смурные. Тоже не любят длинные дороги, догадывается Аллочка. Они устраиваются на мешке – собрали гостинцев маме Ирине в селе. Аллу смаривает сон, и ей снится железная птица, которая не умеет петь. Она щёлкает клювом, и Аллочка слышит лишь стук колёс. Ту-тух, ту-тух, ту-тух…

2.

Время идёт, Аллочка растёт. Она привыкает к дорогам и больше их не боится. Но страх уходит не сразу – его уводит с собой соседка, тётя Милена. Соседка высокая, большая, говорит доверительно – даже страх её слушается. Тётя Милена что-то спрашивает. Аллочка слов не понимает, но на всякий случай кивает. Соседка срезает прядь волос: не больше трёх волосков, туго сворачивает волоски в папиросную бумагу – они становятся похожи на толстую нить. И ловко заталкивает «нить» в щель дверного косяка. Аллочка присматривается – ничего не видать, будто волосков и не было! И через пять лет, и через десять она будет поглядывать на щели косяка в надежде увидеть белую бумажную прожилку, но так и не обнаружит её.

Алла заново привыкает к городу. Вместо полей чахлые клумбы, а вместо леса – дома. Но здесь мама Ирина и большой двор. Мама Ирина знает всех соседей, и все соседи знают их семью. Аллочку они называют Алла-пани, она сама так захотела. Вечером, когда наступает комендантский час и опасно находиться на улице, она оббегает палисадники и всем сообщает:

– Звёзды! Звёзды на небе!

Предупреждает людей: наступила ночь и пора прятаться по домам.

Из Одессы уходят румыны, приходят наши. Закрываются ларьки, открывается зоопарк. Мама Ирина всё чаще смотрит на портрет папы Сени, будто ждёт, что тот вот-вот заговорит. После большого перерыва к ним снова летят письма с фронта, мама читает их вслух. Аллочка пытается совместить слова и лицо на портрете, услышать голос папы. Не получается.

На другой стене висит портрет Тодосия. Последний треугольник от него пришел ещё в начале войны. Это письмо отдали Светлане, приёмной внучке Марьи Алексеевны. Светлана любит к ним заходить – будто расспросить про то, про это, а сама на Тодосия заглядывается. Треугольник письма она носит в кармане и частенько показывает Аллочке. Но там ничего не прочесть – буквы размыты дождём. А может, слезами. Она видела, как мамины слёзы смывают строчки папиных писем – выглядит похоже.

Они пьют чай на веранде у Марьи Алексеевны. Герман сидит у окна и корпит над книгами. Он умный, в институте учится. Марья Алексеевна вдруг поднимается и приглашает Аллочку в дом.

– Будем шить тебе костюм, Алла-пани, – говорит она.

Соседка снимает с неё мерку, аккуратно кроит белую с синей окантовкой простынь.

«Матроска!» – догадывается Аллочка и гордится своим ещё не пошитым нарядом.

К матроске Марья Алексеевна шьёт тряпичные тапочки на завязках – белые с синими лентами. Аллочку наряжают и ведут гулять на Дерибасовскую. Она держит Марью Алексеевну за руку, идёт прямо – Аллочке кажется, все смотрят на её матроску и думают: «Какая красивая девочка! И как нарядно одета!» Теперь она гуляет, точно взрослая! А взрослые не боятся ни громыхающих колёс, ни дорог, ни поездов. Да и с чего бояться – страх надежно спрятан в дверном косяке.

Нос Аллочки задран кверху. Она важно оглядывает прохожих, цветущие вишни и абрикосы, приставляет руку козырьком и смотрит на облака – вот по небу плывёт рукав, вот полосатый воротник, вот галстучек: облакам тоже нравятся матроски!

Ой! В пятку больно впивается камушек. Глядь на тапочки, а вместо них – стёртые обрывки ткани. Привязаны к ногам лентами и развеваются на ветру словно паруса.

Как жаль! Они почти дошли до фуникулёра на Приморском бульваре. Сейчас он не работает, но Аллочке нравится смотреть на вагончик и воображать, что когда-нибудь она в нём прокатится. А пока они садятся на скамейку и ждут Германа. У него с минуты на минуту закончатся занятия в институте.

Только подумали о Германе и – вот он! Идёт и смотрит непонятно куда: на акации бульвара, зелень на склонах, море, небо? Или сквозь улицы и кварталы листает страницы немецко-английского словаря, оставшегося на письменном столе в коммунальной квартире на Молдаванке, переводя в уме длинную фразу?

Герман видит Марью Алексеевну, Аллочку и переключается с далёких словарей на близких людей. Сразу оценивает плачевное состояние Аллочкиных тапочек и подхватывает её на руки. Они фланируют мимо Одесской лестницы – и она всё-таки успевает рассмотреть вагончик фуникулёра, делают круг через Воронцовский переулок и выходят на Дерибасовскую.

Аллочка сидит у Германа на руках и думает, что мир сверху видится не таким уж большим. Хорошо это или плохо? Она пока не знает. Когда дорастёт до головы Германа, тогда и решит. Хотя дорасти до головы Германа непросто: сколько же книг надо перечитать!

По двору она идёт сама – босая и гордая. Садится за столик на веранде Марьи Алексеевны и ждёт, когда мама вернётся с работы.

3.

Заканчивается война, к осени возвращается папа Сеня. Аллочка долго к нему привыкает, он совсем не похож на свой портрет! Но папа Сеня у неё единственный, другого нет!

Тодосий не возвращается, хоть и похоронки не получают. И Света к ним больше не приходит – её вместе с мачехой и отцом ссылают в лагерь. Взрослые часто шепчутся об этом, грустно качают головами. Герман остаётся с Марьей Алексеевной и Аграфеной Алексеевной один. Веранда и столик пустуют.

Матроску Аллочка носит долго. Её перешивают, дотачивают, подгоняют. В матроске она садится на свой первый велосипед – папин подарок! С корзинкой и красивым изогнутым рулём. На руле – кисточки. Аллочка исколесила на нём весь двор, это так весело!

В их квартиру на Молдованке постоянно приезжают из села. То дядько Данила, то брат Нюсик, то мамина крестница Соня. Аллочка спит на сундуке – кровати в доме заняты гостями. Первая послевоенная зима – холоднющая. В квартирах ещё остались печки-грубы, но их не топят. В печь ставят чугунные казанки – что-то куховарят и так отапливают комнату. Это толком не согревает. Тогда собирают все перины в доме, лучше не меньше десяти, укладывают вдоль стенки – и сверху, на десятой, уже можно в тепле выспаться.

После холодной зимы наступает голодное лето. Самое большое лакомство – картошка. Её привозит папа после смены на железной дороге. Если картошку не удаётся достать, едят оладьи из очисток.

Муку выдают по три килограмма в одни руки, мама стоит в очередях всю ночь. На рассвете мама будит Аллочку и ведёт на Костецкую к магазину, ставит в очередь – так они получат больше муки. Люди возмущаются – боятся, им не хватит, но всё-таки пропускают Ирину с дочерью.

В школе подружку Аллочки, Мирру, отчитывают:

– В чём причина вашего опоздания? – спрашивает учительница Екатерина Потаповна, поправляя очки.

– За хлебом стояла… – не поднимая головы, говорит Мирра.

Учительница снимает очки, трёт глаза.

– Садись…

Мама уезжает в село, папа – на смену, Аллочка с Соней остаются одни.

– Соня, я так хочу есть! – говорит Аллочка.

– Сейчас сделаем! – улыбается Соня.

Она тонко режет лук, поливает его маслом, ломает чёрный хлеб. Рот Аллочки наполняется слюной – вкуснятина! Они макают хлеб в масло, поддевают лук, смакуя каждый кусочек. Соня ест медленно, останавливая себя. Аллочка – нетерпеливо, будто боясь, что у неё отберут лакомство.

Сытые и довольные, они ложатся у окна на матрасе из водорослей.

– Соня, ты такая тёплая, такая мягкая! – говорит Аллочка. – Ты мне как сестра!

Соня смеётся и обнимает её. Аллочка ещё ни разу не видела Соню грустной – даже когда та рассказывала маме, как рассталась с глухим Андрейкой, не было в её голосе печали. Ему на пользу пойдёт, заключила Соня. Так и вышло. Расстроенный Андрейка с головой погрузился в учёбу, закончил консерваторию и, к всеобщему удивлению, играл потом в оркестре.

На следующее лето Аллочка приезжает в деревню с велосипедом. Несётся с пригорка – на скорости и по ухабам. Ветер свистит в ушах, и этот же ветер вырывает руль у неё из рук. Велосипед вдребезги, ноги – в синяки, Аллочка – в плач. Но голова цела. Больше Аллочка на него не садится.

– Коні краще, ніж велосипед![2] – смеётся брат Стёпа и подхватывает Аллу на подводу.

Стёпа работает ездовым в селе, он ловко управляется с повозкой, и они колесят по разбитым дорогам. Аллочке с ним интересно и уютно.

Годы идут – матроска, даже перешитая, становится тесной. Надо покупать новое платье. Аллочка хочет красное, нарядное – она так любит красивые вещи! Мама Ирина хмурится, считает про себя, сколько смен придётся отстоять, чтобы заработать на платье дочери, а Соня подшучивает:

– Съешь семь тарелок борща, пошьём тебе платье!

Ради красоты Аллочка готова на всё. Она сосредоточенно доедает пятую тарелку и тянется за шестой. Взрослые понимают – деваться некуда, и у Аллочки появляется платье с воланами, а матроска отправляется на нижнюю полку шкафа.

Аллочке двенадцать, она всё ещё спит на сундуке и читает по ночам «Красное и чёрное». Утром Нюсик жалуется на неё маме. Отбирает книгу. А потом сам читает Стендаля, когда никто не видит. Даёт ей с получки двадцать пять рублей. Нюсик всегда так: сначала ябедничает, потом жалеет.

На пороге Варвариной хатки пританцовывает сестра бабушки, Оляна – ей девяносто семь и она женит Нюсика, двоюродного внука. В сто семь Оляна ещё будет жать в поле. А умрёт лишь в сто семнадцать – наверное, к тому времени надоест танцевать на свадьбах.

Но Аллочка ни о чём таком не думает. Она смотрит на бабушку Оляну, на юркую маму Варвару, на суетливую маму Ирину, на уверенного в себе Нюсика, на смешливого Степу, на развесёлого папу Сеню, она смотрит на маленькую хатку и на тесный двор, в котором еле уместились праздничные столы, на плетень и шары жёлтых рудбекий, какие растут возле каждой хаты, и мир внутри неё раздваивается.

Она любит своих родных, она окружена ими как тёплой бабушкиной периной, но она другая. Аллочка хочет выбраться из этой перины, хочет носить красивые платья, говорить с образованными людьми, читать книги, обсуждать их. Она стесняется своей неграмотной мамы Ирины и острого языка мамы Варвары. И неудержимости папы, когда тот навеселе. Они не годятся для высшего общества. А она обязательно должна туда попасть. Чтобы её дети не затыкали уши болью, не голодали, не спали на сундуке, чтобы у них была новая одежда каждый сезон, и новая жизнь среди интеллигентных людей. Чтобы… Чтобы…

Возвращаясь в город, Аллочка понимает, что скучала по его широким мощёным улицам, по высоким потолкам их квартиры, по школьным подругам, их разговорам – они всё делают вместе: и ходят на море, и учат математику, и читают по ночам романы, и обедают у какой-то одной мамы. Хозяйским взглядом матери окидывают ораву девчонок и начинают считать котлеты:

– Это Лизочке, это Анечке, это Таллочке, это Аллочке, это Светочке, это Этеллочке… Это нам… – заглядывают в коридор, пересчитывают. – Нет, это Тамарочке и Миррочке.

Алла забывает про деревню, вбирает город в себя и никак не может наполниться им. Всё видится иначе – интереснее и живее. Она будет учиться, она поступит в ВУЗ, возможно, станет актрисой. И тогда… Аллочка представляет литературные вечера с аспирантами – такими, как Герман (он уже стал профессором и уехал в Москву!), они будут читать стихи и танцевать под пластинки Вертинского и Утёсова. Она представляет новый книжный стеллаж, который займёт нишу вместо старомодного буфета. Представляет просторное, залитое светом пространство квартиры – когда все родственники расселятся по своим одесским домам или вернутся в Студёную, и углы не будут завалены мешками с картошкой, сетками с луком, большими и малыми тюками с одеждой, калошами, тулупами и ватниками, когда наконец квартира (и внимание мамы!) будет принадлежать только её семье.

Скоро выпускной. Аллочка открывает шкаф – что же надеть? Она смотрит на свою потёртую форму, к ней можно пришить нарядные манжеты и воротничок. Но так хочется платье! А в косы вплести белую ленту! Волосы у Аллочки вьются, как у папы Сени, почему-то она стесняется этого. Пропитывает их сладкой водой или пивом и долго расчёсывает, чтобы выровнять.

Алла перебирает ношеные вещи – их не выбрасывают и не раздают. На глаза попадается перешитая сто раз матроска. Она смотрит на вылинявший голубой воротничок, на сбившуюся от времени полоску. Проводит пальцами по истончившейся ткани. Нет, она не хочет повторения. И прячет матроску в самый дальний угол, чтобы та не попадалась ни на глаза, ни в руки.

Она всё сделает по-другому, в который раз решает Алла, и закрывает дверь шкафа.

А за окном вечер и май. Скоро весна перерастёт в лето, а её детская жизнь – во взрослую. На кухне – возня, купают маленькую Наташу, новорожденную дочь Нюсика. Посредине стоит медный таз. На руках у брата барахтается кроха, не кричит – с задумчивым видом пускает пузыри. Вокруг сгрудились все домашние. Мама с папой, брат с женой, Соня. Франя с сыном – те заглянули на пару дней поторговать.

Аллочка подхватывает пелёнки и смотрит, как руки мамы поддерживают головку Наташи, опускают ребёнка в таз. Родня шутит, смеётся, младенец беззубо улыбается, и Аллочка вслед за ним. В этот миг она забывает про свои взрослые планы, про мешки картошки по углам и жёсткий сундук вместо постели, и думает лишь о том, что скоро закутает ребёнка в пеленки и прижмёт к груди.

4.

У меня короткая история, но долгая память. Среди людей жизнь быстротечна, даже у вещей. Хотя мои дальние заморские родственники – гобелены и бархат – помнят ещё давление рыцарских перчаток и касание фамильных шпаг. А я помню руки – нежные холёные, руки первой хозяйки. Я лежала в резном бельевом комоде, мои сгибы переложены лавандой и мятой. Это было достойное место для любой простыни, тем более, украшенной синей каймой и вышитыми вензелями. Но служба в том доме неожиданно прервалась. Где-то далеко за пределами комода мир стал трещать по швам. Поверьте, я хорошо знаю, каково это. Наслушалась мрачных историй от половых тряпок. Я слышала крики и взрывы – да такие, что мята с лавандой начинали мелко дрожать. Их волнение передавалось и мне. А потом хозяйка пропала – из приоткрытых ящиков мы жадно прислушивались к звукам улицы, которые становились всё громче. Однажды мы услышали разговор соседей, они обсуждали взорванный под Одессой поезд и упоминали имя нашей хозяйки. Тогда мы поняли – она не вернётся. Но вместо неё пришли другие люди. Они бесцеремонно хлопали дверьми, рвали на себя ящики, сбрасывали покрывала, переворачивали столы. Руки в перчатках пересчитали мне все рёбра и здорово помяли, но забирать не стали. В конце концов всё стихло, и я осталась одна в бесстыдно открытом ящике, опасно перегнувшись через край. В таком разобранном виде меня нашли мозолистые руки. Они свернули меня рулоном, чего отродясь никто себе не позволял, выбросили метёлки лаванды и мяты, сунули в не очень чистый полотняный мешок. Компания родственника не обрадовала, но деваться некуда. Я даже пыталась поговорить – пустая затея: мешок издавал нечленораздельные звуки, дышал на меня чесноком и перегаром.

Долго куда-то идём. Не защищённая стенами дома и ящиками комода, я глохну от громких звуков и ещё туже заворачиваюсь в рулон.

«Тёмная ночь, только пули свистят по степи, только ветер гудит в проводах…» – фальшивит мешок. Чудовищные манеры!

Мы скитаемся. Иногда меня достают из мешка, дают потрогать другим рукам: потным, грязным, тонким, с мозолями, с коростой, без одного пальца, маленьким, почти детским, огромным ручищам, старческим дрожащим. Я и не представляла, что мир настолько велик. Наконец меня касаются сухие твёрдые руки и забирают подальше от дурной компании мешка.

Кладут в ящик – не комод, не мебель, обычный сбитый из досок ящик, здесь много других вещей, прохудившихся и не раз штопанных, не чета моим шёлковым соседкам из прошлого, но я не ропщу. Это гораздо лучше, чем мешок и тряска за спиной.

Новую хозяйку зовут Марья Алексеевна. На душе у неё тяжело, но руки лёгкие – в них спорится любая работа. Когда Марья Алексеевна кроит, шьёт, когда чинит одежду соседям или вяжет скатерть, она забывает про дочь Ниночку, её такое удачное и такое несчастливое замужество. У Марьи Алексеевны никогда не будет своих внуков. Она с трудом принимает чужих детей, особенно Светлану, падчерицу дочери.

Марья Алексеевна достает меня из ящика и вдруг берёт ножницы! Окантовка бледнеет, я вот-вот упаду в обморок. Но хозяйка уже раскладывает ткань на столе и чертит контуры под линейку. Ножницы кроят новую форму, стежки закрепляют её границы. Не больно, только страшно. Быстро успокаиваюсь: сколько бы форма ни менялась, суть остаётся та же – белая ткань и голубая окантовка.

И я снова меняю хозяйку. А с ней и уклад жизни. Забываю про старый комод, про странствия в душном мешке и тесный ящик, теперь я могу видеть мир, а мир может видеть меня. Маленькая Аллочка гордится матроской – и мой воротник топорщится от важности. Мы гуляем по улицам, ходим в гости, мы чавкаем борщом, падаем, читаем книги, лепим из земли пасочки. Не знала, что жизнь может быть такой насыщенной.

Аллочка вырастает. А я расти не умею. Марья Алексеевна дотачивает подол, вставляет под мышки клинья, но это временно. Я уже не так красива, мои локти протёрлись, ткань прохудилась, Аллочке тесно и неудобно. В роковой день ей становится за меня стыдно.

Вот цена слишком яркой жизни! Теперь из меня ничего не сошьёшь – и носовой платок выйдет дырявым. Это понимает даже рукодельница Марья Алексеевна. Ещё месяц, другой – и Аллочке купят новое платье.

Так и случается. Меня отправляют в шкаф, с глаз долой. Лучше б я навсегда осталась простынёй!

Изнемогаю от одиночества и темноты. Нити обид во мне перекрещены с нитями страха. Последнее время Аллочка стеснялась моего общества – не понимаю, чем заслужила такое отношение. Ведь по сути я та же ткань с голубой каёмкой!

Приходит день – и я деградирую до тряпки. Мной елозят по дощатому полу, я изранена занозами. Безнадежно портится цвет лица и характер. Моя компания теперь – пенсионерка-швабра и громыхающее без дела ведро. И никуда не деться, даже после уборки я высыхаю рядом, растянувшись дряхлыми лоскутами. О такой ли старости мечтала…

Унижению, оказывается, нет предела. Когда во мне остаётся больше дыр, чем ткани, хозяйская рука горячо любимой Аллочки швыряет меня в мусор. Задыхаюсь в обрезках и помоях – от стыда, от несправедливости. Ведь я ещё жива! Пожалуйста, не делайте этого!

Меня не слышат. Ведро поднимают, хлопает дверь, шаркают по ступенькам шаги. Крики детей, гудки машин. Улица. Ведро переворачивают, и я лечу вниз головой. Вонь. Тяжесть. Темнота.

Прихожу в себя от укола иглы. Вспоминаю Марью Алексеевну. Нет, не она. Соседка давно умерла. Меня держит в руках другая старуха. Она не открывает рта, но я слышу песню – о перепёлочке. Звонкий девичий голосок. Старуха расстелила меня на коленях и сшивает то, что, казалось, сшить уже невозможно. За иголкой вьётся новая нить, наращивая новую ткань, затягиваются прорехи, исчезают швы. Старуха мастерит, привалившись прямо к мусорному баку. Луна протягивает к ней дорожку, и мне чудится, что в её игле вместо нити мелькает мягкий лунный свет. Я грежу? Наверное, рай для вещей выглядит именно так.

На рассвете старуха отрывает нитку, разглаживает мои складки. Невероятно! Я снова молода и красива! Всё-таки рай? Нет. Мусор воняет слишком явственно. Собаки лают слишком громко. И дворник матерится, как настоящий.

– Пойдём со мной, – зовёт старуха и рассказывает, что надо сделать.

5.

Со временем я привыкаю к темноте и начинаю различать голоса. Это говорят забытые вещи, мои невольные соседи. Всех нас в своё время достали из мешка и передали в руки Ирине. И все мы ждём своего часа. Стонет от старой контузии бурка в соседнем углу шкафа. Повторяет один и тот же стих припрятанный под кроватью блокнот. Сокрушается о тяжёлой доле соломенный дидух и всё пытается кого-то образумить. Когда-то любимые и важные, а теперь забытые хозяевами, они говорят о разном, но будто обо мне. Громче всех стрекочет пистолет. Неприятный у него голос, резкий, тревожный. Сквозь очереди я различаю слова. И содрогаюсь всем своим нутром.

Вещи не спят, лишь погружаются в небытие. Когда нахожусь по ту сторону шкафа и этой жизни, вижу дуло пистолета. Оно то приближается, то отдаляется, но это не имеет значения – дуло направлено на меня. А значит – когда-нибудь прозвучит выстрел.

[1] Па-па! Это твой па-па (укр.).

[2] Лошади лучше, чем велосипед! (укр.)

ГЛАВА 11. МАРГАРИТА, ДОЧЬ ВЛАДИМИРА И АЛЛЫ, ВНУЧКА СИЛЬВЕСТРА И ИРИНЫ, ПРАВНУЧКА ФОМЫ И ДОМНЫ

1.

Я отложила очередную фотографию. Всё не то. А пересмотрен почти весь сундук. Вчетвером мы добрались до самого его дна, обклеенного цветастыми обоями. Но что именно мы искали? Фото ложились неровными стопками, падали веером, выскальзывали из рук, я вроде бы на них смотрела, но ничего не видела.

Остался один альбом – плотный, коричневый – на обложке наклеен вырезанный из открытки цветок, страницы переложены бумагой. Совсем недавно я его уже открывала. Свадьбы, застолья, серьёзные лица. Именно здесь я нашла фото, где все улыбались. Одно-единственное. Захотелось снова взглянуть на него.

Пролистнула несколько страниц – вот оно! Странно… Правая сторона фотографии была надорвана – раньше я не заметила этого. Бумага порвалась от старости? Или кто-то очень не хотел попасть в историю?

Присмотрелась к неровным краям. Обрыв полностью скрыл какую-то женщину. Видна была лишь рука, которую женщина положила на плечо бабушки. Мозолистая старческая рука. Да профиль – незнакомка шептала что-то бабуле на ухо. Последнее время я дала себе слово не удивляться. Но всё-таки удивилась. Откуда на этом весёлом застолье взяться Федоре? Она никогда дальше порога не проходила. Стоп! А кто это за спиной у деда? Между ним и Стёпой на заднем плане маячили знакомые вихры и серьёзные, взрослые глаза. Илья…

Сколько лет этой фотографии? Минимум пятьдесят. Но Федора всё та же старуха. А Илья всё тот же подросток. По спине пробежал озноб. С кем тогда я целовалась на крыше?

Тишина вором затаилась в доме. Постепенно семья вернулась к домашним делам – бабушка возилась на кухне, переговариваясь с Франей. Соня поливала палисадник. Белка разлеглась иссиня-чёрной шкуркой поверх фото и старательно вылизывала лапу. Всё как всегда. Но душное ожидание плохих вестей ни с чем не спутаешь.

Я продолжила листать альбом. Тёмный платок Федоры и соломенные волосы Ильи мелькали на всех старых фото. Парочка не смотрела в камеру. Фигуры немного размыты. Будто шли по своим делам, а затвор фотоаппарата случайно щёлкнул, когда они оказались в кадре.

«Как могла не увидеть этого раньше?!» – ругала себя, влетая на кухню.

– Кто эти Федора и Илья? Где они? – я потрясла фотографией перед носом домашних.

Бабуля взяла в руки фото, нахмурилась. Передала Фране, Соне.

– Федора приходила ещё к маме Домне, Квитка. Твоей прабабке. Только вещей не носила. А откуда Илья взялся – не знаем, – бабушка вернула фото. – Первый раз бачу[1] их на фотокарточках.

– Но если она увидела, – Соня кивнула на меня, – может, у неё получится?

Бабушка передёрнула плечами.

– Ні![2]

– Что получится? – переспросила я.

– Ирина, ми самі не впораємося[3]! – Франя положила руки на плечи бабушке, будто успокаивая.

– А она впорається? – бабушка сняла платок, вытерла вспотевший лоб.

– Она – твоя внучка, Ирина, – отрезала Соня.

Бабушка нехотя кивнула. Снова повязала платок.

– Мы испробовали всё, Квитка, – начала Соня, – даже то, на что Ирина раньше не соглашалась. Кондратьевна ей когда-то рассказывала: если вещь долго не удаётся пристроить, её можно отдать дереву. Оно должно быть особенным. Вчера весь город исходили. Не нашли…

– И что мне делать?

– Если увидела Федору на фото, наверняка и дерево тебе покажется... Постарайся отдать матроску.

2.

Беспокойная ночь не принесла отдыха. Будили телефонные звонки, я вскакивала, выбегала в коридор, хватала трубку. Но на том конце было так же глухо, как в спящей квартире. В окна, неуклюже переваливаясь, пробиралась жара, воздух лип к телу вместе с ночной рубашкой. Я сидела на стуле с трубкой в руке, потом шла спать, потом снова вскакивала. Так повторилось раза четыре – на стук двери дремавшая под стулом Белка выгибала спину, сонно потягивалась и принималась тереться о ноги. Никогда эта полудикая кошка не позволяла себе такой нежности. Наверное, я слишком жалко выглядела.

В пять утра решила, что ложиться нет смысла. Разогнав неопределённость ночи, рассвет вошёл в свои права. Над крышами гаражей завис медяк солнца. В середине медяка должна быть дырочка, а через неё продета тесёмка: амулет непостижимого и огромного существа. Я вспомнила мандалы для привлечения друзей, оставшиеся на стене в родительской квартире. «Это не выход, – сказала незнакомцу с солнцем-медяком на шее. – Просто кому-нибудь помоги. Например, мне. И я кому-то помогу. И тот кому-то поможет. Так и найдутся друзья». Солнце слегка дрогнуло, над крышами поплыло марево. Словно далёкий собеседник чуть наклонил голову в знак согласия.

Птицы щебетали на все голоса, Белка подпирала мой бок и облизывалась. Я цепенела от мысли, что до сих пор не знаю, что делать. Конечно, я сразу вспомнила двор на Пироговской и его дуб, увешанный тряпьём. Но как понять наверняка: это именно то, нужное дерево?

Спросить у кошки? Я глянула на Белку, та тихо мяукнула, шершавый язык мазнул по локтю.

Домашние волновались не меньше моего. Ба крутилась рядом, пытаясь чем-то накормить. Соня и Франя молча наблюдали, вздыхали. И все рвались идти со мной. Еле уговорила их остаться.

Кусок не лез в горло: дожевала безвкусный бутерброд и, быстро собравшись, вышла на улицу.

В рюкзак положила мамину матроску, дедову медаль и теперь уже своего дидуха. Всё наследие. Или наследство? Если не считать пистолета, конечно. Бойтесь, парни, невеста с завидным приданым уже вышла на тропу… Нет, не войны. Достаточно войн. Пусть будет тропа мира.

Первым на тропе мира встретился дядя Толя. Он сидел на скамейке у парадного и сортировал деревяшки с картонками – раскладывал их по разным кучкам, потом объединял, потом снова раскладывал. Рядом, накренившись одним боком, стояла тележка. Сегодня больше чем обычно она напоминала хромоногую клячу.

Я пристроилась на скамейке и стала наблюдать за манипуляциями соседа.

– Вещь, она заботу любит, Маргошечка! – сказал дядя Толя, обматывая картон верёвкой. – Хочет, чтобы о ней помнили! Вот смотри, – и он развернул очередную картонку. – Это упаковка от телевизора «Электрон». Долгое время в ней держали закрутки, видишь, липкие круги от банок на дне? Потом разводили птенцов, – он сковырнул ногтём бело-зелёный налёт с налипшим пухом. – Теперь выбросили. А у неё какая жизнь – от чуда техники к сельскому хозяйству! Не все люди такую проживут. Ей бы рассказать, но никто ж не слышит.

– А эту историю услышите? – повинуясь порыву любопытства, я вытащила из рюкзака медаль.

Дядя Толя бережно взял её в руки, достал из кармана ветошь, протёр. Широко улыбнулся.

– Мне и слышать не надо. Я знаю. Нам было лет по пять, когда Алка вынесла отцовские медали во двор. Дети растащили их вмиг, а я не взял, постеснялся. Так хотел её, Маргошка, ты не представляешь!

Сосед не выпускал медаль из рук – и чем больше её крутил, тем ярче она сверкала. Четко проступила надпись: «За отвагу», три самолёта и стволы танковой башни.

– Это вам, – я зажала медаль в его руке. – Вы найдёте, что ей сказать.

Дядя Толя часто заморгал и той ветошью, что оттирал медаль, промокнул глаза.

– Маргошечка ты моя! – неожиданно обнял меня, обдав ароматом хозяйственного мыла и нафталина.

Хоть кого-то мои похождения сделали счастливым! Это придало смелости. И я решилась.

– Дядя Толя, а где принимают старые вещи? Ну, совсем старые. Должен же у нас быть такой пункт…

Сосед перестал улыбаться и надолго замолчал. Аккуратно опустил медаль в карман. Потёр лоб, потом затылок, потом нос. И наконец взглянул на меня.

– Марго, Марго… У королев свои причуды… Ты осторожней, я навидался всякого, пока с вещами шастал. А как не шастать, не мог, тянуло меня туда. Есть один двор на Пироговской – идёт насквозь от проспекта к Французскому бульвару. Найди старое отделение почты… Но только осторожней!

Еле дождавшись, пока дядя Толя закончит речь, я наскоро попрощалась и побежала к воротам.

– Сразу поймешь, – кричал вдогонку сосед, – это возле дуба! Вандалы, ей-богу, такие ботинки на дерево забрасывать! И не жаль им шнурков!

3.

Первым делом ноги понесли меня на Болгарскую. Усилием воли остановила себя. Разберусь сама. Нечего вмешивать ребят ещё и в это.

Покрутилась возле зоопарка. Представила, как задыхаюсь в трамвае, зажатая мокрыми телесами пляжников, и пошла пешком. Прямиком через Новощепной ряд – хоть ничего нового в том ряду сейчас не было. Напротив. Извитый переулок между Привозом и нынешним парком Ильича и зоопарком, был немыслимой клоакой, притягивающей к себе самых вонючих бомжей, самых синих пьяниц, самые протухшие объедки, самых шелудивых псов и самые ржавые трубы, гайки, кастрюли, сковородки и примусы, разложенные на самых грязных тряпках стихийно образовавшейся барахолки. Ба говорила, что в её время город заканчивался Привозом, здесь было старое кладбище. Советская власть сравняла его с землёй, разграбив могилы, превратив в парк для увеселений. И мне чудилось, что лишённые пристанища мертвецы пробились в Новощепной ряд и тянут, тянут к себе всех зазевавшихся прохожих.

Вспомнила, что по этой улице ходил в училище дядя Тодосий. Что ж, я ненамеренно повторяю семейные дороги. Существовали тысячи способов добраться до Пироговской, но я свернула сюда, хоть и не любила Новощепной ряд. Так, наверное, действуют вещи, которые прошли через мои руки. И если они окружают человека всю жизнь – как мою бабушку или дядю Толю, – каков шанс вырваться из замкнутого круга чужих судеб?..

Двор – огромный, со множеством закоулков, флигелей неправильной формы, обходных и чёрных ходов – был на удивление тих. Я плутала по его лабиринту, всё время возвращаясь к зелёной железной двери парадного. Тянула шею, крутила головой, но дуб разглядеть не удалось. А дерево ведь высокое – мы с Ильёй его сразу заметили. Наверное, потому, что Илья был рядом. Вещи не всем показываются. Маузер мы до сих пор не нашли, но Кондратьевна его моментально выхватила с полки.

Я ускорила шаг, побежала. Зелёная железная дверь сменилась рыжей деревянной. Ступеньки, ведущие наверх в парадное, теперь спускались в подвал. Окна потеряли решётки и выплюнули занавеску. Штукатурка опала, открывая кладку камня. Флигель оставался тем же, но пространство вокруг менялось! Я вспомнила перила на базе моряков. Дверь – которая давно рассохлась. Неожиданное появление Федоры.

Остановилась, перевела дух. Оглянулась, прислушалась – ни писка мошкары, ни шелеста листвы, ни гудков машин, ни души. Это в проходном-то дворе, который связывал четыре квартала! Накатил страх. Заглянуть бы за флигель – но боязно. Представлялось, что там поле, в котором Соломия подобрала роковой сноп. Или другое поле – сражения, Тодос уже выбрался из окопа, ищет раненых. Или размытая грязь дороги – надсмотрщики ведут стройбат, падает бабушкин брат Коля, его поднимают пинками. Нахлынула привычная обида за семью. Руки чесались поквитаться! Но с кем?

Наконец решилась и повернула за угол.

Словно прошла сквозь невидимую мембрану. Мир снова загомонил на все голоса, и я увидела дуб. Старые вещи по-прежнему гроздьями висели в листве. Дерево росло посреди двора, раскинув ветви почти на всё, не занятое домами, пространство.

Угловой дом я тоже узнала: сталинка, её фасад смотрел на оживлённый проспект Шевченко, а задник дома – во двор. Построенный ещё из ракушняка, с широкими окнами и просторными парадными, дом выглядел серьёзно и основательно. А будто наспех прилепленная к нему сторожка – нет. Старая кладка местами прохудилась, местами осыпалась штукатурка, ржавый настил, отдаленно похожий на шифер, угрожающе свисал с крыши. Рядом валялся обломок водосточной трубы, минимум моей ровесницы. И стены, и настил, и даже труба были покрыты узловатыми шишками, похожими на клубни древесных корней. На крышу нанесло земли, и там прорастали тонконогие деревца. Окна забиты фанерой, дверь осела на петлях, и на крыльце был чётко очерчен в пыли полукруг. Значит, её недавно открывали!

Сбоку на стене криво висел ржавый почтовый ящик. Я сняла рюкзак, прижала к груди. Потянула молнию, тут же отдёрнула руку. Дядя Толя предупреждал – осторожней.

Но войти всё-таки надо. Я потянула на себя дверь. Та не сдвинулась ни на йоту. А ведь только что её кто-то открывал! Подкралась к забитым окнам, прислушалась – глухо.

Обошла сомнительное почтовое отделение со всех сторон. Вернулась к дубу и принялась разглядывать грозди вещей. Отдать вещь дереву – что это значит? Я пробовала забросить матроску на ближайшую ветку. Она раз за разом соскальзывала вниз. Всё не так просто. Опёршись спиной о дуб, я стала ждать. Ничего не происходило, меня начало клонить в сон. Очнулась от громкого скрипа двери. Протёрла глаза, огляделась – никого.

Но дверь! Дверь осталась открыта!

Отлепившись от дуба, подбежала к двери и шагнула внутрь. Ожидая попасть в затхлую тёмную комнатушку, зажмурилась от яркого света. Меня сразу окутал запах чернил и сургуча. И я распахнула глаза, с удивлением рассматривая прилавок со стеклянной перегородкой и окошками – они тянулись вправо и терялись в бесконечном коридоре. С потолка свешивались старинные тяжёлые люстры, вдоль свободных стен стояли наклонные столики с чернильницами и перьями. Мраморные полы приятно холодили ноги. Я огляделась в поисках людей, и снова – никого. Только повсюду лежали письма – на прилавках, на столиках, на полу. Сложенные треугольники с расплывшимися чернилами. Подобрала один, но так и не смогла ничего прочитать.

Покрутившись на месте, медленно пошла вдоль уходящего за горизонт прилавка, стараясь не наступать на письма. Окон здесь не было, и оттого помещение походило на тоннель. Невольно крепче прижала к себе рюкзак. Да, мамину матроску надо отдать. Но почему мне страшно, что выпустив из рук какую-то тряпку, разорву навсегда важную связь? Откуда в этих вещах такая сила?

Я шла и шла, а конца и края туннелю не было видно. Бегущая в никуда полоска огоньков – дальних ламп, лента надраенного пола, местами припорошенного письмами, хребет прилавка.

Оглянулась. Лучше бы этого не делала. Прилавок, огоньки и пол всё так же убегали в бесконечность. Только в другую сторону. Если она, конечно, у бесконечности есть. Входа не было и в помине. И выхода тоже.

Я стала метаться по коридору, сорвалась на бег. Ничего не изменилось. Выбившись из сил, тяжело дыша, опустилась на пол, в белый ворох писем.

Пытаясь унять дрожь в коленках и мировоззрении, ухватилась за последнюю мысль, которую не успела додумать. Откуда в этих вещах такая сила? От нас! Мы и есть самое сильное в них! Наши чувства, мысли. Когда нет возможности отдать ту же заботу близкому человеку. Когда нет смелости признаться в чувствах и промахах, согласиться с ними.

Вот я не отпускаю мамину матроску. Потому что о ней я могу позаботиться. Могу достать её из рюкзака, могу смотреть на неё, сколько влезет. Её я могу обнять и защитить. А маму – нет. В этой матроске вся моя сила и моя беспомощность. Как когда-то в ней осел мамин стыд. Но матроска не заменит мне мать. И будучи надежно спрятана, не избавит от бедности. Как бурка не могла вернуть деда бабушке. Или заставить деда забыть войну. Как блокнот Тодосия не расскажет нам о Тодосе, его заполнит своей жизнью кто-то другой.

Почему мы придумываем столько неправды? Почему нам так страшно просто жить?

Я вздрогнула, почувствовав на плече чью-то руку. Обернулась.

Илья присел рядом.

– Привет, Квитка! – Он сделал вид, что всё нормально: сам никуда не пропадал, и мы не сидим в почтовом отделении без входа и выхода.

– Кто ты?

– Неважно, – отмахнулся Илья. – Извини, я должен был предупредить, что уйду. Но нельзя… Федора… – он воровато оглянулся по сторонам. – Мало времени…

– А ты повзрослел.

Высокий юноша. Утонченное лицо. Взгляд… Так смотрят на мир старики. А вот копна волос та же. Хоть какое-то постоянство.

– Родители попали в шторм. Эти вещи действительно стали сильнее нас. Как отдать матроску? Даже на дерево не смогла её забросить…

Илья сник.

– Я хотел помочь! Ждал тебя здесь – каждый день, каждый час. Пытался уговорить Федору. Можешь не верить. Но матроску так не вернуть! Это дерево… оно забирает не вещи. Не только вещи, людей…

Вдруг вспомнились слова папы – вещи забрасывают в память о погибшем человеке.

– Моя жизнь? Такая цена, да?

Внутри всё похолодело.

– Отчасти, да.

– Я… в общем… согласна, – сказала так тихо, что едва расслышала свой голос.

– Я не согласен! – рявкнул Илья.

Он подскочил и принялся прохаживаться.

– Знаешь что… Давай, снимай вьетнамки!

Я уставилась на свои ноги.

– Зачем?

Илья не ответил. Опустился на колено и, бережно прикасаясь к лодыжкам, стянул шлёпанцы. Тёплые руки. Надёжность. Понимание. Не надо ничего доказывать и рассказывать. Я вспомнила вкус его поцелуя.

– Видела тебя на всех старых фото. И бабу Федору.

Он виновато глянул на меня.

– Я помогу, обещаю! Только верь!

– Кто ты?

– Правда, хочешь это знать?

Я кивнула.

– Ну хорошо, – он подошёл совсем близко, взял моё лицо в свои руки, наклонился.

Сейчас поцелует, подумала я. Но Илья замер, менялся лишь его взгляд. Он будто что-то искал, о чём-то просил меня. Светло-серое заволокло грозовыми тучами. А потом я услышала раскаты грома, выстрел. Запахло озоном и порохом.

Я обняла Илью – судорожно, крепко, как не обнимала никого раньше. Будто могла удержать на краю того разлома, куда он готов был вот-вот свалиться. Живой, настоящий, с гулким сердцем.

– Ах ты ж, поганец!

За спиной Ильи выросла баба Федора.

Удар. Хлопок. Меня закружило и больно приложило головой обо что-то твёрдое.

Очнулась я от скрипа двери. Первое, что осознала: мои руки намертво вцепились в рюкзак, который прижимала к груди. Огляделась – я лежала на груде переложенного тряпками картона. Воняло мышами и мочой.

Мраморные полы, нарядные люстры, бесконечный тоннель почтового отделения, треугольники писем, Илья – всё галлюцинации?

Поднявшись, я оцарапала голую пятку о торчавший из доски гвоздь. Всё-таки вьетнамки кто-то с меня снял. Осторожно пробралась к выходу, осмотрела дверь, стены. Всё на месте. Только ржавый почтовый ящик куда-то делся.

Дуб со старыми вещами нашла не сразу. Он вроде был рядом c «почтовым отделением», но бродила по двору я долго. Пыталась разглядеть в густой листве свои шлёпанцы. Так и не разглядела.

Проковыляла босиком к воротам и наконец позволила себе отпустить рюкзак. Матроска не хотела от меня уходить. Нет, я всё ещё не хотела её отпускать.

4.

Домой заглядывать не стала – обрадовать своих было нечем. Сразу поплелась к Виталику. Чуда не случилось, место для матроски я не нашла. Но, слава богу, есть друзья. И, слава богу, у друзей есть… Фантазия – закончила я по-своему известную фразу.

У меня – друзья! Невероятно!

Ноги с непривычки саднило, шла медленно. А ведь неслучайно Илья забрал именно вьетнамки – это матроска колобродит. В день, когда мама её первый раз надела, стёрлись тряпичные тапки, и ребёнок гулял по городу босиком.

Виталика я увидела с опозданием. Он стоял за спиной у Владимира Львовича и отчаянно жестикулировал. Его руки ясно говорили: беги подальше, пока не началось. Владимир Львович был хмур и зол. Во рту отсутствовала привычная сигарета, а в руках присутствовал ремень. Процесс воспитания набирал обороты. Я сразу догадалась, что довело родителя до такого накала.

Проигнорировав участившееся рукомашество Виталика, под тяжёлым взглядом Владимира Львовича, я подошла к галерее и принялась подниматься.

Отец Виталика втолкнул нас в квартирку – сообразил, кто кому сообщник, – схватил со стола маузер (надо сказать, Кондратьевна держала пистолет куда профессиональнее) и срывающимся на петухи голосом задал ожидаемый вопрос:

– Это что такое, я спрашиваю?!

– Муляж, – буркнул раскрасневшийся Виталик и спрятал руки за спину. Я успела рассмотреть красные полосы от пряжки ремня.

Никогда не видела своего друга таким сконфуженным. За что его папа так? Виталик раньше об этом не говорил. А разве я спрашивала?

– Муляж-шмуляж! Ври, да не завирайся! Кто тебе его дал?

Внимание папы моментально переметнулось на меня. Морщины на лбу стали глубже, нос, поддерживающий очки, больше, а взгляд колючее. Со стороны я уловила едва слышный вздох облегчения. Ничего, перетерплю – и морщины, и нос, и взгляд.

– Я… я попросила это сделать. Понимаете… у нас есть семейная реликвия – трофейный пистолет. И я… я его… в общем, потеряла. Своим боялась сказать. А Виталик вызвался помочь. И сделал муляж.

На этих словах Владимир Львович перевёл оценивающий взгляд на сына, потом на меня и снова на Виталика. Будто прикидывал, как бы поровну поделить наказание за такой чудовищный проступок. Чтобы никто не ушёл обиженным. Понимая полный провал затеи, я упрямо стояла на своём:

– Он вообще у вас очень талантливый!

– Значит, тут ещё и обман замешан! – Не расправляя морщин, отец Виталика потряс маузером у моего носа.

У взрослых удивительная способность вмешиваться в самый неподходящий момент. Что же теперь делать?

– А свою обувь ты тоже потеряла? – как бы между прочим заметил Владимир Львович, опуская пистолет.

Я молчала, чтобы не усугублять. Похоже, мои рассказы не действовали на Владимира Львовича.

– Дети, – голос отца Виталика немного смягчился, однако ремень из руки он не выпустил. – Попали в переделку, так и скажите. Что ж я, зверь какой? Может, вас шпана местная шантажирует? Бандиты? Куда вы ввязались, а? Только не врите!

Я посмотрела на Виталика. Тот стоял, не поднимая глаз. Лишь щёки пылали. Правду он точно говорить не собирался. А я? Вот скажу сейчас: «Владимир Львович, тут такое дело – вещи из прошлого вредят нашей семье, и если не найдём пистолет дяди Павла, который лет десять уже никто не видел, и не подарим кому-то мамину новую матроску, хотя она уже очень старая, то нам придётся туго». А папа Виталика ответит: «С таким подходом к жизни вам в любом случае придётся туго». И не поспоришь.

Владимир Львович ждал. Он нависал над нами, как строительный кран с опасным грузом. Надо на что-то решаться. С моего языка уже готова была сорваться полуправда, настоянная на чистой лжи…

– Можно? – за дверью раздался голос Таньки.

Не дожидаясь ответа, она проскользнула в квартиру. В руках Таня держала кофемолку – провод тянулся по полу, словно гигантский мышиный хвост.

– Вот, сломалась. Хотела попросить Виталика починить, – и Танька одарила Владимира Львовича своей самой обворожительной улыбкой, ещё ни одного учителя мужского пола она не оставила равнодушным.

Отец Виталика удивлённо поднял бровь, но не сдался.

– Виталик занят, приходи позже!

Таня продолжала улыбаться и не думала уходить. За её спиной выросли Кира и Яна.

– Маме сегодня на день рождения идти, платье нечем погладить, – Кира протянула утюг. – Виталька, сделаешь?

Яна, волнуясь, коснулась клипсы:

– Пожалуйста!

Виталик распрямился и наконец поднял глаза.

– Здравствуйте, Владимир Львович! – Люся с несвойственной ей решимостью переступила порог. – А что это у вас происходит? – Она открыла рот и озадаченно уставилась на отца Виталика.

Под мышкой Люся зажимала радиотелефон.

И тут Владимир Львович растерялся. Он посмотрел на свою руку с ремнём и, словно не понимая, откуда он вообще взялся, поспешно спрятал руку за спину.

– Петровна, гляди, открыто! Приходи, кто хочет, бери, что хочешь! – вслед за писклявым голосом в квартиру втиснулись соседки – те, что недавно нас засекли на крыше.

Петровна мотнула красными кудряшками и грюкнула на стол мясорубку. Жалобно позвякивая, из неё покатились на пол гайки и винтики.

– Слышь, Львович, пускай твой кулибин глянет, – затараторила писклявая, – у нас одна на двоих, мы котлеты жарить – тык, мык, а она не працюет!

Владимир Львович неуверенно кивнул и развернулся к сыну:

– Починишь? Сам?

Виталик пожал плечами.

– Да не вопрос, что тут вообще делать.

Он подошёл к столу, ловко разобрал мясорубку, вытащил из кармана какие-то инструменты и принялся колдовать. В окружении девушек и поломанных приборов Виталик воспрял духом, всё-таки – привычная обстановка.

Отец внимательно за ним наблюдал – сперва явно желая найти подвох. Но постепенно втянулся в процесс, и вот они уже азартно спорили с Виталиком о какой-то детали.

Всеми забытый муляж маузера лежал на диване: незаметно подхватив его, я вышла на галерею. За мной прошмыгнула Таня.

– Спасибо тебе!

Я знала – именно она привела всех спасать Виталика.

Танька смущённо улыбнулась.

– Да ладно. Мы как увидели, что Владимир Львович пошёл вразнос, сразу побежали по домам, что там у кого нашлось, притащили.

– Почему вы мне помогаете?

– Честно? – посерьёзнела Таня.

– Да, честно. Хочу знать.

– Ну, сначала из-за Виталика.

Так и думала. Я проглотила тугой ком.

– Мы ж тебя не знали. Ты закрыта на тысячу замков. И этот твой взгляд. Осуждающий...

– Это не так!

– Да, в курсе уже! Всё хорошо, Квитка! – Таня снова улыбнулась, пытаясь меня подбодрить.

Я промолчала. Ибо была совершенно не уверена в этом.

– Похож, да? – Таня сменила тему, кивая на маузер.

– Как настоящий, – отозвалась я.

Муляж и правда было не отличить от пистолета, который так уверенно держала Милена Кондратьевна.

5.

Мы шли на тайную операцию. Кира одолжила мне сандалии, а Яна – очки. Сандалии были салатовыми, а очки – с ярко-розовой оправой. Не заметить меня было невозможно, но долго смотреть всё равно не смогут – глаза заболят. Рядом шагал обновлённый и приободренный Виталик. Папа наконец признал: сын способен сделать что-то толковое! И успокоился. Оксана вовремя принесла шоколадные вафли, я заварила чай, и пока родитель не опомнился и снова не начал допытываться про пистолет, мы накрыли стол, усадили за него Владимира Львовича и общительных соседок, а сами улизнули.

– Мы на море, – сказала Таня.

– Бабушке надо помочь, – начала Люся.

– В сарае кое-что найти, – заявила Оксана.

– Сыр в магазин привезли, в очереди постоим, – затараторила Яна.

К счастью, соседки галдели громче нас, и Владимир Львович не смог сравнить легенды.

Я летела на крыльях – ребята меня поддержали! Если б только повод не был таким грустным – родители…

Начать решили с музея. Но по дороге выяснилось, что Люся так и не поговорила с дядей.

– Может, это и хорошо, – заключил Виталик, – а то бы вышло, как у меня с батей.

Идти договорились втроём: Виталик, Люся и я. В фойе было прохладно и благостно, из-за высокой стойки выглядывали очки билетёрши.

– Три взрослых, – важно сказал Виталик и высыпал копейки прямо перед носом билетёрши.

Та хмыкнула, смела мелочь и выдала три взрослых – как просили. Виталик спрятал билеты в карман, и мы принялись подниматься по лестнице.

– Это, между прочим, дворец Александра Абазы, строил архитектор Луи Оттон, – нашёптывала Люся учительским тоном, – лестница из каррарского мрамора. Здесь картины Микеланджело, Граначчи, Миньяра, Халса…

– А также Эдельфельта, Сустерманса, Маньяска и Иоганна Баптиста Лампи Старшего, – подхватил Виталик. – Думаешь, самая умная, Люська? Лучше скажи, в каком зале твой дядя.

Люся передёрнула плечами. Она была близка к тому, чтобы смертельно обидеться и замереть, глядя вдаль.

– Как его зовут? – я постаралась сменить тему разговора.

– Сергей Николаевич, – буркнула Люся, – сегодня дежурит в бальном зале.

К нам быстрым шагом направились сразу три сотрудницы музея – бальный зал громко и уверенно заскрипел паркетом. Женщины надорвали билеты и указали направление осмотра экспозиции.

Между роялем и мраморным камином с китайскими вазами, под позолоченной лепкой потолка, в потоке света, льющемся сквозь гигантские окна, стоял скромный столик производства Одесской мебельной фабрики. Рядом покачивался на и так расшатанном стуле мужчина, не выпуская из рук книгу. Его седоватые волосы были забраны в хвост, а лицо непрерывно двигалось, будто мужчина пытался мимикой озвучить прочитанное.

Люся ускорила шаг.

– Дядя Сережа, мы к вам!

Сергей Николаевич ничем не выдал, что расслышал Люсю, но его лицо прекратило движение. Он поднял на нас глаза – умные, ясные. У меня появилась надежда.

– А, племяшка, привет! Организовать вам экскурсию? Так это я быстро, – он положил книгу раскрытыми страницами на стол, с обложки смотрели строгие люди, перечёркнутые надписью «Murder on the Orient Express»[4].

– Нет, мы пришли по другому поводу, – заявила Люся и замолчала.

Пауза затягивалась. Сергей Николаевич заинтересовался – его лицо снова начало двигаться: подпрыгнули брови, дрогнули крылья носа, губы расплылись в вопросительной улыбке.

– Мы кое-что нашли и хотим оставить в дар музею, – выступил вперёд Виталик. – Очень ценная вещь. Дома держать не хочется…

И снова пауза. Виталик растерялся! Событие века!

Сергей Николаевич ждал, но посматривал в сторону книги. Наверное, не терпелось вернуться к чтению.

Я рванула змейку рюкзака и, путаясь в лямках, вытащила маузер, опустила на стол.

– Это трофейный, дядя после Финской войны привёз.

Сергей Николаевич приосанился и стал на голову выше. Прочистил горло, взял пистолет. Выщелкнул магазин, осмотрел со всех сторон. Хмыкнул, глянул на Люсю. Потом на нас.

– Друзья дорогие! – с громким щелчком он загнал пустой магазин обратно. – Не надо быть Пуаро, чтобы догадаться – это муляж. Весьма грубая копия. Единственное преимущество – такая штука всё равно стрелять не будет. Мозги хоть себе не вышибете.

– Он настоящий, – попыталась слабо сопротивляться я.

– Просто скажите, что вам надо – от меня и музея. Может, я дам это просто так. Без всяких уловок. А?

– Только папе не говорите… – пролепетала Люся. – Ой, что будет.

– Не скажу, если услышу правду.

Виталик и Люся оглянулись. Я покачала головой и спрятала маузер в рюкзак.

«Правду нельзя!» – рявкнул здравый смысл. «Но тогда у ребят будут проблемы!» – тихо сказала стоявшая особняком совесть. Проблемы будут в любом случае, рассудила я и сделала жалкую попытку угодить всем.

– Мы расскажем, но потом. Пожалуйста, ни слова другим! Это очень важно!

– Так не считается, – хмыкнул Сергей Николаевич и опустился на расшатанный стул.

Мы поплелись к выходу под раздражённый скрип старого паркета.

– Ребята, простите!

– Теперь уже две семьи в курсе, что их дети разгуливают с маузером, – огрызнулся Виталик. – Такими темпами милиция сама за нами придёт. Могли бы как-то выкрутиться!

– Так надо было выкручиваться, – разозлилась я.

К друзьям мы вернулись с кислыми минами. Я вкратце передала суть разговора, Виталик и Люся отмалчивались.

– В милицию? – тихо спросила Яна и втянула голову в плечи, что ей было совершенно несвойственно.

– Следуем плану. А там посмотрим, – ответила Таня за Виталика.

До отделения милиции шли молча, долго топтались, не отваживаясь зайти. Виталик хмуро молчал, и дух упадничества потихоньку пропитывал нашу компанию. Даже Таня растеряла свою решительность.

«Глупая затея», – читала я на лицах друзей. И была отчасти согласна.

Вяло обсудили, кому идти договариваться. Выбрали меня, Яну и Оксану.

Виталик так и не отозвался.

– Сева знает про пистолет! Говорит, клёвая штука. К себе в коллекцию возьмёт. Только, говорит, не несите его в милицию, он сам выйдет. Сейчас за ним сбегаю, а вы тут ждите! – тараторила Яна, на бегу доставая помаду и подкрашивая губы.

Мы с Оксаной послушно остались ждать перед входом, остальные уселись на лавочки в сквере через дорогу. Если что, будут нас выручать.

Янки долго не было. Оксана попыталась меня разговорить, но вскоре бросила эту затею. Я отмалчивалась, терзаясь дурными предчувствиями.

Наконец на ступеньках отделения появилась Яна в компании с долговязым рыжим парнем. Они ссорились. Янка обиженно надула губы, у парня играли на лице желваки.

Не взглянув в нашу сторону, он широким шагом прошёл мимо и сел в милицейскую машину. Яна вытерла рукавом глаза и подошла к нам.

– Мы расстались, – она сжала губы. – Да пошёл… – и показала средний палец удаляющейся машине. – Знаете, что он сказал? – она шмыгнула носом. – Говорит, дура, таких ещё поискать, говорит, пошутил, нет у него никакой коллекции. А если у нас пушка, то дело дрянь, и он не хочет иметь со мной ничего общего!

– Слабак! – поддержала подругу Оксана.

– Прости! – я ошарашенно уставилась на Яну.

От меня друзьям только хуже. У Виталика скандал, у Яны развод и тумбочка между кроватями. Неизвестно, что у Люси будет, когда родители узнают.

– На этом эксперимент завершаем, – объявила друзьям.

Никто не протестовал. Я стояла и чего-то ждала.

– Спасибо, что согласились попробовать, – наконец выдавила и побрела домой.

Зайдя во двор, сразу почувствовала – что-то изменилось. Вроде всё как всегда: Вика катила коляску, Димка бегал за собаками, собаки за дядей Толей, а дядя Толя с тележкой – за мусором, тётя Оля лускала семечки, наркодилер Костик курил на балконе. Но тёплый порывистый ветер разносил тревожный шёпот. Новость передавали по секрету, от шепчущих губ прямо в навострённое ухо:

– Кондратьевна слегла!

Привыкнув считать Кондратьевну врагом, пятым колесом в нашей семейной телеге, я вдруг испугалась за её жизнь.

[1] Вижу (укр.).

[2] Нет! (укр.)

[3] Мы сами не справимся! (укр.)

[4] А. Кристи, «Убийство в «Восточном экспрессе».

ГЛАВА 12. 1925-1955 годы. КВАРТИРА ИРИНЫ, ДОЧЕРИ ФОМЫ И ДОМНЫ

1.

Ирина любит свою семью и не любит господ коммунистов. В семье они держатся друг за друга, они всё переживут. Но как тяжело терять. А горевать нет времени – у сестёр и братьев подрастают малыши, за ними надо ухаживать. И работа в поле. И работа по дому. Она – младшая дочь. Мама Домна родила её в пятьдесят. А после – ещё братика Колю. Строгий и своенравный, батько Фома, завидя Иринку, неуклюже улыбается. И стоит за неё горой. Вот и сейчас спасает.

Подвода трясётся по бездорожью – они едут в Одессу. Леса сменяются полями и низкими кустарниками. Так странно и непривычно – можно смотреть далеко-далеко, до самого горизонта. Весна только начинается, прохладный воздух наполнен обещанием тепла, Ирине бы радоваться, а она надрывно кашляет, словно пытается выкашлять всю скопившуюся в груди горечь. Не получается – горького слишком много. После смерти ребёнка она слегла с лихорадкой – простуженные легкие никак не хотели выздоравливать. Муж Сеня служил в армии на Кавказе, ей помогал батько Фома. Возил к дочке всех докторов, каких нашёл в округе – из Песчанки, из Винницы. Йодные сетки – новомодное средство – сделали только хуже, посадили сердце. Молодой доктор, который приходил последним, ничего не стал назначать, посоветовал сменить климат, уехать к морю. Шутка сказать – к морю. Какая даль! Но батько всё обустроил. Пока Ирина поживёт у Василисы, свояченицы из Студёной, а там видно будет.

В школу Ирина не ходила. Зато часто бегала в церковь. Слушала церковный хор, слушала проповеди, запоминала. И когда было страшно – молилась. И когда не знала, что делать, – молилась. И будет молиться, пока не придёт гигантская саранча и небо не скрутится в трубку – так сельский дьяк рассказывал о грядущем конце света. Потом Ирине часто казалось, что забывшие о земле люди, которые умели только хлебать горілку[1] да буянить и которым так полюбилась форма красноармейцев, они – и есть гигантская саранча, а закопченное горящими церквями небо вот-вот скрутится в ту самую трубку.

Воздух и впрямь становится теплее, Ирина расстёгивает верхнюю пуговицу кожушка, распускает платок. Кашель будто бы унимается, и она с облегчением откидывается на сундук. Весь её нехитрый скарб там. Хватит на первое время, пока Сеня из армии не вернётся.

Они въезжают в город – дороги запружены, никогда она ещё не видела столько подвод! Ездовые громко переговариваются, подначивают друг друга. Нарастает непривычный шум – он раздаётся в ушах, даже если все на секунду смолкают. Похоже на ярмарки в Виннице. Это город, повторяет про себя Ирина. Большой город. Теперь он станет её домом.

При въезде она видит похожие на деревенские хаты – только второй этаж пристроен. Вокруг хат – участки земли, засаженные сады и огороды. Вон, скоро яблоня расцветёт, а вон – вишня. А вон каменная церковь на просторной площади: впереди высокая башня с остроконечной крышей, за ней виднеются маковки куполов. Красиво! Ирина впервые за поездку улыбается.

Рядом стихийный базар, корзинки стоят на земле, в пыли. Но это не пугает опрятных горожан.

Батько говорит, скоро подъезжаем. И тут она замечает высоченные дома – целых три этажа! Потолки точно в хоромах у панычей каких-то – рукой не достать. Дома стоят почти вплотную друг к другу и отсюда похожи на крепость. Ирина замирает, забывает о лихорадке и кашле. Всё слишком большое. Слишком чужое. И ей здесь жить?

Подвода подъезжает ко двору. Недовольный дворник с косматой бородой подходит к кованым воротам и, гремя тяжёлой связкой ключей, открывает засов. Они останавливаются посреди пустого двора. Батько помогает Ирине сойти с подводы. Эхом отдаются шаги. Каменный мешок.

На глазах выступают слёзы. Хочется запрыгнуть в подводу и гнать коней, пока не увидит вербы у ставка, не вдохнёт аромат прелой лесной листвы. Она оборачивается, встречает взгляд батька. Не строгий, растерянный. Он тоже хочет вернуться в Студёную вместе с дочерью. Ему тоже здесь не нравится. Но оба знают – обратно Ирина не поедет. Вылечит климат её или не вылечит – как Богу будет угодно. Но дочь слишком слаба, её сил не хватает сделать норму в колхозном поле. А ещё свой огород, работа в хате. Не спасётся она в селе. И на семью беды наведёт.

Ирина утирает слёзы, давит подступающий кашель и, больше не оглядываясь, идёт к парадному. Дверь совсем новая, пахнет деревом и краской, на руке остаётся заноза. Широкая лестница, высокие перила. Ирина моргает. Из квартиры на первом этаже раздаётся детский визг, лопотание, возня. Она облегчённо выдыхает. Хоть что-то из прошлой знакомой жизни. Ирина любит детей, она будет сюда приходить. А батько ведёт её на третий. Дверь открывается, и в нос ударяет вонь грязных тел, прогорклого масла, керосина, мокрой одежды. Ирине не хватает воздуха, и она делает шаг назад, но из комнаты уже выходит Василиса.

– Сашко, дивись, хто приїхав[2]! – кивает она плотному невысокому мужчине с залысинами.

Тот недовольно хмыкает. Ей не рады, понимает Ирина.

Батько и Сашко пыхтя протаскивают сундук в заставленный хламом коридор. И тогда настроение у Василисы меняется. Она чуть не пляшет возле сундука, любовно поглаживая его бока. Батько привёз подарки – картошку и лук, надолго хватит! А ещё свинину, перетопленную с салом в горшочках. Чего ещё им надо?

Василиса показывает балкон, ведёт Ирину. А та боится подойти к перилам. Высоко. Ненадёжно. Кружится голова, перехватывает горло.

На рассвете батько уедет. Она спустится со своего третьего этажа и будет долго стоять во дворе, провожая взглядом подводу. На короткий миг тишина ей покажется такой, как в селе. Пока метла дворника не скажет своё первое «ж-ж-жух», пока не послышится топот копыт, не раздастся ржание, пока не загудит далёкий клаксон, не крикнет в соседнем квартале разносчик газет, не застучат форточки на все голоса, не заиграет из открытого окна патефон.

«Это Одесса, я буду здесь жить», – наконец согласится Ирина и вернётся к подъезду.

2.

Ко мне приходят дети. Я знаю их плач, их смех, их радость, их грусть. Знаю, что они думают, когда родители торопливо сдают их на руки воспитательнице Зинаиде. Как болят их разбитые коленки. Как они радуются, кружась хороводом в танцевальной комнате. Как ждут сладкого угощения после обеда. Ворочаются днём на кроватях, пытаясь уснуть.

Ночь застаёт врасплох тишиной. Я скучаю за своими маленькими гостями. Пытаясь занять время, перебираю пустые тарелки, листаю книжки, заглядываю под подушки. Там много чего можно найти. Иногда игрушки, иногда конфеты, иногда… Впрочем, я умею хранить чужие секреты. Зиночкин дневник меня не касается.

Сегодня что-то не так. Зинаида рассеянна, она выкручивает ручку радио на полную и невпопад отвечает детям. Танцевальная комната пустует. Отменена даже прогулка. Зиночка читает книгу, но сбивается на каждом слове. Дети чувствуют напряжение и жмутся друг к другу, как брошенные щенки.

Дождавшись, когда последнего ребёнка заберут, она достает из-под подушки дневник. Кладет под мышку. Догадываюсь – больше её не увижу.

Во мне растёт пустота. В открытых окнах гуляет ветер. Всё чаще я слышу взрывы и крики. Чувствую, как дрожат мои стены. Но пока держатся.

Однажды ко мне приходит Ирина – на руках у неё младенец. А на душе – смятение. Соседи тащат в комнату зелёный сундук. Это далеко не всё, что у неё есть. Вереницей неясных образов за Ириной идёт семья. Первым делом женщина вешает в угол икону, зажигает лампадку, молится. На стену рядом – портрет мужа Сени. Портрет племянника Тодосия. Будь у Ирины портреты всех, о ком она печётся, моих стен бы не хватило. Но у неё только два. Остальные тени сами находят себе место.

На подоконник садится Коля, юный брат Ирины. Солдатская гимнастёрка перехвачена широким поясом. Через лоб струится шрам. Когда родителей пришли раскулачивать, взять у них было нечего – кроме младшего Коли. Его и забрали в стройбат. Всеми правдами и неправдами, подкупив чиновников и охрану, Ирина со старшим Данилой нашли Колю. Стояла глубокая осень, расхристанная колонна пленных ползла по бездорожью. Многие падали. И если не вставали, их втаптывали в ноябрьскую слякоть. А потом добивали охранники. Они сумели выпросить ночь на свидание. Коля долго отказывался брать с собой припасы. «Свої вб’ють, якщо дізнаються»[3], – объяснял он. Но Ирина придумала: зашить сухари по маленьким кусочкам в подкладку фуфайки. За этим делом и прошёл остаток ночи. Сухари спасли Колю. Он вернулся в Студёную, женился на разбитной красавице Мане. Развёлся. Потом взял в жёны тихую серьёзную Веру, она родила ему сына. Ирина об этом ещё не знает, но мне тень даёт понять: Коля погиб, в первый же месяц войны.

Вот Микита беспокойно мечется по комнате. Старший брат, раскулаченный, выгнанный из родного села. Он так хочет вернуться в Студёную! К могилам четырёх детей. К большой семье. И всё не ладится. В Козубовке новый дом, хозяйство, заботы. Другие дети. А его тянет туда, в прошлое. На родину. Может, ещё застанет родителей в живых. Через пару лет, к концу войны, Микита всё-таки отправится в Студёную – своё последнее путешествие. На перекладных – где паровозом, где на подводе, где пешком. По дороге, не доехав даже до Винницы, схватит лихорадку и развернётся в Козубовку. Там и скончается, так и не повидав родные края.

Данило хлопает Микиту по спине: «Ще разом вип’ємо горілки, брате!»[4] Несмотря на пророчества студенянского дьяка: «З Микити має бути вчена людина, а з Данили одеській жулік»[5], Данило не остался в Одессе. То Крым, то Белоруссия, нигде ему не сидится.

Павло устроился в углу, не спеша строгает фигурку. Игрушка, радуюсь я, дети любят игрушки. Хотя младенцу на руках Ирины пока не до игр.

Младшая сестра Павла, Параска, прячется за сундук. Она чутко прислушивается к раскатам грома, втягивает голову в плечи. Вспоминает влажный от дождя лес, старую сосну и оглушительный треск. Молния ударила в дерево, вспышка будто выжгла Параске глаза, затрясла в огне. Говорили, не выживет. Выжила. Мается сердцем, да следы от ожогов по всему телу. И ещё – теперь Параска видит тени тех, кого уже нет. Или скоро не станет. Каждый раз, когда гремит гром, она слышит выстрел. Хочется найти Павла и рассказать об этом. Но не решается.

Леонтий, Герасим и Соломия играют в зале с детьми. Варвара гоняет полотенцем цыплят. Муж Сеня – худой, заросший – курит папиросу, смотрит в окно и улыбается одним уголком рта.

У порога топчется Федора. Поправляет заскорузлыми пальцами платок, жуёт беззубым ртом. Рядом с Федорой, прячась за огромным мешком, дрожит незнакомый силуэт.

Семья Ирины – вот она – живёт здесь, в песчинках моего ракушняка, в камышовых стеблях дранки, в высоком белёном потолке, в ветхой мебели, в тяжёлых оконных ставнях, в облупившейся краске стен, в изразцовой грубе, в паутине за кроватью с металлическими набалдашниками, в пятне пыли на подоконнике, в тёплом сентябрьском луче, пляшущем вальс на дощатом полу. Сквозь меня тянутся невидимые нити родственных уз, стежками прошивая пространство, соединяя своих далёких и близких, прорастая через соседские квартиры и зависть, канонаду войны и пустующий, пропахший страхом двор, через искорёженные снарядами улицы и взорванные поезда, через выжженные поля, через треугольники фронтовых писем, через сто верст по сто, и бегут к далёкой Студёной, откуда всё началось. Стежки старательно сшивают всё, что попадается на иглу судеб, даже если полотно для работы – чернее чёрного, отяжелевшее от ненависти и горя.

Небо разрезает вой мотора и свист. Мои стены мелко дрожат, я слышу прощальный стон – в дом неподалёку попала бомба. Ирина вздрагивает и, прижимая к груди младенца, бросается к двери. Чтобы добежать до подвала, надо обогнуть дом – и я очень надеюсь: Ирина успеет.

Не люблю пустоту. Не люблю одиночество.

Кладка ракушняка ходит ходуном, вибрирует дранка. Ниточки, протянутые к родне Ирины, тоньше паутины – но, оплетая мои стены невидимым коконом, они держат лучше всяких свай.

3.

– Ирина, Ирина, война закончилась! – стучат соседи в мои слепые, заколоченные фанерой окна.

Я не вижу их лиц, но слышу гул многих голосов. От него не дрожат стены и не летит мукой штукатурка, зато трепещет и ноет от радости моя душа, которая теперь накрепко связана с маленькой сухопарой женщиной, хозяйкой Ириной.

Ирина хватает ребёнка, бежит на улицу.

Тени в углах оживают. Силуэты дробятся на несколько фигур, плывут, меняют очертания, сплетаются в единый неопрятный клубок, потом распадаются крохким тестом. Знакомые лица корчатся в судорогах. Я знаю, как звучит протянутая к каждому струна – изо дня в день Ирина молится за всех по очереди. Сейчас им плохо, и я ничем не могу помочь. Могу только смотреть.

Вот здесь должен стоять Сеня. На его месте пляшет безумное облако – ни рук, ни ног, ни головы. Постепенно сквозь клочья ваты проступает человеческий силуэт. Щёки впалые, борода гуще, ремень на худом теле затянут туже, но лицо узнаю. Сеня! Вернулся.

Портрет Тодосия теряет глубину. За ним больше нет человека. Корешком вверх на ребро портрета кто-то приладил блокнот. Непрочитанный никем блокнот Тодосия.

Соломия откидывает пшеничную косу, оглядывается, зовёт Герасима, Леонтия. Дети забились под стол. Мужья не откликаются, и Соломия, всплеснув руками, начинает клониться набок, чтобы упасть на потёртые доски распотрошённым снопом.

Посреди комнаты ребёнок. Тень ребёнка. Девочка одета в нарядную матроску. Это Аллочка. Тень сохраняет очертания, но неприятная зыбь уже тронула щеку.

Я вижу фигуру Павла, вместо лица – открытая рана. Не его, понимаю я. Сына. Павел продолжает строгать фигурку. Это не игрушка, как думалось раньше. Павел откладывает нож, вставляет магазин и передёргивает затвор. Он вскидывает маузер.

Камни, доски и воспоминания расстрелять невозможно. Но я всё равно боюсь.

В комнату врывается Ирина. Она не видит теней и не знает об их метаморфозах. В радостном возбуждении Ирина то поправляет и без того идеальную пирамидку подушек, то разглаживает скатерть, то тискает в объятиях Аллочку.

Тени успокаиваются и блекнут.

4.

День и ночь через мой коридор ходят люди. Носят пироги и свежие сплетни, тащат мешки и детей, ложатся спать, бегут на поезд, едят борщ, жалуются, жалеют, нянчатся, садят покрову в палисаднике, сколачивают столы, чинят здоровье и судьбы.

После войны в маленькую коммунальную комнату постоянно кого-то подселяют, но она быстро освобождается. Сбегают – не выдерживают чужих плотно свитых семейных уз. Ирина берётся за любую работу – даже двор подметать – и метёт на совесть. Вспоминает, как первый раз приехала сюда пятнадцать лет назад. Как всё казалось большим и чужим. А теперь она каждую кочку знает, каждое деревце.

Подрастает дочка Аллочка, Сеня вернулся с фронта, работает на железной дороге. Самое страшное позади. Что ещё надо? Теперь только жить. Ирине кажется – счастья для неё слишком много, и делится с теми, кому не досталось. Негде жить – заходи, располагайся, дом для всех открыт. Нечего есть – возьми картошку и лук, ты ж знаешь, где. Нет грошей – найдём работу. Она мечется между страждущими и нуждающимися – то чай принести, то у постели посидеть, то с детьми повозиться – и ловит на себе долгие взгляды Аллочки. Ребёнку редко достаётся внимание мамы, и дочка льнёт к Ирине, ходит за ней по пятам.

На базаре в Измаиле Ирина находит красивый рушник. Хозяйка отводит глаза в сторону. Ирина чувствует подвох, вертит рушник в руках и наконец понимает: он не дошит, на правой стороне в цветах нет жёлтых серцевинок, на стеблях – листиков. Женщина ловит её взгляд и тихо говорит:

– Не успела… Сына кормить нечем.

Ирина покупает рушник, не торгуясь.

В редкие моменты, когда остаётся в квартире одна, Ирине чудится: за ней кто-то следит. Иногда слышит шаги в конце длинного коридора, вздохи. Рассуждает так: раз пришли, значит, тоже в чём-то нуждаются. Она молится перед образами, которые собирает по всему городу. Иконы, выброшенные на помойку, оставленные на растерзание солнцу и ветру в заброшенных дворах. Ирина подбирает любые – даже почерневшие от времени, со сломанными застёжками и выцветшим бархатом. Сохранить, уберечь – что ещё осталось.

Красавицу Михайловскую церковь, что встречала её на подъезде к Одессе, давно взорвали. Храм на Соборной тоже. Со дня на день та же участь постигнет Свято-Успенский собор. Ирина просит Бога простить окаянных. Потому что сама их простить не может. Красноармейцы, большевики, коммунисты – столько они близких семей разрушили, вынули душу, пустили неприкаянную по ветру. Разве можно такое простить?

На фронте Сеню приняли в Партию. Всех принимали, никто не отказывался, если хотел вернуться домой. Для Ирины это предательство. В Партии – враги, те, кто так скверно обошёлся с её роднёй. Ирина настаивает, и Сеня пишет заявление:

«Прошу исключить меня из Партии…»

К ним на дознание каждый вечер, как на работу в контору, приходит невысокий лысоватый еврейчик. Всё выспрашивает, записывает, поднимает глаза на Аллочку, вздыхает, снова выспрашивает. Ирина знает, что поступила правильно, но сердце не на месте. Еврейчик долго оббивает порог их квартиры, цепким взглядом снуёт по сдержанному лицу Ирины, по Сениному – беззлобному. Аллочка уже привыкла к дяде с портфелем, она выглядывает из-за угла и робко улыбается.

– Жаль её, – вдруг говорит дознаватель. – Дома такая же ждёт. – Он захлопывает блокнот и больше не приходит.

А по-другому и быть не могло, думает Ирина, штопая Сене пальто. Завтра мужу на смену в ночь. Тёплая одежда пригодится – ноябрь, в поездах гуляет ветер.

Ох как могло быть, перебиваю мысли Ирины, только она меня не слышит. Я видела, на каком волоске висела судьба хозяйки. Видела, как здешняя родня того еврейчика за руки держала, вкладывала в уши слова. Не по себе ему сделалось. Но отступил с миром. А Ирина осталась при своей правоте – с войной.

В моих стенах щедро делятся любовью. Но и обида, ненависть, бессилие оседают влагой в пористом ракушняке. Эта влага напитывает ещё одну тень, ещё одну фигуру. Босая, в большой не по размеру солдатской шинели, накинутой на крепдешиновое платье, она бродит по комнатам, что-то высматривает, ищет. Шинель съезжает на одно плечо, отгибается неумело подшитый воротник. Тень поднимает глаза – тёмно-зелёные, цвета болотной тины и ноябрьского месива дорог. Она не из родни Ирины. Я знаю точно.

Призрачная девушка обводит взглядом комнату, неожиданно наклоняется – что-то привлекло её внимание. Она подхватывает гимнастёрку, на груди обрывки ткани в запёкшейся крови. «Моя!» – говорит портрет Тодосия. Тень снимает шинель, натягивает гимнастёрку, удовлетворённо кивает. Лицо девушки спокойно, лишь глаза мутнеют – болото затягивает туман. Она не пропускает ни пяди и находит все вещи, оставленные здесь на память роднёй. Каждую примеряет на себя или кладёт в карман безразмерной шинели. Добирается и до самой родни – те бы рады, да не уйти. Девушка обнимает каждого, крепко прижимая к окровавленной гимнастёрке, не выказывая волнения, не меняя безмятежного лица. Напоследок она проходит вдоль стен, ведя рукой по камню. Следом струится незаметная глазу трещина.

– Я ещё вернусь, – говорит тень и холодно улыбается одними уголками губ.

– Кто ты? – решаюсь на вопрос, который не даёт покоя.

Она становится на подоконник и, прежде чем вышагнуть в окно – прямо сквозь раму и закрытые ставни, шелестит:

– В-о-й-н-а-а-а…

5.

Девушка больше не появляется, и я забываю о ней.

К нам всё чаще наведывается Федора. Достаёт из мешка вещи. Ирина пожимает плечами, а я их узнаю. Эти вещи много лет пылились в тенях, прячась в завешанных паутиной углах, за шкафами, под кроватями, а сейчас обрели форму и цвет.

Поначалу Ирина пытается вернуть вещи Федоре – мол, чужого не надо, – но Федора не берёт. Тогда хозяйка просит Сеню сделать полки вдоль всего коридора. Вещей много – они стоят, как солдаты, готовые в любой момент вышагнуть из-под резных дубовых козырьков. Ирина пытается не обращать внимания на полки, но каждый раз проходя по коридору, чувствует неприятный холодок, будто тысячи глаз исподтишка наблюдают за её жизнью.

Среди затёртых платков, изношенных галош, оторванных овчинных воротников, надбитых мисок, среди мотыг и кувшинов попадаются диковинные вещицы – немецкая фарфоровая кукла без руки, чайничек, играющий мазурку, плюшевый медведь с бантом. Ирина думает – дочку от полок будет не оттащишь, но Аллочка пробегает мимо, словно не замечая их.

Приношениями Федоры Ирина не пользуется. И ничего не выбрасывает. Пробовала. Не успевала донести до мусорника, как вещь снова оказывалась на полке.

Со временем полки прогибаются, становятся слишком тяжёлыми от ноши, и так же тяжелеет у неё на душе. Стал больше пить Сеня, Аллочка капризничает – то в село ехать откажется, то школу прогуляет.

Нет-нет, в мои открытые двери вплывает соседка Милена. Она знает всё про всех. И ответы на вопросы, которые ей не задают. Кто спас Аллочку, когда ту мучил страх поездов? Милена. Кто шепнул Ирине на ухо не вешать ковры в палисаднике? А на следующий день шпана обокрала соседей. Правильно, тоже Милена. Кто лечит ангину перцовкой за одни сутки? Кто отвадил Сеню от бутылки на целый месяц? Только Ирина всё равно Милене не доверяет. Глаза соседки бегают, как пограничные ищейки – всё вынюхивают да высматривают запрещённое, позорное.

Она единственная обращает внимание на полки с вещами. К тому времени те порастают внушительным слоем пыли – сколько Ирина не убирает, чище не становится.

Милена проходится вдоль полок, ведёт пальцем по стене – и я вспоминаю похожий жест у девушки в шинели с чужого плеча. Она шумно вдыхает носом воздух, будто и впрямь имеет нечто общее с ищейкой. Проходится вдоль полок несколько раз. Замирает посередине коридора.

– Отдай их, Ира. Но не абы кому. Вещи должны взять охотно. Им надо найти место.

Ирина бы и рада отдать. Только эти вещи мало кому нужны. Что-то она относит нищим – бывает, те от возмущения выбивают безделушку из рук, что-то оставляет в церкви – служки тоже берут не всё, что-то за копейки уходит на базаре. Но усилия стоят того – в квартире легче дышится, домашние здоровы, довольны, Сеня капли в рот не берёт.

Вот только Милена Кондратьевна теперь сидит у них день-деньской. Ирина привечает её – как всех, кто переступает порог дома. Но не понимает, что соседке нужно. Милена работает в школе учителем, на хорошем счету. Живёт в отдельной квартире, та обставлена добротной дубовой мебелью.

Ирина не понимает, а я вижу: соседка хочет заключить сделку и ждёт уполномоченного. Милена жадно проходится взглядом по полкам, вещи словно оживают, тянутся к ней. Соседка безошибочно чувствует их суть. Взять этот платок – не спасёт от холода, хоть и шерстяной, напротив, от него заболят уши. Или вон тот исписанный блокнот – не прольёт свет на чью-то жизнь, а погрузит в пучину печали. И Милена прикидывает, какая же драгоценность драгоценнее. Если вещам найти место, они потеряют разрушительную силу, думает Милена. Она не станет этого делать. Сгодятся такие, как есть. У Ирины просить не будет, та всё испортит – слишком прямая, принципиальная.

Ко мне снова наведывается Война. Милена помогает Ирине развешивать бельё, но чужое присутствие распознаёт мгновенно. Отворачивается от верёвок, идёт в квартиру.

Война сидит на подоконнике, свесив ноги в грязных чулках. На ней всё та же безразмерная шинель, она задумчиво перебирает в ладони вишнёвые ягоды, сжимает кулак и смотрит, как бордовые струйки бегут сквозь пальцы. Рядом, у волана лёгкого платья, лежит маузер.

Милена Кондратьевна кивком здоровается с Войной и не отводит взгляд от маузера. Как раз то, что ей нужно! Люди рядом слишком слабы, они не способны на значительные поступки. Не могут наказать обидчика. Не защитят себя, свою семью. Долго она ждала этого момента. Жила бок о бок с убийцей младшей сестрёнки Симочки. Скотина, замучил девочку в застенках НКВД – та была слишком красива. Она просила Бога, молила о наказании. Но тот глух к её просьбам. Что ж, она всё сделает сама. Только ты не мешай теперь, Боже, хорошо? Милена протягивает руку за маузером, а Война, не глядя на неё, накрывает пистолет испачканной в вишнёвом соке ладошкой. Маленькой трогательной ладошкой.

Ирина расправляет в струнку выстиранный до синевы пододеяльник, закрепляет прищепками углы. Голова внезапно идёт кругом, как же жарко!

«Чего ты хочешь?» – мысленно спрашивает Милена.

«Тебя!» – Война вскидывает тёмно-зелёные глаза. Жребий брошен.

Милена усмехается и кивает. Она согласна. Невелика потеря. Со смертью Симы внутри растёт червоточина, скоро перерастёт её саму. Милена снова тянет руку за маузером, но его перехватывает какой-то мальчишка.

«Откуда взялся?» – неприятно удивляется Милена.

«Откуда взялся…» – поводит бровью Война.

Мальчишка с соломенными волосами не обращает на них внимания. А я ведь уже замечала его здесь. Сперва казалось – просто блики солнца играют в моих окнах, полыхает отсвет от хрустальной вазы, в шторах запутался луч, лунная дорожка мягко ступает по полу, но потом я научилась узнавать его. Он не собирал вещей, не водил по стенам пальцем, не говорил с тенями – будто вообще их не видел. Часами сидел в палисаднике, подперев бок дворовому псу, притаскивал листья и ветки и складывал из них корабль – тот плыл незамеченный по воздуху перед носом у домашних. Если Ирина садилась плакать в углу – украдкой, чтобы не видели, как она на самом деле устала, он держал её руку со вздувшимися венами, гладил по забранным под платок косам. И сжатые пальцы раскрывались, и слёзы высыхали. Когда Сеня хватал лишку, доводил его до кровати, ждал, пока тот заснёт, и дежурил, отгоняя кошмары. Нет, он пришёл не с небес – вырос здесь, в моих стенах. Он был наш.

Недавно Федора подозвала мальчишку к себе. Скрипучим голосом попросила о помощи.

И вот он присвистывает и забирает маузер. Война сбрасывает с себя оцепенение и, наклонив голову, изучает мальчика. Милена злится, пытается завладеть пистолетом, но рука проходит сквозь воздух.

Мальчишка удовлетворённо хмыкает и засовывает маузер за пояс широких штанов на одной лямке. Соседка едва не шипит от разочарования и злости.

«Мы же договорились!» – бросает она обвинительное Войне.

Та пожимает плечами. Мол, разве со мной можно договориться?

Ирина заканчивает возиться с бельём, оборачивается.

Силуэт Войны дрожит, истончается. Мальчишка в один прыжок одолевает подоконник и забирается под стол. Кладёт пистолет на колени и принимается с интересом разглядывать.

– Милена?! – недоумевает Ирина, видя, как соседка пытается пролезть в окно. Того и гляди застрянет.

Та кряхтит и наконец переваливается в кухню. Хвать стол за ножку – под столом никого нет. Милена обходит комнаты. Что ж, остаётся признать очевидное: кое-кто обхитрил её. Ничего, вода камень точит. Ей нужен этот пистолет, и она его получит.

Ирина искоса поглядывает на Милену. На душе неспокойно. Хозяйка ничего не знает про Войну, девушку в лёгком платье и тяжёлой шинели, но чует неладное.

Сегодня у Войны появился союзник. И очень скоро у союзника в руках может оказаться оружие. Мальчишка с соломенными волосами, хватит ли твоей ловкости удержать пистолет?

[1] Водка (укр.).

[2] Смотри, кто приехал! (укр.)

[3] Свои убьют, если узнают (укр.).

[4] Ещё выпьем вместе водки, брат! (укр.)

[5] Из Микиты получится ученый человек, а из Данилы одесский жулик (укр.).

ГЛАВА 13. МАРГАРИТА, ДОЧЬ ВЛАДИМИРА И АЛЛЫ, ВНУЧКА СИЛЬВЕСТРА И ИРИНЫ, ПРАВНУЧКА ФОМЫ И ДОМНЫ

1.

Я медлила перед дверью, не решаясь зайти домой. Боялась плохих вестей. И боялась, что мне не дадут сделать кое-что очень важное: навестить Милену Кондратьевну. Зачем? Спросите что-нибудь полегче.

Потоптавшись на коврике, наконец решилась. Развернулась и побежала в соседнее парадное. Только вошла в подъезд, как меня окатил тяжёлый дух корвалола и болезни. Квартира была открыта, в коридоре стояла подвыпившая Надя.

– «Скорая» уехала пять минут назад… Предынфарктное состояние… Вот беда, – всхлипнула соседка.

Шмыгнула носом и утёрла рукавом рваного халата глаза. Я протиснулась в душную комнату. Милена Кондратьевна возлежала на кровати. Непривычно бледное крупное лицо было неподвижно и казалось невесть как закатившейся к людям луной. Соседка хрипло дышала, и старая кровать поскуливала в унисон. У изголовья сидела дворовой врач, в прошлом военная медсестра, Зоя Федоровна, и сокрушённо смотрела на Кондратьевну. В открытую дверь продолжали заходить сквозняки и соседи. Кто-то суетился на кухне, готовя какой-то отвар. Кто-то подкладывал подушки. Кто-то причитал.

У Кондратьевны не было близких родственников. Тяжело, наверное, в такие моменты без родной души. Даже если рядом крутится сотня знакомых.

Протиснувшись к кровати сквозь плотное кольцо соседей, я взяла Милену Кондратьевну за руку. Она открыла глаза сразу, будто ждала именно меня.

– Принесла? – еле слышно произнесли запёкшиеся губы.

Я почти сожалела, что не могу сказать «да». Хотя почему бы не поднять больному человеку настроение? Сняла рюкзак, потянула змейку. Почувствовала, как стучит в ушах кровь. Поймала на себе осмысленный и острый взгляд Кондратьевны. Она читала мои движения или даже мысли. На задворках сознания кто-то нудный и уставший от всей этой фантасмагории твердил, что так нельзя, будет хуже. Но я упрямо нащупала рукоять, дёрнула.

– А ну, додому, бегом! – ба схватила меня за локоть.

Лицо Кондратьевны утратило выражение, сделавшись вновь безжизненной маской.

– Папа звонил? Что сказал? Как они? – я пыталась нагнать раздражённую бабушку, и как только ей, маленькой и тщедушной, удавалось так шустро пробираться сквозь наполненный людьми коридор?

– Молчат твои родители! – отрезала она, когда мы вышли на улицу.

– Видела Илью, – сказала я. – Но ничего не вышло.

– Сдался тебе тот Илья, – начала ворчать ба.

Остаток дня прошёл в остервенелой уборке. Растерянные и расстроенные, мы трусили ковры, драили углы, натирали до блеска стёкла, перемывали хрусталь из горки и стирали шторы. Белка, сообразив, что лишний кусок мяса ей не перепадёт, забралась на карниз, прижала уши и наблюдала с безопасного расстояния, как хозяева сходят с ума.

Соня и Франя до сих пор не вернулись. По словам ба, Соня отправилась к какому-то часовщику – у неё хватало знакомых в Одессе, Франя пошла за компанию. Наверняка тётя Соня накрасила губы, а тётя Франя надела лучшую шляпку. Скоро их не жди.

Уставшие, мы без настроения поужинали.

Жить в ожидании беды больше не было сил. Пусть произойдёт, что угодно. Замкнутый круг должен как-то разорваться. Я оттирала стирочным мылом сковородку и мечтала, чтобы грязная посуда не закончилась никогда – хоть в каком-то деле у меня не было ни капли сомнений.

Бабушка ушла к себе, и я не заметила, как осталась одна.

Ствол блеснул вороным отливом, когда я наклонилась под мойку достать мусорное ведро. Маузер был заткнут между чугунной трубой и стенкой, спрятан на виду в том месте, которое мы пересекли за день миллион раз.

Может, никто его не прятал. И пистолет оказался здесь именно сейчас, потому что хотел, чтобы я его заметила. Вытерев руки о полотенце, я осторожно вытащила трофей, положила на кухонный стол. На всякий случай проверила рюкзак – вдруг бабушка перепрятала муляж? Нет, муляж был на месте. Положила пистолеты рядом. Настоящая вещь ощутимо отличалась от подделки. Не формой, не линиями, – здесь Виталик постарался, – содержанием. От маузера дяди Павла разило опасностью. Как же глупо мы выглядели в глазах тех, кому пытались отдать муляж.

Если пистолет появился – сам, без трудных и долгих поисков, значит… Значит, тот, кому надо его отдать, рядом. Значит, мы почти нашли его! Или… её?

Надо срочно звонить Виталику! Но мы же поссорились… Тысяча чертей, как невовремя! Ну и ладно, хватит друзей подставлять. Это моя забота. «Да ты просто трусишь, – загнусавил голос, который всегда против. – Трусишь, что откажут. Легче не спрашивать и мечтать, что тебя поддержат. Но так никогда не узнаешь, кто тебе друг».

Я нехотя подошла к телефону. «Сама справлюсь!» – вопило в трубку моё одиночество. Дрожащими пальцами набрала номер Виталика. Ещё не поздно положить. Клади скорее эту чёртову трубку!

Долго слушала длинные гудки. Паника улеглась – мне никто не ответит. Виталик наверняка завеялся с Таней.

Ничего. Я сама. Можно подумать, первый раз.

Повесила трубку и положила в рюкзак маузер – на сей раз настоящий.

Звонок прозвучал неожиданно, я подскочила и больно ударилась головой о полку. Злая, схватила трубку.

– Ромашка, ты, что ли, названивала?

Привычно насмешливый голос. Холодный и ко всему безразличный. Узнаю Виталика.

– Не я, – рявкнула в трубку.

– Ну, как знаешь, – быстро отозвался Виталик. Наверное, такого ответа и ждал.

Короткие гудки.

А я ещё хотела просить о помощи!..

Схватила рюкзак и вышла во двор.

2.

Не успела отойти от парадного, как почувствовала холодное давление маузера. Привычная какофония голосов и мнений в голове затихла, из ниоткуда пришли рубленые фразы.

«Чужой!»

«Опасность!»

«Прячься!»

«Стреляй!»

«Больно!»

Прислушалась к ним и неожиданно согласилась:

«Враги…»

«Защитить…»

«Отобрать…»

«Смерть…»

«Победа…»

Рюкзак перестал оттягивать плечи, наоборот – за спиной расправились стальные крылья. Вот почему Кондратьевна гонялась за маузером, рикошетом зацепила сознание мысль и тут же отскочила от моей свинцовой головы.

Я подошла к окну соседки. Сквозь неплотно закрытые шторы сочился тусклый свет ночника, будто сукровица текла из раны. Мне удалось разглядеть пустую кровать. Куда делась хозяйка? Я удивилась, но удивление не нарушило спокойствия. Его теперь ничто не могло нарушить. Слышала своё глубокое размеренное дыхание, и с каждым вдохом набирала силу броня.

Пустой двор косился на меня приглушённым светом окон. Шаги гулко отдавались в ушах. Не мои шаги. Я аккуратно сняла со спины рюкзак, чиркнула змейкой, достала маузер. Рукоять была тёплой, будто недавно кто-то держал её в натруженных руках. Тут нет магазина, пришла мысль из другой, тревожной жизни. Полной сомнений, неуверенности, поражений. Сейчас отсутствие магазина показалось пустяком.

Я прицелилась, взяв на мушку ночник в соседском окне. Задержала дыхание. Пальцы вросли в рукоять.

– Вот так! – рядом стояла девушка в мешковатой шинели. Она легонько поправила мне руку. – А ещё лучше так! – и едва уловимым движением вщёлкнула магазин.

У неё была бледная до синевы кожа и потухшие глаза. И она приглашала меня в напарницы. Я ответила лёгким кивком. Теперь не надо взвешивать каждый шаг. Теперь я знаю наверняка. Тем более, девушка мне знакома. Это её армейские сапоги – высокие, с налипшей грязью – гулко дробили тишину минуту назад. Но я видела девушку и раньше. Когда в детстве не могла заснуть, наблюдала, как ходит в лунном свете тень, как она с интересом рассматривает мои игрушки и книги, примеряет бабушкины платья, нюхает забытую на журнальном столике чашку с недопитым кофе. Постепенно тень перебралась из ночи в день. Стала плотной, осязаемой. Когда я ссорилась с друзьями, тень садилась рядом и посмеивалась над обидчиками. «Они тебе не нужны, – шептала она, – ведь у тебя есть я».

С ней я чувствовала себя завершённой. Правильной. Не надо ни за кого бояться. Никого просить. В моей руке заряженный маузер. В любой момент я могу нажать на спусковой крючок.

Наполнившийся стрёкотом сверчков двор, дубы с бугристыми стволами, высушенные зноем мальвы – всё отодвинулось в темноту, за сцену. Я смотрела на дома, где ложились спать беззащитные, глупые люди, и дрожь предвкушения щекотала затылок.

– Пойдём, – подтолкнула меня девушка.

Я потянулась к ней. Там, за тонкими ресницами и нежными веками, найду все ответы. Ещё шаг…

На чёрной бумаге неба старческой рукой расписалась молния. Сердито проворчал гром. Запахло озоном. Девушка улыбнулась и шумно втянула носом воздух.

Гром. Выстрел. Молния. Далёкое воспоминание – моё ли? – вспыхнуло и угасло.

В окне Милены Кондратьевны нервно дёрнулась занавеска. Показался большой силуэт и тут же исчез. Девушка рядом подобралась. И я насторожилась тоже.

Вот она, мишень!

Я обошла дом, остановилась у парадного, прислонившись к нагретой за день стене. Если соседка откроет дверь, а она точно скоро выйдет, я первая её увижу. Выиграю пару секунд для манёвра. Тень обняла меня за плечи, и я почувствовала её молчаливое одобрение. Всё внимание собралось в указательном пальце, замершем на спусковом крючке.

Скрип двери. Покачиваясь и кряхтя, обмотав голову цветастым платком, на улицу вышла Кондратьевна. Поверх ночной рубашки был небрежно накинут халат. Впрочем, мне всё равно, как звали эту женщину и как она выглядела. Я смотрела вглубь – на то, что пряталось за бледным лицом и за слоями одежды. И видела там беды нашей семьи.

Вот Милена Кондратьевна выманивает у мамы маузер, подбрасывает его соседям по лестничной клетке. Она ненавидит их. В квартире проводят обыск, семью забирают в милицию, открывают уголовное дело, отца семейства приговаривают к тюремному заключению. Пистолет набирает силу, накручивает на себя веретено бед и несчастий. На кого они обрушатся? На Кондратьевну? Нет. Маузер ведь не её. Удар приняла наша семья. А пистолет никуда не делся. Ему до сих пор нужно найти место. Но это, считай, я уже сделала.

– Накажи её! Она заслуживает! Всё по справедливости! – тень жарко зашептала на ухо. Я различила аромат лаванды.

В небе снова громыхнуло. Я усилила давление на крючок маузера. С такого расстояния трудно не попасть. Но в спину стрелять не буду.

Наконец Кондратьевна что-то почувствовала и начала медленно разворачиваться.

– Маргарита! – заскрипел старческий голос. – Отдай мне его! Я помогу. Ты только всё испортишь!

Соседка отступила на шаг, а я подалась вперёд, не желая сокращать расстояние.

– Не верь ей, – девушка больно сжала моё плечо. – Она обманула твою мать, обманет и тебя.

Сколько раз я слышала в детстве эти слова. «Не верь им, – говорила тень, подсовывая мне новую книгу или вкладывая в руки шитьё, – эти дети не стоят твоего мизинца. Мы найдём, чем заняться».

Полыхнула молния, высвечивая воспоминание.

На глаза падает красная пелена, и я первый раз в жизни ввязываюсь в драку, позволяя тени вести мою руку. Я чувствую обиду. Крепкую и жгучую, от которой щиплет глаза, а слёз нет. Но ещё я ощущаю силу. Ведь рядом со мной стоит она.

«Как тебя зовут?» – спросила я, когда мы сидели особняком, потирая ссадины и косясь на притихшую компанию бывших друзей. Тогда она ответила. С неохотой, но всё же ответила. Жаль, я и сейчас не могла вспомнить её имя.

Первая крупная капля упала за шиворот, я вздрогнула, и дуло ушло в сторону.

– Маргарита! – соседка сменила тактику и начала делать мелкие шаги, приближаясь ко мне. – Ты же добрая девочка. Я никогда не желала тебе зла. И твоей семье тоже. Отдай пистолет, и дело с концом. Я плохо себя чувствую, долго не выдержу.

Она тяжело дышала, ей и правда было нехорошо. Но какое мне дело до этого? Нажать на спусковой крючок – и вопрос решен.

Что-то меня не пускало.

Дождь припустил. Свободной рукой я вытерла лицо. Соседка ждала ответа, но зачем говорить, всё и так решено.

– Деточка, остановись!

Кондратьевна вздрогнула и посмотрела за моё плечо.

– Рита, ты чего? – сказал знакомый голос.

Он всегда от меня чего-то требовал, этот голос. Чего-то ждал. На что-то толкал. Слишком долго я шла у него на поводу. Больше он мне не нужен.

Поморщилась и всё же нехотя оглянулась. За спиной стояли… Друзья? Странное слово. Виталик… Таня… Оксана… Люся.

Тень снова надавила на плечо.

– Уходите, – я скользнула взглядом по Виталику и отвернулась.

– Размечталась, – буркнул он и попытался взять меня за руку.

Его резко перехватила тень. Не ожидая сопротивления, Виталик неуклюже пошатнулся и едва не упал.

– Что за… – начал было и осёкся. Смотрел на тень в упор и не видел её.

Да он испугался! Я улыбнулась. Как же мне это нравится!

Небо заходилось раскатами грома, струи ливня нещадно молотили по земле, по домам, по окружавшим меня людям. Дождь смывал мою прошлую личину. Всё, что держало столько лет. Что не давало сделать, о чём мечтала.

Я вытянула руку с маузером. Капли отлетали от него, бессильные капли. Оттягивала момент, наслаждаясь чувством тяжести в руке. Одно нажатие – и…

– Хочешь стрелять, давай! – вдруг крикнула Кондратьевна. – Давай, чего ждёшь! Да, я виновата перед тобой, Ириной, Аллой! Когда брала пистолет, я знала… Знала… Но Симочка… Невинная душа… Я должна была…

Её голос потонул в очередном раскате грома.

– Пора, – шепнула на ухо девушка.

Её звали Война. Я вспомнила! Закадычная подруга детства. Мой советчик. Мой учитель.

Тонкий пальчик медленно давил на спусковой крючок, помогая мне довершить начатое. Лишая сомнений. Лишая выбора.

Вот-вот раздастся щелчок. Старуха часто дышала и больше не пыталась оправдываться. Не убегала, подходила всё ближе. Что ж, это облегчит дело.

На миг стена дождя затушевала видимость. Показалось, слепну. Я крепко зажмурилась. А когда открыла глаза, перед старухой стоял парень.

Облепившие лоб мокрые светлые волосы. Пасмурные, как эта погода, глаза. Я знала его когда-то – но вспомнив имя Войны, забыла другие.

– Рита, это я! Остановись! Рита!

Чего он хочет? Почему так громко кричит? Кто такая Рита? Я поморщилась, но не выпустила пистолет. Война настойчивее сжала мою руку. Холод пробрал до кости. Но отмахнуться я не решилась.

– Рита, ты не станешь стрелять в человека! Брось пистолет! Он тебе не нужен!

Конечно, нужен, ухмыльнулась я, но вслух не сказала. Война закрыла мне рот. Мягкая тёплая ладошка с запахом лаванды.

Лицо парня менялось под струями дождя, и теперь я видела короткий ёжик, насмешливый взгляд.

– Ромашка, ты меня слышишь?! – он сделал шаг вперёд, но стоило Войне взглянуть на парня, тот попятился.

– Ты мне нужна… Не надо, пожалуйста!

Нужна? Зачем?

– Ну хочешь, я в любви признаюсь? Раньше как-то не было серьёзного повода…

Любовь? Это так важно?

– Что же делать… – парень топтался на месте, стараясь загородить собой старуху и оттеснить её подальше.

Глупый трюк. Но я его выслушаю. Война покрепче перехватила моё запястье. Я попыталась высвободиться – тиски стали только крепче.

– Отпусти! – мой голос потонул в рёве непогоды.

На миг мне удалось оттолкнуть Войну.

С трудом удерживая маузер, который вдруг показался слишком тяжёлым для одной моей руки, я услышала смутно знакомый ритм стихотворения:

И во всём этом мире До конца его дней – Ни петлички, Ни лычки С гимнастёрки моей.

Я – где корни слепые Ищут корма во тьме; Я – где с облаком пыли Ходит рожь на холме…

Оглянулась на Войну – она скорчила гримасу. Из-за её спины выглянул высокий чернявый юноша:

– Война – это забвение, – сказал Тодосий.

– Война – это одиночество и позор, – сказала женщина с колосками в волосах.

Соломия.

– Война – это напрасная жизнь, – сказал мужчина с казацкими усами.

Дедушка Сеня.

– Война – это потери близких, – сказала пожилая женщина в платке.

Бабуля Ира.

– Война – это смерть детей, – сказал мужчина с грустными глазами.

Павло.

Забвение. Одиночество. Потери. Смерть. Я зажмурилась, и все их жизни пролетели передо мной заново. И узлом сошлись в этом времени и в этом месте – где была я и была Война. Мелькнуло тряпьё юродивой: хромая некрасивая Память стояла чуть поодаль, наблюдая за нами. Единственная, кто не пытался врать.

Кажется, я ошиблась мишенью. Но ещё не поздно исправить ошибку. Собрав все силы, я высвободилась из объятий Войны. Наставила на неё пистолет.

Она улыбнулась и засмеялась – звонким чистым смехом. Так могут смеяться дети.

Дождь закончился. Под ногами хлюпали лужи, слышалась капель с деревьев. Было тепло и душно.

Всего один выстрел. И дело сделано. Рука противно дрожала. Но я справлюсь. Давно мечтала отомстить за нашу семью.

Взяв на прицел хрупкую фигурку в шинели с чужого плеча, я нажала на спусковой крючок.

Осечка.

Война улыбнулась и развела руками. Мол, не грусти, подруга, бывает.

Запоздалым выстрелом прозвучали в голове слова Веры Бриттен:

«…их смерть имеет смысл, только если мы все сплотимся и вместе скажем: нет! Нет войне, нет убийству! Нет — этому порочному кругу мести. Я говорю: хватит уже с меня! Хватит...»

Война снова шла ко мне, раскрывая объятия – как в старые добрые времена. Посидеть в сторонке, утешить, подбодрить. И прочертить между мной и другими невидимую, но ощутимую трещину.

Я покачала головой. Хватит уже с меня!

Столько лет горечь потерь жила бок о бок с нами. Но, может, она и оставалась только для того, чтобы мы вспомнили всех врагов поимённо и простили их. Сняли этот груз и начали с чистого листа. В жизни нет виноватых. Даже в самой тяжёлой жизни. А войну нельзя убить, желая отомстить.

Отбросив пистолет в лужу, я отвернулась от бывшей подруги. Дальше наши пути расходятся.

Со двора ковыляла юродивая, распугивая клюкой дремавших котов.

В простуженном небе брезжил рассвет. Сквозь сумерки проступали лица друзей. Удивлённые, встревоженные. Я поискала глазами Кондратьевну – соседка еле стояла, держась за ограду палисадника.

– Давайте помогу, – подхватив Милену Кондратьевну под локоть, повела её домой.

За мной гуськом шли друзья. Боялись, что снова слечу с катушек?

– Простите, пожалуйста, простите, – слабое утешение для тех, кого ты чуть не убил.

– Симочка моя, – всхлипнула соседка, – Симочка.

Мы уложили её в постель, заварили крепкого чая. Но выпить его Милена Кондратьевна не успела. Заснула.

Друзья оставались рядом, но я не могла говорить. Было стыдно. И немного страшно. Я боялась самой себя.

3.

Сидела у постели соседки, как в забытьи. Виталик что-то говорил. Я кивала, не в состоянии понять его слова. Девочки держались поодаль. Я стала прозрачной, всё внешнее проносилось сквозь, оставляя на поверхности лишь лёгкую рябь.

Смотрела на бледное лицо спящей соседки и чувствовала тяжесть маузера в руке, льющийся за шиворот дождь, крепкое плечо Войны. Мой старый боевой товарищ. Как же непросто было с ней расстаться. Именно благодаря ей я знала, чего хочу. Она направляла меня, вела, говорила, что делать. Выбирала врагов. Друзей не выбирала. Это место было всецело занято ею. Не хотелось признавать, но теперь я чувствовала пустоту.

Кто-то тронул меня за плечо. Я вздрогнула, боясь оглянуться. Вдруг Война вернулась.

– Квитка! Дитинка! – бабушка сжала меня в объятиях.

За ней стояли Виталик и девочки. Наверное, они и привели сюда бабулю.

– Родители?! – я с трудом смогла выдохнуть.

– Не звонили. Та все буде добре! – с неожиданной уверенностью сказала ба. – Как она? – бабушка подошла к кровати Милены Кондратьевны и подоткнула простынь, укрывая соседке ноги.

Та размеренно дышала. Не крутилась, не стонала. Обычная старая женщина, которой нездоровится. И которой нужна помощь и уход. И почему мы прозвали её ведьмой?

Заслышав шаги соседок в коридоре, бабушка повела нас к выходу:

– Пошли, дети. За ней присмотрят!

Я вышла на порог и зажмурилась от яркого солнца. Завешанный шторами полумрак спальни Кондратьевны не давал совершенно никакого представления о времени суток, погружая в бесконечную ночь.

На Виталика что-то нашло, и он взял меня за руку. Я почувствовала, как краснею. Сердце забилось быстрее. Я осторожно пожала руку в ответ – боясь спугнуть забытое ощущение, по которому так соскучилась.

Двор просыпался. Тётя Оля обосновалась на скамейке и принялась за семечки. Рядом возился Димка, выкладывая в ряд камни покрупнее. Рыжий облезлый пёс угрожающе рычал и косил бешеным глазом. Вой милицейской сирены становился всё ближе и слышнее. У соседнего парадного металось семейство Лёликов с подозрительно большими сумками.

Ничего не поменялось. Кроме меня.

– Доброе утро! – я поздоровалась с тётей Олей, и та, растерявшись, выронила семечки.

– Привет! – сказала заодно и Димке.

Тот почесал нос, примерил в руке камень. Замахнулся. Пёс поджал хвост и взвизгнул. Но камень так и остался в руке. Димка глянул на него, да и положил обратно.

– Здравствуйте! – крикнула я Лёликам.

Они были слишком заняты, чтобы расслышать меня – милиционер уже входил в ворота с Хворостина, а они убегали через ворота на Мечникова. Но это не повод не поздороваться.

Я улыбнулась. Неужели теперь можно не искать врагов? Не бояться, что единственный друг – девушка в шинели с чужого плеча – тебя бросит?

Наш коридор мне всегда казался слишком большим. А сейчас он стал тесным. Ребята заходили и удивлённо рассматривали пустые стеллажи. Если честно, не совсем пустые – местами их покрывал похожий на пепел слой.

– Прах, – еле слышно подсказала Федора.

Да, прах. Прах вещей, что были живыми. И которым здесь не было места.

Старуха, как всегда, стояла у порога. Но сегодня Федора пришла с пустыми руками – без мешка. Она улыбалась, и от её запавшего рта лучами расходились морщины.

– Кто бы пыль здесь вытер, а Ромашка? – Виталик с умным видом прошёлся вдоль стеллажей.

– Вот возьми и вытри, – усмехнулась Таня.

– Да что там делать, – Оксана скрылась в ванной и вернулась с тряпкой.

Федора глянула на меня – открыто и пронзительно, вкладывая во взгляд всё, что не сказала за долгие годы. Или столетия? Оправила юбки, шагнула за порог. Хлопнула дверь, и квартира качнулась, как, наверное, качался последние дни папин корабль. Я схватилась за стену.

Друзья удивлённо переглянулись. Похоже, шатало только меня.

Оксана занесла тряпку над полкой и замерла. Вытирать было нечего. Пыль, пепел, прах – что бы это ни было – исчезло без следа, освобождая место для чего-то нового.

Ба же сказала – всё будет хорошо! – теперь я и сама поверила в это.

4.

Бабуля усадила гостей за наш крошечный кухонный стол. Я дежурила у плиты, ждала, пока закипит чайник. А она вытаскивала из холодильника кастрюли и банки – борщ, сырники, икра из синих, цыплёнок табака, треснувшие спелые помидоры, пупырчатые огурцы, сыры, колбаса, два вида творога, селёдка и пара сосисок. В общем, ба не успокоилась, пока все припасы не оказались на столе. Ребята сперва медлили, потирая глаза после бессонной ночи, но, распробовав, жадно набросились на еду.

Бабушка улыбалась – она любила угощать. Ещё больше она любила, когда у гостей хороший аппетит.

Я оттаивала и постепенно возвращалась в реальность.

– Я ведь могла убить человека… Но когда Виталик стал читать стихи из блокнота Тодосия, что-то переключилось в голове..

– Во-первых, ты себе льстишь, – отозвался Виталик с набитым ртом, – нет в тебе столько злости. А, во-вторых, это был не я!

– Не он, – кивнула Люся, – и никто из нас.

– Честно говоря, Рита, ты смахивала на лунатика. Была сама не своя, – непривычно серьёзным тоном сказала Оксана. – Что там произошло?

Я заварила чай, расставила чашки. Собралась, пытаясь унять дрожь в руках.

Телепатов не так уж много на свете. Никто не догадается о сокровенном, пока я сама не расскажу. Друзья ждали. Люся – касаясь пальцем кончика носа, признак крайней сосредоточенности. Таня – зажав руки между коленями, будто ей было холодно. Виталик привычно усмехаясь, но я видела, как дрожит уголок его губ. Оксана держала меня взглядом, словно боясь потерять ниточку, протянувшуюся между мной и ими. Не дать мне снова свалиться в свой выхолощенный воображаемый мир.

Страшно? Да, страшно. Но ребята уже раз выслушали меня. И пришли ночью на помощь, рискуя навлечь гнев родителей. Если не им, то кому довериться? Да, бабушка поймёт, но кроме нашей семьи, в этом огромном мире видимо-невидимо людей. Кто-то из них меня обязательно услышит.

И наконец решилась:

– Я прогнала Войну...

Говорила на одном дыхании, не смотря на лица, сосредоточившись на ветках акации в окне.

– Я видела её! – вдруг сказала Танька. – Да, девушка в шинели. Но потом как-то забыла.

– И я видел! – спокойно добавил Виталик. – Она ж меня толкнула, зараза. Потом ещё сверлила своими червоточинами, которые у неё вместо глаз!

Люся кивнула и отняла палец от носа.

– Я тоже, – сказала она. – Ещё подумала, что за странные подруги у Ритки.

Выпила залпом чай, обожжённое нёбо горело.

– Вы спасли меня! – прошептала. – Который раз! Спасибо!

Телефонный звонок грянул как гром – я ещё помнила его раскаты с прошлой ночи.

Мы переглянулись, и я побежала в коридор. Всё должно быть хорошо. Должно.

«Не будешь надеяться, не придётся потом жалеть», – поучала Война, когда я чему-то радовалась. Но кто сказал, что худший вариант – правильный? Кто сказал, что люди обязательно обойдутся с тобой плохо? Кто сказал, что надо всегда держать оружие наготове? Я ещё раз отбросила маузер – мысленно. И только тогда подняла трубку.

– Это квартира Серебрянских? – спросил строгий женский голос.

– Да.

Я обомлела и вжала трубку в ухо.

– С кем говорю?

– Маргарита Серебрянская…

– Ага, – хмыкнула трубка. – Это звонят из пароходства. Есть информация по судну вашего отца, Владимира Серебрянского. Мы ожидаем сеанс связи с «Амандой», она скоро зайдёт в Майями. Рация на судне не работает. Для родственников организуем сеанс связи через порт Майями. Приходите в пароходство к двенадцати часам.

– А...

Короткие гудки.

Я повторила бабушке и друзьям новости от строгого голоса.

– Мы с ба сами пойдём, – посмотрела на Виталика и девчонок.

– Хорошо, – неожиданно быстро согласился Виталик. – Будем ждать. У меня. Приходи, когда захочешь.

Обнявшись, мы попрощались.

Когда шаги друзей стихли за дверью, я всё ещё сидела на табуретке в коридоре.

До двенадцати оставалось два часа. Мы сделали всё, что могли. Или не всё?

5.

Ожидание наматывало на кулак – ни вдохнуть, ни выдохнуть. Часы на моём запястье – папин подарок – показывали 12:30. Мы сидели в знакомом коридоре пароходства – скрипучие паркетные полы, неудобные стулья у стены – и не знали, куда себя деть. Рядом прохаживались, смотрели в окна, разглядывали свои сандалии, тихо переговаривались другие родственники членов экипажа. Успели обменяться с ними несколькими репликами, но ничего нового те не сказали. Лишь скользнули рассеянным взглядом по моим коротким шортам и бабушкиному платочку, завязанному под подбородком.

Фурии сидели по кабинетам – наверное, сегодня пассажирские суда никуда не отправлялись, и делить было нечего. Коридор пустовал – если не считать причастных к судьбе «Аманды» людей.

Столько дней держалась, но терпение подошло к концу.

– Хватит! – громко сказала я полюбившуюся фразу, голос эхом разнёсся по пароходству.

Люди оглянулись, не увидели ничего нового, и снова окунулись – каждый в своё мучительное ожидание.

Я поднялась со стула, бабушка попыталась удержать руку, но я не далась. В два шага оказалась у приёмной, распахнула дверь и под визг секретарши рванула к кабинету Ивана Валентиновича. Громко постучала. Секретарша повисла на мне спелой ноябрьской тыквой, но я не сдавала позиции и продолжала стучать свободной рукой.

Наконец по ту сторону раздался скрип кресла, недовольный вздох. Вальяжные шаги.

– Мариночка, что происходит?

Я отпрянула от двери, и нас с секретаршей немного занесло. Но я успела разглядеть крашеный ус и мечущий молнии глаз Ивана Валентиновича. Краснеть он пока не начал, и это было хорошо.

– Здравствуйте! – попыталась улыбнуться.

– Снова ты?! – кажется, Иван Валентинович что-то вспомнил.

Кивнув, я быстро продолжила:

– Нас приглашали, на 12:00, должны связаться с «Амандой». Судно попало в шторм.

Бультерьерская хватка секретарши чуть ослабла, и мне удалось вырваться.

– А, так бы и сказала, – Иван Валентинович неожиданно подобрел. Глянул на часы в золотой оправе. – Марина, почему связь не налажена?

Секретарша пискнула невразумительное и попятилась к столу, пытаясь незаметно закрыть «Неккерман». Целых три штуки – быстро посчитала я.

– Садись, жди! – указал Иван Валентинович на кресло. – Сейчас наберём порт.

Я послушно села и тут же поднялась.

– Нас там много, – кивнула в сторону коридора.

– Марина, приглашайте людей, – лениво бросил начальник, – подключите меня к звонку. – И скрылся в своём кабинете.

Один за другим в приёмную сходились родственники. Я нашла бабушку, усадила её рядом. Нам вымученно улыбались. Капитанша подбежала и горячо пожала руку. Мои пальцы оказались в тисках её перстней.

На других не смотрела. Только слушала гулкие удары перепуганного сердца – пока Марина связывалась с портом, пока тянулись длинные гудки, пока кто-то говорил на английском, пока связь трещала, гудела, сипела, и пока не начали прорываться родные голоса.

– Как слышно меня? Как слышно? – К телефону метнулась моя знакомая, значит, говорил капитан. – У нас всё о’кей! Все живы! Экипаж возвращается в полном составе и гости рейса тоже! Но…

Послышался треск, и мы с тревогой переглянулись.

– Но на судне есть некоторые проблемы. В шторм мы потеряли контейнер. Вышла из строя рация, восстановлению не подлежит. Машина пять раз глохла. Старушке «Аманде» нужен капремонт...

Капитан отчитывался перед пароходством, Иван Валентинович, отбросив привычную вальяжность, выстреливал обойму вопросов, родственники облегчённо проводили рукой по лбу, хоть в приёмной было нежарко, а мы с бабушкой сидели обнявшись и не верили своему счастью.

Дали слово членам экипажа. Прорвался папин голос, тут же инициативу перехватила мама, первым делом спросив, едим ли мы супы и закрываем ли на ночь дверь. У меня в горле застрял ком. Говорила бабуля, а я, стараясь не разреветься перед чужими людьми, отвечала односложно и лишь в конце промямлила, что сильно скучала.

Такими темпами, думала я, помогая бабушке спускаться по лестнице, родители никогда не узнают, как сильно я их люблю. И вообще никто не узнает. Пора уходить из партизан. Война давно закончилась.

Впустила домой Соня. На звонок выбежала из бабушкиной комнаты Франя. Вопросов не задавали – по нашим сияющим лицам всё и так было понятно.

Они заговорщически переглянулись, и квартиру наполнил мелодичный бой часов. Мы застыли, слушая удары. Три! По привычке я начала прибавлять и вычитать, прикидывая, который на самом деле час. Пересчитала ещё раз. Не поверила.

Три! Часы починили – они шли правильно! В ногу с миром. И мы вместе с ними.

6.

– Всё потому, что кто-то слишком много ест, – подтрунивал Виталик, пока я, пыхтя, протискивалась сквозь прутья ограды базы моряков.

Он сам исхитрился пролезть под оградой, а я по привычке – через знакомый лаз. Но всё меняется, и тайные ходы в прошлое когда-нибудь становятся слишком тесными.

– Вот ведь упрямство, достойное лучшего применения! И как я в такую тебя влюбился?

Улыбка будто подсвечивала глаза Виталика, в такие минуты он становился нестерпимо похож на Илью, но об этом я старалась не думать.

Схватившись за нижнюю перемычку ограды, я проскользнула под ней, как пять минут назад это сделал Виталик. Отряхнула со спины прелые охряные листья.

– Так бы и раньше! – хмыкнул Виталик, обнял меня.

И мы пошли по разорённой аллейке базы. Его рука на моей талии. Непривычно приноравливать свой шаг к походке другого. Раньше я не знала, как это – быть вдвоём. Приходилось учиться.

Базу окутывал густой туман, в море тревожно гудел маяк. Влага оседала на опавшей листве крупными каплями, сквозь которые проступало золото. Всё было укрыто этим особым, пробившимся через туман, светом – и высохший фонтан, и заросшие клумбы, и заброшенные аллеи, и протянувшие к нам ветки деревья. И всё будто спрашивало: «Что дальше?» Я не знала.

Виталик молчал. И я погрузилась в воспоминания.

Вернулись родители – уставшие, наполненные под завязку впечатлениями. Думала, наконец узнаю, что же на самом деле произошло между Новым Орлеаном и Ямайкой. Но родители путались в датах и городах, говорили разное, ссорились, спорили. Похоже, они сами не могли восстановить картину тех нескольких тревожных дней. И мы прекратили расспросы. Теперь я смотрела на семью по-новому: не всемогущие и не боги, обычные люди со своими падениями и взлётами.

Завертелись домашние дела. Надо было готовиться к поступлению. И пережить август с его «Лебединым озером» и тревожными переменами. Я не отлипала от телевизора, опасаясь, что в очередном репортаже увижу знакомую шинель. Нет, обошлось. Осталось привыкнуть к новым карбованцам, которые не вмещались в кошелёк, и новой стране, которая не укладывалась ни в одни известные правила.

Мы часто встречались всей компанией – с девчонками и Виталиком. Ходили к морю, жгли костры, орали под гитару «Группу крови», мечтали поступить в один институт. Я стала одной из них. И они – моей неотъемлемой частью.

Набравшись смелости, я призналась Виталику. Взяла в сообщники бабулю, мы приготовили обед, и я пригласила его на свидание при свечах.

– Ты мне нравишься, – обмирая, сказала я, надеясь, что всполохи свечей скроют моё смущение. – И я хочу не только дружить.

Думала, он ухмыльнётся, но Виталик остался серьёзным, только пальцы намертво вцепились в стол. Да уж, свечи ничего не могли скрыть. Лишь подчёркивали.

– Я верил в тебя, Маргарита, – он наконец оттаял, поднялся из-за стола, предложил руку. И повел меня под музыку, которая звучала лишь в наших головах.

С того августа Илья навещал меня несколько раз – голос во сне, неясный силуэт рядом. Мне хотелось поговорить с ним. На душе осталось много невысказанного – то, чему я не нашла слов. А он бы нашёл… Мой идеальный невыдуманный друг.

Бабушка и Кондратьевна вежливо здоровались, иногда просили взаймы пару яиц или муку. После болезни Милена Кондратьевна сникла – стала будто бы меньше и будто добрее. Мы избегали тем, связанных с пистолетом, лишь раз я спросила:

– Зачем вам нужен был маузер? Хотели его снова кому-то подбросить?

– Нет, Маргарита, нет. Всего лишь – спрятать у себя. Думала, пусть на мне всё закончится. Я была готова уйти. Симочка там уже заждалась… Но ты, деточка, поступила по-своему, – с нажимом сказала Милена Кондратьевна.

«По-своему» – хорошо это или плохо? Тогда я не понимала. С годами выяснится: это не хорошо и не плохо, это единственно возможный вариант – по-своему.

В коридоре на полках теперь росли цветы. Не знаю, как они выживали без света. Хотя, может, свет им вообще был не нужен, и они росли из прошлого, напитываясь его историями.

После смерти сестры Варвары ба осталась старшей в роду. К ней вьются все ниточки, и её квартира по-прежнему похожа на вокзал. Только Федора теперь не появляется. Не думала, что буду по ней скучать…

– Смотри, Ромашка! Тут что-то раньше было, да? – Виталик выдернул меня из воспоминаний.

Мы стояли рядом со старой сосной. Её оголённые корни беспомощно торчали из огромного нового котлована, в нём, словно ведьмино варево, клубился туман. Далеко на дне валялись обломки второго корпуса. Там, где мы когда-то любили отдыхать. Теперь мне некуда возвращаться.

Понимание оглушило. Я больше не пройдусь по холлу, пусть и разрушенному, не услышу гулких шагов, не увижу наш номер, не посижу на перилах, не спрыгну с балкона в парк.

– Прости, – я отстранилась от Виталика, желая по привычке закрыться в себе. Спрятаться в берлоге и там переждать разочарование.

– Да я всё понимаю, – неожиданно сказал Виталик. – У меня было такое же чувство, когда съезжали со старой квартиры. Там столько твоего – стены, лестницы, воспоминания – а взять с собой не можешь.

Точно, хочешь взять и не можешь. Но если не можешь взять, разве оно твоё?

– Это прошлое, да? – продолжила я его мысль и подобрала мокрую шишку.

Замахнулась и бросила со всей дури в котлован.

– Угу, прошлое, – Виталик последовал моему примеру, и в котлован полетела вторая шишка. – Но у нас ведь что-то есть, кроме прошлого. А, Ромашка?

– Есть! – я рассмеялась и обняла его. – Настоящее!

– И, кажется… – продолжила, – я тоже влюбилась!

От неожиданности Виталик поскользнулся, и мы покатились по прелой листве – к счастью, в обратную от котлована сторону.

ЭПИЛОГ

ИЛЬЯ

Илья заглядывает в подёрнутое изморозью окно. Можно не прятаться, его не увидят. Разве что Квитка. Но этого он не боится. Даже втайне хочет.

Рождественский вечер. У стола суетится Алла. Ирина в нарядном платочке сидит во главе, поднимает рюмку. Горят свечи, бросая отблески на лица гостей. Людей за столом много. Их всегда много в этой семье, в это время. Уж он-то знает. Квитка сидит к нему спиной – кажется, её спина повзрослела. Рядом Виталик, что-то оживлённо рассказывает, наклоняясь к уху. Илья хмурится. Это хорошо – они вместе. Только почему ему грустно?

У стены в углу – высоченная ель. Подарок Франи из коломыйского леса. Наверху трофейная кукушка – Сеня привез игрушку ещё из Германии. Ветки украшают шары, купленные недавно на базаре, небьющиеся. Раньше на дерево вешали совсем другие вещи. Старая-старая память ворочается, тяжко вздыхает и уползает в глубину веков. Иногда Илья слышит её голоса.

Он переступает босыми ногами по свежему снегу. Морозный ветер рвёт изношенную рубаху, треплет широкие штаны. Привычное дело, и не в такие морозы гулял. Но рядом с этим окном он почему-то чувствует холод. И вспоминает, как впервые почувствовал жар: на крыше – когда обнимал Квитку. Хотел защитить, а вместо этого поцеловал. Федора долго потом бранила, но он не смог устоять.

Илья отходит от окна, забирается на ограду палисадника. Снег идёт крупными хлопьями, вместо привычного мира – белый лист, пиши заново, что хочешь.

Запертая в маленьком дворике между гаражами, метель мается, в сердцах ерошит снег, протяжно свистит. «Кто ты?» – в свисте Илье чудится вопрос. Он не нашёлся, что ответить Квитке. И сейчас не знает ответа.

«Кто я?»

Метель срывает с его губ слова и уносит прочь – крутить ими, как ей вздумается.

Илья. И я? Или я?

Он так же заглядывал в окна маленькой хатки Ирины в Студёной. И в окна дедушки Ирины, Лукана. И в окна того, кто приходился Лукану дедушкой. Илья помнит всех. Но не имена, не лица. Желания. Не всё можно переложить на вещь, иногда нужно большее.

Федора такая же. Только намного старше его. Илья тысячу раз спрашивал, как они сюда приходят. Но она не говорит. Лишь улыбается беззубым ртом.

И ещё он спрашивает Федору, как стать живым. «Нам нельзя», – бормочет Федора и долго потом бранится.

Илья мечтает услышать удары сердца, проголодаться и утолить голод, порезать палец и увидеть, как из раны капает кровь. Он так хочет быть тёплым, уязвимым, настоящим. С Квиткой у него почти получилось. Он дышал. Целовался. И даже дрался. Но всё, что накопил, отдал дереву – пока висел на нём целую вечность, пока всю эту вечность просил отогнать от Квитки девушку в шинели.

«Что дальше? Что мне делать дальше?» – Илья снова и снова спрашивает вьюгу.

И в беспрестанном вое ветра ему слышится лишь одно слово:

«Быть…»

ФЕДОРА

Нет-нет, она наведывается к Алле. Не приходит на порог, смотрит издалека. Теперь Алла старее Ирины. А Маргарита – взрослая женщина, она давно не слушает Паганини и Цоя на полную громкость, но всё ещё цитирует Уайльда. И всё ещё любит ужины при свечах, особенно тот момент, когда Виталий кладёт руку на талию, чтобы повести в танце.

Огонёк в доме теплится, у Федоры нет причин беспокоиться. За исключением одной.

Война вернулась. Юная, обаятельная, с открытым свежим лицом. На сей раз без шинели – в новом камуфляжном костюме. С пылкой речью. Размахивая флагом. Клянясь в любви ко всем обездоленным. Она вошла в каждый двор. Постучалась в каждый дом.

На Востоке Война уже развязала бои. А здесь ищет единомышленников, распаляет споры. Она начеку. Она не упустит свою добычу.

Когда-то Квитка нашла в себе силы выбросить пистолет. Но это ничего не значит. Войну нельзя прогнать навсегда. Она запоминает всех, кто хоть раз взял в руки оружие. И охотно навещает их, хвастаясь своими успехами.

У Маргариты добавилось морщин и друзей, но бывает она по старой привычке снова проводит черту между собой и другими. И вспоминает успокаивающую тяжесть пистолета в руке. И начинает ненавидеть тех, кто ненавидит. И тогда во двор приходит старая знакомая. Вежливо здоровается с Федорой, терпеливо ждёт.

Илью не приходится звать – он чувствует сам. Пробирается сквозь закрытые двери, садится рядом, держит за руку. Гладит по спине. Рассказывает, как любит её и всегда будет любить. Маргарита не видит и не слышит Илью, но Федора уверена – она знает.

И Война тоже знает. Морщится и нехотя уходит.

Федора провожает её взглядом.

Сегодня они оказались сильнее. И завтра, она надеется, будет так же.