По ту сторону тайги

Глава 1

Грузовик был настолько старым, пропитанным запахом солярки, машинного масла и сорока лет чьего-то чужого пота, что никто из сидевших в нем, включая самого дядю Витю, вцепившегося в обмотанную изолентой баранку, не удивился бы по-настоящему, развались эта рухлядь прямо посреди дороги на куски, на гайки, на отдельные ржавые лепестки металла, разлетающиеся в разные стороны, как чешуя с дохлой рыбы. Преодолевая ручьи и ямы, машина переваливалась с колеса на колесо, кряхтела, стонала и охала, пока окончательно и безнадежно не зарылась в трясину по самые ступицы. Дядя Витя вдавил педаль газа в пол, но попытка выбраться из ловушки, провалилась. Из-под увязшего заднего моста лишь вырвалась струя грязи и гнилых хвойных иголок. Шины еще немного повизжали впустую, расплевывая мутные брызги в разные стороны, а потом мотор судорожно взревел в последний раз и затих.

– Все, соколики, приехали, – голос дяди Вити прозвучал буднично, словно он по десять раз за день отвозил кого-то в тайгу и застревал по пути.

Шофер спрыгнул с подножки, и сапоги его с неприятным сдавленным чавканьем ушли в грязевую жижу по самые щиколотки. Чертыхнувшись и проворчав себе что-то под нос, он достал из кармана телогрейки старый потертый портсигар, не спеша подкрутил цигарку, затянулся и только после этого направился к кузову. Свободной от папиросы рукой водитель откинул металлический борт грузовика, и из него, как горох из банки, один за другим высыпались три парня и две девушки. У каждого из них за спиной виднелся тяжелый походный рюкзак, давивший на плечи и заставлявший горбиться и глубже утопать сапогами в грязи. Но никто из молодых людей не обращал на это внимания. Словно никогда не видели леса, все они как один, уставились на тайгу, раскинувшуюся перед ними. Настоящую, дикую, алтайскую тайгу. Непроницаемой кедровой стеной она вздымалась к налитым свинцом тучам, сливаясь в единую, величественную черно-зеленую массу. Воздух пьянил. Хотелось дышать глубоко, набирать его грудью, словно воду ведром – дополна, до самого краюшка. Юра первым сделал шаг вперед, развернулся к остальным и, широко раскинув руки, воскликнул:

– Ну, граждане первопроходцы, встречайте! Вот они какие – наши владения!

Его громкий голос спугнул стаю птиц, сорвавшихся с кедровых веток и утонул в черной тиши леса. Дядя Витя, недовольно хмыкнув, швырнул недокуренный бычок себе под ноги, где тот с шипением угас в жидкой грязи.

– Ишь, владельцы нашлись. Смотрите, чтобы она вами сама не завладела.

– Ой да хорош пугать, дядь Вить, мы твоих историй по пути наслушались, – перебил его Борис. От его внимательного взгляда не ускользнуло ничего: ни оцепеневшая от страха Людочка, ни пальцы Гоши, крепко сжимающие руку Ани, ни то, как Юрка, еще секунду назад улыбавшийся до ушей, стушевался и склонил голову, словно провинился в чем-то.

– Ладно, твоя правда, некогда лясы точить, – дядя Витя коротким движением головы указал направление. – За мной, комсомол. Домики ваши недалеко, но мне еще обратно надо успеть выйти, пока не стемнело.

Водитель зашагал, аккуратно обходя лужи. Его сапоги уверенно находили среди грязи едва заметные глазу кочки и твердые участки. Молодежь, спотыкаясь и поскальзываясь, потянулась за ним цепочкой, как цыплята за наседкой.

– Ты уж, дядь Вить, на нас не серчай. Но страшных рассказов с нас хватит уже, а то Людка, того и гляди, назад в грузовик запрыгнет, – попытался пошутить Юра, но голос его звучал уже не так бойко. Люда, услышав это, и вовсе стала пунцовой и зачем-то натянула платок на голову, словно желая спрятаться.

Шофер в ответ лишь фыркнул, не оборачиваясь:

– Да это разве страшные? Ну если не хотите слушать, то сами рассказывайте, а то когда я еще столько молодежи из культурной столицы встречу, – он покосился на Гошу и Аню, все еще не разжимавших рук,– вы двое, стало быть, молодожены?

– Ага. Самые что ни наесть. Вчера ровно месяц стукнуло, как женаты, а дружим так вообще еще со школы, – Гоша расплылся в улыбке. – Анечка у меня как жена декабриста. Я в Лесхоз – она в Лесхоз, я в тайгу – она в тайгу.

– Декабриста, говоришь? – Виктор усмехнулся, харкнул на землю и вытер рот рукавом. – Те, браток, в Сибирь на каторгу шли, а не за кедровыми орехами.

Борис закатил глаза, но говорить ничего не стал. Виктор это заметил.

– А ты, бородач, – он кивнул на Бориса, – по виду бывалый. С тайгой знаком?

– В экспедиции ездил, – коротко ответил Борис. – Но не в такую глушь.

– А м…. медведи тут водятся? – подала вдруг голос Людочка.

– Встречаются. Вон там, – он широко махнул рукой куда-то в сторону, – лет двадцать назад, геологи лагерь ставили. Ископаемые полезные искали. И с ними мужик один пошел, из местных, проводником. Так он с медведем разговаривал. Истинная правда, зуб даю! Выходил на опушку, бормотал что-то, и медведь из чащи вылезал. Сядет напротив, и смотрят глаза в глаз. Вроде как молча, но видно – понимают друг дружку. Посидят так минут двадцать, и потом зверь уходил. И знаете что? Ни одного происшествия за все лето! Даже на пасеку косолапый не залезал, хотя до этого их только и успевали отгонять от ульев.

– Выдумываете, – усмехнулся Юра.

– Да чтоб мне с места не сойти! В тайге, соколик, не принято зря словами бросаться. А то ведь лес услышит. И ответит.

Больше говорить никому не хотелось. Узкая тропка, едва намеченная редкими проходами людей, резко пошла в гору, и дышать стало тяжелее. Воздух здесь был каким-то плотным, тягучим, и с трудом просачивался в ноздри. Все пятеро комсомольцев успели порядком выдохнуться, когда сквозь частокол стволов вдруг показался просвет.

– Ну, вот и ваш Тайгоград, – дядя Витя отодвинул лапник, открывая вид на небольшую поляну, в середине которой стояло несколько бревенчатых срубов. Впечатляться было нечему – домики были старыми, поставленными явно абы как и с тех пор не видавшими ни краски, ни ремонта. Казалось, еще немного, и они просто тихо уйдут в землю, не оставив после себя и воспоминания.

Дядя Витя по-хозяйски заглянул в дровяной сарай, полный аккуратно сложенных поленьев, потом завел ребят в один из домиков.

– Жить лучше здесь. В остальных печки сломаны. Дров на первое время хватит. Воду из ручья берите, что справа течет – он чистый. Ладно, обживайтесь. Я пойду машину из грязевого плена выручать. Через недельку вернусь. Проведаю да продукты привезу. Почту вашу, если она будет, захвачу.

Шофер повернулся и уже сделал несколько шагов к двери, но снова остановился.

– И смотрите… Не шумите зря.

Не прощаясь, он вышел, и вскоре его силуэт растворился между кедровыми стволами. Они остались наедине с великой и бесконечно чужой тайгой.

Внутри бревенчатого сруба пахло деревом, пылью и легкой затхлостью. Гоша подвесил к потолочной балке большой фонарь, и его луч метался по стенам, выхватывая из мрака двухэтажные кровати, напоминающие нары, грубо сколоченный стол со стульями, закопченную печь и темные проемы окон с мутными стеклами.

– Ну, как вам наши хоромы? – Юра попытался разрядить обстановку шуткой.

В ответ Борис швырнул свой тяжеленный рюкзак на пол с таким грохотом, что Людочка вздрогнула, а остальные замерли, уставившись на него. Затем он окинул взглядом помещение, и его лицо исказила гримаса отвращения.

– Хоромы? – переспросил он и презрительно фыркнул, проведя пальцем по пыльной поверхности стола, от чего на ней осталась четкая борозда. – Конюшня, и та выглядит уютнее. Вы эти дыры видите? – он ткнул пальцем в угловую щель между бревнами, откуда тянуло холодом. – Тепло здесь держаться не будет. И печь… – Борис толкнул ногой закопченную железную дверцу. – Рухлядь, а не печь. Начнем топить и угорим.

Гоша вздохнул. Спокойно поставив рюкзак на одну из кроватей, он сел, взъерошил свои светлые соломенные волосы и умоляюще посмотрел на друга.

– Борь, успокойся, – тихо сказал он, – ну да, здесь не санаторий. Но жить же можно. Щели законопатим, печь глиной обмажем… Мы же знали, куда едем.

– Знали? – Борис резко повернулся к нему. – А разве не ты уверял, что здесь есть все условия для жизни? Разве не ты говорил, что мы будем героически осваивать тайгу? Про то, что придется выживать в развалюхе, где любая простуда может превратиться в воспаление легких, и речи не было! Это не таежная романтика, Гош, это самоубийство под видом высоких идей! Ты понимаешь, где мы? В сотне километров от ближайшего жилого дома! От цивилизации!

В воздухе повисло напряженное молчание. Юра, который начал разгружать консервы, замер с банкой в руке. Людочка уставилась в пол. Аня же, нахмурившись, переводила взгляд то на мужа, то на друга.

– Если тебе нужна цивилизация, зачем ты тогда вообще согласился ехать? – спросил Гоша, вернувшись к разбору рюкзака. – Мы же все обсуждали. Все риски. Не нравится – никто силком не держит. Дядь Витя вернется через неделю, с ним и уедешь.

Казалось, эта простая фраза стала той самой последней каплей, после которой Борис потерял всякий контроль над собой. По его лицу пробежала судорога, резко очертив скулы, будто челюсти свело невидимыми тисками, а в свете фонаря, точно два лезвия, сверкнули глаза.

– Не держит, говоришь? Вот и отлично! Первопроходцы Тайгограда! – Он передразнил восторженный тон Юры. – А на деле – жители развалюхи в медвежьем углу! – выпалил он и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из домика в наступающие сумерки.

Гоша бросился было за ним, но остановился и посмотрел на жену. Аня, встретившись с ним взглядом, кивнула – «я все понимаю» – и, накинув куртку, вышла вслед за Борисом.

– Борь, постой!

Он уже дошел до края поляны и явно направлялся вглубь кедрача. Аня рванула за ним.

– Борис, – еще раз позвала она. Он ответил, но так и не обернулся.

– Иди назад, Аня. Не надо.

– Он не хотел тебя обидеть, – сказала она, останавливаясь в шаге от него. – Просто… дорога была долгой, все устали. И всем боязно. Борь, ну не бросай нас. Меня... Борь, без тебя ничего не получится.

Он наконец повернулся к ней. Дышал Борис тяжело, и его грудная клетка судорожно поднималась и опускалась, словно внутри у него клокотали невысказанные эмоции.

– Сильный? И что с того? Что прикажешь делать, тащить на себе всю эту ватагу романтиков? Ну ладно Гоша, ему если втемяшится что-то в голову, то пиши пропало. Но ты, Ань, ну вот скажи, чего ты за этого мечтателя уцепилась?

– Борь… – голос ее стал еще тише, она спросила почти шепотом. – Ты же не из-за меня сюда приехал?

Борис замер. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, – резкое, колкое, – чтобы отгородиться. Но слова не шли.

– Не усложняй, – наконец, отрезал он, отведя взгляд. – У нас и так проблем хватает.

Разговор был исчерпан. Аня понимала, что дальше этой стены ей не пройти. Наступила неловкая пауза, которую она не знала, как заполнить. Аня отвернулась, посмотрела на кроны высоченных кедров, пытаясь найти в лесу хоть что-то знакомое, успокаивающее.

И вдруг ее осенило.

– Борис… – прошептала она. – Ты ничего не слышишь?

Он насторожился, прислушался.

– Ничего. А что?

– В том-то и дело, – сказала она, и в ее голосе послышалась едва уловимая нотка страха. – Я только сейчас заметила. Не слышно ни одной птицы. На краю тайги их было много, а здесь ни одной. Тебе не кажется это странным?

Борис поднял голову, и его раздражение будто отступило, оставив место внезапному любопытству. Он вслушался. Да. Кроме шелеста хвои и стука собственного сердца в ушах – ничего. Ни щебета, ни свиста, ни суеты.

– И правда, – глухо произнес он. – Ни одной птицы... Ань… Пойдем в дом. Холодно. Да и стемнеет скоро.

Глава 2

Холод был коварным. Он струился из щелей между бревнами, поднимался от земляного пола, сочился сквозь натянутый на окно брезент и ложился ледяной росой на все поверхности в домике. Людочке не спалось. Она лежала на кровати, сжавшись в комок и накрывшись одеялом с головой, но стылый ночной воздух все равно находил лазейки, и стоило только высунуть нос наружу, как он тут же обжигал голую кожу. Другим, наверняка, было теплее. Это Людочке снова не повезло: ее кровать оказалась аккурат напротив зияющей дыры в стене, про которую говорил Борис. Да и спальника, как у остальных, у нее не было, только одеяло, и то недостаточно толстое, чтобы согреть в такой холод.

Но температура воздуха была лишь первой причиной ее бессонницы. Вторая копошилась где-то внутри головы. Людочка чувствовала себя случайным и как будто бы лишним винтиком, вкрученным в отлаженный механизм. Гоша, Аня и Борис. Они были равнобедренным треугольником. Не в смысле любовным, а просто замкнутой системой. Гоша и Борис – друзья с первого курса, прошедшие огонь и воду в студенческих экспедициях. Аня была дорога каждому из них, она - сердце их троицы. Людочка замечала, как они общались между собой: полунамеками, воспоминаниями, шутками, понятными только им троим. Лезть в их сплоченный коллектив казалось ей неправильным. Получается, единственным, с кем она могла бы сблизиться, был Юра – простой, веселый, без этого интеллигентского снобизма. Но он ее словно не замечал. Если спросить что-то самой – то перекинется с ней парой слов, а нет – так сам не заговорит.

«А на что ты рассчитывала, Людк?» – спрашивала она себя, разглядывая потолок, на котором плясали тени от догорающей печки. Девчонка из детдома, никогда не хватавшая звезд с неба. Медучилище и то закончила кое-как. Учеба всегда давалась Людочке с огромным трудом. Преподаватели ее, конечно, жалели, вытягивали на тройки. Но когда началось распределение, все хорошие места достались более успешным одногруппникам. А ей предложили только сюда. «Освоение кедровой тайги, перспективный проект», как ей тогда сказали. В тот момент ей показалось, что это спасение. Билет в новую жизнь. Теперь же она понимала, что это был просто другой вид тупика, еще более холодный и вдобавок пахнущий плесенью и сырым деревом.

Она уже почти смирилась с тем, что сегодня не уснет до самого утра, когда до ее слуха донесся какой-то звук. Это был не ветер и не скрип деревьев. Что-то другое.

Ш-ш-ш-шорх.

Словно кто-то водил острыми когтями по наружной стене дома, скреб ими по грубым, шершавым бревнам прямо за ее кроватью. Кто-то очень большой. Кровь ударила в виски. Холодный и липкий страх пополз по спине, заставляя позвоночником вжиматься в кровать. Людочка замерла.

Ш-ш-ш-шорх.

Звук повторился. На этот раз он был громче и как будто настойчивее.

«Медведь», – пронеслось в голове у Людочки.

Тут же ей вспомнились полусказки, которые дядя Витя рассказывал им по дороге сюда. Это точно тот самый медведь. Пришел, унюхав добычу, и сейчас искал лазейку – как бы проникнуть в дом, вскрыть его как консервную банку со свежим мясом. Паника, горячая и тошная, подкатила к горлу, готовая вырваться истеричным воплем. Дрожащими руками Людочка откинула одеяло и соскользнула с кровати. Холодный пол тут же впился в босые ноги ледяными иглами. Крадучись, словно преступница, Любочка пересекла темную избу. Юра спал, свернувшись калачиком и накрыв голову курткой.

– Юр… – прошептала Людочка, едва дотрагиваясь до его плеча.

Он вздрогнул, уставился на нее из-под приоткрытых век.

– Чего тебе? – просипел Юра спросонья.

– Там… там кто-то есть. Слышишь? Скребется.

Юра поморщился, приподнялся на локтях и несколько секунд силился что-то услышать. Но в хибарке, как назло, стояла мертвая тишина, которую нарушало лишь потрескивание остывающей печки.

– Ничего не слышу, Людк. Ветер поди шуршит. Или с крыши что-то осыпалось.

– Нет! Я точно слышала! Как когти по дереву! А если этот медведь?

– Приснилось тебе, – буркнул он и повалился обратно на кровать. – Спи иди. Утро вечера мудренее.

Людочка хотела снова возразить, но Юра не стал слушать. Он с раздражением перевернулся на другой бок и демонстративно натянул куртку обратно на голову. Диалог был окончен. А к страху присоединился стыд. Ну конечно, ей показалось. Нервная трусливая девчонка, которая боится каждого шороха. Ссутулившись, будто желая спрятаться, Людочка поплелась назад к своей холодной постели. Спиной она ощущала на себе чей-то взгляд – наверное, кто-то из ребят проснулся от ее суеты и сейчас проклинает за нарушенный сон. Чувствуя себя униженной и еще более одинокой, Людочка залезла под одеяло и снова свернулась в комок.

«Ветер, – убеждала она себя, зажмурившись. – Просто ветер».

Юра прав, ей показалось. Усталость наконец пересилила страх, и она провалилась в тревожный, отрывочный сон.

Ей снилось, что она лежит на той же кровати. И даже сквозняк все также дул ей прямо в поясницу. Но теперь он был не просто холодным, а каким-то влажным и липким. Как дыхание огромного зверя, притаившегося рядом. Неестественная тишина, словно вата, заткнула ей уши, давя на барабанные перепонки. А потом сквозь нее прорвался звук. Ш-ш-шшш… хлюп. Пауза. Ш-ш-шшш… хлюп. Что-то огромное, грузное и липкое медленно ползло к ней. Ш-ш-шшш… хлюп. Пауза. Ш-ш-шшш… хлюп. Сколько ему осталось шагов? Ш-ш-шшш… хлюп. Ш-ш-шшш… хлюп...

Она не видела того, кто шел за ней, но чувствовала его запах. Он был тяжелым, с нотками протухшей крови, которые Людочка уловила сразу же. Не раз за время учебы ей приходилось сталкиваться с этим зловонием. Но еще отчетливее в запахе ощущалось гнилое дерево. Так пахли пологи в старых банях. Одного вдоха хватило, чтобы смрад полностью заполнил легкие, и Людочку затошнило. Но, скованная животным страхом, она не могла ни сдвинуться с места, ни сглотнуть едкую слюну. Темнота рядом зашевелилась, сгущаясь. Она все еще была бесформенной, но в ее глубине угадывалось медленное, пульсирующее движение, как будто там скрывалась живая, дышащая плоть. Людочка силилась закричать, позвать на помощь, но горло сковало льдом. Она так и лежала, молча вглядываясь в темноту, когда из тени к ней потянулась длинная и костлявая рука. Мерзкая на вид конечность извивалась, двигалась в воздухе, ощупывала пространство, а с пальцев ее сочилась темная, пахучая смола.

Людочка открывала рот, пыталась вытолкнуть из легких воздух, но так и не смогла издать ни звука. Черные смоляные пальцы приблизились к ее лицу. Существо из тени коснулось щеки, провело по коже от виска к подбородку, оставляя за собой липкий, холодный след. Затем оно обвило пальцами ее шею, сжало, утверждая свое владение. Мысль, чужая и отчетливая, вонзилась прямо в ее разум:

«Ты на моей земле. Ты принадлежишь мне».

Со всех сторон к ней внезапно рванулись руки, обвивая грудь, ноги и талию. Холод жгучим липким льдом впился в плоть. Ее потащили. Свалили с кровати на пол, дернули, выволокли из избушки, мимо поляны, к огромным, вспученным корням древнего кедра. Земля расступилась, открывая черный, бездонный провал, пахнущий сыростью. Последнее, что она увидела, прежде чем тьма поглотила ее, – это огненные угли в том месте, где у существа должны были быть глаза. Она так и не закричала. Просто провалилась в эту бездну, и сон поглотил ее целиком.

Людочка проснулась от непривычного ощущения тепла. В избе пахло глиной и чем-то съедобным – похоже, гречневой кашей, томящейся в чугунке. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи. Оттуда раздавались мерные удары топора, скрип двери соседнего сруба, приглушенные обрывки фраз, низкий голос Бориса и звонкий смех Ани. Было слышно, как Юра возится с инструментами, позвякивая чем-то металлическим.

Людочка села на кровати и оглядевшись обнаружила, что зияющая дыра между бревен заделана куском плотного брезента, аккуратно прибитым по краям. Холод отступил. Печь, которую Борис вчера ругал с таким негодованием, теперь ровно и спокойно дышала жаром. Люда накинула куртку и вышла на крыльцо. Морозный воздух обжег легкие, и она поежилась, вспоминая приснившийся кошмар. Осень уже перевалила за середину, и здесь в тайге это ощущалось особенно явственно. Иней, похожий на мелкий стеклярус, за ночь покрыл ступеньки и пожухлую траву на поляне. Солнце, уже поднявшееся над лесом, хоть и слепило глаза, но почти не грело. Ребята вовсю были заняты работой. Гоша и Аня возились у дровяника, аккуратно складывая поленья. Юра, стоя на коленях, ремонтируя порог соседнего сруба. А Борис орудовал топором, раскалывая крупные чурки. Увидев ее, он отложил инструмент.

– А, Мышкина ожила! – первым прокомментировал Юра, – А мы уж думали, ты в спячку впала.

Людочка смущенно улыбнулась. Выражение ее лица все еще было отрешенным, а движения скованными. Юрка хотел сказать что-то еще, но Борис неожиданно перебил его.

– Люд, поможешь мне? Дров-то нарубили, но нужно хворосту собрать мелкого для растопки, – попросил он.

Людочка кивнула. Вместе они пошли по протоптанной тропинке в лес. Воздух был настолько холодным, что каждый выдох превращался в маленькое облачко, а мелкий ледок громко похрустывал под ногами.

– Ты как? Хорошо себя чувствуешь? – вдруг спросил Борис.

– Нормально, – Людочка пожала плечами, – просто не в своей тарелке, замерзла ночью, долго уснуть не могла, вот и проспала. Ты лучше расскажи, что мы дальше делать будем? Кроме как дрова таскать и щели конопатить?

Борис остановился, положил на землю валежник, который успел собрать по пути и оглядел лес медленным, оценивающим взглядом.

– В идеале? Вести комплексное хозяйство. Искать перестойные деревья, которые можно срубить без ущерба для леса. Собирать кедровый орех, ягоды, грибы. Потом, если все пойдет хорошо, можно подумать о пасеке. Ну нам троим еще предстоит вести исследования: почвы, режима рек, влияния на микроклимат. Но это все потом, да и вас с Юркой это не коснется. А пока первоочередная задача – обустроить нормальный лагерь. Через пару недель должна вторая группа подъехать, им нужно будет где-то жить и что-то есть.

– Хорошо, что у нас есть такой лидер как ты, – неожиданно сказала Людочка.

Борис покачал головой.

– Это Гошина экспедиция. Его идея и его проект.

– А какая разница, чье имя в бумагах? – Людочка посмотрела ему прямо в глаза. – Георгий может быть хорошим специалистом, но о коллективе заботишься ты. Следишь за нами, как за детьми неразумными. Я без обид это говорю, мы и есть дети. Ну я и Юрка так точно. Не Гоша заметил, что мне не по себе.

Борис усмехнулся уголком рта, поправляя шапку.

– Мне просто лет больше. В академию-то я поступил не с первого раза. И даже не со второго. Три года работал, вольнослушателем на лекции ходил, прежде чем смог сдать экзамены. Пришлось раньше разбираться, что к чему, и что действительно важно. Вот правда держать себя в руках так и не научился.

– Даже не думай корить себя за вчерашнюю ссору. Все понимают, что ты вспылил не потому что тебе хоромы подавай, а потому что Георгий не проверил все заранее. Не убедился, что здесь вообще можно жить. А то, что ты в академию только с третьего раза поступил, говорит лишь о том, что добиваться своего ты явно умеешь.

Борис отвернулся, поднял голову, уставился на верхушки кедров. Улыбка исчезла с его лица, и оно мгновенно стало серьезным.

– Не всего, – многозначительно ответил он.

Людочка вдруг поняла, о чем он. Вспомнила его взгляды на Аню, его верность Гоше, несмотря ни на что, его постоянную готовность нести чужой груз.

– Анька – дура, – вдруг выпалила она, сама испугавшись своей смелости. – На ее месте я бы выбрала тебя.

Борис повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то шутливое.

– А на своем месте? – спросил он. – Кого бы ты выбрала? Меня или Гошу?

Вопрос повис в морозном воздухе. Людочка, вся зардевшись, сломала еще одну ветку, потом вдруг подняла на него взгляд, полный строптивой детской прямоты.

– Юрку.

На секунду воцарилась тишина, а потом Борис рассмеялся. Искренне, от всей души, запрокинув голову. И эхо этого смеха на мгновение оживило застывшую тайгу. Людочка смотрела на него, и понемногу ее смущение сменилось робкой улыбкой. Возможно, все здесь будет не так уж плохо.

Глава 3

Огонь азарта горел в Ане, сколько она себя помнила. С самого детства она обожала энциклопедии, собирала коллекции необычных камней, отыскивала и засушивала между книжных страниц необычные цветы и обожала наблюдать за насекомыми, особенно теми, которые вызывали оторопь и чувство отвращений у взрослых. В непознанном и незнакомом она всегда видела красоту, а не опасность, а потому не страх, а жгучее, щекочущее нервы любопытство всегда было ее компасом. Возможно, именно этот внутренний магнит и притянул ее к Гоше.

Тот роковой футбольный матч «двор на двор» Аня, конечно же, пропустила. Спорт ее никогда не интересовал. Потому и не знала она, что едва успев начаться, игра тут же закончилась отрывистым и неестественным криком, после которого на поле и трибунах воцарилась полная тишина. Гошка, – вечный двигатель, капитан и душа команды, рухнул на траву, замер, тяжело дыша, а потом, увидев, как неестественно вывернута нога, завыл как волчонок. Что это не ушиб, понятно было сразу. Рентген лишь подтвердил перелом. Следующие недели стали для Гошки настоящим испытанием. Вынужденное заточение в четырех стенах и скука сводили его с ума. И как назло, гипс все никак не хотел с ним расставаться. То ли там что-то не срасталось, то ли срасталось, да неправильно, но твердые белые оковы пришлось снять только для того, чтобы наложить новые. В итоге в гипсе он провел все каникулы. В попытке спасти внука от тоски, Раиса Ивановна – гошкина бабушка и по совместительству детский библиотекарь, приволокла домой кучу книг, энциклопедий, атласов и горячо любимого ею Жюля Верна. К удивлению всей семьи и самого Гошки, чтение его увлекло. А когда гипс сняли, парень отправился не на стадион к верным сокомандникам, а на работу к бабушке – записываться в библиотеку. К началу учебного года его как будто подменили. На первом же уроке биологии, он поднял руку. Учитель, объясняя строение клетки, допустил ошибку. Гоша поправил его – спокойно, без вызова, просто констатируя факт.

– Зарицын, ты у нас самый умный, что ли? – тон учителя из наставительного тут же стал едким.

Гоша не нашелся, что ответить на открытую грубость. Биологу же этого будто было мало. Под смех одноклассников преподаватель выставил его за дверь. Анька тут же выскочила следом, не обращая внимания на окрик учителя за спиной. Она понимала, что ей наверняка влетит, но это будет потом, а пока…

– Гош… – она коснулась его руки. – Гош, а расскажи еще?

Он обернулся. Уголки его губ сначала слегка дрогнули, а через мгновение на лице расплылась улыбка. Именно в тот момент Анька поняла: вот он, ее главный исследовательский проект. На долгие годы, а может и на всю жизнь. Человек-тайна, рожденный из сломанной на футбольном поле кости, скуки и стопок старых книг. Любовь к неизведанному притянула ее к будущему мужу крепче любого магнита. А сейчас она тянула ее вглубь тайги. И даже тяжелые тучи на горизонте, обещавшие дождь, не могли остановить ее.

– Я не надолго. Подышу воздухом и вернусь, – бросила она Гоше уже в дверях.

И ведь не соврала. Она вовсе не планировала уходить далеко от лагеря. Но лес, – густой, незнакомый, – манил и зазывал сделать еще пару шагов вглубь. А потом еще пару… и еще, и еще, и еще… А ведь у нее и цели-то никакой не было. Так, понаблюдать за тайгой. Время от времени Аня доставала химический карандаш, слюнявила его и делала в тетрадке небольшие пометки, которые никак не относились к науке:

«Без птиц лес кажется пустым. Как человек с отрезанным языком способен издавать звуки и даже в определенной мере излагать свою мысль, но не может петь, так и лес без птиц лишен возможности звучать всеми оттенками радости и тревоги, быть по-настоящему одушевленным».

Уже собираясь повернуть назад, она заметила старую пихту с причудливо изогнутым стволом. Дереву явно было очень много лет – кора на нем треснула глубокими морщинами, а из расщелины тянулась темная, почти черная смола. Она была необычайно густой и, как показалось Ане, немного пульсировала. Стоило приблизиться, и в нос тут же ударил тяжелый запах – влажный, густой, слегка отдающий металлом и сыростью. Любопытство пересилило осторожность. Аня протянула руку, желая ощутить на пальцах текстуру смолы. Она хотела лишь дотронуться, одними только кончиками пальцев, но в последний момент поскользнулась, потеряла равновесие, и ладонь вместо аккуратного касания со шлепком погрузилась в липкую массу. Смола, прилипнув к коже, тут же начала обволакивать пальцы, медленно поднимаясь к запястью. Аня попыталась отдернуть руку, но дерево будто не хотело ее отпускать. Темная масса тянулась за ней эластичными нитями, и с каждой секундой сопротивляться хвату становилось все труднее. В ушах зашумело, а перед глазами поплыли темные пятна. В этот момент свинцовое небо, опустившееся уже до верхушек исполинских кедров, обрушилось на тайгу ледяным ливнем. Тяжелые и крупные, как дробь, капли забили по Аниной руке. Смола зашипела, съежилась и отпустила ладонь девушки. Анна инстинктивно рванулась назад, туда, где, как ей казалось, осталась дорога к их лагерю. Но ориентиры, примеченные по пути сюда, – старая ель с раздвоенной верхушкой, валун, поросший мхом, огромные куст папоротника – растворились непроглядной стене ливня, сквозь которую не было видно ни зги. Очень быстро она поняла, что заблудилась. Сердце ее заколотилось в панике.

– Гоша! – крик вырвался из горла сам собой, хотя она прекрасно понимала: дождь поглотит его, не выплюнув обратно ни звука. Никто в лагере не услышат ее. Не придет на помощь.

«Если потеряешься, нужно остановиться и ждать помощи, никуда не уходить», – голос отца всплыл в памяти так явственно, что Ане на мгновение показалось, будто она по-настоящему слышит его.

Она рванула вперед. Ноги спотыкались о корни, куртка, насквозь промокшая, тянула вниз, штаны противно облепили ноги. Каждое движение давалось ей с трудом.

– Аня! – отрывистый и испуганный крик раздался где-то совсем рядом, по левую руку от нее. Это был голос Гоши. Она рванула на звук, заскользив ногами по размокшей хвое и цепляясь руками за мокрые ветви.

– Аня! Держись, мы идем! – раздалось басом Бориса. Намного ближе, но... почему-то справа.

Аня развернулась и хотела уже направиться туда, но слева снова раздался голос Гоши. Теряя последние силы и ориентацию, она заметалась то в одну, то в другую сторону. И вдруг совсем ясно, с леденящей душу четкостью позади нее раздалось:

– Анка... Иди сюда, дочка…

Низкий, охрипший от многолетнего курения папирос голос. Даже спустя пять лет Аня сразу узнала его. Желудок скрутило в ледяное кольцо. Древний, первобытный ужас погнал ее вперед. Она врезалась плечом в ствол, упала, поднялась и побежала снова, не разбирая дороги в водяной пелене дождя. Ветви деревьев больно били по лицу. Сердце колотилось так, что в ушах пульсировала кровь, перекрывая шум капель. Ей показалось, что силуэт человека мелькнул между деревьев. Аня дернулась в сторону, и земля ушла из-под стопы. Нога подвернулась. Раздался отвратительный, влажный хруст, и в голеностоп впилась такая обжигающая боль, что сознание поплыло. С глухим стоном Аня осела на колени, чувствуя, что подняться уже не сможет.

*

Дождь яростно барабанил по свеженатянутому Юркой брезенту на крыше. В избе было душно от печного жара, но Бориса все равно била мелкая дрожь, будто он продрог и никак не может согреться. Он чувствовал, как холодные мурашки бегут вдоль его позвоночника, словно кто-то ледяными пальцами дотрагивается до его спины снова и снова. Борис не находил себе места: делал три шага к двери, хватая висящий на гвозде прорезиненный плащ, затем резко разворачивался, швырял его на лавку и принимался шагать по кругу, от печи к столу и обратно. Движения его были резкими и угловатыми, как у зверя, попавшего в капкан.

Гоша сидел на самодельном табурете у стола и медленно крутил в пальцах пустую кружку. Ни лицо, ни поза его не выражали никаких эмоций.

– Успокойся, Борь. Она не дура, – голос Гоши звучал приглушенно, словно он говорил с ним из-за толстого стекла. – Она наверняка нашла укрытие и пережидает дождь. Бежать искать ее сейчас – чистое безумие.

– Безумие – сидеть тут сложа руки, когда твоя жена одна в тайге в такой ливень! – Борис саданул кулаком в стену. Старые бревна не издали в ответ ни звука. – Если с ней что-то случится… – Он не договорил, сглотнув ком ярости и страха, застрявший в горле.

В очередной раз приоткрыв дверь, выглянув наружу и не увидев Ани, Борис выругался, рывком схватил рюкзак с плащом и выскочил из дома, тут же растворившись в стене дождя.

Людочка сидела, прилипнув спиной к теплой стене у печки, стараясь не шевелиться. Она видела, как Гоша открыл рот, будто хотел что-то крикнуть вдогонку, но звука за этим так и не последовало. Он лишь нервно сглотнул и покачал головой. Юра, все это время молча наблюдавший за ссорой со стороны, встал, подошел к уцелевшему окну и прижался лбом к холодному, запотевшему стеклу, пытаясь хоть что-то разглядеть в сплошной водяной пелене.

– Он… он прав, – прошептала наконец Людочка, и ее голос прозвучал невероятно громко в тишине.

– Знаю я, – хрипло отрезал Гоша. Он поставил кружку на стол с таким стуком, что Людочка вздрогнула. – Знаю. Но это безрассудство. Бессмысленный риск. Я должен в первую очередь думать о команде. Я обязан, – он провел рукой по лицу, и жест этот был по-стариковски усталым и смиренным. Людочка поймала его взгляд и тут же отвернулась.

Юра, не отрываясь от окна, проговорил глухо:

– У Бори компас, спички, фонарь. Он не пропадет. И найдет ее, если… если она в радиусе хотя бы километра. Он умеет.

– А если не в радиусе? – спросила Люда, и вопрос повис в воздухе, не требуя ответа.

Гоша отодвинул табуретку, встал и тоже подошел к окну, встав рядом с Юрой. Два силуэта, не двигаясь, стояли на фоне серой мглы.