По ту сторону света

* * *

Посвящается памяти моих родителей

Людмилы и Валентина Никоры

Для каждой души при ее воплощении делается тщательное прилаживание условий жизни. Это проводится Владыками Кармы – теми невидимыми Разумными Существами, которые управляют великим Законом Космической Справедливости.

Рерих Н. «Семь великих тайн космоса»

Вы не понимаете вашей собственной ситуации. Вы в тюрьме. Все, что вы можете хотеть для себя, если вы здравомыслящий человек — это освободиться.

Риордан К. «Гурджиев»

Зря пугают тем светом, —

Оба света с дубьем:

Врежут там — я на этом,

Врежут здесь — я на том.

Высоцкий Вл. «Побег на рывок»

________________________________________________________________

Примечания:

В названии частей романа использованы оригинальные названия книг, составляющих золотой фонд мировой изящной словесности.

Нестор «Откуда есть пошла земля Русская»

Герман Гессе «Игра в бисер»

Эрнст Теодор Амадей Гофман «Житейские воззрения кота Мурра»

Бернард Морланский «De contemptu mundi»

Нил Гейман «Задверье»

Дэн Браун «Ангелы и демоны»

Йон Колфер «Затерянный мир»

Терри Пратчетт «Смерть и Что Случается После»

Этот принцип так называемого «скрытого цитирования» показался мне уместным и книгообразующим.

Книга учета кармы

Том 7495р/897а

Из Архива

Всемирной Конгрегации Доктрины Веры.

Хранилище визуальных данных

точечного сканирования на момент перехода.

Секция статичной расшифровки

вербальных и зрительных образов.

Личное дело наблюдаемого №749520100725.

Воспоминание №1

– Стоять! – я крикнул прежде, чем осознал движение. Кинувшись от раскрытой витрины, где помогал девчонкам переклеивать ценники, мгновенно оказался около двух долговязых старшеклассников.

Те перепугано подняли руки, выражая полную лояльность. Не смотря на то, что ростом я был ниже обоих, они не пытались сбежать.

– Выворачивай карманы! – я смотрел воришке прямо в глаза.

Парень вытащил из своих необъятных штанов нераспечатанный блок жвачки.

– Вторую! – ранее я заметил, как сильно качнулся рекламный бумажный флажок над витриной. К тому же, на одной коробке мальчишки бы не остановились.

Парень выложил весь улов.

Тот, который стоял рядом, видимо, идейный вдохновитель, покраснел. Предательские пятна поползли по его шее, заливая лицо. Похоже, теперь, действительно – все.

Тот, что выложил жвачку, прятал глаза. Руки его тряслись. Он понимал, что у нас есть тревожная кнопка. Это был оступившийся идеалист, которому напели про несправедливость мира. Не наркоман. Возможно, они собирались на вырученные деньги купить сигарет и пива.

Я должен был сдать их полицейскому наряду, но видел, что этот перепуганный балбес никогда больше не подвяжется на воровство. Возможно, ошибался, но этот парень не из тех, кто под шквальным огнем противника побежал бы прочь. И, если во время боевых действий, такой не заработает первую же пулю, то непременно станет настоящим другом.

Вдохновитель же его оказался гнидой. Из них вырастают «стукачи», что вечно становятся комиссарами. Если бы я поймал этого, не знаю, как бы поступил.

Ольга подошла к кассе, вопросительно посмотрела на меня, и протянула руку под стол к тревожной кнопке.

Я отрицательно покачал головой.

– Убирайтесь! – рявкнул я.

Тот, которого поймали с поличным, покорно направился к выходу. Подозреваю, он даже не осознал, что с ним произошло.

Другой не двигался.

– Особое приглашение? – я перевел взгляд на главаря. – Давно не беседовал с участковым?

– А что я? Я – ничего. Я имею право стоять в магазине. – долговязый смотрел с вызовом, и, хотя краска залила все лицо, он держал фасон.

Вот ведь сволочь, подкованная! Понимает, что пойдет по делу, как свидетель. Не пойман – не вор. Вот он-то прекрасно осознает, что их уже отпустили. Он как раз из тех, кто подставляет друзей под пули. Этот пижон не мог просто выйти из магазина. Тянул время, чтобы потом хвастаться, как он «держал линию обороны».

– Совсем охренел? – я размял пальцы.

Воришка разозлил меня всерьез. Видеокамеры нас нет. Удар по почкам – и никаких доказательств превышения полномочий.

– Да ты что, мужик? – наглеца как ветром сдуло.

– Спасибо, Артем. – Ольга кокетливо улыбнулась.

– Да ладно. – махнул я рукой. – Пойду, покурю. Расстроили меня эти сосунки.

– Ясное дело! – Ольга умышленно наклонилась вперед, чтобы я оценил ее роскошную грудь, рвущуюся из блузки. – Куда мы без таких защитников?

Ольга вот уже две недели вьется возле меня. Хорошенькая. Свободная. Но она опоздала. Сердце мое принадлежит другой. Именно это и сдерживало от легкого, ничего не значащего, романа. Наверное, я слишком серьезно воспринимаю взаимоотношения.

– Девочки, до закрытия – пятнадцать минут. Давайте завтра все доделаем. Обещаю помочь с утра. – да и что я еще я мог сказать? – Вам же еще кассу снимать.

– Не парься так, Темка! – Ольга провела кончиком языка по губам и прищурилась. – А, впрочем, проветрись, в самом деле.

Я мотнул головой, желая побыстрее выйти. Но не успел сделать и пару шагов, как Ольга выплыла из-за прилавка и, словно бы, невзначай коснулась моей руки:

– Угощаешь? После такого удачного дня просто грех не расслабиться.

– Сигаретами? – я попытался отшутиться. – Да не вопрос.

– Сигарета и чашка кофе с утра – что может быть лучше? – Ольга применила тяжелую артиллерию.

– До утра отсутствие никотина убьет во мне не только лошадь и кролика, но и Годзиллу, кидающуюся на подростков. – покачал я головой. – Вот где я, а где кофе?

– Хилые нынче мужички пошли. – махнула рукой Ольга. – Иди уже. Пошутила я.

Думаю, я просто не хочу ничего менять в своей жизни. Привык каждый вечер приходить домой и полтора часа качаться, потеть, чувствовать, как мышцы радуются нагрузкам, как поет все тело. И пока Яна возится на кухне, выйдя из душа, я либо щелкаю пультом, либо листаю очередной томик Головачева, либо валю в компьютерной игре свирепых орков.

Меня устраивают разговоры на кухне за чашкой чая. Не хочу потерять и те часы, когда Яна спит на плече, а я смотрю в потолок и боюсь пошевелиться, чтобы не разбудить ее.

С Яной мы живем третий месяц. И вот что интересно: она единственный человек, которому можно доверять. Вселенная вокруг меня так кипела, бурлила ядовитой пеной предательств и убийств, что подобное ощущение стало высшей наградой.

Два месяца назад я работал в охране. Срывался на работу по первому звонку. Хозяйка моя – та еще штучка. Она спала с Витькой – с напарником. Поглядывала и на меня, но я боялся предать и свою любовь, и самого себя.

Витька, конечно, трепал, что начальство сожалеет о моей несговорчивости, ждет, когда поменяю решение. Быть в фаворитах – это круто! Будто сам этого не понимаю… Но душа – это все, что у меня есть. Да еще Яна. В некоторых вопросах я становлюсь упертым. Возможно, именно за эту принципиальность меня и ценили.

А потом пришлось поработать по назначению. И этого мне не забыть.

Ирина Владимировна – наша хозяйка – не любила дорогих машин. Джип – это совсем не для бизнес-леди, но она предпочитала именно вездеход. А правильность ее выбора я оценил только тогда, когда на свертке с проспекта Космонавтов на Большевиков нас прошили автоматными очередями.

Мне повезло. Я увидел в зеркале, как нас обгоняют мотоциклисты. И в тот миг, когда они выхватывали из ранцев Калашниковы, я ударил по тормозам. Из-за резкого торможения автоматная очередь досталась лобовому стеклу и баранке.

Ирка, сидевшая рядом, стала бледной, как смерть. Даже ее рыжие волосы померкли, словно потухшее солнце. Флирт, которому она секунду назад отдавалась без остатка, вылетел из ее головы. Все потеряло значение: и спектакль с задиранием и без того короткой юбчонки, и многозначительные взгляды.

Я так и не понял, знала ли она о готовящемся покушении или это стало для нее полной неожиданностью. Я видел тогда лишь перепуганную дурынду. Страх стирает с человека все наносное, обнажая истинную личину.

Обезумевшая Ирка порывалась выпрыгнуть наружу, но это было чистое самоубийство. Движение на проспекте не прекратилось. А мотоциклисты скрылись во дворах.

Я сгреб Ирку, сдавил в объятиях, удушая в зародыше ее истерику. Запах ее духов кружил голову. Они как-то связаны между собой: страх смерти и жажда первобытного обладания женщиной.

А потом джип основательно тряхнуло. Осколки стекол просыпались мелким крошевом. В нас, на полном ходу, влетела легковушка. И начался фильм ужасов.

В зеркале заднего вида я заметил летящий на нас трейлер. Его не могло здесь быть, они должны ездить по Шефской. И это означало, что враги настроены серьезно. На пули сильно не надеялись. И если бы Ирка не оказалась в моих объятиях, ей бы не жить.

Секунда ушла на освобождение от ремней безопасности. Еще мгновение потратил, чтобы выдернуть хозяйку из сиденья. Еще миг – открыть дверь, оглянуться и крикнуть Витьке, чтобы валил отсюда.

Но, обернувшись, я подавился словами. Напарник сидел с глупой улыбкой, а из его виска ползла темная, венозная кровь. Не хлестала, как в глупых вестернах. Просто маленькая дырочка – и все. Я еще подумал, что это была моя пуля.

Однако замешательство, когда я обнаружил мертвеца, оказалось нашим счастливым билетом. Именно в этот миг нашу распахнутую дверь сорвала чужая неуправляемая машина. Порыв горячего ветра, запах раскаленного металла – как это напомнило армию.

– Нет! – закричала Ирка, сообразившая, что сейчас мы весте прыгнем на проезжую часть.

Она даже пыталась сопротивляться, но как-то вяло.

Падая на асфальт, отбивая бока, стараясь оградить девушку от ударов, я услышал глухой удар. Это наш джип превратился в саркофаг для Витьки.

Потом, когда мы выбрались из этой свалки, когда примчались и полиция, и МЧС, и врачи, мы стояли, обнявшись с Иркой на тротуаре, возле Метро, и отрешенно смотрели на царящее вокруг безумие.

Вот тогда я и понял, что не могу больше на нее работать. Я ее спас. Это сближает. И это кончится тем, что однажды я непременно окажусь в ее постели. Но это – предательство! Мир испытывал мои чувства на прочность.

В тот вечер я сделал Яне предложение. А на следующий день, – мы подали заявление в ЗАГС.

Ирка уговаривала остаться, давила на больную мозоль, мол, она лишается двух лучших и любимых охранников. Напоследок, загадочно улыбаясь, она пыталась пророчить: «А ведь ты хочешь меня, Тема-потема. Ты вернешься. Через месяц или через год – не важно. Ты авантюрист, как и я. Семейный быт – не для тебя. Ты ведь прокиснешь на диване. А двери моего офиса всегда для тебя открыты».

Все это всплыло сейчас, когда я курил на пороге. Я затянулся, втягивая табачный дым как обезболивающее. Девчонки тем временем возились уже с дверью, а я безучастно кивал головой, не слыша, что там щебетали наши продавщицы.

– Артем! – Ольга провела рукой перед моим лицом, возвращая меня в реальность. – Ты с нами?

– Типа того. – буркнул я.

Из распахнувшегося над нами окна донеслись страдания Потапа с Настей: «Только что-то хренова-то на моей душе». В точку.

– Так что, Темыч, неужели, дамам проставляться? – Ольга вернулась к своей навязчивой идее.

Отчего женщины на мне так и виснут? Неужели чувствуют, что выбор сделан, и это их подзадоривает? Кто бы их понимал…

– Оль, ты не обижайся, но я обручен. И заявления мы уже подали.

– Невеста не стенка, можно и подвинуть. – подмигнула Ольга. – Тебе что, убудет? Или ты думаешь, что я заразная?

Вот пристала!

Да, вокруг меня всегда вились женщины, но никогда они еще не были так навязчивы, так пошло откровенны. Да еще при свидетелях.

Я даже подумал, что это мне дают знак. Вот только кто и о чем?

Не нравится мне обижать женщин, но что оставалось?

– Я люблю ее, Ольга. Это ты понимаешь?

Вторая продавщица, Катька, закашлялась и неожиданно убежала в магазин, сделав вид, будто что-то забыла. Мы остались вдвоем.

– Зачем же так грубо? – сменила тактику Ольга. – Хорошего мужика найти трудно. Что тебе стоит пожалеть бабу? Я ведь ничего не прошу, не требую. Своей скажешь, что застрял в пробке. Дело-то житейское. Или тебя на двух не хватит?

Знает, как зацепить!

Мне снова показалось, что меня задерживают, чтобы я не попал куда-то в определенное время. Странное ощущение.

– Какие пробки в Метро? – хмыкнул я.

– А свет отключили? – нашлась Ольга. – А поезд с рельсов сошел?

Я захохотал:

– Да, да: и бензин кончился и колесо пробили.

– Просто чай ведь выпить можно? – не сдавалась Ольга. – Без продолжения.

– Зачем тебе это? Хочешь получить мой волосок и приворожить? – перешел я в наступление.

– Чужое счастье не ворую! – обиделась Ольга.

Мне стало жаль ее. Я даже хотел погладить ее по голове, но подумал, что это будет неверно истолковано.

– Напои меня своим чаем на работе. – я посмотрел Ольге в глаза. – Завтра с утра.

– В следующий раз? – сдулась Ольга.

– Непременно.

Легко я от нее отделался. Даже странно.

– И, все-таки, на твоем месте, я бы так не спешила. – Ольга усмехнулась, будто что-то знает про Яну.

А ведь они даже не знакомы.

– Оля, я найти свой телефон не могу! – раздалось изнутри магазина. – Может, войдешь, поможешь?

Это у Катьки кончилось удивление, и проснулся такт.

– Труба зовет? – усмехнулся я. – Меня же влечет та, в которую влюблен.

– Повезло же ей! – прошипела Ольга и ушла.

Я успел докурить, когда девчонки снова оказались на пороге.

Закрыли жалюзи на дверях. Пикнула сигнализация, зажглись красные лампочки.

И мы разошлись…

Однако, Ольга накаркала. Я, действительно, попал в пробку. Трамвайчик проехал остановку и обреченно открыл двери. Впереди не смогли разъехаться «Вольво» и «Десятка». И тюкнулись они, как нарочно, прямо на рельсах. Пока приедут ДТПешники, пока возьмут свое интервью, за это время пешком до Метро дойду!

Мир сговорился, чтобы я не попал домой. Интересно, почему?

Вдруг Яна собирает вещички и строчит прощальную записку? Чушь! Она не такая. Отчего же на моем пути вырастают: то малолетние грабители, то озабоченная Ольга, то пробка? Что происходит?!

К остановке лихо подкатила маршрутная «Газель». Я кинулся к ней, лавируя между машинами. Успел. Правда, сидячих мест уже не было. Склонившись в три погибели, я втиснулся в салон.

Тревожная мысль, что «Газель» непременно перевернется, обожгла мозг. Сам вчера видел, как такая же «маршрутка» выскочила на пешеходную часть, чиркнула дном по бордюрчику, потеряла управление, кувыркнулась да и осталась лежать на крыше.

Водитель, как назло, исполнил все тот же номер с заскакиванием на пешеходную часть. Ветки деревьев хлестнули по крыше, царапая стекла окон. Меня бросило в пот. И, когда мы остановились возле Метро, я вышел буквально мокрый, точно пробежал стометровку на время.

Может, моя бывшая хозяйка и права: я авантюрист, и когда мне не хватает адреналина, то вселенная отзывается на мой бессознательный посыл, и дарит мне такие переживания?

В Метро за жетонами стояла внушительная очередь. Я похлопал себя по карманам. Пусто. Надо же: и тут не повезло.

От кассы отошел студент с пригоршней монет.

Я шагнул к нему, сунул стольник:

– Выручи жетоном. Спешу!

– Так у меня сдачи нет. – растерялся парнишка.

– Это чаевые. – усмехнулся я, и пока студент лупал глазами, взял жетон и вскоре нырнул на эскалатор.

Навстречу выползала электричка.

Пятнадцать минут под землей, пятнадцать пешком по свежему воздуху – и дома.

Я решил, что сегодня изменю устоявшимся привычкам, не стану качаться, а, прямо с порога, унесу Яну на руках в спальню. А потом мы соберемся и отправимся куда-нибудь поесть.

Да, именно так и надо поступать. А цветы куплю на выходе, лишь бы киоск не закрылся.

Электричка впервые в жизни не стремилась улизнуть из-под носа. Видимо, полоса неудач окончилась. И людей было не много. Похоже, основная масса пассажиров задержалась при покупке жетонов.

Я плюхнулся на лавку и посмотрел на своих спутников. Странно, наверное, я раньше никогда не обращал внимания на лица попутчиков, потому, что чаще всего спал в дороге. Мне показалось, что здесь сидят люди, смертельно уставшие жить, отправляющиеся в свой последний путь.

Эта электричка не вернется! Это – поезд в никуда. Мы нырнем в тоннель смерти. Здесь все об этом знают. А теперь понял и я.

Возникло дикое, непреодолимое желание выскочить из вагона. Я даже привстал. Никто не обратил на это внимания.

Но это же глупо: сидеть и ждать другого состава, потому что испугался неизвестно чего!

Я представил, что электрички могут столкнуться, что кто-то может заминировать станцию, и тогда все мы окажемся в склепе из стекла и железа. Мурашки пробежали по спине. «Это от ветерка, – уверил я себя, – он здесь всегда свежий, даже в самую невыносимую жару».

А еще путь проходит под Исетью. Взрыв – и тонны воды обрушатся сверху! Вот тогда: спасения не будет!

«Осторожно, двери закрываются».

Все в этой электричке – зомби!

«Следующая станция – Динамо».

Двери лязгнули. Состав дернулся и нырнул во влажный сумрак тоннеля.

Воспоминание №2

Яна – это луч света в моем темном царстве. Что я видел в жизни? Как погибают друзья. Витька – далеко не первый, и, похоже, не последний. За мою короткую жизнь уже пятеро полегли от пуль на моих глазах, а меня ни разу не задело, словно смерть избегает меня. Я точно заговоренный на жизнь. Я как будто несу на себе печать избранничества. Но от этого только тяжелее. Пятеро сверстников – это не мало. Иногда я ненавижу свою судьбу.

Я научился не плакать. Я терпел, когда умирали друзья. И когда отца сбило насмерть, и когда мать усопла под ножом хирурга – я тоже не хлюпал носом. Лишь кусал губы до крови.

Мир, вообще, несправедлив. Я так хотел, чтобы родители мной гордились. Но они так и не увидели моих успехов. Честно говоря, они умерли до того, как я собрался что-то сделать для вечности. И теперь мне уже не хочется ничего: я не пошел в большой спорт, не организовал частное охранное предприятие. Ничего, вообще, не сделал. Сейчас я просто копчу воздух. И, наверное, только так и надо идти по этой жизни.

Вот рванешь в бизнес, как друзья, начнешь метаться из-за козней конкурентов, снижать цены, потеряешь львиную долю доходов, выплывешь только на одних «понтах», докажешь себе и окружающим, что ты еще – «О-го-го!», а потом посмотришь на себя в зеркало, и увидишь лишь пивное брюшко, лысину да нервный тик. И это в лучшем случае. В худшем – поднимешься высоко, и непременно пересечешься с истинными хозяевами жизни. И тогда все: либо бежать и прятаться, либо дождаться пули в собственном подъезде.

Жить ради денег, как я делал раньше, может быть, вовсе и не плохо, но в гробу мне не нужны будут никакие сокровища мира. И ради чего напрягаться? Ради ускоренного ухода из жизни?

Впрочем, я и так всегда был осторожным: в криминал не лез, бизнес не раскручивал. Хотел просто собрать коллекцию приятных воспоминаний, чтобы было о чем потрепаться в старости. А получилось, что стал смотрителем погоста в собственной душе.

Яна ворвалась в мою жизнь именно изломе судьбы. Похоронив мать, я ушел в запой. Вместе с мамой ушла и уверенность в том, что есть на свете человек, который любит тебя просто так. Это как будто с тебя содрали кожу. И восприятие мира стало другим, более болезненным.

Нет, я понимал, что мне повезло вырасти при живых родителях, что рано или поздно я останусь один, но во мне жила какая-то глупая детская уверенность, что мать бессмертна. Рухнула моя последняя персональная сказка. И что делать дальше – я не знал.

И запил я тогда именно от одиночества. Оно казалось всепоглощающим, растворяющим в себе все доводы разума. Я не боялся смерти, но не желал с ней мириться!

Вот тогда, когда я заглянул в сумрак собственной души, мы и познакомились. Яна, вернее даже не она, а некий светлый образ, расплывчатый облик, фантом, а не человек возник подле моего столика:

– Что празднуем?

До сих пор не могу понять, почему она со мной заговорила? Наверное, я ждал от жизни новой сказки, легенды. Сама Яна отшучивается, утверждает, что это было наваждение.

Я поднял голову и посмотрел на светящийся женский силуэт. В тот день она была в платье, а не в джинсах и в болтающемся свитере. Мне казалось, что над волной ее каштановых волос отчетливо проступает аура, но не золотая, как на иконах, а бирюзовая. Но глаза были серые и усталые, подернутые пеплом воспоминаний. Наверное, я был просто пьян.

Стыдно признаться, но в те мгновения я даже подумал, что это ангел спустился за мной, типа, срок пришел. Помню, что боялся увидеть крылья за спиной, такие же бирюзовые, как свечение вокруг головы.

А потом меня вывернуло наизнанку. Так позорно, словно последнего пропойцу.

Зато на следующий день я был выбрит, вымыт и трезв. И сидел за тем же столиком, что и накануне, читая про себя все известные молитвы, чтобы Яна снова оказалась здесь.

И она появилась. Это было настоящее чудо.

Вот так мы и познакомились.

Так что Яну мне послал сам господь, в прямом смысле этого слова. Думаю, бог подарил любовь, чтобы у меня появился шанс вылезти из трясины ужаса, в которую сам себя и вогнал.

Да, я слышал, что ангелы бесполы, но это ложь. Даже в Библии написано, что ангелы сходили с неба, жили с женщинами, и у них рождались дети.

Яна была для меня другим ангелом. Пусть у нее не было крыльев, зато в ней жила огромная, невероятно чистая душа. С ней было просто и легко. Она не врала и не выкручивалась, как все. Она не оставляла себе запасных вариантов, не встречалась одновременно с несколькими парнями, выгадывая за кого лучше выскочить замуж. Она просто жила.

Я полюбил ее сразу, и навсегда. Влюбленность обычно быстро испаряется, точно винные пары, но истинная любовь – становится новой кожей! Яна возвратила мне самого себя: сильного, уверенного, спокойного.

Потом были и походы в кинотеатры, и разговоры, и долгие провожания по улицам города.

Конечно, раньше я спал с другими женщинами. Но такой эйфории я никогда не испытывал. Я не подозревал, как сильно моя душа истосковалась по нежности; верил, что армия и работа вылепили из меня железного бойца. Я думал, что только в женских романах можно млеть от прикосновения к пальцам или к волосам девушки.

И вот теперь мой вагон мчался сквозь сырой мрак подземелий к свету, к жизни, к Яне. Скоро я буду дома. Что же мне так не терпится?

А вокруг сидят люди с остекленевшими взглядами и смотрят в одну точку перед собой. Интересно, с пассажирами всегда так и бывает?

Как-то получилось, что в Метро я плюхался на свободное место, закрывал глаза и сразу проваливался в сон. Покемаришь десять минут и выскакиваешь из-под земли, словно заново рожденный: бодрый и полный сил.

Сегодня: и не спалось, и не сиделось. Одолевало желание пройтись по вагону. А еще лучше – выскочить на следующей станции, пока не поздно.

В двенадцать лет я упал с велосипеда, да так неудачно, что приложился головой к цементной плите. После этого я тщетно пытался смыть с себя тошноту и странную паволоку, что застилала глаза, мешала думать. И хотя вода в ближайшей колонке была ледяной, она не помогала. Тупая, проникающая боль наползала, словно утренний туман от реки.

Сейчас я испытывал нечто похожее. Я не видел чего-то важного, а кто-то невидимый изо всех сил выпихивал меня из вагона. Я же уперся, не хотел подчиняться.

Выйти! Выйти!!! Выйти, пока не поздно!!!

Это были уже не мысли, а скорее кровавые буквы транспаранта перед глазами.

Двери открылись, но никто на этой станции не вышел.

«Динамо продинамили», – вяло подумал я. Люди, конечно, заходили, но как-то безучастно. Мне показалось, что все они шли на заклание.

Может, это нервы расшалились? И мне необходимо попить успокоительных травяных сборов с валерьянкой?

«Выйдешь ты или нет?» – это совсем не мысли, а голос в голове!

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция: Уральская». – механический голос прозвучал как последнее предупреждение.

Состав тронулся.

Ничего не происходило.

И вдруг показалось, что за стеклом я различил лицо Яны. Она улыбалась. Ветер развевал ее локоны. Казалось, что ее слепит солнце, она прикрывала ладошкой глаза.

Я даже привстал от удивления. Никто на меня даже не покосился.

Я помотал головой. Видение не исчезало. Что там может быть снаружи, кроме стен тоннеля, рельсов и проводов? Ничего!

Но все-таки я сделал шаг, второй, подошел к закрытым дверям, прижался лицом к стеклу. И, конечно, в тот же миг образ Яны колыхнулся и рассеялся. Теперь пред глазами мелькали разноцветные толстые кабеля, лежащие в длинных нишах стен.

Господи, да что же это творится?

И тут снова появилось лицо. Оно мне совсем не понравилось.

Видение возникло из голубой электрической вспышки. Незнакомка в черном, нависающем капюшоне, появилась так внезапно, что я отпрянул. Мгновение не мог понять, что происходит, но потом видение за дверью дернулось вверх, стряхивая капюшон, обнажая скелет с горящими рубинами глаз.

Это была смерть! Это, точно, была она!

Не знаю, почему я решил, что скелет усмехнулся, ведь плоти на нем не было. Но вот подмигнул он точно: беззлобно и участливо, точно мы с ним знали что-то плохое об этом мире, а остальные – как стадо баранов брели в нужную нам сторону. Это было неприятное ощущение.

А потом ад надвинулся со всех сторон.

Я еще не понял, что происходит, но уже сгруппировался и кувырком отскочил к середине полупустого вагона. Благо, все пассажиры сидели. Были даже свободные места.

То место, где я только что стоял, взбугрилось острым стальным плавником! Вагон вскрыло точно гигантским консервным ножом. Если бы не армейские навыки, меня уже перерубило бы пополам вздыбившимся рельсом. Я видел, как этот рельс перерубал людей пополам. Мой желудок подвело. Голова закружилась.

Удивительно, но время замедлилось. Кошмар разложился на кадры.

А потом, вместе с пылью, щебенкой, рваными кусками железа и бревен, волна взрыва швырнула меня в конец вагона, избавляя от картин нелепой смерти сидящих по левому краю.

Раздался второй взрыв, третий.

Я ощущал, как наш состав превращается в гусеницу, стремящуюся спрятаться внутрь самой себя, как вагоны врезаются друг в друга, как мнется железо, собираясь в гигантскую гармошку. Я скорее ощущал, нежели слышал вопли ужаса и хрип агонии.

Я почувствовал, как крыша вагона прогнулась под тоннами земли, рухнувшими вместе с блоками перекрытий. Но я был жив. Меня спасло видение, призрак смерти, прикинувшийся Яной, чтобы выманить с насиженного места.

Мне повезло. Даже здесь, в братской могиле, в этом месиве я все еще дышал! И это давало шанс вернуться назад, домой.

Стало темно, пыльно, душно. Панически хотелось освободиться. Но первые секунды после взрыва лучше не делать резких движений. Если бы мы были в зоне военных действий, я не шевелился бы вообще, прислушиваясь, не работают ли снайперы, но здесь, среди нас, террористов, точно, не было.

Пошевелил пальцами рук и ног: все цело, все работает! Сам оказался завален по грудь. А над головой – спасительная арка из сломанной крыши вагона, сдерживающая обломки и камни. Все-таки, я везунчик!

К месту трагедии, наверняка, уже мчатся МЧСовцы. Гонят технику и солдат. Раскопают. Нас непременно спасут!

Или нет?

Я прислушался. Не слышно: ни стонов, ни криков, ни мольбы о помощи. Неужели в этой мясорубке повезло исключительно мне одному? Мертвая тишина, когда не скребется ни один жучок – это жутко. Но нервы у меня стальные, закаленные. Наверное, я просто оглох от взрыва. И это пройдет.

Я освободил руки, ощупал свободное пространство. Крыша на ощупь оказалась не железной, а цементной и это означало, что арка образовалась из пробивших вагон плит с потолка Метро.

Если притока воздуха не будет, жить мне осталось всего ничего. Я отравлюсь собственным дыханием, углекислым газом, что выйдет, так сказать, из уст моих.

Мой дедушка любил приговаривать: «Не то оскверняет человека, что входит в уста его, а то, что из них выходит». Как в воду глядел!

Сколько я смогу не осквернять воздух? Час, два? И смогу ли?

Три детонирующих взрыва подряд замуровали нас надежно. Лучше, чем в швейцарском банке.

Надежда только на то, что при раскопках может образоваться дыра для воздуха.

С другой стороны, может быть, небесами мне дано время побыть в одиночестве, разобраться в своих чувствах?

Появление Яны, с самого начала, окружено тайной. А что если она – сиделка, данная в утешение перед нелепой смертью?

Скорее всего, я здесь и сгину. Лучше бы меня убило сразу, хотя бы не мучился.

А ведь предупреждали: и Ольгой с ее пошлыми намеками; и аварией на трамвайных рельсах, и очередью за жетонами, и даже голосом в голове. Но я упрямо гнул свою линию. И вот результат…

Почему мы никогда не слышим крика собственной души? Когда мы, вообще, перестали быть людьми чувствующими, и превратились в существа разумные? Разум блокирует в нас нашу истинную сущность, он подавляет все проявления души.

Сидетьждать гибели, сложа руки – бессмысленно. Нужно выбираться самому! Руки-то свободны – это гарантия успеха. А везения мне – не занимать!

Нужно только рассчитать, куда вести подкоп, чтобы моя неустойчивая крыша не рухнула мне же на голову. Но куда девать землю? Рыхлой ее всегда больше, нежели утрамбованной.

Вот если как-нибудь удалось бы послать сигнал на поверхность. Эх, жаль, что никакого пистолетика у меня с собой нет.

Как вариант: можно уснуть и не шевелиться, тогда расход кислорода уменьшится. Но попробуй тут поспи!

Я принялся осторожно ощупывать свою тюрьму.

Мне казалось, кто-то изолировал меня, чтобы я принял какое-то важное решение. Людей всегда так наказывают: отбирают у них что-то имеющее несомненную ценность.

Но из любой тюрьмы можно сбежать. Нужно только терпение да вера!

Я нащупал что-то напоминающее стальной прут. Да, небо сегодня за нас! Счастье, что железяку завалило перпендикулярно поверхности земли. Конечно, я мог ошибаться. Но так хотелось верить, что спасение близко!

Я дернул прут – он ушел вверх относительно легко.

Этот штырь непременно выглянет над поверхностью земли! Сколько бы метров меня не разделяло от спасателей, воздуха теперь мне точно хватит. Меня найдут!

Я тешил себя несбыточными мечтами, не позволяя отчаянию даже приблизиться к себе. Пока дышу – надеюсь!

Сколько я толкал прут вверх: час, два, три? Я потерял счет времени. Пусть меня обнаружат!

Вот только, взывая богам, я не уточнил: кто должен меня спасти. Не подумал, что первыми меня обнаружат бесы, а не ангелы.

Тем временем длина стального штыря закончилась.

Видно его над землей или нет? Поймут ли мое послание?

Я дернул провод вверх-вниз. Посыпалась тонкая струйка земли.

О, нет!

Я почувствовал, как где-то надо мной нарушилось хрупкое равновесие. И все пришло в движение. Где-то высоко была с пустота, а я расшевелил камни над нею.

Я чувствовал, как усиливается давление на мой саркофаг.

В ужасе я воздел руки и ощупал стык плит. Так и есть. Посыпавшаяся земля сломила плиту и разводила обломки в разные стороны. Сейчас все рухнет на меня!

Я попытался увернуться, но было поздно.

Тьма обрушилась на меня.

Воспоминание №3

Я очнулся от боли. Не чувствовал левой руки. Даже думать не хотелось: раздроблены ли в ней кости или ее совсем оторвало. Лучше ничего не представлять, а то сбудется – худшее.

Правой рукой ощупал размеры моей «камеры». Не так уж и плохо, если не считать, что своими активными действиями я сократил себе запас воздуха. Кроме того, засыпало левое плечо по самое ухо. Неприятно, но не смертельно. А меня, похоже, вырубил кусок кирпича размером с кулак. Как он вообще здесь оказался? Видимо, проскочил в зазор между плитами. Следующий кирпич – целый – удачно заклинил дыру и спас меня от погребения.

Я продолжил ощупывать пространство вокруг. Так и есть: на меня чуть не рухнула одна из плит, стоявшая домиком надо мной. Она сдвинулась, пропуская в трещину камень и землю, но что-то, кроме пресловутого кирпича, ее заклинило и удержало от падения. Иначе быть мне уже с размозженной головой.

Пусть это будет что-нибудь крепкое: кусок арматуры, другая цементная плита. Господи, пусть ничего больше не шевелится!

Итак, подать наверх весточку о себе не удалось. Меня предупредили, чтобы даже думать об этом не смел!

Вселенная говорит с нами при помощи понятных нам символов. Но если мы глухи и упорны, то приходят болезни. Потом следуют потеря имущества, ограбления, пожары. Далее – тюрьма. И если лишение свободы не заставляет осознать свои ошибки, то настигает смерть – как итог нежелания идти на компромисс.

Так почему меня завалило? Ничем не болел, никто меня не грабил. Хотя…

Если рассматривать смерть матери как предупреждение, то эта версия вполне срастается. Кто, вообще, знает, как устроен наш мир? Почему мы в нем только гости, скользящие от рождения к смерти?

Я внезапно понял, что чувствую легкий, но приток воздуха. Нет худа без добра! Я пробил-таки дыру наверх!

Первая мысль: втянуть железку назад, чтобы расширить приток воздуха. Но наверху работают трактора и бульдозеры. Мою лазейку тут же завалят, да еще и утрамбуют колесами и сапогами. Что значит один из стальных прутьев, торчащих из зоны взрыва? Да ничего, если смотреть правде в глаза.

Лучше оставить, как есть. Возможно, плиты надо мной пошевелило именно то, что сверху нагнали технику, и начались спасательные работы, а мои жалкие потуги обратить на себя внимание не имели результата.

Зато теперь, наученный горьким опытом, я ничего больше не предпринимал. Просто лежал, засыпанный осколками и землей.

Очень хотелось пить.

Что-то тупое упиралось в живот. От этого дышать становилось все труднее. Мне сдавливало нижний край диафрагмы. Если меня все-таки извлекут отсюда, больница уже обеспечена. Ну, ничего, пусть подлатают. Глядишь, стану краше прежнего! А что: шрамы украшают мужчину.

Интересно, сколько времени я здесь нахожусь? Час? День? Сколько еще протяну?

«Эй, вы там, наверху! – мысли крутились в голове как заезженная пластинка. – Ну не топчитесь, как слоны! Поднимусь, ой, поднимусь…»

Да, я непременно выберусь отсюда. Иначе и быть не может…

Так началась кошмарная вереница часов жизни под землей.

Я: то впадал в прострацию, то выныривал из тяжелых снов, и тут же жалел о возвращении в реальность.

Мысли путались. Вспоминалось прошлое. Но какими-то бессвязными обрывками. Очень хотелось жить. Любой ценой!

Время от времени в голове всплывали строчки прочитанных книг. Возникали видения из жизни, плывущие перед глазами кадрами бесконечного фильма. А еще постоянно казалось, будто я повис над собой же, но ничем не могу помочь собственному телу. Мерзкое ощущение.

Время потеряло смысл. Что тут измерять, в ожидании кто до тебя доберется первым: черви или спасатели?

Я чувствовал онемение. Я пытался делать минимальные телодвижения. Сжимая и разжимая кулак, ощущал пульсацию в пальцах, и понимал, что еще поборемся, что победа, непременно, будет за нами!

Потом начали болеть мышцы спины и ног. Тело просило нагрузок. Кто ходил в тренажерные залы, кто поддерживал свое тело в форме, тот прекрасно понимает, о чем я говорю. После долгих и частых тренировок стоит дать себе небольшую передышку, как тело начинает ломить, мышцы просят дозу упражнений. И это продолжается около недели. Проверено. А потом «ломка» сходит на нет.

Значит, с момента последней тренировки прошло более суток. Если учесть, что накануне вечером я подкачивал пресс, то получается, что под землей я уже не менее двенадцати – шестнадцати часов. Но насколько больше – уже не понятно.

Да не хочется и выяснять. Жив – и ладно.

Перед глазами вновь плыли воспоминания.

Вот я еду на велосипеде. Ветер бьет в лицо. Это так здорово ощущать жизнь всем телом! Я взбираюсь на гору и останавливаюсь. Передо мной, у моих ног – целый мир. Моя вселенная!

Город плывет в утреннем тумане. Лента реки извивается, уводит вдаль. Здесь прошло мое детство.

А вот мы уже под обстрелом. Лежим, окопавшись, как кроты, третьи сутки. Ни пожрать нормально, ни в туалет по-человечески не сходить. Голова болит от ожидания. Мы держим позицию и ждем подкрепления. Но, кажется, про нас забыли.

Вчера Серега начал температурить. Сегодня анальгин ему уже не помог. Антибиотиков нет. Любая рана – и инфекция неизбежна. Нам везет, что нет раненых. Чуть высунемся – и нас вгоняют обратно прицельными короткими очередями.

– Темка! – кричат мне слева. – Да останови ты этого придурка!

Я оглядываюсь на Серегу.

О, нет! Он не просто встал, он уже рванулся навстречу врагу. Это горячка. Он не понимает, что делает! И как он смог так беззвучно подняться? Может, хочет, чтобы его убили? Его девушка вышла замуж, но ведь это не конец света!

– Куда?! – я прыгаю вслед беглецу, но не успеваю его перехватить. Меня откидывает трелью автоматов и пыльные фонтанчики от пуль танцуют подле лица. Вот ведь сволочи: не убивают, играют, как кошка с мышкой. Власть свою показывают. Демонстративно.

Как только я мог прошляпить этот бессмысленный побег?

Серега не пригибается, не мечется. Он явно не в себе. Он бежит, точно танцует. Шило у него в одном месте! Нервный, худой, секунды не может провести спокойно, а теперь еще и болен. Кто знает, какие картины сейчас в его воспаленном мозгу?

И чего он сорвался? Куда? Похоже, у него истерика.

– Ложись! – я увидел, как мелькнул из-за куста блик прицела. Это уже не автоматчик: снайпер. – Ложись, Серега!

Понимаю, что с той стороны был приказ валить наших, если пересекут определенную черту, какую-то их личную границу суверенитета. Предупредительная очередь подле ног Сереги. Убьют, гады, убьют!!!

Чувствую, как взводят курок, как ищут в прицеле Серегу. Все, спасения для него нет!

Выскакиваю из окопа и сам стреляю на проклятый блик; тут же ныряю на дно траншеи, ожидая ответной очереди.

И враг не заставил себя ждать. Сверху сыплется земля и мелкие камни.

Отползаю метра на три и осторожно выглядываю.

Серега лежит в нелепой позе. Похоже, он оглянулся на мой крик, вот так, вполоборота, и упал. Вижу его лицо: на нем застыл удивленный вопрос: «Чего тебе, Тема?»

Все меняется.

Теперь дождь моросит над кладбищем. Я сижу у двух могил. Здесь заготовлено место и для меня, и для сестры. Отец хотел, чтобы мы после смерти могли собраться вместе. Он был семьянином до мозга костей. Его жизнь – это мы, а все остальное – средство для нашего обеспечения. Работа, социальное положение – все оставалось для отца пустым звуком. Он одинаково весело уходил плавать капитаном третьего ранга, а на побывке – работал грузчиком в том же самом порту. С тех пор я невзлюбил море. Оно отнимало отца.

Я смотрю на одинаковые серые надгробья. Стараюсь сдержаться, но слезы накатывают сами. Нет, мне не жаль себя, я смогу прожить без них, я взрослый. Но мне жаль, что мы не вместе, как раньше…

Поднимаю взор к серой пелене неба, в котором нет больше солнца, и молчаливо спрашиваю бога, за что это все?

Ответа нет. Наверное, и не будет.

Лишь дождь порошею сеет в глаза.

И вдруг серое марево туч дало трещину.

Я заворожено смотрю, как в небе появляется свет. Слышу голоса рабочих. Потом крик: «Сюда, здесь кто-то есть. Скорее, возможно, он жив!»

Тучи уходят. Я ощущаю тепло солнца. Я греюсь в его лучах. Я чувствую воздух, пахнущий бензином и пылью. Господи, как хорошо!

Я зажмурился от яркого света прожекторов.

Надо мной склонились люди в белых халатах. Нет, не ангелы. Врачи в повязках. Мне видны только их внимательные глаза. Они ждут моей реакции.

Я шепчу им, что небо раскололось, но не слышу собственного голоса.

– Он приходит в себя! – объявляет один из смотрящих. – Поздравляю, все закончилось хорошо.

Врачи исчезают. Вместо них надо мной снова вспыхивает свет прожекторов. Но при этом нет потолка. Кажется, я плыву в интегральном сне, в загрузочном буфере «Матрицы». Кажется, что я умер, а добрые ангелы переоделись в белые халаты, чтобы не травмировать раньше времени. Глупо, конечно.

Свет давит на глаза. Голова болит. Хочется пить. И спать.

Вспоминаю про левую руку. Боюсь пошевелиться. Лучше пока оставаться в неведении. Может быть, она в гипсе. Не стоит расстраиваться раньше времени.

Дышать трудно. В живот, по-прежнему, что-то давит. Возможно, там меня заштопали. Но думать об этом не хочется.

Раз есть боль, значит, я жив. Жив! И это здорово!!!

Интересно, Яна уже знает, что меня нашли? Поди, никого ко мне пускают. Карантин и все такое. Медицина – дама серьезная, воспитанная на старых, викторианских нравах. Наверное, это правильно.

Насколько, вообще, реальна наша жизнь? Как получается, что все наши желания исполняются? Почему каждого оберегают, предупреждают, и, даже если мы прем на рожон, – нас все равно спасают?

А потом опять привиделся Серега. Из небытия выплыл и Витька с кровоподтеком из маленькой дырочки в голове. Появилась мать с бледным, точно мраморным, неестественно правильным лицом.

Кто видел гибель, тот знает, что мертвые лица становятся иными, нежели при жизни. Их черты заостряются. У каждого человека есть явная или почти незаметная, но асимметрия в лице. Я не помню ни одного человека, у которого левая половина лица была бы калькой с правой. И вот что удивительно: за несколько дней до смерти лица становятся симметричными, пропорциональными и красивыми. Получается, что смерть делает наши тела лучше. Никогда не мог понять, в чем тут загвоздка! Думаю, это изменение вызвано пребыванием в нас души.

Погибшие сбросили личину, как одежду, и отправились выше. А мы остались. И непонятно, кому из нас лучше.

Говорят, на девятый дней после смерти первая оболочка души, умирает и отваливается. На сороковой день – следующая. И так далее. Через год – исчезает последнее защитное поле, освобождая духовное ядро. В общем, душа – это луковица. Кто ее обдирает, тот слезы проливает. Может, поэтому на похоронах и плачут, хотя, вроде бы радоваться должны, типа, отмучился человек, и светло ему теперь на небесах.

Потом приснилась звездная ночь.

Я стоял под огромным куполом неба, задрав голову вверх. Где-то вдалеке ржали лошади. Ближе – стрекотали кузнечики, квакали лягушки, да щелкали птицы на деревьях. Воздух был наполнен прохладой и свежестью.

Меня тронули за плечо.

Я обернулся и увидел отца. Он улыбнулся, снял свою капитанскую фуражку, и сказал:

– Ничего не бойся, сынок.

– Я помню, отец. Не верь, не бойся, не проси.

– Сами придут и сами все дадут.

Облик отца стал туманным. И сквозь него проступило лицо в марлевой повязке:

– Ну, вы, ребята, даете. Зачем вы его так накачали? Ладно, потом разберемся. Эге, да он приходит в себя. Отключите систему искусственного дыхания. Пусть немного потрудится. И систему жизнеобеспечения – тоже.

– Но…

– Никаких «но»! Вы график активности головного мозга видели? Да он у нас с такими мыслями еще раз дуба даст. Из принципа.

– Да и пусть. – проворчал кто-то невидимый. – Первый раз что ли? Зачем нам из-за всякой ерунды статистику портить?

– Да вы что? Совсем распоясались! Он – гражданин! Не какой-нибудь эмигрант, но член общества, полностью искупивший вину перед отечеством.

– Знаете что, генерал-лейтенант, я не верю в эффективность нашей исправительной системы.

– Да с такими речами вы у меня под трибунал пойдете! Да вы сами на его месте окажетесь!

– Легко! Что, система госбезопасности не доложила еще, что я один из тех самых политических репрессированных? Нет? Опять сбой в системе? Хороша великая держава.

– В карцер! Что вы стоите, олухи?! Мне что: дважды повторять: в карцер майора Троеполова!

Я открыл слипшиеся глаза, и увидел себя в белой палате. Никаких военных здесь не было. Но врач, дейтвительно, кричал надо мной и даже брызгал слюной от ярости.

Я в военном госпитале? Что ж, как пострадавший при взрыве, вполне мог сюда попасть. Ирка, например, могла похлопотать. Деньги делают все. Тогда и генерал-лейтенант, курирующий простого пострадавшего – вполне естественное дело. Только вот о какой такой вине перед родиной они говорили? И как я ее мог искупить не на поле боя, а попав под завалы?

Уж не сошел ли я с ума?

Может быть, я все еще под землей, в беспамятстве? Разум не сдается, но уже путается от нехватки воздуха.

Что ж, я давно убедился, что в нашем мире возможно все…

– Где я? – я с трудом разлепил губы.

Врач перестал орать и, повернувшись ко мне, добродушно улыбнулся:

– В Реабилитационном Центре. Сегодня разговаривать не стоит. Но завтра уже вы встанете на ноги.

«Круто. – подумал я. – До чего у нас военная секретная медицина дошла. Фантастика! Ну что ж, поспать не помешает. А свои разборки оборотни в погонах пусть производят без меня».

Я даже улыбнулся своим мыслям, вспомнив, что у моих опекунов на погонах должна быть змея, обвитая вокруг чаши. Вот пусть и травят друг друга, эскулапы хреновы.

Откуда есть пошла Земля

Документальный фильм 1420ю/12897ч

Из видеоархива

Головного Реабилитационного Центра.

Третье отделение полицейского

Управления Федеральной Безопасности.

Секция реанимации и активации мозжечка

для граждан, отбывших наказание.

Личное дело наблюдаемого №749520100725.

Съемка скрытой камерой №1

Накануне меня катали в машине скорой помощи. Автомобиль был необычный, наверное, – новые разработки УАЗа. Что ж, правительство дало отмашку развивать отечественную промышленность, вот наши Кулибины и стараются. Тем более, что могут, вот только лень-матушка да самогон-батюшка держат их крепче цепей.

Везли меня плавно, точно на волшебных амортизаторах. Если бы не убаюкивающее урчание мотора, можно было бы подумать, что мы не трогались с места.

Мы нигде не останавливались, но сирена ни разу не взвыла. Как только водила подгадывал под светофоры?

Здание, в которое меня внесли, совсем не напоминало больницу. Многоэтажный корпус венчали такие же шпили, как на готических соборах. С балконов и из ниш стен выглядывали химеры да грифоны. То ли мифические твари отпугивали нечисть от здания, то ли сторожили самих пациентов, предотвращая их побег. По правде сказать, таких клиник я еще не видел.

Бывало, конечно, при Советской власти: в православных храмах устраивали винно-водочные магазины, склады и даже общественные сортиры. Но ни протестантских, ни католических костелов у нас до Перестройки не возводили. А здание, судя по ветхости, явно разменяло сотню лет. Это ставило в тупик.

Спрашивать я опасался. Боялся, что мой мозг неправильно воспринимает действительность, искажает ее; что после долгого кислородного голодания могла развиться какая-нибудь психическая болезнь. Для начала нужно было убедиться в том, что все видят то же, что и я. Вот тогда можно делать выводы.

Внутри больница тоже поражала. Стерильно белые стены казались ненастоящими. Ни единого пятнышка, ни царапины – как такое, вообще, возможно?

И всюду – камеры наблюдения. Нет, ну в палатах, там понятно: стало больному плохо, диспетчер сразу тревогу поднимет. Это, наверное, даже правильно. Но в коридорах-то зачем?

Санитары меня ни разу на фиг не послали. Пусть это трижды закрытая военная зона, но в больнице без мата совсем невыносимо!

Более того, в моей палате никого больше не было.

На потолке мерцали причудливые круглые лампы. Распахнутое замысловатое окно смотрелось как сплющенный люк субмарины. И дверь – овальная. Наверное, стилизация под космический корабль или под пещеры хоббитов.

Это раньше у нас все было одинаковым. Сейчас у людей денег больше – вот и воплощают в архитектуре свои фантазии. Любой исследовательский центр, конечно же, с радостью въедет в необычное здание, а не в старый детский садик, к примеру, но обычно так не бывает. Куда же я попал?

– Значит так, заключенный. – сказал вошедший санитар. – Сейчас у тебя собеседование с капитаном госбезопасности, а потом – терапия. Ничего не бойся. Самое страшное – позади.

– Постой! – я приподнялся на правом локте.

– Вставать нельзя. – покачал головой медбрат. – Ослушание приказов в Реабилитационном Центре – это статья. Не гневи начальство.

Я послушно опустился на место:

– Ты хотя бы намекни, отчего вы все заладили: заключенный, да заключенный? Я зеков только в кино и видел.

– Не имею права давать справки. Я же просто санитар. Прикатил, укатил, утку принес. – мужик подмигнул. – Ты потерпи немного. Вот у капитана есть право разъяснения информации уровня «Б».

– Понятно. – буркнул я. – А когда мне объяснят, что такое уровень «Я», то сразу стану богом.

– Что-то вроде того. – медбрат неопределенно махнул рукой, покосился на камеру. – Ты быстро схватываешь. Сам разберешься. Удачи.

– И тебе: не кашлять.

Я так и остался лежать, думая, что это не я, а мир сошел с ума. Понимаю еще уровень секретности, связанный со стратегическими наработками армии. Согласен на подписку о неразглашении. Но уровень «Б» – это уже, точно, шизофрения. Только американцы все буквами пытаются нумеровать.

Но если меня похитили люди ЦРУ, то получается, их агенты вели раскопки с той стороны Земли, прямо из своих Штатов. А еще они знали мои координаты, чтобы успеть вытащить до того, как задохнусь.

Думаю, злодеи перебросили меня через границу, переправили через океан. И все это только для того, чтобы заполучить мои бесценные органы для пересадки. Вот же чушь! Не стоит овчинка выделки. Да и донор из меня совсем никакой.

Но отчего янки чешут по-русски без малейшего акцента? Здесь трудятся одни эмигранты – потомки белогвардейцев?

Слишком все это сложно, чтобы оказаться правдой!

Додуматься до чего-нибудь дельного не дали. Открылись двери, и широкой поступью в палату вошел рубаха-парень: рот до ушей. Костюмчик на нем сидел, как влитой. И не дешевый, надо сказать. Ни дать, ни взять – грядущий с банкета на банкет.

– Анамнесиса тебе, заключенный №749520100725!

Я чуть не поперхнулся:

– И тебе того же, по то же самое число.

Капитан безопасности совсем не удивился.

– Что, даже на хрен не пошлешь? – ох, не нравился мне этот тон всезнайки.

– А что, соскучился по давно известному маршруту?

Похоже, этот вопрос несколько озадачил капитана:

– Нет, ну не хочешь по номеру, можно звать тебя Темой. А после реабилитации – уже на выбор, как только душа пожелает.

– А царем Египта можно?

– Хоть Месопотамии. – в глазах офицера мелькнуло удивление. Похоже, я вел себя не так, как ожидали.

– Итак, заключенный номер… Артем Литвинов. – поправился капитан. – Я приставлен курировать вас до полного восстановления объема вашей личной памяти. До истечения курса лечения вы не имеете права знать мое имя, а только звание. Я – капитан Третьего отделения полицейского Управления Федеральной Безопасности. Для краткости: капитан. Теперь вопросы.

– Я могу сесть?

Да хоть попрыгать. – пожал плечами офицер.

– Почему же мне не разрешил этого санитар?

– У него нет на это права.

– Ах да, он не может высказываться на уровне «Бе-е-е»! Что с него взять? – я осторожно сел. Ничего не болело.

На мне не было гипса, и левая рука оказалась на месте. На ней не было ни синяков, ни ран. Я смотрел на себя с чувством нарастающего восторга. Вот это медицина, это я понимаю!

– Санитары, вообще, за чертой информационного уровня. – капитан сел в кресло напротив. Он наслаждался моим замешательством. – А вот у вас есть право доступа к тому самому уровню, который вы пытались высмеять.

– А обслуживающий персонал – не люди?

– Правильнее: не граждане. Документы вашего медбрата в данный момент проверяются в Посольстве. Через три года он сможет получить такие же права, как у вас. – капитан тягуче растягивал слова, точно рассказывал сказку на ночь, словно пытался ввести меня в гипнотический сон. И это, надо сказать, не плохо у него получалось.

Но я тоже не лыком шит. Нас учили сопротивляться чужому влиянию. Впадая в транс, чувствуя, как все становится безразлично, я нащупал на кровати острый выступ и проткнуть им палец. Физическая боль мгновенно вернула меня в себя.

– Федерация – самая гуманная, самая правильная форма государственности. – разглагольствовал капитан, закинув ногу на ногу. – Вы согласны со мной?

Проверяет. Все спецслужбы одинаковы. Почему-то, рано или поздно, но у всех их сотрудников развивается маниакальное стремление все контролировать. Манипулировать людьми и общественным мнением – это их профессиональная обязанность, но агенты начинают мнить себя богами. Мания величия заражает весь состав от генерала до рядового. Стоит им немного подыграть – и это не они тебя изучают, а уже – ты их. Нужно только не давать повода для сомнений, иначе, раскрыв мою маленькую шалость, они рассвирепеют.

– Согласен. – буркнул я. – Демократия – это курам на смех. Позорное прикрытие для воротил большого бизнеса. Захотим, и Америка рухнет, потому что их доллар не обеспечен золотым запасом. Стоит предъявить Штатам к выплате всю их паршивую «зелень», как мировая финансовая пирамида рухнет. А наши рубли никто массово не скупал. Нам бояться нечего. Российская Федерация – самое правильное содружество государств.

Капитан довольно кивал в такт моим словам. Похоже, теперь все шло, как он и представлял.

– Верно, Артем. Только у вас теперь двойное гражданство. Вы не только подданный России, но и находитесь под защитой Межгалактической Конституционной Федерации Дельта.

Да это просто сумасшедший дом!

– Хорошо, я гражданин Федерации Дельта. – очень хотелось добавить: «И альфа, и омега, и во веки веков, аллилуйя!»

– Разве вы не удивлены? – капитан напрягся и подался вперед.

Кажется, прокололся. И так бездарно!

– Ну почему же? – я не знал, как выкрутиться. – Честно говоря, никогда не слышал о Межгалактических Федерациях. Но вы же тестируете на мне вопросы Единого Государственного Идиотизма.

Капитан прыжком оказался подле меня. Он пристально смотрел в глаза, брови его вопросительно топорщились:

– Не понимаю, как вы выскользнули из-под контроля, но это пойдет в минус, а не в плюс.

– Ой, как страшно! – я тоже был обескуражен нелогичным поведением собеседника.

Похоже, меня проверяют, выясняют, насколько я темпераментный? Что ж, в любом случае, где бы я ни был, лучше всех запутать, пусть думают, что я порывист. Ведь не факт, что я в российской больнице. А враг не должен понимать, с кем он имеет дело!

Я встал с кровати и ткнул пальцем офицера в грудь:

– Ты, межгалактический, потрудись объяснить, что здесь происходит! Я русский от рождения. А вот насчет гражданства Федерации Дельта стоит еще хорошенько подумать!

– Нет, вы не русский. И, по чести сказать, никогда им не были! Раз вы прямо сейчас, не пройдя ни единого этапа восстановления истинной памяти, обладаете способностью противостоять первой ступени возвращения, то скрывать это не вижу необходимости. – капитан был рассержен. – Вы всегда были гражданином Федерации. Ваш прежний сан еще не реанимирован, вы здесь пока еще преступник, попавший под амнистию в связи с инаугурацией Президента. И если бы не указ, то гнить бы кое-кому на Земле еще два срока.

Тоже мне политический корректор сознания выискался! Комиссар из комиссионного магазина! Он даже ругается на «вы».

– Охренеть! – я ткнул офицера двумя кулаками в грудь, заодно проверяя, действительно ли меня так хорошо исцелили. – Если я гражданин, попробуй, тронь меня!

– Значит так, № 749520100725, оскорбление должностного лица при исполнении, нападение – все фиксируют камеры. Это потянет еще на одну жизнь, только в полной нищете. Где-нибудь в самой отсталой стране, где ходят в шкурах, и стучат в бубен, веря, что вызывают этим дождь!

Я поднял руки вверх:

– Все, вопросов больше не имею. Исправлюсь. Еще срока – это уже слишком.

– Сядьте, Литвинов! – капитан был мелковат, и смести его с дороги – не составило бы труда, но он, непонятным образом, смотрел на меня сверху вниз. Как это у него получалось, я так и не понял.

Я хотел еще немного поартачиться, но мысль, что я здесь был когда-то высокопоставленным начальником, заставила меня замолчать. Если этот сумасшедший верит в мой будущий карьерный взлет, зачем его разубеждать? Пока я раздражаю спецслужбу, но, однако, – не заключенный и не связан. Отчего не подыграть безумцу?

Или он нормален? Но тогда со мной что-то не так.

– Простите, капитан. Я все осознал. Мне, действительно, нужно с вами сотрудничать. Выдаю пароли, явки. Начнем с главного. Мне – двадцать три. Я белокурый, голубоглазый повеса. Поэт, философ, художник. Фамилия моя Казанова.

Капитан достал зеркало и поднес к моему лицу:

– Неужели? Плохо на Земле с конспирацией. Знакомьтесь, с собой заново, Литвинов, у нас вы – Глеб Юрьевич.

Увидев свое изображение, я нервно сглотнул. До сих пор я пребывал в священной уверенности, что молодость – мое главное оружие. Теперь я в этом не был так убежден.

Не смотря на то, что тело оставалось в идеальной форме, на меня смотрело лицо тридцатипятилетнего мужика. И, вообще, это был совсем не я, а похожий на меня, согласен, но неизвестный господин с надменным, окаменевшим лицом.

Странно видеть в зеркале серьезное лицо с ямочками на щеках, которых, кстати, у меня никогда не было. Цвет волос тоже изменился: ядреная смоль была припорошена заметной сединой. Лоб стал выпуклым и большим, залысины – более глубокими. Стоило, пожалуй, не закидывать волосы назад, как прежде, а сделать челку. Как-то было неудобно видеть себя обладателем такого лба, который делал меня ее похожим на гения.

Изменилась форма носа: он стал более строгим, ближе к греческим формам, хотя старый мне нравился больше.

Разрез глаз стал более широким. От этого в лице появилось что-то девчачье, неестественное.

В общем, мы с Глебом Юрьевичем были разными людьми. Я смотрел на свое новое отражение и думал, что есть в нем что-то неуловимо нереальное. Мне даже показалось, что все это – оптический обман, игра света.

Я подмигнул изображению. Двойник повторил жест. Это ничего не значило. У меня на «ноуте» стоит программка, при помощи которой, сидя в Интернете в реальном времени я могу скрываться под аватаркой, передающей мою мимику. В общем, если уж на Земле есть подобные технологии, то здесь – и подавно.

Только зачем водить меня за нос? Обман все равно всплывет.

Итак, я постарел. Даже не знаю, плохо ли это.

– Зеркало врет! – справившись с первой растерянностью, я рассмеялся офицеру в лицо. – Волосы я покрасил в детстве в знак протеста. Слышал про панков и рокеров? Цвет воронова крыла – для байкера лучше, чем оттенок скошенной соломы. В глазах – контактные линзы. Ну и так далее.

– Неужели вы думаете, что мы ничего про вас не знаем? – усмехнулся капитан и хлопнул в ладоши. Дверь открылась, и уже другой санитар, явно ждавший условного сигнала, вкатил тележку с папками и делами. – Полюбопытствуете?

Я подошел к каталке, перебрал бумаги. Это было досье на меня. Не просто официальные данные: родился, ходил в школу, служил, получил орден, работал. Нет, там было написано такое, от чего я сначала покраснел, а потом меня бросило в пот.

Никто не знал об этой стороне моей жизни. Не такой уж я болтун, чтобы делиться детскими и интимными переживаниями. Сколько бы я не выпил, но никого не пускаю в сокровищницу своей души. Жизнь научила меня не доверять. Худшее предательство, когда друг засмеется над твоими маленькими святынями. Зачем давать оружие против себя?

Но что поразило меня больше всего: здесь были расписаны многие мои даже не поступки, а эмоциональные переживания, связанные с разными, в том числе и малозначительными событиями.

Я не понимаю, как это, вообще, возможно. Это как если бы кто поползал в моей голове, забрался в самые глубины подсознания, а потом бы записал все на бумаге. Слава богу, человечество не умеет этого, ведь каждому из нас нужно личное пространство, воспоминания, которые и лепят из нас личность.

Вскоре я перестал скользить глазами по строчкам документов, а начал внимательно читать.

«Господи, как я не хотел, чтобы Инна видела меня такого жалкого: в шортах, с разбитыми коленками и грязными руками. Она всегда была такой аккуратной, когда сидела со мной за одной партой. Огромные банты так ей шли, а остальных девочек делали похожими на кукол.

Я сидел в кустах, и с тоской смотрел, как одноклассники бегали рядом, «ляпая» друг друга. И Инна была рядом с ними. Она чинно прогуливалась. Ей нельзя было бегать после операции еще две недели. Но она не грустила, а улыбалась своим мыслям. Собственно, от нее я и прятался. Сжимая в руке игрушечный пистолет, я не хотел предстать перед ней в таком виде. И, в то же время, мне было тоскливо здесь одному.

Да, я хотел сейчас сидеть за партой, но утром забыл ключи от квартиры, а дверь захлопнул. То, что я не обедал – это пустяки, а вот то, что не смог переодеться и с портфелем прибежать в класс – это стало трагедией. Нет, никогда я не был отличником, но за партой меня всегда удерживали именно романтические чувства. Но я никогда в этом никому не признаюсь. А то ведь смеяться будут.

– Темка. – на меня в упор смотрел Кирилл. – Прогуливаешь?

– Нет. – мрачно отрезал я. – Подглядываю.

– За кем? – удивился одноклассник, но, перехватив мой взгляд, кивнул. – За Инной. Ну да.

Я ждал, что он начнет дразниться: «Тили-тили-тесто: жених и невеста». Но Кирилл ничего не сказал. Он помялся, как взрослый:

– Ты чего в таком виде? Что-то случилось?

Я хлюпнул носом и отвернулся. Мне скоро будет восемь, а большие мальчики не плачут!

– Погоди, у тебя нет ключа от дома? – вдруг догадался Кирилл. – Ладно, ты никуда не уходи. У меня такое было. Потерпи.

– Ага. – проворчал я, кусая губы, чтобы не разреветься от обиды. – Куда мне деваться-то? Уж не сбегу.

Кирилл пропал. Раздался звонок. Школьный двор опустел. Я вышел из своего укрытия и с досадой пнул камень.

– Артем!

Я вздрогнул от неожиданности. Это была наша учительница. Учительница всего. В смысле, она преподавала все предметы, и знала, казалось, все на свете. Фамилия у нее была Перунова. Меня это так сильно удивляло, что я даже выяснил, кто такой Перун, и был поражен тем, что раньше существовали целые пантеоны богов, которые любили и ненавидели друг друга, как люди.

Я обернулся, ожидая громов и молний, в переносном, конечно, смысле. Елена Николаевна смотрела прямо в душу:

– Что случилось, Артем?

Рядом с учительницей стояли Инна и Кирилл, который отвел глаза и пожал плечами: мол, так получилось.

Я боялся, что за прогул меня накажут, но Елена Николаевна не думала сердиться.

– Дверь захлопнулась. – честно признался я. – А ключи остались дома.

– Что ж ты сразу ко мне не подошел?

– В таком виде? – я хлюпнул носом.

– Мы ценим людей за их ум, а не за одежду. – сказала Елена Николаевна.

Это меня успокоило.

Когда мы вчетвером вошли в класс, никто не удивился, не засмеялся, не стал тыкать в меня пальцем. Все занимались своими делами: швырялись самолетиками, тряпками и даже мягким пеналом. Наше появление пресекло это общее веселье.

– Ребята, – сказала Елена Николаевна, – Артем попал в беду. Он остался на улице без ключа. Поэтому он не смог переодеться и придти в школу. Но его все равно тянуло сюда, к своим друзьям.

От класса на меня накатила волна добродушного понимания. Им всем было наплевать на мои коленки, поросшие кровавыми бурыми корочками. Более того, все мои царапины и синяки вызывали у девчонок легкий восторг, а вовсе не ужас, как у мамы. Пацанов заинтересовал пистолет, который мы вместе с отцом вырезали из дерева. Это был почти настоящий револьвер. По крайней мере, я так считал. Я сам его шлифовал наждачной бумагой, сам красил серебристой краской. Конечно, он не стрелял, зато такое оружие было только у меня одного!

Я разоружился, оставив пистолет на столе Елены Николаевны. И теперь мой револьвер хорошо был всем виден. Это было приятно.

Я сел за парту с Инной. Мне принесли двойной лист бумаги, вырванный из середины черновика, дали запасную ручку.

Инна достала из портфеля бутерброд и протянула его мне.

Я покосился на Елену Николаевну. Учительница благодушно кивнула, и я вмиг расправился с едой.

После этого Елена Николаевна постучала по столу:

– Помочь другу – это лучшее, что можно сделать. И не потому, что друг когда-то сможет отплатить добром, а потому, что стремление поддержать товарища отличает нас, людей, от мира животных.

И начался урок.

Я чувствовал себя неловко. Однако, никто на меня больше не смотрел. Все склонились над тетрадями.

Я осторожно, перебарывая смущение, толкнул локтем Инну:

– А ты как обо мне узнала?

Собственно, это был первый наш разговор.

– Кирилл рассказал. – Инна покраснела и еще сильнее склонилась над тетрадью. – Я подумала, что со взрослыми будет легче решать любые проблемы. Ты ведь не пошел бы со мной в класс?

Верно: чего это я девчонок не слушался! Хотя, если бы это была именно Инна… Даже не знаю. Но вслух я ничего не сказал.

Это она ловко придумала. Догадалась, как избавить нас от насмешек. Воистину гениальный шаг! И пусть теперь кто-нибудь что-нибудь пискнет про жениха и невесту, тут же по шее получит! Да и Кирилла я как-то недооценивал до этого времени.

Я ощутил на себе пристальный учительский взгляд. Елена Николаевна неодобрительно покачала головой, но я уже выяснил все, что нужно. Теперь можно заняться уроками»…

Я оторвался от распечатанных листков, и ошарашено посмотрел на капитана. Я словно бы, на самом деле, провалился в прошлое, и даже ощутил запахи: кустов, в которых прятался; того бутерброда с копченой колбасой; и даже духи Елены Николаевны – смесь сирени и весеннего ветра.

Откуда они могут знать такие подробности того, что и сам-то я помнил с трудом? Что это за третье полицейское отделение Федеральной Службы Безопасности? Где я, в конце концов? В закрытом исследовательском Институте?

Может, на самом деле, я погиб, а мозги мои плавают в пробирке и галлюцинируют? Вероятно, ученые спасли даже не голову, а именно мозг, положили его в питательную среду, снабдили притоком свежего воздуха – и мне кажется, что я существую!

Иначе как еще можно объяснить, что в каком-то ведомстве может находиться распечатка моих детских ощущений, которыми я никогда, ни с кем не делился?

Но если я – это плавающие мозги, нафаршированные электродами и чипами, то стоит выброситься из аквариума, умереть достойно, чтобы никто не узнал, что я чувствовал в последний момент!

Я вырвусь из этой тюрьмы, чем бы она ни оказалась в реальности!

Что же мне так тяжело дышать? Воздуха вдруг стало не хватать. Мерзкое ощущение. Я пытаюсь вдохнуть, как перед толчком штанги, но воздух какой-то тягучий, словно совсем не насыщен кислородом.

– Артем! – голос капитана летит из темноты, из глухой пустоты, из непроницаемого мрака.

Я чувствую, что теряю точку опоры, тело мое падает, опрокидывая с собою тележку с бумагами. Я ощущаю, как документы засыпают меня, точно пытаются похоронить под собой.

– Реаниматора! Быстро! – крик летит из пустоты.

Спасительная мгла поглощает мир.

Съемка скрытой камерой №2

На этот раз у моей кровати дежурил уже не санитар и не какой-то там капитан, а настоящая «большая шишка». Высокий ранг человека видно сразу и везде. И хотя он был в штатском, без знаков отличий, но его руки свидетельствовали о том, что он никогда не знал грубого физического труда. Несмотря на эту холеность, было в нем что-то подленькое. Возможно, это казалось из-за его бесцветных ресниц, словно выгоревших на солнце или из-за странных, неэмоциональных глаз.

А еще создавалось впечатление, что он не тот, кем хочет казаться. Его движения и жестикуляция были не командирскими, а подражательными, словно он не понимал разницы между копированием и самим стилем. Он не был обделен властью, но ему всего в этой жизни было мало.

– Артем? – белесая, как и ресницы, бровь моего гостя вопросительно приподнялась.

– Скажите, где я?

– В Реабилитационном Центре. – незнакомец смотрел на меня пристально, словно пытался разобраться в путанице моих мыслей.

– Скажите честно: сейчас мои мозги плавают в пробирке? – я решил задать прямой вопрос.

Я ожидал, что собеседник растеряется, закашляется, выронит из рук сверток с бумагами, но ничего подобного не произошло. Более того, незнакомец хитро подмигнул:

– Появилось серьезное отношение к жизни?

Я вдруг понял, что мир окружающих меня людей безумен.

Мужчина перестал улыбаться:

– Твои мозги, воспоминания, вся твоя жизнь – все это в тебе. Ты целостен и психически адекватен. Только произошли события, к которым с земной меркой подходить трудно.

Ну, точно, я – в сумасшедшей палате!

– Там, на Земле, ты мертв.

– Ложь! – я даже подскочил на кровати. – Я жив! И Земля не там, а здесь!

– Вот как? – гость насупился. – Что ж, ты, действительно, еще жив, но в коме. На твоей любимой Земле ты лежишь под обломками станции Метро. Когда тебя выкопают, ты будешь мертв, задохнешься.

Я еще раз огляделся.

Неестественная стерильная чистота вокруг. Овальные окно и двери. Странной формы больничная кровать. Действительно, есть о чем подумать.

– А как же темный тоннель, ангелы по ту сторону и все такое?

Собеседник разгладил пальцем морщины над переносицей, видимо, чтобы не расхохотаться, но от улыбки удержаться не смог:

– Когда ты вспомнишь все, мы посмеемся над своим вопросом вместе, Литвинов. Стандартная процедура возвращения – это ведь не для нас. Или ты, в самом деле, веришь, что новый президент вот так просто, без всякого давления со стороны, может выпускать экстремистов на свободу раньше срока? У тебя, согласно приговору военного трибунала, еще два рождения на Земле. Думаешь, просто было устранить прежнего президента? А легко ли стереть память и изъять все видеоархивы изо всей Полицейской дознавательной сети? Но ты нам очень нужен, Артем! Или все-таки уже Глеб?

– Какой, к черту, Глеб? Нет, вам не удастся свести меня с ума! Если меня не убили в чертовом джипе, то и вам не удастся меня победить, ясно? Вы хоронили по очереди: своих друзей, потом – мать? Нет? Ну, тогда и не суйтесь ко мне со своими дешевыми фантазиями!

– Успокойся, Артем. – мужчина покачал головой. – Мне не нужно пускать пыль в глаза. Я – ясновидящий, если ты забыл, Третий Оракул Межгалактической Конституционной Федерации Дельта.

И этот туда же.

– Не веришь. Ну и правильно. Меня зовут Олег Петрович. Не удивляйся. Земной порядок – это калька с нашего мира. В Дельте, процветает гуманизм и сочувственное отношение к заключенным. Ты уж извини, что я поспел позже ищеек Третьего отделения, но Всемирная Конгрегация Доктрины Веры вечно ставит вуали на события. Тяжело быть Оракулом, когда вся государственная система направлена на то, чтобы замутить твои видения. Он хоть представился, этот шпик?

– Капитаном. Без имени и без комментариев. – я усмехнулся. – Но больше он похож на старшину во время отлучки офицеров.

– Никакой это не капитан, ты видел не живого человека, а голограмму типичного служащего. У голограмм, кстати, нет имен, а только звания, которые им дают при создании, и никогда потом не меняют. Боятся восстания роботов, если те вдруг начнут мыслить. Этих голограмм-роботов даже не подключают к Полицейской дознавательной сети, опасаясь сговора. Кстати, многие заключенные вынесли этот страх на Землю из Федерации.

Мысли крутились в голове. Вот что за чушь они все несут?

Робот – это не голограмма, а механизм. Почему они валят все в одну кучу? Или роботы у них реальны, но в момент опасности втягиваются электронным облаком в матрицу? Получается, что они – идеальные служащие. Ткнул кнопку – и в нужном месте, как черт из табакерки, выскочил болванчик, задержал преступника, произвел допрос – и обратно растаял в воздухе. Удобно.

– А не пошли бы вы, Олег Петрович, вместе со своей Федерацией Дельта, куда подальше. – я запутался окнательно. – И желательно: мелкими шагами.

– Артем, я не узнаю тебя. Вот так сразу и не принять очевидного? Ты ведь всегда был лучшим бойцом и оригинальным философом, разработавшим теорию интеллектуального превосходства здорового тела над насквозь больными гениями.

– Может, хватит уже?

– Я так понял, окошко ты так и не открывал. – Оракул явно издевался. – А зря. Пейзаж за ним, я думаю, сильно изменился за последнее время.

Я недоверчиво покосился на гостя:

– Если капитаны здесь голограммы-роботы, то кто ты?

– А у меня статус государственной неприкосновенности. Я имею право гулять сам по себе.

Я протянул руку и коснулся своего гостя: обычный, живой человек.

– Страх – это не про тебя, Гл… Артем. Но я все понимаю. – и Оракул демонстративно отошел к самой двери, похлопывая себя по бедру свертком с бумагами. – Только сказать всего не могу. Все мы здесь – цепные псы президента. Не нашего президента.

Я встал, размял мышцы: никакой боли. Голова ясная, как никогда, даже странно, учитывая то, что совсем недавно я валялся без сознания.

Осторожно, опасаясь очередного подвоха, я подошел к окну и выглянул наружу.

Наше здание высилось на горном плато, точно средневековый замок, словно космический корабль, готовый к запуску. А под нами, до самого горизонта шумели зеленые леса. Пейзаж обыкновенный, земной. Нет, не совсем родной. Но не такой уж и страшный. В небе летают точки самолетов. Ничего необычного.

Однако, недалеко от корпусов Реабилитационного Центра была обширная черная площадка, похожая на посадочную. И на ней стояли… летающие тарелки, какими они всем и представляются: похожими на детскую юлу, несуразные, одним своим видом отрицающие законы аэродинамики.

Были там и летательные аппараты, дивно похожие на кабинки детских аттракционов. С овальными дырами вместо дверей и таким же нелепым защитным стеклом спереди и сзади – они вызывали умиление. В них могли разместиться два человека, но вот места для мотора в них совсем не было. Не представляю, как они могут летать!

К одной из этих двухместных лоханок торопливо подошел человечек, уселся, повозился, очевидно, защелкивая ремень безопасности, и это, с позволения сказать, дюралевое ведро поднялось в воздух.

Открыв рот, я смотрел как металлическое яйцо: без толчков, без выхлопов газов легко разворачивается, набирает скорость, и растворяется в небесной выси.

– Ну, как: впечатляет? – Оракул подошел неслышно и любовался панорамой у меня из-за спины.

– Этого просто не может быть! – выдохнул я.

– Почему же? – Олег Петрович пожал плечами. – Американцы давно атакуют наши корабли с провиантом для всех заключенных. Ну, знаешь, закон зоны: кто пахан, тот и решает, кому и сколько есть. А на правила и заградительные решетки эти бубновые «воры в законе» плевали с высокой колокольни, только вот слюни их вечно падают им же на голову. Закон притяжения не отменим, так же, как и закон Мерфи. Одного они не понимают: даже если земляне вырвутся из тюрьмы, то долго не протянут. Зона обладает уникальным свойством притягивать к себе. Причина кроется в наркотической зависимости, в желание чувствовать себя защищенным, огороженным от злобного мира, от собственных страшных желаний. Человек привязан к Земле не потому, что он ее любит. Как можно любить родину и одновременно убивать не только редких животных, но и сограждан?

– Я должен во все это поверить?

– Ты можешь найти другое объяснение, но оно тебя также не обрадует. – Оракул смотрел на меня с насмешкой. – Задумайся, как это получается, что люди всегда верят шарлатанам? Возьмем, к примеру, Елену Блаватскую. Она основала целое космогоническое течение в культуре. А ты знаешь, что при ее жизни был крупный скандал, когда при ремонте ее жилища обнаружилась тайная комната, из которой ее шутники-помощники вещали утробными голосами во время спиритических сеансов. Мило, правда? Все эти Николаи Рерихи и Порфентии Ивановы – не только политзаключенные, но и гнусные клоуны! Все ваши маги и мистики ищут способ сделать подкоп и сбежать. Но ни у кого это пока не получилось. Христос учил вас терпеть и любить. Он не был провокатором, он искренне хотел помочь вам вернуться к нормальной жизни. Но он был диссидентом, призывавшим уничтожить систему тотального контроля. Он хотел разрушить сам храм, то есть обратить в прах Всемирную Конгрегацию Доктрины Веры. Он не понимал, что заключенные в свободе не нуждаются. Они страшатся ее. Именно поэтому среди людей до сих пор бытует мнение, что увидевший бога, непременно сойдет с ума.

– Олег Петрович, может, хватит меня «грузить»? Блаватскую я не читал. И, вообще, мне кажется, что богоборческие мотивы – это прерогатива монахов.

– Мужской шовинизм? – усмехнулся Оракул. – Что, тяжело быть равным, но не первым?

Я смутился, но буркнул:

– Я не верю женщинам, и все тут. У них другая психология. Мы рождаемся, чтобы воевать за власть. А они ведомы ревностью. Мы отнимаем жизнь, они – дают. Мы побеждаем, а они капитулируют, но, в итоге, я не уверен, кто кем, на самом деле, руководит.

– А я никому не доверяю, – Оракул смотрел на меня с насмешкой, – но у меня есть право говорить любую ересь, хотя бы потому, что мой пост защищает меня.

– Что вы от меня все хотите? – я пожал плечами. – Все ваши: Рерихи, Блаватские, Бердяевы меня не интересуют.

Олег Петрович насмешливо покосился на меня:

– Ладно, Артем, зайдем с другой стороны. Так сказать, с научной. Еще в 1898 году некий Крукс в статье «Иной мир – иные существа» впервые в истории электромагнитной гипотезы телепатии обосновал возможную частоту колебаний предполагаемого мозгового излучения – порядка 1018 колебаний в секунду! Излучения с такой частотой проникают через плотные среды, не уменьшаясь, и не видоизменяясь. В своей интенсивности эти лучи движутся со скоростью света и почти без преломления и отражения. Ученый верил, что «в некоторых частях человеческого мозга скрывается орган, могущий передавать и принимать электрические лучи». В 1920 году академик Лазарев в статье «О работе нервных центров с точки зрения ионной теории возбуждения» предположил, что…

– Все, хватит. – замахал я руками. – Ненавижу лекции! Допустим, есть в голове волны, летающие со скоростью света, что дальше?

– Именно так мы тебя вытянули с Земли.

– Колебаниями мозга? – уточнил я. – Вам совсем не нужны мои почки, печень? По ходу, мой труп остался под завалами, а я очутился здесь, как представление о самом себе? Охренеть можно!

Олег Петрович победно улыбнулся:

– Гениально! Обычно к этой мысли заключенные приходят на седьмой день пребывания в Реабилитационном Центре. Глеб, ты меня радуешь!

– Я не Глеб. – напомнил я.

– Конечно, конечно. – согласился Оракул. – Извини, зарапортовался.

Я в замешательстве рассматривал свои руки. Мной манипулировали, мои мысли не просто направляли в нужное русло, их уже гнали, точно стадо баранов. Я был вполне материальным, я никак не мог оказаться представлением о самом себе. Или мог?

Мысли начали путаться. Я почувствовал умственную усталость, словно в голове что-то перегорело.

Меня пытаются сбить с толку, только зачем? К чему все эти цитаты из каких-то там якобы научных работ? Не проще ли было сослаться на какую-нибудь «Матрицу» или «Терминатора»? Современная киноиндустрия любит фантастику и популярно разжевывает самые невероятные теории. Хотя, с другой стороны: людей всегда впечатляют именно даты. Да еще – малознакомые фамилии.

– Устал? – сочувственно посмотрел на меня Олег Петрович. – Да ты ложись. Скоро обход. Официальный. Потом курс реабилитационной терапии. Да и сейчас ты под облучением. Думаю, у тебя скоро жутко заболит голова. Не пугайся. Это твое представление о себе самом борется с истиной. С бывшими заключенными всегда так. Этот инкубационный период может продлиться до трех дней. Боли могут нарастать до потери сознания. В твоем случае это неизбежно. Ты ведь не прошел весь исправительный срок, в твоей памяти затаились неканонические взгляды на мир, но нет во вселенной места более контролируемого Всемирной Конгрегацией Доктрины Веры, чем Реабилитационные Центры.

Я послушно побрел к кровати. А ведь он прав, этот Оракул. У меня, действительно, начинала болеть голова. И боль эта надвигалась как зыбкий туман, медленно, но верно все поглощающий и растворяющий все в себе.

Олег Петрович направился к выходу, как вдруг остановился, точно вспомнив, зачем он, собственно, приходил. Но происходящее казалось тщательно отрепетированным спектаклем.

– Я тут принес тебе кое-что. Почитай на досуге. – Оракул протянул мне тот сверток с бумагами, который все время вертел в руках.

– Что это? Истинная теория относительности?

Оракул удивленно посмотрел на меня:

– У тебя есть еще силы язвить? Постарайся ознакомиться с бумагами так, чтобы их не видели врачи и капитаны Третьего отделения, лады?

– А то что?

– Неужели тебе мало неприятностей?

– Эй, Оракул, а как я могу что-то делать незаметно, если тут в каждом углу светится по камере наблюдения?

– Глеб, то есть, Артем, пока я здесь, наблюдение за нами отключено. Мой статус неприкосновенности – полезная штука. А дальше – крутись сам. Вспоминай все быстрее, Артем, пока не выдал себя собственными обличительными выступлениями, да и не загремел на новый срок. Собственно, как ты ознакомишься с истинным заключением о твоем здоровье – это очередной тест на профессиональную пригодность. Кстати, непременно прочти и официальную версию. Тебе ее вскоре принесут. Но уже потом, после анамнесиса.

– Типа, если я изобличу местных воротил, то меня вернут обратно, на Землю? – я даже слегка обрадовался.

– Слепым маразматиком в инвалидной коляске под теплое крылышко твоей очередной пассии? – Олег Петрович усмехнулся. – Можешь не надеяться. После всего, что ты тут наплел, тебя запихнут в тело домохозяйки непременно с одной извилиной в голове, чтобы попутно воспитать в тебе уважение ко всем людям.

– Сволочь! – крикнул я в сердцах.

– Оракул. – поправил собеседник, поднимая вверх указательный палец. – И убери бумаги! Как только я выйду, ты снова окажешься под прицелом камер. Быстрого анамнесиса тебе, заключенный!

Я торопливо запихал сверток под штаны, выпуская поверху рубаху, как иногда в институте носил тетради с лекциями, и посмотрел на Олега Петровича. Он стоял в дверях и махал мне тем самым свертком, который холодил сейчас мой живот.

Как он это сделал? Это те самые голограммы, идущие из какого-то незаметного приборчика на теле Оракула? Или гипноз? Но камеры наблюдения не обмануть. Значит, в его руках нечто вполне материальное, плотное. Фокусники, блин, иллюзионисты!

Кто я здесь, если ко мне приходят столь странные посетители? Идейный революционер или наемный убийца?

Дверь захлопнулась, но, сколько я ни смотрел на четыре красных огонька, расположенных на потолке, никак не мог понять, включились ли они сейчас, или не выключались вообще.

Возможно, этот Оракул не настоящий, а подослан, чтобы вывести меня на чистую воду, зафиксировав мой преступный сговор с врагами Федерации.

И отчего голова гудит, как чугунная? Инопланетяне опять начали шоковую терапию?

Не успел Третий Оракул покинуть палату, как я почувствовал себя паршиво. Возможно, вместе с камерами отключались какие-то лучи лечения. Другого объяснения не было.

Как бы там ни было, но я проваливался в нарастающую боль, точно в трясину. Она парализовала все тело. И это было необычно и страшно.

Чего они все от меня хотят?

Я лег на спину, запрокинул руки за голову.

Боль не отступала.

Что они на мне испытывают? Извлекают из моей памяти личные воспоминания, чтобы потом тыкать в нос, мол, им все про меня известно?

Шевелиться стало совсем трудно. Мышцы странно немели. Похоже, это даже не облучение, а психотропный газ. Или от боли меня защищало присутствие Оракула? Или кончилось действие наркотиков, которыми накачали меня российской больнице?

Интересно, что такое эта Всемирная Конгрегация? Судя по всему, это карающая организация религиозного толка, что-то вроде нашего ФСБ, только круче.

Они, видите ли, могут меня вернуть на Землю в тело женщины. Слышал я про геев и лесбиянок, но думал, что это болезнь. А оказалось – управляемое наказание, дабы человек мучился, переживал, что не такой, как все, чтобы страдал от несоответствия внешности внутренним стремлениям и потребностям.

Так вот, значит, где я! Перед вратами в царство божье. Здесь меня измерят, взвесят и оценят. Ясно лишь одно: в рай мне вход заказан!

Ну, я им покажу! Наверное…

Перед глазами поплыло розовое марево. Потом послышались шаги. Кто-то ворвался в палату. Зазвучал глухой и раздраженный голос:

– Остановите процесс дознания!

Откуда-то гулко донеслось:

– У меня предписание. Это вам не какой-то там уголовник, а террорист номер один!

– Он – прежде всего амнистированный гражданин! Дайте ему придти в себя, а потом уже тащите в свои застенки!

– Это дело Третьего Отдела Управления Федеральной Безопасности!

– Я – врач! Для меня закон: жизнь человека!

– Ты об этом пожалеешь! Мы тебя через Всемирную Конгрегацию прижучим. Думаешь, управы на тебя не найдем? Да мы вас обоих на Земле сгноим!

– А ну-ка, сворачивайте пеленгатор и убирайтесь из моего Реабилитационного Центра! Это уже оскорбление должностного лица! Между прочим, в Военном Трибунале запись нашего разговора будет без купюр. Мое ведомство подчиняется только Великому Инквизитору и Конклаву.

– Пошли, Игорек, хватит нарываться. Возьмем мы еще этого Глеба с поличным. Они лишь на седьмой день начинают понимать, что с ними происходит. А к вам, генерал-лейтенант, мы придем с предписанием от первого секретаря вашего Великого Инквизитора. Так что мы не прощаемся…

Сквозь красный туман я увидел человеческую ладонь. От нее шло живое тепло. И боль отступила. Но силы покинули меня. Опасность миновала. Я знал это точно.

Съемка скрытой камерой №3

Приходить в себя и видеть незнакомое склоненное лицо, похоже, становится дурной привычкой.

– Как оно, ваше ничего? – заметив мое пробуждение, мужчина жизнерадостно подмигнул.

– Не очень.

– А что так?

– Мне облегчиться бы. Желательно, без камер наблюдения. Это можно устроить?

– Что? – незнакомец искренне засмеялся. Видимо, это был не очередной лазутчик федеральных служб, а нормальный доктор. – Нет, в сортирах мы, отвоевали место для личного пространства. Гарантирую, что из писсуара не высунется всевидящее око. Из палаты – направо, восьмая дверь с характерной табличкой.

Я поднялся на ватные ноги:

– И, это… анамнесис – это воспоминания о моей жизни здесь? – уточнил я.

– Верно.

– А нет ли от этого безобразия каких-нибудь обезболивающих таблеток? Очень уж неприятная процедура.

– Тут у меня руки связаны. Указ Великого Инквизитора. Но если вы впадете в кому, мы непременно чего-нибудь да вколем. Улавливаете? Нам тоже не хочется, чтобы пациенты умирали от болевого шока и портили бы статистику.

– Спасибо, утешил.

Я пошел к выходу, чувствуя спиной оценивающий докторский взгляд:

– Помощь, так понимаю, не требуется?

– Верно понимаете. – пробурчал я.

– Ну-ну. Загляну к вам попозже. Вы же у меня не один. Амнистия была обширной.

Идти было трудно. Меня покачивало. И тошнило. А ведь во время беседы с Оракулом, самочувствие было на высоте.

Коридор оказался округлым, точно я попал внутрь гигантской трубы. Мелькнула ехидная мысль, что тоннель, через который движутся люди во время клинической смерти, и есть застенки Реабилитационного Центра.

Двери были так хорошо подогнаны, что походили на герметичные люки. Если бы я точно не знал, что они есть, то не заметил бы их.

На туалетной двери, единственной из всех, действительно, оказался опознавательный знак: соединенные круг и треугольник, указывающий в пол.

Я потоптался. Как войти-то? Ни кнопки, ни рычага, ни ручки. Что-то из серии: «Скажи: «друг», и входи».

С другого конца коридора, нарушая тишину, появился человек. Шел он быстро, спешил. Вот и спасение!

Когда мужчина подошел к двери, люк перед ним распахнулся сам. Я чуть не остолбенел:

– Мужик, можно тебя на секунду.

Незнакомец обернулся:

– Может, поговорим внутри, а то могу и не успеть.

Я согласно мотнул головой, мы вошли.

Незнакомец кинулся к писсуару и обмяк возле него. Не поворачиваясь, но, видя меня в зеркалах, которые были повсюду, мужчина проворчал:

– Чего хотел-то?

– Как ты открыл дверь?

– А, так ты новенький… – усмехнулся незнакомец. – Твои мысли находятся на «прослушке». Идешь и думаешь: «Блин, не успею!» – и даже если проскочишь мимо, твой импульс сработает как электронный ключ. Просто и удобно. Не в свою палату войти тоже не можешь. Частота твоего личного биологического излучения откроет только твою комнату. – Мужик застегнулся, обернулся, пристально поглядел на меня. – А ведь ты просто хочешь побыть один, без наблюдения.

– Почему это? – вяло возразил я.

– Потому что дверь перед тобой не открылась, умник. Ладно, я тоже реабилитированный. Двенадцатый день койку давлю. Короче, камер слежения нет только внутри кабинок. Но если ты пробудешь внутри больше пяти минут, дверь автоматически откроется и будет произведена двадцатисекундная запись. Это если, типа, у тебя запор или, наоборот, жидкий стул. Такая неприятность, кстати, случается после облучения. Перед таким открытием дверей внутри замигает красная лампочка. Потом двери снова закрываются опять на пять минут. Но если честно, здесь и бежать-то некуда. Охрана по всему периметру.

– А ты не боишься, что нас «пишут»?

– Не без этого, – согласился незнакомец, – но здесь нет звука. Наблюдателей раздражает слушать утробные унитазные завывания. Я тебе ничего из рук в руки не передавал. Это главное. А о чем мы тут треплемся, – всем по барабану. Понимают, сволочи, что противно в сортире решать глобальные проблемы. А теперь мне, действительно, лучше идти.

И я остался один. Воздух здесь был пропитан запахом не хлорки, а полыни. Я помню этот горчащий аромат с детства. Вот только не знал, что он может кому-то нравиться. Возможно, это такая дезинфекция. Но, нельзя исключать, что запах в сочетании с облучением не дает гражданам засиживаться.

Итак, у меня пять минут. Или десять, если повезет. Я зашел в кабинку.

Удобно. Все под рукой.

Двери защелкнулись. Я нервно оглянулся. На дверях, прямо на уровне глаз, ожил плоский сенсорный экран. Раздалось пение жаворонков, и появились знакомые земные пейзажи полей, лесов и рек.

Я осмотрел потолок и пол: действительно, камер нет. Не думал, что придется конспирироваться до такой степени. Это игра в детективов какая-то!

Снял штаны, сел на унитаз. Монитор сполз по дверям и снова оказался на уровне глаз. Это показалось занятным.

Развернул запрещенные бумаги, стал их перелистывать. Это были обычные распечатки на формате А-4. Ничего сверхъестественного.

Выписка из приговора заключенному №749520100725

со скрытыми рекомендациями

Всемирной Конгрегации Доктрины Веры

Глеб Юрьевич, более известный по кличке «Тринадцатый Ангел» состоит в организации сопротивления «Возмездие». Его отличают превосходные физические и боевые качества. Тяготение к философствованию и врожденный артистизм делают его неуловимым. Аккуратен, дисциплинирован, педантичен.

Отбывание срока трех жизней показано по убывающей проекции: Россия, Индия, Замбезия. Ни в коем случае не пускать на Тибет, в южные провинции Китая, в Великобританию и на территорию Соединенных Штатов.

Ограничить карьерный рост, не пускать в политические круги даже областного уровня. Изолировать от влияния мистических восточных школ и основных западных Орденов. Наказать во всех рождениях не только взглядами воинствующего атеиста, но и тяготением к армейской службе в зоне военных действий. Обеспечить заключенному во всех рождениях непременное участие в боевых локальных конфликтах. Количество убитых им людей в каждом рождении ограничить числом тринадцать.

За насмешку над Военным Трибуналом, за игру в буриме и составлении анаграмм прямо на слушании дела, в первом рождении назвать Артемом, и обеспечить ему гибель при взрыве Метро. Читай наоборот: Метро-Артем, учитывая «окание» и отсутствие звука «ё» в нашей фонемной системе. Использовать этот нелепый каламбур Глеба Юрьевича против него самого считаем педагогическим и правомерным.

Подчинить его влиянию заклятия Абракадабра. Пусть решает эту головоломку во втором рождении. Подсудимый хотел складывать слова из букв на слушании, – так предоставим ему эту возможность.

В третьем рождении, в Замбези, обеспечить подсудимого гениальностью в области стихосложения и снабдить его презрением к творчеству. Блокировать любые публикации, создать у него комплекс неудачника.

Возвращение Глеба Юрьевича из Федеральной тюрьмы должно произойти в возрасте старика, ничего не добившегося в жизни, которого бросили две жены, уходящие к более удачливым и богатым. Ни в одной области знаний и искусств он не должен занять никакой социально значимой ниши. Он обязан всю жизнь нести на своих плечах печать изгоя, которого не презирают, а просто не замечают, будто человека нет вообще. Снабдить его едой в том качестве и количестве, чтобы у него расцвел «букет» заболеваний. Рекомендуем: панкреатит, повышенное артериальное давление, острую сердечную недостаточность, на фоне которых высокая утомляемость, остеохондроз и повышенная чувствительность к респираторным заболеваниям будут хорошим подспорьем в деле педагогического воспитания подследственного…

Я усмехнулся. Милая бумажка. Содержательная. Гуманная в высшей степени. Не зря я, видно, боролся против этой Федерации. Что-то и очень давно прогнило в этом королевстве. А еще я подумал, что какие документы, такое и помещение для ознакомления с ними.

Глянул на лампочку подле дверей. Она пока не горела. Интересно, сколько времени уже прошло? Ведь когда начнется съемка, те, кто сидит за пультом наблюдения, должны увидеть меня, мучимого запором, а не латающего дыры в образовании.

И тут я обратил внимание, что по телевизору, встроенному в дверь, помимо пейзажей, транслировался и счетчик времени. И он отсчитывал секунды. Что ж, это очень кстати.

Я взял следующий лист.

Секретный отчет о предварительном разбирательстве

для предоставления в органы

Всемирной Конгрегации Доктрины Веры

и Службы Президентской Безопасности

Вчера прошло слушание дела по поводу покушения на жизнь нашего президента. Члены террористической организации «Возмездие», ставящей своей целью свержение существующего конституционного порядка, нашедшей покровительство в высших эшелонах власти, были арестованы в собственной штаб-квартире.

Благодаря своевременному звонку федерального информатора, через Полицейскую дознавательную сеть, в район сборища преступников было выброжено три десятка роботов-полицейских.

Во время подоспевшие элитные части Третьего отделения УФБ полностью отрезали повстанцам пути к отступлению.

В ходе задержания четверо заговорщиков были убиты. Двое ранены.

Один из них, а именно Первый Оракул Николай Мудрецов, улизнул от правосудия, совершив ритуальное самоубийство, выскользнув из тела и удрав на Землю.

Всемирная Конгрегация Доктрины Веры считает, что Первый Оракул понес, таким образом, заслуженное наказание. Эта версия должна быть озвучена в средствах массовой информации.

Однако, небезызвестный кардинал Антонио Шварц высказал мысль, что подобное перемещение не может считаться наказанием, поскольку Мудрецов не потерял память, а лишь физическое тело, и благодаря этому он легко может занять любой военный или религиозный пост, подселившись в тело уже известного деятеля.

Великий Инквизитор, учитывая возможность такого исхода дела, и, чтобы не поднимать шумиху, послал за Николаем на Землю трех инквизиторов, дав им полномочия вплоть до развоплощения души, с приказом поймать или хотя бы не допустить прихода Первого Оракула во властные земные структуры.

Кардинал Антонио Шварц предостерег членов будущего Конклава о возможном узурпировании на Земле власти сбежавшим Оракулом. Было высказано предположение, что, опираясь на Франкмасонские рукава Западного учения, на открытие своим подчиненным тамплиерской тайны превращения песка в серебро, Николай Мудрецов, действительно, станет первым всемирным земным правителем. И тогда новый виток развития нанотехнологий выведет земные корабли не на орбиту земли, а на истинные энергетические трассы Межгалактической Конституционной Федерации Дельта.

И главная новость слушаний: на свободе остались, как минимум, пять человек, входящих в группировку «Возмездие».

Всемирная Конгрегация Доктрины Веры не владеет более точной информацией. Но, судя по предварительному биосканированию памяти задержанных, все эти улизнувшие от правосудия граждане до сих пор находятся в кругах, близких к президенту. И все они защищены законом о неприкосновенности.

Краем глаза я заметил, как тревожно замигала красная лампа. Не успел?

Я смял бумаги и сунул их под футболку. В тот же миг дверь открылась. Наверное, видок у меня был еще тот. Взъерошенный, нервный, с бегающими глазами.

Но я так и не увидел, откуда снимают.

Сигнализация не взревела. Спецназовцы не кинулись снимать меня с толчка. Значит, обошлось… Пронесло.

Когда двери закрылись, я вытер пот со лба. Сердце стучало, как моторчик. Надо же, какой выброс адреналина! Чуть не застукали с поличным.

Господи, неужели мы так устроены, что нас буквально заводит хождение по краю: «спалят» или нет, и уже не важно: в чем, и где. Почему в самом нарушении столько томящего душу наслаждения?

Начался новый отсчет времени.

Больше десяти минут торчать здесь, все-таки, не стоит, а то еще введут какую-нибудь космическую клизму, чтобы из меня все шлаки потом выскакивали с первой световой скоростью!

Что тут еще?

«Список арестованных членов группы «Возмездие»».

«Детализация наказания для каждого участника заговора».

«Подробное психическое моделирование первой земной жизни Глеба Юрьевича от рождения до трагической гибели в Метро».

Меня снова бросило в пот. Господи, да это намного серьезней, чем можно было предположить. Текст мелкий, убористый, едва читаемый. Его много. Тут и за час не осилить. Но я уже знал, что там понаписано. Открыл с конца и прочитал о том, что видел в момент крушения, за секунду до того, как тонны земли и камней похоронили наш состав.

Было там и про Ирку, про то, как я ее спас, как ушел в грузчики, чтобы не искушать судьбу, дабы избежать соблазна. И про Яну все в подробностях, начиная с момента знакомства.

Было и про мать. И все мои мысли были расписаны в той нелогичной последовательности, в которой они и посещали меня в дни запоя. Я пробежал это глазами, не вчитываясь, с ужасом понимая, что этого и не требуется.

Они не просто все обо мне знали, они спланировали все события моей жизни, они внушили абсолютно все мысли! Похоже, именно в духовных переживаниях и заключалось мое наказание. Это чудовищно, чтобы быть правдой! До такого не додумались даже нацисты!

Время на дисплее с пейзажами кончалось, а я все не мог сбросить с себя давящего чувства безысходности. Как с такой государственной машиной, вообще, можно бороться? Это не просто за пределами человеческого разума, но и за границами возможного.

Или нет?

Защелкали последние секунды. Я машинально свернул бумаги, встал, застегнулся, спрятал компромат под одеждой. Когда двери открылись, я уже вполне убедительно возился с пряжкой ремня.

Вышел из уборной я морально раздавленным. Выходит, они, действительно, все знают. Один неверный шаг, – и меня отправят в Замбезию: слонам хвосты крутить!

Меня амнистировали для показухи, понимая, что я проколюсь до того, как начнется пресловутый анамнесис. Они пытаются спровоцировать меня на высказывания против правительства, чтобы сослать обратно на землю, но не к Яне, а к двум женам, которые бросят меня как половую тряпку, потому что им предложат толстый и красивый пылесос. Чудесный расклад! И, естественно, всего этого не будет в официальных бумагах.

Вот тебе и высшие миры! Вот, значит, как все устроено. Получается, что, собственно, не только Библия или Коран, но и все пророческие книги непременно правдивы именно потому, что в них описаны детали нашего всеобщего наказания. Судьбы человеческие напрямую зависят от преступлений, которые мы даже не помним!

Получается, что любой роман, написанный человеком – это не просто набор архетипов. Не авторы ставят героев в стандартные отношения: дружбы, вражды, любви, ненависти, а инопланетяне образно и доходчиво разъясняют нам статьи своего космического уголовного кодекса. И, значит, все эти музы и даймоны – надзиратели. Ведь все поэты и философы вечно твердят, что строки им диктуют сверху.

Получается, что за внедрение в сознание масс идей христианского смирения некоторых святых и впрямь могли забрать живыми на небо. В назидание оставшимся.

И подтверждение этому космическому заговору – окружает нас повсюду, оно встречается буквально на каждом шагу! Достаточно вспомнить, чем нам забивали голову на уроках литературы!

У Достоевского Раскольников не раскаялся, попав в тюрьму. Значит, космическая система наказания внутри нас, а не снаружи.

Горький показал, что в нашем мире нет ни одного положительного героя. Действительно, какие добродетели выживут на зоне? И лучший из нас – это лжец Лука, который врет, но дает надежду.

И этот список можно продолжать бесконечно.

И даже любовь некоторых неординарных людей к книгам и к фильмам ужасов, похоже, имеет под собой внутренний протест против формы наказания жизнью на Земле.

Мы, все, действительно, находимся в камерах. У некоторых это золотые клетки. Но суть-то не меняется. Политическим заключенным и «авторитетам» позволено больше. Но за ограду Земли никому не выйти. В этом ключе теория популярного ныне фэншуя, в которой все происходящие с нами события возникают из нашего же разума, становится вполне возможной.

Развитие космической оборонной промышленности дало почву фантастам надеяться на экспансию и колонизацию новых планет. В книгах мы покорили галактики, а на деле нам до сих пор подсовывают монтажные съемки высадки человека на луну. Мы уже якобы и по Марсу ходили.

Но, кажется, правда в том, что никто нигде никогда не был. Мы, вообще, никогда не сможем долететь ни до какой Альфы Центавры, но, не потому что у нас нет мощного источника энергии, а потому что нас не пустят через ограждение Федерации Дельта. Колючую проволоку может прорезать один заключенный, но чтобы в эту лазейку устремились целые толпы – этого не допустят.

Мы находим подтверждения, что в древности существовали некие непостижимые культуры, владеющие магическими технологиями, которые превосходят компьютерные. Но все эти цивилизации погибли, как только они приблизились к разгадке мироздания. Вся наша история – ложь и фальсификация.

Но картина мироздания никогда не складывается в наших головах потому, что наши мысли не просто известны, а запрограммированы нашими тюремщиками.

Всеобщее прозрение наступит лишь в тот момент, когда Конституционной Федерации Дельта некий могущественный враг нанесет смертельный удар, когда содержание тюрем станет вопросом второстепенным. Но откуда у монополиста возьмется соперник, способный пошатнуть его положение?

Конечно, мы всегда с тоской смотрим в небо. А как же иначе? Любой зек ненавидит вышки, с которых на него направлены пулеметы. И каждый мечтает вырваться за ограждение.

Но свободы нет. Из одной тюрьмы мы попадем в другую. С Земли – в Реабилитационный Центр. Мы не живем, а меняем каеры, мы же не способны вместить в себя свободу.

Земля была создана как исправительная колония. В этом есть резон. У человека нет естественного прародителя. Ну не нашли переходного звена между обезьяной и хомо сапиенсом. Его просто никогда не было.

А динозавры погибли из-за того, что владыкам вселенной нужно было расчистить площадку под тюремные бараки. Возможно, динозавры были не просто хищниками, но обладали интеллектом, иначе, зачем же было оберегать от них зеков?

Все нелепости истории прояснились в голове.

Инквизиция боролась не с ведьмами, она устраняла тех, кто мог вырваться из предуготовленной им колеи мыслей и событий. Идеология и сегодня – фундамент любого государства. Нет общей идеи, – нет и этноса.

Наш мир всегда будет находиться в состоянии войны. У нас ведь собраны преступники, которым моделируют такие жизни, чтобы они на биологическом уровне учились состраданию и милосердию. Без войн, серийных убийств, грабежа и насилия Земля теряет свой исправительный смысл.

Добилась Европа гумманизации общества – и мир сотрясли природные катаклизмы. В страданиях духовных и телесных нет никакого очищения, так нас учат правилам приличия. Земля без войн, без политических убийств, без интриг, без зависти, сплетен и глупости просто исчезнет. Ведь все это – и есть наша колючая проволока.

Тело – темница души. А ведь: правда, как оказалось.

Одно плохо: я не понимаю, чего от меня хотят. Им, наверняка, необходим мой опрометчивый шаг, не каноническая мысль. Как не ошибиться с выбором друзей? Кто, на самом деле, Третий Оракул Олег Петрович – не пойманный участник сопротивления или, наоборот, провокатор?

И еще вопрос: как теперь уничтожить эту макулатуру, которую мне подсунули? На огонь, наверняка, сработает противопожарная система. Почему об этом Олег Петрович не позаботился? Или это – тоже тест на сообразительность?

Не слишком ли много экзаменов?…

Войдя в палату, я обнаружил у кровати столик на колесах. Меня ждала вполне нормальная, человеческая еда. Салат, суп, каша с котлетой, кисель.

Видимо, на Земле созданы такие условия, чтобы нам было легче адаптироваться и вливаться уже в настоящую жизнь. Если так, то и интриги должны быть похожими.

И еще одна очень неприятная мысль: «Если я – заключенный, то и Яна – «мотает срок». Вот рвану домой, взбегу по ступенькам, а ее –увезли для опытов в долбанную Федерацию!»

Нужно выяснить, за что осудили Яну, сколько ей жить, можно ли нас обоих после смерти направить хотя бы в одно время?

Или они могут вернуть Яну сюда, в Дельту?

А что если, она до заключения была вовсе не гражданином, но попала под машину судопроизводства – и родилась на Земле?

И где сейчас мама? И кто она здесь? Узнаем ли мы друг друга? Вспомнит ли она о прошлой жизни? Сможем ли мы с ней поговорить? Думаю, родители – часть нашей души, не той, которую воспитывает инквизиция, а именно нашей, родившейся и умирающей на Земле…

Кажется, я окончательно поверил в то, что со мной произошло. Но у меня не было ни планов спасения, ни желания поднимать бунт. Нужно во всем хорошенько разобраться. Там, где люди, всегда есть лазейки. Их для себя создает заботливое руководство, но пользуются ими все. По крайней мере, так было на Земле.

В конце концов, я жив, и это было здорово! А спасение придет, нужно только не отчаиваться.

Затаится на время – что ж, это я умею. Это как сидеть в окопе. Только там за моей спиной была мощь Вооруженных Сил России, а теперь я оказался по другую линию фронта.

Я еще подумал, то география военных действий нашей части – здесь – пустой звук. И даже сама фраза: «Они сражались за родину» – стала насмешкой.

Но я всегда воевал. В пять лет: игрушечными пистолетами и шпагами из прутьев ивы. В восемнадцать – с «Калашниковым» в руках, сея вокруг себя смерть настоящую. Три месяца назад – с пистолетом под пиджаком. Другой жизни у меня и не было.

Я подцепил вилкой и, тщательно пережевывая, съел котлеты, запивая их киселем.

Чего это я расклеился раньше времени? Я всегда догадывался, что с нашей цивилизацией что-то не так, что нам все врут.

Поколебавшись, я принялся за салат.

А что, собственно, изменилось? Ну, поменял я одну клетку на другую, и что?

Вот и не стоит расстраиваться!

Игра в бисер

Последняя сохраненная версия

Папка Data/config/l_font0/game0987

без купюр и сокращений.

Извлечено из архива Полицейской

дознавательной сети по запросу

Третьего отделения полицейского

Управления Федеральной Безопасности.

Подшито к личному делу

наблюдаемого №749520100725.

Сохраненная игра №1

Не успел я подкрепиться, как дверь палаты вновь въехала внутрь стены, и в овальный проем вплыл старый знакомый. Это был капитан Третьего отделения полицейского Управления Федеральной Безопасности. Возможно, робот, которого методично посылает матрица.

Офицер не менялся. На нем была все та же идеально отутюженная военная форма без единого пятнышка. Похоже, он не может даже кофе на себя пролить, или оставить дыру от пепла сигареты.

– Гляжу, дела движутся в сторону прогресса! – это он мне вместо «здравствуйте».

– И вам не кашлять. – проворчал я, ставя на столик пустой стакан.

– Мило. – усмехнулся капитан. – По земному. Да, вы попали под амнистию, но это не значит, что вас не могут отправить обратно по этапу. У меня, к примеру, возник ряд очень нелицеприятных вопросов. К примеру, что вы делали в кабинке туалета?

Вопрос ошеломил своей скромностью.

– Что там можно делать? Нужду справлял. Огромную такую нужду. Ясно?

– Заключенный №749520100725, вы забываете, что компьютерные технологии именно мы на Землю и спустили. Да, в уборной комнате нет видео наблюдения, но датчики показывают, что никакого движения по трубам канализации из вашей кабины не производилось. Вы даже не соизволили плюнуть туда, лишь воду спустили.

– У меня запор. – я усмехнулся в лицо местному чекисту. – Знаете что это такое?

– Замер температуры вашего тела показывает, что вы не тужились.

Достал, железяка!

– Более того, высокая активность головного мозга показывает, что…

– Ну да, я уединился, чтобы подумать? Что не устраивает? Вы хоть понимаете, что каждый человек имеет право на личное пространство? А где еще можно побыть наедине с собою?

– Активность головного мозга показывает,– невозмутимо продолжил капитан с того самого места, на котором я его оборвал, – что вы получали некую информацию, скорее всего не вербальную, а именно визуального ряда.

Вот это меня подстава! Выходит, и у толчка есть уши. Ну, правильно, они все здесь вышли из спецслужб. Ищейки Федерации Дельта. ФСБ и ФБР рядом с ними – отдыхают. Сейчас главное понять, что мне на руку, а что – нет. Возможно, происходящее – инсценировка.

Они явно «шьют» дело. Здесь никому нельзя доверять! Что ж, сыграем по их правилам. Даже если глобальная компьютерная полицейская сеть еще не догадалась, что за бумаги я листал и от кого их получил, она непременно догадается. Лучше сделать шаг навстречу, типа явки с повинной, ведь, все равно, нет ни единого шанса.

Я демонстративно достал из-под рубашки сверток бумаг и смачно шлепнул им о столик так, что стакан покачнулся и упал, разбившись со зловещим звоном.

– Да, да, да! Я читал местную беллетристику. Ненаучная фантастика о покушении на вашего президента. Старо, как мир.

По лицу капитана скользнуло искреннее удивление. Наверняка, он думал, что я через сотовый телефон ленту социальной сети листал.

Капитан, не спуская с меня глаз, осторожно взял бумаги, полистал их, и побледнел:

– Вы читали это?

– Естественно. – кажется, в эти мгновения я был хозяином положения. Нет, не знал «шпик» об этой документации, и мое заявление было для него, как гром среди ясного неба.

Капитан схватился за пояс, видимо, по привычке, но, не обнаружив на своем бедре никакого оружия, сконфужено сунул кулак в карман:

– Глеб…

– Юрьевич. – мстительно добавил я. Уж если они считают меня большой шишкой и одним из руководителей местного сопротивления, то пусть обращаются, как положено!

– Глеб Юрьевич… Или все-таки Артем? – капитан был раздавлен, рукопись в его руке затряслась. Возможно, я знаю про этого субъекта что-то очень нехорошее. Может быть, он один из заговорщиков, улизнувших от суда, или – местный Иудушка, стукач обыкновенный, маскирующийся под виртуального стража закона. – Вы меня помните?

– А разве электронные полицейские не на одно лицо? – что я мог еще сказать?

Про себя же отметил, что голограммы настолько одушевлены, что умеют чувствовать. В таком случае, ему, действительно, должно быть не по себе. А ну как я верну себе все регалии и отформатирую его мозги, к примеру?

Капитан выдохнул, точно избежал пули в затылок. Я почувствовал, как в воздухе буквально повисла фраза: «Все равно вам никто не поверит!»

Но мне показалось, что это слишком театрально. Я ощущал, что капитан самозабвенно играл отведенную ему роль. Примерно так же, как мы, на Земле, совершенно не замечаем того, что испытываем только то, что придумали для нас высоколобые инквизиторы Всемирной Конгрегации.

Капитаном явно руководили. Но кто из людей обладает настоящей свободой воли? Он такая же марионетка, как и я.

Но как угадать, не ведут ли меня к еще большему «проколу»? Что я, вообще, должен помнить?

Теоретически, меня должно насторожить поведение капитана, но с другой стороны: а вдруг именно в этом и заключается коварный план?

Для меня жизнь любого террориста – это что-то из истории Октябрьской Социалистической революции. Великий Коба грабил банки и убивал инкассаторов, а потом стал идолом эпохи, но почему-то Сталиным, а Платиновым.

Однако, это не про меня. Я не покушался на президентов, не метил на место Вождя народов. Никогда! Мало ли что мне тут подсунули? Прекрасно знаю, как все приписками занимаются. У них тут правительством план спущен. По амнистии и по репрессиям. И по раскрытиям заговоров – тоже.

Не сводя с меня глаз, капитан достал рацию и сказал: «Шестой блок. Семьсот двадцать пятая комната. Тревога. Налицо попытка вербовки заключенных, не прошедших первичного анамнесиса».

Явка с повинной не удалась. Сейчас меня увезут в подземелья, чтобы разобрать на атомы. Нет, я так просто не сдамся!

Время действовать!

Я прыгнул на пресловутого капитана. Для него это стало неожиданностью, иначе, чем можно объяснить, что офицер при исполнении пропустил удар в пах?

Живой человек сломался бы пополам, зажимая ушибленное место, а этот чекист стоял и глупо улыбался.

Ну, точно, робот, столкнувшийся с непредвиденной ситуацией!

Пользуясь замешательством капитана, я вырвал из его рук бумаги, метнулся к раскрытому окну.

Но было поздно. Навстречу уже летел спецназовец с ножом в зубах, со стальными шипами на коленях и локтях, с автоматом на шее. Или бластером – этого я не понял. Одет он был странно: повязка, скрывающая и голову, и лицо, а также рубаха были черными, а вот штаны и ботинки – белые. Меня поразил и белый пегас, ставший на дыбы – на правом плече. Наверное, это была эмблема подразделения. Но я всегда верил, что где Пегасы, там поэты, а не убийцы.

Обернувшись, увидел еще троих.

Услышал характерный щелчок затворов. Или мне это только показалось? Но нутром почувствовал: сейчас начнется! Вот это вляпался!

Бежать некуда. Я упал на пол, прикрывая голову руками. Может, пронесет?

В конце концов, я только разок пнул зазевавшегося капитана.

Я не услышал выстрелов, и, конечно, не увидел огня.

Пальбы, к которой я привык, не было совсем. Я почувствовал лишь световые вспышки над головой.

Топот, отрывистые гортанные команды, ничего похожего на выстрелы. Только бы они разили усыпляющими лучами, а не лазерными! Лиловые полосы метнулись по стенам. Повисла тревожная, давящая тишина.

Осторожно приподнял голову и осмотрелся. Мелькание лучей исчезло. Значит, опасность миновала.

С первого взгляда я понял, что никакие это не бойцы группы захвата. Они убили или оглушили капитана Федеральной полиции! И сделали это умышленно. Они уже прекратили огонь и улыбались. Я вдруг понял, что их целью было мое похищение.

Господи, а что дальше?

– Глеб Юрьевич, уходим! – это сказал тот, который первым влетел в окно, протягивая мне руку.

И что теперь? Если соглашусь, раздастся крик режиссера, и съемки документального кино о том, что я не перевоспитался, закончатся. Но, может быть, все, что я прочитал в документации Оракула – правда, и тогда местное подполье пытается спасти меня от правительственной промывки мозгов? На самом деле никакого выбора у меня и не было.

Я ухватился за руку заговорщика, рывком вскочил на ноги. Никогда не стоит отказываться от помощи, какой бы она ни была.

– Всем стоять! Вы окружены! – это в дверях появилась еще одна группа точно таких же спецназовцев. Мне даже показалось, что у меня двоится в глазах.

Новые стражи порядка были в такой же форме, что и повстанцы. Ну, правильно, а как еще революционеры незаметно проникли бы в Реанимационный Центр?

Вот теперь я разглядел, как работает их оружие. Солдаты действительно передергивали затворы на автоматах: то ли снимали блокировку, то ли подключали источник питания. И после из стволов вырывались красные, лиловые, багровые лучи. В чем их отличие было неясно. Это смахивало на лазерные прицелы. Выстрелы, по-прежнему, оставались абсолютно бесшумными.

Все черно-белые бестии начали прыгать, увертываясь от огненных лучей. Секунда – и двое из них оказались на потолке. Остальные катались по полу, метались, прыгали от стены к стене. Как они различали друг друга в этой заварухе, не возможно понять.

Следуя интуиции, подчиняясь армейским привычкам, я упал на пол, откатился к кровати. Но это не спасло. Удар в грудь был очень болезненным. Свет не покалечил меня, но парализовал волю. Впрочем, это был не просто луч, вместе с ним в меня ударилась прозрачная ампула, которая не разбилась, а расплавилась примерно так же, как пилюля с горьким порошком, если капнуть на нее водой. Из капсулы что-то вытекло и тут же испарилось.

Забавно, что я все это увидел. Впрочем, в армии один раз я наблюдал, как пуля летела в друга. Я тогда впал транс, в котором время растягивалось, деформировалось, становилось другим.

Тогда я прыгнул, чтобы оттолкнуть Серегу Панкратова, но летел медленнее пули. Помню, что в те мгновения я выскочил из своего тела, вился рядом с собой настоящим, и орал сам на себя: «Быстрее»!

Наверное, поэтому я и не удивился. И еще я заранее знал, что предотвратить ничего не удастся.

Я мог только надеяться, что есть доля секунды, чтобы стряхнуть с себя шипящую капсулу. Однако, пока я поднимал руку, все было кончено. Гильза растворилась.

Я почувствовал усталость и равнодушие к происходящему. Кроме того, я не мог пошевелиться.

Ощутил, как глаза стекленеют. Неприятное, мерзкое чувство. Но я все видел и понимал. Только теперь мне казалось, что я сижу в кинозале, смотрю на экран сквозь специальные объемные очки. Странно оказаться в гуще событий, но при этом ничего не предпринять.

Бойцы тем временем кувыркались, прыгали, стреляли. Они вели себя так, будто от этого зависела их жизнь, и это было непонятно. Ведь я же остался жить, значит, и их просто парализуюет. Или у отбывших наказание и у полноправных граждан Федерации разная физиология? Или: что хорошо русскому, гражданину – смерть?! А может все дело в цвете лучей?

Шесть человек распластались и застыли на полу в нелепых позах. Кто из них кто – не понятно, но мятежников, по всей видимости, перебили.

Четверо спецназовцев стояли спина к спине, образуя круговую оборону, вернее – живой крест подле меня, а не вокруг, что было бы логичнее. Автоматы они держали дулами в пол. Ноги их были напряжены.

На минуту солдаты просто застыли. Другие отряды, вероятно, прочесывали коридоры.

Вскоре в палату вошел знакомый врач. Его волосы были всклокочены, словно у него только что взорвалась колба с первачом, и это обстоятельство расстраивало его куда сильнее, нежели присутствие каких-то там сил быстрого реагирования:

– Что здесь происходит?

Мне бы такое олимпийское спокойствие!

Кто-то, находящийся вне зоны моего обзора, ехидно прогундосил:

– А ведь вас предупреждали, что непременно возьмем Глеба с поличным. И то, что именно вы прервали процесс дознания – ляжет на вас обвинением в потакании террористам. Правда, Игорек?

– Угу. – сказал кто-то еще, подходящий ко мне со шприцом в руке. – Ну что, доктор, опять будем защищать больного, или все-таки дадите поработать Третьему отделу?

– Делайте что хотите. – вздохнул врач и вышел.

Мне что-то вкололи в правое плечо. Я ощутил, как вернулась способность говорить и даже язвить. Поднялся с пола, нервно пригладил волосы, чего никогда прежде не делал, и присел на свою опрокинутую кровать:

– А ничего тут у вас, весело.

Кроме четырех спецназовцев и двоих в штатском, в комнате больше никого не было. Остальных уже оттащили за ноги в угол комнаты. Но мне и этих господ было предостаточно.

В палату вошли еще два боевых офицера. Их причастность к элите была видна по походке, амуниции и оружию. Пистолетики солдаты не носят. И форма у этих двоих была попрактичнее: с карманами для «сотовиков», авторучек, блокнотов, раций, батареек. Ну, по крайней мере, таким представлялось их функциональное назначение.

Офицеры молча встали по краям входа. Ноги на ширине плеч. Руки за спиной. Да, такая стойка удобнее, если долго стоять в наряде, но она совсем не наша. Физиологически именно человеческая, но не русская.

Затем вошли еще двое, видимо, «большие шишки».

Тот, что шел впереди был во всем черном. Его рубаха блестела серебреными пуговицами. На правом плече у него была иная эмблема, не такая, как у остальных. На ней два белых пегаса стояли на задних ногах, передними копытами упираясь в геральдический щит с изображением красного креста, который так любили в средние века, то ли мальтийского, то ли тевтонского: расходящегося лучами и оканчивающегося хвостом ласточки.

Черная одежда лидера сильно контрастировала с неестественной белизной кожи. Его черные жгучие глаза светились изнутри, они были единственным живым местом на застывшей маске лица. А еще пугало полное отсутствие волосяного покрова. У человека не было даже бровей и ресниц. И строение черепа было странным, чем-то смахивающим на то, какими в комиксах рисуют инопланетян: узкий подбородок и треугольное лицо лишь оттеняло неестественно большую черепную коробку.

А на лбу у него вместо обычных продольных или поперечных морщин были физиологические складки, напоминающие символ глаза внутри треугольника. Как это могло быть, я не понимал, но меня обуял ужас от одного вида этого человека.

Вторым вошедшим оказался Олег Петрович. На этот раз он тоже был в черной форме.

Ну, вот все и прояснилось. Это был тест, который, похоже, я так и не прошел. Спектакль удался на славу!

Когда главарь приблизился, я почувствовал, что от него исходит какая-то волна, заставляющая меня трепетать. Стыдно сказать, но даже волосы на руках у меня встали дыбом. Думаю, все кошки просто бы поджали хвосты и сбежали бы при появлении этого незнакомца.

– Здравствуй, Глеб Юрьевич.

Я открыл рот, но почувствовал, что голос сейчас предательски дрогнет, и только кивнул головой в знак приветствия.

– Можно полюбопытствовать, что это вы тут на досуге почитываете?

Я вдруг понял, что все еще машинально сжимаю в руке бумаги, вырванные у капитана, доставшиеся мне от Третьего Оракула.

Я вопросительно поглядел на Олега Петровича. Тот чуть-чуть прикрыл глаза, показывая, что все идет по плану. По его плану. Вот только какой меня ждет финал: триумфальное воссоединение с настоящими законспирированными мятежниками или сырые казематы пыточных камер?

Я отдал бумаги. Когда меня коснулись краем одеяния, я ощутил что-то вроде разряда статического электричества, и отдернул руку.

Незнакомец довольно улыбнулся:

– Значит, все-таки еще не Глеб. Да, Артем? Как тебе тут у нас? А то ведь я добрый. Ты только попроси – и я верну тебя к Яне. Обставим это как чудесное спасение, даже калечить не станем. Согласен?

Оракул едва уловим движением головы, показал, что соглашаться нельзя. Я и сам уже догадался.

– Предпочитаю полностью прояснить ситуацию, и только потом принимать какие-то бы ни было решения. – сказал я.

– Мудро. – кажется, мной были довольны. – Ты пока меня не помнишь, а темнить – не в моих правилах. Я поддерживаю порядок во всей Конституционной Федерации. Как ты понял, я и есть Великий Инквизитор.

– Зачем же было себя уродовать? – дерзко спросил я, глазами указывая на лоб.

Инквизитор понял мой намек и усмехнулся, но как-то неэмоционально:

– Я таким родился. Если тебе так проще, то считай, что это – печать бога.

– Я уж было думал, что боги здесь вы.

– Мило. – Великий Инквизитор щелкнул пальцами и стал перебирать бумаги. – Что это, вообще, такое?

Олег Петрович услужливо принял из рук начальника ворох листов, посмотрел на них и вынес вердикт:

– Симпатические чернила. Сейчас никакая экспертиза не прояснит, что здесь было напечатано. Кто-то украл наши последние разработки принтерной печати не красками, а усыпленными микроорганизмами. Процесс пробуждения микробов с одновременной потерей клейкости бумаги позволяет тексту расползаться прямо на глазах в точно установленное время. Это заговор. Глеба Юрьевича хотят сбить с толку до анамнесиса. Я даже догадываюсь кому все это выгодно.

– Кардиналу Антонио Шварцу? – усмехнулся Великий Инквизитор. – Чтобы на следующем заседании Конклава повернуть дело так, что я специально провоцирую бывших заключенных на выступления против президента до анамнесиса.

– Я этого не говорил. – Олег Петрович услужливо сделал шаг назад, всем своим видом показывая, кто здесь хозяин.

– Но подумал. – и снова усмешка Великого Инквизитора показалась мне какой-то неживой, фальшивой. – А должны только пророчить. Остается выяснить, кто передал ему эти бумаги, и что именно в них было.

Мне на мгновение показалось, что про меня совсем забыли. Но я понимал, что люди высокого ранга не могут позволить себе подобную рассеянность.

– Что там было написано ясно, как божий день. – Олег Петрович блестяще играл роль первого советника. – Скорее всего, это реальные материалы дела о расследовании заговора «Возмездия», непременно перемешанные с сфабрикованными данными. Глеб Юрьевич вернулся в прекрасной физической форме. Его ум не отягощен ежедневными заботами о хлебе насущном. Нужно только слегка подтолкнуть его в любом направлении – и все: мавр сделает свое дело.

– Вы считаете? – Великий Инквизитор повернулся к Третьему Оракулу. – Или предвидите?

– Элементарная психология освобожденных. Третий курс. Факультатив Социологии и сознания репрессированных. – пожал плечами Олег Петрович.

Похоже, я тут у них в роли подопытного кролика. Паренек для битья.

– Вероятно, вы правы, Олег Петрович. И весь этот спектакль с неудавшимся налетом, якобы ставившим целью освобождение бывшего лидера Сопротивления, разыгран с одной целью: дабы именно Всемирная Конгрегация Доктрины Веры вынесла новый судебный приговор. Инквизиция в этой ситуации непременно должна оспорить правительственную амнистию. Не плохая, надо сказать, идея. Столкнуть лбами нового президента и старого Инквизитора – что ж, это достойно восхищения.

– Нужно только понять, на кого сделали ставку заговорщики. Если мы поймем, кого из вас двоих хотели сместить, мы будем знать, в чьем окружении искать заговорщиков и информаторов. – Олег Петрович явно хотел подтолкнуть инквизитора к определенным раздумьям.

– Тут и так все ясно. – усмехнулся Великий Инквизитор. – Нового президента можно поставить на колени, а меня – нет. Так что под подозрением вы в первых рядах, господин Третий Оракул.

Олег Петрович побледнел, поклонился:

– Я с удовольствием подам в отставку.

Интересно, они играют для меня, для себя, для кого-то стороннего? Или они, в самом деле, так живут? Как разобраться? И какую роль отвели мне?

– Не стоит юродствовать, Олег Петрович. Мне вы просто необходимы. Но подозревать всех в ереси – моя прямая обязанность.

И вдруг Великий Инквизитор резко повернулся ко мне. Он смотрел прямо в глаза. От этого стало дурно в прямом смысле слова. Меня затошнило от ужаса. Нормальные человеческие глаза инквизитора изменились: зрачки внезапно стали вертикальными, как у кошки. Я в ужасе отпрянул назад, перекувыркнулся через больничную кровать и тут же вскочил на ноги.

– Тяжела ты, шапка Мономаха? – неожиданно спросил Великий Инквизитор. Его глаза были уже нормальными. – Ничего, ничего, Глеб Юрьевич. Я умею прощать. Никакого заседания Военного Трибунала не будет. Мы с вами встретимся после полного анамнесиса. Я привык играть с достойным противником. И, кроме того, нет никакого удовольствия сражаться с безоружным.

– Может быть, все-таки послать в администрацию Президента отчет о несанкционированном вторжении? – робко вставил Олег Петрович. – Управление Федеральной Безопасности непременно положит свою собственную версию событий прямо на стол уполномоченного представителя. Ведь это их ребят здесь успокоили.

Последняя фраза Оракула предназначалась явно для меня. Мне показывали, что я – яблоко раздора между спецслужбами, что это вовсе не повстанцы пытались вырвать меня из лап Всемирной Конгрегации Доктрины Веры, а боевики группы захвата УФБ. По крайней мере, мне четко давали это понять. И это означало, что, в принципе, «пустить меня в расход» не составит инквизиции особого труда, объяснив впоследствии это как неудачную попытку к бегству. Прецедент для подобного рапорта уже налицо.

А еще я испытывал физиологический, животный страх перед Великим Инквизитором. Я ощущал, что он может разделаться со мной в считанные секунды. Было в нем что-то хищное, жаждущее убийства, нечто такое пряталось в его зрачках, от чего хотелось бежать без оглядки!

Я чувствовал, как пот тек у меня под рубашкой. Нет, я не верил, что передо мной стоял настоящий вампир или оборотень. Но вот то, что они все тут обладают какой-то формой гипноза, – в этом не было ни малейшего сомнения. Возможно, что странная внешность Великого Инквизитора – лишь плод этого массового гипноза.

С другой стороны, возможно, он просто принадлежит к другой ветви человеческой эволюции.

Как бы там ни было, но его присутствие не просто подавляло волю, оно заполняло все в этой палате. И если Олег Петрович мог спокойно выносить присутствие начальника, значит, он сам был таким же.

Ну конечно, а как же иначе он смог отдать бумаги мне, а потом с этими же бумагами выйти из помещения?!

Здесь нет ничего настоящего. Все фикция. И солдаты – это фантомы.

– Но оставить вас в Реанимационном Центре, Глеб Юрьевич, как вы сами понимаете, мы не можем. – Великий Инквизитор снова начал говорить со мной. Слова его были тягучими, произносил он их нараспев, точно взвешивая. – Похищение или гибель особо опасного преступника, попавшего под амнистию и не прошедшего восстановительный курс – это не просто дурная реклама, это могущественный удар по репутации Всемирной Конгрегации Доктрины Веры. Ну и по Управлению Федеральной Безопасности тоже. Вы ведь должны понимать, что ни одно ведомство не примет на себя ответственность за ваше похищение, но сам факт подобного, пусть даже фальшивого, побега очень удобен многим секретным службам.

– Меня заключат в одиночку? – я постарался усмехнуться, но, думаю, оскал у меня получился жалкий.

– Мы не палачи и не полицейские. – Великий Инквизитор покачал головой. – Мы вас переведем в иной корпус, в здание, которое находится под усиленной охраной. Это, кстати, в ваших же интересах.

– Это все блеф. – я едва сдерживался. – Эта бойня, которую вы устроили, – это ведь виртуальные разборки ваших электронных копов между собой, да? Живых людей здесь нет, так ведь?

Олег Петрович прикрыл лицо, скрывая улыбку. Значит, я ляпнул что-то не то. Но что именно?

– Да, компьютерные спецэффекты разрабатывались на основе физиологических возможностей наших специализированных подразделений. Элитные войска могут и по потолку бегать, и летать без самолетов. Они даже выдержат смертельный удар. Временно, конечно, они ведь граждане Федерации, а не идеальные солдаты. – Великий Инквизитор взмахнул рукой, жестом показывая, что я могу приблизиться к погибшим.

Я подошел к трупам, что лежали у входных дверей, разорвал на одном из них черную рубаху и с ужасом уставился на рваную рану с запекшейся кровью. Такое возможно только при огромной температуре. И это означало, что в меня выстрелили чем-то другим.

«У них были не просто разные лучи, а именно разные заряды в них. – понял я. – Меня парализовали, потому что я был нужен живым».

А этих ребят убили, потому что они что-то знали. Инквизиция не просто соперничает с УФБ, они друг друга ненавидят.

Хотя, конечно, возможно, это вовсе не спецназовцы, а мне морочат голову именно для того, чтобы я даже думать не смел переметнуться на сторону УФБ.

Но кто их, погибших ребят, на самом деле, послал на верную смерть, если заранее было ясно, что бойцы Всемирной Конгрегации Доктрины Веры никого не выпустят живым?

Может быть, мне пытаются показать, насколько велики ставки в их игре? Что для них смерть людей, когда замешана небесная политика? Всеми мирами правят тираны.

Я склонился к убитому еще ниже, чтобы Олег Петрович не заметил, как у меня трясутся губы. Ох, хотел я все ему сказать, едва сдерживался, но понимал, что нельзя.

Из убитого солдата не торчали провода, из него не высыпались ни шестеренки, ни микрочипы, но от этого было только хуже.

Значит, меня умышленно обманули, но зачем? Или их роботы настолько совершенны, что даже в смерти своей детально копируют наши физиологические особенности?

– Простите. – сказал я Великому Инквизитору, поднимаясь с колен. – Мне сказали, что полицейские, все эти капитаны без имен – лишь проекция вашей глобальной полицейской компьютерной сети. Я думал, что все эти парни были программами, голограммами.

– Что, Глеб Юрьевич, неприятно, что из-за вас погибли люди? Придется потерпеть. И, заметьте, это не мои ребята устроили войнушку, а те, кто сотворил из вас Знамя Сопротивления. А вот вы, Глеб Юрьевич, возьмите и выступите по телевидению, объявите миру, что лидер оппозиции вернулся с миром, а не для того, чтобы множить смерть вокруг себя.

Вот теперь все стало предельно ясно.

Они мне не верят, но они не думают, что я способен купить свободу предательством тех, кого даже не вспомнил. Они просто смеются надо мной. Или очень четко, продуманно, ведут к какому-то важному для них решению. Олег Петрович тоже участвует в этом, но вовсе не на стороне повстанцев.

Меня обложили со всех сторон. Им нельзя меня убить. Они не могут позволить мне сбежать. Я нужен живым. И они все: и официальные власти, и подвижники сопротивления – все хотят заручиться моим словом до того, как я вспомню все. Интересно, почему? Возможно, у них есть какие-то микрочипы, которые не дают гражданам нарушать своих клятв?

– Вы готовы проследовать к новому месту вашего лечения? – спросил Олег Петрович.

Что-то хитрое промелькнуло в глазах Третьего Оракула. Теперь нас с ним соединяет тайна. Не знаю, хорошо это или плохо.

Сохраненная игра №2

Странно идти по коридору, ощущая за спиной дыхание автоматчиков. Никогда в своей короткой земной жизни я не был под стражей. Шаги за спиной синхронные, точные. Охранники идут, словно роботы.

Но я своими глазами видел смертельную рану одного из них. И это, несомненно, был человек. Роботы мертвыми не бывают! Или у них здесь все-таки процветают высокие, но безумные технологии? Кто знает, фантазия или указания из этой реальности подталкивают земных ученых на клонирование живых существ, на создание гибрида живой ткани и электронных мозгов?

Впрочем, я видел погибших в присутствии Третьего Оракула и Великого Инквизитора. Возможно, это была вовсе не реальность, а иллюзия. Гипноз обыкновенный – и никакой мистики.

Но, кроме этого, мучили меня и другие вопросы.

Как может типичный инопланетянин руководить целой автономной империей внутри космической федерации? Или они – эти яйцеголовые – элита государства? Местные истинные арийцы, так сказать. А остальные, пусть даже Оракулы, – у них на посылках?

Может, мне умышленно формируют убеждения, не соответствующие общей идеологии, именно для того, чтобы я начал обличать социальное устройство мира до того, как вспомню все? Им, наверняка, нужен «козел отпущения» для показательного процесса. Вот мне и внушаются образы того, чего я не понимаю и, соответственно, опасаюсь. Кто поручится, что, на самом деле, со мной разговаривал вовсе не лысый инквизитор, а какой-нибудь рыжий толстый очкарик. Тоже, ведь, не исключено.

А еще может быть, что местные аборигены прячутся от нас, выздоравливающих, обретающих память, в человеческих телах, как в комбинезонах. И на самом деле, они, истинные граждане, напоминают: Чужих, осьминогов, пауков, червей, монстров.

Вдруг граждане откладывают свои яйца в нас, в людях. И, возможно, наши мятежные души, склонные к насилию и самоуничтожению, вовсе нам и не принадлежат, а являются кладкой этих самых граждан. Бр-р-р!!!

Так и свихнуться не долго!

Вполне вероятно и то, что я давным-давно в психиатрической больнице, а все происходящее крутится в моем воспаленном мозгу. Или, вообще, все снится?

Но если меня, действительно, извлекли из-под руин, то сначала я и должен находиться именно в каком-нибудь Реабилитационном Центре. И в коме. Так что теория жизни во сне – не такая уж и плохая.

Однако, в чужом мире было слишком много реальных, настоящих деталей. Во снах всегда есть некий фантастический элемент, позволяющий понять, что все это – не правда. Летающие люди, к примеру. Разговаривающие рыбы. Во снах всегда что-то не так. А здесь – все слишком логично, математически точно, будто просчитано компьютером, в память которого ввели мои страхи и детские мечты.

И, потом, я совершенно не понимаю, кому и что от меня здесь нужно. Если бы события являлись порождением поврежденного гипотоламуса, то я оказался бы хозяином положения. Но я двигался наугад, в полном неведении.

На самом деле, не так уж и трудно принять существование иного, высшего мира. Об этом я слышал всю жизнь, но представлял: ангелов с крыльями, невиданных зверей-мутантов: с семью глазами, тремя носами, ну и так далее.

Опять же, при той глобальной слежке, которую здесь устроили, история с уборной комнатой выглядит как насмешка. Они должны были знать, что рано или поздно, но все освобожденные начнут почитывать на толчке запрещенную литературу.

Не стоит сбрасывать со счетов, и то, что абсолютно все разговоры в Реабилитационном Центре вели к принятию конкретных решений. Мной умело манипулируют!

Одно остается не ясным: почему же они допустили в мою душу сомнения? Может, это очередной тактический ход, военный маневр, и тогда именно в этой, испытываемой мной сейчас, мешанине чувств и заключается их стратегия управления сознанием. Ведь враги хотят, чтобы я совершил идеологическую ошибку, прекрасно это осознавая. И пока пресловутый анамнесис не наступил, лучше, вообще, держать язык за зубами.

Вот мы и пришли. Люк плавно ушел в стену и в лицо ударил ветер.

Выйдя из здания, я натолкнулся на символ, изображенный на стене. Готов поклясться, что где-то это уже видел! Рисунок походил на свастику, только у него было не четыре лопасти, а девять, и сломаны пополам они были не как у фашистов, а по ходу солнца. И стоял знак не под углом в сорок пять градусов, а ровненько на одной из половинок лопасти.

Вскоре мы оказались на круглой площадке, с которой вниз уводили пять белокаменных лестниц. Я подумал, что для советских граждан такая планировка напомнит звезду, образованные европейцы решат, что это – пентаграмма.

Если рассматривать подобную архитектуру именно как тюремную символику пресловутой Федерации, то перевернутая звезда – печать Люцифера – известна именно тем, что главный ее носитель заточен в глубины ада.

Возможно, во мраке, глубоко под шахтами, есть и другие казематы, в которых нет видимости свободы. И именно там добрые капитаны Полицейской дознавательной сети пытают лидеров сопротивления огнем и серой.

Конечно, Земля находится под властью тьмы. Вопрос только в том, кто для нас страшнее: боги, которых для надзора за нами сотворили граждане Дельты; или те, кто понял суть мироздания, отрастил копыта, и противостоит произволу инквизиции?

В чем разница между человечеством и демоническими народами? Не в том ли, что вначале мы все были сосланными, но нашлись те, которые отреклись от своих идеалов и ушли прислуживать в жандармское управление светлой, ангельской структуры исправления? Те же, кто не сдался и бился за свободу духа – в итоге оброс шерстью и рогами?

Если главный революционер принял облик рогатого ублюдка, то он сам этого хотел. Наверняка, он сделал это из вредности, всем назло, движимый юношеским максимализмом. А инквизиция тут же навесила на него ярлыки. И сейчас уже не важно, борец ли он за права или сумасшедший, черпающий удовольствие в унижении других.

Практика показывает, что победитель всегда переписывает историю. Прометей и Дьявол совершили один и тот же проступок: предали босса. Однако подвиг Прометея мы воспеваем, а отступничество Денницы – вызывает гнев и отвращение…

Тем временем мы спустились вниз по одной из лестниц.

Передо мной снова расстилалась круглая площадка, и от нее вновь вели в разные стороны пять троп.

После третьей, такой площадки мы спустились к аэродрому: округлому, как и все здесь.

Система площадок и лестниц что-то напоминала. Может быть, структуру молекулы какого-то вещества? Например, воды или огня? Может, здесь воспроизведена математическая красота непонятного мне уравнения?

Круг, пять лучей, опять площадка, и снова звезда. Вдруг это символ огранки человеческого мозга в момент анамнесиса?

На аэродроме, не было ни военных истребителей, ни скоростных самолетов, ни вертолетов в привычном понимании. Отсутствовали даже стартовые дорожки. Зато стояли кабинки, рассчитанные максимум на двух человек, как на наших детских каруселях: маленькие, обтекаемые. Они были без мотора и труб, выводящих газы двигателя внутреннего сгорания. Да в них, вообще, не было ничего, кроме сидений и имитации пульта управления! Как они меня в таком корыте конвоировать собираются? Я уже наблюдал из окна, как взлетают эти «ведра», но на Земле ведь преступников в «Запорожцах» не перевозят!

Я думал, что мы обогнем это кладбище детских каруселей, и двинемся к нормальной технике, пусть к летающим тарелкам, что стояли чуть дальше, но все-таки – хоть к какому-то подобию средства передвижения. Однако солдаты держались на этот счет иного мнения, они остановились именно у карусельной кабинки:

– Прошу проследовать в мыслелет, наблюдаемый №749520100725.

Ага, вот теперь все ясно. Внутри какая-то электроника, но не на полупроводниках, а именно на микросхемах и чипах, не на индуктивных катушках, не на аккумуляторных батареях, а на каком-то внешнем источнике питания. Типа как троллейбус, который едет лишь там, где висят провода. Похоже, мыслелеты присоединены к силовым линиям, и потому угнать такую штуку не удастся. Только почему не видно этих самых силовых линий? И что будет, если врежешься в такую невидимую линию: горстка пепла или только основательно тряхнет? А мыслелетом его назвали… А, действительно, почему?

И еще возникло стойкое ощущение, что прямо сейчас спецслужбы создают идеальные условия для побега, дабы при первой же попытке уклонить корабль от курса, пристрелить меня, как шелудивого пса. При их технологическом уровне шпионажа, им даже солдат со мной отправлять не нужно. Так, дистанционно кнопочку нажал, – и нет кабинки.

Но ведь, наверняка, что-то можно придумать!

Выпрыгнуть во время полета, чтобы просто свернуть шею при падении?

Угнать такую капсулу, точно, не получится. Она, наверняка, нашпигована датчиками и маячками. И как ей управлять? А чем заправляться? Или эта техника летает именно на силе мысли? Мозг ведь постоянно порождает волны. Мне Оракул что-то по этому поводу пытался разъяснить.

Возможно, местные Кулибины научились использовать электричество мыслей как топливо, но что же тогда сжигает мыслеволны? Не пожирает ли их электрический скат перерабатывая наши нервные импульсы в механику движения? Это было бы понятнее.

Я сел в одну из кабинок и поворчал:

– Мило. Только вот со зрением у меня плохо.

На лице одного из сопровождающих мелькнуло удивление.

– Тормозов и руля не вижу. – пояснил я.

– Они тебе не понадобятся.

– Ну да, я ведь не свободный гражданин, а наблюдаемый. Не доверяете, да?

Тот конвоир, который удивился, вдруг расплылся в улыбке:

– Что за удовольствие крутить баранку? Есть ощущения и покруче.

– Например?

– Протяни руки перед собой и представь, что взлетаешь.

– И все? – конечно, я не поверил. – А на фиг мне в вашу ступу садится? Я прямо здесь представлю, что я – дома, и – гуд бай, Федерация, мне стали слишком узки ваши конституционные рамки.

– Умных нигде не любят. – подал голос второй стражник. – Ты еще не прикрыт статусом неприкосновенности.

– Нет, ну скучно с вами. – я положил руки на пустую панель перед собой, ладонями вниз. – А что сказать-то надо? «Земля, прощай! В добрый путь?»

– Лучше помолчать, – хмыкнул первый страж, – чтобы мысленная энергия была использована по назначению.

– Ладно, ладно. – процедил я голосом Васечкина.

А потом представил, как кабинка рывком взмыла вверх, сделала петлю и набрала скорость.

И в тот же миг моя кабина оказалась в воздухе. Скорость полета, действительно, увеличивалась с каждой секундой. Мыслелет сделал мертвую петлю, отчего у меня подвело живот. Я вцепился руками в корпус своей машины там, где теоретически должны были крепиться отсутствующие двери. Пальцы дрожали от напряжения. Я ведь не летчик, и к тому же не пристегнулся, меня едва не выбросило из кабинки вниз головой. Я ощутил себя в высшей степени некомфортно. Оно и понятно. Когда я последний раз крутился на центрифуге? Два года назад, три? А ведь к этому нужно привыкать так же, как к физическим нагрузкам.

Мыслелет выровнял полет, а потом, неожиданно для меня, рванул ввысь, стремясь вылететь чуть ли не в открытый космос. Теперь меня отшвырнуло к заднему стеклу, прижало, сдавило грудную клетку. Воздух не тек, а хлестал в провалы дверей. Я задыхался в этом безумии. От ветра слезились глаза. Небо подернулось мутной дымкой, сказочным флером страшных снов. Я не мог пошевелиться. Еще несколько минут такой гонки, и я просто задохнусь в чертовом ящике!

Когда удалось вдохнуть, возникло ощущение, что воздух не насыщен кислородом. Умереть вот так, при попытке к бегству – как это глупо!

В эти мгновения я осознал принцип работы летательных аппаратов. Нет здесь никаких силовых линий и невидимых проводов. И можно летать, куда пожелаешь. Яйцо отзывается на волю, вернее на представление о том, куда и как нужно двигаться – и механизм запускается. Но что движет кабинку по воздуху, какие физические законы приходят в движение – это было за гранью моего разума.

Осознав это, я представил, как капсула зависла в воздухе. Яйцо подчинилось. Я стек с заднего стекла на сиденье примерно так же, как Лизун из мультиков «Охотники за привидениями».

Пару минут я просто дышал, точно загнанная лошадь. А потом огляделся.

Да, как я и ожидал, по бокам мыслелета висели еще две таких же капсулы, и в каждой из них зевал охранник.

Они знали, что я попробую улизнуть, но ничего не предпринимали! Может быть, здесь и бежать-то некуда? Или они знают что-то такое, что не даст мне скрыться?

Впрочем, если они смогли целую планету превратить в тюрьму, то, что им стоит контролировать все у себя дома?

– Как самочувствие, наблюдаемый?

– Бывало и похуже.

– Хочешь еще поразвлечься, или отправимся к месту новой дислокации?

Ох, не нравится мне армейские канцеляризмы!

– На сегодня накатался. – я вытер невольные слезы, выдавленные ветром. – Вот, даже расчувствовался. Давненько же я не топил вражеские подводные лодки.

Солдаты улыбались. Они что, понимают, о чем я говорю? У них есть компьютерные игры? Или они по выходным бомбят не виртуальные субмарины, а настоящие, в нашем Бермудском треугольнике? Вдруг у них есть лицензии на отстрел зеков с Земли в так называемых аномальных зонах?

Ах, ну да, это же армия Вселенской, Вездесущей и Всевидящей Конгрегации Доктрины Веры. Их натаскивают на корректное обращение с людьми, вернувшимися из заключения. Для них я говорю не нормальным языком, а на «блатной фене». И местные специалисты-филологи давно уже разложили наши жаргонизмы и вульгаризмы по своим толковым электронным словарям.

Стоп. Вот оно: главное несоответствие, основной пункт того, что всего этого не может быть: они говорят по-русски. Не на умершем языке фараонов; не на особом местном диалекте, где нужно шипеть или клекотать; не мысленно, при помощи телепатических образов; а именно на том языке, на котором думаю я.

Возможно, они стрекочут, а я слышу родную речь. Где-нибудь над всеми местными крупными городами и поселениями могут стоять вышки, которые переводят речь. Над Реабилитационным Центром сам бог велел поставить такое устройство. А вот когда мы вспомним все –тогда необходимость в переводчике отпадет сама собой. Но все это придумал я только что, и никто мне об этом не говорил. Как я могу поручиться, что это – правда?

С другой стороны, меня вытащили из тюрьмы. Земные языки они просто обязаны знать. Скорее всего, они их и выдумали.

И тогда легенда о Вавилонском Столпотворении имеет под собой реальную почву. Люди однажды догадались, что могут сбежать, и решили перебраться сквозь колючую проволоку неба, построив ту самую легендарную башню. По сути, они делали подкоп, только не под землей, а по воздуху. Не факт, что так можно было ворваться в МФК Дельту, но если на вершине башни разместить магический портал, то задумка не лишена смысла. Вот их, античных повстанцев, за дерзость и наказали смешением языков.

А, ведь, в самом деле, никто не может поручиться, что над нами простирается бесконечный космос. Мы это представляем, но видим всегда лишь опрокинутую сферу, за которой, может быть, ничего и нет. Нам периодически транслируют по телевизору запуски и наших «Союзов», и американских «Шаттлов».

Нам показали, как космонавты высаживаются на Луну. Когда-нибудь непременно покажут и покорение таких планет, как Марс, Юпитер. Но дело в том, что любой подобный ролик сегодня может сляпать каждый школьник. Ни видео, ни фотографии не могут быть доказательством существования чего-либо до тех пор, пока мы сами не увидим то или иное явление. А ведь и глаза могут лгать, особенно когда рядом находятся Оракулы, Инквизиторы или просто фокусники.

Конечно, никогда раньше мне и в голову не приходили подобные рассуждения. И исследования фашистских оккультистов из «Аненербе» о влияния вечного холода на сознание, создание теории полой земли казались мистификацией, новыми мифами. Теперь же я начал допускать, что в любой, даже в самой безумной теории, может скрываться зерно истины.

Я ничего больше не представлял, и мыслелет мирно плыл по небу между патрульными кабинками. Солдаты, видимо, напрягались за троих, но я не заметил, чтобы им было тяжело. Они смотрели и на меня, и в небо, и все было так, будто они просто наслаждаются полетом. Возможно, они умели думать не просто об одном предмете, а одновременно о нескольких вещах сразу. И если это так, то для нас, Землян, даже эти бойцы – исполнители чужой воли – настоящие боги!

Я посмотрел вверх. В разрыве туч что-то блеснуло и пропало. То, что за нами следили– это было бы нормально, если б патруль знал об этом. Но складывалось впечатление, что над нами парят сверхсекретные лайнеры шпиков из Управления Федеральной Безопасности.

Интересно, ради чего вся эта суета? Ох, не зря я попал под амнистию. Им всем что-то от меня нужно, вернее не от меня, а от террориста Глеба Юрьевича. И когда они получат то, что хотели, то сразу же две могущественные карательные организации вцепятся друг другу в горло. Меня, естественно, тут же устранят. Только бы догадаться, чего им нужно!

Летели мы не долго. И если за нами следили, то напасть не решились. Я понял, что веду соперничающие группировки к тайнику, который без меня они не могут открыть. Может быть, у меня есть доступ к артефакту под паролем, а местные хакеры бессильны перед этим кодом вечности.

Я еще раз глянул наверх. Небо прояснилось. Никого над нами не было. Неужели померещилось? Но я был готов поклясться, что нас, по прежнему, «вели». Это чувство мне знакомо. Когда лежишь в траншее и слушаешь тревожную тишину, опасность улавливаешь на уровне подсознания.

Мы не были под прицелом, но кто-то, кроме вояк Всемирной Конгрегации Доктрины Веры, точно, следовал за нами.

Вскоре из-за отступивших зеленых волн леса показались первые постройки. Это был футуристический город. Мечта имажинистов. Нет, ну я помню про забавные дома, типа Лондонского яйца, но внизу не было ни одной «хрущевки», «девятины» или шестнадцатиэтажной «свечки»! Где бы я не находился, это была не Россия. Я понимал, что никто не стал бы внушать образ целого мегаполиса. Значит, меня, все-таки, спасли и вывезли в непонятное место.

А город внизу был красив. У него не было кремлей и защитных каменных стен. Здесь, похоже, никогда не знали битв и военных осад, и потому в облике строений не было защитных приспособлений: ни зубцов, ни островерхих крыш. Более того, каждое строение было неповторимым, индивидуальным.

Интересно, откуда у местных жителей столько времени, чтобы заниматься архитектурными изысками? Вот у нас жилищный вопрос всегда стоит остро, и наши строители выгоняют типовые застройки на-гора, лишь обеспечить квартирами вновь создающиеся и растущие семьи.

Ах да, я забыл. Земля – это тюрьма, потому и застроили ее бараками. А здесь – столица мира. Вот они и жируют.

Отчего же получается, что у везунчиков есть в жизни все, о чем они только могут мечтать, а таким парням, как я, приходиться всего добиваться силой?

Вскоре мы пошли на посадку. Площадка, принявшая наши мыслелеты, была не просто круглой и ровной, она оказалась еще и крышей высотного дома.

И опять здесь было пять будок, из которых шли выходы на чердачные лестницы.

На крыше здания развевалось точно такое же, как и у выхода из Реабилитационного Центра, черно-белое знамя с красным пегасом посередине. Босы здесь были те же самые, если, конечно, это не федеральное знамя.

И всюду сновали патрули: черно-белые солдаты. И от этого было неуютно.

Проходя мимо охранников, стоящих на крыше, мои конвоиры салютовали правой рукой. Может, это и был пароль на этот час, возможно, они все знают друг друга в лицо, но нас пропускали, и ни о чем не спрашивали.

На прощание, перед тем, как спустится внутрь здания, я снова бросил взгляд на небо.

Там, вне зоны досягаемости, определенно, кто-то был. Я даже представил разведчика в костюме военного пилота, показывающего мне большой палец, мол, все – отлично.

Привидится же такое!

Я едва удержался, чтобы не помахать рукой тем, верхним.

Мы спустились внутрь. Меня проводили по лестницам и коридорам к новому врачу.

Это был взъерошенный тип с отсутствующим взглядом. Он щеголял все в той же черно-белой военной форме с нашивками на плече, но его руки и лицо свидетельствовали о том, что этот человек ни разу в жизни не пользовался оружием. Уж в этом я разбираюсь. Скорее всего, ему присвоили звание именно за научные исследования или за разработку военных технологий.

– Здравствуй, Глеб. – доктор расплылся в улыбке и заключил меня в объятия. – Вы свободны. – Это он обронил моим конвоирам.

Солдаты удалились.

– Глебушка, чего ты как не родной? Все не можешь простить? Но ведь у меня не было выбора! И, потом, это именно я обивал пороги и инстанции, и это благодаря моим стараниям мы все вместе вытянули тебя из той клоаки.

– Да, во взорванном вагоне, в Метрополитене было неуютно, но я бы не назвал это клоакой. – я фамильярно похлопал доктора по плечу. – Ничего, дружище, будет и на нашей улице праздник.

– Ах, да, ты же пока ничего не помнишь. – улыбка сошла с лица офицера. – Что ж, будем знакомиться заново. Я – Александр Юрьевич. Твой тесть и обвинитель одновременно. Должность у меня такая: подписывать приказы о депортации. Не мог же я не выполнить свой долг.

– Это ты о чем?

– Скорее о ком. – вздохнул Александр Юрьевич. – О Лене, конечно… Помнишь, ты шутил, что два Юрьевича непременно найдут общий язык. Кажется, это было перед самой вашей помолвкой. Ну не мог я тебя прикрыть. Как бы там ни было, но у следствия был ряд таких улик, перед которыми меркло любое красноречие. Покушение на президента и на порядок внутри Федерации, это, знаешь ли, и в старые либеральные времена тянуло как минимум на развоплощение. А при нынешнем заявленном усилении вертикали власти, сам понимаешь, мы сделали даже больше, чем могли.

– Значит тесть и прокурор в одном лице? – я усмехнулся и сел в кресло, покрутился в нем, сложил ноги на стол, как это делают ковбои в дешевых вестернах. – Выходит, мне очень повезло.

– Знаешь, сынок! – вдруг занервничал Александр Юрьевич. – Хамить не надо! Ты вошел в семью не простого кардинала, но члена Конклава, и все это только из-за Лены! И только ради нее мы остановили машину правосудия, во имя дочери я наложил вето на решение Военного Трибунала. Не ради тебя, Глеб. Я всегда был консерватором до мозга костей. Я уверен, что лучший порядок тот, который не рушится. А новаторство, начинаемое с террора и убийства первых лиц государства, всегда кончается одинаково: диктатурой и геноцидом. Я думаю, на Земле хотя бы этому ты научился?

– Вот как? – я потянулся. – Значит здесь я зажравшийся барчук, решивший захватить власть?

– Хуже, Глебушка. Ты просто исполнитель, тупой убийца, кстати, из разорившегося аристократического рода. Тебе эта свадьба нужна была больше всех. Но вы с Леной любили друг друга, вот мы и совместили приятное с полезным. В родовом гербе мне тоже не хватало красной линии наверху. Каждый из нас получил от этой свадьбы, что хотел. Но ты все равно не вышел из «Возмездия». Ты думаешь, мы не понимали, что тобой манипулировал бывший Первый Оракул Николай Мудрецов? Это ведь именно его хотели сделать Верховным правителем. А твое возвращение устроил именно я. Но ты должен понимать, что теперь, после судимости, ты одним своим присутствием в семье бросаешь тень на весь мой клан.

– Да понял я уже, не дурак. Был бы дурак – не понял бы. – проворчал я, вставая из-за стола.

– Чего? – удивился тесть.

– Что: не догоняешь? А, знаешь, Юрьевич, «нас не догонят». Что я там вспомню, это уже не важно. А с твоей Леной предоставь нам разобраться самим. Что от меня требуется? Подать на развод?

– Я рад, что мы поняли друг друга. – кардинал вытер предательский пот со лба. – Я не против ваших отношений. Мне нет дела до того, кто с кем спит. Но семейные связи – это послужной список.

– А первое впечатление о тебе было благоприятным. – я направился к двери. – Полагаю, аудиенция закончена? Сейчас меня опять увезут для опытов? Я же здесь не столько гражданин, сколько собака Павлова.

– Да-да. – растрепанный офицер меня не слышал. – Ты свободен Глеб. Я распоряжусь, чтобы ускорили процесс анамнесиса. И это… Прости. Ничего личного. Нет, ты мне по-прежнему интересен, как неординарный мыслитель.

– Но опасен, и даже не как человек, а именно как факт знакомства с деклассированным элементом. – саркастически усмехнулся я. – Что ж, это даже не предательство, а скотство. Этому меня на Земле научили.

– Глеб. Ты не так все понял.

– Да ладно! – в душе не было обиды на этого мужика. И, потом, судя по его помятому виду, это решение он принял под давлением ряда неизвестных мне причин, и далось оно ему не так уж легко. – Эй, охрана, что там дальше по расписанию?

Двери открылись. На пороге стояли все те же конвоиры, которые привезли меня сюда.

Александр Юрьевич вяло махнул рукой, мол, уводите.

Я ожидал, что перелета по городу, но меня повели по извилистым коридорам, и вскоре я оказался в своей новой комнате.

Новая палата или камера была рассчитана на интеллектуала, коим я никогда не был. Рабочий стол у окна, ноутбук. Две стены сплошь в полочках, на которых книги собирали пыль. Да, именно это меня и удивило. Я с удивлением перебрал томики. Все книги когда-то читали, и не раз.

Не понимаю: зачем столько макулатуры, если есть компьютер и подключение к сети, в которой все легко найти в электронном варианте? Почему здесь было и то, и другое?

Конечно, библиотека – это не просто кладезь мудрости, но и заначки от жены, старые любовные письма, чтобы не попадались на глаза новой избраннице. В «ноут» ассигнации не затолкаешь. Но какой смысл в конспирации, если ты все время находишься под пристальным взглядом «старшего брата»?

Мне снова подкидывали ребусы. Ничего случайного в этом мире нет. Вот что они хотели сказать?

Куприн «Поединок». Булгаков «Белая гвардия». Стефани Майер «Сумерки». Дэн Браун «Цифровая крепость».

Ерунда какая-то. Я и в школе всей этой лабуды не читал.

Наверняка, местные доморощенные «психологи» отправили зашифрованное послание. Судя по подбору вполне земной литературы, я что-то должен понять до того, как вспомню свою предыдущую жизнь.

Л. и Е. Лукины «Гений кувалды», С. Лукьяненко «Ночной дозор», Дж. Ролинг «Гарри Поттер и тайная комната», Й. Колфер «Затерянный мир».

Никакой системы. Просто набор книг. Не думаю, что они хорошие или плохие. Просто в них что-то должно быть.

Г. Садовников «Продавец приключений». Стоп. А вот это я в детстве читал. И долго смеялся. Я так понимаю, Гоша, автор, – советский Пелевин в облегченном варианте.

Я вытащил с полки Садовникова и перетряхнул книгу. Ничего. Никакой записки. Нет заметок ни на полях, ни между строк.

Может, я чего-то не учел?

Книги подбирали не повстанцы. Или, все-таки, именно они? Ведь Олег Петрович, как я понял, вхож повсюду. И в чем соль?

Ну, конечно же: тайную информацию несет вездесущий, известный во всех мирах, Гарри в угаре, о котором все слышали. Почему третий том сериала стоит одиноко? Значит, ответы там.

Ну, точно, это так Третий Оракул развлекается. Конспиратор, блин. На счет чтения подобных книг – это не ко мне, но вот кино видели все.

По крайней мере, если не изменяет память, судьба волшебной школы там решалась именно в глубинах канализации, а вход туда был в заброшенном женском туалете. Мне дозволили причаститься святых тайн тоже в уборной. На толчке, так сказать, пришло просветление. Значит, за этой книгой: либо тайная дверь, либо бумаги, распечатанные на их сказочном шпионском принтере.

Ну, так и есть: в Поттере туалетная тематика – доминирующая тема. Там, из недр канализации то тролли выходят, то василиски выползают. Ох, не зря английские волшебники пьют тыквенный сок, а не колу.

Вот стояли бы здесь книги по квантовой механике, разве я о чем догадался? Еще за мной, наверняка, наблюдают.

Я почесал лоб и вытащил книгу. За ней, действительно, обнаружилась маленькая потайная дверь в стене. Это был хорошенький сейф. И ключик из него торчал, якобы случайно забытый.

Сердце мое учащенно забилось. Я тут же задвинул Поттера назад, отошел к кровати и сел. Это очередная «подстава»! Тут даже сомневаться не приходится. Я им всем неугоден: тестю, Великому Инквизитору, возможно, и Третьему Оракулу. Я разменная пешка в их игре. Понятно, что здесь все выслуживаются, и лично я, как знаковая фигура, могу каждому помочь в продвижении по карьерной лестнице.

Я исподтишка оглядел палату. Видеокамер не видно. Но если на потолке не горят красные точки, это еще не значит, что меня не снимают. А потом, когда предстану перед судом, предъявят эти записи.

Любой мой шаг можно вывернуть наизнанку.

Всю эту амнистию устроили, чтобы меня снова депортировать на Землю. Но на этот раз рождение мое будет в трущобах, а жизнь пройдет в сточных канавах. В любом случае, я ничего не теряю!

Я встал, подошел к круглым дверям и яростно пнул их. Я хотел потребовать, чтобы стражи сами изъяли то, что спрятано в их тайном сейфе. Бумаги там или взрывчатка, или лестница с напильником – это уже все равно.

Дверь неожиданно легко отъехала в стену, открывая коридор.

Ну и как они тут меня охраняют? Я выглянул из палаты, и все в душе сжалось. Подле дверей, прислонившись к стене, сидели два солдата в черно-белой форме. Глаза их были открытыми, но остекленевшими. Я провел рукой возле лица одного из них. Люди были живы: я ощутил их дыхание, но они находились в глубоком обмороке.

Значит, мне не померещилось. Над нами кто-то, действительно, летел. Солдаты Сопротивления или офицеры Третьего отдела УФБ – кто-то упорно не оставляет попыток вызволить меня из лап инквизиции. Интересно, почему? Неужели анамнесис – это не воспоминание о прошлой жизни, а полная промывка мозгов?

Как террористы смогли уложить солдат у моей палаты? Пустили газ? Но на крыше этот номер не прошел бы. Там стояло десятка два автоматчиков и несколько офицеров. Подойти незаметно невозможно. Усыпить – нереально.

Странно все это. Как в кошмарном сне. Я даже ущипнул себя: больно.

Как именно хотят меня подставить: чтобы я открыл сейф, чтобы вышел из палаты? Что именно приравняют к побегу?

Это все Великий Инквизитор и придумал. Он сам создал мне условия для побега, чтобы обвинить и бросить уже в настоящие застенки!

Или это старается Олег Петрович?

Или меня, все-таки, спасают повстанцы?

Или похищают боевики из УФБ?

Но где они все, почему здесь только спящие солдаты?

Несколько мгновений я колебался.

Мне, в любом случае, инкриминируют участие в заговоре по освобождению себя, любимого. И свидетели у обвинения уже имеются. Если им нужно аннулировать амнистию президента, они уже собрали достаточное количество нелицеприятных фактов. Что бы я ни предпринял – итог один.

Я разозлился окончательно. Раз выбора нет, то я сейчас я приду к этому Александру Юрьевичу, и скажу ему все, что я думаю об их высшем, но таком мерзком мире!

Я двинулся вперед. Примерно в том направлении, откуда мы пришли.

Мертвая тишина давила на уши. И от этого происходящее казалось нереальным. Я оглянулся: никого. Ни одной живой души! Только охранники, сидящие у каждой двери. И я – один в этом сонном царстве!

Это ловушка. Я чувствовал это, но не мог понять, откуда исходит угроза.

Сейчас они появятся и откроют огонь на поражение. Кто – они, я не знал. Но стойкое ощущение, что сейчас все начнется – нарастало. И я не выдержал, побежал.

В панике запнулся за ботинок спящего бойца, упал, скользнул по блестящему полу и стукнулся о стену. От вибрации удара открылась дверь.

Я вскочил на ноги. Передо мной был кабинет моего тестя.

Только вот Александр Юрьевич оказался связанным в кресле. И рот его был заклеен.

Два солдата в черно-белых костюмах с бластерами стояли подле арестованного.

Чуть поодаль сидел Олег Петрович и рассматривал камень на перстне собственного пальца левой руки.

«Вот, значит, кто летел над нами!» – мелькнула первая мысль.

А еще я подумал, что Третий Оракул давно нас всех здесь поджидает, он пришел изнутри, его просто никто ни в чем не заподозрил. И еще он мог один загипнотизировать всех по очереди. Ну, или у него здесь работает команда таких же иллюзионистов. В этом случае перестрелки наверху и тревоги быть и не могло. А следили за моим перелетом в новый Реабилитационный центр, или что это у них тут, как раз те люди, которые предприняли налет с целью моего освобождения. Террористы или ряженые из Третьего отдела УФБ. Может быть, вообще все здесь хотят использовать меня в политической борьбе как переходящее знамя?

Дула бластеров мгновенно нацелились мне в грудь. Я поднял руки вверх, всем своим видом показывая послушание.

– А, Глебушка вернулся! – Олег Петрович расплылся в улыбке. – Замечательно. А то мы и так уже начали выбиваться из графика.

– Я пока еще Артем. – проворчал я.

– Так мы это сейчас исправим.

Я понял, что меня сейчас расстреляют. Ну, правильно, я ведь устроил побег. Они действуют в рамках законов. А что там инквизиция с кардиналом не поделила – совсем не мое дело. Несколько минут назад меня настойчиво просили покинуть семейный клан. Выходит, на то были серьезные причины.

Интересно, а есть ли у Оракулов полномочия арестовывать всех подряд?

Я нервно огляделся.

В проеме открытой двери, ведущей из кабинета тестя в соседнюю комнату, я заметил уже связанных солдат. Вот значит как! Их всех загипнотизировали, а на кого не подействовали газ и внушение, тех вырубили дедовским способом, связали, и сволокли в одно место. Но чтобы такое провернуть в течение нескольких минут, десятка спецназовцев маловато. Сколько же людей прибыло или уже ждало меня вместе с Третьим Оракулом? И где они все так хорошо спрятались, что я даже не чувствую их присутствия?

Зачем я только вышел из палаты? Теперь я абсолютно уверен, что ворваться в мою камеру эти бравые ребята просто бы не смогли. Двери как-то хитро блокировались изнутри.

Надо признать, что трюк с сейфом – это заранее продуманная шутка Третьего Оракула. Господи, как они прекрасно понимают человеческую психологию! Они ведь точно знали, какая именно последует реакция. Похоже, повстанцы или заговорщики не могли войти в мою камеру без приглашения, и это я сам к ним и отправился. Настоящая звездная нечисть! Поди, в палате нет никаких книг и тайных дверей. И все это галлюцинации, гипноз Олега Петровича.

Я провалился во вселенную гениев, которые заняты шахматной партией, а мы, «зеки» ли, граждане ли – просто пешки в этой игре. И если у нас есть чувства и эмоции, то для местной элиты это, по сути, поправка на ветер в расчетах гиперболы полета нашей судьбы по шахматной доске.

Все верно. Так мы, люди, и играем. Берем фигуру, не движем ее по доске, а именно поднимаем вверх и опускаем на нужный квадрат.

Мне кажется, что я совершаю поступки, влекомый своими желаниями, но в итоге я помогаю не себе, но шахматистам.

Один раз я уже прокололся с чтением запрещенной литературы. И логика подсказывала не приближаться к бумагам и фолиантам. Но когда это я слушался собственного подсознания? И почему я вечно наступаю на одни и те же грабли?

Олег Петрович с усмешкой смотрел на меня. Он, похоже, читал мои мысли, точно в открытой книге. Оракул догадывался, что я буду взбешен, что не испугаюсь, когда обнаружится беспомощность охраны, что попытаюсь, вопреки здравому смыслу, совершить побег. Ну что же мне так сегодня «везет»?

В коридоре мелькнули тени. Новое нападение!

Не осознавая своих действий, я метнулся в сторону, падая и кувыркаясь, скорее, по привычке. Но боль все-таки обожгла ногу. И мир исчез.

Сохраненная игра №3

Елена Николаевна закончила урок. Мы старательно записали домашнее задание в дневники. И вот долгожданная заливистая трель!

Все срываются с мест.

– Звонок – для учителя. – напоминает Елена Николаевна. Сейчас она такая же строгая, как старый славянский бог Перун. Нет, не зря у нее такая странная фамилия.

Не знаю, как другие, но я обожаю Елену Николаевну. Она, действительно, как бог. Она все знает, и всегда права. И обмануть ее не удалось никому. Она просто смотрит в глаза: и понимает твои мысли.

Все, со вздохом разочарования, возвращаются на свои места.

– А вот теперь – идите. Только спокойно. До самых дверей школы. До свидания, ребята!

– До свидания Елена Николаевна! – хором отвечает класс.

И тут же все церемонно отправляются к выходу. Однако школьники начинают толкаться в дверях, словно, в самом деле, куда-то опаздывают.

Я сижу рядом с Инной. Впитываю каждое мгновение, проведенное рядом с лучшей девочкой на свете. Чем дольше сейчас одноклассники толпятся на выходе, тем лучше. Нет, мы вовсе не жених и невеста. И я любому дам в морду, пусть только посмеет обидеть Инну. Но никто нас не трогает. Даже друзья не скалятся, как будто все понимают. И, если честно, я благодарен за эту тактичность.

Собственно моя влюбленность уже замечена в школе, хотя я старательно скрывал свои чувства. Старшеклассники уже подмигивают, когда застают меня у окна школьного коридора, наблюдающим, как лучшая в мире девчонка покидает «альма-матер», но шуточек никто не отпускает.

Правда, один раз Степка Батон решил постебаться, перехватив мой взгляд, он ехидноназвал Инну двумя колбасками на спичках, и я сцепился с этим толстым пятиклассником. Увы, я ему не навалял. Если честно, то и не смог бы. На счастье, нас разняли. Этот «жиртрест» был и выше, и вдвое крупнее, но это не останавливало. Подлость должна быть наказана! Зато теперь меня обходят, как «психованного».

Елена Николаевна увлеченно перебирала наши тетради.

Вот мы остались втроем в пустом классе.

Инна поворачивается ко мне. У нее большие, как у куклы, глаза:

– А ты чего не ушел вместе со всеми?

Елена Николаевна поднимает на нас глаза, но взгляд у нее самоуглубленный, не видящий. Я не могу понять, слышит ли она наш разговор или просто реагирует на шум.

– Я это… – кажется, я краснею, чувствую, как жар пятнами наползает с шеи на щеки.

Елена Николаевна вдруг словно очнулась:

– Ой, чуть не забыла! – и учительница, подхватив стопку тетрадей и сумочку, торопливо выскочила из класса.

Да, она все понимает. Наша классная – самая классная из всех учителей!

Вот мы с Инной одни.

Я нервно сглотнул и открыл рот, словно рыба, но слова не шли с языка.

– Тема, ты домой идешь?

Я помотал головой и вскочил с места:

– Я это… можно я твой портфель понесу?

В глазах Инны мелькнул непонятный страх:

– Я, по-твоему, инвалид?

– Я не это хотел сказать… – если честно, я сам себя до конца не понимал, и дело совсем не в портфеле. Но я ни за кем не ухаживал, просто хотел сделать человеку приятное. Но, может быть, со стороны мое поведение выглядело странным. Пытаясь сгладить впечатление, с трудом выдавил из себя только одно слово, – Инна…

– Да? – она поднялась и с независимым видом уставилась на меня.

Эти ее два банта вечно мешают сосредоточиться. У остальных девочек ленты и рюшки – простое украшение, а у Инны – органичное отражение ее внутреннего мира.

– Ты мне нравишься. – сказал! И даже выдохнул: смог! Но потом торопливо поправился. – Как друг.

Теперь пришла очередь краснеть Инне.

Но тут же на ее лице появилась твердая решимость:

– Свой портфель я не доверяю никому. Ты уж извини, дело не в тебе, а в принципе! Я, как мама, сама все могу.

– Ладно. – я поднял руки вверх. – Дело-то житейское. Все равно никто дразниться не станет. Обещаю.

– А то что? – глаза Инны уже смеялись.

Я показал кулак.

– А как ты думаешь, что скажет мама, если узнает, что я дружу с хулиганом и драчуном?

«Еще и с «троечником». – добавил я мысленно. И это была правда. Четверки я стал получать только для того, чтобы стать ближе к Инне. Она-то – круглая отличница. И самая правильная из всех девочек.

– Мне это… Мне важнее, что ты сама думаешь про дружбу с хулиганом. – кому угодно я это мог сказать с легкостью, но Инне – наверное, это была самая неслыханная моя дерзость.

Наверное, именно так должен был заявить Д’Артаньян, когда впервые увидел Констанцию.

Я очень жалел, что у меня не было шляпы с перьями, чтобы снять ее перед Инной.

– Да. – Инна потупила взгляд.

Я растерялся, потому что совсем не ожидал ответа.

– Да, я буду с тобой дружить.

– Я могу проводить тебя домой?

Бровь Инны вопросительно изогнулась. Видимо, я должен был добавить что-то еще. Но что именно, не понимал.

Не дождавшись кодовой фразы, Инна сказала:

– Ну, пошли. Но только до подъезда.

Это было самой большой удачей, на которую я только мог рассчитывать.

– Само собой! – заверил я. – О чем разговор?

– Веди, кавалер.

И мы шагнули из пустого класса.

Коридор оказался безлюдным. И это хорошо. Я не хотел, чтобы именно сегодня кто-то увидел нас вдвоем.

И вот мы уже топаем по улице. Меня тянет дотронуться до ее пальцев. Впервые хочется идти с девочкой, взявшись за руки. Но я не могу себе этого позволить. Мне кажется, что я – ее ангел-хранитель. Нет, наоборот, это она – моя муза, которая помогает мне из дворовой шпаны стать приличным мальчиком, хотя бы в школе. Ведь никто, кроме Инны, не мог так благотворно влиять на меня.

Светофор подмигивал желтым глазом. Мы терпеливо ждали. И молчали. Я понимал, что неловкая пауза затягивается, что я должен что-то сказать, что сейчас своей неуклюжестью могу разрушить трепетное ощущение счастья.

Зеленый свет зажегся, как спасение. Мы ступили на «зебру». Я смотрел только на Инну. Я, конечно, и так вижу ее в школе каждый день, но теперь в ее облике что-то переменилось. Когда она сказала, что будет со мной дружить, то сразу как-то повзрослела, хотя я так и не понял, как это получилось. И теперь она не шла, а словно плыла рядом в загадочном ореоле непостижимого. И страстно хотелось, чтобы это не кончалось.

– Темка!!! – вдруг закричала Инна, глаза ее расширились от ужаса.

Я обернулся: на нас летела зеленая «Лада». Я слышал пронзительный визг тормозов и мерзкий скрип лысой резины.

Спасения нет!

Инна замерла, видимо, у нее случился шок. Она оцепенела. Я оттолкнул Инну в сторону тротуара, боясь только одного: что автомобиль заденет ее. Кажется еще мгновение – и «Лада» размажет нас по асфальту…

Я очнулся на кровати и истошно завопил.

Лишь спустя несколько мгновений, осознал, что все это – лишь сон.

Но меня, все равно, продолжало колотить. Тело трясло, зубы стучали.

Вот это меня зацепило!

Последний раз подобный ночной кошмар был в двенадцать лет. Тогда я победил свой страх. И вот теперь ужас, похоже, вернулся.

И, главное, где? На другой планете, где я: то ли больной, то ли заключенный. В мире, где сама реальность похожа на сон.

Когда я попытался встать, то понял, что что-то мешает. По всему телу в меня были понатыканы датчики. Я оказался в паутине проводов, соединенных с чем-то подозрительно напоминающим громоздкий компьютер.

На голове обнаружился металлический шлем, но от него провода не тянулись. Видимо передача частот колебаний мозга проходила на ином технологическом уровне.

Теперь я понимал, что побудило меня очнуться. Эти добрейшие граждане космической империи, надо полагать, в этот момент извлекали из моего подсознания страхи и фобии, затирая их, впихивая в освобождающуюся память ментальный образ пресловутого Глеба.

Никакие это не воспоминания! Все здесь – чудовищная ложь. Я никогда не жил в Дельте. И, вообще, скорее всего, я валяюсь в коме на Земле. А сегодня решено снять меня с жизнеобеспечения. Возможно, я не могу дышать, а аппарат дорогой, он нужен другим. Надо полагать: надежды на мое возвращение не осталось.

Я сорвал с головы чертову железную шапку, откинул ее в сторону. Облегчение не приходило. Наоборот, стало хуже. Появилась тошнота с рвотными позывами.

Я попытался встать, но голову вскружило, будто я неделю пил, не просыхая.

Ну и технологии у них!

Покурить бы, успокоиться, да только где же здесь взять никотина-то?

Я огляделся. Это была не та палата с книгами, из которой я вышел. Эта комната напоминала настоящую клинику, к тому же дорогую.

Электронные аппараты стояли повсюду. На десятках дисплеев бегали кардиограммы, двигались графики. Только никто за этой техникой не следил. Неужели я пришел в себя гораздо раньше, чем ожидалось? И что они тут со мной делали?

Или это – очередная западня?

А, может быть, я провалился в мир фантазий и теперь вижу то, что хочу?

Наверное, Олег Петрович где-то рядом. Я буквально почувствовал его незримое присутствие.

Возможно, все только начинается.

Всемирной Конгрегации Доктрины Веры я нужен живым. В этом я уже убедился, но глупо каждый раз проверять это, засовывая голову в петлю. У этих ребят однажды может кончиться терпенье. А я, похоже, сам все время так и рвусь отправиться на тот свет.

Так я вроде бы уже того. На том свете и есть.

Но ведь и здесь умирают.

Значит, каждому из них есть что терять. Мир един. Он просто отражается в кривых зеркалах вселенной.

Сейчас я очнулся в одном из измерений, может быть, в самом главном, в исходном. Возможно, в том месте, которое отразилось во всех мирах. Но что это дает, кроме путаницы мыслей и желания вернуться домой?

Я прошелся по палате. Или я просто не вижу скрытых камер? Но больше я на это не куплюсь! Нет, я никуда не побегу! Только выгляну за дверь.

Что-то подсказывало, что опять совершаю ошибку, но и спокойно ждать врачей я тоже не мог. А ну как они меня к пересадке органов готовят?

Мне казалось, что события замкнулись в какой-то зловещий круг, что все повторяется, как в кошмарном сне! Могло ведь быть и так, что я просто никак не могу проснуться.

Однако круглые, не земные двери были здесь со всех сторон – словно это не палата, а проходной двор какой-то.

Я покачался на носках, раздумывая.

Нет, не мог я просто сидеть и ждать своей судьбы. Нужно действовать, причем немедленно. И я двинулся к ближайшему выходу.

Шел и сам себя уговаривал, что только глазком гляну, чтобы мне потом не было мучительно больно. Понимал, что иду навстречу новой авантюре, как человек, которого ничему не учит жизненный опыт. Наверное, мной двигало обычное любопытство.

Когда я собрался с духом, чтобы осторожно выглянуть из палаты, то неожиданно уперся взглядом в табличку «Александр Юрьевич Семик». На ней не было ничего больше: ни должности, ни часов приема. Только эмблема сбоку: на красном щите двуглавый черный орел. Что-то новенькое в местной геральдике! Я как-то уже привык к вездесущим пегасам на черно-белом фоне.

И, вообще, я всегда думал, что двуглавый орел – это герб исключительно Российской империи, пришедший к нам из Византии. Похоже, заблуждался. Видимо, символ имел какое-то другое, возможно, более древнее и даже сакральное значение.

В одной лапе местного орла были меч и скипетр, в другой – держава. Туловище почти полностью скрывал второй, уже желтый щит снова с двуглавым орлом, у которого вместо корон были какие-то круглые шапочки. На теле внутренней птицы снова был щит уже с орлом одноглавым. В общем, натуральная матрешка. Только что это значило – не понятно.

Судя по всему, меня усыпили, в соседний кабинет перетащили. Что ж, в этом была земная логика. Я ведь видел солдат, сваленных в другой комнате, почему Семику не иметь прямой выход из рабочего кабинета в разные секретные лаборатории? Это разумно. Особенно, если помнить, что мой свежеиспеченный тесть занимался научными изысканиями.

Опять же фамилия у родственника странная. Семик – это что-то из славянского фольклора, из той же оперы, где Перуны, Велесы и Ярилы. В школе я даже интересовался этим вопросом, поверхностно, конечно. Из-за Елены Николаевны. Но столько лет прошло, что я даже не мог вспомнить, что значило это слово: Семик – имя бога или какой-то праздник.

Странно как-то все в жизни переплетается. В детстве меня пленили Перун и Инна. Теперь моя невеста на земле – Яна, а местный папаша, требующий развода – Семик. Наверное, в этом есть какой-то глубинный смысл, может быть даже наказание за то, что во время заседания Военного трибунала я демонстративно играл в буриме.

Впрочем, о своем презрении к правосудию я знаю только из бумаг Третьего Оракула, но сам ничего не помню. Возможно, все – лишь подтасовка фактов, проверить-то невозможно.

Да и вспомню ли, вообще, что-нибудь? Может быть, все возвращенцы так и остаются неполноценными, потому что память о прошлой жизни была выжжена каленым железом?

А вот действительно: на кой мне подсовывать документы, если через пару дней я и так все буду знать?

Или я вспомню лишь то, что угодно правящим кругам?

Таким путем можно создать человека, которого, вообще, никогда не было.

И чем эта версия хуже других?

Нет никакой тюрьмы на Земле. Местные ученые научились воровать наши души в момент смерти, загонять их в заготовленные тела, созданные из биомассы. Но души помнят свое физическое воплощение, вот наша оболочка и принимает смутное подобие бывших тел. Сейчас в нас впихивают якобы наши прошлые воспоминания, а потом дадут автомат и отправят на штурм местного Белого Дома. Выживших после революции они потом, естественно, добьют или перепрограммируют при помощи того самого пресловутого анамнесиса, чтобы все эти махинации не всплыли.

Но тогда нас здесь должно быть много!

Возможно, все так и есть. Ведь вокруг только и талдычат, что про массовую амнистию.

Вот ведь был я нормальным парнем, а проведу в этом дурдоме еще недельку и свихнусь окончательно!

Я толкнул дверь. Она не реагировала. Странно. В прошлый раз проблем не было. Интересно, почему? Возможно, двери в коридор несколько отличаются от переходов между комнатами в одном кабинете. Возможно, в прошлый раз я что-то нажал у порога.

Я попинал снизу. Дверь открылась.

Я отскочил в сторону и приготовился к худшему. Люди Олега Петровича все еще могли дежурить в кабинете тестя. Но никто не появился в открывшемся круглом проеме.

Странно, почему здесь нет электронных замков, открывающихся на сканирование сетчатки глаза или рисунка линий на ладони? И, вообще, если камеры повсюду, то почему из Полицейского компьютера, из знаменитой Дознавательной сети до сих пор не выпрыгнули автоматчики? Или они появятся в последний момент, когда я окажусь на пороге этого здания, чтобы повязать меня с поличным?

Нет, ну наши врачи тоже часто забывают ключи в дверях. Однако, насколько я понял, это здание засекреченных спецслужб, а разгильдяйство здесь почему-то родное, русское.

Запрыгнув в дверь кувырком, точно в логово зверя, я оказался посредине комнаты, в той позе, когда ладони и ступни касаются земли. Наверное, я напоминал обезьяну или лягушку, но зато мог метнуться в любую сторону. Кто знал: не начнут ли по мне снова стрелять какой-нибудь мерзостью?

Мелькнула тень. Среагировав на движение, я кинулся в сторону стола, сделал подсечку, увернулся от возможного удара и только потом понял, что ударом ноги уронил стул, к которому кто-то был привязан.

Вскочив на ноги и, занеся кулак для удара, увидел знакомое лицо. Это был тесть. Ну, тот взлохмаченный кардинал в погонах, который выдавал себя за моего второго папу.

– Со свиданьицем! – процедил я сквозь зубы.

Александр Юрьевич оказался связанным профессионально, двойным морским узлом. И рот его был заклеен чем-то прозрачным. А охранников не было.

Я оглядел кабинет в поисках ножа или чего-нибудь режущего. Хотелось поболтать с пленником, как он докатился до жизни такой, ведь все-таки это был его кабинет.

– Подожми губы. – я рванул со рта кардинала местный скотч. – Что здесь, черт возьми, происходит?

– А ты не догадался? – скривился от боли узник.

– О чем, папочка?

– Похоже, ты и впрямь сильно увяз в земной жизни. – вздохнул Александр Юрьевич. – Олег Петрович предал Сопротивление. Он стал сотрудничать со следствием в первый же день ареста. Трусливая крыса! Я не люблю революционеров, Глебушка, но еще больше ненавижу оборотней и двурушников.

– И что?

– Тебе, наверняка, уже подкидывали всякие интересные документы, и даже дали возможность их прочитать так, чтобы это не засекли камеры. Например, в ванной комнате.

– В сортире. – согласился я, передергивая ящики стола в поисках оружия.

– В верхнем, под папками. – подсказал пленник.

Я достал из ящика складной охотничий нож. Он был туповат, и веревки пришлось не резать, а перепиливать.

– Мне это тоже показалось подставой. – вздохнул я. – Все эти документы были вилами по воде писаны.

– Текст был распечатан особыми чернилами на принтере Всемирной Конгрегации Доктрины Веры, и исчез с бумаги в тот самый момент, когда обнаружился, верно? – уточнил «папаша».

– Откуда ты знаешь? – я перерезал веревки и освободил тестя.

– Это входит в мои обязанности: все знать о возвращенных на Дельту наблюдаемых. А придумать подлость – на это и без меня граждан хватает. – кардинал оперся на руки, чтобы встать, но нелепо упал лицом в пол. – Что это со мной?!

– Думаю, руки и ноги затекли. Если, конечно, в тебя что-нибудь не вкололи. – пожал я плечами. – Нужно подождать, пока не восстановится кровообращение. Ты что, ни разу ногу не отсиживал?

– Что значит «отсидеть»?– изумился кардинал. – Впрочем, это ты у нас после «отсидки», тебе виднее. Поди, эту заразу такие же амнистированные, как ты, к нам и занесли. Это, вообще, надолго?

– Пятнадцать минут позора – и будешь как новенький!

– Это слишком долго, Глебушка. Давай, помоги себе сам. Вопрос касается твоего будущего. На столе, с внутренней стороны крышки, есть панель с кнопками.

– Клавиатура что ли? – я заглянул под стол и восхитился. Да это: мечта хакера. Нормальному человеку о таком в жизни не догадаться! Только играть неудобно. Это ж надо каждый раз под стол залезать и руки вытянутыми держать. Впрочем, обычно в «стрелялках» хватает трех-четырех горячих клавиш.

– И что дальше, Юрьевич? – я уже был готов нажать большую красную кнопку.

– Там есть звездочка, а в ней – голова орла.

В самом деле, был такой символ. И еще много других.

– Нажми ее, и запуститься прямая трансляция из моего кабинета.

– Это чего: нас по вашему кабельному телевидению покажут? Или по спутниковому? А я даже не побрился.

– Все веселишься? – кардинал попытался сесть, но тут же рухнул на спину. – Я, действительно, хотел устранить сбой в нашей исправительной системе. И, как честный гражданин, даже написал открытое письмо и президенту, и в адрес заседания Конклава. Но только теперь я понял, что никакого сбоя не было. Существующее положение вещей – это фундамент Конституционной Федерации. Мне потребовались десятилетия, чтобы понять это. Так что теперь мы оба с тобой – враги государства, и за малейшую провинность нас с удовольствием сошлют в непроходимые тропики Земли. Теперь все ясно?

– Что же тут непонятного? – проворчал я. – Мне лучше не мешаться под ногами, сидеть в сторонке, пока ты обращаешься по телевидению к своей нации. Я все уяснил?

– Сообразительный малый. – похвалил тесть. – Тебе сегодня же нужно окончательно пройти анамнесис. Настоящий, а не бутафорский. У меня есть и специалисты, и запрещенная аппаратура. Время не ждет!

Я нажал на загадочную кнопку и услышал тихое жужжание охлаждающих вентиляторов.

И тут же все двери, ведущие в кабинет, одновременно и с лязгом захлопнулись. Подключение к прямой трансляции автоматически заблокировало двери, чтобы никто не мог войти и помешать съемке. Но у меня возникло ощущение, что я все-таки перепутал кнопки, что это сработала гигантская мышеловка

Александр Юрьевич поднялся на ноги, сделал несколько неуверенных шагов, снова чуть не упал, но я вовремя подоспел ему на помощь, и помог дойти до рабочего стола.

С той стороны дверей раздался синхронный топот спешащих солдат.

Я непроизвольно вытер пот со лба. Значит, действительно, времени нет, нужно грамотно его использовать!

Сейчас они поймут, что мы договорились. Они могли предположить, что я развяжу «папу», но знали, что ему точно не хватит времени доползти до стола. Но, если честно, никто бы на моем месте никогда бы не кинулся выполнять просьбы врага.

Возможно, я мыслю не правильно, не так, как подобает настоящим наблюдаемым? Кто может поручиться, что я вообще, амнистированный, а не землянин, похищенной местной инквизицией для своих зловещих опытов над человеческой психикой? Может быть, не существует никакой тюрьмы, и все изначально было ложью?

Как бы там ни было, но то, что я не вписываюсь в местные каноны – именно это меня пока и спасает.

Шум вентиляторов усилился, и на фоне закрывшихся дверей появилась дрожащая голограмма молодого человека со щегольскими усиками, с черными ехидными глазами и с кривой усмешкой. Его длинная челка свидетельствовала о страсти копаться в чужом белье и еще об отвращении перед физическими упражнениями. Но это был типичный репортер, который ради шокирующей новости родную мать продаст.

– Добрый день, Александр Юрьевич! Ваше появление в эфире нашего канала уже само по себе является событием экстраординарным. Я больше чем уверен, что у главы Департамента Перемещений есть некое сенсационное сообщение. Возможно, оно, кстати, касается побега вашего зятя Глеба Юрьевича из святая святых Всемирной Конгрегации Доктрины Веры – прямо из Головного Реабилитационного Центра?

Кардинал поднял вверх руку в странном жесте: большой палец был прижат к ладони, а остальные образовывали некое подобие пирамиды:

– Я направил открытые письма лично президенту и в адрес заседания Конклава, но не был услышан. Кроме того, я считаю нужным известить граждан и нацию о готовящемся заговоре. Глеб Юрьевич не сбегал из Реабилитационного Центра. Вы сами можете в этом убедиться.

Я понял, чего от меня ждут, подошел к столу кардинала и усмехнулся голограмме:

– Наше вам с кисточкой!

За закрытыми дверями раздался командирский голос:

– Не возитесь с замками, стреляйте!

Слышат ли это в прямом эфире?

– Мы все, граждане МКФ Дельта, оказались заложниками тотальной лжи о террористкой организации «Возмездие». Конклав и Всемирная Конгрегация Доктрины Веры были изначально введены в заблуждение. Правда в том, что Сопротивлением изначально руководил вовсе не Первый Оракул Николай Мудрецов, а…

Но договорить «папе» не дали. Раздался взрыв. На нас вылетела выгнутая дверь, вырванная из стены вместе с проводами.

Я прыгнул на кардинала, пригибая его к полу, прикрывая своим телом. Если местные властители не знают элементарных вещей, то, они, явно, не умеют и защищаться.

Я оказался прав. «Папочка» так и не понял, что произошло.

Выбитая дверь в полете чиркнула по столешнице и, наверняка, ополовинила бы нас, если б мы не упали секундою раньше.

Раздался звон битого стекла.

И мир сразу превратился в кошмар.

Я попытался откатиться в сторону, но безумно замелькавшие разноцветные лучи, не давали ни единого шанса на спасение. Это был ад.

Я закрыл глаза и начал читать молитву, как вдруг услышал приказ о прекращении огня. Глазам сразу стало легче, словно не нужно больше смотреть на синее пламя сварки. Что бы это могло значить? При первой перестрелке глаза совсем не болели. Возможно, они используют разные виды оружия.

Наш старый знакомый, в окружении боевиков, чеканя шаг, прошел мимо, попав в кадр:

– Я, Олег Петрович – Третий Оракул Межгалактической Конституционной Федерации Дельта, официально обвиняю кардинала Александра Семика в подготовке путча с целью смещения Великого Инквизитора. В этих целях он клонировал тело своего амнистированного тестя и пытался при помощи этого двойника скомпрометировать Всемирную Конгрегацию Доктрины Веры. Мнимым побегом клона Глеба Юрьевича Семик хотел бросить тень на деятельность не только Великого Инквизитора, но и на всех беженцев из других государств, просящих политического убежища в самом демократичном обществе во вселенной!

Ну, как же я сразу не догадался! Прямое включение все еще работало. Все, что происходило в этой комнате, транслировалось по всей их необъятной Федерации.

Тесть наивно полагал, что ему дадут обратиться к нации, что народ прозреет. Идеалист несчастный! Впрочем, наверное, как и я сам.

Нас подняли на ноги.

Репортер, сквозь голограмму которого проходили солдаты в привычной уже черно-белой униформе, просто места себе не находил от переполнявшей его гордости: именно ему посчастливилось вести прямой репортаж с места раскрытия заговора общефедерального уровня! В алчном блеске глаз журналиста читалось торжество и предвкушение продвижения по служебной лестнице. Это было так мерзко, что хотелось сказать ему какую-нибудь гадость.

Что ж, надо признать: спектакль был разыгран, как по нотам. Все рассчитано до мелочей, все учтено. И именно от этого было особенно противно участвовать в этом фарсе.

– Представьтесь пожалуйста. – улыбка Олега Петровича была мрачной. Третий Оракул смотрел на меня.

– Артем Литвинов. – машинально буркнул я.

– Ага!!! – снова оживился репортер. – Мы, уважаемые граждане, присутствуем при важнейшем историческом событии. – Мы все видим человека еще не прошедшего реабилитационный период, не очищенного анамнесисом, еще не гражданина, но уже и не заключенного! Со времен Юлия Благословенного Всемирная Конгрегация Доктрины Веры не показывала общественности ни одного гражданина помнящего во всех подробностях ужасы своего земного воплощения. Мы видим так называемую монаду, чьи знания о тюремном быте вольются в область бессознательного одного из очень влиятельных граждан Федерации.

Я только крякнул от удивления.

– Скажите, Артем, вы помните о чудовищной антисанитарии физической и духовной, созданной специально для заключенных? В самом ли деле, в тюрьмах нарушаются права человека? Существует ли там: голод, холера, чума? По непроверенным данным в некоторых, особо депрессивных районах, по-прежнему существуют войны, основанные на этнической и религиозной неприязни. Что вы можете об этом сказать?

Я посмотрел на Третьего Оракула. Его лицо было непроницаемым. Кто я для него? Зачем все это шоу? Чтобы я обличил существующую исправительную систему? Похоже, именно этого от меня и ждут. И если я совру, не пристрелят ли меня сразу после эфира? Ведь, насколько я понял, у них есть мой клон. Олег Петрович только что об этом заявил. А если это был блеф, то создадут, что им стоит?

Я горько усмехнулся:

– На Земле, как в Греции, есть все.

У репортера вытянулось лицо. Ну, конечно, они не понимают.

– На Земле, в самом деле, существуют войны, заговоры, серийные убийцы. – пришлось разжевывать журналисту очевидное. – Я сам участвовал в военных операциях. У нас даже дети умирают от голода, а стреляют не только в горячих точках, но и в благополучных, сытых городах. Моего напарника совсем недавно поджарили в джипе на оживленном проспекте большого города, прямо на глазах у зевак.

Лицо репортера стало бледным:

– На Земле жарят людей в машинах? Это ваше новое лакомство? А как же стражи Шамбалы? Неужели вооруженная полиция не вмешивается в развлечения заключенных, и не наводит порядок?

Я растерянно посмотрел на Третьего Оракула, тот подмигнул: я явно лил воду на его мельницу. Похоже, вовсе не Александр Юрьевич метил на место Великого Инквизитора, а сам Олег Петрович. Я для каждого здесь – разменная пешка, дошедшая до края шахматной доски. И заменят меня ферзем или просто срубят – лично мне от этого никакой разницы.

– Какая такая Шамбала? – я откровенно засмеялся репортеру в лицо. – Вы про тех бритых монахов, что таскаются на Тибет, и всем вешают лапшу о замороженных гигантах в недрах земли?

– Так-так… – обрадовался репортер. – Налицо утечка информации от полицейских отрядов просветленных, которые должны собирать сведения об исправлении каждой отдельно взятой монады, которая и заключает в себя душу гражданина.

Третий Оракул демонстративно кашлянул:

– Думаю этого пока достаточно. Я непременно свяжусь с вашим каналом и вызову журналистов на открытое заседание Военного Трибунала. А пока мы должны препроводить мятежного кардинала в тюремную камеру. А наблюдаемого №749520100725, как Глеб Юрьевич официально значится в документах, для предварительной подготовки к анамнесису, – поместить обратно в больничную палату. Со своей стороны, обязуюсь предоставить право репортерам посетить и бывшего заговорщика, и нынешнего бунтаря. Кроме того, считаю своим долгом заявить, что Глеб Юрьевич не мог войти со своим тестем в преступный сговор, поскольку ничего не помнит, и на основании этого не несет ответственности гражданина перед МКФ Дельта!

Один из солдат тут же склонился над столом, нажал что-то, и журналист растаял в воздухе.

– Ну, и кто, в итоге, оказался на белом коне? – насмешливо спросил Третий Оракул Александра Юрьевича. – Вы ведь уже второй раз подставляете своего зятя, думаете, он вас простит?

Я отвернулся. Во всем этом было что-то противное. Да, они все здесь плели интриги. Это была просто стая взбесившихся пираний, которые кинулись пожирать друг друга. Но смещенного кардинала Семика мне по-человечески было жаль.

Впрочем, неизвестно что у него еще за дочка! Яблоко, как известно, недалеко от яблони падает. Поди, такая же интриганка.

Александра Юрьевича заковали в наручники и увели.

Солдаты удалились. Мы с Третьим Оракулом остались вдвоем.

– Мои поздравления, Глеб Юрьевич! Мы с вами только что расшатали почву под ногами главного кровососа Дельты. А без Великого Инквизитора президент – жалкая марионетка. Все кончено. Сейчас вы пройдете процедуру анамнесиса, и уже завтра утром мы выступим с вами в единой обойме. МКФ для чистокровных граждан – не плохо звучит?

– Фашистов напоминает. – вздохнул я. – Alles fur Deutschland[1].

– Что? – удивился Третий Оракул. – Ах, да. У нас была договоренность Адольфом Шикльгрубером[2]. Он был отличным полицейским. Вернее, их там была целая когорта, солдат, мечтавших управлять Землей от имени Дельты. И мы были не против. Собственно, без лишней скромности, о Земле можно сказать лишь то, что там мерзавец на мерзавце сидит и мерзавцем погоняет. Зона она есть зона. Военная диктатура над всеми народами – не самая плохая система контроля. Но у нас самих в это время была свергнута правящая династия. В огне той революции, вернее, в чаде второго путча, и выплавилось современное общество. И пока Советский Союз бился с Фашисткой Германией, мы сами были втянуты во внутренние разборки. Именно поэтому Третий Рейх и рухнул. Они не дождались от нас помощи. После победы демократического большинства, МКФ отказалось поддерживать старых фаворитов.

– У вас была революция?

– Ты считаешь нас идиотами, пытающихся разрушить вековые устои? – засмеялся Олег Петрович. – Были кардинальнее реформы, но не все остались довольны. Свершился военный переворот, устранивший от руля кровавых диктаторов. Этот путч официально принято считать второй, Демократической революцией. Ну а как еще назвать междусобойчик, в котором ночью перерезали горло всем высокопоставленным лицам, и в Дельте воцарилась «истинная» законность? Но мы считаем, что управление такой гигантской державой должно быть сосредоточено в одних руках. Причем в гражданских, а не в вампирских.

– Не понял? – растерялся я.

– Ах, да, ты пока еще не знаешь. Великий Инквизитор – политический беженец из Объединенного Королевства Плачущих Звезд. Он самый обыкновенный вампир. Наше Сопротивление борется не столько с демократией, сколько с проникновением во власть абсолютно чуждых нам элементов. Не позволим кровососам управлять нами!

– Извини, Олег Петрович, но мне кажется, это я тоже уже слышал.

Третий Оракул засмеялся:

– Иди уже, скоро мы встретимся с тобой уже как с равноправным гражданином. Вот тогда и поговорим.

За вышибленной дверью меня поджидали два бойца.

Как-то я устал от их вечного присутствия за спиной.

[1]AllesfurDeutschland. – Все для Германии. (нем).

[2] Адольф Шикльгрубер – настоящее имя Адольфа Гитлера.

Житейские воззрения Глеба Юрьевича

(История, поведанная им самим, с присовокуплением макулатурных листов)

Из Архива

Всемирной Конгрегации Доктрины Веры.

Хранилище персональных данных со

счетчиков благонадежности.

Департамент контроля за

амнистированными гражданами.

Дело об анамнесисе

наблюдаемого №749520100725.

Макулатурный лист № 1

Вот и все. Анамнесис, о необходимости которого так долго все только и говорили, свершился. Он прямо-таки выскочил, как убийца из-за угла, и настиг меня мгновенно.

Миновали первые десять дней, которые должны сотрясти мой внутренний мир. Я рассчитывал поумнеть, превратиться из Артема в Глеба Юрьевича бесповоротно. Каждое утро я страшился проснуться другим человеком.

И вот я открыл глаза, вскочил на ноги. Такой легкости во всем теле я давно не чувствовал. В области шеи и плеч ничего больше не давило.

Я подошел к зеркалу. Я, как очнулся в этой Дельте лобастым мужиком с тонкой, едва различимой проседью в волосах, так им и остался. По крайней мере, других внешних изменений не происходило.

Скорее бы меня отпустили из этих узких, неохраняемых коридоров, из кабинетов, сообщающихся с тайными лабораториями, где в каждом закоулке совершаются предательства и аресты. Вдохнуть бы чистого воздуха настоящей свободы!

Интересно, прошел ли я на этот раз пресловутый процесс активации мозжечка и лобовых долей мозга или нет? Соединились ли монады – части моей, разрубленной мечом правосудия, души, или это все было красивой сказкой?

Похоже, я прошел анамнесис, но почему-то остался собой, Артемом. И нигде, ни в каком уголке моего сознания не прятался заговорщик, убийца президентов, дерзкий ученый, мечтавший уничтожить конституционный строй в МКФ Дельте.

Я прислушался к своим ощущениям. Знаю точно: я не рождался здесь. Не жил. И если я, по всем канонам возвращения из мест лишения свободы, теоретически, должен все вспомнить, то не означает ли это, что никакого анамнесиса не существует?

Неужели пафосная ложь пропитала все миры?

Или что-то у них пошло наперекосяк?

– Удивлены? – спросили меня стены.

Конечно, где-то сидел диспетчер и говорил со мной через компьютерную сеть, но эффект был именно такой, будто со мной разговаривает сама палата.

– А не должен?

– Привыкайте, к новым ощущениям и другому социальному статусу, Глеб Юрьевич. Процесс анамнесиса прошел без осложнений. После вашего невольного участия в деле разоблачения заговора Александра Юрьевича, Великий Инквизитор отдал распоряжение о вашем немедленном возвращении к нормальной жизни. С чем вас и поздравляю! Теперь вы – полноправный гражданин Конституционной Федерации Дельта!

Я поежился. По всему выходило, что меня опять обманывают, или что-то сильно разладилось в их системе правопорядка. Уж одного-то государственного деятеля могли бы вернуть к нормальному функционированию! Они ведь использовали меня, чтобы поймать тестя, могли бы и память вернуть, чтобы сильнее помучился. Может быть, они просто не могут этого сделать?

– Напоминаю, что название государства восходит к легенде о сотворении мира, когда семьдесят две реальности, накладывающиеся друг на друга, начали свое одновременное существование. – тараторили стены, вбивая мне в мозги каждое слово. – В точке абсолютного центра эти миры соприкоснулись, образовывая дельту реки времен. Наша страна простирается от точки абсолютного центра по этой дельте времен во все стороны. Именно поэтому мы и называемся Дельтой. Это наше этническое имя. Мы, действительно, находимся в самом центре всех реальностей, мы объединяем все пять галактик, которые соприкасаются с абсолютом. Это отразилось в символике строений и в геральдике. Остальные содружества государств, империи и королевства не страшны нам, потому, что ключи от времени находятся в руках наших ученых. Дельту собирали по кускам великие космические капитаны и ученые-ядерщики, проникшие в смысл полураспада нейтрино. Собственно, и первый переворот, свергший династию, и последовавшая за ним демократическая революция, были запрограммированы нашим же истинным тайным правительством.

– Стоп! – я замахал руками. – Погодите! Ведь я должен был вспомнить все сам! Зачем мне еще один экскурс в историю мира, которого я, по-прежнему, не знаю?

– А вот этого не надо.

– Чего: не надо?

– Умных нигде не любят. Вспомните Джордано Бруно, и подумайте: а не все равно лично вам: крутится ли Земля вокруг солнца?

– Оп-па! – я даже сел на кровать. – Хорошо, я – Глеб Юрьевич. Если я чего-то не вспомнил, то вы мне в этом помогаете. Это просто мероприятие по правильному, не стрессовому воспоминанию. Я с понятием. Я и сам выскочек не люблю. И Джордано Бруно для меня – символ человеческой твердолобости.

– Вы хотите еще о чем-то спросить?

– Нет… Хотя, хочу. У меня здесь есть жена, но я даже не представляю, как она выглядит. Александр Юрьевич, мой тесть, настаивал на нашем разводе. Мне нужно развестись, чтобы не бросить тень на себя, уже и без того подмочившего репутацию «отсидкой» на Земле, или наоборот, я тем самым отказываюсь от тех, кто предал меня раньше? Или у нас была любовь и дети, а тесть просто заботится о счастье своей дочери?

– Я отвечу на все вопросы. Но по порядку. Начнем с главного: с социальной модели устройства мира, закончим религиозно-этническими проблемами и личными делами… Глеб Юрьевич, ваш мозг перед отправкой в места заключения был тщательно отсканирован. Ничто из разрешенных знаний о мире не уплывет теперь из вашей памяти.

– То есть нас, амнистированных, всех сажают за парту, учат, выпускают в мир, но никакого анамнесиса не существует?

– Для преступников высшего уровня секретности, коим вы и являетесь, сама программа реабилитации идет совершенно по-другому, нежели у прочих граждан. Во-первых, есть секреции, закрытые для наших Оракулов и ясновидящих, где может храниться информация о повстанческих отрядах, складах оружия, и так далее. Мы не можем просто слить весь ваш замороженный мозг с телесной оболочкой. По крайней мере, мы никогда не делаем этого в течение первого месяца. Мы делимся с вами всей информацией, и в этом заключается последняя фаза вашего наказания. Вы должны будете сделать свой выбор сами: захотите ли вы впоследствии окончательно слиться со своим сознанием или снова родиться на Земле?

– А кто-то возвращался на Землю?

– Нет ни одного случая. От комфорта невозможно отказаться, Глеб Юрьевич.

– Еще один вопрос. В целях повышения образования. Предположим, что вы воруете людей, которые никогда не рождались здесь, компостируете им мозги мнимым анамнесисом, маринуете их неделями, пока они сами не привыкают ко всему, а потом – отправляете на грязные и низкооплачиваемые работы. Создаете трудовых эмигрантов. А не проще ли создать виртуальных рабочих, как сделали с полицией?

– Все об этом спрашивают. Земля учит вас никому не верить. Что ж, в тюрьме это закон выживания. Но как вы себе представляете заговорщика, ранее входящего в окружение президента, блестящего военного начальника, который метет улицы и лазает по канализации? Тогда мы бы вам внушали, что вы ничего не умеете. Зачем нам все усложнять?

– А что если ваше Сопротивление, готовит из меня камикадзе прямо под носом у государственных инспекционных служб? Стоит внушить мне ненависть к президентской форме правления, показать, где у вас чемоданчик с ядерной кнопкой – и все, привет вашей хваленой демократии во всех мирах. Я с удовольствием выполню работу по устранению президента, губернатора, инквизитора. Физическое мое состояние и боевые навыки, полученные в армии – прекрасное в том подспорье. Не находите?

– Простите, Глеб Юрьевич, но, согласно статистическим данным и слитой информации из закрытой базы Всемирной Конгрегации Доктрины Веры, вы должны быть более прямолинейными. А тут такое буйство фантазии, что я начинаю сомневаться, ту ли душу мы вытянули из-под обломков?

– А бывали ошибки?

– Вы ведь прекрасно представляете себе бойню, в которой сходятся целые дивизии? Вообразите: вокруг пылает ад. Но каждый человек выживает или погибает, согласно предписанному рисунку судьбы. Мы здесь, в МКФ Дельте, скажем, с нетерпением ждем смерти генерала, паники в войсках и окончания сражения, но чертовы хакеры взламывают пароли, насильно связывают командира, увозят его из точки смерти. Паника не наступает, армия не бежит. История начинает раскачиваться на нитях вероятностей. Однако система уже запущена. Каждый патрон учтен. Все места в пьесе «Жизнь» заняты, и нет ни одного пробела. Если выкрасть человека прямо из-под косы смерти, то непременно погибнет другой. Программе неведомы человеческие чувства. Она не жалеет и не ждет. Должен кто-то погибнуть – и точка. А кто там умрет: бомж или президент, никому не интересно. Кто окажется на месте генерала, в неподходящее время, тот пулю и поймает.

– Понятно. – я почувствовал себя очень неуютно. – Но если вы ошиблись, то что?

– На Земле, по-настоящему, свободных людей, как вы поняли, нет. Вы все – зеки. Отправим обратно. Но если ошибка дойдет до начальства, мы просто вас ликвидируем. Расщепим – и все. Тоже ждет каждого амнистированного, которому вдруг захочется выступить, скажем, по телевидению в ток-шоу «Исправительная система МКФ Дельты: торжество гуманизма или неудачный эксперимент коррумпированного правительства».

Я нервно сглотнул и поднял вверх руки:

– Вопросов больше нет. Все уяснил. Даже если вы взяли меня по ошибке: я – Глеб.

– Приятно иметь дело с понятливыми гражданами. Вернемся к обучению… Как всякая молодая демократическая республика, мы окружены стаей злых государств-шакалов, которые так и норовят укусить побольнее. Врагам не дает покоя наше благополучие и процветание. Главным оппонентом Дельты является Союз Свободной от Интеграции Зоны Омега или сокращено: ССИЗО.

– СИЗО? – переспросил я.

– Вы не ослышались и ваши ассоциации нас не удивляют. Это ваши миры отражают дела в центре мира, а не наоборот. Да, внутри Союза заправляют беглецы, невозвращенцы, в общем, полные отморозки. Их главная цель: захватить федеральные тюрьмы вроде вашей Земли и вывести их население из-под нашего контроля. Сбежать к этим неудачникам вам, точно, не удастся. За этим пристально следит Всемирная Конгрегация Доктрины Веры.

Я вздохнул.

– Кроме ССИЗО есть еще Империя Белого Волка и Объединенное Королевство Плачущих Звезд. Ну и еще с десяток более-менее могущественных стран, с которыми мы номинально считаемся, но в реальной схватке ни одно государство не сможет выдержать натиска частей нашей регулярной армии.

– Выше нас только звезды. – проворчал я. – Реальные, не плачущие.

– Не правильно, Глеб Юрьевич. Мы – и есть астры миров.

– В скромности вам не откажешь.

– Нам, Глеб Юрьевич. Нам. Отныне вы гражданин. Лишение этого статуса не сулит вам ничего хорошего.

– Кто бы с вами спорил. – фыркнул я. – И надолго это новое заключение?

– Что?

– Ну, это ведь другая тюрьма, облегченный, так сказать, вариант. Как там, у Данте: были мы в девятом круге Ада, теперь поднялись на восьмой. Или наоборот?

– Для тупого «качка» вы слишком умны. Брутальный мужчина обычно бреется топором или охотничьим ножом, успевает за ночь соблазнить пару красавиц, желательно принцесс, но никогда не может объяснить уравнение Максвелла и его практическое применение в реальной жизни.

Вот ведь уели! Я не понимаю, о чем он говорит, но очень хотелось съязвить в ответ:

– Я думал, что ирония – это проявление презрения и ненависти зеков к позорным конвоирам.

В ответ стены захохотали:

– Я ведь, и в самом деле, начал было сомневаться в том, что вы и есть Глеб Юрьевич. Ваше поведение и образ мысли расходится с объемной личностной матрицей, и раньше такого никогда не случалось. Но вы ведь были террористом. Вы изначально всегда боролись с любым строем. Отрицание всего – это и есть причина, из-за которой ваше энергетическое информационное поле периодически становится нестабильным. Очень любопытный феномен. Вы же оказались здесь после амнистии, верно?

– Кто здесь всезнайка?

– Великий Инквизитор. – как-то с усмешкой ответили стены. – Только он может знать все. Да. Думаю так.

Я даже растерялся. Вот тебе и демократия. Похоже истинное правительство, устраивающее революции и смещающее президентов – это один лысый тип в окружении таких же, как и он сам, интриганов.

И тут что-то во мне щелкнуло: не может быть, чтобы такой могущественный инопланетянин, политический эмигрант, наверняка, боящийся собственной тени больше, чем депортации, несомненный гений позволил бы свалить себя какому-то Третьему Оракулу. Тем более, что Первый Оракул, насколько я понял, сделал ноги на Землю, как только был раскрыт заговор. Сбежать на зону, лишь бы не столкнуться с церковником – это очень показательно.

Все здесь бутафория. Нет никакого заговора. А если и есть, то Инквизиция его непременно раздавит. Мне нельзя быть на стороне Олега Петровича. Это очередная проверка на лояльность. И, вообще, все происходящее похоже на безумный сон или на секретные исследования в каком-нибудь Московском Институте Мозга.

– Ясно. А я грешным делом думал, что все вам про меня известно.

– Я не Оракул и даже не ясновидящий, – проворчали стены. – Я ученый. Настоящий.

– Ну да, конечно. На Нюрнбергском процессе все нацисты именно так и говорили, мол, они выполняли свой долг.

– Неужели, Глеб Юрьевич, вы полагаете, что мы настолько темные, что не понимаем блатной «фени»? Ни к чему пилить сук, на котором сидишь.

– Ладно. Не буду. Да у меня и ножовки нет.

– Глеб Юрьевич, я настоятельно рекомендую вам сосредоточиться. Сегодня вы можете покинуть наше здание, а это означает, что любое незначительное правонарушение или политически некорректное публичное выступление будет расцениваться как саботаж. Неужели вы совсем не цените свою жизнь?

– Хорошо, хорошо. – я улыбнулся в центр комнаты. – У вас что-то не сработало, что-то заблокировали умышленно, но теперь я не в силах ничего вспомнить. Почему нельзя полежать недельку, сдать экзамен на аттестат зрелости – и потом уже – на свободу?

– После анамнесиса мы не имеем права никого держать или лечить. Свобода слова, перемещения. Собственно, на Земле эти понятия уже давно внедрены, хотя и работают хуже, чем у нас. Простите, Глеб Юрьевич, но все заключенные, как это ни прискорбно, – сплошь циники.

– Ясно. – это все мне начинало нравиться все меньше и меньше. – Собственно, это как в сафари. Вы выпускаете меня в джунгли ваших городов, под неусыпный прицел видеокамер и охотитесь за моими ошибками и неправильными репликами. Вы просто собираетесь выслеживать меня, как дикое животное. И сбежать из вашего национального заповедника вряд ли удастся.

– Хочу предостеречь вас, Глеб Юрьевич, что подобные мысли у нас не приветствуются.

– Конечно, у вас же демократия!

– Скажите, вы видели на Земле более стройные идеологические системы?

– Любое государственное образование строится на подчинении и строгом контроле, кто же спорит. Но вы всех переплюнули. Скажите, а охота на меня уже началась? И что, интересно, в награду получит зек, выживший в вашем зоопарке: жизнь на планете в созвездии Большой Медведицы? Как вам, вообще, можно доверять? Вы же сейчас тупо инструктируете меня, как правильно избегать ловушек в вашем обществе. Вы изначально уверены, что долго я не протяну. Я ведь здесь так и останусь чужим среди своих!

– Через месяц мы разблокируем все ваши персональные данные.

– И что? – я засмеялся. – Извини, но это болтология. Подобной чуши я наслушался и в школе, и в армии. Знаю, знаю: «у вас у всех своя голова за плечами, а нам, зекам, лишь бы безобразия нарушать да водку пьянствовать». До сих пор я был Артемом, им же и остался.

– А вот и нет.

– А вот и да.

– Извините, Глеб Юрьевич, но старая добрая терапия результатов не дала.

– И вы примените шоковую хирургию. Вырежете мозги, воткнете в череп шпионские датчики, и в ваше демократичное общество вернется марионетка чиновника, которым можно управлять, потягивая при этом пиво. Брависсимо! Стоило ли воскресать из мертвых, чтобы превратиться в зомби?!

– Вы не оставили нам выбора.

– С какой стороны посмотреть. – я вскочил с кровати. – Это я в заложниках вашей системы!

От стен со всех сторон на меня вдруг поплыло фиолетовое свечение. Парапсихический газ? Особая методика давления на разум? Запоздавший анамнесис? Галлюцинация?

Уже через мгновение я оказался в плотном сужающемся кольце. Я попытался прорваться сквозь него, но оно, словно материальное, отталкивало меня. С таким же успехом можно было сражаться с батутом.

Это конец. Они угробят меня, а скажут, что был гигантский скачок напряжения, например.

И к чему тогда все эти разглагольствования? Зачем меня, вообще, вытянули из Метро? Они хотят меня сломить, заставить работать на себя? И я им нужен именно такой, не помнящий прошлой жизни. Ну конечно, они специально остановили анамнесис, чтобы выкинуть меня в пекло политических интриг.

– Сволочи! Что вам еще нужно? Я ведь согласился работать на вас, уроды! Что, уже и пошутить нельзя?

Меня скрутило. Я ощутил, как в голове пульсируют яркие вспышки. Это во мне проснулась ярость. Мир вдруг стал багровым, точно кровью залило глаза. И сквозь надвигающееся безумие я услышал голоса:

– Майор Троеполов, что вы делаете?! У вас есть на это разрешение?

– Вам мало одной аудиенции с Великим Инквизитором? Так я и вторую устрою.

– Это нарушение гражданских прав и свобод!

– А во Всемирной Конгрегации Доктрины Веры считают иначе.

– Вы ответите перед Трибуналом!

– Хватит демагогии, генерал-лейтенант! Вот мои полномочия! Видите, кем подписано. А теперь – не мешайте!

– Я не полицейский прихвостень, господин майор! Я не только офицер, но еще и кардинал! Я сегодня же напишу рапорт о ваших действиях! Честь имею!

– Ну, извиняйте, кто-то должен делать и грязную работу.

Тело сжало жгутом, меня словно сдавили гигантские костлявые пальцы. Казалось, что кости сейчас вывернутся наружу.

А потом кровавая пелена схлынула, уступив место фиолетовому кольцу густого тумана. Это, точно, был паралитический газ. Я закрыл нос и рот руками, но туман уже заполнил все вокруг. Я не выдержал и вдохнул. И тут так сдавило, точно грудь обвил питон.

– Какая любопытная реакция. – донеслось откуда-то издалека. – Для нас это просто находка, правда, Игорек?

– Так точно.

– Да полно тебе, капитан. И еще: не пиши об этом в отчете. Мне нужно еще кое-что проверить, чтобы не оказалось потом, будто Третье Отделение УФБ оперирует непроверенными данными.

– Хорошо, Семен Андреевич. Я вас понял.

И тьма поглотила меня.

Глеб продолжает

Вот я и вернулся, чтобы напомнить зажравшимся государственным чинушам, кто в доме хозяин! Они думают, что смогли блокировать неугодные им воспоминания. Глупцы! Человека нельзя разложить на атомы, а потом снова собрать, точно пазлы. Повторно комбинация генетического кода личности не запускается. В этом, собственно, и заключается наказание за вольнодумие.

Всем известно: чем мощнее бюрократическая машина, тем больше в ней лазеек. Кардиналы, в последнее время, потеряли веру не просто в существование центра времен, но даже и в единую формулу космоса! Однако, именно они хотели разорвать мою душу, отправить каждый мой клок по отдельному этапу, а потом сшить эти кровоточащие части и – вуаля – получить покорного Глеба. Как бы ни так! Меня вернут к полноценной жизни вовсе не энергетические установки с информационными фильтрами, а товарищи по оружию!

Никто не знает, что наш брак с Еленой Александровной – не столько слияние родовитого и богатого кланов Федерации, сколько тайный альянс, подпольное кровное сообщество. И эту тайну Инквизиции не вырвать из глубин души хотя бы потому, что Александр Юрьевич – страж личностной целостности каждого члена «Возмездия», ведь он – единственный живой магистр последней, семьдесят второй ступени посвящения. А глупцы в кабинете министров во главе со скоморохом Великим Инквизитором, думают, что раскрыли заговор.

Это был гениальный ход! Громкий судебный процесс стал фундаментом, на котором мы строим обвинение существующему строю. Я знал, что вернусь с зоны, вооруженный доказательствами преступности нашей исправительной системы.

Да, на заседании Трибунала, я смеялся в лицо церковным крысам, ведь они и предположить не могли, что меня реабилитируют буквально через пару лет. Не учли инквизиторы, что начнутся очередные президентские выборы, – и всем станет не до сосланного террориста.

Президенты подвержены болезням с летальным исходом, нити которых так ловко сошлись в руках нашего кардинала. Амнистия и новое правительство – близнецы-братья. Они всегда ходят парой. И вот теперь я вернулся, как мы и рассчитывали.

Да, я играл в буриме на заседании. Но они решили, что «Артем в Метро» это не просто стишок, при некоторой натяжке, читаемый одинаково в обе стороны, но выпад против Инквизиции. Они не догадывались, что в ожидании суда, я внимательно изучил свою земную судьбу в том виде, в котором я ее потом и прожил. Уходя по этапу, я не просто знал все наперед, но и заявил об этом с трибуны.

Я понимал, что в нашем плане была, и до сих пор есть, определенная доля риска. Конечно, Всемирная Конгрегация Доктрины Веры не скопище тупых кардиналов. Если неугомонный Антонио Шварц копнул чуточку глубже, то не только Олег Петрович, которого мы использовали втемную, потому что знали о его истинной гнилой сути, был бы схвачен, но рассекретились бы и наши помощники из разведки ССИЗО, к примеру, майор Гаутляйтер, который до сих пор пребывает в теле моего погибшего камердинера. А ведь нужно-то лишь узнать о гибели моего верного слуги и задаться вопросом: «Кто же, на самом деле, остался прислуживать Елене Александровне»?

Полная проверка деятельности моего тестя – члена Конклава, выявила бы его тайную службу делу «Возмездия». А еще ищейки Третьего отделения вместе со шпиками Всемирной Конгрегации Доктрины Веры всеми правдами и неправдами неудержимо рвались в мою лабораторию.

Наш план походил на танец канатоходца над пропастью.

Но мы знали, во имя чего рискуем. Мы не просто хотим развалить систему тотального полицейского надзора за мыслями и действиями каждого гражданина Федерации. Мы жаждем реставрировать монархию, сделав ее конституционной. Ведь после революций, на самом деле, мы получили полицейское общество. Льготы для правящей династии не устранены, а переданы новой аристократии.

Но, обретая права, новая власть игнорировала свои обязанности. Государство не заботила система перевоспитания. Чиновникам не до проблем становления личности. Более того, именно в послереволюционные годы возник термин «невозвращенец» как социальная модель отправки граждан на изолированные планеты с последующим их забвением.

Федеральные тюрьмы были разбросаны по планетам. Почти везде Дельта выстроила приемлемые условия для жизни. Но после последней революции, когда за спиной президента выросла карающая машина Всемирной Конгрегации, именно после окончательной ломки старого режима, в тюрьмах начали практиковать вовлечение стран в глобальные войны. Смерть заключенного на зоне делала его потенциальным «невозвращенцем». Всемирной Конгрегации Доктрины Веры требовались именно Мировые бойни. И планировалось их вовсе не три.

Дело в том, что свергнутая династия унесла с собой секрет правильного возвращения из тюрем. Более того: вторая революция окончательно выжгла саму память о старых тайнах.

Теперь все преступники, отбывшие наказание, избежавшие смерти в бушевавших войнах, так и не могли забыть этого. По сути, гражданам, выдернутым с Земли, ни разу не удалось пройти анамнесис.

От безысходности, новым правительством была разработана концепция, согласно которой, тела убитых насильственно граждан уже не отправляли в Федерацию, а расчленяли на атомы прямо в камерах. Преступникам удлинили сроки исправления до шестидесяти пяти лет, но в хаосе тюрем редко кто доживал до полтинника.

Потом поднялся вопрос о том, что много стало заключенных, вернувшихся в МКФ, которых никто не хотел видеть даже в качестве обслуживающего персонала. «Исправившиеся» превратились в низшую касту. Так оступившимся был окончательно закрыт путь домой. Дельта узаконила разложение душ на атомы прямо в тюрьме.

Собственно, фашисты не выдумывали концлагеря, их им навязали наши чиновники, которых, между прочим, самих перебили в ночь второй революции. Это была насмешка Всемирной Конгрегации Доктрины Веры.

Официально считалось, что мы даем всем зекам подсказки, мол, кто сможет понять систему знаков – тот и нужен Конституционной Федерации. Постепенно из тюрем стали возвращать только тех, кто погибал случайно или умирал в своей постели.

Но и это еще не все. Решая внутренние проблемы, избавляясь от «паршивых овец», правительство не учло, что безумие войн и революций породило мощное оккультное движение на Земле. Сосланные перестали быть тупой рабочей силой, которую не хотели принимать обратно в нормальную жизнь Конституционной Федерации.

Амнистия и возвращение стали возможны только для самых избранных. Атеизм стал новой мировой религией.

Вторая Мировая, Холодная и десятки других войн стали носить ярко выраженный мистический, оккультный характер. Слово «джихад» стало нарицательным. Пропаганда конца света и глобальных разрушений зашкалила за все разумные рамки. Киноиндустрия заполнила рынок фильмами-катастрофами. Началась истерия.

Всемирная Конгрегация Доктрины Веры продолжала засылать эмиссаров, которые готовили планеты-тюрьмы к бунту, массовому неповиновению.

Как вынужденную меру на эту «смуту» – разршили развязывание атомных войн и полное уничтожение тюрем вместе с заключенными. Чуму лучше всего выжигать огнем. Зеков давно не считали полноценными гражданами, им нет места в официальной Федерации – их лучше вычистить из вселенной. Нет людей – нет проблемы.

У президента на столе давно лежал указ о введении смертной казни как формы селекционного интеллектуального отбора. От принятия этого законопроекта сдерживало лишь общественное мнение.

Государство не хотело возиться с преступниками, решать проблемы их психологической адаптации. Возникали трудности при приеме неполноценных граждан даже на самую низкооплачиваемую работу. Но, в то же время, нельзя было депортировать освобожденных за пределы Федерации.

Привычки, вынесенные с Земли: алкоголизм, наркомания, отсутствие патриотизма – подкашивали веру в социальную справедливость у остальных, нормальных граждан, которым приходилось контактировать с амнистированными. Поэтому расщепление души и тела, как метод сокращения численности неблагонадежных, приобретал все больше поклонников.

Мы хотели остановить эту мясорубку, в которую чиновники без сожаления спускали оригинальные умы Федерации. Удивительно, почему никого не удивил сам вопрос, что оппозиционная группировка называлась «Возмездием»! Властям все равно, кому и за что мы собирались мстить.

Мы не стремились убивать убийц, но скоро выбьем почву из-под ног настоящих преступников, сделаем достоянием общественности их глобальный вселенский обман, и пусть потом они бегут от яростной толпы, если смогут!

Все думают, что я безвреден. Глупцы, я знаю, что анамнесис – фальшивка. Но я уже многое вспомнил, и это значит: нам все удалось!

На последнем совещании перед арестом Олег Петрович планировал скандальное изобличение крупного церковника. В его долгосрочных планах стояло смещение Антонио Шварца, тем более, что он и нам мешал. Этот веселый толстяк всегда у всех стоял костью в горле!

Заключение кардинала, входящего в Конклав, под стражу для дальнейшего судебного разбирательства, вне зависимости от степени его виновности вызовет волну возмущений среди населения и Великому Инквизитору, волей неволей, придется идти на уступки. На это и делалась ставка.

Мы рассчитывали добиться открытия временного доступа к архивам Всемирной Конгрегации Доктрины Веры, непосредственно к файлам Департамента Перемещений, дабы граждане могли сами убедиться в непогрешимости сотрудников Конгрегации. Именно там Александр Юрьевич спрятал истинный ключик к моим настоящим воспоминаниям. Так что мое полное, окончательное, возвращение еще впереди.

Сам Семик не мог вытащить ключ, поскольку любое обращение к архивам фиксируется и не остается без контроля. Но если файл скопирует подставное лицо именно в момент рассекречивания материалов –участники заговора так и останутся в тени. Таков был план.

Смущало только одно. Я прекрасно помнил, хоть и пребывал еще в шкуре Артема, что громкий арест уже совершен. И руководил им именно Олег Петрович. Но повязали вовсе не Шварца, а Семика. И тут было о чем задуматься.

Мой тесть состоял в Исполнительном Комитете «Возмездия». Он был одним из двенадцати тайных руководителей высших ступеней посвящения, которые бились за рассвет новой эры, и вдруг такой поворот!

Или эта игра затеяна, потому что на Антонио не смогли нарыть достаточно компрометирующих документов, или внутри движения произошли изменения. Пока меня не было, уже и сам Александр Юрьевич мог предать общее дело. Он ведь просил меня о разводе. Зачем?

Возможно, двурушник Олег Петрович заподозрил Семика в тайной деятельности и решил убить двух зайцев сразу: выслужиться одновременно и перед Великим Инквизитором, и мне показать, что он, по-прежнему, придерживается старого плана. Однако, я точно знал, что Третий Оракул непременно предаст движение, но сделает это с максимальной для себя выгодой.

Я прошелся по палате, выглянул в окно. За время моего отсутствия ничего в городе не изменилось. Все те же здания, те же толпы сомнамбул, снующих внизу, и в небе тучи мыслелетов.

Кстати, переход на эти смешные самолетики экономического класса только внешне сделал доступными средства передвижения. Но мы, допущенные до тайн высших эшелонов власти, знали, что при излучении мозговых волн о представлении полета, попутно считываются, записываются в особый микрочип настоящие мысли летящего. Это был еще один способ шпионить за всеми. Кроме того, избыток мыслительной энергии аккумулировался и сгущался в некий жидкий экстракт, ставший топливом для мыслелетов государственных чиновников и полицейских отрядов быстрого реагирования.

Однако, на страже границ Конституционной Федерации, по-прежнему, стояли боевые истребители и штурмовики, летающие на нормальном топливе. От населения скрыли, что армия осталась технически оснащенной по старому образцу, поскольку мыслелеты, как, оказалось, истощали нервную и иммунную систему так же, как и виртуальные тренажеры первого поколения.

Свергнув династию, построив государство нового образца, бывшие революционеры оказались не такими интеллектуалами, как специалисты старого режима. Вернее, они поголовно оказались профессиональными бандитами и убийцами. Но говорить об этом в современном обществе глупо. Тем более, все они умерли в один день. Людям все равно, кто ими правит, лишь бы жизнь не стала хуже. Именно так мы и оказались в топком болоте идеологической лжи.

Многие огрехи правительство тщательно скрывало, потому что обнародование недостатков мыслелетов, к примеру, показывало недальновидность чиновников, открывая их истинные приоритеты. Окружению президента были важны не люди, а лишь собственная безопасность, ради которой они собирались не только устроить апокалипсис на планетах-тюрьмах, но и истощить нервную систему собственной нации.

Мы, повстанцы, были далеко не первыми, кто пытался привести к ответу правительство. Но чиновники, точно угри, всегда выскальзывали из любой щекотливой ситуации, а поборники справедливости немедленно отправлялись для прочистки мозгов на Землю.

И все же, почему арестовали Семика, а не Шварца?

Этот вопрос не давал мне покоя.

– Артем? – это диспетчер управления анамнесисом, находящийся в специальной кабине метрах в ста от палаты, задал провокационный вопрос.

– Уже нет. – я усмехнулся в сторону красного огонька вдеокамеры. – Что, не рады моему возвращению? Я вас, гнид, давил, давлю и давить буду!

– Глебушка? – раздался голос Олега Петровича. – Как ты себя чувствуешь? Тут у нас было несанкционированное проникновение специалистов из Третьего Отдела УФБ. Стыдно сказать: они подделали подпись Великого Инквизитора. Пришлось их выдворить. Мы даже направили официальную ноту протеста. Но они все-таки успели поломать установку «Радарий», ту самую, которая, при правильном вводе ключа, генерирует пароль доступа и полностью реанимирует все участки лобовых долей головной коры. Они ведь, все эти бравые офицеры УФБ, отличаются служебным рвением выкорчевывать измену, но вот их интеллектуальный уровень находится в зачаточном состоянии.

Я вспомнил, что установка «Радарий» была единственной, и если УФБ действительно решило от нее избавиться, значит, Земле не долго еще быть тюрьмой Федерального значения. Стало быть, проект уничтожения планет в огне ядерных войн запущен.

– И что теперь? – я изобразил заинтересованность.

– Нестабильность, Глебушка. Тебя будет мотать туда-сюда. Как тебе сказать: это даже не раздвоение личности, это качание тела между тюремным существованием и реальным. Ты будешь стопроцентным человеком, но: то Артемом, то Глебом. Еще хорошо, что мы предотвратили создание точки, в которой эти личности пересекутся и станут тобой третьим. Сам понимаешь, это прямой путь к шизофрении.

– И на том спасибо.

– Глебушка, а еще ты должен покинуть здание в течение трех часов. Ты, вообще, помнишь, что тебя показали по местному телевидению?

– Я опять звезда? Да, Родина помнит своих героев! Но я хотел бы задать пару вопросов.

– Потом, Глебушка.

– Нет, сейчас. Почему арестован мой тесть?

– Ты же сам все видел собственными глазами. За измену.

Что-то здесь не так. Третий Оракул явно чего-то опасался. Его голос был не таким уверенным, как всегда. Если представить, что со мной общается клон, а сам Петрович сидит сейчас в радиорубке под дулом бластера тех самых спецназовцев, которых якобы убили, то тогда понятен и арест Александра Юрьевича.

А что если Оракул, действительно, сдал всех Инквизиции? Ведь Семик даже не намекал, а прямо указывал на это.

Олег Петрович всегда хотел быть главным, он рвался во власть. Раньше даже носил часы «командирские», но его «футболили», потому что он был хорошим исполнителем, но не было в нем ни капли творческой жилки.

С того времени, как меня сослали, Олег Петрович так нигде и не выслужился. Разве что стал с Великим Инквизитором на короткой ноге. Да, этот человек продал бы наши идеи за титул Первого Оракула!

Не отыгрывается ли он сейчас, когда все понял? Ведь вскоре я займу пост важнее его собственного. Это сейчас я зек. Но мне уготовано: мягкое кресло, почет и деньги, – все то, к чему рвется Олег Петрович. Повышение он может получить лишь после того, как нас расщепят на атомы.

А, может, я стал слишком мнительным? В конце концов, Олег Петрович никогда не был интеллектуалом. Он умел манипулировать, разнося сплетни, но совсем не мог руководить. И поэтому его двойная игра, если она есть, вскроется в ближайшие дни.

Нет, не осилить ему роли двойного агента. Кто-то могущественный должен стоять за его спиной и управлять им. Осталось понять, кто прячется, в темноте: Инквизиция, спецотдел УФБ, служба безопасности президента?

– Олег Петрович, мы можем встретиться? – прекрасно помню, как обижался раньше Третий Оракул даже на тень насмешки в его адрес. – Я понимаю, что это опасно для вас, но почему бы мне не узнать астрологическое пророчество на ближайший год? Это ведь вполне естественно.

– Действительно, почему бы и нет? – голос Олега Петровича стал менее напряженным. – На свободу с чистой совестью. А вот куда дальше: в теплую постельку к жене или в шумный кабак – это вовсе не мое дело.

Чего он боится? Слежки? Но ведь он уже продемонстрировал свою власть. Его статус позволяет отключать камеры наблюдения. Он может говорить и делать, что угодно. Кроме того, его гипнотические возможности дурачат даже технику. Я уверен, что трюк с передачей бумаг продуман именно как демонстрация возросшего могущества.

– Где тебя найти, Олег Петрович?

– Там же, где всегда.

А вот это становилось интересным. Резиденция Олега Петровича до подавления мятежа была в двух кварталах от карантинного здания Общей Реабилитационной Палаты и в пяти километрах от Головного Реабилитационного Центра, из которого меня привезли. Значит, Оракул перемещается на истребителе класса «G-1908». Иначе, на мыслелете, никак не успеть с заседаний Совета Оракулов в обе твердыни Всемирной Конгрегации Доктрины Веры и обратно в правительственный замок.

И это означало, что Олег Петрович осыпан милостями первых лиц государства. Эти истребители предназначены только для дипломатических миссий и для эскорта президента да Великого Инквизитора. Еще ими снабжены первые три отдела Управления Федеральной Безопасности Дельта.

– Молчишь? Не ожидал? – глумливо усмехнулись стены. – Значит, вспомнил. Ну что же, Глебушка, добро пожаловать в свой мир.

– Как тебе удалось заполучить эсминец?

– Думай, Глебушка. Тебя полезно.

Первый прокол я уже совершил. Третий Оракул предал Семика, не пожалеет и меня.

– Сам понимаешь, что запись нашего разговора – это доказательство того, что анамнесис ты прошел в полной мере. – Олег Петрович не смеялся, просто констатировал факт. Он все еще воспринимал меня как соперника. – Ты многое знаешь о нашем мире, но еще не контактировал с ним. И вот как ты теперь собираешься доказать преступные намерения правительства? Как граждане поверят в то, что у нас, якобы, утрачена технология правильного и полноценного восстановления психики и жизнедеятельности граждан, отбывших срок наказания, если ты сам все вспомнил? Неувязочка.

Выходит, секретные документы мне подсовывали, с согласия Великого Инквизитора? Теперь пасьянс замечательно раскладывался! Им нужно выставить все так, что мой анамнесис прошел блестяще, и нет никакого нарушения прав заключенных.

Мы верили, что амнистированные, увидев мои публичные изобличительные выступления, сами потекут к нам рекой. Сотни, тысячи граждан, которые еще не сломались после возвращения в Дельту, во весь голос заявят о своем существовании.

А что теперь? Наши доказательства выглядят теперь сфабриковано, ведь независимые эксперты легко отделят монтаж или склейку информации. А запись разговора покажет, что после процесса анамнесиса я, действительно, помню все. И это уличает меня во лжи, в преднамеренном искажении фактов.

Любое мое публичное заявление о не гуманности перемещения амнистированных на родину будет объявлено фальсификацией. Ловко они обвели нас вокруг пальца!

И главный предатель сейчас пытался выторговать у меня прощение так, на всякий случай, вдруг завтра власть переменится. Вот двурушник!

– Я все равно хочу встретиться.

– Зачем?

– Чтобы плюнуть тебе в рожу.

– Ну, попробуй. – и передо мной возникла голограмма Оракула. – Плюй, но не забудь про колодец, из которого потом пить.

Господи, какой я дурак! Олег Петрович ни разу и не приходил ко мне во плоти. Это все были голограммы. Конечно, он боялся: вдруг я вспомню что-нибудь раньше времени, и перережу ему горло. Я ведь всегда был вспыльчивым. По-крайней мере, здесь.

– За что ты нас предал?

– Не понимаю.

– Так я свободен? Могу идти?

– Разумеется. Повестку на заседание Военного Трибунала мы вышлем домой.

– Что, уже накопали, за что меня выслать обратно?

– Нет, Глеб Юрьевич, у нас зять за тестя не в ответе. Но придется пройти по делу Семика свидетелем. Согласен, неприятно, но необходимо.

– И все?

– А этого мало? – хихикнул Олег Петрович. – Почему тебя не устраивает то, что само валится в руки?

– Может, потому что я – человек, способный чувствовать и мыслить. Потому что я гражданин, считающий предательство самым тяжким грехом?

– Глеб, я тебя умоляю. Выход показать?

– Сам найду.

– Ты, Глеб, зла не держи. Увидишь большой мир, и сам все поймешь. Нас всех обложили и затравили. Ты вернулся в другую вселенную. И… обращайся, если что.

– Думаешь: надо?

– Если бы я был предателем, – хмыкнула голограмма, – ты бы отсюда не вышел.

Я помолчал, чувствуя правоту собеседника.

– Несчастный случай столкновения мыслелетов. – продолжил Оракул, явно развлекаясь. – Или амнистированный не выдержал процедуры анамнесиса, и его сердце остановилось прямо на больничной койке. Или во время возвращения заключенных из федеральной тюрьмы в Головной Реабилитационный Центр было совершено дерзкое нападение экстремистов, сочувствующих исчезнувшей группировке «Возмездие», в результате которого обесточены энергетические установки перемещения, и душа Глеба Юрьевича была разорвана на атомы.

– Когда же ты станешь Первым Оракулом? – бросил я в сердцах.

– Не понял? – Олег Петрович, похоже, удивился. – Так ты думаешь, что я выслуживаюсь? Ну да, что вы, аристократы, обо мне можете знать? Иди уже, отпрыск Благословенных.

Может быть, этот мир и изменился, пока я на Земле срок мотал, но люди, похоже, в нем остались прежние.

Макулатурный лист № 2

Сильная головная боль настигла меня на пороге собственного дома. Она пронзила подобно энергетическому лучу, настигшему врасплох, залихватски рубанув по затылку.

В глазах вспыхнуло клубящееся алое марево, мир залило кровавым флером. Казалось, невидимая рука отключает меня от проводов.

Возникло то ощущение, когда в виртуальной сети на тренажере забываешь обо всем, и несешься на истребителе серии «Z-113», стреляешь по боевым птеродактилям и по крейсеру Червленогории. Да, именно так. Уже нагоняешь головное судно противника, видишь, как мечутся враги, чувствуешь их страх и смятение, и в тот самый момент, когда торжествующе жмешь на гашетку, ни секундой позже, кто-то снаружи закрывает программу, беспощадно выдергивая тебя в реальность. В эти мгновения всегда хотелось убить камердинера, тогда еще настоящего, ворчливого старика. Но, приказ о шоковом выведении меня из киберпространства, я отдал ему лично. Лишь спустя несколько мгновений моя ярость всегда сменялась благодарностью.

Хорошее слово – сеть, мы подкинули ее заключенным, полагая, что они почувствуют предупреждение, но, увы! Земляне, гордятся своим Интернетом, и даже не подозревают о том, какое он представляет жалкое зрелище по сравнению с тем, что втягивает внутрь себя граждан Дельты.

Только мы, Благословенные, аристократия всех миров, знаем, что главный сервер – это не жесткий диск и вообще не микросхемы, а человеческие мозги, плавающие в щелочном растворе. Это слитый воедино разум тысяч граждан, который окунули в бессмертие, спаяли по примеру улья. Сеть – это мозг, лишенный воспоминаний, разум, который бережно отформатировали и прочистили играми.

Гражданам Федерации твердят о коллективном бессознательном, о достижениях науки. Это полезно для стабильности. Но правда в том, что ученые не могут прыгнуть выше генной инженерии природы. Они манипулируют тем, что у них есть: нами. Граждане, земляне, иные люди – это материал для их исследований.

Я люблю мир эмоций, который дарит нам сеть, но я выше того, чтобы стать одним из геймеров, которые за день на тренажерах готовы душу продать! Я не позволю умникам ворваться в мой мозг и превратить его в байты. Ведь после привыкания, в разум игрока запускается код правильных мыслей.

Федерации Дельта нужны не только новые мозги, взамен изношенных, которые называют битыми из-за вируса старости и склероза; им необходимы и марионетки в человеческих телах. Нами всюду пытаются манипулировать!

Я схватился за голову, рефлекторно пытаясь сорвать навигационный сетевой шлем, но его не оказалось. И тут только я понял, что это не принудительный выход из игры.

– Глеб Юрьевич, с вами все в порядке?

Я почувствовал, как меня поймали заботливые сильные руки. Это был Карл, мой камердинер.

Сознание возвращалось. Я – свободный гражданин. Всемирная Конгрегация выполнила свой шутовской обряд анамнесиса и выставила меня за дверь. Теперь от меня все ждут поступков. Любых.

Пока действие введенной сыворотки не прекратилось, я не просто помню прошлую жизнь, я практически Глеб. Где-то в глубине моего подсознания спрятался Артем – тот человек, кем я был в исправительном учреждении. Но скоро он вернется, выставив меня за пределы самосознания. И в этом тоже план «Возмездия». Пока все идет без осечек.

После того, как за моей спиной замкнулись двери логова Инквизиции, я вызвал такси, которое с ветерком прокатило меня до самого порога. Более того: мы уже приземлилось, и меня встречали домочадцы. Но странная боль пронзила меня в тот момент, когда мы пошли на посадку.

Такси – это летающая стальная капсула, управляемая не мыслями водителя, а работающая на нормальном горючем, делающая перевозки баснословно дорогими, и именно потому система безопасности в ней находится на высшем уровне.

Меня могли бы облучить парапсихическим оружием нового поколения, но только не внутри такой капсулы. И это означало, что боль имеет не внешний, а внутренний источник.

Я услышал характерный писк списывания суммы за проезд с моей платежной карточки, которую, судя по всему, вынес Карл.

– Как он вообще смог сесть в такси? – спросил камердинер. Вернее тот, кто сейчас жил в теле моего слуги.

К этому порядку вещей я так и не привык. Я, по-прежнему, видел в сухом старике своего няньку, а вовсе не майора разведки ССИЗО.

– Да я тут ни при чем. – начал оправдываться водитель. – Он был адекватен. У меня есть лицензия на вождение, я состою на государственном учете пилотов. Мою «старушку» нельзя ничем пробить. У нас устанавливают антитеррористические радары. На любое возмущение электронной или биологической среды сработали бы датчики, полицейские уже бы наводнили всю улицу.

– Я должен был спросить. – Карл был в своем репертуаре. В смысле, когда настоящий камердинер был жив, он был именно таким: страшным педантом. Майор, который скрывался теперь в теле моего воспитателя, блестяще играл отведенную ему роль. Если бы я не знал, что передо мной не настоящий Вольфганг, то никогда бы об этом не догадался.

– Понимаю. Но и я должен тоже сказать. – оправдывался водила.

– Помогите мне его вытащить. – проворчал камердинер.

Я хотел возразить, мол, настоящие мужчины входят в свой дом ногами, но попытка разжать челюсти привела лишь ко второй волне боли.

Да, что-то в этом мире, действительно, изменилось. Ничего подобного со мной раньше не происходило!

Перед глазами, в огненном вихре, неслись танцующие языки огня. Красный мир, в котором заворачиваются протуберанцы, взрываются пузыри и бьют во все стороны, разбуженные лиловые гейзеры, – втягивал меня, растворял в себе, заставляя забыть обо всем на свете.

Мне даже казалось, что меня не существует, что я – это магма рвущегося на свободу вулкана, рождающая из себя новую звезду.

А потом я словно прыгнул в холодный водный поток. Так в детстве, разбежавшись, ныряют в реку вниз головой. Да, я часто сбегал от воспитателя, удирая на речку. Никогда и нигде я не был послушным.

Ух! Я словно заново родился. Боль исчезла. Надо мной склонился Карл. Это был все старый педант со всклоченными бакенбардами.

Вспомнился сердечный приступ Карла и его клиническая смерть, за год до моего ареста. Сейчас в теле умершего камердинера жил один из наших заговорщиков. Нейрохирургия: перенос души из иного тела. Тайные гениальные опыты «Возмездия». Да, это был не мой старый добрый Карл, знавший меня с детства, но все же я был рад увидеть до боли знакомые черты.

– Вам лучше, сэр?

В голове перемкнуло, будто какой-то провод не выдержал напряжения. Странно сравнивать себя с биологическими роботами, но заключение в Федеральной тюрьме «Планета Земля» научило меня примерять чужую боль на себя. Сейчас я испытывал примерно тоже, что должны чувствовать роботы в момент дезактивации. Но предполагать – это одно, а ощутить боль физически – совершенно другое!

Воспоминания поплыли перед глазами, закружились в бешеном вихре, словно кто-то решил их слить сквозь образовавшуюся дыру в моей голове.

И тут я все понял. Они не просто провели ложный анамнесис, они подсунули еще и сюрприз. При выходе из здания Реабилитационных палат было проведено общее сканирование и детальное – черепно-мозговое. У них в руках остались неопровержимые доказательства, что я – полноценный гражданин Федерации Дельта. Эти замеры и запись последней беседы с Олегом Петровичем являются доказательством в любом арбитражном суде. А то, что на свободе я перестану быть собой и сойду с ума от раздвоения личности, к примеру, – так это мои проблемы. У меня непременно найдут к этому склонность, припишут сюда эпатажное поведение во время суда – и окажется, что я всегда страдал вялотекущей шизофренией, но только теперь она вылилась в опасную для общества антисоциальную агрессию.

Вот это я попал! В лучшем случае мои воспоминания покинут мозг, и вместо них всплывет былое земного воплощения. Попросту я снова стану Артемом Литвиновым. Это в лучшем случае. Но это не входило в мои планы.

Да, мне припомнят неповиновение Всемирной Конгрегации, не забудут публичные изобличительные выступления, приплюсуют пару ошибок, которые я непременно совершу в ближайшие дни по незнанию, – и Артема вполне законно сольют из моей головы. Вот это – самое страшное. А потом они раздавят меня, оставив пустую физическую оболочку. Я помню эту технологию. Пока еще помню.

Я очнулся сидя у калитки, подпирая ограду спиной. Камердинер нервно шагал передо мной, вероятно, раздумывая, как доставить меня до кровати.

Бедный старик. Каково ему, молодому офицеру, в теле прислуги с трясущимися руками?

– Карл. – я открыл глаза.

Камердинер склонился надо мной:

– Да, сэр.

Я всматривался в лицо Вольфганга. Он был спокоен и невозмутим.

– Помоги мне встать.

– Может, лучше не торопиться?

– Боишься, что окочурюсь у тебя на руках и ты не получишь повышение по службе? А, майор Гаутляйтер? Или ты уже нахватал звезд с неба на погоны?

– Знаете что, Глеб Юрьевич, а не пошли бы вы мелкими шагами… домой сами?

– Ладно, ладно. Нужно же было тебя проверить. За год тебя вполне могли вытрясти из этого тела, и разделать, как бог черепаху.

– Ничего смешного в этом не вижу.

– Да, второго такого зануду, для подмены в это тело, дружище, даже федералам не сыскать. – я ухватился за протянутую руку, рывком поднялся, покрутил головой вправо-влево, разминая шейные позвонки. – Ну, расскажите мне, любезный Карл, что пропало из моего кабинета после ареста? Ты украл у Клары кораллы?

– Если вы имеете виду ваш сундук с дневниками и механическими приспособлениями, то мы его прятали в тайной комнате, как все бумаги и личные вещи, сэр.

– Спасибо, Карл.

– Это мой долг, сэр, заботится о ваших делах.

– Оно понятно. Ведь я же для всех ходячая облигация. Надеюсь, Союз Омега еще в состоянии заново зачистить мой сад и дом от жучков и камер?

– Так мы такие темные, что даже не понимаем о чем речь. – камердинер подмигнул, всем своим видом показывая, что он очень старается оценить мой тюремный юмор. Но это у него пока плохо получалось.

– Карл, меня в тюрьме били, и теперь я могу временно терять память. – я решил не юлить, тем более, что майор был тем человеком, на которого раньше я мог положиться.

– Сэр, мы живем не в лесу. Я понимаю, что вас обработала Всемирная Конгрегация Доктрины Веры. Они полгода назад внедрили шоковый анамнесис. Это когда человек все вспоминает, а потом теряет память окончательно и попадает в «психушку», а уже оттуда убрать человека – пять минут работы. Инфаркт миокарда – и все тут. Так нынче инквизиция избавляется от неугодных особ. Информация об этом просочилась в прессу, был жуткий скандал. Теперь во всех Реабилитационных Центрах и палатах ввели круглосуточное видео наблюдение. Они непременно докажут, что вы покинули их полноценным гражданином.

– Давай без церемоний. – камердинер приятно удивил меня. Впрочем, как разведчик, он и должен быть в курсе всех новостей. – Что еще прогнило в Датском королевстве?

– Ваша жена, Елена Александровна, через своего отца достала противоядие. Это произошло накануне вашего перехода. Оракульная служба предрекла это, но взять с поличным Александра Юрьевича так и не смогла.

Интересное кино получается!

Карл продолжал:

– Ваш тесть уговорил Елену Александровну подать бумаги на развод, чтобы отвести от вас подозрение, но, насколько я понимаю, этот выскочка Олег Петрович сумел-таки найти предлог для ареста Александра Юрьевича. Я видел это задержание на канале экстренных новостей.

Перед моими глазами снова дернулась паволока.

Тот, кто вселился в тело моего старого слуги? Или это все затянувшийся кошмарный сон?…

Какой такой камердинер, если детство мое прошло в детском садике №5. Мы там ловили кузнечиков и стреляли из деревянных маузеров. И все поголовно ненавидели «Тихий час». Каждый рос в «хрущевке», и потому чувство дома было неполноценным. Мы стремились удрать на улицу, побегать по крышам гаражей, повисеть на деревьях вниз головой.

Когда подросли, устраивали настоящие битвы: стенка на стенку. Раз по десять за день отбивали друг у друга какой-нибудь земляной вал, оставшийся после строителей на пустыре.

А камердинер – это из классической литературы. Что-то из книг Льва Толстого.

Но вот он живой: стоит рядом.

Не было у меня ни слуг, ни нянек. Я всегда сам себе голова. И в школе, и в армии меня уважали за твердый характер и за стремление к справедливости. А чем может похвастать аристократ?

Или этот Глеб вовсе не нытик? Все-таки идейный киллер. Вот кто моя вторая ипостась: богатая и влиятельная личность или еще: эксцентричная и взбалмошная?

Или это я, Артем Литвинов – ипостась Глеба Юрьевича?

Что-то я совсем запутался!

Что со мной? Кто я такой? Что происходит?

– Глеб Юрьевич? – Карл смотрел на меня пристально и с сомнением.

Да, кажется, когда-то меня так звали.

Черт, меня же завалило в Метро! Ну да, все это – просто сон, навеянный кислородным голоданием. А теперь меня выкопали, и я скоро пойду на поправку.

– Как он? – из глубины сада к нам подошла миловидная незнакомка. – Глеб, ты меня слышишь?

Наверное, это остаточные явления. Возможно, на самом деле ничего этого нет, или просто мне говорят одно, но слышу я совершенно другое. Это что-то из области психиатрии. Невидимые друзья, и все такое.

Я ущипнул себя. Ели это сон, то в нем нет чувствительности.

Но боль была. И незнакомка тоже стояла рядом. Она была удивительна. У нее были пышные формы. Все у нее было на месте. Она явилась полной противоположностью моей Яны. Она казалась воинствующей воплощенной женственностью, той, которая вовсе не нуждается в защите. Она была похожа на кошку, вернее на пантеру – грациозную, смертельно опасную, и в то же время ленивую, плавно двигающуюся. Еще она словно бы светилась изнутри. Ее яркие зеленые глаза с немного непривычным, звериным разрезом, блестели неуместным восторгом и оптимизмом. Ее распирало счастье, что она есть, что мир вокруг нее – существует, что всюду торжествует жизнь.

– Глеб, ты меня помнишь? – женщина смотрела на меня с любопытством, но, судя по тому, как она закусывала нижнюю губу, ей с трудом удавалось скрыть волнение. Так смотрят на пациентов психической клиники. Так глядят перед тем, как окончательно подписать бумаги о прекращении искусственного жизнеобеспечения человеку, пролежавшему три года в коме.

Да и вопрос ее был типичный до неприличия. На него нигде, ни в каких мирах, невозможно ответить точно.

Последний раз что-то щелкнуло в голове. Я сам себе напомнил популярную детскую игрушку: бакугана. То я мячик, круглый и пушистый, то меня кидают на карто-летное поле, и я раскрываю свою суть робота-убийцы.

Теперь все прояснилось окончательно. Буря побочных эффектов возвращения фальшивой памяти, похоже, затихла.

Ну да, каким-то путем я попал сюда, в странный мир, где все считают меня Глебом Юрьевичем – лидером местного сопротивления, махровым монархистом, еще, к тому же, и убийцей местных президентов. И передо мной жена, Елена Александровна. Больше некому. Не могут же слуги впустить в дом аристократа фаворитку. Да и не согласится такая светская львица играть вторые роли.

– Да, Лена, помню.

Женщина все еще всматривалась в меня, заламывая руки. В глазах ее блеснули слезы. Но я почему-то ей не поверил. Мне казалось, что она жила, словно играла роль. Возникало стойкое ощущение, что она – персонаж дешевой мелодрамы.

Казалось, Лена испытывала ко мне сентиментальное чувство, что-то вроде ностальгии по утерянной и внезапно нашедшейся любимой игрушке. И искренность ее слез вовсе не свидетельствовала о том, что она меня не предаст, выйдя из дома. Передо мной была госпожа, считающая себя центром мироздания, солнцем вселенной, вокруг которого обязаны вращаться мужчины.

Возможно, она искренне увлечена и мной, и кем-то еще. Все это я прочитал в ее глазах. Да, многое в себе я открывал заново в этом высшем мире.

Возможно, я никогда не знал, на что способен, но, похоже, даже краткая жизнь в шкуре Глеба Юрьевича меняла мою сущность.

– Глеб, ты держись. Мы тебя обязательно вытянем. – Елена Александровна осторожно смахнула слезу, стараясь при этом не размазать тушь с ресниц.

– Прорвемся. – а что я еще мог сказать в такой ситуации?

– Я должна идти в президиум Конклава с прошением. – Лена как бы невзначай покачала сумочкой.

– Понимаю: отец – это святое. – я решил играть новую роль до разоблачения, ведь с Глебом Юрьевичем здесь будут нянчиться, а вот Артема – сразу разберут на атомы.

Они все используют меня, и выбора не остается: нужно использовать их.

И моя жена торопливо прошла мимо, выскальзывая за калитку. Наверное, она и направлялась по своим делам. С другой стороны, она должна была знать о моем освобождении. Все-таки громкое дело, освещаемое в прессе. Откуда такое пренебрежение? Или она затаила обиду за то, что это якобы я подставил ее отца?

Уж больно быстро она покинула любимого мужа. И любимого ли?

Все, хватит, меня не интересует жизнь какого-то там Глеба Юрьевича! Если они смогли вытянуть меня с Земли, значит, у них есть и аппараты, возвращающие назад. Только есть во всем этом одно «но». У них здесь технический кризис, и они собираются уничтожить тюрьмы вместе с заключенными. Вот тогда возвращаться станет некуда. И не к кому. Заключенная Яна исчезнет вместе с бараками городов в ядерной вспышке. Остальные останутся проклинать радиационную зиму.

Тюрьма ли Земля для гражданских душ или нет – все равно, но я не могу позволить уничтожить то, что люблю. Я непременно вырвусь отсюда с полным списком засланцев Федерации Дельта, и уже на Земле мы разберемся со всеми позорными шпионами!

Главное, чтобы меня не раскололи в самом начале.

Камердинер стоял в нескольких шагах от меня и ждал распоряжений. Ни на минуту не оставляли меня одного, видимо боялись, что начну делать глупости.

– Слушай, Карл, а не чем ли у нас подкрепиться?

От неожиданности бровь камердинера резко взлетела вверх.

Что опять не так? Ох, тяжело играть роль того, кого знаешь по обрывочным воспоминаниям и по прочитанным бумагам, любезно подсунутым Олегом Петровичем.

Кажется, на заседании Военного Трибунала я развлекался сочинением стишков. Может, это и есть стиль моего поведения? Я попробовал исправить положение:

– Карл у Клары украл кларнет. Теперь у нас обеда нет?

Узнавание мелькнуло в глазах старика. Вот, значит, какой этот Глеб Юрьевич: паяц, циник, убийца. Отпетый мошенник. Совсем не такой, как я. Или такой же, если смотреть в суть, корень вещей. Ведь я – это исправившийся он.

– Да, Карлуша, проголодался я в Реабилитационных чистилищах так сильно, что даже переночевать негде.

– Вы желаете, чтобы вам накрыли здесь или, все-таки, соизволите пройти в трапезную?

Вот старый лис, я ведь так и не успел вспомнить, где у них столовая. Не доверяют мне, проверяют. Но этот старик вызывал больше доверия, чем удалившаяся жена. Он меня все равно раскусит, и очень быстро. Лучше идти по незнакомому дому рядом с сочувствующим тебе союзником, чем с затаившим злобу врагом.

– В общем, Карл, это… я не Глеб Юрьевич.

– Это я уже уяснил. Поняла и ваша супруга.

– Я – Артем Литвинов. Нормальный парень. С Земли.

– На зоне нормальных граждан нет. – пожал плечами камердинер. – Вы тоже были взбалмошным, гениальным и абсолютно неуправляемым, иначе вас бы никогда не втянули в эту авантюру. Хорошо, что всего этого не видит ваша матушка.

– А что с ней? – я насторожился.

– Она умерла. Три месяца назад.

В груди у меня все оборвалось. Все оказалось сложнее, чем казалось вначале. Наши матери покинули нас примерно в одно время. Возможно, события здесь и на Земле происходят более синхронно, чем представлялось ранее. Разница в потоках времени, вероятно, компенсируется идентичными событиями. И тогда я – абсолютный двойник Глеба Юрьевича.

Меня трудно назвать киллером, но на войне я убивал. Меня нельзя считать реформатором, но я ненавидел бюрократию. Все, что делал мой двойник плохого, мне пришлось заново переживать на Земле в воспитательных целях.

– Знаешь, Карл, моя мать, там, на Земле, тоже недавно умерла. – я сглотнул и отвернулся.

– Ничего. – Вольфганг похлопал меня по плечу. – Я помогу вам. Нам нужно разделить ваши личности, разъединить их сознания, расселить вас по разным физическим телам. Настоящий Глеб Юрьевич предвидел подобный поворот событий. Эксперимент с подсаживанием моей души в тело камердинера необходим был именно для сегодняшней ситуации. Ладно, пойдем.

Значит, я был здесь не просто махровым монархистом, террористом, безумным ученым, но еще и заклятым врагом Инквизиции. Выходит, я сам помог майору разведки ССИЗО вселиться в тело камердинера? Интересно, зачем нам была нужна вся эта конспирация?

– Куда идти-то?

– В тайную лабораторию, разумеется. Там уже ждут. Неужели вы все еще верите, что Елена Александровна именно для вас припрятала противоядие?

– Ну, она вроде как любящая жена.

– Вы, точно, не Глеб Юрьевич. – печально констатировал Карл Вольфганг. – В том-то и дело, что она как бы любящая… У нее есть любовник, но вам, я, так понимаю, нет до этого никакого дела.

– Я ее любил?

– Вы оба любили друг друга. – камердинер покачал головой. – Вы просто не понимаете, что такое промывка мозгов в присутствии Великого Инквизитора. Она и хотела бы вас спасти, но не может. Я подозреваю, что ей глубоко в подсознание внедрили приказ, рассказывать все, что касается вашего дела. И потому она многого из ваших дел просто не знает.

– Карл, а тайная лаборатория не может подождать еще несколько минут? Я, правда, жрать хочу!

– Как скажете. – камердинер стал неприступным и сухим. – И простите мне маленькую фамильярность.

– Ничего. – я пожал плечами. – Мы не голубых кровей, нам это все равно.

Мы прошли по тропинке, вдоль кустов, которые были насажены так густо, что за ними вполне можно было спрятать отряд штурмовиков быстрого реагирования. Я подумал, что заговорщик должен, наоборот, стремиться находиться в точке, из которой хорошо просматривается прилегающая местность, чтобы вовремя ускользнуть, когда нагрянет виртуальная полиция.

Двери в дом были такими же овальными, как и в Реабилитационном Центре, открылись сами при приближении. Я не стал спрашивать, на что они реагируют.

В коридоре находилась прозрачная обтекаемая кабинка. Я сразу догадался, что это лифт. Мы вошли в него. Кнопок управления здесь не было.

– Пункт назначения: гостиная. – сказал Карл и подмигнул.

Ага, значит, у них все под контролем. Вербальные пароли и прочая фантастика из американских фантастических фильмов-катастроф. Поди, наша земная фантастика это вчерашний день великой Дельты?

Я думал, что лифт начнет движение, но я его не почувствовал. Мне даже показалось, что никуда мы не поднялись, а просто открылись двери.

Но вышли мы в большую круглую комнату, уставленную шкафами, подозрительно похожими на книжные. Я отметил вытянувшиеся до самого потолка овальные окна, разделенные пластиковыми рамами на несколько секций, некоторые из которых, по всей видимости, выполняли функцию форточек.

Единственная стена, что была без окон, вдруг провалилась под пол, а вместо нее из потолка, выехала другая, но уже со встроенным столом.

Карл поклонился и поспешно удалился.

Я был чертовски голоден. Думаю, это от анамнесиса. Вечно с этими принудительными воспоминаниями какие-то проблемы!

Я даже не стал садиться, а просто похватал еду со стола. Она была нормальной, вполне человеческой, правда изысканной и, подозреваю, баснословно дорогой. Какие-то салатики, супы, каши. Я отметил, что совсем не было мяса. Наверное, это не случайность. Зато порадовал выбор красного и белого вин. В общем, неплохо они тут устроились, эти граждане Федерации Дельта!

Пережевывая, я бегло осмотрел комнату, желая запомнить мелкие детали, знание которых могло бы в будущем спасти мне жизнь в этом техногенном мире снобов. На одной из полок увидел несколько фотоальбомов. Очень узнаваемых, вовсе не электронных, а обычных, сделанных по старинке. Это было занятно. Я вытер пальцы о салфетку и взял альбом.

Там были снимки нашей свадьбы.

Я испытал странное чувство.

Мы стояли с Еленой Александровной, взявшись за руки, такие молодые и счастливые. И это был вовсе не какой-то там Глеб Юрьевич, а именно я, такой, каким я помню себя на Земле.

А ведь на ее месте должна быть Яна. Ведь мы уже и заявления подали. Да, именно такое платье Яна и хотела на свадьбу. Она не вытерпела и притащила меня в бутик, чтобы я хотя бы одним глазком на него посмотрел. А ведь сама говорила, что невесту в платье до свадьбы видеть нельзя. Правда, наряд висел на манекене, а не Яне, но, по всему выходит, что в народных суевериях есть что-то и рациональное.

Жутко видеть возможную ретроспективу собственной жизни, то, чего еще не было, но что уже запечатлено документально. Конечно, это – история Глеба Юрьевича. И еще это именно его вернули назад раньше срока, а потому у меня такая юная душа в обертке стремительно изменившегося и постаревшего тела. Я рассматривал в альбоме жизнь чужого мне дворянина, но видел именно себя.

Было ощущение, что именно в эти мгновения я приближался к познанию тайны мироздания, но она ускользала от меня.

Я взял другой альбом: там у нас уже появился парень лет пяти. Точная моя копия, и лишь вздернутый подбородок говорил о его дворянской спеси и о непокорности.

Как ему объяснили мое отсутствие? Папа летал на космических истребителях и погиб, отражая удар повстанцев из Червленогории, перешедших границу и жаждавших разрушить города на мирной торговой планете? Или я для него секретный агент, прячущийся от мира в чужом обличии?

Моя вторая, истинная семья, от которой меня оторвали, кинули «на зону без права переписки», помнила ли она обо мне?

Судя по всему, здесь мне не очень-то и рады. А ведь Семик настоятельно рекомендовал развестись. Что же стряслось за время моего отсутствия? Елена влюбилась? Возможно, и любовник – местный чекист, внедрившийся к нам, чтобы шпионить и доносить.

Уж не помогла ли Елена Александровна Олегу Петровичу в аресте собственного отца? А ведь если ее сознание обработали во Всемирной Конгрегации Доктрины Веры, то это вполне могло случиться!

Возможно, она сболтнула лишнего и тем самым навела ищеек на собственного отца.

Но, в принципе, какая теперь разница? Факт остается фактом: предатель, кем бы он ни был, где-то рядом. Им может оказаться и Карл, и дворецкий, и садовник. Да кто угодно. В шкуре Глеба Юрьевича мне было бы легче почувствовать опасность. Но… как бы мой двойник, воспользовавшись ситуацией, не выдавил бы меня из тела навсегда?!

И что это за мир такой, в котором все друг на друга донести готовы?

А мой собственный лучше?

Ведь на Земле до налета на джип, Ирка тоже не предупредила меня, что что-то не поделилась с мафией. А ведь она якобы питала ко мне чувства. Вот если бы мы знали о возможном нападении, сидели бы как на иголках, при малейшем шорохе на дно бы падали, и тогда, возможно, Витька остался жить…

Но факт в том, что никто из людей не думает о других, лишь о себе.

А кто я такой, и кому нужен?

Яна меня просто любит. Ну, по крайней мере, я на это надеюсь.

Ирке, к примеру, нужен был не я, а идиот, способный загородить ее собственным телом. Других интересовал накачанный самец, каким меня все и видели.

Кроме Яны никто не понимал моей сути.

В этом, высшем, мире все обстояло еще хуже.

Олегу Петровичу, насколько я понял, очень не помешало бы раскрытие заговора с моим участием.

Елене Александровне хочется избавиться от меня, ибо я путаю карты ее личной жизни. И в то же время она испытывает сентиментальное желание возобновить наши отношения, прекрасно понимая, что разбитую чашку не склеить.

Получается, что все, кроме Яны, решают за мой счет свои собственные проблемы.

Нет, это не миры мерзкие, это мы, люди, наполняем их собственными страхами и подлостью.

И вдруг отчетливо вспомнилось, как мертвый Витька сидел с глупой улыбкой и смотрел в пустоту, возможно, именно в этот высший мир, а из его виска ползла темная, венозная кровь. Сейчас я знал точно, что это была не просто пуля, а грозное предупреждение от местных спецслужб: никуда не суйся, иначе увернуться не успеешь.

Но не соваться я уже не мог. Жребий брошен, Рубикон перейден. У меня не осталось обходных путей, ведь если не помешать им здесь и сейчас, то Земля содрогнется и застынет в ядерных судорогах. А там осталась Яна – лучший человек во всех вселенных. И я не могу ее предать.

В дверь постучали.

Я испуганно метнулся по комнате, точно застуканный за чем-то неприличным, суетливо положил альбом на место и сказал:

– Заходи, гостем будешь.

Карл появился в дверях:

– Нам пора.

– Типа, хватит обжираться? Киллерам лишний килограмм вечно боком выходит? – уточнил я. – А, вообще, заговорщикам, за вредность молоко положено давать. Ну ладно: надо, так надо. Давай, меняй антураж.

– Что? – брови камердинера снова взлетели вверх.

– Ну, это, поднимай стены.

– Глеб Юрьевич, можно я буду вас именно так всегда называть?

– Да без вопросов!

– Тайная лаборатория на то и тайная, что всегда находится в недоступном месте, но при этом абсолютна статична.

– В смысле, никуда не движется. – я мотнул головой. – Понял, не дурак. Был бы дурак, не понял бы.

– В общих чертах вы с Глебом Юрьевичем похожи. – проворчал камердинер. – Одинаково слишком часто говорите, и очень много лишнего.

– Ну, так я, вроде, как исправившийся Глеб.

– Я бы не был столь категоричным. – фыркнул Карл. – Особенно на счет «исправившегося».

И мы пошли по извилистым коридорам особняка.

Это было мрачное сооружение. Здание, судя по всему, оказалось довольно большим. Внутренняя отделка напоминала стены средневекового замка. Я даже исподтишка коснулся рукой кладки, но кирпичи были теплыми, точно нагретыми солнцем. Это странно внутри комнат. Наверное, какие-то голографические обои с подогревом.

Да и планировка непредсказуема. Отсутствовали нормальные углы, повороты все плавные, так, что казалось, будто мы идем по кругу или по сужающейся спирали к ее центру. Кроме того, антураж средневековья усиливало и то, что в стенах повсюду были ниши, в которых прятались огромные статуи грифонов.

Когда я натолкнулся на первую такую статую, чуть не вскрикнул от ужаса. Зверь был как настоящий: он улегся, точно кошка, сложив голову на лапы, приоткрыв в полусне один глаз. Мне даже показалось, что этот зверь устроился на сундуке с сокровищами.

Теперь я шел и оглядывался, испытывая иррациональный, но настоящий страх. Ну, вот зачем нужны в доме такие безделушки?

Радовало лишь то, что если я могу позволить себе такие игрушки, то тесно мне здесь, точно, не будет.

Через десяток шагов, так же внезапно появилась новая ниша. В ней грифон уже щерился на меня, собираясь ударить передней, орлиной, весьма увесистой лапой.

– Карл, а я здесь крутой любитель готики и мифических существ?

Камердинер повернулся ко мне и прикоснулся пальцем к губам. Что он услышал или увидел, этот старик?

Я замер на месте.

– Тот, кто был твоим повелителем, кто несет в себе его спящую память, просит пройти. – сказал Карл, обращаясь к камню, к которому я оказался спиной.

Да они здесь все чокнутые! Это надо же догадаться: у статуй разрешения спрашивать!

И вот тут произошло то, чего совсем не ожидал. Я обернулся и едва сдержал крик ужаса. Каменный грифон выдохнул струю белого пара и опустил лапу.

Это оказалась вовсе не статуя. Это настоящий зверь! Без намордника. Он мог в любой момент выскочить из своего укрытия и разорвать меня. И он в доме был не один. Сколько их еще притаилось в нишах бесконечных коридоров?

Я сглотнул, и сделал шаг назад:

– Все хорошо. Не нужно нервничать. – говорил я сам себе, но губы мои тряслись.

Я всегда считал мифических тварей выдумкой экстравагантных типов, которым захотелось славы великих сочинителей. И вот теперь мне пришлось пересмотреть систему жизненных воззрений.

Грифон с шумом улегся, но глаз с меня не спускал.

– Пойдемте, Глеб Юрьевич. – Карл умоляюще посмотрел на меня. – Они сторожат ваши личные архивы, драгоценные камни и даже депозитные счета. Без вас истинного никому не удастся наложить на все эти сокровища свою грязную лапу! Тот пароль, по которому я пронес все ценности в лабораторию, был одноразовым.

– Мне ничего здесь и не нужно. Деньги и камни я могу найти и в более безопасном месте. – пробубнил я. – Уж как-нибудь сам себе на жизнь в любых мирах заработаю.

– Ну да. – фыркнул Карл. – Ни одно состояние в мире не было заработано. Деньги идут к тем, кто их любит. А трудоголики боготворят работу, а не наличность, вот деньги и бегут от них.

Я был не согласен со своим камердинером. Если он такой умный, то почему сам не воспользовался тайным знанием? Не верю я в бескорыстность! Но спорить не хотелось.

Мы шли дальше по коридору. И с каждым шагом становилось тоскливее.

Как я и предполагал, впереди были новые ниши.

Всего грифонов оказалось пятеро. Ни один из них не сделал шага навстречу. Возможно, они были сытыми и предавались послеобеденному отдыху. Но, в любом случае, было жутко.

Вот в армии все предельно ясно: там – враги, здесь – друзья. На «гражданке» тоже спокойно. А тут: заговоры, интриги, невиданные твари – всего этого слишком много в последнее время!

Минуя последнего грифона, Карл поклонился словно бы всем каменным стражам разом, и сказал:

– Мир вам и процветание!

Почему мне в земной жизни никогда и никто ничего подобного не желал?

Отец вечно орал, что у меня руки не из того места выросли. Но это не правда. Я и паял, и чеканил, и по дереву вырезал, и велосипед собрать-разобрать мог с закрытыми глазами. Просто отец ставил передо мной невыполнимые задачи, словно я был ему ровня, напарник, а не школьник. Поэтому мне впоследствии и пришлось качаться, чтобы доказать себе и отцу, что я могу оправдать его надежды.

А потом как-то все завертелось. Секция борьбы, бег по утрам. Позднее – штанга. И так, по нарастающей, все эти годы я методично и целеустремленно готовил себя к жизни, полной боли и лишений.

А вот сосед Лешка – ходил в музыкальную школу, пиликал на скрипочке, испортил зрение тем, что читал книги под одеялом при свете фонарика. Теперь он катается с концертами по всей стране, а я охраняю стервозных леди-бизнес да продуктовые магазины. Не пригодилась мне физическая сила. По крайней мере, счастья не принесла.

Да, я всегда мог свободно ходить, где заблагорассудится, а Лешке часто приходилось отсиживаться дома, чтобы ему опять не разбили очки. Впрочем, так обстояли дела ровно до того момента, как он все мне рассказал, и мы с парнями «встряли» за друга. Хорошая была драка! Именно тогда наша «Шанхайская» группировка, тогда еще просто банда подростков, заявила о себе в полный голос.

Позднее наши с теми пацанами пути разошлись. Я оказался слишком разборчивым. Деньги – это замечательно, но убивать ради них – увольте. Именно так я и «загремел» в армию. Разругался со своими, разбил нос Паше – пахану «Шанхая», и послал всех к чертовой бабушке.

Пашка тогда брызгал кровью и слюной, орал, что поспособствует, чтобы меня, идиота, послали в такую горячую точку, которая сама по себе является адской сковородкой. Его папаша в военкомате тогда сидел. И угрозы эти были вполне обоснованными.

Так ведь я трудностей не боялся. И я прошел через войну с высоко поднятой головой…

Я зевнул в кулак, разгоняя несвоевременные воспоминания.

Мы с камердинером стояли у дверей.

«Сейчас оттуда дракон выскочит». – подумал я ядовито.

Но, на этот раз, обошлось. Круглая дверь открылась, и мы вошли в комнату, спускаясь вниз по ступеням винтовой лестницы.

В центре комнаты сидел белобородый старичок и листал толстую книгу.

– Знакомьтесь. – сказал Карл. – Это – Николай Мудрецов.

Старик отложил книгу и поднялся навстречу. Он был высок, с зачесанными назад седыми волосами, открывавшими высокий лоб. Такая же ухоженная серебристая бородка добавляла его облику благородства. У него были неестественно белые, холеные руки, которые никогда не держали ни автомат, ни лопату, ни ведро с раствором цемента. Этот человек прожил в неге и роскоши. Его голубые глаза были холодны, как лед. Более того, мне показалось, что эти зрачки и вовсе принадлежат мертвецу: они были пустыми, ничего не выражающими. В них не было того, что называют искрой жизни. И от этого стало не по себе.

– А это… – Карл замялся, не зная, как меня представить.

– Это Артем, вытащенный из Метро. – усмехнулся старик. По его телу словно пробежал электрический разряд. В глазах затеплился интерес. – Очень смышленый малый.

– Ага. – сказал я, подозревая, что передо мной не живой человек, а иная форма жизни, замирающая в долгом ожидании, точно ящерица на камне, и так же быстро приходящая в чувство от одного лишь голоса. – Я даже знаю, что вы в свое время сбежали на Землю.

– О, да парень делает успехи. – и Мудрецов засмеялся. – Это вы прочитали из бумаг Олега Петровича, верно?

– Типа того. – согласился я.

Все-таки, было что-то в Мудрецове неприятное. Нет, не фальшивое, а надменное. Наверное, такими и были истинные аристократы, презирающие нас, жалких плебеев, которых они вечно посылали на войны одним лишь манием руки.

– Тяжело ему, Олегу, бедному. – Мудрецов жестом пригласил нас присесть. – Хочет он до меня добраться, а не может. Зависть ему глаза застилает. А еще он хочет стать таким, как мы, но сам же собственной мечты и страшится. Впрочем, бог ему судья. А вы, присоединяйтесь, друзья, давайте выпьем за нашу долгожданную встречу.

На столе стоял внушительный пузатый графин и три бокала.

Я всегда думал, что прислуга с барами не пьет. Впрочем, Карл не совсем дворецкий, а один из наших резидентов, спрятанный от мира в теле старика.

Я посмотрел на Мудрецова. Забавно, но интуиция подсказывала, что это он, истинный аристократ, борется с брезгливостью, вынужденный пить вместе со мной, явным выскочкой в его мире. Я читал это в голубых ледышках глаз. Для Мудрецова я – нищий, внезапно оказавшийся наследным принцем. Наверное, ему это обидно, но он умен.

Мудрецов рожден лидером, не чета всяким там Олегам Петровичам. Но даже он хотел использовать возможности, которые открывались в связи с моим появлением на политической арене. Я для всех в этом мире был ключиком от сейфа, где их счастье лежит.

Глеб продолжает

Мои новые друзья подняли бокалы и пригубили, сделали по глотку, всем своим видом показывая, что вино не отравлено. А, какая, собственно, разница? Убрать меня в этом мире не так уж и трудно. А противоядие у них может лежать в кармане. Но, кто не рискует, тот не пьет шампанского!

Я опрокинул в себя содержимое бокала.

А ничего, вино он у них стоящее, на глинтвейн смахивающее. Вкусное и теплое.

– Как вы себя чувствуете? – Николай Мудрецов с интересом наблюдал за мной. Наверняка в вине что-то подмешано, и теперь Первый Оракул ожидал моей реакции.

– Ну, у себя, в России, мы такую дрянь не пьем. Водка и привычнее, и экономичнее.

Карл осуждающе покачал головой.

Щелк! И в моей голове снова что-то перемкнуло. Но боли на этот раз не было.

Несколько мгновений я смотрел на Мудрецова, а потом понял, что они подмешали анамнестирон – сыворотку, над которой ученые бились в последние годы. Я и не знал, что ее уже создали!

Раньше, до моего заключения, предполагалось выдергивать особо опасных заключенных с Земли, поить их этой сывороткой, вытягивать из них всю информацию, а потом, через пару часов, когда срок зелья кончался, без всякой анестезии, без принудительного курса забвения – отсылать обратно. Похоже, этот проект успешно внедрен. Вон сколько на Земле возникло баек о похищении и возвращении землян инопланетянами!

– И что вы от меня хотите, майор? – я обратился к Карлу.

Да, я не ошибался. Знал точно, что под прикрытием моего камердинера все еще скрывался майор Союза Свободной от Интеграции Зоны Омега. По иронии судьбы его тоже звали Карлом. В этом ему крупно повезло.

ССИЗО делало ставку на наш мятеж, оно спонсировало группу «Возмездие», оно выделяло деньги, предоставляло услуги своих ведущих ученых. Оно напрямую было заинтересовано в свержении нашего режима. Ведь Омегу создали беженцы и эмигранты, те, кто не принял нашей второй революции. Изнутри они не могли сломать нашу военную машину, а вот так, как черви яблоко – они постоянно грызли Конституционную Федерацию.

Пока наши планы и цели были едины. В будущем мы могли разойтись, но все-таки жители ССИЗО – не просто люди, а именно бывшие граждане Империи. Они – наши, хоть и живут по ту сторону границы. Это не какие-то там космические оборотни или бледные кровососы. Они даже не Червленогорцы. Они – часть нашей истории, остальные – враги.

И этот наш альянс против президентского правления, против Всемирной Конгрегации Доктрины Веры – совсем не сделка с совестью, отнюдь! Только вместе мы и могли свалить правящую двуглавую гидру.

– Добро пожаловать, в свою реальность Глеб Юрьевич.

– Ближе к делу, Николай. Или вы хотите сказать, что смогли вывести сыворотку, которая может удерживать мое сознание в теле более двух часов?

– Увы, Глеб Юрьевич, только пятнадцать минут мы сможем наслаждаться вашим драгоценным обществом. Повторное принятие снадобья в течение ближайших трех суток вызывает ломку и дикую головную боль. Кстати, более тяжелую, чем та, что досталась вам в наследство от наших общих «доброжелателей».

– Ах, значит, наша встреча не случайна! – я закатил глаза. – Вот он фатализм в действии!

– Глеб Юрьевич, мы ценим ваш черный юмор, но времени, действительно, мало.

– Дайте-ка, я угадаю: у повстанцев кончились денежки. И теперь пришло время толстосумам вновь поделиться своими запасами с истинной аристократией. Но кредиторам нужны гарантии. Меня вы, собственно, и собираетесь предъявить. Так?

– В общих чертах, да. – в голубых зрачках Мудрецова появилась гордыня. – Но мы все им отдадим. Позднее.

– Ага. – засмеялся я. – Вернете с процентами, только вот кому? Головному банку ССИЗО? А разве они в курсе наших маленьких махинаций? Да и не вы ли на предыдущую «гуманитарную помощь» помогли Третьему Оракулу извратить мой анамнесис, чтобы деньги со счетов снять, а потом меня, бедного паренька с Земли, – на атомы распылить? И всем хорошо стало бы. Ау, а был ли мальчик? Но злая судьба, имя которой Жадность, вас подвела, а меня спасла. За живого пса платят больше, чем за мертвого пса. Деньги решают все!

– Глеб Юрьевич. – Николай покраснел от обиды. – Я многое от вас терплю, но только потому, что вы – гений. Однако не стоит этим злоупотреблять.

– Пятнадцать минут – этого ведь достаточно, чтобы успокоить грифонов, вскрыть замки, проникнуть в секретную лабораторию. Верно? А что потом, друзья? Как вы двери за собой закрывать собираетесь? Или у вас договоренность с Первым и Вторым отделами УФБ, и от вас ждут лишь звоночка?

– Глеб Юрьевич, не забывайтесь! – грохнул кулаком Мудрецов. – Там не только деньги, но и часть вашей же памяти. Там – вы настоящий с подлинными воспоминаниями, а не с теми, которые реанимировали инквизиторы. И пусть ключ к этой памяти под надзором вашего тестя, но нам необходимо проникнуть в тайник! Там еще ведь и оружие всего нашего движения! Вы были нашим знаменем, и если заключение так сильно изменило вас, то мы, тем более, не можем оставить свои вещи и дальше охранять вашим монстрам.

– Попрошу! – теперь уже взвился я сам. – Грифоны – это родовая память клана! И я не позволю каким-то там безродным Оракулам бросать тень на моих предков!

– Ну, хватит уже, в самом деле! – в дверях показался еще один человек. – Глеб Юрьевич, не будьте мелочны, откройте тайную лабораторию.

– Шварц? – выдохнули все на едином дыхании.

В дверях стоял упитанный веселый человек в одежде без всяких знаков отличия. Его сальные волосы висели неопрятными сосульками, но в болотистых глазах плясало неподдельное веселье мальчишки, подловившего на незнании предмета самих учителей. Погладив себя по круглому животу, незнакомец хихикнул:

– А кого вы ждали: УФБешников, отряд быстрого реагирования? Или Великого Инквизитора в сиянии его славы?

Не знаю, как мои мнимые друзья, но я точно не ожидал увидеть здесь заклятого врага.

Мудрецова, конечно, мимо грифонов провел Вольфганг, но как сюда проник толстяк?

– Удивлены? – Антонио Шварц сбежал вниз по лестнице легко, точно и не страдал одышкой. – И, заметьте: я не привел с собой ни полицию, ни спецотряды Реабилитационного Центра. Правда, несколько легкомысленно?

Если минуту назад я пытался изобличить планы бывших союзников, то теперь растерялся. Я чувствовал подвох. Вот только: в чем он?

– Эх вы, заговорщики! – захохотал Шварц. – Да я просто загрузил общедоступные данные по каждому из вас, запустил программу психоделического нейропрограммирования, и вот результат: вы все здесь, как этого и следовало ожидать.

Мудрецов неожиданно резво выхватил из внутреннего кармана мини-бластер той последней модели, которую я еще помнил. У нее были функции автоматического наведения на цель и скорострельность ампулами, поражающими центральную нервную систему. Кажется, в мое время это оружие разработали, но не запускали в серийное производство. Его модель вызвала тогда жаркие споры.

– Не стоит. – Антонио Шварц поднял руки вверх, всем своим видом показывая, что он безоружен. – Вы же понимаете, что за домом следят. Пальба привлечет внимание, начнется штурм, и все грандиозные планы – коту под хвост!

– А говорил, что пришел один. – укоризненно покачал головой Карл.

– Шпиков я, точно, не приводил. Сами слетелись, стервятники. Я едва продрался через их кольцо, чтобы предупредить, между прочим. Ждут, голубчики, когда же это Глеб Юрьевич из дома выйдет и начнет глупости творить, чтобы его в каталажку вернуть. Не знают, бедолаги, что месяц назад вы вынесли из лаборатории анамнестирон. Но ведь могут и догадаться, особенно сейчас, когда Семик под следствием.

– Постойте, Антонио. – я подошел к самому неодиозному кардиналу современности. – Вам-то это все зачем? И почему вы не поделились такой важной информацией со своим ведомством, к примеру?

– Скажем так: я разделяю политику правящей коалиции президента и Всемирной Конгрегации. Но считаю, что заключенные: как на Земле, так и в других федеральных тюрьмах имеют право на истинное, а не мнимое возвращение. И я считаю преступлением подготовку в тюрьмах волнений, которые, как это и запланировано, непременно кончатся ядерной войной.

– Хотите сказать, что вы на нашей стороне? – удивился камердинер, майор разведки ССИЗО.

– Я на своей собственной стороне. – уточнил кардинал. – Но время-то идет. И, Глеб Юрьевич, вы должны отдавать себе отчет в том, что если вы не пройдете в тайную лабораторию сейчас, то принять следующую дозу сыворотки вам могут и не позволить.

– Зато никто не взломает тайник! – насупился я.

– Да бросьте, Глеб Юрьевич. К чему это пафосное самопожертвование? Допустим, вас сошлют снова, уже навсегда. Но мы-то все останемся и подождем. Старикан долго не проскрипит. А после того, как ваш законный сын вступит в права наследования, власть над родовыми грифонами передастся ему автоматически. И что тогда? Не подумали? Купить аристократа трудно, согласен, но можно без труда обвести юнца вокруг пальца.

А ведь он тысячу раз прав наш жизнелюбивый толстяк!

– Антонио, здесь я знаю всех, кроме вас. Вы-то что хотите получить в моей сокровищнице?

– О, я кардинал до мозга костей. У меня академический интерес. Можно ли не разъединять земную сущность заключенного и амнистированную – гражданина, не выдавливать одну душу, отдавая предпочтение другой, а позволить жить обеим?

Все повернулись к Шварцу с немым вопросом.

– О, нет, я не сумасшедший. Мы уже экспериментировали с заключенными. Процент успешного исхода операции: как по сращиванию, так и расселению душ по разным физическим телам, приблизился к семидесяти процентам.

– А остальные тридцать: того? – усмехнулся я. – Канули в лету?

– Нет, они не умерли. Кому поставили диагноз вялотекущей шизофрении, кому приписали эпилепсию. Кто-то отделался синдромом раздвоения личности. В общем, не повезло им.

– Не верь ему, змеенышу инквизиторскому. – проворчал Карл. – Из-за таких, как он, и созданы тюрьмы.

– Постойте, я правильно вас понял: вы не сотрете память, а уберете конфликт между двумя разными личностями, которые сейчас по очереди пробуждаются во мне? – это становилось все более любопытным. – Интересно, конечно. Но зачем мне земная память?

– А вот это вопрос очень актуальный. – и Шварц поднял вверх указательный палец. – Вы сможете разоблачить правительственный заговор, имея в собственной голове неоспоримые доказательства, но зачем при этом лишаться своей прекрасной юридической платформы? Вы сможете доказать преступность самой идеи существования федеральных тюрем, а не только беспомощность спецслужб в деле анамнесиса. Вы ведь еще не в курсе, но наши ученые успешно собрали и протестировали не просто сканер потока электрических частиц и тока головного мозга, но они создали настоящий аппарат, записывающий образы людей и событий в едином видео потоке, таком, каким он появляется перед глазами в момент воспоминаний. И подделать эту запись невозможно. Она является неоспоримым свидетельством того, что вы можете себе это представить. А человек не в силах придумать то, чего нигде никогда не происходило. Улавливаете? Эксперты быстро разберутся, где образы компилятивные, собранные из разных временных пластов, как во снах, а где однородные, имеющие реальные прототипы. Мозг сам подает эти сигналы, и они прописываются в самой дорожке файла, а не в его свойствах.

– Офигеть! – присвистнул я.

– А время-то идет. – напомнил Мудрецов. Он, по-прежнему, держал палец на спусковом крючке.

Не верил в добрых кардиналов и майор разведки ССИЗО Карл Гаутляйтер. Глазами старого Вольфганга разведчик так и буравил Шварца.

И только Антонио был весел и спокоен.

Я колебался:

– И что же ты хочешь взамен за сведение моих ипостасей в одну личность?

– Я при любом строе хочу оставаться свободным в своих высказываниях и исследованиях. Больше мне ничего не нужно.

Антонио врал. Самозабвенно. Возможно, он даже верил самому себе.

Что ж, сыграем в ваши игры. В любом случае, я ничего не теряю.

– Время, Глеб Юрьевич! – занервничал уже и Первый Оракул. – Оно на исходе.

И с этими жалкими, жадными болванами я мечтал переделать мир? Возможно, в тюрьме я поумнел. Даже слишком.

Макулатурный лист № 3

Остановившись у третьего мифического стража, то есть посередине коридора, ведущего из комнаты, где мы так мило беседовали, подняв руку в приветственном знаке, я раскрыл рот, и из меня вдруг полилось птичье пение. Это были щелкающие, булькающие звуки.

Я никогда не учил язык грифонов, тайна этого знания передается нам при рождении. И чтобы ее не вырвали из нас под пытками, она сокрыта даже от нас самих. В обычной жизни я даже не могу понять, как издаю эти клёкающие звуки. Язык как-то сам хитро изворачивается, танцует возле нёба, сворачивается в трубочку.

Зверь лениво поднялся, перенес центр тяжести на передние лапы, грациозно потянулся, точно гигантская кошка, зевнул, показывая острый язычок.

Я склонил голову.

Грифон наклонил ко мне свой мощный клюв. Он должен убедиться, что я – это Глеб Юрьевич. Мой страж считывал информацию не из цепочки ДНК, а из структуризации моих мыслей. Эти звери улавливали некий ритмический энергетический рисунок судьбы, который наиболее четко проступал именно в мозговой активности. Думать можно о чем угодно, но эмпирический отпечаток личности несмываем. Это как рисунок на ладони, что руками ни делай, а его не смыть, разве что кислотой выжечь.

Секунда – и грифон, шумно вздохнув, сошел со своего постамента, освобождая дорогу.

Мы прошли за спину зверя. В нише с грохотом открылась потайная дверь. И тут я услышал рассерженный клекот грифона. Я знал, что меня предадут, только не мог понять, кто из сопровождающей троицы окажется Иудушкой.

Не успев понять, что к чему, по привычке, метнулся в сторону и почувствовал, как по рукаву у меня что-то чиркнуло. Выстрела, как такового, не было. Все произошло беззвучно, точно в кошмарном сне. И все-таки меня задело по касательной.

Я догадывался, что находится в этих ампулах, которые разбиваются при контакте с телом. Даже задев одежду, пули выбрасывали свое содержимое. В гильзах есть датчики, срабатывающие на живое тепло, на пот, на дыхание.

Оружие было лишь в руках Мудрецова, он держал на мушке кардинала. Возможно, он промазал. Но не исключено, что ему мешает не кардинал, а я. И тогда глупым становится вопрос, зачем Николаю меня убивать. Это я считаю, что мы в одной связке, а ему просто нужен проход в секретную лабораторию.

Что бы ни оказалось в капсуле, оно уже должно действовать. Но пока я ничего не чувствовал.

Грифон снова взревел. Правильно: напали на его хозяина.

Я поднял голову и увидел, как гигантский клюв схватил Оракула за ногу, как Мудрецов, пытается освободиться и кричит. У него в руках все еще был бластер. Но я не был уверен, что стрелял именно он. Почему-то палец его был не на гашетке. Более того: Первый Оракул держал оружие примерно как палку: неуклюже и растерянно.

Что произошло?

Лицо Николая было изумленным, точно ему кинули этот бластер только что, и он, не осознав, что произошло, автоматически схватил оружие. Так, по крайней мере, казалось. А ведь этого быть не могло.

Что же случилось за эти доли секунды?

А вдруг все они – голограммы? В принципе, это возможно, особенно, если учесть, что за домом ведется слежка. И они меня провели, чтобы закрыть в лаборатории, дабы я там и помер от голода. Но тут произошел скачок напряжения, при перезагрузке изображения людей изменились, потому что в папке временных файлов часть информации была потеряна. Вот и произошел самопроизвольный выстрел. Ага, и в этой версии событий Мудрецов таскал оружие вместо дубинки.

И когда я стал таким фантазером?

Хрясь – и грифон вышвырнул старика вместе с бластером прямо в витражное окно.

– Бежим! – закричал Шварц, хватая меня за руку и увлекая в открытый дверной проем. – Скорее!

Грифон с клекотом схватил уже камердинера.

Надо остановить зверя!

Я попытался запеть на языке крылатых тварей, но язык словно распух. Ноги стали ватными. Отрава, видать, просочилась сквозь одежду и подействовала.

Кардинал, не смотря на свою упитанность, довольно резво кинулся внутрь тайной комнаты, при этом он даже не волок меня, а тащил.

Я видел, как грифон бьет телом Вольфганга об стены, точно это и не человек вовсе, а пыльная ковровая дорожка. Но сделать я ничего не мог. Перед глазами плыла мутная паволока. Я все понимал, но был парализован. Даже мысли мои остановились. На время я превратился в стороннего наблюдателя, в созерцателя, наблюдающего за происходящим из тайного, защищенного ото всех напастей, бункера.

Из одежды Карла тоже выпал бластер, и с грохотом шмякнулся об пол. Террористы, тем более майоры ССИЗО никогда не ходят без оружия.

Может ли из голограммы выпасть другая голограмма? Не слишком ли я все усложняю?

И кто первый стрелял? Изумленное лицо Николая, руки, неверно сжимающие бластер – во всем этом был какой-то ребус. Меня словно пригласили поучаствовать в интеллектуальной игре.

Убить проще за закрытыми дверями. Возможно, стрелял кто-то невидимый всем. И цели его ясны: разозлить грифона, разделить нас дверью, потому что время сыворотки уже на исходе, и получается, что я сам загнал себя в капкан. А, может быть, шум был нужен именно для начала штурма силовиками?

– И чем вас там только кормят в Реабилитационных клоповниках? – успевал ворчать Щварц, пыхтя при этом, как маленький упитанный паровозик.

Снова раздался звон стекла и крик вылетающего во двор камердинера, он совпал с закрытием за нами тайной двери.

Антонио сел на ступеньку, прислонил меня к стене и вытер со лба пот:

– Что, Глеб Юрьевич, странно осознавать, что друзья вас предали, а враг спас?

Я пошевелил пальцами рук и ног – онемение отпускало:

– Странно другое, господин кардинал. Вы ловко помогли УФБ арестовать заговорщиков. Это я уже понял, но зачем же сами заползли со мной в эту ловушку, а не сдали меня своей чертовой Конгрегации? И как мы выйдем отсюда? У вас есть сыворотка?

– Конечно, нет! – и толстяк жизнерадостно улыбнулся. – Но главное правило истинного гражданина Федерации Дельта: уныние – ворота смерти. Веселитесь!

– Ну, давайте, спляшем и споем. – проворчал я. – Меня больше волнует, что сейчас творится по ту сторону двери?

– Думаю, силовики в модных черных чулках на лице мечутся по дому со своими бластерами. Вас ищут. Но грифоны им не по зубам. Тут даже Великий Инквизитор со всей его административно-магической машиной, ломающей людей, словно соломинки, абсолютно бессилен.

– Умно. Нас никто не достанет. Они нас не догонят, потому что «не догоняют». Классно! А выпустят нас только тогда, когда мой сын достигнет совершеннолетия. Я так понимаю, первыми сюда торжественно войдут палеонтологи, дабы смахнуть пыль с наших желтых скелетов.

– Не совсем, мой юный друг. Ты ведь скоро станешь наполовину Глебом Юрьевичем, и перед тобою откроются все двери. А этого с той стороны не знают. Они представить себе не могут, что ты улизнул от них именно вместе со мной.

– Я тоже в это с трудом верю. – буркнул я, вставая, сдергивая с себя куртку и закатывая рукав: раны не было. Значит, на меня действовали только пары газа. Что ж, это приятная новость.

«В скором будущем половина Глеба откроет половину дверей, и наружу вылезут, к примеру, одни разумные нижние конечности» – посетили меня скорбные соображения.

– Не все так плохо, уверяю вас. – Шварц словно прочитал мои мысли.

– Мозг, подсоединенный к электролиту и вечному моторчику, меня не впечатляет. – проворчал я.

– На Земле это называется головой профессора Доуля. – улыбнулся толстяк. – Наши эмиссары специально подкидывали эту идею фантастам. У нас в то время велись опыты по расщеплению и восстановлению душ. Земная фантастика, кстати, была в суде аргументом законности наших исследований. Вот, мол, до чего «зеки» додумались, а вы мешаете улучшить саму суть исправительной системы.

И тут меня снова накрыла головная боль. Она настигла внезапно, в самый неожиданный момент. Я схватился за голову и упал. Боль скрутила жгутами. Я прикусил губу, почувствовал соленый привкус крови. Сжался в комок, точно младенец в утробе матери, надеясь хоть так удержать тело от судорог. Мне казалось, что, вжимаясь в самого себя, возвожу стену между миром и собой.

– Вот сволочи! – яростно крикнул Антонио Шварц. – Они же тебя вовсе не анамнестироном поили. Подожди, сейчас станет легче.

Мир уплывал в багрово-красной паволоке тумана, боль растворяла в себе, она разъедала душу, словно серная кислота. Мне даже казалось, что я слышу шипение распадающегося на части тела.

А потом мне что-то вкололи в плечо. Стало легче. Сознание прояснилось.

Я помотал головой, разгоняя остатки опиумного сна, в котором был благородным заговорщиком, спасающим мир. Правда, там я оказался не совсем безупречным борцом за справедливость. Утешало одно: мой двойник был похож на меня, на Артема, правда, человеческого в нем было мало, зато пламенно-революционного – хоть отбавляй.

– Слушай, э-э-э, кардинал.

– Антонио Шварц. – и толстяк отвесил шутовской поклон. – Говорят, что я – самая экстравагантная и весьма могущественная персона не только в Межгалактической Конституционной Федерации, но и далеко за ее пределами.

– Понятно. Шварц. То есть: черный? А что тогда не два в одном?

– Так ведь я не шампунь. – толстяк улыбался так же приветливо, как и минуту назад.

Сдается, не было ни какого сна, и я шастал здесь загипнотизированный, точно лунатик.

Кардинал смотрел на меня тревожно. Он был поглощен моим самочувствием и не обращал внимания на беспорядок в комнате, в которой мы оказались запертыми. Антонио чего-то ожидал.

– Я имел в виду, что на Земле представители власти иногда имеют имена типа Масла Масляного или Сиятельного Сиятельства. Например: Шварцнегер, то есть черный негр. – я решил разжевать шутку до конца.

Кардинал хрюкнул:

– Нет, я просто Шварц. Высший круг аристократии. Знамя наше ведь видел?

– И что?

– Черная полоса – это мы, правящий класс; белая – это граждане всех сословий. Красный цвет пегаса, встающего на дыбы – символ огненной магии, связующей черное и белое, преобразующее их в новую, обособленную реальность. Такие вот у нас преданья старины глубокой. Так что мне ни к чему быть: ни Цвай, ни Драй-Шварцем.

Теперь, окончательно убедившись, что я больше не Глеб, Антонио прнялся озираться. Судя по всему, искомая вещь была маленькой, размером со спичечный коробок, иначе его взгляд скользил бы по комнате быстрее, не задерживался бы на завалах хлама.

Надо сказать, тайная комната напоминала келью сумасшедшего средневекового алхимика. Вперемежку с колбами, сухими травами, кристаллами здесь валялись странные механические приспособления. На стенах висели плоские мониторы, по углам светились камеры наблюдения. Это была лаборатория человека, пытающегося соединить древние духовные учения и последние достижения нано-технологий.

– Понимаю: ты меня спас, а бывшие друзья – предали, иначе грифон не напал бы на них, но я не Глеб Юрьевич. – я встал. – Да, на меня что-то накатывает, я теряю волю, мной вертят, как марионеткой. Но этот ваш революционер, он совсем не во мне, а снаружи. Приходит и уходит, как гость. Так мне кажется.

– Все верно: вы выдавливаете друг друга, выставляете, так сказать, за дверь тела, но только тот, кто останется надолго снаружи, в итоге, исчезнет совсем.

– Погоди! – мне стало не по себе. – Я правильно понимаю: меня, то есть мою душу, отправляли на Землю на перевоспитание. И как же я могу вымещать сам себя?

– А вот это и есть главный вопрос нашей Ортодоксии. Ты должен верить Всемирной Конгрегации Доктрины Веры, а не обсуждать вопросы перевоспитания. После революции наши новые правители оказались не просто убийцами и ворами, они были еще и дилетантами во всех сферах жизни. И последние годы технология отправления и возвращения душ не просто дала трещину, а была окончательно утеряна. Главная тайна Всемирной Конгрегации в том и заключается, что наши власти больше не могут отправлять в тюрьмы души целиком.

– Как это?

– На Земле много расхожих версий о том, что некоторые души не могут найти успокоения и становятся привидениями, что душа состоит из разных оболочек, которые отмирают и отваливаются на девятый и сороковой день после смерти. И в небо уходит незамутненная жизненными воспоминаниями божественная частица.

– И?

– Нет никакого воспитания. Конгрегация не просто извлекает из тела душу, но она ее, перед отправкой, еще и расщепляет. Половину высылают на исправление, другую – замораживают. Раньше было не так. Никакого расщепления не проводили, вернувшиеся помнили все о прошлой жизни. Сейчас же сумасшествие поражает почти всех вернувшихся. Выяснилось, что при расщеплении и воссоединении душ «зеки» возвращаются устойчивыми биомагнитными образованиями и входят в конфликт с теми, кто оставался в анабиозе. Более того, последние два десятилетия души землян методично изгоняли свои гражданские половинки из тел. И наши правители считают, что именно это – наиболее эффективное наказание за вольнодумство и преступность.

– То есть кара – это не жизнь на Земле, а существование здесь, в шкуре гражданина, но с мозгами землянина? Я правильно понял?

– Абсолютно верно. – Шварц развел руками. – «Зеки» хорошо работают и любят собираться в отведенных для них кварталах. Именно вернувшиеся и составили низшую расу, обслуживающий персонал.

– Ладно, Шварц, но вам-то лично, зачем плести интриги против своих? Вы же элита.

– Послушай, Глеб Юрьевич… Прости, Артем. Но ты тоже из нашего круга. Всемирная Конгрегация уже начала зачистку всего мира. Может быть, ты еще не понял, что тут творится. Инквизиция останется как высшая раса, а вот граждан, ни разу не отбывавших наказание в федеральных тюрьмах предполагается вырезать. Варфоломеева ночь – вот сценарий ожидающих нас событий. Взрыв тюрем и одновременное уничтожение нормальных граждан позволит легализовать новую, давно подготовленную, расу рабов.

– И с этим я боролся?

– Этот заговор в Конгрегации созрел не так уж давно. По крайней мере, вы совершали покушение на настоящего сильного и независимого президента, а сейчас в этом кресле сидит марионетка, болванчик, кукла Великого Инквизитора. А волнений нет оттого, что граждане не подозревают, какая участь им уготована.

– Но что даст уничтожение народа?

– Мы тоже думали, что Великий Инквизитор хочет окончательно узурпировать власть, объявить себя и императором, и Верховным главнокомандующим. Но целая страна из одних рабов – идеальный сырьевой придаток, и она очень полезна вампирам. Как ты, Артем, сказал: это – два в одном. И бесплатная рабочая сила, и беспрекословная, покорная еда. Так что все указывает на то, что нити заговора тянутся в Объединенное Королевство Плачущих Звезд.

– Я так понимаю, вампиры – наши враги. – уточнил я. – Что на Земле, что на небе.

– Ты ведь уже видел Великого Инквизитора, верно?

– Конечно. – фыркнул я. – Инопланетянин обыкновенный. Таких в тупых американских комиксах рисуют: лысый, худой и слишком головастый.

– Зря ты так. Картинки – истинная литература для идиотов. – усмехнулся толстяк, сующий тем временем свой нос во всякие банки и пробирки, которые стояли на столе, полках, на тумбах – всюду. – Соединенные Штаты, как всем известно, заложили бандиты и пираты, но во главе их стояли франкмасоны. И это никогда не скрывалось. От создания доллара как символа подчинения Всемирной Федерации Дельта и залога финансового процветания они так и не смогли отказаться. И дальше все шло по накатанной дорожке. Масоны еще манипулируют сознанием американцев, они умышленно устраивают кризисы и Великие депрессии. А когда у них что-то не срастается с указаниями, спущенными из Федерации Дельта, они подтасовывают факты, переписывают историю, зачастую в ущерб собственной экономике. Им так нужен был обвал доллара связанный именно с черным президентом, что Мартена они убили, а вот Обаму, когда потребовалось, вытолкнули вперед.

Я хмыкнул.

– Фальсификация – это не альтернативная история, а основа истории. Успешные политики всегда использовали рекомендации Всемирной Конгрегации. Ведь именно они, масоны, создали компьютеры и информационную сеть. А вот диссиденты русские, из вредности, пытаются вырастить кибермозг, который не просто порвет Интернет, но прорвется в Дельту и парализует нашу Полицейскую дознавательную сеть. Отсюда и образ русского агрессора, врага мира.

– Да причем чем здесь Великий Инквизитор?

– Он представитель иной ветви развития. На Земле его приняли бы за вампира. Правда, такие ассимилировавшиеся граждане кровь давно не пьют, но если подвернется случай высосать из кого-то душу – они непременно этим воспользуются. Гены, знаешь ли, штука серьезная!

– Погоди! – я ужаснулся. – Настоящий, кровососущий вампир стоит во главе вашей Всемирной Конгрегации? Когда мне впервые сказали об этом после ареста тестя, я все-таки думал, что это – фигура речи.

– Именно. Вампир обыкновенный. Он же диссидент. Еще в юности попросил политического убежища и до сих пор не запятнал себя.

– Но как же вампир, пусть политический эмигрант, но совсем не человек может занимать один из высших постов?

– Ах, Артем, жаль, что ты ничего о нас не помнишь. Вот соединим твои две половинки души – тогда на болтовню меньше времени потребуется. В общем, если в двух словах, то Объединенное Королевство Плачущих Звезд – это не просто аристократическое государство вассальского типа с устойчивой вертикалью власти. Все гораздо сложнее. У нас, в Федерации Дельта, создан идеологический стереотип вражеского злодейского государства, вроде империи дьявола.

Я молча кивнул, мол, все пока ясно.

Шварц покрутил в руках реторту, понюхал ее и с сожалением вернул на место:

– Так вот, только избранные знают, что Королевство возникло на месте нашей федеральной тюрьмы. Местные «зеки» поняли суть происходящего, подняли восстание, захватили не только свою планету, но и две соседних, развернув на них станции противоракетной защиты от вторжения Дельты. Это случилось задолго до нашей первой революции. В ответ наши ученые выбросили в их атмосферу ядовитые соединения. Собственно говоря, мы не хотели лишаться планеты как тюремного комплекса, а собирались лишь выкурить бунтовщиков. Заключенные могли сдаться, их бы раскидали по другим тюрьмам с зачисткой памяти – и на этом все бы закончилось. Но среди осужденных оказался виднейший генетик, он-то и создал вакцину против основных видов нашего биологического и психотропного оружия. Побочным эффектом были вспышки агрессии, каннибализм.

– Мило. – я взял со стола большую книгу, напоминавшую старинный гримуар. – А я-то все думаю, почему люди такие сволочи? А они – в своих духовных родителей, в ученых Дельты уродились.

– Не стоит утрировать. Каждый сам в ответе за все, что с ним происходит. – кардинал брякнул какую-то очередную местную ортодоксальную глупость. – Конечно, в Федерации не объявляли, что осужденные граждане сами себя заразили, чтобы только не возвращаться в наше чудесное общество. Мы распустили слух, будто вампиры – эта новая, модифицированная форма жизни, которая явилась следствием нашего планомерного подавления бунта, и что она стала высшей формой наказания за неподчинение нашему правлению. Мол, в Объединенном Королевстве Плачущих Звезд все презирают наш социальный строй и наши ценности, будто они жаждут войны.

– Вампиры – это люди, изуродовавшие себя, чтобы остаться свободными? – я чуть не выронил книгу из рук. – Что ж вы не обрушили на них, на этих отщепенцев, «Гнев Господень», не устроили им «Бурю в пустыне»? При вашей техногенной мощи спалить пару планет: что может быть проще?

– Они могут передвигаться в открытом космосе без космических кораблей, только усилием воли. Наш мыслелет был сконструирован при тайном препарировании мертвых подданных короны Плачущих Звезд. Живых нам так и не удалось поймать. И потому переход одного из них на нашу сторону явился триумфом для идеологии Федерации, подтверждением правоты правительства. Именно поэтому продвижение по служебной лестнице человека, имеющего другую физиологию, было таким стремительным.

– И вот теперь, когда он на вершине власти, космические вампиры однажды ночью, когда им откроют пароли и двери, перережут граждан, взорвут тюрьмы и станут владыками мира? А выжившие отсидевшие граждане будут у них на посылках. Ловко придумано. И куда смотрели службы безопасности?

– Пока нет телодвижений, нет и состава преступлений. Все, как на Земле.

– А если вы лжете?

Шварц вдруг хлопнул себя по лбу и отобрал у меня старинную книгу:

– Нужны доказательства: пожалуйста. – и Антонио раскрыл старинный фолиант.

От страниц книги шел пряный запах.

– Чего я тут не видел? – проворчал я.

– А ты лизни.

– Это не гигиенично.

– Зато практично. У вас клянутся на Библии, у нас лижут книгу правды. Страницы этих книг пропитаны эфирными маслами, смесь которых позволяет в течение трех минут понимать, правду говорит собеседник или нет. Придумано специально для прокуратуры Военного Трибунала.

Я лизнул.

И вдруг понял, что мир именно таков, каким его представил мне кардинал.

Не сказать, чтобы я этому сильно обрадовался.

De contemptu mundi

Тема Артема Литвинова из симфонической сюиты

Из архивов,

утвержденных Конклавом перемещений.

Хранилище мыслеформ для особых

случаев анамнесиса.

Отделение Департамента Перемещений.

Секция Парки.

Нотная тетрадь с темами

для наблюдаемого №749520100725.

[1] De contemptu mundi - О презрении к миру (лат.) Название поэмы бенедиктинца Бернарда Морланского (XII век).

Тема с вариациями №1

Итак, мы оказались запертыми в тайной комнате. В алхимической лаборатории, насколько я понял, вход в которую сторожит грифон, подчиняющийся приказам Глеба Юрьевича. А я – Артем, и когда в меня снова вселится мой гражданский дубль, и спасет нас – этого никто не мог знать точно.

Кардинал Антонио Шварц – высокопоставленный чиновник настоящих голубых кровей, ортодоксальный и законопослушный до мозга костей нашел нити, ведущие к заговору, который должен закончиться не просто дворцовым переворотом, но вел к ядерной войне на Земле. И я бы никогда во все это не поверил, если бы не лизнул книгу правды.

Теперь кардиналу надо было как-то восстановить мою память, вернуть в меня вторую, враждебную мне половину души, а также примирить меня и Альтер эго, привести их к консенсусу. А выглядеть это должно не просто как подписание соглашения между заклятыми врагами, но именно как истинное и безоговорочное примирение.

Вспомнилась старая глупая песенка: «Половинка моя, как я по тебе скучаю». В детстве я где-то слышал ее. Еще в детском саду, кажется.

Помнится, у древнегреческого философа Платона есть сказка о том, как души людей были разрублены пополам и теперь каждый в жизни ищет свою половинку. Оказывается, легенды и сказки имеют под собой реальные факты. Все озабочены поиском человека противоположного пола не для достижения гармонии внутри собственного духовного мира, а для сексуального удовлетворения и продолжения рода. А ведь могли бы догадаться, что ошибаются, ну, хотя бы те, кто этого самого Платона читал. Но у нас миром вечно правит Сарафанное радио. А то, что сорока на хвосте принесла, то и становится истиной в последней инстанции.

Кардинал увлеченно бегал по комнате, нисколько не смущаясь, что мы заперты в замкнутом пространстве, где нет ни еды, ни воды, ни санитарного узла. Антонио что-то собирал в этом хаосе, сливал в пробирки разноцветную жидкость и радовался этому, точно школьник, впервые попавший на практическое занятие по химии.

Я развалился в офисном кресле и саркастически взирал на пухлого энтузиаста. Ну да, хорошего человека должно быть много. Но это не значит, что люди должны заполнять собой все мыслимое пространство.

Это как с Сергеем Безруковым. Поначалу было даже интересно следить за фильмами с его участием. Это, в самом деле, оригинально, когда бандит с восторженным видом бегает на разборки именно как живое опровержение криминалистики и физиогномики. Но когда Безруков становится то Есениным, то Пушкиным, то, простите, Христом, это начинает утомлять. Ему остается сыграть роль Будды, Магомета, гневного Саваофа – и после этого – все! Финита ля комедия. Потом нужно выходить в астральную проекцию и играть уже ангелам да серафимам.

Шварц мне напоминал Безрукова тем, что все знал, все умел, и, вообще, не имел недостатков.

Вот как лицо духовное, заботящееся о душах в прямом смысле этого слова, могло в совершенстве постичь и политологию, и живопись, и химию, и астрофизику? Наши земные профессора никогда молотка в руках не держали. А этот Антонио, подозреваю, и трактор может починить, и в компьютере микросхемы припаять и БИОС перешить, и лекцию на любую тему прочитать. И все это с огоньком, весело, задорно, с любовью, примерно так же, как Лукьяненко смакует кулинарные темы в своем «Ультрафиолете». В той книге, которую с упоением читала Яна в мои последние дни на Земле.

Кардинал напевал себе под нос, рассчитывая формулу какого-то соединения. При этом он поставил на газовую горелку пузатую колбу, в которую с энтузиазмом сливал жидкости и порошки, найденные здесь.

Бабах! И колба взорвалась.

Я рефлекторно спрыгнул и распластался на полу.

Шварц недоуменно обернулся и спросил:

– Испугался?

Мне стало неудобно, но не объяснять же ему, что сразу после армии со мной уже бывали такие неприятности. Шли мы как-то за пивом. Лопнуло колесо у проезжавшей машины. Я уже лежал на земле, прежде, чем понял, что это вовсе не взрыв.

С другой стороны, теперь я точно знал, что Антонио никогда на настоящей войне не был, моей реакции просто не поймет, а первая же пуля в любой стычке будет его.

– Ну, это было неожиданно. – проворчал я, поднимаясь на ноги.

– Для меня тоже. – усмехнулся кардинал. – Ничего, трудности делают интереснее путь к звездам.

Мне бы такое жизнелюбие!

Антонио задумчиво почесал живот. Похоже, он так думал.

– Видимо, ты ждешь ответов. – толстяк смотрел на меня с сомнением, словно прикидывал, насколько я умен. Видишь ли, чтобы разделить или слить воедино две части души, нужно иметь общее представление о структуре генокода.

Сразу стало тоскливо, но вида я не подал.

Кардинал тоже испытывал смущение:

– В общих чертах, с точки зрения землян, тебе стоит знать лишь, что омонимия — это кодовая неоднозначность первых двух одинаковых нуклеотидов в кодонах. Третьи нуклеотиды «воблируют», могут быть любыми из четырех, и поэтому не участвуют в кодировании аминокислот. Иными словами, рибосома читает информационную базу по принципу «два из трех». На Земле это было замечено шведским исследователем Лагерквистом, но оставлено без внимания научной общественностью. Не без нашего вмешательства, разумеется. Понимание этого процесса опасно не только для заключенных, но и для Конституционной Федерации в целом. Мы блокируем ненужные нам исследования и разными путями отбрасываем человечество обратно, в исходную точку. Мы не можем позволить преступникам подняться на тот технический уровень, на котором находимся сами! Ведь заключенные, грубо говоря, смогут прорваться к нам, и тогда начнется резня!

– Я не совсем понял, причем тут все эти ДНК и возможность через них подняться к вам?

Но Антонио проигнорировал вопрос, продолжая нудеть параграфами из местных учебников:

– Совершенно очевидно, что при использовании рибосомой такого правила, возникает ситуация неоднозначности прочтения омонимичных кодонов. По этой причине существует опасность выбора неправильной аминокислоты или стоп кодона. Это может привести к синтезу неправильных белков и к гибели организма. Однако синтез белков — очень точный процесс. Почему рибосомы не ошибаются?

– Откуда я знаю, почему ваши рибосомы такие умные, Антонио? Вы просто уходите от ответа на прямой вопрос.

– Ну, почему граждане, отбывающие срок на Земле, так сильно деградируют, тупеют в прямом смысле этого слова? – задался риторическим вопросом Антонио.

– Что, иссяк запас идей? – я подошел к расколотой колбе, повертел ее в руках. В ее осколках покоилась синяя жидкость. – Не знаешь чем бы еще зубы заговорить? Рибосомы, синтез белков – все это чушь. И, я так понимаю, торжественное воссоединение враждующих половинок моей души придется отложить до неопределенных времен.

– Ничего подобного! – кардинал хитро посмотрел на меня. – Ты в школе как учился, хорошо?

– Отлично! – усмехнулся я. – Четверку получал раз в год подарком на День Рождения, а пятерок никогда не бывало. Разве что по физкультуре иногда меня баловали.

– Это ты о субъективном оценивании процесса твоего усвоения знаний?

Вот это поддел!

– А то как же.

– Да кому интересны твои оценки? Вот скажи, ты же, наверняка, слышал о том как заключенный Шикльгрубер подписал договор с Первым отделом Управления Федеральной Безопасности?

– Оккультизм – это для лохов. – но теперь я в этом был не так уверен, как раньше. – А мы люди нормальные. Ничего не знаем.

– Ах, да! – стукнул себя по лбу толстяк. – Он в вашем мире больше известен под именем Гитлера. Адольфу так хотелось посмеяться над центуриями, что он умышленно взял имя не Гистера, а Гитлера но, будучи капитаном Германии, все же сильно боялся попасть в железную клетку. А псевдоним ему был необходим, чтобы в обход масонской ложи добиться приема у шефа УФБ.

– Чего-чего Гитлер?

– Он подписал договор о сотрудничестве с Первым отделом, и возможно, карательные батальоны высадились бы на Землю, если бы в самой Федерации Дельта, в это же время, не произошел военный переворот, гордо именуемый демократической революцией.

– Кажется, я где-то это уже слышал. Причем уже именно здесь, в вашей Федерации. И что?

– Перед смертью этот бесноватый австриец совершил массовое убийство заключенных, кроме того, по его приказу над поверженным Третьим Рейхом распыляли пепел... впрочем это не важно. Суть в том, что Гитлер совершил самую масштабную жертву, чтобы вернуться вновь на Землю. Для этого он даже воспользовался нашими технологиями перемещения заключенных в Федеральные тюрьмы.

– И теперь он Великий Инквизитор? – усмехнулся я.

– Нет, конечно. Зекам место за колючей проволокой, а не в цивилизованном государстве. Я совсем о другом: Гитлер перед смертью расколол душу Германии на две части. Насколько я помню, сейчас душа страны воссоединилась.

– А у меня другое видение нашей истории. – я положил осколки колбы на стол. – Это не Гитлер порвал свой Фатерланд на заплаты, а Советский Союз. Союзники тоже явились к дележу добычи. И это именно победители Берлин разделили на зоны, Германию – на части.

– Ну, наверное, вы так это и воспринимаете. «Но действительность совсем не такова, какой кажется». В общем, нам сейчас важно, что сначала была мысль, потом жертва, и лишь позднее произошло настоящее физическое действие. Когда немцы воссоединились, должен был быть произведен некий магический ритуал, освещаемый в прессе, ставший символом. Что вы сделали на Земле?

– Не знаю. – я задумался, но ничего, кроме штурма Берлинской стены в голову не приходило. – Ну, это, они сломали стену, отделявшую Восточную Германию от Западной.

– Ага! – обрадовался толстяк. – Все гениальное просто! Сломать ментальную стену вокруг физического тела, чтобы обе души могли свободно войти и выйти в тело в любое время.

– И что для этого потребуется? – я чуть не засмеялся в лицо церковнику. – Зуб вырвать? Глаз выбить?

– Все-таки, пребывание в местах лишения свободы сильно травмирует психику, делая даже мягкотелых граждан склонными к насилию и жестокости.

– А что я такого сказал? – буркнул я.

– Стена в Берлине создана была искусственно, ведь так? И ее именно сломали. Но ничего, принадлежащего городу и стране ранее, повреждено не было. – Антонио смотрел на меня насмешливо, как на школьника, не усвоившего урок.

– Да понял. – кажется, я даже покраснел. – Но у меня нет ничего такого, чего не было и на Земле.

– Так надо искать! Раздевайся.

– Да пошел ты! – я даже подскочил, непроизвольно сжимая кулаки.

Шварц удивленно уставился на меня, явно не понимая моей реакции. Ну да, он же не знает тюремных законов, и не слышал о противоестественных связях между заключенными. Он просто собрался найти на моем теле родинку. Для него это, возможно, и естественно, но для нас, землян, это «раздевайся» звучит как-то двусмысленно и очень обидно.

Кардинал пожевал губы, подбирая слова:

– Если ты стесняешься, то я отвернусь. Нам нужно осмотреть все тело и найти то, чего раньше не было: шрам, бородавка. Думаю, это и есть блокиратор, который должен находиться в непосредственной близости от месторасположения души.

Вот теперь мне по-настоящему стало стыдно:

– А душа, она где?

Кардинал недоуменно уставился на меня и вдруг заразительно захохотал, опрокидывая назад голову и вытирая непроизвольно выступившие слезы:

– Ну, она точно не в трусах. Как там у вас, на Земле, говорят: «зуб даю».

– Я об этом даже не думал. – кардинал совсем меня смутил.

– Душа испокон веков находится в районе солнечного сплетения, поэтому раньше думали, что ее место обитания – сердце. Но это не так. Она имеет цвет, хорошо видимый в астральном микроскопе, вес и прочие, вполне физические, характеристики. Мы последовательно внедряли эти знания в умы заключенных. Ты меня, Артем, просто, разочаровываешь. Неужели ты этого никогда не слышал?

– Да я как-то все больше в охране работал. – пожал я плечами. – Идеальный солдат тот, кто совсем не имеет души.

– Это точно. – согласился кардинал. – Но не быть тебе идеальным бойцом.

– Это еще почему?

– Настоящий брутальный мужчина имеет одну извилину и его, так сказать, душа спит, а управляет им дикий инстинкт. А у тебя, Артем, две, может быть, даже целых три извилины! Слишком много для настоящего мачо.

Я так и не понял, похвалил ли он меня или посмеялся, но выяснять это почему-то не хотелось.

Я снял куртку, стянул рубашку:

– Ищи, поп, толоконный лоб.

– А ты времени на Земле зря не терял. – с уважением посмотрел на меня Антонио. – Впечатляет. Сколько же времени ты провел на тренажерах?

Я лишь пожал плечами, мол, какие пустяки.

– Вот оно! – и палец Шварца ткнул мне под ребра.

Я посмотрел, и действительно на коже сидел черный паучок. Я попытался его стряхнуть, но ничего не получилось.

– Напрасные старания. – кардинал задумчиво разглядывал странную родинку. – Это печать Всемирной Конгрегации. Вернее, Отдела возвращения особого опасных заключенных. Поздравляю, ты на особом контроле Великого Инквизитора. А ведь я мог и догадаться!

– То есть эту мерзость ты убрать не можешь? – я даже удивился. – А если мы ее скальпелем пощекочем?

– Ну, давай, попробуй. – Антонио отвернулся и принялся сосредоточенно мерить комнату шагами. Что-то в его гениальном плане нашего спасения явно не учтено.

Я пошарил в выдвижных ящиках стола, нашел около десятка ножей самой причудливой формы. То ли ими масло резали, то ли они имели какое-то ритуальное значение, спросить так и не решился. Выбрал небольшой дамский кинжал с ручкой в форме четырехликого бога, напоминающего деревянные статуи богов Древней Руси, и начал срезать вместе с кожей проклятую бородавку.

Особо больно не было, руки не тряслись, но какое-то нехорошее предчувствие заставляло нервничать. Хотел убрать тонкий пласт кожи, но понял, что у этой гадости глубокие корни.

– Ну, как? – Шварц смотрел на меня насмешливо. – Насквозь дырявить будешь?

Я отложил кинжал и спросил:

– А кислоты нет?

– Ты еще ей цианистого калия предложи в бокале. – усмехнулся кардинал.

– Если помазать только бородавку, она выпадет вместе с корнями. – я пропустил мимо ушей колкость Антонио.

– Держи карман шире. – Шварц демонстративно закатил глаза. – А, впрочем, валяй: режь, жги. Что вы там еще на Земле творите в своих вонючих мегаполисах?

Чем я обидел его на этот раз? Что ему, капли кислоты жалко? Или ее здесь, в химической лаборатории, просто нет? Тяжело с ними, с церковниками, прямо как на Земле. Чуть что: всюду им змей, искушающий вселенную, мерещится, хвосты из штанов нормальных людей вываливаются, да серой несет. Ну, нет кислоты, так нет.

Я задумчиво проткнул родинку острием кинжала. Паучок дернулся и переполз на другое место. От неожиданности я дернулся и только сильнее поранился. Кровь хлестнула на руки.

– Ну что, топором бриться безопаснее? – кардинал, похоже, хорошо знал, что это за родинка.

Я оторвал кусок тряпки, без дела валявшийся на втором, загроможденном вещами кресле, прижал к ране:

– Это что: живая штука?

– Хуже: она выведена генетическим путем при скрещении скарабея с чипом слежения.

– Не понял?

– Это что-то вроде вашего земного терминатора, только маленького. – Антонио покрутил в руках новую обнаруженную колбу с малиновой жидкостью, и с сожалением поставил ее на место. – Это неуничтожимый сплав органики и техники. Одно слово – сверхсекретный объект.

– И что теперь?

Кардинал задумчиво прищурил глаза:

– Получается, Вселенская Конгрегация знала, что мы идем сюда, и не воспрепятствовала. И это именно она блокирует возвращение в твое тело Глеба Юрьевича. Видимо, не нужен ты, братец, в любой своей ипостаси, и мешаешь не только правительству, но, вообще – всем. И, даже если мы отсюда выйдем, снаружи нас будут ждать.

– А кто говорил, что соединить две души – раз плюнуть?

– Ну, Артем, у каждого могут быть просчеты.

– А, по-моему, ты мне просто врешь. – я начал злиться. – Ведь с самого начала ты не мог соединить в моем теле души, верно? Ты ведешь свою игру. Ты пришел сюда за тем же, зачем рвались и все остальные. Пока я на Земле «чалился», что-то резко поднялось в цене. И об этом мы оба с Глебом Юрьевичем пока не знаем. Ты собирался приватизировать какую-то маленькую вещицу, которую легко спрятать в кармане. Но ведь ты рассчитывал сделать анамнестирон для меня здесь, в лаборатории. Надо же тебе двери обратно открыть и мимо грифонов пройти. Но, как оказалось, далеко не всеми компонентами запасся наш вездесущий Глеб Юрьевич. Что, сам себя перехитрил?

Шварц растерянно развел руками, смотря мне за спину, всем своим видом показывая, что мы уже не одни.

– Не совсем так. – раздался позади голос Елены Александровны. – Это я его попросила, чтобы тебя сюда заманили без твоих чокнутых дружков. Думаю, настало время расставить все точки над «i».

Я медленно повернулся. Передо мной стояла моя гражданская жена, вернее, супруга гражданина Глеба Юрьевича. За ней не было никаких тайных дверей. Она просто возникла из ниоткуда. Вот теперь передо мной, точно, была голограмма.

Где-то здесь есть принимающее устройство. А в доме – переговорный аппарат. В конце концов, именно так у нас с Семиком брали интервью. Мы, все равно, в мышеловке. Только теперь у нас есть возможность поболтать с внешним миром.

– Начнем выяснение отношений? – я схватил со стола осколки взорванной колбы и с удовольствием швырнул их себе под ноги. – Думаешь, мне уже не донесли, что у тебя есть любовник?

Лицо Лены вытянулось от удивления. А я вошел в раж:

– Возвращаюсь из командировки, и – здравствуйте, жена не просто флиртует, но уже и в чужую постель прыгнула! А тестя у меня на глазах берут на месте преступления. Что это за семейка такая?! Да на Земле было лучше!

– Глеб, ты чего?

– А ты не знаешь? – мне понравилась роль ревнивого мужа. Давно хотел кому-нибудь в этом мире морду начистить, да все не удавалось, все бегаю да на пол падаю, вот во мне желчь и скопилась. – Нет, как вам это понравится? Я там нары давлю, а она здесь кувыркается черт знает с кем! Совесть у тебя есть?!

Мне очень хотелось швырнуть чем-нибудь увесистым в мнимую жену, но я боялся, что она могла оказаться не голограммой, а я никогда не поднимал руку на женщину.

Елена Александровна с удивлением смотрела на меня:

– Глеб, это – ревность?

Я хотел уже ответить, что это такое, но не успел.

– Прости, Лена, это пока не Глеб. Это все еще Артем. – вмешался Антонио. – Нас предали. Кто-то был в тайной лаборатории и вынес половину реактивов. Помнишь, мы осмотрели через этот самый видеофон лабораторию две недели назад. На столе хранились ампулы и таблетки. А сейчас их нет! Это означает только одно: кто-то нашел способ обмануть грифона. Узнай, как можно быстрее: у кого есть доступ к генетической памяти Глеба Юрьевича.

Я открыл рот, но вклиниться в разговор мне не дали.

– Ах, Антонио, какой ты наивный! – Елена Александровна достала из кармана флакон с жидкостью. – У меня есть доступ к генетической памяти мужа. И даже готовый анамнестирон завалялся, вот только грифон меня больше к вам пускать не хочет. Догадался, зверюга, что я его дурачу.

– Что? Но как? – Шварц в изумлении взмахнул руками, точно собирался взлететь. – Только носитель генетического кода может повелевать этими крылатыми тварями!

– Ой, какие вы мужики, бываете глупыми. Забеременела я. Искусственное оплодотворение, а сперму мужа достать не проблема. У меня такой замечательный папа, перед которым открываются все двери. Его, кстати, непременно, в скором времени, выпустят. Слишком много тайн хранится в его голове. Папа нужен Федерации живым и работающим. А вот вы двое – типичные неудачники! Не думаю, что в ближайшем году вы понадобитесь мне по другую сторону тайной комнаты. Чао, мальчики. Не скушайте там друг друга.

– Но за что Лена? – удивился уже я.

– Просто так. – и моя жена как-то злобно засмеялась. – У нас тут неувязочка вышла, беременность оказалась прерваной. Да и зачем мне ребенок от «зека»? Так что теперь, при всем желании, мне к вам не пробиться.

Ох, и угораздило же меня так удачно жениться! Это просто злобная фурия какая-то!

Тело Елены Александровны дрогнуло и пропало. Все-таки это была голограмма.

Похоже, пора пересмотреть кодекс мужской чести с поправкой на гражданство в Конституционной Федерации Дельта.

– Что, Антонио, вляпались мы по самые уши? Я так понял, что мы оба теперь в одной лодке. Два брошенных мужика: любовник и муж. Я верно отразил?

Кардинал обиженно засопел.

– Ну и как она, судя по всему: знойная штучка? Мечта поэта?! – продолжил я.

– Тебе не все равно? – веселости у толстяка заметно поубавилось. – Ты лично ей вообще никто. Но, если уж начистоту, то и я с ней не спал. Мы с тобой товарищи по несчастью. У меня было задание от Всемирной Конгрегации Доктрины Веры.

– Не понял? Ты же ненавидишь Великого Инквизитора.

– И восхищаюсь им. – признался Шварц. – Все мои разоблачения только укрепляют авторитет Конклава и Инквизиции в целом. Неужели ты не понимаешь таких простых вещей? Я испытываю жгучую ненависть к этому кровососу, и в то же время, как только он погибнет, моя жизнь потеряет всякий смысл.

– Это бы понял ваш Глеб Юрьевич, он тут у вас интриган со стажем. А я простой уральский парень. Я либо люблю, либо ненавижу.

– Вот и я говорю: все бывшие «зеки» интеллектом разве что туфельку-инфузорию сразить могут. Знал, что не поймешь, но нам ведь долго еще здесь отдыхать. – кардинал сел на заваленное хламом кресло, даже не утруждая себя очисткой места. Он просто водрузился на кучу, словно царь горы, и криво мне усмехнулся. – Теперь впереди у нас целая вечность!

Мы помолчали. Кардинал продолжил:

– Великий Инквизитор имел со мной аудиенцию. Это была встреча двух скорпионов. Но он сломил мою волю, убедил, что служба на благо Федерации Дельты нужна мне самому; что, помогая лично ему, я совершаю правое дело. И, собственно, я до сих пор в этом уверен. В общем, все граждане знают, что я – самый ярый противник нововведений Всемирной Конгрегации, и они правы. Но иногда всем приходится идти на компромиссы.

– Все ясно. – я снова сел в другое кресло, закидывая ногу на ногу. – «Шпионы там, шпионы здесь, без них не встать, без них не сесть».

Антонио яростно подался вперед:

– Я не соглядатай! Ясно тебе?!

– Идейный. – я усмехнулся. – Но разве это меняет суть?

Шварц стушевался:

– Твое мнение не важно, ты просто «зек», отбросы общества, тебя исторгнул наш мир.

– Ну, ясно: ваша Дельта как бешеная собака: вечно пожирает собственный кал. Вы: то исторгаете, то обратно втягиваете.

Антонио отмахнулся от меня, как от назойливой мухи.

С минуту мы молчали.

– Ладно, ты все равно имеешь право знать. Да и я погорячился. Знаешь, от Лены я такого предательства никак не ожидал. – продолжил развивать тему кардинал. – Я должен был втереться в доверие твоей семьи. Мне нужен был не столько компромат, сколько твоя истинная память, утаенная от Военного Трибунала. Да, естественно, мы знали об этом. И, кстати, беременность, как вариант рассматривали, но для этого требовалось посвятить Елену Александровну в наши планы, а этого я, как ты понимаешь, не мог себе позволить.

– Но вы полюбили друг друга. – я откровенно захихикал. – И хотели прожить долго и счастливо, и умереть в один день, но тут наша Лена вдруг сообразила, что она намного моложе тебя.

– Вот только этого не надо. – к кардиналу начал возвращаться его неистощимый оптимизм. – Ну, увлекся женщиной, с кем не бывает? Не первая, чай, и не последняя! Ну, поцеловались мы с ней пару раз, велика важность? Думаю, она нас обоих на кого-то третьего поменяла.

– Я даже догадываюсь на кого именно. На Великого Инквизитора. У ваших вампиров с чувствами как: все нормально?

– Кто же их знает? – пожал плечами Антонио. – Но пост Великого Инквизитора предполагает частое воздержание и общий аскетизм.

– Значит, Стефани Майер все наврала.

– Это еще кто такая?

– Ах, да, ты же не в курсе. На Земле стремительно распространяется идеология великого Матриархата и Торжествующего Феминизма. Начался крестовый поход на брутальных мужчин еще со времен Урсулы Ле Гуин. Сейчас появилась Джоанн Роулинг, разработавшая тему первых влюбленностей и взаимоотношений школьников в волшебном антураже. Эстафету подхватила и перевела из плоскости фэнтези в женский роман, та самая Стефании Майер. Теперь женщины вовсю управляют модой на книги, влияют, так сказать на сознание заключенных.

– Про туфельку-инфузорию беру свои слова обратно. – кардинал рассматривал меня с любопытством, точно я был для него неведомым видом насекомого. – Согласно общей электромагнитной кардиограмме, ты, Артем, настоящий мужчина, но, прости, слегка ограниченный, так сказать в области искусств и какого бы то ни было математического анализа. Удивил, честное слово.

– Да правдивы твои кардиограммы. – меня задела тень обиды. – Я высказал Янину точку зрения. Это она читает все подряд. И мыслями со мной делится. А у меня память хорошая.

– Везет же тебе с женщинами. – сварливо заметил Шварц. – Кстати, на счет Великого Инквизитора, может, ты и прав. Захлопнуть в смертельной ловушке сразу двух могущественных врагов – не такой уж и глупый план. А саму Лену можно шантажировать отцом. Вот только, сдается, врет Лена.

– Ясное дело. – мне вдруг резко захотелось выйти. – В женщине должна быть какая-то загадка.

– Что? – Антонио потер свой массивный подбородок, решая какую-то головоломку. – Загадка не в Лене!

– О, да, «Загадка» – она в фантике. И это – шоколадная конфета. Их на Земле килограммами на развес в любом продуктовом магазине продают. – Я все еще мог отпускать ехидные реплики, но паника уже накрывала мое сознание. Мне хотелось бежать, колотить по стенам, кричать. Однако я оставался на месте, лишь сильнее сдавливал подлокотники побелевшими от напряжения пальцами.

– Лена не может быть беременной! – кардинал просветлел лицом и радостно всплеснул руками. – Я видел результаты тестов два дня назад.

Я хотел возразить, что беременность может и нечаянно нагрянуть, но, глянув на сияющего Шварца, оставил свои сомнения при себе: пусть тешится. Лучше умереть в компании фанатичного святоши, чем отчаявшегося людоеда:

– А кардиналы у нас нынче: и подглядывают, и подслушивают?

– Я нечаянно. – сказал Антонио, светясь от счастья. – Она их на столике забыла. Ведь, как бы там ни было, но я на задании.

Вот почему влюбленные вечно глупеют, лишь только вопрос коснется объекта их воздыханий? И кардиналы – не исключение. Может быть, два дня назад она и прервала подтвержденную беременность? Но Антонио, похоже, не в состоянии пока принять такой поворот событий. Он вел себя именно как влюбленный, закрывающий глаза на все, что может бросить тень на его даму сердца. И вот этим своим идеализмом он мне нравился.

– Ты не понимаешь: она, вообще, не могла сюда войти, и голограмма эта – сплошное надувательство! – Шварца просто переполняло его открытие. – Это запись, а не общение в реальном времени!

– Значит, ее сейчас пытают. И, может быть, бесчестят. – мрачно обрезал я. – Причем именно те, у кого сейчас есть этот мой ген, который предъявляют грифону вместо пропуска.

– Я как-то об этом не подумал. – всерьез встревожился толстяк.

– И кто тут у нас не от мира сего? – проворчал я. – Ты ту хрень, которая тебе нужна, нашел?

Шварц смерил меня уничижительным взглядом:

– А тебе что за дело? Ну, нашел. – и кардинал вынул из кармана маленький прибор похожий на плоский сотовый телефон. По крайней мере, экран у прибора был во всю его диагональ. – Полюбуйся. Собственно, это биологический конвертор душ. Занятная вещица. Ты, Артем, в ипостаси Глеба Юрьевича, ловко украл ее у помощника президента в тот день, когда решался вопрос о ее функциональности и о запуске в малое серийное производство для служебного пользования. Это был громкий и дерзкий налет «Возмездия». Все ведущие специалисты и разработчики проекта были убиты. Чертежи, документы исчезли, секретные сайты, на которых архивировали данные этой работы, были взломаны и опустошены. Правительству до сих пор не удалось ничего восстановить.

– Понятно. – кажется, здесь я не только в президентов стрелял, но и вообще был полным «отморозком». – Раз у наших врагов есть ключик, но они не нашли что хотели, а впустили нас, значит именно мы выполняем сейчас всю грязную работу.

– О, нет! – неожиданно вскрикнул кардинал.

Мне показалось, что он изумился за секунду до того, как раздался звук, подозрительно похожий на шелест листвы, когда по нему заскользит разбуженный питон.

– О, да! – и круглая дверь отъехала в стену, освобождая выход. На пороге стояли Олег Петрович, мой камердинер Карл Вольфганг и Николай Мудрецов. Третий Оракул улыбался. – А ты, и вправду, поднаторел в дедукции за колючей-то проволокой. Вот туда мы тебя и отправим, для повышения, так сказать, квалификации.

За спинами предавших меня друзей стояли элитные бойцы в черно-белой экипировке. И сам этот шахматный тип одежды вызывал у меня смутное ощущение, что это все не может быть правдой: слишком уж много символизма.

Я посмотрел на камердинера, тайного шпиона ССИЗО, на бывшего Оракула, когда-то бежавшего от суда на Землю, на Третьего Оракула. Все они когда-то входили в нашу повстанческую группировку. Когда-то мы были едины. А что теперь? Они предали сначала друг друга, но объединились, чтобы вернуть меня.

И кому из них можно верить?

И еще: если грифон выкинул моих соратников сквозь окно, то где же ушибы, раны, ссадины? Ни пластыря, ни бинтов. Этого просто не может быть. Да они сейчас на больничной койке должны лежать!

Может, правда, не было их ни в комнате, ни в коридоре, а «обрабатывали» меня голограммы? Ведь мелькала такая мысль!

– Что, Антонио, не ожидал такой коалиции против себя, любимого? Отдай чужую вещь, кардинал. – Олег Петрович явно наслаждался ролью лидера, властью, к которой он рвался все эти годы.

– Чтобы ты, сволочь, свалил Великого Инквизитора и сам сел на его место? Кровосос, хоть и не человек, а благородный. Ты же просто шавка подзаборная, шакал скулящий. Не бывать тому!

Щелкнули затворы бластеров. На нас направили около десятка дул. До чего же это знакомо. Во всех мирах одно и то же!

– Ты бы отдал ему, что просит. – сказал я, автоматически поднимая руки, и думая, как отсюда выбираться. Там ведь на входе грифон. Или, на самом деле, звери отравлены, а вместо них тоже стоят голограммы? Или они всех зверей поубивали именно сейчас? С этих-то все станется.

– Ни за что! – заартачился Шварц.

«Сейчас начнется. – понял я. – Нужно блокировать левого крайнего, телом врага поймать десяток световых капсул, и откатится уже с оружием мертвеца за кресло».

И вдруг Карл подмигнул. И Николай тоже.

Как же я сразу не догадался, что их повязали и приволокли сюда силой!

Я чуть склонил голову, в знак того, что понял.

В следующее мгновение Карл сделал шаг назад, подсек спецназовца, слился с ним в живой клубок, и откатился в сторону. Бластер в этой потасовке вылетел из рук врага, описал параболу, отлетел к моим ногам. Вот она: удача! Схватив оружие, я перекатился, как и рассчитывал, за заваленное хламом кресло.

Мудрецову повезло меньше. При первом же его выпаде и при попытке прикрыться телом Третьего Оракула, он получил прикладом по затылку и растянулся на полу. Спецназовцы оказались на высоте. Но они не знали, что мой Карл не просто старый камердинер, а майор вражеской разведки.

И началась заваруха. Грохота выстрелов не было. Только световые лучи вспарывали пространство, да воздух пропитался запахом горелой ткани и плавящейся пластмассы. Чем-то это смахивало на компьютерную игру, если отключить звук.

Вот и опять пригодился опыт военных действий.

Стреляли короткими очередями, экономя пули-ампулы. Что в них, я даже думать не хотел. Подозреваю, что на операцию по захвату преступников непременно выдадут боевые, смертельные заряды. Хотя, чем они рисковали, стреляя по нам снотворным, к примеру? У меня, кроме бластера с одним зарядом да дамского кинжала, ничего и не было. А мой толстый спутник был классическим ботаником. Как он, вообще, осмелился сунуться в это осиное гнездо заговорщиков с обещанием соединить две половинки моей души?

Шварц, как началась перестрелка, так и стоял, разинув рот, и лупал своими гениальными глазками. Он первым и схлопотал пулю, причем прямо в лоб. Я видел, как луч уперся ему между бровей, мне даже показалось, что я слышал, как смялась капсула, выбрасывающая жидкость. Антонио как стоял, так и рухнул. Господи, и это – умнейший человек государства!

У меня в голове не укладывалось, как такое возможно! Может, Шварцу всегда сопутствовала удача, вот он и не уяснил элементарных вещей? Или он разыгрывает передо мной и спецназовцами комедию, преследуя свои скрытые, но далеко идущие цели?

Впрочем, думать некогда. Я выглянул из своего убежища.

Картина была незавидной. Десятеро против одного – победа возможна только в глупых боевиках, я отдавал себе в этом отчет. И, тем не менее, я устал прятаться и убегать, меня начало бесить это непонятное положение, когда мир вокруг понятен всем, кроме меня. Хотелось уже что-нибудь сделать, хоть как-то выразить свой протест против этой вопиющей несправедливости!

Они все здесь играли в заговорщиков, и я, в шкуре Глеба Юрьевича, был одним из них. Но сейчас я – это я, а не какой-то там гражданин Федерации Дельта с дворянской кровью и генетической памятью рода, дающей власть над настоящими грифонами.

Я выстрелил и спрятался. От встречных вспышек я на мгновение ослеп. Может, они специально это придумали, и лучи именно дезориентируют противника? Такой подход казался разумным. До сих пор лучи с капсулами все скользили мимо, не били по глазам, поэтому понять, чем стреляют, на этот раз было сложнее.

Я снова высунулся и чуть не получил пулю в нос. Она пронеслась подобно рассерженной осе. Я снова на мгновение ослеп от сопровождающего пулю светового луча, однако, успел заметить, что Карл высвободился и откатился под стол. Похоже, оружия у него не было, потому что Олег Петрович как-то совсем бесстрашно и бесцеремонно склонился над поверженным кардиналом. Он взял из рук Антонио тот телефончик, из-за которого разгорелся весь сыр-бор и поднял его над головой, мол, победа! Ну конечно, им же какой-то конвертер дороже человеческих жизней!

Итак, у гончих псов Великого Инквизитора наша игрушка. Значит, с нами нужно кончать. Нет, я не могу умереть под креслом, как собака, забившаяся в угол. Только не это! Похоже, не пережить мне этого визита спецназовцев!

Я сосчитал до пяти и выскочил из укрытия. По привычке, выработанной годами, еще в полете нажал на гажетку бластера. Звука выстрелов, по-прежнему, не было. Но в моей голове отчетливо трещала автоматная очередь, словно долгое эхо настоящей войны. Я явственно чувствовал, как накаляется не бластер, а «Калашников», как он бьет отдачей, словно я вернулся на Землю, уснул в окопе, и теперь, очнувшись от кошмара, высочил на передовую. Это было похоже на помешательство.

И кричал я тоже по привычке. Не для устрашения врагов и не от страха, а чтобы выплеснуть ярость и ненависть, скопившуюся в моей душе, созревшую в ней гигантским гнойником, теперь прорывающимся наружу.

Стрелять с бедра, кувыркнуться, снова приземлиться на подошвы, и стрелять, стрелять, до последнего вздоха, чтобы унести с собой в могилу как можно больше безмозглых вояк.

Нет здесь: ни людей, ни граждан, а есть только я, втянутый в чей-то ночной кошмар!

– А-а-а!!! С-с-суки!!! – я не соображал, что именно ору и кому.

Но с этими бессмысленными воплями моя душа освобождалась от груза, накопленного за эти дни пребывания в самой совершенной Федерации Дельта.

Время словно остановилось, оно замедлило бег для одного меня, чтобы я мог прожить, прочувствовать весь трагизм своих последних мгновений.

А потом я ощутил себя опустошенным, точно вместе со злостью из меня вытекла и вся радость.

Я стоял один среди трупов. Мой бластер все еще дрожал, содрогался, испуская лучи, уже лишенные ампул. Мне показалось, что оружие всхлипывает, как ребенок, и я отшвырнул бесполезную железяку.

Господи, неужели я все еще жив? Я устроил настоящую бойню и вышел из нее невредимым? Я отказывался верить своим глазам. Так не бывает. Не может быть!

Но все лежали без движения: спецназовцы, Антонио Шварц, Олег Петрович, Карл Вольфлинг, Николай Мудрецов. Все без исключения застыли в нелепых позах.

Я подошел к Олегу Петровичу, выхватил из раскрытой руки конвертер. Раз уж так получилось, глупо бросать трофеи, я их честно заслужил.

Мне показалось, что ладонь Третьего Оракула была теплой. Я склонился над поверженным, прощупал его запястье: пульс был, но медленный, глубокий, как у спящего. В этот миг камень с души свалился. Не хотел я их убивать, и теперь моя совесть была чиста. Нужно выбираться из этого ада!

Я оглядел друзей и врагов. Никого не хотелось тащить на себе. Каждый из них – предатель, пусть сами теперь выпутываются.

Тема с вариациями №2

Проходя мимо грифона, распластавшегося в нелепой позе, я так и не решился приблизиться. Все-таки не каждый день видишь живой гибрид льва и орла, так органично вросших друг в друга, что начинаешь сомневаться: может, не было никаких генетических опытов алхимиков, а эти звери всегда были в природе? И сторожили они, вовсе не клады, а именно башни, в которых есть входы в тайные комнаты. Почему нет?

Если грифоны пропускают лишь граждан с определенной аристократической кровью, то они лучше любых стражников и замков. Ни подкупить их, ни взломать.

Раньше я полагал, что грифоны – несокрушимы. А что деле? Оказывается, спецназовцы пришпилили крылья зверя к стенам десятком обычных копий. И вот грозный страж, проткнутый как бабочка иголками, может лишь открывать клюв, да тянуться ко мне страшными лапами.

Думаю, острие копий было пропитано чем-то парализующим, иначе грифон должен был бы вырваться из мерзкой ловушки.

Конечно, инквизиторы хорошо изучили анатомию врага, чтобы поразить наверняка. Грифоны нужны всем живыми. Не думаю, что бойцы любят животных, особенно мифических, скорее всего у них был четкий приказ. Возможно, грифоны – полноправные граждане Федерации Дельта.

А что? Вампиры стоят во главе религиозной машины, почему бы волшебным животным не быть разумными?

Я только не мог понять, как солдаты заставили крылатого стража открыть двери. Кто спел тайную грифонскую песню?

Возможно, агенты заранее понатыкали жучков. Им оставалось лишь прокрутить запись моего пения.

Скорее всего, так и было. Но, как только, вместо меня, в коридоре появились солдаты, грифон кинулся в атаку, и был тут же прибит копьями к стене. Мерзко и подло! По-нашему, по земному!

Но почему они не записали голос Елены Александровны, если она была здесь раньше, и стащила со стола нужные Шварцу ингредиенты?

Существовало только три разумных объяснения: либо сюда, до нас, проникла вовсе не моя жена, либо грифон слушал не песню, а ритм сердца ребенка в животе. А еще могло быть так, что никто сюда не проникал, а изображение Елены Александровны – запись, смонтированная на местных компьютерах. Телевидение, так сказать, обыкновенное, голографическое, с иллюзией присутствия. Если бы на Земле с использованием этой технологии сняли бы фильм ужасов, наши психбольницы мигом оказались бы переполненными.

И еще: раз Антонио так быстро нашел конвертер, то, определенно, именно мы проникли в лабораторию первыми, и нас просто дурачат.

Похоже, без моего пения, никто не мог прорваться в тайник. Грифона можно убить или обмануть, но нельзя заставить открыть дверь – вот в чем дело!

Значит, я впервые открыл эту дверь после разгрома «Возмездия». Выходит, и конвертор мой по праву. Не знаю, впрочем, зачем он нужен, но, возможно, только при его помощи мы разделимся с Глебом Юрьевичем, и я вернусь на Землю.

Грифон косился на меня, точно я его подставил. Белки его глаз налились кровью. Он тщетно пытался отлепить крылья от стены и броситься на меня.

Он открыл клюв и вдруг не заклекотал, а застонал.

Я даже вздрогнул от неожиданности. А потом что-то случилось, я словно провалился в мысли, как в трясину. Наверное, именно стон меня загипнотизировал, привязал к месту, в котором застиг. Я вдруг забыл кто я, где нахожусь, что делаю…

Раньше я думал, что фантастика – это звездные войны, с королями, принцессами, злодеями и предателями. Я верил, что бластеры стреляют лазерными лучами. Не предполагал, что из дула может вылетать ампула со снотворным или ядом. Но вот провалился в реальную империю, в настоящий «высший» мир, и оказалось, что Земля если не зеркальное, то весьма узнаваемое его отражение.

Выяснилось, что никто не собирается высаживаться к нам с армией колонистов. Наша планета – охраняемая территория, резервация, куда сгоняют редкие виды преступников. Более того, именно земляне представляют реальную угрозу, если прорвут силовые завесы и выйдут в настоящий космос.

Никогда не будет никакой войны с инопланетянами. Когда от нас захотят избавиться, пошлют провокаторов вроде попа Гапона или Гришки Распутина. И этого окажется достаточно, чтобы развязать атомную войну. А потом придут спецназовцы в противогазах, очистят воздух и отстроят на руинах наших городов новую тюрьму.

Все фантастические романы врут. Думаю, наши борзописцы это прекрасно знали. Подозреваю, их поднимали в Дельту и показывали новшества, управляя, таким образом, земной научной мыслью.

Люди создали сотни книг и фильмов, якобы приближаясь к истине, а на самом деле писатели хотели спрятаться от правды, сбежать от истины!

Человек – это гражданин, лишенный всех прав, рвущийся назад, на свою родину. Именно поэтому физиология человека плохо вписывается в органичный мир животных. А вот мифические грифоны могут свободно жить во всех мирах. Просто у нас они не приживаются, вот и уходят в область легенд и сказок.

В нашем мире наличие троллей, грифонов, гномов, эльфов, единорогов невозможно с научной точки зрения. По крайней мере, в земном мире их никто никогда не видел.

С другой стороны, если быть объективным, то и космические корабли: «Союзы», «Аполлоны», «Шаттлы» люди наблюдали лишь с экранов телевизоров. А существуют ли ракеты в реальности – обычные люди знать не могут. Более того, с развитием компьютерных технологий сегодня любой школьник может смонтировать фильм о чем угодно.

Реально только то, что видел собственными глазами.

Но вот где я сейчас? В мире, который над нами? А что выше? И последний из этих миров матрешек – он истинный, или выдуманный? И кем? И есть ли над всем этим бог в телесной форме, или некий мировой разум просто разлит в космосе?...

Раздался грохот. Видимо, кто-то очнулся и попытался встать. От шума я и очнулся.

Совершенно ясно, что я замер на выходе, тупо смотрю на корчащегося от боли грифона, а мысли, пойманные в магическую ловушку, текут, заставляя стоять. И сколько прошло времени: секунда или минуты – не ясно.

Я отвел взгляд от зверя. Сознание прояснилось окончательно.

Да, грифоны, действительно, ревниво хранят свои тайны!

Я бросился бежать. Путь лежал по коридору мимо статуй новых спящих зверей, но на этот раз никто не встал на дыбы. Никто даже когтем не пошевелил. У каждого на лапах и крыльях блестела какая-то жидкость. Видимо, их усыпить было легче, наверное, потому что им не нужно было бодрствовать, чтобы распознать хозяина и открыть дверь в лабораторию. И это было хорошо, потому что даже один пришпиленный к стене грифон – зрелище отвратительное!

Наконец я выскочил из коридора. Дверь автоматически закрылась.

Не успел остановиться, как из соседней двери вышла Елена Александровна. Она словно ждала меня. Протянула руку, взяла мою ладонь и увлекла за собой. Я даже не успел сообразить, что надо воспротивиться, что это, наверняка, очередная ловушка с использованием голограмм.

Но я подчинился, точно пятилетний пацан, который напроказничал и попался. Это была даже не магия, не гипноз. Я просто не мог противиться этой женщине. А еще я ее оправдывал, не верил, что она предала нас со Шварцем.

– Лена? – мое восклицание разрушило колдовство, помогло стряхнуть паутину безволия.

– Елена Прекрасная. – уточнила супруга, остановилась и вопросительно посмотрела. – Помнишь нашу старую шутку с временными аномалиями? Вся Греция сошлась на ножах, лишь бы выкрасть меня, но в итоге я не досталась никому, а на Земле мы оставили моего двойника-заключенного.

Конечно, я этого не знал. И если это правда, то заговорщики могут перемещаться во времени. Так почему же повстанцы не сократили срок моего отбывания до нескольких часов, а заставили прожить целую жизнь?

– Фантазия твоя не знает границ, Лена. – я насмешливо посмотрел на собеседницу. – Это тебя-то похищали?

Лицо Александровны вытянулось:

– Глеб?

– Артем. – ядовито поправил я.

– И как же ты догадался?

– Что меня опять тестируют? – я засмеялся в лицо подруге. – С тех пор как меня выдернули из-под обломков Метро, меня то и дело проверяют.

– Нет, я о другом: почему меня никто похитить не может?

Тут, похоже, замешано не просто тщеславие, есть еще серьезная причина, которую знал Глеб Юрьевич.

Пришлось пожать плечами.

– К твоей красоте это не имеет отношения. – я попытался вывернуться из неловкой ситуации. – Может быть, для всех вас я просто «зек», эдакий туповатый увалень, но мозгами меня господь не обделил. Твой папочка крупная шишка в системе местной легальной власти. Кто ж добровольно запишется в самоубийцы?

Лена загадочно улыбнулась. Она явно желала услышать другой ответ, но и этот ее устраивал.

В коридоре послышался шум.

Лена схватила меня за плечо, втолкнула в потайную дверь, возникшую в углу, на месте стыка стен.

«Хитро. – подумал я. – Никому в голову не придет искать выход в таком месте».

Но в следующую секунду понял, что под ногами нет опоры. Я схватил Лену за руку, и увлек ее за собой в бездну.

Жена моего двойника заверещала: то ли от неожиданности, то ли от испуга.

Дверь над головой закрылась. Мы полетели в гигантской полой трубе: я это чувствовал, ударяясь то спиной, то боками о скользкие гладкие стены. У меня даже промелькнула мысль, что меня столкнули в большой мусоропровод.

Швыряя от стены к стене, нас с Леной бросило в объятия друг друга. Не скажу, что это было неприятно. Она тоже подалась ко мне, словно желая защиты, точно я мог обнять ее и уберечь.

Падение длилось несколько мгновений.

Мы упали на что-то твердое. Слава богу, это были не колья. Но спину я отбил. На несколько мгновений спазматическая боль парализовала, скрючила тело.

– Да отцепись ты! – проворчала Лена, пытаясь высвободиться от объятий. – Мы даже не знакомы!

Но в голосе ее я слышал другое: «Держи меня крепче, не отпускай».

Странные все-таки женщины, что на Земле, что на небе. Никогда не могу понять, чего же они, на самом деле, хотят.

По телу прошла судорога, после чего я стал ощущать руки и ноги.

Елена Александровна восприняла это как-то по-другому:

– Бедненький, эк тебя колбасит.

Кажется, я понял, что она имела в виду. Решила, что во мне проснулись инстинкты, что мной движет слепое вожделение. За это я на нее обиделся. Сильно. Потому, что она была не далека от истины.

Я разжал руки. Жена двойника, со вздохом разочарования, встала:

– Сам так и будешь прохлаждаться?

Не мог же я, в самом деле, сознаться, что отбил спину.

– Я ранен в самое сердце! – а что мне еще оставалось делать, чтобы скрыть, что мне трудно двигаться?

– Такой же шалопай, каким и был. – усмехнулась Елена Александровна, но, похоже, это ей было приятно.

Зачем меня предупредили, что у нее завелся любовник? Впрочем, насколько понимаю в мире чувств, это вообще ничего не значит. Тем более, что если любовник – Шварц, то ему уже дали отставку.

Я попытался встать, ухватившись за руки женщины, но не рассчитал силу рывка и вместо того, чтобы оказаться на ногах, повалил Лену на себя. Наши лица соприкоснулись. Только теперь мы никуда не падали.

У нее была мягкая, нежная кожа, от ее прикосновения, по спине пробежали мурашки. На мгновение Лена казалась самой идеальной женщиной. Видать, не даром ее выбрал мой двойник. Вкусы у нас, похоже, одинаковые.

Наши губы соприкоснулись.

И тут я вспомнил, что именно Лена жаждет от меня избавиться, да и от законного муженька – тоже.

И сразу возникло видение Яны. Ее улыбка. Ее глаза. Я почувствовал себя предателем.

Боль в спине стихала. Наверное, я мог бы уже встать самостоятельно.

Испытывая смесь стыда, неловкости, разочарования и странной обиды, я отодвинул Елену Александровну, рывком вскочил на ноги. В спине с хрустом что-то щелкнуло и полегчало.

Лена смотрела на меня, снизу вверх, недоуменно моргая. Похоже, на любовном фронте она впервые потерпела неудачу. Кажется, ее это заводило. Я ощутил, что при натиске с ее стороны, могу и сломаться. Но я не хотел уступать ей именно сейчас!

В тот миг я совершенно отчетливо понял, что если не устою в этой схватке амбиций, то потеряю важную часть своей души, что-то бесценное. Я ведь не составная часть Глеба Юрьевича. Я – это я. Другая личность со своими личными воспоминаниями. И что бы мне ни приписывали, какие бы опыты над моей психикой не проводили, до последнего вздоха я останусь Артемом Литвиновым – парнем с Земли!

Лена была обворожительной. Она казалась настоящей чертовкой, колдуньей. Она просто смотрела, а сознание мое заволакивало розовым туманом, из которого рвался наружу зверь, мечтавший догнать, смять, победить, овладеть. Она будила во мне первобытный азарт охотника. Она была бы прекрасной добычей, если бы… Если бы на Земле не осталась Яна.

Яна и Лена. Выбор очевиден.

Но что-то во мне бунтовало.

Если разобраться, то я ведь умер там, на Земле, под обломками Метро. И мне не светит вернуться назад даже в качестве бесплотного призрака. И даже если меня снова сошлют на Землю, мне не родиться в том же теле и в том же времени. Скорее всего, мы с Яной никогда не свидимся. Получается, что я свободен от всех обещаний.

Значит, и выбора нет, а есть мое сопротивление из одной природной вредности.

Лена и Яна.

Ну, уж нет! Наверняка, есть лазейка домой. И вот что я тогда скажу Яне?

Да, в армии, когда нас швырнули в пекло настоящей войны, случалось всякое. И святых среди нас не было. Были и отлучки на сторону, и даже откровенное насилие над девушками. Это мерзко, но жизнь на войне меряется другими нравственными параметрами. Некоторые из моих друзей умерли, так и не познав женской любви.

С другой стороны, были и красивые фронтовые романы. К Стасу, например, через линию фронта бегала веселая вдовушка. Роман между заклятыми врагами всегда опасен тем, что в любую секунду ждешь предательства. Каюсь, я всегда боялся, что женщина Стаса однажды наведет на нас боевиков. Ведь это наша дивизия убила ее мужа, а она знала к нам секретные тропы. Но именно ощущение прыжка между скалами и испытывал Стас, когда они срывали друг с друга одежды.

Но то, что я не участвовал в этих вакханалиях, не делает меня лучше. Я уже тогда понимал жизнь, и принимал как данность все раздолбайство нашей армии. Но меня мучила бессонница, и я часто просился в ночные наряды. Просто у меня были свои тараканы в голове. А, кроме того, тогда не было Яны. Зато сейчас – есть.

Мы стояли с Еленой Александровной друг против друга точно хищные звери, раздумывали: разорвать ли другому глотку или слиться в любовной схватке. По крайней мере, у меня такая мысль промелькнула. Я помотал головой, чтобы вытрясти это из головы.

– Что, мысли окаянные вертятся в башке? – усмехнулась соперница.

– Нет. – соврал я. – Первая учительница припомнилась. Елена Николаевна. Хорошая была женщина.

Напряжение и неловкость спали. Я снова адекватно воспринимал действительность.

– Ладно. – Елена Александровна помрачнела. – Нужно уходить. Ищейки Всемирной Конгрегации скоро нас вычислят и пустят вдогонку виртуальных полицейских.

– Ну, так веди, внучка Сусанина, чего ждешь?

Лена вопросительно изогнула бровь, размышляя воспринимать ли мою фразу как комплимент. Но в Федерации Дельта плохо знают историю Земных войн. Моя провожатая лишь дернула плечиком, и вошла в первую круглую дверь.

Я отправился следом.

Мы оказались в комнате, оборудованной не хуже секретной военно-научной базы. Сотни кнопочек, тумблеров, индикаторов, десятки плоских мониторов – все вместе смотрелось впечатляюще.

– Это что: еще одна тайная комната, где ваши сумасшедшие ученые то расчленяют души? – за сарказмом я постарался скрыть смущение.

– Что? – Лена хитро усмехнулась. Ну, прямо как лиса. – Как вы, земляне, любите все потаенное!

– А вы, федералы Дельты – нет? – отмахнулся я.

– А мы чаще запасаемся космическими кораблями, чем подземными бункерами.

– Что ты хочешь сказать?

– Только то, что сказала. – ох, не нравился мне тон Лены! – Догадываешься, почему в последние столетия власти упорно строили бункеры под землей? Просто они знали, что лететь некуда, что мы не пропустим. А вот полностью взорвать планету – экономически не выгодно. Отсидеться в бетонном бункере, выскочить потом, как черт из табакерки, когда мы очистим воздух и почву от радиации – вовсе не глупость.

Я догадался, что мы находимся в рубке звездолета. Но где же сам корабль?

Лена прочитала мой немой вопрос и захохотала. Да, от ее смеха мороз пробирал по коже. Я поймал себя на мысли, что жду, когда же она сорвет с головы маску, обнажит лицо вампира, который в ярости набросится на меня. В глазах Лены зажглись злобные огоньки, словно она мстила за то, что я не подчинился ее чарам.

– Хочешь знать, насколько у нас крупный лайнер? Я – дочь не просто кардинала, а Главы Департамента Перемещений. Наш дом – и есть корабль, вместе с фундаментом и чердаком.

– Но ведь мы полетим не одни, а с этими. – я кивнул головой на закрытую дверь, подразумевая прихвостней Олега Петровича. Ну и грифоны тоже – твари-то не маленькие. – Они сейчас как проснуться, двери вышибут, и вот тогда всем мало не покажется!

– Так это на Земле бронированные двери автогеном вскрывают, а наши люки – никому не по зубам.

– Хвастовство обыкновенное. – хмыкнул я. – Сам видел, как ваши хваленые двери вышибло и в окошко выкинуло, причем было это прямо в кабинете твоего папаши.

– А зачем в административном здании сверхпрочные двери, тем более, в больничных корпусах, если, конечно, это не дом сумасшедших?

А ведь она права.

– Ну, давай, думай и взлетай. – проворчал я уязвлено.

– Примитивные технологии мыслелетов – для низших слоев общества. – фыркнула Елена Александровна. – А мы граждане обеспеченные, дешевкой не пользуемся. – И жена двойника хлопнула в ладоши.

От стены отделился человек. Мужчина средних лет.

– Да, госпожа.

– Не пора ли нам проведать Великого Инквизитора?

– Летим инкогнито или с помпой, на всех мощностях?

– Ты сдать меня решила? – я не успел ничего предпринять, как был сбит с ног, придавлен к полу слугой.

– Оставь его, Артур. – Лена возвышалась надо мной и ухмылялась. – С силой нужно дружить, когда же вы, заключенные, научитесь это понимать?

Робот, а это точно был не человек, от него даже пахнуло машинным маслом, оставил меня и вытянулся перед Леной в струнку, слушая дальнейшие распоряжения.

– Летим в капсуле, Артур. Под прикрытием. Это секретно. Понял?

– Разумеется.

– Со своим гостем впредь я буду разбираться сама.

– Так точно!

Я поднялся, прощупывая, все ли зубы на месте. Удар по челюсти был хорошим, профессиональным. И чего этот железный болван на меня кинулся? Я бы все равно не тронул его обожаемую повелительницу, не смог бы. Странные они, роботы.

– А спецназовцы, во главе с Третьим Оракулом, нас конвоировать будут? – поинтересовался я.

–– Артур, скинь непрошеных гостей с корпуса капсулы. – хлопнула себя по коленям Лена. – Чуть про них не забыла!

Я совсем запутался. Зачем мы летим к Великому Инквизитору, но при этом избавляемся от конвоя? Какой коварный план созрел в хорошенькой женской головке?

Артур молча развернулся, дошел до стены и буквально слился с ней, втек в нее.

Меня передернуло.

Если при появлении Артура можно было предположить, что выход из стены примерещился, то теперь не оставалось сомнений: все земные фантазии имеют реальные аналоги в Межгалактической Конституционной Федерации.

Каюта содрогнулась. Я представил, как заработал разбуженный мотор, внутри которого непременно сновали живые твари. И этот сплав органики и электроники, сонно перебирая лапами, вылезает из логова, стряхивает с лап сырую землю.

Виделось, что мы сидим в голове гигантского скарабея, нет, скорее – майского черно-белого жука с кровавыми глазами. И вот он раскрывает жесткий панцирь, расправляет тонкие блестящие крылья.

Странные мысли, особенно, если учесть, что в школе я читал «Туманность Андромеды», «Конец Вечности», «Аэлиту», из которых космический корабль представлялся конусообразно махиной, обвешанной отстегивающимся ступенями с горючим.

– Расслабься, Артем. – Лена подмигнула. – Здесь ты полностью в моих руках, и ни о каком побеге не может быть и речи. Но я не такая уж неверная жена, какой меня пытаются выставить. Мы летим в резиденцию Великого Инквизитора, но не за тем, чтобы сдать тебя на его милостивый суд, а чтобы забрать одну очень интересную штучку. Она нужна нам, чтобы разделить вас окончательно: тебя и моего Глеба. Я хочу оставить в живых вас обоих. Ведь ты прихватил с собой конвертер душ, верно?

Я кивнул головой, чувствуя себя червяком, каждое телодвижение которого заранее всем известно.

– Душа Глеба вьется подле твоего тела, жаждет вернуться в него. Но ведь ты, Литвинов, не желаешь впускать ее в себя, так ведь?

– Да, я не хочу быть одержимым каким-то Глебом Юрьевичем! Но разве меня спрашивают?

– Да нам и так все известно. Ты ведь не первый заключенный, Артем. После утраты истинной технологии возвращения в собственные тела, почти все, отбывшие наказание, так и остались в Дельте землянами, а вторые части их душ хранятся в замороженном состоянии в подземельях Всемирной Конгрегации. Инквизиции это выгодно. По сути, мы наладили экспорт рабов из федеральных тюрем. Раньше мы пытались их соединить, но земляне всегда убивают свою половинку.

– И сейчас вы помогаете мужу разоблачить программу правительства?

– Точно. А мне подсовывают шпионов, якобы по уши влюбленных в меня. И мы открываем сезон игры с ними. У нас это называется «Танцы с волками».

Не знаю почему, но не смог представить, чтобы такая женщина переспала бы с ищейками, чтобы только подсунуть им неверную информацию. Вернее, я почувствовал укол ревности.

Я закашлялся, чтобы успокоить в себе бурю чувств. Лена мне ничего не должна. Та искорка, что пробежала между нами – она ничего не значит. Я в этом мире – разменная пешка, меня никто не воспринимает как личность, а лишь как тело их разлюбезного Глеба Юрьевича.

– Ты это…– кажется, я покраснел. – Ты флиртовала со Шварцем?

– Почему тебя это волнует? – взгляд Елены Александровны буровил меня насквозь.

– Ну, так… Антонио намекнул…

И вдруг Лена засмеялась. Заливисто, запрокидывая голову назад, сотрясаясь всем телом.

– Ничего смешного. – я обиделся.

– Извини. – Елена Александровна смахнула с ресниц невольно выступившие слезы. – Господи, да вы же копия друг друга: ревнивые и взбалмошные. Ты мне даже начинаешь нравиться. «Танец с волками» – это кодовое название любовной игры, когда женщина манипулирует мужчиной, но не доводит отношения до логического завершения. Мужиков это бесит.

Комнату основательно тряхнуло, толчок сбил меня с ног. Я отлетел к стене, уцепился за какой-то трансформатор.

Лена осталась стоять на месте. Похоже, она не первый раз так летает.

– Надо бы и тебе переобуться. – Лена достала из сейфа военные полуботинки моего размера. Они походили на берцы летчиков.

– В них встроены датчики слежения и измерения скорости бега, чтобы легче меня ловить? – усмехнулся я.

– У них магнитные подошвы. Или ты хочешь и дальше болтаться по кораблю?

Одевая волшебную обувь, я испытал чувство благодарности к судьбе.

А еще я понял, что ни с кем Лена не спала. И тесты на беременность она специально подсунула Шварцу, чтобы еще больше его раздразнить.

Наш лайнер устремился вверх. Но теперь я спокойно стоял на ногах, и толчки больше не причиняли неудобств.

Мы летели во мраке. Вернуться мне не удастся. Глеб останется с Леной, а меня, как шелудивого пса, выбросят на помойку.

Я не решился спросить, смонтирована ли запись, которую мы с Антонио видели в потайной комнате. Я боялся услышать любой ответ, потому что понимал, что Лена соврет в любом случае.

Кажется, я окончательно запутался в своих чувствах.

Тема с вариациями №3

Никогда не думал, что меня так поразит открытый космос!

В ответ на просьбу показать полет меж звезд, Лена провела меня в пустую комнату, рывком опустила единственный рычаг у входа. И я очутился в сказочном нигде. Пол, стены, потолок – все исчезло. Во все стороны простиралась абсолютная пустота. Она обволакивала мир. И только открытая дверь связывала меня с реальностью. Этот светлый провал был единственной точкой бытия.

– Приятного полета! – и Лена закрыла дверь.

От неожиданности меня пробил озноб. Я даже порывался вырваться отсюда, побежал к тому месту, где, по моим понятиям, был входной люк, но ни дверей, ни стен не было.

Набрав воздуха в легкие, досчитал до десяти, выдохнул. Стало легче. Еще через несколько мгновений успокоился и осмотрелся.

Помнится, в школе, по просьбе девчонок, нам объяснили, что по-английски понятие «влюбиться» состоит из двух слов и переводится: «Упасть в любовь». Так вот я испытал нечто похожее: рухнул восхищение.

Я ощутил себя пылинкой в бесконечности, почувствовал, что не существует ничего: ни этой комнаты, ни робота Артура, ни Елены Александровны, ни Земли, ни жандармской империи, а есть только мой разум и воля! Казалось, что за спиной прорезались крылья, что я парю над бездной. Это непередаваемое ощущение.

Навстречу неслись созвездия, они пролетали мириадами разноцветных огней, блестели подобно драгоценным камням. Они казались душами граждан пресловутой Конституционной Федерации.

В те мгновения я даже был уверен, что это звезды горели, чтобы светить человечеству, чтобы одним своим существованием поднимать бесправных к восстанию. Они звали к борьбе против инквизиторской машины, калечащей не только души, но ломающую саму Вселенную! Мигающие точки рвались навстречу, словно мечтая сделать и меня светилом, а я мчался к ним! И мне казалось, что мы, люди, сможем прожить без звездного неба, но без ощущения красоты – погибнем!

А потом растаяли и мысли. Осталось лишь щемящее ощущение восторга.

Теперь я знал, что люди, отбывающие срок на Земле или в другой федеральной тюрьме, на самом деле – половинки звезд! Нас безжалостно разрубила Конгрегация Доктрины Веры и вышвырнула в жизнь, полную мучений, болезней, безвозвратных потерь. Но, рано или поздно, в нас просыпается тяга к звездам. Да, именно среди холода Млечного Пути, в морозильных камерах инквизиции, мучаются наши вторые половинки!

По сути, на Земле, нас не учат избавляться от пороков и страстей, ибо мы находимся в гигантском концлагере. Если смотреть в корень вещей, то о нас все забыли. Одним своим существованием мы мешаем стройной идеологической концепции космической империи.

А ведь это уже было. Тайны погибших цивилизаций, магическая мощь исчезнувших королевств постоянно будоражит умы, но никто не пробовал смотреть на историю с точки зрения клерка Федерального Департамента Перемещений. Для граждан МКФ все тайны религиозных Орденов и возможности тибетских монахов – лишь нарушение условий режима, с которыми Дельте приходится мириться, чтобы «воры в законе» держали весь остальной криминальный контингент в страхе.

Я убежден, что Межгалактическая Федерация – это не огненный пегас, скачущий по белой земле под черным небом, отнюдь! Это, на самом деле, та самая пресловутая Империя Зла.

Мы всегда искали врага то среди людей, то под землей, а оказалось, он рядится в одежды наших богов. И ангелы правосудия, которыми пугают с детства, на деле – цепные псы Дельты и ее Конгрегации Доктрины Веры!

Люди и звезды рождены из одной космической пыли. И это не метафора, не сказка, не набор красивых слов, а то, в чем мы боимся признаться самим себе!

Нам проще списать все на человеческую природу, мол, мы грешны и порочны изначально, мол, мрак преобладает в наших душах, мол, все мы оборотни, прячущие клыки. Нам трудно представить, что влачить жалкое физическое существование пришлось потому, что нас наказали, возможно, несправедливо. И вовсе не всемогущие боги создали наш мир!

Я летел среди истекающих болью душ, среди равных себе, среди пылающих солнц чьих-то вселенных. Я не слился сознанием с космосом, не стал частью его, не превратился в частицу вселенского улья, нет, я все время оставался собой. Но я соприкоснулся к сообществу разумных существ, которые и были моим настоящим народом.

Здесь, среди звезд, стоял мой истинный дом, дорогу к которому мы забываем в момент рождения на Земле, а, может быть, и на Федерации Дельта…

Я думал, что государство, построенное на лжи, не может находиться в абсолютной точке мироздания, что сама Конституционная Федерация является тюрьмой иной цивилизации, стоящей еще выше.

Вселенная, в которой миры вкладываются друг в друга, но при этом никогда не контактируют – более понятна, чем семьдесят две реальности, сходящиеся в сердце государства, клокочущего интригами и заговорами…

Трудно сказать, сколько часов длился полет, но дверь все-таки открылась, и меня безжалостно выдернули из пучин блаженства, втянули обратно в мир боли и страха, войн и насилия. И пришла за мной жена моего двойника, истинная мегера, к которой я испытывал странную вязь противоречивых, взаимоисключающих чувств. Да, меня влекло к ней, как бабочку к огню, но я прекрасно понимал, что ложь – это ее истинная натура, что она, не задумываясь, предаст меня.

– Я знала, что тебе понравится. – Лена приветливо улыбнулась. – Это последняя разработка отца. Тренажер создан специально для граждан, отбывших наказание. Он готовит к моральному принятию того факта, что душа человека расколота. Ты же понимаешь, что эти исследования секретны, ведь официально не существует трудностей с возвращением на родину.

– Выходит, ты меня сюда как кролика подопытного запихнула? – фыркнул я. – Может, мы никуда и не летели?

Я чувствовал детскую обиду, причудливо переплетающуюся с растущим вожделением. Я даже не мог понять чего я хотел больше: любить Лену до полного забытья, до обоюдного оргазма, или именно отомстить, изнасиловать, причинить боль?

Одно точно: я не хотел ее бить, делать некрасивой.

В этой схватке умов я проигрывал. А она даже не замечала, что я с трудом держу себя в руках. Или делала вид, что не видит.

Может, ей нужно, чтобы я погрузился в это пленительное болото сладострастных образов, чтобы привезти меня к инквизитору, как бычка на веревочке? Возможно, именно эта моя реакция была просчитана заранее и сейчас поддерживается во мне искусственно. Но понимание этого ничего не меняло.

Я подался вперед. Я уже терял над собой контроль, как вдруг женщина заговорила, разрушая очарование момента.

– Ну почему же? – Лена пожала плечами. – Мы были в космосе. Резиденция Великого Инквизитора находится на маленькой, затерянной планете. Он у нас затворник. Тренажер же стимулирует определенные зоны гипофиза, рождая видения. Однако, ничего, чего нет в твоей душе, увидеть нельзя.

Гипнотические чары рухнули окончательно. Передо мной стояла красивая, но опасная интриганка. И она меня пугала.

– Как ты себя чувствуешь? – Лена задала дежурный вопрос.

Мне показалось, что она почувствовала мое к ней охлаждение и это ее злило.

Мне почудилось, что она все знала заранее, но ждала от меня иной реакции. А мне было приятно, что, пусть маленькая, но шпилька свербит ее!

– В Метро было хуже. – я последовал за своей освободительницей.

– Артем – Метро… – казалось, Лена что-то вспомнила. – Да, не забуду, как ты смеялся в лицо Трибуналу.

Мне бы насторожиться, понять, что я и есть персонаж буриме, которого за живого человека никто не держит, а вместо этого я обиделся еще больше. В глубине души я понимал, что меня подсекли, как рыбу на крючок, и теперь важно, чтобы я не сорвался, пока леска летит над водой.

Наверное, это очередное электромагнитное облучение.

Я двигался за своей спутницей и ненавидел: и ее, и этот мир, и Землю. Я увидел вселенную сквозь призму ярости, и отчетливо понял, что никто под солнцем не достоин сожаления.

Мы вышли из летательной капсулы. Ярость уже клокотала во мне. Где-то в уголке сознания билась мысль, что это не мои переживания, что, возможно, это возвращается Глеб Юрьевич, и меня окутал смрад его мыслей. Гнев на мир, а не только на Лену или Великого Инквизитора стал мной, он растворил меня в себе.

Я ожидал, что мы проникнем в логово Великого Инквизитора через служебный вход. Мне и самому нужно еще раз встретиться со злобным оборотнем в мантии.

Я верил, что мне удастся обнародовать на суде факты тюремного быта, которые станут потрясением для Федерации Дельта. Мне казалось, что подобное громкое дело вскроет гнойники исправительной системы, что, обвинив тайного соглядатая Объединенного Королевства Плачущих Звезд, мы вызовем волну недовольства и социальных потрясений, в результате которых придем к демократическим выборам президента, ибо некому больше будет дергать за ниточки марионеток Всемирной Конгрегации Доктрины Веры!

О, как я понимал Глеба Юрьевича, этого террориста и философа! Более того, я представлял, как побежит от нас Великий Инквизитор. Это было не воображение, а настоящая, живая картинка, стоящая перед глазами: мерзкая, но реалистичная. Я не фантазировал, а словно смотрел кино о том, как враг взметнется в безумном прыжке, как Лена поджарит его разрядом из бластера, но не снотворными капсулами, а смертоносными для вампиров ионами серебра. Месть и гнев кружили голову, нашептывая о торжестве правого дела.

Я шел за Леной, но не видел дороги. Догадывался, что заговорщики распылили газ, вызывающий ярость и дезориентирующий в пространстве. Даже понимал, зачем это сделали, но я истинный был загнан в дальний угол собственного сознания, и мой разум больше мне не подчинялся.

Мы взошли на второй этаж. Казалось, что вся моя жизнь – это долгая дорога к освобождению мира от деспота.

И вдруг с моих глаз словно сняли повязку, магические шоры упали. Я ощутил себя самим собой, раздраженным, но вменяемым.

– Ну, здравствуй, Артем Литвинов. – слова окончательно помогли вынырнуть из забытья. Передо мной стоял Великий Инквизитор и улыбался.

Все-таки, Лена предала меня. Вот так просто вырвала из рук спецназовцев, чтобы доставить своему обожаемому боссу. Возможно, за мою голову обещано хорошее вознаграждение. Но зачем меня, вообще, отпустили из Реабилитационного Центра?

И вдруг, как озарение: да они без меня не могли открыть тайную комнату! Весь этот спектакль разыгран, чтобы заполучить конвертер душ! Не знаю, зачем он так всем понадобился, но расставаться с ним совсем не хотелось!

Я метнулся было назад, но всюду стояли черно-белые спецназовцы. Они застыли, точно фигурки солдатиков. Не успел я кувыркнуться, сделать выпад и подсечку, как оказался сбитым с ног и придавленным к полу. Великого Инквизитора охраняли профессионалы.

– Я ожидал большего. – мне задрали голову, и я увидел тень разочарования в вертикальных зрачках Великого Инквизитора. – А вы, Елена Александровна, свое вознаграждение можете получить в бухгалтерии.

Меня рывком поставили на ноги.

Справа от меня мялась Лена. Предательница. Жена двойника.

А ведь с самого начала было ясно, что нельзя ей доверять. Она прямо сказала, куда собирается меня везти. Господи, ну когда же я повзрослею и перестану в каждой смазливой мордашке видеть женщину, тоскующую по любви? Когда я стану воспринимать людей как потенциальных врагов? Ну, обнялись мы разок в трубе, – это ровным счетом ничего не значит. Да даже если бы между нами завязался настоящий роман, – концовка была такой же!

Но, если вернуть время вспять, черт подери, я снова, как послушный щенок, побегу к месту пленения! Это необъяснимый феномен психики всех землян. Иначе мы давно бы уже прорвали колючую проволоку, стащили автоматчиков с вышек, и заявились бы в эту гребанную Федерацию!

– Что еще? – Великий Инквизитор обратил внимание на Елену Александровну.

– Прошу помилования.

– Для отца? – тень усмешки тронула тонкие вольтеровские губы правителя миров. – Или для Карла Вольфганга? Для вражеского майора, вселившегося в тело умершего камердинера и променявшего Родину на ваши пышные формы?

«Господи, есть ли в мирах что-нибудь такое, чего они не знают в своей Конгрегации Доктрины?»

– Для кардинала Шварца. – Лена покраснела.

«Вот значит как! – ядовито подумал я. – Спим мы с одними шпионами, на исповедь ходим к другим, а любим – третьих!»

Инквизитор с любопытством посмотрел на жену моего двойника:

– Собственно, обоих кардиналов мы отпустим сегодня же. Все-таки, как ни крути, они оступившиеся, но служители культа, причем очень хорошие.

Пока Лена перекидывалась любезностями с Великим Инквизитором, солдаты обыскали меня, и подали своему властелину дамский кинжал, позаимствованный мной из тайной комнаты Глеба Юрьевича, и конвертор душ.

– Я знал, что вы мне его принесете. – Великий Инквизитор переключил свое внимание на меня, и не понятно было, что именно его так обрадовало: конвертор или нож. – Собственно, для этого вас и отпустили, позволили встретиться с бывшими друзьями. Я люблю игры, но рисковать государственной безопасностью и спокойным сном граждан – не в моих правилах.

Я фыркнул.

– Скажите, зачем вам дамские игрушки, а, Артем? – Великий Инквизитор изящно покрутил кинжал между пальцев. – Может, вас слишком рано забрали? Не наигрались еще в зековские: «любовь до гроба», «не забуду мать родную»?

А ведь вампир угадал ход моих мыслей. Только он облек их в форму унизительных, оскорбительных слов.

– Я не обязан перед вами отчитываться!

– Нет, конечно. – в голосе врага не мелькнуло и тени удивления. – Да мне это и не нужно. Что может сообщить мне землянин? Вот Глеб Юрьевич – тот достойный собеседник. А вам бы только оружием размахивать да за абстрактную справедливость защищать.

И снова – в точку.

– Не только! Мы, земляне, несем в себе целую вселенную!

– Громко сказано. – Великий Инквизитор даже не улыбнулся. – Что можете привнести в Федерацию вы, ущербные заключенные? Только хаос. А еще: страх, боль, ненависть, одиночество. Пожалуй, и все. Но если эмоции все еще несут вас в своем мутном потоке, значит, вы не усвоили урока, не прочувствовали его, не вызубрили, в конце концов. Или просто не в состоянии его понять!

– Зато мы умеем любить. – зло возразил я.

– Если бы умели, то никакие преграды не стали бы для вас препятствием. – отрубил собеседник.

Я опешил. А если он прав? Вдруг мы, действительно, обманываем себя и окружающих, потому что хотим отличаться от животных, оттого, что обидно просто спариваться?

– Хочешь, мы вернем тебя назад, в отправную точку, а, Артем? Время во вселенной течет не по прямой, а по раскручивающейся спирали. Мы владеем технологией переброски душ в любое время в диапазоне пары сотен лет. Ты ведь хочешь вернуться к своей девушке, к Яне? Мы запихнем тебя обратно в тело. Ты станешь сенсацией: выжившим в эпицентре взрыва. Обещаю: не будет никакой инвалидной коляски. Обычная полноценная жизнь. Мы даже приостановим уничтожение тюрем, чтобы ты смог прожить до смерти. Так как?

Я нервно сглотнул. Вот ведь сатана в красном мундире!

– А что взамен?

– Ничего. – Инквизитор смотрел, словно перелистывал книгу моей жизни. – Ты уйдешь на Землю, а в это тело вселится Глеб Юрьевич. Общественность будет считать, что он снова отправлен по этапу, но замораживать мы его больше не станем. Весь арсенал его секретного оружия у нас в руках. Но нам жаль его интеллект, его обширные познания, его эстетический вкус. Я думаю, мы сумеем склонить его к сотрудничеству. А если нет, то для испытаний новейших технологий всегда требуются тонко чувствующие натуры.

Какое мне дело до того, что сделают с моим двойником? Ведь он – это не я. Он лишь половина меня, о которой я ничего не знаю. Но если они так боятся нашего соединения в одном теле, то, возможно, за всеми этими манипуляциями скрывается нечто недоступное для меня, потому что я гляжу на мир с колокольни землянина?

Что я чувствовал во время полета в космосе? Единение со звездами. Я плыл в симфонии расколотых душ, которые стремились воссоединиться и осветить дорогу человечеству. Да, я воспринимал полет как интерлюдию, музыкальную рапсодию, как пролог к чему-то большому и важному.

Лена отлично понимала, что эмоции будут властвовать надо мной. Она обставила все так, будто это нужно мне, а не им, ставящим очередной эксперимент!

Здесь все лгут. Правда – это противоестественная аномалия. Впрочем, этот же закон правит и на Земле. Вот только это не мы лишили других свободы летать среди звезд, не страдать, не мучиться, не нести груз кармы. И мы вправе предъявить счет.

– Нет! – я покачал головой. – Не могу понять, в чем подвох, но что-то подсказывает, что вы не сдержите обещаний.

– Что ж, последняя воля осужденного – закон. – Великий Инквизитор отвернулся. – Отведите его в камеру.

– Да разве это не ваша Миледи, простите, моя жена, доставила меня вам прямо в руки? – спросил я напоследок. – Чем я успел провиниться?

– Не подчинились приказу. Стреляли в отряд особого назначения. – Инквизитор развернулся и рассматривал свои ногти. – Украли конвертер душ. Мне продолжать?

– Этот конвертер я взял в своем доме.

– Вы его украли раньше, любезный Литвинов. Хотите приятных воспоминаний об этом, так мы запаслись анамнестироном. Перед открытым заседанием Военного Трибунала нам очень поспособствует эта сыворотка. Согласитесь, план Николая Мудрецова сработал на все сто. Мы и приборчик вашими руками вернули, и с триумфом явим ваше возвращение. На суде вы будете Глебом Юрьевичем, тем самым, который после официального и полного курса анамнесиса, открыл пальбу, убил офицера, ранил троих бойцов.

Я вздохнул. На Земле с правосудием дела обстоят также. Если враги решили доказать мою виновность, их ничто не остановит.

– Кроме того, всякий, пересекающий порог моей резиденции, проходит сканирование мыслей. – продолжал Великий Инквизитор. – Теперь у нас есть еще и качественный видеоряд расшифровки периода активной деятельности лобных долей вашего мозга. У нас достаточно доказательств, что вы лелеете мечту о моем убийстве.

– Меня одурманили! – я попытался протестовать.

– Юридическим доказательством является сама запись и разум человека, с которого она просканирована. Запись осуществлена в идеальный момент: вы входили в мой дом и думали о мести, а кто вложил вам эти мысли – суда не касается. На камнях не распускаются цветы, в пустыне не плавают рыбы.

Теперь я все понял. Акт о моем помиловании был частью хитро расставленной ловушки. Никто не собирался меня здесь оставлять. Они решили доказать, что люди в Департаменте Перемещений не зря получают деньги. Они якобы вернули Глеба Юрьевича, а он оказался таким закоренелым преступником, что и дня без убийств прожить не смог.

Информацию о том, что Мудрецов сбежал до суда, мне подсунули, чтобы скрыть правду о том, что именно он нас всех и сдал. Вот только на что им конвертер? Уж не собираются ли они исправлять души прямо на заседании Трибунала?

Что будет, если душу пропустить через облучение этого прибора: она сожмется от страха, поменяет убеждения? А вдруг они хотят привести всех к единому знаменателю?

Вопросы, вопросы…

Впрочем, теперь у меня появится время на создание самых невероятных теорий. Перед отправкой на Землю меня, наверняка, будут содержать в тюрьме, пока не устроят показательный суд.

И я снова стану землянином, но уже не Артемом. И никогда не увижу Яну.

А ведь они мне предлагали все вернуть!

Впрочем, из рук местной инквизиции бесплатных подарков не бывает…

Меня вывели из резиденции.

В небе висели три солнца. Это было непривычно. Странно, но за все эти дни в Федерации я почти не бывал на свежем воздухе. Я так ничего и не знаю об этом мире. Жизнь в Дельте промелькнула, точно станция в окне поезда.

Меня втолкнули в аэромобиль. Это была уже не кабинка детских каруселей, а самый настоящий пассажирский самолет. Только крыльев у него не было. Зато он стоял на колесах.

На взлетном поле стояли также мыслелеты. Наблюдалось несколько ракет и пара дисков, напоминающих НЛО именно в том виде, в котором они фигурируют на всех фотографиях.

Внутри аэромобиля было уютно. У каждого кресла прикреплен монитор с висящими сбоку наушниками и очками, напоминающими прибор ночного видения. Наверное, здесь транслируют объемные трехмерные фильмы.

По обе стороны от меня уселись спецназовцы. Странно, но руки мне не связали, и вообще никак не стеснили свободу. То ли были абсолютно уверены в себе, то ли провоцировали на попытку побега, чтобы впаять статью с отягчающими обстоятельствами.

Иллюминатор перекрывало массивное плечо бойца с погонами, топорщащимися вместо привычных звезд щипами. В этом, наверняка, был и практический смысл.

А ведь была у меня и другая жизнь, полная опасностей, боев, романтики. И там, на Земле, никто не сравнивал меня ни с каким Глебом Юрьевичем. Я был ценен как Артем Литвинов. И, что бы они тут не талдычили, я твердо знаю одно: там, на Земле, я был счастлив!

Этот высший мир – огромная клоака, в которую ни один здравомыслящий землянин не захочет возвращаться по собственной воле!

Пусть меня только депортируют обратно, а там я уж как-нибудь сам найду свою Яну!

Тем временем полет прошел успешно, и мы приземлились. Меня провели через здание, наполненное людьми. Граждане, как только видели черно-белую одежду моих провожатых, вытягивались по струнке и, казалось, переставали даже дышать.

Нас ожидал новый, внушительный космический корабль, напоминавший тарелку. В диаметре он был до пятисот метров и, судя по всему, взлетал вертикально. Сотни иллюминаторов тянулись по корпусу в три ряда.

Когда меня вели по узкому трапу, стало тоскливо. Захотелось броситься вниз, удариться головой о камни, чтобы федералам не достался бы ни я, ни Глеб Юрьевич! Но шансов на такой прыжок не было. Под трапом насмешливо покачивалась воздушная подушка. Неужели они, действительно, все знают о психике землян?

В корабле меня поместили в особую каюту с люком, на котором демонстративно установили решетку. Да они просто издевались! Создали, так сказать, привычные условия. Куда можно сбежать в открытом космосе?!

Раньше казалось, что армия закалила меня. А теперь я понял, что бицепсы, восхищающие девушек – красивый фантик, под которым прячется душа мальчишки, верящего в чудеса.

Не раздеваясь, я плюхнулся на кровать и закрыл глаза.

Больше всего на свете я хотел сейчас проснуться, выйти из Метро и попасть домой, к Яне.

Задверье

Акварельные эскизы

для росписи купола Трибунала.

Рисунки извлечены из журнала наблюдений

больничной клиники «Мантикора».

Центральный архив института

психиатрических расстройств заключенных.

Банк данных о влиянии гипоталамуса и гипофиза

на формирование криминальных

наклонностей граждан.

Личное дело наблюдаемого №749520100725.

Эскиз №1

Никогда на Земле не приходилось существовать по ту сторону закона. Но как только очнулся в Реабилитационном Центре МКФ Дельты, так все только и тычут, что я – политический, беспринципный киллер, замахнувшийся на самое святое: на их президента. Сам же я думаю, что если бы кого здесь и убил, так это Лену вместе с ее покровителем-кровососом.

Я – Артем Литвинов – не совершал приписываемых мне преступлений: не основывал секретных сообществ, не выкрадывал конвертор душ, не играл в буриме на заседании Военного Трибунала. Все это совершил другой человек!

Меня же упорно убеждают, что рождение на Земле – результат той жизни, о которой я ничего не помню. Однако, я до конца не поверил, что души преступников рассекают пополам – одну такую часть замораживают, другую – гоняют по этапу.

Да еще выяснилось, что процесс душ безвозвратно утрачен, и наказание теперь абсолютно бессмысленно с точки зрения воспитательного процесса.

Всемирная Конгрегация Доктрины Веры играла со мной, точно кошка с мышью, она подкидывала мне информацию частями, чтобы у меня не случилось раньше времени умственного несварения.

Им нужно было вернуть конвертер душ. Похоже, он, этот бесценный прибор, оказался в единственном экземпляре. Но никто, кроме меня, не мог открыть дверь, охраняемую грифоном. За моим проникновением в тайную комнату, словно по ниточке Ариадны, просочились и шпионы. Им нужен не я, и даже не пресловутый Глеб Юрьевич, а волшебная отмычка!

Вероятно, силовики записали птичий клекот, которым я общался с грифоном, воспроизвели его в электронной записи – вот двери и открылись. Скорее всего, именно так все и было.

Теперь я – опасный свидетель государственного правового беспредела.

Но почему федералы не подселили своего Глеба Юрьевича в тело другого гражданина, состоящего на военной службе, отчего не впихнули его в клона – оставалось загадкой. Честно говоря, я начал подозревать, что, на самом деле, нет у них никакого приспособления, способного раскалывать души.

Лежа на жесткой кровати, закинув руки за голову и закрыв глаза, я думал о том, что происходящее со мной – произвол. Все их продвинутые технологии, на поверку, оказались фикцией, а анамнестирон просто выключал сознание на пятнадцать минут. Исходя из этого, напрашивался единственный и неутешительный вывод.

Все вокруг построено на чудовищной лжи. Думаю, не существует никакого раздвоения душ. Глеба Юрьевича не ссылали на Землю, и никогда не подвергалась расчленению.

И мы, обитатели голубой планеты не заключенные, а рабы. Нас захватили, понастроили над нами вышек наблюдения, оградили непреодолимыми силовыми заборами, изолировали от полетов в настоящий космос, потому что «по понятиям» Межгалактической Федерации человечество и есть – рассадник агрессии: тупой и безжалостной.

Мы не считаемся даже людьми второго сорта. Для Дельты мы –потомки обезьян. Не зря нам спустили именно эту теорию, сделав ее знаменем торжествующего социализма. Для утонченных граждан земляне – животные, может милые, но опасные, и потому приближаться к нашим вольерам и кормить с рук – строжайше запрещено!

Вот что земные стражи порядка делают, когда им нужно выудить из мафиози информацию, а договориться не получается? Правильно, обещают убийце свободу. И дальше начинается игра умов. Я здесь оказался в роли рецидивиста, которого на время внедрили обратно в банду. Только мне ничего не обещали, использовали вслепую, а теперь, когда получили, что хотели, перевели в другую тюрьму, чтобы не сболтнул лишнего. Какая честь и достоинство, какое соблюдение прав человека? Это просто уловка!

Меня насильно сделали преступником, в меня впихивали информацию разными путями, меня обрабатывали облучениями и токсичными газами, чтобы только я не выходил из подчинения. Интересно, а как они держат в повиновении остальных якобы свободных граждан?

Готов поверить, что эти иезуиты замораживают души преступников целиком, снимают с них кальку, и уже не половину души отправляют по этапу, а – копию. И это именно калька забывает прошлое и существует в мире боли и страданий, совершенно не понимая, за что это ей все?

Но в этой теории есть неувязка: в этом случае настоящая душа осужденного никогда не покидает Федерации. Впрочем, именно это и значит, что я не фантом, не часть Глеба Юрьевича, а – «свой собственный мальчик»! И тогда получается, что созданные при дублировании, а не при расчленении душ, мы несем наказание за дела, к которым, на самом деле, совершенно не причастны!

Похоже, граждане, действительно, научились перекладывать вину за преступления в искусственно созданных людей. А настоящие преступники избегают наказания, если не считать, что их на время замораживают.

Это открытие так поразило, что я даже подпрыгнул на месте. Как же я сразу об этом не догадался?! Но, с другой стороны, времени на раздумья-то не было.

Минуту назад меня клонило в сон, а теперь в сердце стучало яростное желание вступить в битву.

Получается, что земляне – это ментальная грязь, извлеченная из граждан. Бр-р-р, как мерзко! И, что всего ужаснее: очень похоже на правду!

А ведь я слышал, что болезни можно передавать деревьям, камням, воде – и для нас, землян, это не считается аморальным. Так ведь и граждане Дельты не считают арестантов равными себе! Почему бы им не скидывать прямо в наши души свои страхи и обиды?

Но это еще не все!

Возможно, создавая копии заключенных, пользуясь служебным положением, в них впихивают, еще и чужие комплексы «левых» людей. Отсюда такой патологический интерес человечества к темной стороне и полное равнодушие к Святости.

Зло внутри нас с самого рождения, но его туда заботливо вложили наши «боги».

Я нервно вскочил и прошелся по комнате, словно разъяренная пантера по клетке. Был бы у меня хвост, постучал бы им по полу. Кажется, я на глазах превращаюсь в монстра!

И за это кто-нибудь обязательно ответит!

Пусть они только опоят меня анамнестироном, вот тогда во мне будет Глеб Юрьевич, он будет помнить все, что я здесь видел, и он…

И тут я разочарованно сел на кровать. А что он? Система ценностей этого безумного гения иная, иногда совсем непонятная. Ну, узнает он, что его предал Мудрецов, и что? Плевать ему на будущее федеральных тюрем. Он хочет вернуть монархию, он жаждет свалить коррумпированную демократию, он сам рвется во власть. Что ему какая-то Земля? Ну, развяжут атомную войну, ну уничтожат зазнавшихся заключенных, и что? Собственности Федерация Дельта не потеряет. А души землян здесь не в почете.

При современном функционировании исправительных учреждений, власти сделают вид, что ничего не произошло, а сами, тем временем, выветрят радиацию и заселят наши просторы новыми репрессированными. То, что для нас будет концом света, для граждан явится зачисткой от морально разложившихся элементов общества. Примерно такой получается расклад.

Я подошел к круглой двери, пнул ее.

Над головой моргнула красная лампочка, но никакое зарешеченное окошко не открылось. Со мной заговорили с безопасного расстояния:

– Чего шумим? Обед – по расписанию. Уборная – в стене. Выдвигается зеленой кнопкой. Задвигается – желтой. Не спится? Вышлем санитаров, они сыграют на почках музыку этого… как его… Вивальди. Все понял?

Вот теперь я убедился, что везут меня в самом настоящем тюремном отсеке. И, хотя они знают земной жаргон, нахватались наших словечек, но вряд ли понимают, о чем говорят.

Голова начала болеть от перенапряжения. А еще ныли мышцы рук, ног и спины: противно так, вязко, требуя нагрузки.

А сколько я здесь вообще? День? Два? Неделю?

Я абсолютно потерял счет времени. Все события слились в один нескончаемый день.

Я потер виски. Боль не уходила, она стучала молоточками. На Земле со мной такого не было. Да, иногда мучила бессонница. Бывало, по нескольку ночей кряду. Это еще в школе началось. В армии я с этим намаялся, но в последний год все почти сошло на «нет». И если бы не глупая смерть Витьки, то, возможно, уже забыл бы, что такое просыпаться в три часа ночи, с бешено колотящимся сердцем, и потом до утра гонять сериалы.

Я размял шею и воротниковую зону: тот же результат. Морфия бы сюда или стакан водки! Да только у граждан допросишься снега зимой!

Впрочем, если честно, никогда я так много не думал, тем более с такой скоростью, как в этой пресловутой Федерации. Все-таки, нет худа без добра. Если вернусь, никогда мне больше не быть тем Артемом, каким меня запомнили при жизни.

Надо привести себя в порядок, а то совсем расклеился! Может, и голова раскалывается оттого, что вместо привычных занятий, я думаю да изредка танцую брейк-данс под лучами лазеров?

Не знаю как у других, но когда я «качаюсь» мысли притупляются и засыпают. А потом, когда уже обливаюсь холодной водой, в голове наступает предельная ясность.

Я с сомнением оглядел на стены. Наверняка, всюду камеры слежения. Впрочем, не все ли равно: пусть смотрят.

Разделся по пояс, комом швыряя одежду на кровать. Разулся. Осторожно прошелся босиком, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Выглянул за зарешеченное окно: мы летели в космосе. Удивительно, но на меня не действовала невесомость. Похоже, магнитные подошвы и тряска при старте – это свойственно именно для маленьких капсул. А нормальные транспортные корабли имеют интегрированные системы поддержки приемлемого жизнеобеспечения. Не скажу, что этому рад. Ведь это означало, что уровень техники здесь настолько высок, что даже при удачной попытке бегства на новой планете мне не укрыться от всевидящего ока. Зато я мог ходить без обуви.

Я упал на пол, на сжатые кулаки, начал отжиматься. Тело откликнулось на движения с радостью. Мускулы почувствовали привычную нагрузку. Я словно очутился дома. И это было здорово. Возможно, привычки – это лучшая составляющая часть нашей личности.

Головная боль отступила, исчезла.

Однако, вместо того, чтобы привычно комбинировать упражнения, плавно переключая нагрузку от одной группы мышц на другую, я вдруг на время потерял контроль над собой. Я словно попытался выдохнуть из себя всю ярость, всю ненависть, все презрение к этому миру, которые скопились в моей душе гнойным нарывом. Я растворился в ритме движений.

Я ощущал, как пот течет по спине и шее. Но я не мог остановиться. Это походило на истерику, только вместо крика, я утопил свою ярость в работе мускулов.

Когда же мышцы, наконец, не выдержали, я просто упал на пол. Лежал, не в силах подняться: мокрый, точно участвовал в марафонском забеге. И соленый привкус пота, попавший в рот, щипавший глаза был радостным ощущением торжества жизни над бредовыми идеями, в сети которых меня так ловко вовлекли!

Круглый люк дверей открылся. Я почувствовал это по заструившейся струе воздуха, которая приятно холодила тело. В изнеможении я не мог повернуть головы.

В камеру кто-то вошел.

– Как поживаешь, Артем? – даже не видя собеседника, я знал кто это. Этот вкрадчивый льстивый голос человека, рвущегося к власти, которую он не способен удержать, с другим не перепутать!

– Лучше всех, Олег Петрович! – я собрал волю в кулак, поднялся на дрожащих руках и встал, демонстративно отряхивая ладони от несуществующей пыли. – Что, стал, наконец-то Первым Оракулом? Или тебя опять Коля обскакал?

– Откуда ты… – Третий Оракул подавился собственными словами, пытаясь что-то для себя уяснить.

– Когда во мне побеждает Глеб Юрьевич, я все помню, потому что никого нельзя полностью изгнать из нашего общего тела. Что, не знали, а, Олег Петрович? Впрочем, от тебя всегда скрывают правду. Мальчик на побегушках не должен обладать сокровенными знаниями.

– Что? – Оракул покраснел.

Как я его уел! Нет, ну, конечно, я угадал. Но, с другой стороны, действительно, помню все, что было со мной и моим «Альтер его» в МКФ Дельта. Но как это получается – придумал только что, лишь бы ужалить врага.

– Ты! – Олег Петрович захрипел от ярости. – Да как ты смеешь, сосунок?!

И он замахнулся, чтобы ударить. Но не на того напал. Меня нигде нельзя бить безнаказанно! Я схватил его за руку, с удовольствием перекатил растерявшегося Оракула по спине и швырнул его вниз, словно половую тряпку.

Оракул в полете нелепо взмахнул руками: он явно не ожидал такого непочтительного к себе отношения. У него были такие же вытаращенные глаза, как у Антонио Шварца, когда тот поймал свою капсулу со снотворным. Странно, что аферисты никогда не ждут удара. Даже глупо.

Олег Петрович грузно упал на спину. Его голова дернулась, стукнула затылком: бах-бах. И наступила тишина. Страшная, ледяная.

Конечно, я его не убил. Это был обычный, отработанный еще в школьной секции, бросок. Будь под ногами мат, Олег Петрович уже бы сидел и задумчиво потирал отшибленные места. Но я швырнул наглеца от души, с силою. Оракул не шевелился.

Превозмогая боль в натруженных от неистовой тренировки руках, я размял пальцы, с наслаждением слушая потрескивание в суставах. О, да, это была демонстрация моего физического превосходства над местными заговорщиками. Жаль, что полюбоваться некому.

Честно говоря, я ожидал, что ворвутся охранники. Но ничего не происходило. Прошла секунда, вторая, третья.

Я ощущал, что весь этот спектакль разыгран с одной единственной целью, спровоцировать меня на побег, чтобы пристрелить на выходе. Это было бы разумно с их стороны. Мол, гражданина они амнистировали, а он, такой сякой, с ума сошел. Попытался в одиночку захватить космическое транспортное судно, на котором его везли на суд и в очередную федеральную тюрьму.

Но вдруг все не так? Впрочем, меня, все равно, уничтожат. И, даже если я снова рожусь на Земле, то никогда уже не буду Артемом Литвиновым. Так к черту осторожность! Вот она – возможность побега. Вперед!

Драться и убегать – вот мой удел в Дельте!

Олег Петрович не подавал признаков жизни. Да плевать, что с ним будет! В любом случае, я уже напал на должностное лицо при исполнении. Если дождусь местных, ничего хорошего это не сулит.

Но что еще они со мной сделают? Закуют в цепи? Высадят в открытом космосе с одним баллоном кислорода?

Какой реальной властью обладает Третий Оракул? Возможно, очень даже внушительной. Он придет в себя и непременно захочет отомстить.

Прошло полминуты. Почему до сих пор не вбегают конвоиры? Почему меня не вяжут, не пинают спецназовцы? В чем подвох?

Возможно, это был тайный визит? Но что от меня понадобилось Оракулу, который и так должен все знать?

Меня, все равно, засудят, и непременно отправят в Замбезию. Что я, в конечном счете, теряю? Ну, поймают, ну отобьют почки. Лицо ведь портить нельзя, впереди – заседание Трибунала. Но потом-то меня сошлют в другое, здоровое тело. Так чего же я сижу?

И я кинулся к выходу.

Пинком заставил скрыться люк в стене. Передо мной змеился бесконечный коридор со множеством дверей. Ну, почему граждане Дельты так любят бесконечные лабиринты, как они в них не путаются?

Каким бы большим корабль не был, мой побег, наверняка, зафиксировали видеокамеры! Впрочем, мне хотелось, если не сбежать, то просто насолить спецслужбам. Сделать назло. Пусть глупо, по-детски, но это было лучше, чем по-взрослому ждать суда в пустой камере-одиночке.

Я рванул туда, где мог находиться выход. Вот и долгожданная сигнализация. От воя сирен заложило уши. Навстречу и сзади одновременно раздался топот сапог. Зато, они меня не слышат! Вовремя я разулся. Что ни делается, все – к лучшему.

Я пнул ближайшую дверь, впрыгнул в помещение, точно дикий зверь, развернулся, готовый ко сему. Осталось молиться, чтобы проем закрылся раньше, чем меня заметят охранники.

Это было глупо с самого начала, но что в нашей человеческой жизни, если смотреть на нее с позиции чистой математической логики, вообще, можно назвать умным?

Дверь плавно закрылась. Меня не обнаружили. Я выдохнул и осторожно повернулся, чтобы узнать, куда я, все-таки, попал.

Это оказалась засекреченная лаборатория. На меня молча смотрели люди в противогазах. Они были и в защитных комбинезонах, и в резиновых перчатках. И только я один, как полный… как истинный мачо оказался среди них с голым торсом. Я был вооружен лишь зловещей ухмылкой на ничем не защищенном лице.

«Радиация!» – мелькнуло в голове.

Как же они, гады, меня так просто сюда впустили? Почему дверь открылась?

Неужели догадывались, что побегу и ловко направили по единственному тоннелю, огражденному красными флажками? Я ведь для них дикий зверь, к телу которого так неудачно привязан их не самый законопослушный гражданин.

Я метнулся обратно, к выходу. Но не успел сделать и шага, как сознание помутилось. На этом везение кончилось. Ядовитый воздух, заполнявший отсек, рухнул на меня, точно потолок в рушащемся Метро. Это было стремительно и безысходно.

Я оказался в знакомой душной темноте. Казалось, я вернулся по петле времени назад, в прошлое, туда, где легкие вновь забило цементной пылью. В первые мгновения меня поглотил дикий страх.

Я ощутил, как на лбу выступила испарина, как, помимо воли, затряслись руки. Но именно это и позволило вспомнить, что я не в Метро, а в космическом корабле. И темнота ушла. Я стоял парализованный в той с самой лаборатории, в которую так нелепо попал.

Да, я не мог шевелиться, но вернулась ясность мысли, а страх отступил. Теперь, когда схлынул приступ паники, я ощутил жгучий стыд. Господи, какой позор! Угораздило же совершать побег с корабля, летящего в открытом пространстве!

Теоретически, конечно, был шанс спрятаться в отсеках с электропроводкой, например, в вентиляционных шахтах. Но на деле – чудес не бывает!

Люди в противогазах приблизились, начали внимательно меня рассматривать, точно особый вид таракана заморского.

Они, определенно, знали, что я их вижу, но не в состоянии пошевелиться. И потому меня подняли, точно вещь, положили на каталку и повезли вглубь каюты. Туда, где призывно горели синие лампы.

«Операционная»! В этом не было никаких сомнений. Сейчас мне мозги ампутируют, чтобы не бегал, не резвился, а сидел бы тихо и боялся, как кастрированный кот.

В руках одного из экспериментаторов я различил знакомый прибор. Это был тот самый конвертор.

Сейчас они что-то сделают с моей душой! Вот сволочи!

– Не-е-ет!!! – мне казалось, что я кричу, размахиваю руками.

На самом деле я просто тупо глядел на лампы, слепившие меня, и чувствовал, как слезы стекают по щекам.

Видел ли я конвертор на самом деле? Не знаю, не уверен.

Я приготовился к самому худшему.

– Поехали! – дал команду кто-то невидимый.

И мир исчез.

Эскиз №2

Я стоял на примятой траве в заштопанных шортах, с двухдневной кровяной коростой на разбитых локтях и коленках, и улыбался. Этот мир принадлежал мне!

Я раскинул руки, взывая к небу, питаясь его волшебством. Смотрел на солнце, не щурясь, отчего мир казался расплывчатым. Я торжественно выкрикивал заклятие насекомых!

Конечно, эту абракадабру я выдумал пять минут назад, но никто об этом не догадывался: «Амбрики-ямбрики, чики-мирики, жмузики-пузики, кузнечики стрекочите!»

Димка с Вадимом сидели на холме в двух шагах от меня и саркастически ухмылялись. Они не верили, что я – чародей, повелевающий громами и молниями!

Впрочем, я и сам не особо надеялся на свои «экстрасенсорные возможности». Сказки про магию да об инопланетянах всегда были для меня страшилкой из серии: «Бегут-бегут по стенке зеленые глаза. И девочку задушат: да-да-да!»

Но когда меня поймали на «слабо», отвертеться от демонстрации «магического ритуала» стало невозможно.

Слова, которые я выдумывал, уже закончились, но над поляной, в углу внутреннего двора Детского сада, по-прежнему, властвовала томительная июльская тишина. И только две тонкие голубые стрекозы, сцепившись «паровозиком» стрекотали надо мной.

– Ну, и что? – Димка сплюнул соломинку, которая торчала у него в зубах и делала его более авторитетным и взрослым. – Руками махать и ерунду орать всякий может.

– Точно. – поднялся Вадим. – Никакой ты не волшебник.

И вдруг, прямо перед нами, раздалась трель. Позади – вторая, по бокам – еще и еще. Кузнечики словно услышали призыв, они достали свои скрипки, начали пиликать со всех сторон.

– Оба-на! – щелкнул челюстью Вадим. – Вот это поворот!

– Совпадение. – не соглашался Димка.

– А вот и нет! – снова завелся я.

Ну, почему у меня такой характер? Нет бы, согласиться? Увы, я упорно доказывал друзьям, что не так-то прост, что совсем не тот, кем кажусь.

– А вот и да! – сердился Димка.

– А вот и нет! – и хотя это было не правдой, но я завелся, как и друг.

– Чем докажешь? – постарался нас примирить Вадим.

– Да: чем? – кипятился Димка.

– Прикажу, они и замолкнут! – остановиться я не мог.

– Ладно… – после секундного размышления согласился Димка. – Валяй. Но с места не сходить, травой не шуршать.

– И не орать. – добавил Вадик. – А то ты их просто напугаешь. И это – не считается.

– Да легко! – я был убежден, что все получится.

Снова раскинул руки, возвел глаза к солнцу и пробубнил под нос: «Аки-бяки, чикибряки, руки-куки замануки, кузнечики замолчите!»

И двор садика погрузился в тишину.

Вадик вопросительно посмотрел на Димку:

– Ну, может, Темка и не волшебник, но спор выиграл.

– Ничего не выиграл! – сердился Димка. – Это шарлатанство!

– Ты слова-то фильтруй, а то и в лоб можно получить! – я обиделся, и сжал кулаки. – Проспорил, так и признай!

Димка обиженно перевел взгляд с меня на Вадима. Тот пожал плечами, мол, все честно.

– Да и подавись! – Димка в сердцах швырнул мне под ноги свое сокровище: настоящую армейскую бляшку от ремня. Блестящую, с якорем, старинную, времен Второй Мировой войны.

Я давно мечтал о том, как приду с этой бляшкой на ремне, как все будут мне завидовать. Но сейчас было стыдно. Все-таки, если честно, мне, действительно, повезло. Я все придумал, чтобы не скучно было.

Димка развернулся и побежал прочь. Я даже знал, почему он так спешит: не хотел, чтобы мы увидели его слезы.

Вадим потупился, и стал рассматривать носок своих сандалий:

– Не знаю, Темка, как ты это сделал, но спор был, все-таки, нечестным.

Секунду назад я хотел броситься за Димкой и вернуть ему бляху, но теперь во мне взыграла гордость:

– Фу ты, ну ты! Я что ли спорить лез? Димка сам во всем виноват!

– Так я ничего. – пожал плечами Вадим. – Только вещь эта ему от отца досталась.

Я покраснел. Отец Димки был капитаном той самой субмарины, у которой взорвался реактор. А мой отец плавал на авианосце. Наши отцы не были закадычными друзьями, но офицеры держались обособленно. Наши отцы – опора армии. Они посвятили жизнь защите нашего детства, а «срочники» – приходили и уходили.

Собственно, отец обещал мне морское обмундирование, да все забывал. Но у родителей, точно, не было антиквариата.

– Так ведь это старинная вещь. – растерянно вздохнул я.

– Семейная реликвия. – развел руками Толик. – Досталась от деда.

Вот тут, по-настоящему, стало стыдно.

– Что ж ты раньше не сказал? – сорвал я злость на Толике, и рванул за Димкой.

Толик невозмутимо проворчал вслед:

– Думал, ты знаешь.

Бежать долго не пришлось. Друг сидел в соседней беседке, уткнувшись лицом в ладони. Его острые плечи вздрагивали, но всхлипов я не слышал. Димка ревел молча, как настоящий мужчина.

Я тронул Димку за плечо:

– Слышишь, я принес пряжку обратно.

– Убирайся! – прорычал Димка, но голос его предательски дрожал: вот-вот захлебнется слезами.

Я положил бляху на лавку возле друга, намеренно громко стукнув ею:

– Я мзды не беру!

Димка открыл лицо и посмотрел на меня красными глазами:

– Чего не берешь?

По правде, я и сам не знал, что это такое. Просто услышал вчера, когда пришел к отцу. Папа был красный и кричал эту фразу грузному человеку в очках с противной слащавой улыбкой. Это был кто-то из штабных. Таких не любят. А еще на толстяке не было формы. Я еще подумал, что это опять из ФСБ занимаются расследованием аварии на подводной лодке.

Так получилось, что жадность свою я представил в образе того толстяка без пагонов, и именно ей адресовал отцовский выпад. Это я так обвинял свою гордость.

Не дождавшись ответа, Димка сам все понял. Между собой мы давно уже могли обходиться без слов.

– Мир? – и я протянул Димке руку.

Друг разглядывал меня около минуты, точно впервые увидел:

– Мир. Только про кузнечиков ты все выдумал. И еще: ты все подстроил.

Я хотел возразить, но вспомнил, что на кону: и дружба, и память Димки об отце, и потому, сглотнув от трудности принимаемого решения, согласился:

– Да, мне повезло.

Димка схватил свою пряжку и тут же запихал ее в карман, где она и хранилась до этого.

Потом наши мизинцы соприкоснулись… Бабах!

Я провалился в сверкающую огнями воронку.

Хлоп – и я очутился за партой.

Рядом сидела Инна с двумя огромными бантами на голове и старательно списывала с доски задание. У нее был удивительный, каллиграфический почерк. Буквы стояли ровными круглыми рядами, точно пузатые самовары. Рядом с ее тетрадью, мои каракули казалась жалкой пародией на письмо. Мои буквы были тощими, падали в разные стороны, точно загулявшие матросы. Они только песен не пели да канкан не плясали.

Мы были разными во всем, не только в почерке. Но Инна – идеальная девочка, какими мне они и представлялись. И еще я, точно, испытывал к ней интерес, симпатию, желание быть рядом. Просто находиться поблизости.

Нет, ну я понимал, что за девочками нужно ухаживать: водить их в кино, покупать им мороженое, но если бы я так делал, то все бы решили, что я влюбился. А это не правда!

Инна, как обычно, тряхнула бантами, поставив точку в конце предложения. Вдруг она посмотрела на меня. Я не успел отвести взгляда.

– Что? – насмешливо спросила она.

У меня пересохло во рту. Я был уверен, что Инна прекрасно понимает, какая буря бушует в моей груди. Женским чутьем она улавливала, что со мной происходило.

– Ничего. – смог выдавить я и покраснел.

Мне казалось, что глаза Инны были огромными, а я в них падал, точно в бездну.

Неожиданно даже для самого себя я положил авторучку и опустил руку под парту. Инна, точно зачарованная, повторила мой жест.

Мы соприкоснулись пальцами. Чуть-чуть. Но мне показалось, что мы сидим тут, как большие, а вокруг нас рождается тайна. У нас появилось что-то большое и общее. Я никогда еще не испытывал такой щемящей сумятицы чувств.

Секунда, вторая, третья… Инна не отдернула руки. Она смотрела мне в глаза также сосредоточенно, как всегда. Не знаю, о чем она думала, но я вдруг отчетливо понял, что она испытывает такой же духовный подъем, что и я.

Хлоп! И я снова оказался в водовороте красок.

Бабах – меня перекинуло во времени.

Мы сидим с Яной дома. По телевизору идет какой-то бесконечный сериал. Хочется прикоснуться к девушке мечты, сжать ее, зацеловать. Но я почему-то сдерживаю порыв, хотя мы и знакомы уже несколько месяцев.

Хорошо, что Витька не знает о моей стеснительности, а то ржал бы, как лошадь. Он-то сам, как ему Ирка подмигнула, ранул в ее кровать, точно резвый жеребец. А я не могу так и не хочу!

В начальных классах у меня была первая любовь – Инна. Мы с ней даже не целовались, но она оставила в моей душе неизгладимый след. Она научила меня понимать, что чувствую не только я один, но и другие люди тоже! И чтобы не оскорбить, не растоптать цветы души другого человека, нужно постоянно себя контролировать.

Ну, не мог я спать, с кем попало. Мне было даже не стыдно, а противно. Я ведь не кобель, несущийся на случку! Я – человек.

И, как в первом классе, мы просто сидим с Яной и делаем вид, что поглощены действием, разворачивающимся на экране. Я ощущаю, что ритм дыхания Яны сбился, пульс участился.

Мы оба ждем: кто же сделает первый шаг. И, что удивительно, в этом томительном ожидании счастья больше, чем в обладании женщиной. В этом есть некая тайна, своеобразное детское волшебство. Разрушить это очарование можно любым случайно вырвавшимся словом, но восстановить – уже не удастся.

Я осторожно подвигаюсь поближе. При этом – упорно таращусь в экран. Яна повторяет мое движение.

Мы вошли в таинственный алгоритм чего-то большего, чем любовь. Я чувствую то же самое, что и Яна, при этом мы остаемся разными людьми, а кажется – мы стали единым существом. Мысли, чувства, желания – синхронизируются, эмоции накрывают нас обоих, словно одного человека.

Я задерживаю дыхание, потому что сердце готово выскочить из груди! Я точно знаю, что Яна испытывает то же самое.

Трудно многозначительно пялиться в телевизор, но не понимать, что там происходит. Делать вид, что занят одним, а думать о другом – это естественное состояние людей, но сейчас это занятие вызывает настоящую эмоциональную бурю!

Я чувствую, как внутри просыпается вулкан, как огненная магма клокочет, грозя вырваться наружу! Еще немного – и меня разорвет от волнения.

Наши пальцы соприкасаются. Я чувствую древний магнетизм, нечто-то загадочное, волшебное. Я сжимаю тонкие девичьи пальцы и поворачиваю лицо к Яне. Она тоже смотрит на меня.

Мгновение, и, кажется, что лицо Яны подернулось дымкой, а сквозь него проступили глаза Инны: сосредоточенные и внимательные.

Я вздрогнул, осознавая, что за мной всегда следили через тела знакомых. Странное ощущение. Но это не болезнь! Нет, это из детства за мной по пятам движется запредельная тайна, она снова вторгается в мою жизнь. Еще секунда и я пойму что-то очень важное и о мире, и о своем месте в нем.

Бабах! Меня вновь вышвырнуло в воронку.

На этот раз меня утащило в бурлящий водоворот. А потом резко втянуло в огромный, нечеловеческий зрачок, который всматривался в мой мир, и для которого я стал соринкой. Это был наблюдатель, корректирующий события жизни в соответствии с неясным нам планом.

Траектория полета изменилась, меня закружило, протащило юзом и снова вышвырнуло в прошлое.

Мы мчались на деловую встречу. Я за рулем, рядом – наша бизнес-леди, Витька на заднем сиденье качал головой в такт музыке, что звучала в наушнике сотового телефона.

Ирка делала вид, что следит за дорогой, на самом деле она была озабочена тем, как бы вызвать у меня сожаление, что это Витька ее бой-френд, а не я. Она якобы случайно возилась на сиденье, изо всех сил стараясь, чтобы ее и так короткая юбка задралась до ушей. Это у нее успешно получалось. Разрез уже до неприличия обнажал бедро. Мол, вот она какая: раскрепощенная и сексуальная. Однако я знал, что в Ирке бесилось уязвленное самолюбие. Она всегда была стервой, которая утверждала над мужиками свое превосходство. Она нас коллекционировала, ведь для нее мы, охранники, – тупое и похотливое быдло. Витьку это не коробило, а вот меня задевало.

Ирка призывно изгибалась всем телом. Не знаю, что нашел в ней Витька, но я принципиально смотрел на дорогу. Она ведь прекрасно знает, что у меня завязался настоящий роман, да все никак не уймется!

Чтобы не видеть этого представления, на свертке с проспекта Космонавтов на улицу Большевиков я демонстративно чуть дольше задержал взгляд в зеркале заднего обзора. Это вышло случайно, но я с самого начала видел, как на обгон пошли мотоциклисты. Они были толи рокерами, толи байкерами: в черных клепаных куртках, в зеркальных шлемах. Не нравилась мне эта крутизна. В тот миг, когда нас нагнали, эти молодчики вдруг выхватили из заплечных ранцев автоматы Калашникова.

В мгновение рубашка прилипла к спине, я закричал, чтоб ложились, ударил по тормозам. А нас уже прошивали очередями.

Мои пули, из-за резкого торможения, достались лобовому стеклу и баранке. А самого меня отшвырнуло назад, на сиденье.

Ирку тоже дернуло. Юбка ее задралась до талии, обнажая стринги, но ее это уже не волновало. Она побледнела. А я невольно подумал, то она знала об этих разборках, но специально нас не предупредила, не придавая значения угрозам. Похоже, что нападение стало неожиданностью и для нее. В ее глазах металась дикая, первобытная паника. Теперь «бизнес-леди» превратилась в обычную, насмерть перепуганную бабу.

Покрышки пробиты, нас несет прямо на встречную полосу. Вырулить невозможно. Обезумевшая Ирка метнулась к дверям.

Автоматная трель смолкла, мотоциклисты уже скрывались во дворах. Быстрые, бестии! Движение-то на проспекте не прекратилось. Остальные водители на дороге пока ничего не поняли. Осознание и испуг придут к ним позже.

Теоретически я мог выпрыгнуть один, позволив Ирке спастись через другую дверь, но тогда это был бы не я, не Артем Литвинов. Какой бы ни была моя хозяйка, но нельзя бросать женщин и детей!

Я сгреб Ирку, сдавил ее в объятиях, чтобы не выпустить наружу ее истерику. Мы теряли секунды. Запах ее духов кружил мне голову. Но я думал, что это бурлил адреналин.

Джип основательно тряхнуло. Оставшиеся осколки стекол просыпались мелким крошевом. В нас, на полном ходу, влетела легковушка. Этим ударом нас вернули на свою полосу.

В зеркале заднего обзора я увидел летящий на нас трейлер. Его не могло быть здесь, они должны сворачивать в объезд по Шефской. И это означало, что враги настроены серьезно. На пули не надеялись. Если бы Ирка не оказалась в моих тисках, ее кишки уже были бы намотаны на колеса.

Секунда ушла, чтобы выдернуть обезумевшую Ирку из сиденья. Еще мгновение – открыть дверь, оглянуться к Витьке, крикнуть, чтобы валил отсюда.

Но когда я обернулся, то подавился словами.

Витька сидел с глупой улыбкой, а из виска ползла темная, венозная кровь. Не хлестала, как в глупых вестернах. Просто маленькая дырочка – и все. Сотовый телефон был зажат в руке, видимо, Витька собирался пролистать список песен, да не успел. Наушник вылетел из уха и сиротливо пищал под сиденьем.

Я сразу понял, что это была моя, именная, пуля, что напарника убили случайно. С Витькой мы большими друзьями не были, но все перевернулось во мне.

Я вдруг осознал, что смерть караулит меня в другом месте, что никому не избежать тлена, что отпущенного времени осталось не так уж и много.

За мной постоянно следят, мной управляют. Я – марионетка в чьей-то дьявольской игре. И все происходящее, вся реальность, весь физический пласт бытия – это даже не сон, не иллюзия, а чудовищный обман. И нужен он, чтобы заставить совершать безумные поступки.

Нет никакой свободы! Все подчинено общему алгоритму, единому для всего сущего двоичному коду!

Людей нет! Есть поле информации о них. Мы все – файлы на огромном жестком диске, мы появляемся и исчезаем вовсе не по воле творца, а в строгом математическом порядке, прописанном в автозапуске программ. И если выключить гребанный всемирный сервер, то время остановится. И потому никак не избежать фатальной судьбы! Никто не может изменить свою жизнь. Любые взлеты и падения – придуманы задолго до нашего появления!

Я попал внутрь следящего за мной глаза. И потому не могу погибнуть именно сейчас.

Я встряхнул головой, чтобы разогнать наваждение. Мне показалось, будто кто-то прямо сейчас пытается влезть в мою голову и подкорректировать мои воспоминания под другой, незапланированный шаблон.

Это секундное замешательство, когда я обнаружил мертвого напарника, оказалось счастливым билетом.

Распахнутую дверь джипа оторвала пронесшаяся мимо машина. Резкий порыв горячего ветра и запах раскаленного металла – как это напомнило армию.

– Нет! – закричала Ирка, сообразившая, что мы сейчас прыгнем на проезжую часть.

А я вдруг ядовито подумал: «Ну что же ты, железная леди? Ты ведь мечтала кувыркаться в моих объятиях! Мечты сбываются! Бойся собственных желаний!»

Ирка сопротивлялась, но как-то вяло. А потом ее глаза и вовсе остекленели от ужаса. Ее дурацкие бусы порвались и камушки, сорвавшись с нитки, заструились по моим пальцам.

Вдруг я отчетливо понял, почему она настойчиво добивалась моего внимания. Магические глаза, которые следили за мной на Земле, были ее. Это она управляла мной, и, наверняка, сейчас веселилась, потирая руки, ведь ее не было сейчас в физическом теле этой женщины.

О чем только не думается в минуту смертельной опасности! В общем, в те мгновения я был уверен, что Ирку тоже использовали.

Я мог оттолкнуть ее, и на время выскользнуть из-под тотального контроля демонов. Возможно, вместе с Иркой погибли бы и глаза, следящие за каждым моим шагом. Но тогда враги вживили бы проклятые передатчики в голову Яны! Как ни крути, а от них не сбежать!

В экстремальных ситуациях время останавливается, становится тягучим и бесконечным. Наверняка, прошло секунды три, а столько я успел нафантазировать!

Но, даже если Ирка не глаза, а сам дьявол во плоти, то и тогда не смогу ее бросить. Немыслимо швырнуть человека на верную гибель только потому, что мне что-то померещилось!

Я вдруг представил себя католическим священником, инквизитором, поймавшим ведьму, а теперь спасающим ей жизнь, потому что любое дыхание – от бога. И это помогло мне принять правильное решение. Вернее – единственно возможное.

Я сдавил Ирку сильнее, и мы прыгнули в кромешный ад.

Уже катясь по асфальту, отбивая бока, стараясь оградить Ирку от переломов, я услышал глухой удар. Наш джип превратился в саркофаг для Витьки.

То, что я попытался сгруппироваться, особо не помогло. Но я видел, как в ледяные стекляшки иркиных зрачков возвращается жизнь.

Вдруг я понял, чьи это были глаза! За мной, все эти годы, через разных людей, следила Елена Александровна.

Это она подселялась в мою первую учительницу, потом в Инну. И так до бесконечности.

Похоже, она думала, что присматривает за мужем. Может быть, она все еще любит Глеба Юрьевича. Но я – не он. Меня никуда не ссылали. Я родился на Земле по собственному желанию.

Или, все-таки нет?

Эскиз №3

С тех пор, как я обосновался в Межгалактической Конституционной Федерации Дельта, то и дело просыпаюсь от взгляда посторонних людей. И меня начинает раздражать новоприобретенная привычка.

На этот раз надо мной склонилось даже не лицо, а настоящий слоненок, поблескивающий круглыми окулярами глаз. Я пережил несколько полновесных мгновений ужаса, пока до меня не дошло, что это очередной лазутчик УФБ или Всемирной Конгрегации Доктрины Веры в противогазе.

Это означало, что я нахожусь в радиоактивной среде. И за мной наблюдают примерно так же, как за агонией ящерицы, закрытой в банке с плутонием.

«Слоник» заметил, что я смотрю на него. Он этого явно не ожидал.

Я сжался, как пружина, рванул врага за шланг, тянущийся от лица к грудной клетке, ударом ног отшвырнул обескураженного наблюдателя к стене.

Оставшись без противогаза, вынырнув из него взлохмаченным и с круглыми от ужаса глазами, он нелепо взмахнул руками, пытаясь прикрыть лицо, но, налетев спиной на стену, всхлипнул и сполз вниз, точно студень.

Через мгновение я стоял подле своей больничной кровати. В живых должен остаться только один! Взревела сирена. Звук пошел гулять зловещим эхом по коридорам.

И чего я добился? Что со мной, вообще, происходит?

Да, я работал телохранителем. И иногда, в экстремальных условиях, мое тело, по-прежнему, живет собственной жизнью.

Я освободился, но ощущение, что за мной, по-прежнему, приглядывают – не исчезало. А еще показалось, что все события подстроены. Кто-то подает команды моему телу. А выплески ярости, наверняка, пишутся на сервер. Стыдно осознавать, что силовики, не напрягаясь, собирают сейчас неопровержимые доказательства моей невменяемости, чтобы потом, на законных основаниях, вынести приговор.

И вдруг осенило. А ведь необходимо делать глупости, словно я ни о чем не догадываюсь! Палачи расслабятся, и я нанесу удар, но не по людям, потому что все они могут оказаться голограммами, а по главному компьютеру.

Если извлечь из «мозга» корабля жесткий диск или пластину памяти, наверняка, перестанут функционировать многие шпионские штучки. Конечно, не все здесь завязано только на компьютерах. В российских космических ракетах, к примеру, всегда есть механические системы навигации, на тот случай, если электроника даст сбой. И, в случае запуска аварийной системы управления у меня, наверняка, появится шанс хоть на время угнать эту консервную банку! Да я на все согласен, лишь бы насолить инквизиции!

Осталось только найти главную большую кнопку.

Я прошелся по лаборатории. Комната была неестественно длинной. И всюду гудели машины, подмигивающие диодами. На мониторчиках бегали кардиограммы.

Воздух был чистым. Никаких запахов масла или пыли – все стерильно. Под потолком гудел кондиционер.

Почему граждане входят сюда в костюмах химзащиты? Нервнопаралитический газ давно бы подействовал. Значит, все-таки, облучение.

Что я знаю о радиации? Ее не чувствуешь, но потом собираешь в узелок выпавшие ногти, зубы и волосы.

Я осторожно потрогал свои верхние резцы, но, устыдившись, отдернул руку.

За иллюминатором мелькнули тени. Враги сейчас ворвутся! Надо бы воспользоваться противогазом, но обзор в нем сужается, дыхание сбивается, а ударную дозу радиации я, все равно, уже отхватил.

Вой сигнализации стих. Наверное, сейчас применят психотропное оружие.

Я метнулся и замер за гудящим черным блоком, именно в тот момент, когда распахнулись двери.

Они не откроют пальбу. Здесь оборудования на миллионы местных тугриков. А еще есть риск прожечь обшивку стен. Кроме того, я нужен живым для Трибунала.

А если нет? Вдруг уже отдан приказ стрелять на поражение?

Бластеры зажглись кровавыми точками.

Только не паниковать! Я для них живое воплощение угрозы, ходячий пример необходимости карательных организаций.

– Глеб Юрьевич! – раздался властный крик. – Предлагаю сдаться! Вы окружены. Сопротивление бесполезно. До заседания Трибунала вы являетесь полноценным гражданином МКФ Дельта.

Я сжался за гудящей машиной.

– Вы слышите меня, Глеб Юрьевич? Вы находитесь под амнистией президента. Вы совершили правонарушение, но до момента вынесения нового приговора Всемирная Конгрегация Доктрины Веры не применит к вам санкций.

Значит, все-таки, я нужен Великому Инквизитору. Они боятся, что правда о невозможности возвращения граждан из федеральных тюрем выплывет наружу. Они хотят со мной договориться. Может быть, даже удастся добиться компромисса, и меня вернут в тело Литвинова назад, на Землю, в день раскопок станций Метро.

Впрочем, о чем это я? Долго ли живет опасный свидетель общегосударственных махинаций? Никогда еще преступники не оставляли заложников в живых.

Я молчал, догадывался, что именно на голос и пальнут.

– Глеб Юрьевич, я не хочу кровопролития. Подумайте сами: у нас самое гуманное правительство. Сошлют вас снова в федеральную тюрьму, но вы останетесь жить!

Зачем заговаривают зубы? Почему не разнесли все в пух и прах? Боятся утечки радиации? Вот если я угадаю, какой клапан нажать, то ядовитые испарения просочатся во все отсеки?

И вдруг, словно озарение: никуда мы не летим! Все инопланетяне в ином месте, а я здесь – по-настоящему. Все остальные – дистанционно управляемые голограммы.

Начался бред от радиации? Возможно. Но, в любом случае, я-то ничего не теряю.

Я принялся хаотично нажимать на кнопки и тумблеры.

– Вот он! – раздались крики.

Спиной ощутил десятки красных лучей, упершихся в меня. Они неприятно щекотали кожу сквозь одежду. Вряд ли кто меня пожалеет.

Я зло пнул кнопку в пределах досягаемости и поднял руки.

И вдруг мир дернулся, стал нестабилен, точно изображение на мониторе, когда рядом звонит сотовый телефон. Ощущение щекотки исчезло, хотя, в меня, по-прежнему, целились.

Я медленно опустил руки, но окрика не последовало.

Спецназовцы замерли. Они застыли, словно фигурки солдатиков.

Они – в противогазах, но только я – живее всех живых!

Я подкрался к одному из солдат, заглянул ему в глаза. Боец не реагировал.

А вдруг я впал в каталепсию, в летаргический сон и, на самом деле, мое тело в больнице?

– Ну что, съел? – спросил я застывшего вояку дрогнувшим голосом.

Ответа не последовало.

Интересно, а если снова вмазать по волшебной кнопке, то все оживут, как при перезагрузке?

Я на цыпочках вышел в открытую дверь. Солдаты застыли и здесь. Они заняли круговую оборону. Неужели враги считают, что я супермен?

Самочувствие заметно улучшилось. Поди, меня поджидали на ином транспортном судне, но непременно с синим маячком на шпиле?

Коридор, тянущийся в обе стороны, терялся в сумраке. Гул турбин слышался отчетливее и доносился снизу. Пол вибрировал. Похоже, механизмы работают, блокированы только люди. А на меня это не действует, потому что я не гражданин Дельты, а самый настоящий землянин!

Выходит, я единственный человек на этой посудине! И, может быть, я смогу удрать от своих тюремщиков, спрятаться в бескрайних просторах космоса! Наши тюремщики, наверняка, перекрывают доступ на Землю. И вернуться домой можно только из Реабилитационного Центра. А там меня ждут с распростертыми объятиями…

Корабль непременно запеленгуют, найдут, взорвут. А скажут, что его захватил сумасшедший гражданин. И самое горькое, что они не далеки от истины.

Ну почему я, не поддававшийся истерии на настоящей войне, вдруг стал совершенно невменяем?

Похоже, со мной играют.

На подгибающихся ногах двинулся вперед, заглядывал в трюмы. И всюду были люди. Вернее, застывшие статуи.

Если это не сон, то – сумасшествие.

Я брел в никуда. Не хотел оставаться на месте. Здесь ничему нельзя доверять. И вдруг ощутил, что на корабле застыли не все. Я просто понял это.

Не доверяя чувствам, приблизился к загадочному черному люку, источающему аромат тайны. Умом понимал, что невозможно в одиночку захватить военный корабль. Возможно, я чудом отрубил питание компьютера, двигающего голограммы людей, а управление ими велось отсюда, из этой самой комнаты.

Более того, я уже не уверен, встречал ли я, вообще, реальных граждан. Я ни разу не видел, как они едят. Да, все происходящее, на деле, могло оказаться инсценировкой, предназначенной только для меня.

Вот что я сделаю, если увижу за дверью худого программиста в очках, диоптрий на девять? Наверное, задушу…

Однако, еще страшнее увидеть живой компьютер без всякого оператора, который соткал из моих страхов и фобий некий незамысловатый сюжетец о жизни после смерти.

Последние дни, проведенные в Федерации, сильно изменили меня. Я научился ставить под сомнение аксиомы. Впервые в жизни я страстно хотел понять: кто мы, откуда, куда идем?

Что бы я ни увидел за этой дверью — оно разрушит мою жизнь, отформатирует мозг. Мне не позволят постичь истину! Кто видел Бога — ослеп или сошел с ума! Я много раз слышал эту байку. Я даже подумал, что все мои рождения нужны именно для этого мига. Вот только понравится ли мне правда? И не окажется ли увиденное — очередным фасадом нового спектакля для более взыскательных зрителей?

Я пнул плинтус, но дверь не открылась. Что-то блокировало ее. Готов поклясться, это подсознание не хочет, чтобы я увидел потаенное.

Протянул руку вперед, условным жестом повернул отсутствующую дверную ручку. Так иногда делают клоуны в импровизациях. Люк не ушел в стену, как ожидалось, а распахнулся внутрь.

Со мной играли! Мне дали почувствовать аромат тайны.

Я вступил в полумрак…

Она обернулась на шорох моих шагов, устало растирая виски.

Показалось, что несколько минут она просто сидела за компьютером и терпеливо ждала меня.

От движения зажегся мягкий свет, струящийся по стенам.

Теперь ее хорошо было видно.

Это была Яна. И она была в нашей квартире.

— Ты? — а что я мог еще сказать?

— Не думала, что встретимся. — Яна тряхнула хвостиком волос, собранных на затылке.

В ее глазах светился интерес, даже радость. Легкое удивление, наложенное на усталость, сквозило в улыбке. И все же что-то с ней было не так. Определенно, это – не настоящая Яна.

И вдруг я осознал, что для этой девушки стал палачом. Это из-за меня ей пришлось сутками пялиться в монитор, анализируя, составляя алгоритмы моего поведения. Я не был для нее: ни человеком с Земли, ни гражданином Дельты. Боюсь, она воспринимала меня как набор символов, как код, как кибернетическое чередование единиц и нулей.

А еще она спроецировала себя на реальную земную девушку, втерлась в доверие. Ведь именно с ее образом в сердце и с именем на устах умирал я под обломками Метро!

Я ее любил, а она ставила опыты!

— Чай Кофе? — Яна тяжело поднялась из-за монитора.

Безумие! Меня поразило сумасшествие! Оно выскочило из бесконечных коридоров космического корабля, и, подобно голодной химере, прокусило череп!

Вот я и увидел бога.

Яна не дождалась ответа. Она молча прошла в соседнюю каюту. Я видел ее силуэт в проеме двери. Она возилась у самого обычного электрического чайника. Раскладывала сахар по фарфоровым кружкам. От этого создавалась полная иллюзия земной жизни. Все происходило так, будто я не погиб, а пришел вместе с Яной домой.

Но я не спал! Я был в Федерации. Я выкрал конвертер душ. И он где-то здесь, на корабле. И мы летим на заседание Трибунала, где меня будут судить по всей строгости их безумного закона.

Ошеломленный и потерянный, я механически сел за компьютер. Наверное, задел мышку, потому что монитор ожил.

Даже не удивило, что Яна не свернула страницу сайта. Красные, пылающие буквы на черном фоне — так оформляют игровые блоги. Но именно из-за бочек крови да развешанных по стенам кишочков мистические фильмы и тематические сайты всегда вызывали отвращение.

Яна разделяла мое мнение. Что же она здесь ищет?

Я украдкой глянул, как Яна возится с холодильником, и вернулся к монитору. Первая строчка потрясла меня: «Лучезарная Дельта — треугольник, с помещенным внутрь него всевидящим оком — главный символ первого градуса, степени ученика».

Мысли завертелись с бешеной скоростью. Дельта — это не просто Федерация, не развилка миров, это империя зла, это — Мордор, и мы, зеки-земляне, похоже, всегда знали о ее существовании! Ну да, это же именно над черным оплотом всегда висит на энергетических нитях Всевидящее Око!

«Дельта — математическая точка, не имеющая размеров, но находящаяся повсюду, она заполняет безграничность пространства».

Выходит, мы живем в мире слов, скрытых значений которых не помним? Но что будет, если мы, позорные зеки, научимся понимать язык во всем его многообразии? Мы станем как боги?

Я почувствовал дрожь во всем теле.

Одно было ясно: из Межгалактической Конституционной Федерации нами, людьми, управляют везде, где бы мы ни находились! Ведь если Дельта – точка вовне и внутри, если она – пространство, значит, время и история могут течь не только туда и обратно, но и одновременно многовариантным потоком!

Да, что-то в этих строчках было страшно знакомое, словно я напоролся на учебник тригонометрии. Я готов был поклясться, что понимаю, о чем речь, что именно эти слова и опутывают всех на Земле.

Отчего-то вспомнился Вознесенский храм, который коммунисты так и не смогли закрыть даже на день. Именно там, задрав голову, я впервые увидел символ глаза в треугольнике.

Это изображение есть и на долларовой купюре. Но ведь нет ничего общего между православием и банковской системой Америки. Или есть?

Дельта… Я всегда думал, что это слово означает разветвленные рукава реки, впадающей в море.

Глаз — символ Гора в Египетской мифологии…

Почему все смешалось?

Яна показалась в дверном проеме.

Я отвернулся от монитора.

Яна улыбнулась. Она специально оставила страницу открытой! Они все здесь манипулируют мной, ведут над пропастью, чтобы в решающий момент столкнуть в бездну!

— Все прочитал?

— Мне хватило.

— Думаю, нам так легче будет общаться. — Яна поставила чашки на стол. — Садись, мой славный герой. В ногах правды нет.

— Ее нигде нет. — проворчал я.

Помолчали.

— Значит, не догадался. — в глазах Яны мелькнули озорные огоньки. — А если так?

Девушка подошла к компьютеру и что-то нажала на клавиатуре, жестом приглашая продолжить чтение. Я подчинился.

«На престоле Досточтимого мастера Ложи расположены два главных инструмента — молоток и пламенеющий меч. Молоток – символ земной власти, а пламенеющий меч – символ власти духовной. На плато Первого и Второго стража молотки и, соответственно: уровень и отвес».

«Серп и молот! — в голове блеснула догадка. — А на эмблеме НКВД в тридцатые годы был еще и меч. Они не просто все знали, они слуги пресловутой Федерации!»

Масоны! А ведь мог и догадаться! Все тайные общества, хранящие тайны, внедряют свои символы в массовую культуру, потому что, на самом деле, они хотят создать единое мировое правительство, послушное Дельте.

— Значит, они служат вам? — я оторвался от монитора.

— Кто? — Яна откровенно смеялась надо мной.

— Земные масоны, тамплиеры. Кто там еще в этом списке?

— Тема, я тебя умоляю!

Она сказала это таким тоном, точно я не умирал, не попадал в центр заговоров, а просто пришел домой после закрытия магазина и решил потрепаться на тему, какие все вокруг сволочи, и только я один — белый и пушистый.

Я растерянно взял кружку. Увы, похоже, совсем запутался, заблудился в мире, который придумали для меня. Вселенная оказалась затерянной в математической формуле невозможного, в красивом уравнении, где жизнь Глеба и Артема были дробными частями икса и игрека.

— Масоны служат себе. — странно видеть Яну похудевшей и с красными глазами. — Мы не можем доверять заключенным, ибо они уже явили обществу свое гнилое ядро. Будешь смеяться, но все тайные общества напоминают не администраторов сети, а именно хакеров, ломающих пароли и ворующих нашу интеллектуальную собственность. Но ведь в тюрьме по-другому и не бывает.

— Врешь ты все! — я обреченно вздохнул.

— А смысл? — Яна развела руками в стороны, и между ее пальцев возникло голубое свечение, сворачивающееся спиралью млечного пути. — Мы не должны были встретиться. Зачем же мне обманывать тебя? Ты совершил невозможное.

— Теория Лобачевского. — фыркнул я.

— Что?

— Две параллельные прямые непременно пересекутся в бесконечности. — мне доставило особое удовольствие пояснить Яне, что я не законченный лузер.

— Откуда ты это, вообще, можешь знать?

— Что, тупой охранник способен только мешки с мукой ворочать да баб щупать, так что ли?

— Ты никак не можешь знать высшей математики! — Яна даже покраснела, точно школьница, уверенная, что вызубрила урок, и потому ошибиться не может.

— Неужели? – как приятно дерзить богам!

Голубое свечение на пальцах Яны вспыхнуло с новой силой. Так светится электрическая лампочка. Я не понимал, что происходит, но ощутил смертельную опасность.

Сейчас она ударит разрядом, и я, Артем Литвинов, землянин, вылечу вон из своего тела, оставив его Глебу Юрьевичу. А все потому, что это я, а не он видел нашего общего оператора, и мне не позволят передать это знание кому-либо, тем более, настоящим гражданам Дельты!

Мой оператор. Мой личный бог. Моя Яна. Женщина, которую я искал, и находил в отражениях. Сейчас она стояла передо мной настоящая, живая, не интегрированная в систему.

Я понимал, что сейчас случится короткое замыкание, из-за которого произойдет сбой системы и потеря несохранных данных, в результате эта странная Яна так никогда и не появится. Меня отбросит назад во времени, я ничего не вспомню, даже не потому, что мне затрут память, а оттого, что в петле времени этой встречи не будет!

И это не квантовая физика, а магия, которую так боятся ученые, потому что она делает бесполезными все теории.

— Прости! – на меня обрушился смерч синего пламени.

Из девических пальцев вырвался маленький торнадо. Вернее это была кружащаяся спираль, пронзившая меня навылет, сделавшая меня потоком элементарных частиц.

Я стал нейтрино, частицей вечности, летящей из ниоткуда в никуда.

Ангелы и демоны

Сакральное искусство дипломатии

Из Архива Всемирной Конгрегации

Доктрины Веры.

Департамент контроля

за амнистированными гражданами.

Расшифровка стенографий Особого

закрытого заседания Трибунала.

Личное дело наблюдаемого №749520100725.

Стенография №1

В последнее время головная боль стала фоном существования. Я рассеянно слушал монолог капитана из Полицейской дознавательной сети, совершенно не вникая в шелест слов. Его речь напоминала журчание воды. Это не давало сосредоточиться на том, что, собственно, мне втолковывали.

В камеру, побеседовать, приходили разные люди, но все они жаждали поскорее вернуть Глеба Юрьевича. Им нужен был не Бакунин местного разлива, а живое знамя борьбы.

Глеб был их штандартом, легендой, идолом. Никто не верил, что перед ними Артем Литвинов. Все думали, что я тяну время, чтобы на заседании Трибунала явить истинную силу.

Складывалось впечатление, что Всемирная Конгрегация Доктрины Веры сожалела, что затеяла процесс. Общественность требовала открытого суда. Но на заседании многое могло выплыть наружу. А это не входило в планы инквизиции.

После доставки в Контрольный Пункт Рецидивистов, (то есть, в местную кутузку) меня перестали волновать волшебные двери, забытые ключи, отлучившиеся охранники.

Поднявшаяся шумиха вокруг амнистии могла сыграть со мной скверную шутку. Теперь, когда конвертор душ был возвращен, смерть Глеба Юрьевича при попытке бегства устроила бы многих. Нет, я не стал менее импульсивным, не обрел мудрости и терпения. Просто навалилась какая-то хандра.

Все казалось, будто во время последнего перелета я видел сон, в котором мир – не настоящий, а управляет им девушка, похожая на Яну. Наблюдающий за землянами бог – оператор сети – как это знакомо! Но обмолвиться о своих догадках не с кем. Кругом – одни враги!

Да, я совершенно запутался в чувствах. Кто из нас Доппельгангер: я или Глеб? Почему меня предала Елена Александровна? Не бросит ли меня Яна, если удастся вернуться на Землю?

С одной стороны я хотел, чтобы все закончилось. Но с другой, в глубине души, я отчаянно цеплялся за любую форму жизни. Я не хотел умирать и так привык быть Артемом, что рождение в новом обличии, которое пророчили в качестве наказания, было страшнее гибели.

А еще, все время, вспоминалась Яна.

Вот и сейчас одним ухом я слушал увещевания капитана, а в голове прокручивал последний вечер с любимой. Это было накануне взрыва в Метро. Мы пили вино и играли в «города». Яна не желала сдаваться. Исчерпав свои познания в географии, она зарылась в библиотеку родителей, откопала зеленый двухтомник Владимира Соловьева и прочитала из него нараспев:

«Смерть и Время царят на земле, —

Ты владыками их не зови;

Все, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце любви».

Яна была в восторге от случайно подвернувшихся строк.

На том игра «в города» и оборвалась. Теперь Яна принялась яростно доказывать, что в строчках, которые сама-то обнаружила чудом, скрыто важное послание, предназначенное именно для меня. У нее имелась и железно-бетонная аргументация.

Стихотворение написано 18 сентября 1887 года. Но, хотя 18 сентября — это день рождения моей матери, а не мой, Яна трактовала дату настолько заковыристо, что Дэн Браун сдох бы от зависти.

1887 год — это три восьмерки (если 1 прибавить 7), и одновременно 18 + 87.

С другой стороны: 18.9.1887 дают три восьмерки, две единицы, семерку и девятку или, при сложении, четыре восьмерки.

Таким хитроумным образом, Яна вывела дату моего дня рождения: четыре восьмерки, то есть 4 августа.

В общем, Пифагор нервно курит в сторонке.

Однако Яна не унималась. Ее переполняла эйфория от открытия тайн, якобы заключенных в строках поэта. Конечно, это было ребячеством, упражнением в софистике, но как же мне сейчас всего этого не хватало!

Вместо восторгов Яны приходилось внимать ворчанию капитана, курирующего дело. Впрочем, я в сотый раз прокручивал в голове и строфу Соловьева, и акробатику цифр. При этом я словно наяву видел довольный прищур Яны, ждущей и от меня озарений.

Думаю, жизнь состоит именно из таких светлых мгновений, которые и пересказать-то невозможно. Если вдуматься: дата написания — случайная комбинация цифр. Но я, при упоминании этих восьмерок, ощущаю солнце за окном, чувствую ветер, врывающийся в открытую форточку, вижу танец пылинок в луче света. Да, именно эти образы и властвовали надо мною, пока в голове крутились четыре строчки…

Иногда и я бываю сентиментальным. Чаще всего это накатывает после очередной смерти. Сейчас тоже накрыло. Толчком к этому явилось то, что я окончательно признал, что умер, там, на Земле. И в Федерации Дельта снова погибну.

— Глеб Юрьевич, вы меня слышите?

— Разумеется… — конечно, это был маленький, несущественный обман.

— Глеб Юрьевич, вы отдаете себе отчет, чем вам грозит второе заседание Трибунала?

— Депортируете на Землю. — я равнодушно пожал плечами.

— Да никуда вас больше не сошлют! Это — конец! Распыление на нейтрино!

— Да что вы говорите! — я сделал над собой усилие, до крови прикусил нижнюю губу, чтобы окончательно вернуться в реальность. Даже театрально взмахнул руками. — Вы меня разложите сначала на атомы, потом — на молекулы! С чувством выполненного долга загоните мой мозг в стеклянные трубы, чтобы он начал разогнаться от распада частиц. А когда пыль интеллекта в своем самоуничтожении достигнет скорости света, когда масса молекул возрастет процентов на триста, вот тогда вы и столкнете образовавшийся ионный поток с замороженным мозгом моего двойника. В результате взрыва высвободится колоссальная энергия, при помощи которой вы не просто сможете вернуть своего повстанца, но даже создать еще один искусственный разум! Страшно, аж жуть!

— Феноменально. — капитан прохрюкал это слово, словно подавился им.

Я слизнул кровь с прокушенной губы, почувствовал соленый привкус. Это придало сил. Резко поднял голову и заглянул собеседнику в глаза. Бог мой, да мы, похоже, поменялись ролями! Я сказал ему что-то в высшей степени секретное, например, код доступа к серверу виртуальной полиции. И сам дознаватель, наверняка, — порождение электронной программы. Голограмма обыкновенная, разговаривающая. Похоже, я исхитрился выскользнуть из-под их жандармского колпака!

— Что, поджилки трясутся? — ко мне вернулась уверенность. — Похоже, Глеб Юрьевич – тупой террорист, которым крутят, словно куклой, да? А я (вот нежданчик!) оказался умненьким? Ну, давай, беги на ковер к начальству, докладывай, что все— плохо!

Офицер краснел и потел. А я словно увидел все со стороны. Шел допрос безвольного, апатичного заключенного, эдакого нытика Пьеро, от которого ушла Мальвина. И вдруг в эту сомнамбулу, то есть в меня, словно бес вселился. Наверное, это нервировало.

Сам-то я отчего расклеился? Ну, увидел оператора, который ведет наблюдения да записывает все в электронную книжицу, так и что с того? Ведь не перестал быть Артемом. Кроме того, в МКФ Дельте показывают только то, что на руку властям. Так что не факт, что мне внушают правду.

Инквизиция спит и видит, как я приползу в их долбаный суд, признаюсь в том, чего не совершал. Да и с чего им помогать зекам, с какой стати? Есть оператор, нет его – что, в конечном итоге, это дает?

Клетка не снаружи, она – внутри сознания. Это не Дельта контролирует землян, но мы сами воздвигли стены вокруг планеты! Нам всегда спокойнее в замкнутом пространстве, нас пугает отсутствие потолка над головой. Мы не можем принять бесконечность! Мы, как страусы, прячем голову, только бы не видеть истинной реальности. Человечество профессионально прячется в дома, в города, в престижные профессии.

Ужас не в том, что Земля – Федеральная тюрьма, а в том, что если уйдут наблюдатели, если солдаты оставят посты, никто из заключенных не решится вырваться за пределы камер. Нам давно не нужны внешние границы. Колючая проволока – внутри нас, она в нашем сознании.

Я смерил капитана презрительным взглядом:

— Моя казнь — залог процветания вашей хреновой демократии. У вас здесь позорное царство Иудушек. Ой, а что это у тебя позади? Это же метла с песьей головой. Опричники! Спасайся, кто может!

— Что здесь происходит? — этот вкрадчивый голос мог принадлежать лишь одному человеку. Конечно, кто, кроме Третьего Оракула, придет позлорадствовать?

— Олег Петрович! Крикнешь: «Черт!», а он тут как тут, ухмыляется, копытца потирает, проценты от скупки-продажи твоей души подсчитывает. — я взмахнул руками в насмешливом жесте изумления. — А со зрением у меня плохо… Не вижу на груди ордена имени Павлика Морозова за возвращение государству конвертера душ? Вот ведь бюрократы! Вы так старались, что вам еще и титул положен – Первого Оракула, а еще лучше — Оракула всея Вселенная.

Левый глаз Петровича задергался, кулаки сжались, но он смог преодолеть охватившее его бешенство, и зло процедил:

— Я зашел к вам из дружеского расположения. — взглянув на растерянного жандарма, Третий Оракул добавил. — А вы, капитан, можете быть свободны.

— И чем же это я заслужил внимание столь блистательной особы? — я в упор уставился на предателя.

Оракул поежился.

Капитан мгновенно испарился.

— Ты помог вырвать из лап заговорщиков ценное изобретение. — начало было многообещающим. — Если мы тебя распылим, то погибнет и Глеб Юрьевич. Симпатическая связь между вами оказалась необычайно сильной. Скажу честно: мозг Глеба Юрьевича бесценен. Он должен служить на благо Конституционной Федерации Дельты.

— А от меня-то что нужно? — меня забавляла эта странная ситуация.

— Нам не нужна твоя смерь. И потому Великий Инквизитор предлагает сделку.

— Где гарантия, что это – не ловушка? — я подошел к окну. — Вы повязали Семика. Вынудили работать на вас Мудрецова, некогда возглавлявшего Сопротивление. Вы никогда ничего ни у кого не просите. Вы приходите, и берете все силой. С чего это особое ко мне отношение?

— По закону мы обязаны уничтожить тебя, Артем. — Петрович нервно помял пальцы. — Но нам необходимо добраться до Глеба Юрьевича.

— А я стою у вас на дороге?

— Да! Перемещение, как ты уже понимаешь, состоит из этапов, и первый из них — расщепление души. Глеб Юрьевич спрятал в глубине твоего подсознания коды доступа. Если твое, Артем, тело будет функционировать, то Глеб извлечет информациюиз твоего мозга быстрее, нежели мы. Он просто знает, что и где искать.

— И?

— Предлагаем подыграть нам на заседании Трибунала. Конечно, мы вынесем приговор, покажем прямую трансляцию казни, вот только вместо тебя будет кукла.

Я растерялся.

— Мы натянем роботу маску твоего лица, запишем в его память данные твоего восприятия мира – и вас мать родная не отличит. А после расщепления материала для исследования ДНК не остается. Это было задумано с целью предотвращения хищения молекул преступников для выращивания из них клонов. О возможности создания куклы общественность не знает, а про длительность выращивания клонов расскажет любой школьник.

— Допустим, вы используете меня, как наживку. И что будет дальше?

— Вырвавшись из нашего хранилища, Глеб не сможет долго жить без своего тела. Он попытается вмешаться, тут мы его и повяжем. А ты не просто вернешься на Землю, тебя найдут под завалами обломков. Ты выживешь, но ничего, естественно, не вспомнишь.

— Вы, что же, вернули меня не по амнистии? – догадался я. — Думаю, Глеб Юрьевич ухитрился сбежать из хваленого закрытого хранилища. Просочился, точно радиоактивный газ. Он ведь, на самом деле, не покидал пределы Дельты?

— Видишь ли… – развел руками Олег Петрович. – Секрет возвращения из тюрем утерян, а знания Юрьевича – бесценны. Мы не могли рисковать.

— Зачем, вообще, заключать со мной договор? – я уставился на переговорщика. – И почему вы пытаетесь сплавить меня обратно, на Землю? В чем подвох?

— Ну, Артем… – собеседник яростно потер нос. – Что тут не ясно? Здесь свою задачу ты выполнил. Причем, блестяще. Отправляя тебя обратно, мы будем уверены, что здесь Глеб Юрьевич не погибнет. А, насчет сделки – еще проще. Во время Трибунала требуется процессуальный врачебный осмотр до заседания, в перерыве и перед исполнением приговора. Мы можем тебя заменить перед самой казнью. В последний момент.

— Но зачем вам этот Глеб Юрьевич? Ради чего такие жертвы?

— Прямо в лоб… – покривился Олег Петрович. – Без маневров, без дипломатии.

— А что такого? – сказал я с циничной усмешкой. – Я еще в глаз могу, и в ухо.

И тут же размахнулся, чтобы нанести сокрушительный удар. В тот момент очень хотелось выбить болтуну парочку явно жмущих зубов. Но я сдержался, в последний момент увел кулак в сторону. Старая армейская шутка, кондовая, но действенная.

Третий Оракул побледнел и отшатнулся, оступился и упал. Позорно, как трус. Признаюсь, такого эффекта не ожидал.

Петрович посмотрел на меня снизу вверх, в его взгляде промелькнуло:

— Это значит: нет?

— Это значит: какая мне, хрен, разница? – вздохнул я. – Вы, все равно, обманите. При любом раскладе.

— А если нет? — похоже, у этого старого лиса был козырь в рукаве.

— А сам-то ты сможешь меня простить? – буркнул я.

— Через несколько дней ты вернешься к Яне и ничего больше не вспомнишь. – гадкая усмешка скользнула по губам Оракула. – А я уж как-нибудь переживу. Ты личность эксцентричная, от тебя такта ждать не приходится.

— Черт с тобой! – махнул я рукой. – Что именно вы хотите?

Олег Петрович торжественно извлек из внутреннего кармана пластиковые карточки с моей фотографией:

— Это пропуск в новую жизнь, Артем. Настоящие документы на твое собственное имя. Они дают право пользоваться служебной квартирой. Мы открыли банковский счет, и там уже есть симпатичная круглая сумма.

С каждой минутой наш разговор становился все занимательнее.

— Я ничего не перепутал? Ты отпускаешь меня из-под стражи с подложными документами?

— Размечтался. – хихикнул Оракул. – До заседания Трибунала никто тебя не выпустит. Но после суда: когда для всех Глеб будет мертв, ты станешь свободен, как птица в полете. Куролесишь в Дельте две недели и, если не передумаешь, мы помогаем тебе вернуться на Землю. Захочешь остаться – неволить не станем.

Слишком мягко стелил Петрович. Но я не понимал, что ускользает от внимания.

—Твое размахивание кулаками, если тебя это беспокоит, – уточнил Третий Оракул, задумчиво потирая скулу, – не имеет значения.

Происходящее походило на бред. Возможно, там, на Земле, у меня началась агония. Кончился кислород, тело бьется в конвульсиях, разрушая и без того не слишком стройную логику последнего сна.

— А что если я начну подрывную деятельность? Не боитесь, что войду в преступный сговор с Глебом и развяжу Гражданскую войну?

— Да на здоровье. – равнодушно пожал плечами Петрович. — Но неприятный бонус для тебя в том, мы всегда будем знать, где ты находишься.

Я нервно сглотнул.

– Помимо паучка, которого вы со Шварцем обнаружили, в левом предсердии, под самым клапаном у тебя вживлен маячок. Как думаешь, сможешь ли ты довериться хирургу, если известно, что маячок, при попытке его извлечения, лопается, из него разбрызгивается кислота?

— Значит, вы в любой момент могли меня убить?

— Правильно соображаешь. – вот теперь Олег Петрович торжествовал. – Если бы ты знал об этом, разве совершал бы безумства? Ты никуда бы не бегал, не взламывал бы пароли. Нам нужен был импульсивный парень, думающий, что борется за право на существование!

Я взял протянутые документы.

Олег Петрович смотрел выжидающе. По хищному блеску его глаз, я понимал, что он уверен в своей победе. Но что я, в конечном счете, терял?

Повертел в руках карточки на имя Артема Литвинова. Странно видеть здесь, в высшем мире, свое настоящее имя.

Я не должен ничего брать из рук врага – так велит гордость. Но разумнее – путать следы, на всякий случай. Неподкупные умирают молодыми.

— Хорошо. – я мотнул головой. – Принимаю предложение.

— Вот и умница. Вот и молодец. – засуетился Олег Петрович. – Заседание Трибунала через четыре дня, в твой земной день Рождения. Извини, так получилось. В восемь утра слушание дела. В девять – казнь.

И Третий Оракул поспешно выскользнул за дверь.

«Смерть и Время царят на земле, —

Ты владыками их не зови…»

А ведь Яна предугадала: 18 сентября 1887 года, действительно имеет для меня значение. Восьмерки – как итог жизни, как момент истины! Взойти на эшафот в свой день Рождения – до такого только инквизиция могла додуматься.

«Смерть и Время»…

Привязалось же!

Стенография №2

Ночь перед судом выдалась душная. Я метался по подушке, просыпался, слушал биение собственного сердца. Это было похоже на изощренную пытку. Перед лицом плясали восьмерки. Цифры вертелись, вставали с ног на голову, заваливались на бок, превращаясь в символы бесконечности. А потом выскакивали единицы, девятки, семерки. Они, сцепившись своими паучьими лапками, лихо отплясывали канкан.

И сквозь мистерию цифр, точно из жидкого зеркала, проступало лицо Яны. Оно состояло из тысячи восьмерок, которые крутились вокруг своей оси, поднимая ветер.

Я лежал и думал, что никакого дома у меня никогда не было. Вот и носит меня по мировой паутине как одинокий импульс электричества. Возможно, смерть лучше такой жизни.

Я гнал от себя подозрения, что все муки спровоцированы инквизицией. Ведь, помимо маячка в сердце, они могли впихнуть и устройство, передающее команды прямо в мозг. Отчего бы им, для надежности, не впаять дистанционно управляемый стимулятор мозговой активности?

Черта, разделяющая явь и сны стала размытой. Это было ужасно и восхитительно одновременно. Возникло ощущение, что я лечу с ледяной горки в бездну.

А потом меня разбудили.

Трое незнакомцев в черно-белых мундирах, застегнутые под горло, чопорно стояли у изголовья. Их погоны и нашивки выдавали высокое положение в обществе. С каких это пор заключенных на казнь сопровождают офицеры?

— Пора, Глеб Юрьевич. – отметил один из них.

— Вы должны сказать: «Овсянка, сэр». — раздраженно проворчал я. — А где мой завтрак?

— Есть не положено. Вы должны сконцентрироваться на мыслях об искуплении. Хорошее пищеварение отвлекает от раскаяния. — второй вояка натянул на лицо дежурную улыбку.

«И не положено, и не покладено!» — ядовито подумал я.

Возможно, о сговоре с мелким бесом Олегом Петровичем никто, кроме высшего руководства, не должен знать.

Но вдруг никакой подмены не будет? Возможно, власти хотят заткнуть мне рот, чтобы потом, в последний момент, отправить на электрический стул, или что там у них?

Эта мысль обожгла своей будничной правильностью. Они обязаны так поступить, чтобы я не кричал о коррупции — не портил бы гражданам праздник.

Раньше, на Земле, по ту сторону жизни, быстрота реакций и грубая физическая сила всегда спасали меня. Здесь все меркло перед игрой интеллекта. Меня вели, точно пешку по шахматному полю. Вот уж и край доски. Сейчас отдадут под сруб, чтобы поставить противнику шах. Или сделают ферзем. Но только пешку, которая прошла через ад, ее-то выбросят, чтобы взамен выставить королеву. Например, Яну. Увы, я не преображусь, меня заменят более значимой фигурой! Впрочем, если подумать, ферзь здесь, однозначно – Глеб Юрьевич. В этом нет сомнений.

Я оделся.

Что делать? Рассказать на суде о махинациях инквизиции или все-таки театрально раскаяться прямо перед мнимой смертью?

То, что меня предадут – сомневаться не приходится, нужно только угадать на каком этапе суда лучше нанести удар первым. Они избавятся от меня в любом случае, так что урон хочется нанести такой, дабы имя мое сохранилось в веках! Чтобы потом жалкие граждане Артемом Литвиновым детей пугали!

Меня препроводили в кабинет. Охрана осталась за дверями.

Что ж, видимо, меня ждал последний инструктаж и укол сывороткой. Однако, никто не знает, какие обвинения может кинуть инквизиции настоящий Глеб. Как ни крути, это он убил их президента. И процесс будет над ним. Или, все-таки, надо мной?

Я стоял один в пустом кабинете. Впрочем, это была иллюзия. Чувствовался насмешливый взгляд изучающих глаз. Кто-то здесь был, прямо в комнате, он не прятался за стеклянной стеной, но я его не видел. Это нервировало.

А потом раздался знакомый смех. Не злобный, не саркастический, вполне дружелюбный. Стена скрипнула и стала поворачиваться вокруг собственной оси. Такие штучки я видел только в фильмах про Джеймса Бонда.

Когда движение стены вместе с частью пола закончилось, передо мной оказался… Антонио Шварц, довольно потирающий пухлые ручки:

— Здравствуй, Артем! Нехорошо забывать старых друзей. И тем более – бросать раненых на поле боя. Мое вам «фи» за это.

— Все претензии к разлюбезному Глебу. Если бы не он, меня здесь, вообще, никогда бы не было. Кстати, где он? Опять умудрился сбежать: и от хваленой инквизиции, и от виртуальной полиции?

— Тише, оглашенный. – Шварц даже привстал, испуганно озираясь. – Там, где нет глаз, вполне могут расти уши. Не верь тому, что видишь. Я – Олег Петрович.

Мне показалось, что Антонио сошел с ума, и теперь умело подражает интонациям Третьего Оракула. Я даже сделал шаг назад, чтобы забарабанить в дверь: вдруг Шварц хочет прирезать меня, да и смыться через вращающуюся стену.

Антонио словно прочитал мои мысли и покачал головой: мол, не делай глупостей! Потом он руками изобразил над своей головой ослиные уши и глазами обвел комнату. Видимо, пытаясь донести, что нас прослушивают.

Неужели заговорщики убили Оракула, чтобы прислать на помощь этого толстяка? Впрочем, Шварц тоже – тот еще жук!

— Не бойся, договор остается в силе. – кардинал с усмешкой играл свою роль. – Сразу после казни мы вернем тебя на Землю в тот момент, когда тебя выкопают живымиз-под завалов.

Похоже, Шварц в курсе закулисной игры. Вот только не морочит ли меня инквизиция, дабы втихушку пристрелить, а не доводить дело до суда? Всемирной Конгрегации Доктрины Веры нужны чистые руки! Инфаркт – это всегда подозрительно. А смерть при попытке к бегству – отличное решение проблемы.

Я подошел ближе и разглядел в руке кардинала силиконовую маску. Это была копия лица Третьего Оракула. Вот, значит как! Никаких голограмм, роботов или двойников. Удивили – не то слово!

— И что теперь?

— Пора принять анамнестирон. Через восемнадцать секунд тебя выдут на медицинский осмотр. – при этом Шварц показал глазами, что я должен стать рядом с ним.

Я подчинился.

— Пейте, Артем, не думайте! – повысил голос Шарц. – Великий Инквизитор держит слово.

Стена вместе с нами начала вращение. На этот раз – без скрипа.

Антонио улыбался. Я открыл рот, но Шварц приложил палец к губам и добавил:

— Не халтурить, допевайте до дна.

Стена закончила вращение. Мы оказались в другом кабинете.

— А теперь самое интересное! – кардинал жизнерадостно подмигнул. – Погоня! Всегда любил это развлечение. Правда, участвовать до сих пор не доводилось.

— Да куда бежать-то? – фыркнул я. – У вас здесь сыщик на осведомителе сидит и доносчиком погоняет.

— Э, брат, не скажи! Нам сейчас нужно успеть туда, где нас не ждут. Прямо на заседание Трибунала. Смекаешь? Даже Великий Инквизитор не может прервать прямую трансляцию из зала суда.

Я скептически покосился на своего спасителя:

— Думается, марафонец из вас, отец Тук, тот еще!

— Чего? – не понял кардинал.

— Не важно. – фыркнул я. – Видимо, в детстве я нужные книжки читал. Ну, побежали.

— Полетели, друг мой! – и Шварц заразительно засмеялся. – Мы с тобой птицы высокого полета!

Вокруг нас завертелись блоки механизма, собираясь в единое целое. Сопла реактивной тяги, колеса, крылья: все это выдвигалось из ниоткуда.

Через несколько мгновений я понял, то мы в кабине миниатюрного истребителя.

— В путь! – кардинал потер руки.

Он, что, считает, что мы, в самом деле, сможем лететь по коридору?

Я потянул штурвал на себя. Самолет мягко, беззвучно покатился вперед.

Интересно, как самолет, вообще, протащили мимо охраны?

— Да это еще Глеб Юрьевич создал. – разгоняя мои последние сомнения, сказал кардинал. – «Возмездие» — это не скопище экстремистов, но – соль Дельты, ее совесть, ну и она, естественно, должна быть с мозгами.

Конечно, подполье просчитывало варианты триумфального разоблачения правительственного заговора и военного переворота. Но кто же мог предположить, что они способны протащить самолет в здании тюрьмы?

Мы разгонялись. Коридор сворачивал влево. Я налег на штурвал. Перехватив мой взгляд, кардинал захохотал:

— Главное, не сбрасывать скорость!

— Легко. – сказал я.

И, естественно, мы тут же вспороли носом стену. Самолет разрезал препятствие, словно нож – масло. Я даже ойкнуть не успел. В следующую секунду мы попали под шквальный огонь. И грохот поднялся, как во время артобстрела. Нас, словно, поджидали.

— Предатель! – прохрипел я, лавируя между вспышек.

— Что? – не расслышал кардинал.

Я сосредоточился на маневрировании. Шумные лазерные лучи, вспоровшие утреннее небо, неслись нам вслед столпами неонового света.

— Ах, ты об этом! – беспечно махнул в сторону врагов Шварц. – Мало того, что Глеб Юрьевич позаботился о нашей неуязвимости, так Елена Александровна еще отключила на пульте тюремного артиллерийского комплекса систему автоматического наведения.

— Кто-кто? – я едва не поперхнулся.

— Ну да, твоя… то есть, жена Глеба. Она в деле, если ты не знал.

— Именно она меня и сдала тепленького прямо в руки Великого Инквизитора! – я готов был задушить кардинала.

— Не кипятись! – погрозил мне пальцем Шварц. – Таков был изначальный план, Артем.

— Да ладно! – мне не верилось.

Кардинал, молча, достал из кармана конвертор душ.

Я поднимал самолет все выше и ждал объяснений.

— Глеб не хранит важные вещи под охраной грифонов. У него с ними генетическая связь, он их жалеет. — сказал Шварц. — Настоящий конвертер всегда находился в другом месте. Неужели ты думаешь, что и сам я случайно оказался в нужном месте в нужное время? Я всегда был тайным членом «Возмездия».

— Хотелось бы в это верить.

— Ты лучше поднажми, пока охранники тупят и не понимают, что все их настройки сбиты!

Я до упора рванул штурвал на себя. И мы стрелой взмыли к облакам.

Не знаю, почему в самолете было именно механическое управление, а не мысленное, как в тарелках, например. Спросить об этом я не успел. Только удалось подняться в небо, как Шварц приказал идти на посадку.

Пальбу прекратили, погони не было. И это было странно ровно до тех пор, пока самолетик не приземлился на площади перед величественным зданием с огромным зеленым куполом.

Здесь, внизу, у каждого в руках было что-то очень напоминающее видеокамеру. Вероятно, это работали профессиональные журналисты, а инквизиция не могла уронить свой престиж в глазах прессы.

Когда мы вышли из самолета, нас окружило плотным кольцом людей. Они выкрикивали вопросы о моем самочувствии, о том, признаю ли я свою вину, не подставили ли меня службы безопасности.

И, в тоже время, со всех сторон, ровными цепочками, точно муравьи, к нам бежали спецназовцы. С высоты нашего положения их было отлично видно. Но Шварц не волновался. Наоборот, он улыбался и приветливо махал рукой.

— Ну что, Артем Литвинов. – кардинал сунул мне что-то в карман. – Сейчас, на открытом слушании ты расскажешь все, что узнал за время пребывания в МКФ Дельте.

А дальше последует публичная идентификация тебя как личности. Вот здесь инквизиция и применит подложный конвертор душ. Им нужно, чтобы тебя квалифицировали как гражданина. Когда почувствуешь вокруг себя колебание воздуха, жми на кнопку. Как только выяснится, что ты – землянин, ты сразу попадаешь под защиту Первого отдела УФБ. А они не подчиняются Всемирной Конгрегации.

Солдаты добрались до нас, взяли самолет в плотное кольцо и начали оттеснять толпу с камерами.

Тучный офицер с красным лицом приказал спускаться.

Мы подчинились.

Молоденький лейтенант из оцепления бурно объяснял по рации начальству, что перед зданием Департамента контроля за амнистированными гражданами, где должно начаться заседание Особого закрытого Трибунала, приземлился неопознанный летательный аппарат, не поддающийся армейской классификации, из которой и вышел подсудимый Глеб Юрьевич в сопровождении члена Конклава.

Наверное, это казалось абсурдом для граждан Дельты, но это-то и радовало. Я так устал от унижений чиновничьей структуры, что простое замешательство в ее механизме доставляло невыразимое наслаждение.

Впрочем, нужно отдать солдатам должное: ни тени удивления не промелькнуло ни на одном лице.

Как бы там ни было, но конвоировали нас в тишине. Толпа с камерами не напирала. Скажу честно, от этого стало не по себе.

На Земле в солдат уже летели бы бутылки и комья грязи. А здесь — ничего. Неправильная эта была толпа. Нормальные люди так себя не ведут! Или, наоборот, это именно цивилизованные граждане умеют держать себя в руках, не то, что мы, урки, мотающие срок на Земле.

Не думаю, что граждане, понимали, что я сбежал из самой охраняемой их тюрьмы, чтобы тут же вернуться в зал Трибунала. Я избежал действия анамнестирона. Но вот хорошо ли это?

Нас со Шварцем ввели в помпезное помещение, купол которого терялся в полумраке. Возможно, внутренняя архитектура должна символизировать приобщение к некоей высшей силе, но то, что я не мог различить крыши – это угнетало.

Я ожидал увидеть судей в черных мантиях и в квадратных шляпах, но вместо этого за столом президиума восседали люди в ярко-красных мундирах. Привыкший к черно-белому обмундированию, я был слегка удивлен.

Зал был забит. Люди собрались на представление. Похоже, во всех мирах одинаково ценится публичная казнь.

Охрана расступалась. Какой-то офицер предпринял неуклюжую попытку остановить Шварца. Он встал на пути кардинала. Но Антонио взмахнул рукой — и человека смело силовым потоком.

До сих пор я был уверен, что нахожусь в компьютеризированном, техногенном мире. И только теперь понял, какой властью обладала Всемирная Конгрегация Доктрины Веры! Все эти кардиналы, оказывается, — настоящие маги!

Мы взошли на приподнятое место подсудимого, я сел, а Шварц демонстративно встал позади меня. Мы явно нарушали порядок.

В этой игре мной манипулировали и представители власти, и повстанцы. Я для всех был живым доказательством их личной правоты.

Трижды ударили молоточком, возвещая открытие заседания. Почему-то вспомнилось, что молоток — символ масонов. Значит ли это, что во всех мирах нас судят одни и те же люди?

Я поймал себя на мысли, что если и удастся вернуться на Землю в теле Артема Литвинова, помнящего и о Конституционной Федерации, и о личном операторе, то жизнь моя превратиться в ад. Не зря нам затирают память перед высылкой. В этом истинное милосердие Всемирной Конгрегации.

Но я непременно должен свалить эту гигантскую машину страха и фальсификаций. Мое предназначение — разрушить веру в непогрешимость Конгрегации. Я пришел расшатать местные устои!

— Встать, начинаем Первичное заседание Трибунала!

Люди подчинились.

Когда все расселись, Шварц попросил слова.

Видимо, это тоже не входило в церемонию, потому что раздалось шушуканье. Все посмотрели на Великого Инквизитора.

Похоже, формальных причин отклонить выступление у Трибунала не было. Великий Инквизитор махнул рукой.

Антонио вытер с шеи пот, видимо, нервничал, и сказал:

— Для начала я хотел бы сделать это заседание, по-настоящему, гласным и открытым.

Кардиналы в красных мантиях, занимавшие передние, почетные, ряды недоуменно переглянулись.

— Пробил час возмездия! — Шварц явно произнес кодовую фразу.

А потом Антонио неожиданно заклекотал по-грифоньи, видимо, созывая их к себе. В тот же миг сверху опустилась стая волшебных тварей. Зрелище было завораживающим.

Золотые грифоны кружили плавно, высматривали место для посадки, потом стремительно падали вниз, образовав вокруг нас с Антонио настоящий защитный круг.

Если Шварц командует грифонами, значит, он дворянин, такой же, как и Глеб Юрьевич. Отчего же он промолчал перед входом в тайную лабораторию?

— Остановись! — вскочил Великий Инквизитор.

— Поздно! — захохотал Антонио. — Никогда не стоит недооценивать своих врагов!

И в тот же миг сотни голограмм присутствующих затрещали, подернулись сиреневой рябью. Изображения людей распадались на световые волны, исчезали.

И вдруг высоко над нами зажглись сотни софит.

— А вот теперь, — улыбка Антонио Шварца стала торжествующей, — проверьте, действительно ли с нами Глеб Юрьевич.

— Стойте! — закричал побледневший Олег Петрович. — Это провокация! Это не наблюдаемый №749520100725!

— Неужели? — Антонио смеялся. — Предъявите двойника! Прямо сейчас.

Сенсации всегда притягивают газетчиков и телевизионщиков. Этот рефлекс стал главным инстинктом журналистов. В тот миг, когда исчезла виртуальная толпа, из воздуха начали появляться возбужденные люди с телекамерами.

В зал заседаний волокли странную конструкцию на колесах.

Олег Петрович обреченно плюхнулся на место.

Запустились механизмы, которые никакими зачистками памяти остановить, похоже, нельзя. Тысячи граждан, я был уверен в этом, припали к экранам своих компьютеров.

Меня усадили в кресло странной машины, надели мигающий шлем на голову и такие же браслеты на запястья. Несколько секунд все ждали. Я начал нервничать, не понимая, что происходит.

Но вскоре на все восемь мониторов машины вывели результаты обследования: «Анализ ДНК, построение мыслительного процесса, биологическое состояние тела позволяет утверждать, что перед нами наблюдаемый №749520100725 только на пятьдесят процентов».

Зал ахнул. Наверное, заявление было шоковым.

Я поднял руку.

Один из судей разрешил взять слово.

— Господа судьи, журналисты, члены Конклава и Всемирной Конгрегации Доктрины Веры. – начал я. – На исправительные работы отправляют не целые души, а их половины. И потому я не Глеб Юрьевич, и даже не половина его, а другая, вполне самостоятельная личность. Я, Артем Литвинов, родился на Земле.

Наступило гробовое молчание.

Кто-то пискнул: «Это незаконно!», но тут же, словно осознав тяжесть обвинения, исчез среди журналистов.

— Позвольте! – репортеры пришли в себя. – Но где же вторая половина души Глеба Юрьевича? Если она законсервирована в тайных хранилищах Конгрегации, то мы требуем для нее немедленного анамнесиса!

— А вторая половина Глеба Юрьевича. – Шварц панибратски похлопал меня по плечу. – Это я, господа! Членам запрещенного «Возмездия» удалось выкрасть контейнер с настоящей половиной души во время фиктивного анамнесиса господина Литвинова, стоящего сейчас перед вами. Именно поэтому инквизиция инсценировала нападение Артема на спецслужбы. Именно в связи с пропажей второй половины души Глеба Юрьевича, Артема вернули под опеку Конгрегации и довели дело до шутовского суда. Власти пытаются замолчать тот факт, что Великий Инквизитор больше не владеет техникой возвращения душ.

Поднялся шум. Судьи вскочили с мест. Охрана пришла в движение, образуя живую преграду репортерам, ринувшимся снимать признание крупными кадрами.

— Я, Глеб Юрьевич, — продолжал Шварц, — сознательно пошел на этот эксперимент, чтобы показать обществу, что Конституционная Федерация Дельта никогда не придерживалась демократических устоев! Утраченные во время революции знания оказались просто лишними! Всемирную Конгрегацию Доктрины Веры устраивает, что вернувшиеся из мест заключения становятся политически пассивными, недееспособными, выполняющими только неквалифицированный рабочий труд. Всемирная Конгрегация Доктрины Веры захватила духовную власть и планомерно отправляла в тюрьмы цвет нации, уничтожая нашу интеллигенцию, растаптывая мозг Дельты. И нужно это не для контроля за инакомыслящими, а для того, чтобы в момент военного переворота никто не стал бы на пути интервентов из Объединенного Королевства Плачущих Звезд!

— Ну, хватит! – Великий Инквизитор поднялся со своего кресла. – Игры закончились. Немедленно уничтожить заговорщиков!

Элитные части охраны растерянно глядели на своих командиров, а те не решались взять на себя ответственность.

— Я сказал: вставить распылители в затворы! – теневой император побагровел от ярости.

Собственная гвардия отказалась ему подчиняться!

— Ну что же! – и мрачная ухмылка озарила лицо Великого Инквизитора. – Вы поверили проходимцам… Значит, вам это нужно.

— Ложись! – толкнул меня Антонио.

Из раскрывшихся, вовсе не призрачных ниш вдруг появились солдаты. Но это были не граждане. Все они походили на Великого Инквизитора. Выходит, тайный десант вампиров скрывался в самом сердце Дельты!

Журналисты закричали и бросились врассыпную. Охранники стояли спиной к интервентам и потому пропустили первый, сокрушительный удар.

Грифоны издали пронзительный крик, распахнули крылья и кинулись в бой.

Вампиры открыли огонь. Смертельные лучи бесшумно вспороли пространство. Пока черно-белые гвардейцы Дельты вставляли в затворы свои распылители, драгоценные секунды были потеряны, большинство людей, тут же, и застыло в лужах собственной крови.

Кардиналы извлекали огонь из пальцев, швырялись огненными шарами. Автоматы против волшебства!

Здание суда превратилось в чудовищную мясорубку.

Стенография №3

Что будет с человеком, если его вынудить все время проводить в четырех стенах? Наверное, рано или поздно, но стремление к действию, к свободе передвижений непременно выльется в бунт.

Сколько я провел времени в чужом мире? И меня то и дело переводили из одной клетки в другую. На мне ставили эксперименты. Гнев, который копился, обернулся яростью. Как только началась перестрелка, я сорвался с места.

— Стой! – закричал мне вослед Шварц.

Но в этом мире у меня нет друзей! Здесь каждый – сам за себя.

Я кинулся не к выходу, а к ближайшему черно-белому солдату, уткнувшемуся в собственные колени, судорожно сжимавшему бластер. Мне совсем не помешает оружие!

А тем временем от крика грифонов закладывало уши, раздражал специфический птичий запах. Странно, что при первой встрече с нашими крылатыми защитниками, от них тянуло скальными породами и пылью, не то, что сейчас!

Лучи бластеров, мелькали стремительными бликами. Смертельный танец под бесшумными вспышками был для меня необычным. К такому трудно привыкнуть.

Не успел добежать до погибшего, как рядом загнулся еще один боец, роняя драгоценный бластер. Я кинулся к нему. Это был молодой парень, зажавший живот и твердивший как заклинание: «Как же так? Ведь мы – Дельта! Никто не смеет поднять на нас оружие».

Схватив бластер, я сразу понял, что он бесполезен. Экран заряда не светился. Похоже, далеко не всем выдали боеприпасы! Теперь только я осознал трагизм ситуации. Да, некоторые граждане отстреливались! Но их было мало. Возможно, в этом была часть заговора. Не такое, выходит, «Возмездие» и крутое, если не предусмотрело подобного варианта событий.

И вот как понять, кто получил настоящие распылители, а кто – игрушечные парализаторы? Действительно ли лучи граждан смертельны или они лишь блокируют нервную систему?

В полуметре от меня еще один черно-белый офицер с большими шипами на плечах, попав в луч света, дернулся, судорожно всплеснул руками, швырнул бластер в воздух, и упал на спину. Оружие, описав кривую параболу, шмякнулось подле меня. Оно оказалось заряженным.

Схвативши оружие, я перекатился под защиту опрокинутого кресла и с упоением утопил гашетку. Тонкий луч вырвался из дула и заплясал по сторонам. Легкая вибрация совсем не похожа на отдачу Калашникова, и это приятно удивило. Внутри бластера что-то тихо гудело. Звук напомнил шелест охлаждающего вентилятора ноутбука.

Я обернулся и увидел, как бегущего Антонио прорезали десятки лучей, но он не упал. Что это значит? Шварц — не настоящий? Виртуальный клон? Возможно, его ждет очередной тайный крейсер. Его миссия выполнена. Но меня ждать не собираются. Я больше никому не нужен: ни «Возмездию», ни Всемирной Конгрегации Доктрины Веры. Мне даже захотелось выстрелить в Антонио.

Шварц увидел меня, приглашающе махнул рукой, и ринулся к одной из тех ниш, откуда появились бойцы Великого Инквизитора. Он явно звал за собой.

Я снова нажал на спусковой крючок и, разбрасывая лучи автоматными трелями, вскочил следом за кардиналом. Я слышал крики падающих людей и вампиров. Я не смотрел под ноги. Я знал, что бегу прямо по телам, истекающим кровью, я скользил и оступался, но не падал.

На войне, как на войне. Да, я видел смерть. Но никогда не ступал на умирающих! Нет, стыдно не было. Но ощущение, что поднимаешься на ступеньку черного познания — давило в груди, в области солнечного сплетения, мешало дышать.

Там, в зоне сердца, зашевелился огромный разбуженный паук. Неужели это мохнатое чудовище,— обрубок, сосланный по этапу, и есть моя душа? Неужели это я?

Боль разорвала левое плечо. Меня развернуло, швырнуло на пол. Я не отжал пальца от гашетки. Ярость и гнев трясли меня изнутри, они не давали остановиться. Я хотел убивать, убивать, убивать…

Потом меня отпустило, и я почувствовал боль. Я лежал на спине, судорожно сжимая разрядившийся бластер.

Когда же я смог перевернуться и оглядеться, Антонио нигде не было. Кардинал, похоже, не стал меня дожидаться. Раненых не бросают только у нас, на Земле.

И вдруг я осознал, что лежу в полной тишине. Не слышно: ни криков, ни стонов, ни команд. Словно все умерли.

Я поднялся на ноги.

Никого.

Но вот что удивительно: на полу валялась лишь пара десятков трупов черно-белых охранников, дюжина неудачливых журналистов и несколько солдат Великого Инквизитора, да трое грифонов. Но разбросано очень много странных коробочек, смахивающих на USB-флешки.

Ветер свистел в здании так, словно здесь десятилетиями не ступала нога человека. Воздух со свистом врывался в распахнутые окна и двери и уходил в невидимый расколотый купол крыши.

Я поднял странную коробочку, покрутил ее в руках. Это было электронное обугленное устройство. Наверное, голограммы — это не фантомы, а флешки, из которых луч света создает иллюзию присутствия человека. Возможно, по местным компьютерным сетям движутся не разряды электричества, не байты, а осязаемые, реально существующие электронные механизмы.

И, может быть, высшим миром правят вовсе не люди и не вампиры, а электронные жучки? Никто не заметил, как единая компьютерная система проглотила реальность, подменяя всех живых на цифровые аналоги. Вдруг, когда меня перевозили на инквизиторском корабле, я видел не сон, а сбой этой чудовищной программы?

Я стоял посередине здания и с ужасом осознавал, что меня намеренно допустили в эту буферную зону, показали больше, чем, посвященным в тайны мироздания, мудрецам Дельты.

А еще эти видения могли оказаться побочным эффектом действия анамнестирона. Возможно, расщепление души ведет к необратимым психическим изменениям.

Что-то подсказывало, что я попал по ту сторону света, внутрь луча звезды, где цвета распадаются и соединяются вновь. Я провалился туда, где не может быть жизни, в то самое пресловутое мгновение между «до» и «после».

Здесь не имеет значения жизнь, здесь остановлено дыхание. Это место, которого не может быть. Это отправная точка, тайный храм Дельты, пункт, в котором зародилась жизнь. Здесь парил разлитый в воздухе интеллект. Всемирный разум, у которого нет физического воплощения!

Раньше представляли бога старцем, сидящим на облаке, мечущим громы и молнии. Но в последние десятилетия мир активно продвигал идею виртуального Творца, того, кто родился в сети. Это казалось чушью. Байт — творец человека. Человек — творец байта. Замкнутый круговорот информации в поле жизни и интеллекта. Конечно, такое возможно, но душа не принимала такой картины мироздания.

А сейчас я осознал высшую конструктивную силу не бесформенной, но вездесущей. Я почувствовал, что нас всегда и всюду облапошивают лишь потому, что мы сами страстно желаем быть обманутыми. В абсолютной точке небытия, где еще не наступило настоящее, но уже исчезло прошлое, по ту сторону расщепленного солнечного луча не может быть человеческих иллюзий. Здесь то, что есть на самом деле. Ветер запустения, ветер перемен, ветер процветающих и гибнущих цивилизаций. Здесь — обрываются пути всех формаций, всех религиозных доктрин.

Пустота и тишина — вот кокон любого мира: и Земли, и Дельты, и, возможно, более развитых миров, которые контролируют уже саму Демократическую Федерацию.

Я представил, что так же, как инквизиция Всемирной Конгрегации Доктрины Веры не допустит, чтобы уровень истинного познания природы вещей в федеральной тюрьме, на моей Земле поднялся бы на уровень их восприятия, так же и жреческий клан самой Федерации упирается в стену, которую воздвигли другие цивилизации, для которых уже сама Дельта — тюрьма. Миры поглощены один другим как матрешки.

Интересно, что там, за самым большим миром?

Я сделал шаг в сторону выхода, второй, третий, но при этом остался стоять на месте. Мир двигался вместе со мной. Я был в центре мироздания. Все было только для меня. Вселенная — это декорации, в которых я играю спектакль своей жизни.

Наверное, это агония. Похоже, меня убили в этой перестрелке. Не может быть такого места!

Не может бы-ы-ыть!!!

Я закричал, но иных звуков, кроме песни ветра, здесь не было. Я не слышал собственного голоса. Возможно, его не существовало.

А потом что-то щелкнуло в голове, и я ощутил запах крови, услышал крики раненных.

Я поднял голову и увидел, как, прямо на меня, падал потолок. Это каменное, рукотворное небо хотело меня раздавить!

Тот, кто приближается к познанию истины, погибает или сходит с ума.

Но всем этим операторам и инквизиторам, не удастся меня одурачить! Я в здравом уме. И всегда, и везде я шел до конца, до полной победы! Значит, мне уготовили смерть. Что ж, не привыкать.

И каменная глыба рухнула на меня.

Воздух и жизнь ворвались в мои легкие. Я словно вынырнул из морской пучины и увидел закатное небо.

Хрясь! — я шмякнулся на насыпь. Чудом не ударился головой о шпалы железной дороги.

— Человек упал с моста! — раздался пропитой женский визг.

— Не человек, а бомж… — поправил кто-то.

— Пить нужно меньше! — высокомерно отметил сухой голос.

Все эти слова парили высоко, точно ласточки. Но я понимал, что говорили обо мне.

— Вам больно? — надо мной склонилась Яна. Она меня не узнавала.

А, может быть, это вовсе не Яна, а ее двойник, агент Всемирной Конгрегации. Или оператор, управляющий заключенными в Конституционной Федерации?

Я не мог сказать, куда провалился: в низшие миры, или в высокие. «Вселенные – это отражения истинной реальности», — эта мысль была страшной в сути своей, потому что в чехарде параллельных миров никогда не найти настоящей Земли!

Если я умер в Дельте, меня должны амнистировать в мире, который стоит над Конституционной Федерацией. А если я попал под луч распылителя за мгновение до того, как меня раздавил каменный потолок, то меня вполне могло вышвырнуть обратно на Землю.

Наверное, так думают все сумасшедшие: они пребывают в полной уверенности, что все происходящее с ними — реальность, а не игры их разума. Но я-то нормален! Просто мне удалось улизнуть из-под носа Великого Инквизитора.

Или нет?

— Вы мне кого-то напоминаете. — сказала Яна. — Вам помочь? Может быть, вы хотите пить или есть?

Я сел и осмотрелся. Ну конечно, за кого еще меня можно принять? Одежда разодрана и грязная. В дырах видны старые кровоподтеки. Но это была именно моя одежда, та самая, в которой я ехал в вагоне Метро.

Значит ли это, что у меня был шок и провал в памяти? Или я, действительно, был там, по ту сторону реальности?

Я осторожно коснулся своих волос: это были длинные сальные пакли. Сколько же времени прошло здесь, на Земле?

— Сударыня. — мой голос звучал хриплым, пропитым баритоном. — Не подскажите, какой сегодня день?

— Допился, алкаш проклятый! — рядом с нами остановилась толстая баба. — Вы посмотрите, люди добрые, совсем стыд потерял! Вы идите, дамочка, не обращайте на этого козла внимания!

— Сегодня восемнадцатое сентября. — как-то нараспев произнесла Яна.

Она смотрела на меня, словно ожидая тайного знака, чуда, которому так и не суждено сбыться. Мне казалось, еще секунда — и она меня узнает! Но нет, в ее глазах ничего не отразилось, кроме жалости к забулдыге, который упал с моста.

Не знаю, что на меня накатило, на что рассчитывал, произнося наш с Яной пароль:

— Смерть и Время царят на земле, —

Ты владыками их не зови;

Все, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце любви.

Но Яна меня так и не узнала. Да, она вздрогнула, с сомнением вгляделась в мое лицо, но тут же покачала головой. Я для нее был кем-то другим. Или она была другой. Мы встретились, потому что не могли пройти мимо. Но мы боялись узнать друг друга, поверить такой хрупкой, несбыточной мечте.

— Ох уж мне эти поэты! — взревела толстая баба. — Этот народец я хорошо знаю: у них только две извилины! Одна напрягается, как бы кому поскорее под юбку залезть, а вторая — с кем бы выпить! Идите дамочка, не место вам здесь! Нехорошо, если вас кто-нибудь увидит в таком сомнительном обществе!

И Яна, оглядываясь, словно все еще ожидая от меня превращения в принца, побрела прочь.

Совсем не так представлялось возвращение домой. Я посмотрел в лицо бабе, которая прогнала мою Яну. Это была самоуверенная стерва, лицо ее оказалось круглым, глупым и упрямым. Ее странные похотливые взгляды давали понять, что это она так себе мужичка отбила. Я нервно сглотнул и почувствовал привкус крови. Провел рукой по губам: так и есть — разбиты.

— Что, бедолага: так есть хочется, что переночевать негде? — Бабенка не совсем растеряла остатки бытового юмора.

Нужно было выпутываться из этой дурацкой ситуации, но ничего умнее я не придумал, как завалиться обратно и загорланить: «Шумел камыш, деревья гнулись. А ночка темная была».

— Так бы и убила! — баба замахнулась белым кулаком, и вдруг ее лицо озарила улыбка, идущая изнутри. Я опешил от такой разительной перемены. — Вот и мой Василий таким же был: балагур, баламут, бабник, растудыть его в качель!

Похоже, просто так от нее не отвязаться. Я мучительно придумывал отговорку, чтобы меня оставили в покое. Можно, конечно, в лоб сказать старухе, кто она такая, и что я про нее думаю, но пребывание на Дельте научило меня главному: не верить никому и ни во что, не говорить лишнего, чтобы потом сказанное не обернулось бы против меня. Я и раньше не был балбесом, но и не осторожничал. Говорил правду в лицо, бывал за это бит. Не знаю, что остановило меня на этот раз. Почему не послал бабу и не побежал за Яной?

Смутное ощущение, что все здесь не настоящее, не оставляло меня. Возможно, я впал в кому, уже там, в Конституционной Федерации, или меня запихнули игровой стимулятор. Для опытов.

Я помнил, что моя смерть нарушит большую игру. Без меня их Глеб Юрьевич долго не протянет. Но, возможно, это не правда, и Глеб давно живет внутри кардинала Шварца.

А, может, это просто сон, безумный, чудовищный. И я все еще нахожусь в душной камере. Не было никакого побега и возвращения в зал суда. Это сон перед казнью.

Кажется, я совсем запутался.

— Что, милок, так и будешь здесь свой век коротать?

Вот ведь привязалась! А я, по наивности своей, думал, что бомжи – самые свободные люди: у них нет никаких социальных обязанностей, им некуда двигаться по социальной лестнице. Оказывается, мир на дне такой же, как и везде. Просто планка требований чуть ниже. И мне сейчас настойчиво предлагали повышение: еду и ночлег.

Старуха видела алкаша, смахивающего на ее бывшего мужа. Но мне-то известно, что я – все еще Артем Литвинов.

— Тема? Ты? Обалдеть! – ко мне спешил упитанный мужик, смахивающий на Шварца, только одетый в спортивный костюм. – Я так всем и говорил, что ты жив, что тебя ограбили и избили. Амнезия – и все дела. А мне никто не верил!

— Ты об этом пожалеешь! – прошипела старуха в лицо спасшему меня толстяку.

Мужик сделал вид, что не расслышал.

Я мучительно перебирал в памяти лица знакомых. Передо мной стоял вылитый Антонио, кардинал пресловутой Конституционной Федерации. Нет, не было у меня таких друзей! Но как он прошел за мной на Землю? Или здесь давно существуют порталы?

А если это кто-то из приятелей, почему же меня не узнала Яна? Или я провалился совсем не в ту жизнь, из которой выпал?

— Медленно соображаешь. – прошелестел губами кардинал. – Не тормози!

— Сникерсни. – кисло усмехнулся я.

— Тема, бежим!

Вот это было совсем неожиданно. Я оглянулся. На мосту, с которого я, предположительно, свалился, стояли «МЧСовцы» почему-то с Калашниковыми в руках.

Толстяк схватил меня за руку и увлек за собой.

— Вон они! – услышал я крик. – Игорь, огонь на поражение! Он не должен уйти!

— Так точно!

Раздались знакомые до боли автоматные трели. Пыль фонтанчиками взметнулась у моих подошв.

Нет, это не бесшумные лучи, это настоящие пули! Смерть бежала за мной, наступала на пятки.

Ну почему, в последнее время, приходится убегать? Ведь я был героем, спасающим жизни стервозным дамочкам. Мне словно подменили жизнь, вывернули ее наизнанку.

Шварц начал задыхаться. Кем бы он ни был, но лишний вес всегда мешает. Мимо ехала машина такси. Да, то самое, настоящее желтое чудо. Только водитель был без дурацкой фуражки.

Кардинал обреченно махнул рукой, то ли пытаясь остановить машину, то ли смиряясь с судьбой. Визг тормозов зазвучал музыкой спасения.

Позади прыгали с моста спецназовцы. Я слышал глухие удары подошв.

Нам распахнули дверь. Я впихнул Шварца на заднее сиденье. Он там и остался с выпученными глазами, хватающий ртом воздух, точно карась на берегу. Я прыгнул вперед, рядом с водителем:

— Гони!!!

Авто рвануло с места.

И тут я понял, что в происходящем нет логики. Ни один водитель не станет подставляться под пули, не посадит к себе бомжа. Ведь салон придется отмывать и выветривать. Что с этим бомбилой не так?

Я уставился на нашего спасителя и ойкнул. Это был Витька. Он подстригся и выкрасил волосы в белый цвет. Это ему не шло. Его лицо стало более скуластым, хищным, угрожающим. От лопнувших капилляров глаза казались кровавыми, как в ужастиках.

Я тупо смотрел ему в висок, в то самое место, где когда-то зияла дыра от пули, и не мог собраться с мыслями.

То, что я не на своей земле – я уже понял, но разум отказывался это принимать.

Наконец Витька обратил на меня внимание:

— Что, кого-то напоминаю?

Я мотнул головой в знак согласия.

— Так и думал. Многие говорят, что где-то со мной уже встречались. Так ведь я же таксист. Может быть, вез тебя домой в дым пьяного, вот и не можешь вспомнить.

Я согласно кивнул.

— А чего они за вами погнались? На мафиози вы, точно, не похожи. – продолжал разглагольствовать водитель. – Особенно ты, старик.

Это спаситель сказал мне.

— Они думают, что он секрет знает. – Шварц справился с одышкой. – Мой друг – скромный преподаватель, но гангстерам кажется, что ведает страшные тайны.

— Так ведь тогда вас, все равно, найдут. Ну, так что, где вас приземлить? Может, на автовокзал или в аэропорт? Хотя… в таком виде вас первый же охранник остановит.

— Но ведь ты же нас не бросил. – я посмотрел погибшему приятелю в глаза.

— А у меня правило: можешь насолить мафии, сделай это.

— Добрый ты. – одобрительно проворчал Шварц.

— Они мою Ирку застрелили. Прямо на перекрестке Проспекта Космонавтов, у «Омеги». Мы стояли на перекрестке, ждали зеленый свет, я потянулся к радио, прибавить звук, пуля пролетела в миллиметре от моей головы. А ей – прямо в висок. – и Витька ткнул себя в то место, где у него самого, в другом мире, сияла смертельная рана.

— На себе не показывай. – обронил Антонио.

— Да какая теперь разница?! – водитель преобразился. Его глаза излучали ненависть. – Байкеры хреновы. Около десятка. Все в черном, на таких же мрачных тачках. Они смылись дворами. Я не смог их догнать. Я и вас подобрал им назло. Все они, козлы, из одной кормушки жрут!

И тут, совершенно неожиданно, лязгнули двери. Витька расплылся, стек на пол мутной лужицею. Глухие слова раскололи тишину:

— Глеб Юрьевич, с вещами на выход.

Я даже содрогнулся от знакомой интонации, но через мгновение понял, что суд мне предстоит пройти вторично, только не в кошмарном сне, а наяву.

Никогда, мне не снились такие яркие, реалистичные сны! Значит, не было: ни Шварца, ни дерзкого побега, ни бойни в суде. Меня ждал иудушка Олег Петрович. И я, похоже, принял его предложение. В эти мгновения я себя ненавидел.

Затерянный мир

Сайт «Алхимия непознанного»

Архивы. Форум.

Энциклопедия загадочного и необъяснимого.

Тема колонки: «Кто мы, откуда,

кто нами манипулирует?»

Статистика посещаемости

On-line: гостей 127. Всего: 393.

Пользователь. Имя: Артем Литвинов.

Пароль: Gleb.

Колонка сообщений №1

— Встать, начинаем Первичное заседания Трибунала!

Зал подчинился.

Когда все расселись по местам, человек в красной мантии, поразительно похожий на Шварца, поднял руку и попросил слова.

Раздалось недовольное шушуканье. Великий Инквизитор махнул рукой, видимо, разрешая. Обвинитель вытер с шеи пот и сказал:

— Для начала я хотел бы сделать это заседание по-настоящему открытым и гласным.

С нарастающим ужасом я осознавал, что все это со мной уже было, только в кошмарном сне.

Кардиналы в красных мантиях, занимавшие передние ряды, возбужденно перешептывались.

Я откровенно боялся, что события развернутся по известному сценарию. Оставалось молиться, чтобы толстяк не произнес свою кодовую фразу: «Пробил час возмездия!»

Наверное, именно так и сходят с ума. Я не знал что делать. Как избежать неотвратимо надвигающегося побоища?

А еще казалось, что я не только в зале суда, но одновременно и на Земле, где Витька еще жив; где Серега Панкратов еще не выскочил из окопов. Там, где мать, по-прежнему, смотрит свой бесконечный сериал.

Меня накрыло навязчивое чувство, будто этой ночью в камере распыляли галлюциногены. Возможно, побег на самолете был в реальности, но после этого демарша меня изловили и насильно вернули к исходной временной точке. Это как в компьютерной игре, из которой вышвырнуло без сохранения результата. Ты помнишь, как продулся, но проходишь уровень заново, заранее зная о всех ловушках. И это здесь, в высшем мире нанотехнологий, могло оказаться правдой. Ведь видел же я своего личного оператора!

Или, на самом деле, все, с чем столкнулся – лишь плод воображения? Возможно, я не покидал Земли, и из-под завалов меня увезли в сумасшедший дом, где я пускаю пузыри вместе с десятком местных Наполеонов.

Впервые страшно было сделать шаг навстречу опасности. Инквизиция, похоже, так промыла мозги, что теперь я все больше уподобляюсь гражданам Федерации.

Что осталось от Артема Литвинова, прошедшего войну с высоко поднятой головой здесь, втянутым в шахматную комбинацию амбиций и интеллекта? Нужно всего-то сыграть на неприязни между служащими Третьего Управления Федеральной Безопасности, Полицейской дознавательной сети и Всемирной Конгрегацией Доктрины веры, столкнуть лбами шпиков и вампиров. А вместо этого я добровольно отправился на эшафот.

Возможно, меня перемололи бы и на Земле. Но, думаю, там, в России, я выскользнул бы из подобных сетей. Сейчас же казалось, что со смертью у меня все отобрали. И теперь здесь, в высшем мире, день за днем, я безвозвратно терял самого себя.

Слушание началось. Сторона обвинения построила доказательную базу на видеоматериалах. На огромном мониторе прокручивали хронику моего пребывания в Конституционной Федерации. Изображение оказалось трехмерным; непостижимым образом оно выходило за границы экрана. Картинка ожила на круглой площадке, напоминающую арену цирка. Луч, идущий от монитора, создавал развернутый голографический трехмерный мир.

Это потрясающее кино просматривалось со всех сторон. Принцип транслирования трехмерных картин, в целом, был понятен. Если бы не уменьшенный масштаб записи, запросто можно перепутать с реальностью.

Я отрешенно смотрел на это чудо, с ужасом понимая, что ночной кошмар с появлением вампиров, наверняка, был вызван искусственно, чтобы сейчас, на заседании, я оказался морально раздавленным.

Только в зале суда я окончательно осознал, что убить меня могут в любое мгновение, что враги давно оцифровали мой мозг, что я им больше не интересен даже как носитель души Глеба Юрьевича. При том могуществе, которое демонстрировалось на каждом шагу, что еще во мне оставалось такого, что я еще жив?

Видимо, спецслужбы хотели, что их вывели на заговорщиков. И это возможно в том случае, если мне в голову заранее имплантировали передатчик. А ведь у них была такая возможность. На корабле, к примеру, в той самой комнате, куда я так неудачно запрыгнул. Этим вполне могли объясняться галлюцинации и сны…

Тем временем суду показывали мое возвращение в особняк Глеба. Съемка велась снаружи. Я с интересом наблюдал, как из окна дома по очереди вылетели Николай Мудрецов и Карл Вольфганг, как к ним кинулись спецназовцы.

Мудрецов поднялся тяжело. Он стоял, гордо запрокинув голову, точно суета этого мира его не касалась, словно арест был пустой формальностью. На запястьях Первого Оракула защелкнулись наручники.

Камердинер одарил врагов взглядом, полным ненависти. Он зыркнул из-под нависших сросшихся бровей как колдун перед последней битвой.

И их увели.

А потом начался штурм. Оператор с камерой бежал среди бойцов. Но изображение не дергалось. Возможно, камера мола лететь сама, как наши игрушечные вертолеты, только управляли ей через нервные импульсы, прямо из головы журналиста.

Солдаты двигались по коридорам синхронно, прикрывая друг друга. Лица их были скрыты, но глаза светились холодом. Они ступили в коридор с грифонами.

Это была вовсе не стая домашних животных, стерегущих добро! Более того, меня связывали с грифонами мистические узы, духовное родство.

В клекоте сказочных существ я услышал мелодию настоящего языка. Они не угрожали, как могло показаться, они даже не предупреждали, а просили солдат уйти.

Несомненно, грифоны чувствуют и думают. Более того, на эволюционной ветке развития они стоят выше зажравшихся граждан Дельты. И я не просто любил их, я был с ними в сговоре. Теперь я понимал, что чувствовал Глеб Юрьевич к своим подопечным.

Я знал, что сейчас начнется пальба. И грифонов усыпят, а главного – даже пришпилят к стенам. Видеть это не хотелось.

Слезы навернулись на глаза. Я прикусил губу и зажал руками уши, лишь бы не слышать крика. Меня начало трясти.

— Остановить запись!

Звук оборвался. Изображение замерло. Но меня колотило. Это была настоящая истерика. Впервые за все мои годы.

— Глеб Юрьевич? — мне в глаза заглядывал запыхавшийся доктор, прибежавший из первого ряда слушателей. — Вам лучше?

Я мотнул головой, соглашаясь, но ком тошноты подкатил к горлу.

Не понимаю, что вызвало такую реакцию. Крик грифонов? В них какой-то тайный ключ? Или ночью меня отравили до такой степени, что теперь любой резкий звук вызывает спазматическую боль? Вот что мне в грифонах, ведь я — Литвинов. Или нет?Или это Глеб скрывается в моем сознании, обманывая всех?

Могу представить, что все это время Глеб Юрьевич жил внутри моего тела, но лишь изредка захватывал контроль над разумом, играя в свою сложную игру.

Стало трудно дышать. Воздух с сипением вышел из легких. Представилось, что чудовище о восьми лапах-присосках разорвет меня сейчас изнутри. Рвотные спазмы согнули меня пополам. Я блеванул прямо на ботинки врача.

Поднялся шум. Доносились крики, что Инквизиция превышает полномочия. Меня же занимало другое. Почему в ответственный момент меня вечно выворачивает наизнанку? Так было даже во время первой встречи с Яной.

Объявили о перенесении слушания дела. Но это было уже не важно. Я рухнул на колени, потому что стоять больше не мог. Потом я завалился на бок.

Холодный пол — что может быть лучше? Сквозняк, обдувающий испарину на лбу. Вот так бы и лежать вечно…

— Объяснит кто-нибудь, что происходит? — надменный голос Великого Инквизитора звучал, словно контрабас. — Что с ним такое?

— Побочный эффект. — зашелестел перепуганный голос Олега Петровича. — Сработала генетическая память земной жизни. У заключенных случаются такие приступы от неумеренного употребления алкоголя или транквилизаторов. При отравлении желудок землян пытается исторгнуть из себя яд.

— Что вы пытаетесь сказать, Олег Петрович?

— Возможно, мы плохо понимаем физиологию заключенных.

— Сдается, нужно отправить кого-то обратно за школьную парту! — в голосе Инквизитора звякнул металл. — Нужно признать, что вы исчерпали свои ресурсы. Считайте, что вопрос о передаче дела в органы федерального правосудия уже решен. Не пора ли вам на заслуженный отдых, господин Третий Оракул?

— Д-да. — запинаясь, выдавил из себя Олег Петрович.

— Что: да? — совсем рассвирепел Великий Инквизитор. — Если Глеба Юрьевича передадут федералам, а те найдут датчик прослушивания, разразится скандал!

Ко мне подходили люди. Они шептались.

— Властью Конгрегации Доктрины Веры прошу очистить помещение. — окончательно разозлился вампир. — Подсудимому требуется медицинская помощь и покой.

Я услышал шелест удаляющихся шагов. Когда все стихло, Великий Инквизитор склонился надо мной. От него напахнуло смесью ладана и розмарина:

— Есть желание ампутировать душу твоего Литвинова, которым ты подло прикрываешься. Но ты больше не сможешь прятаться за этого идиота. Скажу больше, Артем предаст тебя до захода солнца. Как там поют зеки на Земле: «Тебя на бабу променяет»…. Зря ты устроил свой сенсационный выход. Факт нарушения, конечно, засекли локаторы информационной службы, но о твоем подвиге никто не узнает. Теперь мы, точно, не позволим тебе вернуться. Это даже не оригинально: пройти через вуаль пси-развилки в собственное тело в момент гибели матери Литвинова.

Что-то в этих словах было пугающе, но правдивое. Кажется, они прижали-таки своего Глеба. То, что меня вывернуло наизнанку, – не случайность. Похоже, инквизиция вынудила Юрьевича покинуть мое тело.

Предположим, Глеб остался в Дельте, но сбежал из хранилища душ, прорвался на Землю и поселился в моей голове как плесень. А проник он в меня именно в тот момент, когда я встретил Яну. Я тогда опозорился, но думал, что перебрал спиртного. Глеб оттого и спрятался во мне, потому что никакой иной свидетель ужасов тюремного режима ему не нужен. Он видел все сам.

Думаю, заговорщики пытались поднять восстание именно на Земле. Понимая это, Великий Инквизитор вернул Глеба раньше, нежели бунтовщики сделали первый шаг.

Юрьевич занял мое тело не из ностальгии, а с целью донести до заключенных, что они страдают незаслуженно, что их отправили на заклание. Повстанцы очень хотели, чтобы волна террора хлестнула именно из мест заключения. Это бы и стало сигналом к настоящему перевороту.

Но Великий Инквизитор выдернул нас с Глебом из тюремной жизни не для триумфального разоблачения нераскаявшегося врага, как казалось вначале, а чтобы контролировать наши действия.

Они играли с Глебом! Хочешь домой, за приборчиком – милости просим. Желаешь почувствовать себя мачо, сбежавшим от слежки – кушать подано.

И вот теперь, когда эта клоунада близится к концу, меня отдадут под суд. Но тоскливо, что распылят именно меня, Артема!

А мой «Альтер-эго» ускользнул! Сообщники, наверняка, вырастили для него клон, и прячут в нем своего лидера, чтобы эффектно бросить меня на растерзание палачам.

— До скорой встречи, Глеб! – ухмыльнулся на прощание Великий Инквизитор. Я прямо почувствовал волну злорадного торжества. – А ты, Литвинов, прощай!

И меня оставили в полном одиночестве. Мне даже показалось, что я умер. Но вскоре раздались спешащие торопливые шаги.

Подоспевшие санитары переложили меня на каталку. За спинами медбратьев мелькнуло бледное лицо Третьего Оракула, и я закрыл глаза. Этого человека я хотел видеть меньше всего.

— Как он? — голос Оракула дрожал, срывался в фальцет.

— Понимаете, Олег Петрович, рвотный рефлекс специально вакцинируется гражданам, уходящим на исправление в Федеральные тюрьмы, дабы они раньше времени не умерли и не заявились обратно. — ответили врачи. — При возвращении гражданину статуса полноправного члена общества этот рефлекс стирается из генетической памяти. Как блевал ваш Глеб Юрьевич видела вся страна! Это – лучшее доказательство, что мы судили заключенного, не восстановленного в правах, по сути, землянина! А какая буря разразится, если официально подтвердится исход души Глеба Юрьевича из тела. Тогда вообще многие головы полетят. Но отдать под суд не прошедшего восстановления в правах зека – меньшее зло, нежели всплывет факт расчленения душ преступников.

— Кажется, он нас слышит. – голос Третьего Оракула сорвался в фальцет.

— И это хорошо, Олег Петрович. По крайней мере, он будет понимать, что нужен живым. Может, еще удастся склонить его к сотрудничеству.

— Я не предполагал такой бурной реакции организма.

— Идите уже, Олег Петрович, не мешайте работать.

Везли меня не долго, видимо в какое-то подсобное помещение суда. И сразу поставили капельницу. Наступила благословенная тишина. И покой.

Снова привиделась Яна. Настоящая, земная.

Моя девочка уснула, не раздеваясь: в любимых старых джинсах и в футболке с изображением довольной кошки. Пряди каштановых волос струились по плечам, черты лица заострились. Левая рука свисала с дивана, и тонкие пальцы касались пола.

Я верю, что каждому посылают ангелов-хранителей, и Яна — одна из них. Сейчас мне казалось, что она отказалась от крыльев, чтобы быть со мной рядом.

Она могла быть и моим оператором – это ведь не мешает испытывать симпатию.

Но, с другой стороны: оператор, наблюдатель, надзиратель не те ли это самые ангелы, что вечно у нас за спиной?

Я не могу знать наверняка, но надеюсь, что Яна из тех хранителей, которые, выполняя свою работу, не забывают, что перед ними истерзанные души оступившихся граждан.

Я все бы отдал, лишь бы наша встреча не оказалась банальным прикрытием для подселения ко мне Глеба Юрьевича. Я думал, что между нами – любовь. И, даже если это не так, предпочту умереть в заблуждении.

В своем сне я сидел за компьютером, откинувшись на спинку офисного кресла, и смотрел, как спит Яна. Да, я благодарен ей, что она вытащила меня из запоя, связанного со смертью матери. Но это не мешает трепетно ждать каждого нашего вечера, точно маленького чуда.

Хотелось погладить ее по голове, но я не решался, боялся, что она проснется и волшебный мир расколется. А я снова окажусь под завалами Метро.

Я не знал, на Земле мы или на Дельте. По сути, это не имело значения. Яна спала. Я сидел у уснувшего монитора. И в этом заключалось счастье.

— Тук-тук… — внезапно сказал компьютер голосом Масяни. — Тук-тук! Ты что, не слышишь? Тук-тук!!!

Сейчас Маська разорется, пошлет директора в то место, на котором сидят. Нельзя ей это позволить! Колонки здесь встроены по бокам экрана: ни отключить, ни убавить звук, повернув тумблер, нельзя.

Пришлось будить систему. Оказалось, по экрану бегал смешной человечек, рвал на себе волосы, шептал: «Как-то так, как-то так»…

Вот понапридумают всякой ерунды, а ты потом майся с гифками, разгуливающими поверх окон, словно они у себя дома!

На нижней панели не оказалось диспетчера звука, пришлось навести курсор на человечка. Фигурка остановилась, достала из кармана письмо, и программа раскрылась его на весь экран. Радовало, что Масяня тут же утихомирилась.

Письмо адресовано мне, но отправитель скрыл смысл за бессмысленным набором цифр и букв. Шифр? Спам? Вирус?

И вдруг я понял, что все это — сон, которым управляют извне. Хорошо, что письмо не от Третьего Оракула. Но от кого? От Великого Инквизитора? От членов подполья? От оператора, живущего в теле Яны?

А вдруг Яна – декабристка, влюбленная в Глеба Юрьевича, тайно проследовавшая за ним в ссылку. И там, на Земле, она видела во мне другого человека. От этого стало не по себе.

Что будет, если юнит из компьютерной игры полюбит живую девушку, пусть и геймершу? Как байту вырваться из плена, чтобы быть рядом с той, которую полюбил? Сжечь ли ему материнскую плату, остановить ли охлаждающие вентиляторы?

Если же скопировать меня как файл на флешку, то это будет лишь копия, но не я. К примеру, Глеб Юрьевич и получится. Я, настоящий Темка Литвинов, могу существовать только в компьютере бога. Именно к этой мысли меня упорно подводят.

Так кто же пытается достучаться до моего сознания? Вдруг это послание от Глеба Юрьевича, который, все-таки, укрылся в неизведанных областях моего мозга? Может, он собрался дружить, а не выселять меня из тела?

А что если Яна — провокатор, специальный агент Всемирной Конгрегации? Вдруг она работает непосредственно на Великого Инквизитора? Я почувствовал полынный привкус вселенского обмана. Убедившись, что Яна спит, вернулся к открытому письму. Но вдруг, как насмешка, выскочила надпись: «Вы удаляетесь из памяти». Побежали кубики загрузки. Вирусная атака!

— Ядрен батон! — я стукнул по клавиатуре.

— Что случилось? — Яна проснулась и подняла голову.

— Трояны пожаловали. — махнул я в сторону монитора.

— Это же самоуничтожающееся письмо. — оживилась Яна. — Значит, в скором времени тебя здесь не будет.

— Меня и так нет. – фраза вырвалась легко, словно выдох.

Серые глаза смотрели в самую суть моей души. Похоже, Яна думала, что я болен: так смотрят на детей, взахлеб рассказывающих о своих невидимых друзьях. Но истинная Яна ведь не могла усомниться во мне.

Похоже, меня дурачат: играют фактами, пытаясь выстроить в моей голове фантастическую версию событий.

— Тебя здесь нет, и скоро – там не будет. — тихо произнесла Яна. — А еще мне кажется, что за нами наблюдают.

После этих слов Яна исчезла, растворилась в воздухе. Она хотела предупредить, спасти меня! И это значит: ниточка между нами не оборвана, она существует!

Я готов принять, что Федерация — порождение моего больного сознания, что сам нахожусь в палате сумасшедшего дома, связанный смирительной рубашкой.

Но что прикажете думать, когда компьютер, выбросив Масяню с ее письмом,вернулся не на инопланетные сайты, а на родной «Яндекс»?

Я набрал себя в «Одноклассниках». На стене было написано: «Артем Литвинов погиб при взрыве на станции Метро. Тело его не найдено».

Но, раз трупа нет, возможно, меня целиком выдернули из реальности. А в новом мире восприятие собственной личности вполне может быть иным. Возможно, внешность – только иллюзия.

Как же хотелось верить, что Яна ждет меня на Земле, верит, что я отсюда выберусь.

Янина иконка мигала в «Друзьях», и я не смог удержаться, зашел на ее страницу.

«Ты кто?» — тут же пришел вопрос.

Что я мог ответить?

«Ты женщина?» — появилась новая реплика.

Возможно, она предположила, что мой пароль известен бывшей. Как это ни странно, но две женщины, любившие одного мужчину, могут стать подругами. Я этого не понимаю, просто знаю, что это возможно. Женская психология мне не доступна.

«Нет». — после этого слова я задумался.

Не писать же, что я вышел в сеть из компьютера страны, которой нет на карте.

Почему-то подумалось, что Интернет Федерации, наверняка, базируется не на жестких дисках, а хранится в живых мозгах умерших людей, очищенных от личностных воспоминаний.

Может быть, и меня умышленно сводят с ума, чтобы потом использовать мой, повредившийся, отформатированный мозг? Думаю, не так сложно зачистить во мне человека и запустить в голову ложные воспоминания.

«Я Павел, друг Артема. — нашелся я и, довольный, вставил смайлик со скорбной физиономией. — Я тоже не верю в смерть Темки».

Ответа не последовало. Никакого.

Минуты тянулись бесконечно. И я не выдержал, подался вперед, коснулся монитора, словно сеть, действительно, в состоянии передать человеческое тепло.

В носу защипало от жалости к самому себе. Вот сижу я здесь, здоровенный бугай, но только и могу, что сожалеть о былом.

Пальцы покалывало статическое электричество экрана, и это было приятно, словно я сидел у запертой волшебной двери, за которой находился реальный мир.

И вдруг меня ударило током. А потом – втянуло в монитор, и закружило внутри светящейся трубы.

Я понимал, что все это время оставался в комнате. Но ощущение, что меня уносит с чудовищной силой, — не исчезало.

Может, так они вытягивают лишнюю душу из тела?

Я попытался упереться в стены, затормозить движение, но ничего не вышло. Меня тянуло со страшной силой.

А потом я упал.

На мгновение даже поверил, что провалился внутрь монитора. Я казался себе гарантийным человечком, сбежавшим из самого страшного мира вселенной.

Я очутился в пещере. Высоко надо мной, сквозь горловину давно потухшего вулкана, светили незнакомые звезды. Поднявшись на ноги, я двинулся искать выход, но уперся в стену.

Я слышал шум вентиляторов и пощелкивание разрядов электричества.

Сколько не всматривался, ничего не смог разобрать. Однако меня преследовало стойкое убеждение, что там, по ту строну света, у своего ноутбука, закрывая лицо, плачет Яна. Я словно видел, как ее острые плечи судорожно вздрагивали.

Я провалился внутрь управляемого сна. Мне стирают память, но мое сознание прячется в укромные уголки. Я цепляюсь за любовь, как за соломинку! Вот я уже на самом краю бушующего под ногами водопада безвременья. Еще секунда – и меня не станет

Но вдруг перед глазами взрывается звезда. Эта вспышка света несется ко мне из прошлого, чтобы, умирая, я знал, что мы – не одиноки…

Колонка сообщений №2

Проснулся я, как обычно, один. Родители были на работе. На столе лежала записка: «Борщ в холодильнике. Обязательно разогрей».

Да, мама подозревала, что я ел борщ холодным, черпая половником из кастрюли. Она этого не видела, но догадывалась.

До обеда набегаешься во дворе, залетишь в квартиру, весь взмокший, стрясешь с ног кроссовки – и скорее пить холодную воду. Какое там: разогрей!

Впрочем, в последнее время я, неожиданно даже для самого себя, плотно подсел на чтение. Я не носился уже, как угорелый по улице, а благоразумно сидел дома. Но при этом так увлекался, что времени греть еду да сидеть за столом – так и не выкроил.

Теперь я бережно откладывал в сторону очередной томик и торпедой врывался на кухню, одновременно: откусывая корку хлеба и застегивая на ходу рубашку.

Приключенческий роман – как же это круто! Драки, погони, дуэли. Вот это жизнь! Проклятия сундуков с пиратским золотом, принцессы, которых непременно надо спасать, – вот где бурлила жизнь!

Захлопывая книгу, я ловил себя на ощущении, что часть моей души осталась там, среди пожелтевших страниц. Благородные индейцы, золото ацтеков, жадность Кортеса – меня влекла романтика нового, неизведанного. Мне хотелось стать защитником добра и справедливости, наказывать негодяев.

Ах, благородные пираты! – я совсем не воспринимал иронии речевого оборота, я даже проникался симпатией к этим неудачникам. Да, викторианские порядки срочно нуждались в правке! Мир требовал моего немедленного вмешательства!

Конечно, я не собирался драться с ветряными мельницами, но жадность, порок и предательство – должны быть наказаны! Добро непременно выступит с кулаками. И было бы здорово, если, отправляя злодея в нокаут, я вырвал бы из лап подонка не принцессу, но Инну. Да, почему-то именно это я и представлял! Впрочем, это только в книгах нужно непременно жениться на тех, кого спасаешь. В жизни все сложнее.

Яростные перестрелки в парке, драки на деревянных мечах — реальные баталии уходящего детства меркли в моих глазах. Чтение отодвинуло все на второй план, оно превратилось в ритуал, в волшебный обряд.

Возможно, книжная эпопея началась именно с того, что неожиданно и навсегда уехал Димка. На Север.

Друг вызывал восхищение. Я хотел быть как он: молчаливым, рассудительным, справедливым, но не мог. У Димки была аккуратная челка и тщательный, ровный пробор. Его рубашки отутюжены, на брюках – стрелки. Ни разу не видел его с синяком под глазом. И именно перед ним отступали местные задиры. Он был идеалом ребенка для мам.

Я же ходил всклокоченный, потому что на расчесывание уходило драгоценное время, а в зеркало гляделся только по утрам, чтобы проверить, не осталось ли случайно зубной пасты на лице.

Грязь в те годы имела подлое свойство цепляться к штанам. Рубашки периодически рвались, оттого, что, в очередной раз не заметил гвоздя. В общем, мы с другом были: волна и камень. Даже странно, что мы не ссорились.

Димка был безусловным лидером. За ним не стыдно было идти ни в атаку, ни на школьное собрание. Он казался пылающей звездой. По крайней мере, для меня.

И когда Толик рассказал, что Димку с отцом бросила мать, я не поверил. Это нелепо! Наоборот — бывало, но и то, отцы не исчезали насовсем.

— Пойми ты! – разводил руками Толик. – Кому ж приятно, если в тебя все тычут пальцем и говорят, что мать – шлюха?

— Это не правда! – возмутился я.

— «Правда», – проворчал Толик, – это газета такая. Так говорит отец. Пора бы тебе, Темка, повзрослеть.

— Да как можно: взять и сбежать?

— Я, на его месте, поступил так же. — пожал плечами Толик

— Но мне-то он мог об этом сказать? – кипятился я.

— Знаешь, тактичности у тебя, Тема, не больше, чем у крейсера «Авроры» в семнадцатом году. – вздохнул Толик. – Ты бы непременно чего-нибудь ляпнул, прямо как сейчас, только бы перессорились. Да и какая разница, кто тебе расскажет?

— Я хотя бы попрощался.

— Ты, Темка, только о себе и думаешь. – махнул рукой Толик. – Димка ни с кем не собирался делиться своими планами. Мне баба Нюра передала, а так бы тоже не знал.

Не имело значения, утешал ли меня Толик, или, действительно, говорил правду. Димкин отъезд, больше походил на паническое бегство, он не выходил из головы. Моя вселенная не просто дала трещину, она развалилась.

И то, что я в этот момент пристрастился к чтению, было спасением. Я смог нырнуть и спрятаться в мирах, которых нет. И боль от потери слегка притупилась. Нет, она не исчезла. Она оставила рубец, не заживающий шрам.

Но в этот день дома не сиделось. Хотя мысленно, вместе с мушкетерами, я еще скакал по просторам Прованса и Гаскони, что-то настойчиво звало меня в настоящую дорогу.

Я отложил недочитанный том и уставился в окно. На улице не было ничего интересного. Серега гонял по кругу на своем новом велосипеде. В песочнице возились трехлетние карапузы под пристальным надзором мамаш. Ветер играл порванным пакетом, взметая его и роняя на землю. В небе лениво плыли облака. Скука.

Но я оделся и отправился на поиски приключений. Ведь если ничего не делать, а только читать книжки, как же чудо войдет в твою жизнь?

И я отправился в путь. По дороге я гудел, точно пароход. И мне казалось это – правильно. Миры злодейские от правильных непременно должны разделяться волнами рек. Человек, проходящий через воду, не только смывает с себя обычную грязь, но и космическое зло.

Я думал, что люди не стареют, а покрываются пылью времен, которая, нарастает слой за слоем, каменеет, заковывает душу в панцирь. А когда связь между мозгом и сердцем прерывается, тогда тело стремительно дряхлеет, и приближается смерть.

А еще я верил, что с нами случается не только то, что можем представить, но и то, о чем постоянно думаем.

В каждом приключенческом романе герой всегда оставался жить, всем козням вопреки. У него были: и друзья, и враги, и любимая девушка, и дело, ради которого стоило жить. И в каждой книге предательство являлось непременным сюжетным условием.

Отъезд Димки – это напоминание, что судьба меня бережет. Вот его, Диму, уже предали. Причем – самый близкий и родной человек.

У каждого свой путь. Моя дорога вела в волшебную страну, в мир, которого нет. И, подавая прохожим гудки, я плыл на воображаемом пароходе прямо по разлившейся Миссисипи.

Да, я замечал улыбки, но в них не было насмешки. Думаю, они видели не пацана, идущего по тротуару, а себя в детстве. И именно молчаливое одобрение мира убеждало меня в правильности моих действий. Однажды каждый человек должен отбросить рациональное восприятие и отозваться на зов сказки – только тогда с ним случится чудо.

И вот что удивительно: мир, в котором больше не было Димки, оказался не таким уж и мрачным. Просто в нем зияла огромная черная дыра.

Да, я ощущал, что в воздухе образовалась огромная зияющая воронка. И с другой стороны бытия гигантский паук припал к этой дыре, к кровоточащей ране моего города. Монстр вытягивал из мальчишек настоящую дружбу. Но до меня паук добраться не мог. Невидимые волны окружали меня, защищали лучше, чем целое воинство ангелов.

И мой пароход плыл все дальше от того пролома реальности. Вскоре я оказался в парке.

И вот тут притяжение тайны исчезло. А я почувствовал себя обманутым. Ну да, меня позвал голос, который я сам выдумал. И у меня было оправдание, что я просто играл в пароход, если кто спросит, что я тут делаю.

Собственно, все люди так и живут: делают одно, говорят – иное. Ну, вот как мать Димки. Ей, наверное, как и мне, хотелось верить в чудо. И она шла из семьи.

Я вдруг увидел мир ее глазами. Эту женщину в детстве лупили ремнем просто так, для профилактики! По ночам она, глядя сквозь окно, на котором никогда не было штор, плакала и мечтала о времени, когда ее будут любить просто так. Она устала чувствовать себя обузой и лишним ртом в семье.

На несколько мгновений там, в парке, не существовало больше Темки Литвинова, а была несчастная женщина, которая чувствовала, что жизнь снова ее обманула, что она не нужна более ни мужу, ни сыну, что ее никогда не примут, такой, какая она есть. Этот ужас, это ощущение полной безысходности, – они и гнали прочь из дома. Ей казалось, что чувства между ней и мужем остыли, и она снова оказалась маленькой, никому не нужной, девочкой. Ей казалось, что ей тринадцать лет. Всегда тринадцать!

Она сама придумала себе страхи, нырнула в них, но не смогла вернуться из этого липкого озера в настоящую, реальную жизнь. На самом дел ее никто не бросал, но она не могла жить, не страдая.

Она впустила в свою жизнь химер прошлого, открыла двери боли и отчаянию, поворачиваясь спиной ко всему хорошему, что было в ее жизни. В ней умерли чувства, и лишь одна мысль пульсировала в мозгу: «Я одна, я предана всеми, я никому не нужна». И эта идея была единственной, безраздельно властвующей в ее голове.

Мать Димки выдумала в алкогольном чаду свою альтернативную историю. Она уверила себя, что муж не пропустил ни одной юбки, что он водит девиц домой. Где-то в подсознании тонкий голосок пищал, что все это – не правда.

А еще ей снились сны. Каждую ночь. Она убегала от собственного отца и никак не могла скрыться от него. Он настигал ее, и она просыпалась от крика. Ее личная клетка захлопнулась, ей оставалось жить в этом ужасном безрадостном мире еще три года, пока смерть не приберет ее...

Когда я вынырнул из омута чужих, чуждых воспоминаний, то оказался сидящим на корнях осины, головой и спиной опирающимся о ствол дерева. Как это произошло, я не помнил. Я чувствовал себя разбитым, словно прожил чужую безумную жизнь.

Я поднялся и, пошатываясь, двинулся мимо лавочки, на которой сидели двое мужчин. Один из них – лет сорока, вальяжный, с ухоженной бородкой, опирался руками на трость. Второй был молодым, наверное – студент. Невольно я услышал обрывок их разговора:

— Знаешь, Игорек, почему пиратов вешали именно на осинах?

— Не припоминаю, Семен Андреевич.

— Осина вытягивает из человека и болезни, и даже саму жизнь. Бытовало даже мнение, что убить вампира можно только осиновым колом, а не, скажем, дубовым.

Я ускорил шаг, понимая, что в жизни нет ничего случайного. Мир предупреждал меня, что нельзя было терять сознание на корнях осины, что если бы я не очнулся, деревья высосали бы мою жизнь.

И вот тогда, в городском парке, я поклялся, что никогда больше не притронусь к книгам, потому что чтение и видение мира глазами Димкиной мамы были связаны. Я принял решение заниматься спортом, потому что физические нагрузки разрушают эту магию проникновения в чужие мысли.

В тот день на турнике я не подтянулся ни разу. Но уже через год победил на общешкольных соревнованиях «А ну-ка, мальчики». Подтянуться тринадцать раз смог только я.

В старших классах меня мучила головная боль. Но я боролся с ней отжиманиями от пола и бегом по пустым утренним улицам. И в этом ритме движения жила радость жизни. Чем больше я обливался потом, чем тверже становились мышцы, тем глубже в тень подсознания прятались и головная боль, и желание читать. Зато у меня была прекрасная память. И мне не приходилось зубрить. Этим-то я и спасался. Выглядеть глупее сверстников тоже не хотелось.

Но все это было потом.

А сейчас я сидел, прислонившись к осине, и чувствовал, что заглянул за полог тайны. Это как смотреть на выступление из-за кулис. Мир меняется, когда видишь его механизмы и скрытые пружины.

Я поднялся на ноги. Здесь и сейчас на лавочке никого не оказалось.

Это не настоящие воспоминания! Кто-то пытается залезть в мою голову и что-то в ней поменять.

Ветер усиливался, гнул верхушки мрачных деревьев. По небу ползли иссиня-чернильные тучи. Собиралась гроза. Само небо рассердилось на меня.

Я тогда отчетливо осознал, что люди жили когда-то на другой планете, и они отчаянно пытаются вернуться назад, на небо, домой. Люди представились мне мамонтенком, потерявшим маму, тем самым, из мультика.

И вдруг небо раскололось. Его вспорола огненная ветка молнии. Лохмотья черных туч разорвало и оттуда, из сказочного мира, кто-то протягивал руку помощи.

Я закричал и попятился.

Этого не могло быть! Я все это придумал!

А небо хохотало и звало голосом Елены Николаевны: «Тема, пора домой!»

Я ринулся прочь, но ливень тут же хлынул стеной: ослепляя, запутывая.

Меня подхватили гигантской рукой и подняли наверх. Я ощутил это физически, словно прокатился на скоростном лифте.

А потом я очутился. Я парил в воздухе и наблюдал себя со стороны: утыканного трубочками, с подключенными капельницами, увешанного микро-датчиками. Странный шлем на голове тихо, по-деловому, гудел.

Неужели я погиб и в Федерации? Значит ли это, что теперь душа поднимется в иной мир? Или выше МКФ Дельта – только звезды. А это – то самое развоплощение?

А вдруг я вообще не покидал Земли?

Но аппаратура казалась незнакомой. Символы на кнопках и панелях управления отличались от общепринятых, они даже на китайские иероглифы не походили.

Значит, все-таки, я умер.

Да, наверное, так все и было.

Но напоследок мне разрешили побыть внутри собственного тела. Я влился в бесчувственный труп, обвитый проводами.

Впервые с момента смерти на Земле, я прислушался к внутренним ощущениям и понял, что меня использовали не только для добычи конвертора душ и для показательного суда над их Глебом. Я выполнял секретную миссию, о которой никто не догадывался. Мое тело здесь, в Дельте, использовали не только инквизиторы, но и земляне для тайного перемещения зеков в Дельту. Ведь если в одном теле может быть две души, почему в него, как в троянского коня, не впихнуть десант бунтовщиков?

По всей видимости, клиническая смерть уже здесь, в МКФ, и последующее возвращение в тело послужили сигналом для притаившихся бунтовщиков. Наверное, все эти люди во мне хотели появиться позднее, но все переменилось, и медлить больше нельзя. План «Возмездия» был на грани срыва.

Ну да, наверное, все так и было. Глеб сдерживал атаки и моего разума, и не давал вмешаться в дело Всемирной Конгрегации Доктрины Веры. Теперь ясно, почему Юрьевич брал контроль над нашим общим телом лишь в крайних случаях. А ведь мог просто выдавить меня. Но делал он это не из гуманных соображений.

Возможно, я сошел с ума в завалах Метро. Но я все еще ощущал себя как личность. Я дышал, видел, думал. То, что мной владели безумные идеи – не означало, что происходящее – бред моего воспаленного сознания. В теле человека живут миллионы микробов. Люди представляют собой лакомый кусочек для всяких паразитов и червей, так почему же нельзя подселить в него и колонию душ? В средние века этот феномен назывался одержимостью.

Я даже догадываюсь, когда произошло вторжение. В тот момент, когда меня вырвало, во время первой встречи с Яной. Тогда мне было нестерпимо стыдно, но сейчас я понимал, что иначе и быть не могло. Инородные сущности захватывали мое тело, прятались в укромных участках, так, чтобы их не засекли сканеры Дельты.

Я поднялся на кровати, принялся отдирать провода и датчики, швыряя их на пол.

Взвыли сирены. События начали двигаться по кругу. Сейчас вбежит охрана. Начнется перестрелка. Господи, как мне все надоело!

Я встал и потянулся. Сухожилия треснули громко и сухо. Глухо щелкнули шейные позвонки. Сорвал с себя мигающий шлем, почувствовал головокружение.

В комнату ворвались врачи в смешных средневековых колпаках, делающих их похожими на клоунов. В руках у них не было никакого оружия. Даже скальпель или зажим – и того не прихватили.

— Это кризис! Срочно колите четыре кубика Витае! – закричал главный. – Чего топчитесь?! Это ведь гражданин, хоть и преступник!

Но врачи замерли. Они видели, как из моего тела исходили электрические импульсы, которые на их глазах обретали плоть. Меня использовали как кокон. Но я не испытывал отвращения. Наоборот, – злорадствовал.

Надо мной поставили кучу экспериментов, меня предали и унизили, растоптали, подвергли действию галлюциногенов, заставили выкрасть конвертор душ. Меня выставили сумасшедшим. Они смогли даже покачнуть мою уверенность в собственной разумности! И вот теперь их настигло Возмездие во всех смыслах этого слова!

Палата наполнялась солдатами. Не понимаю, как удалось их поместить внутри меня. Но подозреваю, что каждый из этих повстанцев, появляясь здесь, умирал на Земле.

Почему их ни разу не засекли сканеры Инквизиции? Может быть, пару минут назад их всех во мне не было? Возможно ли, что Глеб Юрьевич сумел сотворить из нашего тела портал? И это моя вторая клиническая смерть открыла им магические ворота? Так вот почему люди явились сюда с оружием! Это была переброска повстанцев с Земли.

Такого дерзкого плана свержения диктатуры Всемирной Конгрегации никто не ожидал.

— Бог мой! – прошептал главный врач, отступая назад. – Этого не может быть! Взорвать границы реальности через тело гражданина – это чистое безумие!

— С дороги, эскулапы! – услышал я хриплый голос. – Мы пришли не порядки ломать, а лишь свергнуть Всемирную Конгрегацию, заставить правительство обратиться лицом к проблемам исправительной системы. Мы не воюем с гражданами и с женщинами!

Врачей как ветром сдуло. И только главный из них все еще тупо таращился на растущее ополчение.

Я переключил внимание на десант. Их было уже два десятка, во главе которых стоял мой Дельтовский клон – Глеб Юрьевич.

Но среди бойцов, сжимавших местное оружие, оказались Серега Панкратов и Витька Чертанов. Не узнать их было невозможно! У Витьки больше не было раны в виске. Значит, здесь они живы, все эти насильственно погибшие люди, все, кто шел со мной по жизни – они поголовно оказались революционерами.

«Возмездие» оказалось реальной боевой организацией, а не кучкой философствующих болтунов.

Не было среди бойцов только матери и Яны. Но у войны – не женское лицо!

Да, меня использовали втемную, но разве я смог бы раньше постигнуть весь этот грандиозный план?

Глеб Юрьевич подошел к главному врачу и, усмехнувшись, сказал:

— Любезнейший, ты загораживаешь мне солнце!

— Что?

Тогда мой двойник толкнул врача плечом. Ученый упал. Никто не засмеялся. Это были настоящие, идейные бойцы.

Врач окончательно пришел в себя, вскочил, и, не сводя глаз с Юрьевича, попятился к дверям.

— Вот и умничка! – одобрил Глеб, и уже обращаясь ко мне, добавил. – Ну, а ты, Артем, с нами?

— Разве есть выбор? – хмыкнул я.

— Правильно. — Глеб понимающе кивнул. — Все-таки мы однотельцы… А теперь – марш-бросок!

Ответом послужило молчание.

— Наша цель: выбраться без потерь. Нас ждет Антонио Шварц. – и, уже поворачиваясь ко мне, Глеб подмигнул. – А самолетик-то вы славно угнали. И вовремя. Святая Инквизиция все силы бросила, чтобы затереть память миллионам свидетелей. Они использовали все свои резервы, чтобы обратить время вспять и заставить всех поверить, что они впервые проживают этот день. Сил у инквизиции не осталось. Скрыть наше появление в МКФ уже не удастся. У врага больше нет ментальной энергии на повторное мозговое облучение.

— Так это был не сон?

— Сон про не сон, который есть не сон, но сон в унисон. – хмыкнул Витька. – Мы все тут под прикрытием легенды. – И только ты, Тема-потема, до сих пор думал, что я просто кабель безмозглый.

— Почему же безмозглый? – вяло отшутился я. – Ты ведь только на богатеньких лез.

Витька засмеялся, заразительно, как при жизни.

— Время не ждет! – пресек разговоры Глеб Юрьевич. – За мной!

И мы побежали через комнаты и коридоры.

Впервые, за все время пребывания в Дельте, я почувствовал себя счастливым. Наконец-то что-то начало проясняться! А еще я занимался тем, что умею лучше всего. Я снова стал собой, как до смерти на Земле.

Колонка сообщений №3

Нас было двадцать восемь человек. Я, Артем Литвинов, добровольно оказался в группе диверсантов. Я осознавал, что нас либо перестреляют, либо, изловив, сошлют обратно, но проследят, чтобы мы родились даже не в бедной Африканской стране, а непременно гусеницами или червяками.

Зато я мог самостоятельно принимать решения и драться за правое дело. Когда ты находишься в группе бойцов, прикрывающих друг другу спину, нужно просто положиться на интуицию, и не сомневаться в собратьях по оружию. Только тогда и приходит победа.

Витька радостно протянул мне бластер и сумку с местными «рожками», забитыми волшебными капсулами. Он был уверен, что я выберу своих, землян, хотя распорядился прихватить дополнительный комплект оружия все-таки именно Глеб Юрьевич. Наверное, иначе и быть не могло.

Я взял бластер. И мы, открывая двери ногами, рванули сквозь коридоры. Вел нас Глеб. Мы двигались из больничного корпуса через все здание суда к центральному выходу. Это было настолько дерзко, что нас даже не попытались остановить.

Врачи, медбратья, судьи, ошалевшие репортеры и даже гвардейцы торопливо убирались с нашего пути. Думаю, они впервые в своей сытой и благополучной жизни видели тех самых террористов, которые не боятся ни Федеральной тюрьмы, ни распыления, и готовы на все ради свободы.

Уже два коридора и четыре сквозных кабинета были за спиной, когда силовики опомнились. Послышался рев сирен и топот со всех сторон.

— Все отлично! – ухмыльнулся Глеб, оглядываясь на нас. – Беречь дыхание и боеприпасы.

Никто не ответил. От этого желание быть с ними стало еще сильнее. Я заслуживаю такого же мира, в каком я жил до смерти на Земле. И если есть на свете ад, то это и есть МКФ Дельта!

Мы выскочили к узкой винтовой лестнице, спиралью поднимающейся вверх, хорошо просматривающуюся до трех этажей. А выше чернел спасительный люк.

Глеб остановился:

— Нужны добровольцы для прикрытия!

Вперед разом шагнула добрая дюжина. Глаза Глеба радостно блеснули. Он выбрал меня, Витьку да белобрысого Сеню, с которым мы учились в одной школе. Сеня был старше меня на два года. Как-то мы с ним даже курили в туалете на перемене. Но друзьями не были.

Вместе с Глебом мы залегли в проходах у дверей, ведущих к лестнице.

Остальные начали подъем.

— Это – самое уязвимое место! – бросил Глеб вслед поднимающимся. – Торопитесь!

И тут показались первые отряды вражеских элитных частей. Они были не в черно-белых френчах и не в красно-белых мундирах, а в багряных костюмах, отлично демаскировавших их на белом фоне стен. Парадная форма блестела золотым шитьем и эполетами. На правом плече каждого красовался символ дерева, растущего вверх корнями. А на поясе у них болтались кортики. Наверное, это был отряд быстрого реагирования.

Краем глаз я уловил мелькание лучей за спиной. На нас напали со всех сторон одновременно. В тот миг, когда первая шеренга попала под наш обстрел, те, что бежали следом, прежде чем упасть на пол или отпрыгнуть, успели пальнуть, но не по нам, залегшим в укрытии, а по бойцам, рвущимся к люку.

Один из наших перевалился через перила и с глухим стуком упал позади меня. Еще мгновение, и другой солдат полетел вниз по ступеням, застопорив продвижение.

Лестница была рассчитана на одного человека, и труп создал пробку.

Да, все это уже было в моей жизни. Все повторялось в загробной жизни.

— Следите за потолком. Сейчас сверху прыгать начнут! – раздался крик Глеба. И вовремя, потому что в следующую секунду, багровые фигурки, действительно, появились сверху.

Вот теперь я понял, что за кортики болтались на их поясах. Из ножей тянулись тонкие канаты, вытягивающиеся подобно паутине. Эти веревки даже поблескивали переливчатым гипнотическим светом.

— Мать моя женщина! – присвистнул за спиной Витька.

Враги вылетали по двое, со всех сторон одновременно.

Когда мой бластер метнулся вверх, еще двое выпрыгнули из-за угла, точно кузнечики. Срезать всех четверых не удастся! Но я нажал на курок и открыл во все стороны бесполезную пальбу. На несколько мгновений я выпал из реальности. Лишь ощущал жгучее желание выжить, выстоять, сдержать наступление, отбросить врага назад. Кажется, я даже кричал, потому что, когда я пришел в себя, горло саднило. И тут только осознал, что не вижу метущихся по стенам лучей бластеров.

Подле меня, один на другом, лежали два поверженных спецназовца, вероятно, те, что прыгали на паутинах. В двух шагах – лежали еще двое.

Я отполз назад, укрываясь за телами, и оглянулся.

Наших солдат, распластавшихся у основания лестницы, стало больше. Но радовало, что живых стремительно поглощала спасительная темнота люка. Они успели. Почти все были уже наверху. И осознание этого грело.

Враги не предпринимал очередной вылазки. Видимо, догадались, что основная часть повстанцев ускользнула, и теперь штурм бесполезен. Это была настоящая победа! Пусть даже она останется последней, мне нечего стыдиться! Я прошел земную жизнь с гордо поднятой головой и умру здесь, в МКФ, с оружием в руках, как и пристало зеку Федеральной тюрьмы!

— Господа! – раздался голос. – Вы свою задачу выполнили: прикрыли товарищей. Но вы же понимаете, что пробить бластерами люк в личные покои Великого Инквизитора невозможно. – Мы не хотим смертей. Хотя вы – беглые заключенные, но – граждане Конституционной Федерации. Мы гарантируем жизнь до справедливого и открытого суда. Сдавайтесь.

— А не слишком ли жирно? – Витька зло сплюнул. – Русские не сдаются! Зарубите себе это на носу!

Я скорее почувствовал, чем увидел, как на голос метнулся луч бластера. Витька вскрикнул.

У них есть снайпер!

Я оглянулся. Витька лежал неестественно. Слишком неподвижно. Я видел только его ноги и спину, но память услужливо дорисовывала дырочку возле виска да качающийся наушник плеера. Я словно заново оказался в обстреливаемой машине.

И тут я ощутил руку на плече. Это Юрьевич переполз ко мне. Он прижал палец к губам, глазами указал вперед.

Там, на полу, был рисунок: круг, вмещающий в себя куб, в котором располагался треугольник со всевидящим оком. Что же еще малевать инквизиторам в зданиях, где они вершат свой суд?

Раздался шорох: это появился Стас. Теперь все были в сборе. Кинь гранту – и нет группы прикрытия.

— Ползи на рисунок! — приказал Глеб. — Быстрее!

«Возмездию» Глеб нужен живым, ведь он оставался единственным гражданином, помнившим свое отбывание в Федеральной тюрьме. Его слово перевесило бы уверения Всемирной Конгрегации о безопасности перемещении заключенных.

Я не знал, что задумал Юрьевич. Наверняка, здесь есть запасной лаз. Не сводя глаз с дверей и потолков, я переместился в центр круга. Друзья не отставали.

И тут пол подо мной пришел в движение. Конечно, в глубине души я был убежден, что Глеб вытянет нас.

Но, почуяв неладное, в тот же миг красные фигурки появились отовсюду. Они летели на блестящих паутинах: безмолвные, алчные, с пылающими красными глазами. Но они опоздали.

Ух! – и пол перевернулся. Реагируя на наше появление, раздался гул, зажегся фиолетовый свет.

Мы оказались в лифте. Да, в самом обыкновенном, только двигался он не вверх, а вбок, под полом.

Поднявшись на ноги, я понял, почему им не воспользовались все наши бойцы. Он был комфортабельным, с креслом и монитором то ли телевизора, то ли компьютера, но одноместным. Вчетвером мы бы ехали, прижавшись друг к другу, как в час пик в общественном транспорте. Но нас осталось трое. Вернее: двое — я и Глеб, потому что Сеня рухнул в лифт мертвым.

Юрьевича тоже задело. Темное пятно на его правом рукаве ширилось. Глеб подмигнул, словно вовсе не истекал кровью.

Сенька, как свалился, так и остался лежать в кресле. Он напоминал огромного плюшевого медведя. Вот так и уходят все, кого встречаешь на своем пути. Жизнь – это мужество двигаться вперед, оставляя мертвецам хоронить своих мертвецов. Так говаривал мой дед. Он был старообрядцем, крестился двумя пальцами, по вечерам читал Библию. Он умер, когда мне было семь.

В свой последний день дед, как всегда, вымыл перед чтением руки с мылом, расчесался, сел перед «Писанием», многозначительно прочитал: «И ад следовал за ним». Потом он пригладил бороду, подмигнул мне, играющему на полу с солдатиками, и сказал:

— Слыхал, Темка. Я ухожу, и ад увожу за собой.

— Ну, папа, я тебя умоляю! – фыркнула на деда мать. – Не забивай парню голову. Он и так слишком впечатлительный.

— Мала ты еще отца учить! – дед погрозил матери костлявым пальцем.

Я оторвался от игрушечной битвы и смотрел на предков, гадая, поругаются они или нет.

Но мать пожала плечами и поспешно вышла из комнаты. Тогда дед склонился надо мной и прошептал:

— Я увожу с собой только то, что могу. Когда вырастешь, поймешь.

В тот же день дед умер. Просто лег на кровать, сложил на груди руки и перестал дышать. Тогда я впервые и ощутил запах смерти. Тревожный, пугающий и приторный, словно патока.

Сейчас в воздухе снова витал тот знакомый, ни с чем несравнимый запах. Я думал, что здесь, в МКФ Дельте, я никогда с ним не соприкоснусь.

«И ад следовал за ним». В какой-то мере это и про меня. Ведь за нами стоят тысячи зеков, мотающих свой срок и на Земле, и на других планетах. И если не мы, то уже никто.

Сверху раздались ругательства. Мы ушли у них из-под носа!

Но вот лифт дернулся, поднялся внутри стены, остановился, открывая двери.

Глеб вышел, до крови прикусив нижнюю губу.

Я сначала выволок погибшего Сеньку, а потом вставил в проем дверей кресло.

Нас уже ждали.

Юрьевич кивнул одному из повстанцев. Солдат выстрелил; и лифт, срываясь с канатов, полетел вниз, заклинив шахту в месте сгиба, там, где движение переходило в параллельную плоскость.

— Вот теперь-то им, точно, долго возиться. — улыбнулся Глеб.

Я огляделся. Это было помещение из восьми сообщающихся по кругу комнат, обитых темно-красным бархатом. Ни каких гербов, парадных портретов или просто картин не наблюдалось. Зато в центре каждой комнаты стояло по креслу, а вдоль стен мерцали огромные мониторы. Прочая мебель отсутствовала. Ни тебе безделушек, вроде бюстов или статуэток мифических животных, ни мягкого диванчика — ничего.

Глеб, не смотря на потерю крови, решительно сел в одно из кресел и просиял. Да, он с трудом превозмогал боль, но радость оказалась сильнее.

Юрьевич торжественно нажал скрытую кнопку на подлокотнике. Экраны одновременно засветились. Нас снимали камеры, потому что на всех экранах появилось бледное лицо Глеба.

Сейчас Юрьевич сделает заявление. Затереть память об этом Всемирная Конгрегация Доктрины Веры уже не в состоянии. Это – триумф!

Но, что если враги блокировали сигнал, исходящий из рабочего кабинета Великого Инквизитора? Вдруг нас никто не видит?

— Граждане Межгалактической Конституционной Федерации Дельта! — Глеб Юрьевич широко улыбнулся. — Братья Союза Свободной от Интеграции Зоны Омега! Пришел день, когда мы должны объединиться против общего исконного врага и дать достойный отпор тайной экспансии Объединенного Королевства Плачущих Звезд! Правительство, по причине своего имперского снобизма, не желает видеть правды. Убедив себя, что мы живем в исходной точке, в Дельте Миров, откуда берут истоки все вероятности и модели истории, мы потеряли бдительность. Создав карающую машину тюрем, мы отдалились от истинной Дельты Миров! Революция, которая смела самодержавие, сместила нас самих из центра, в один из временных рукавов.

Мы с солдатами переглянулись: что-то долго нет незваных гостей. Отчего бы это?

— Я, Глеб Юрьевич, официально заявляю, что Всемирная Конгрегация Доктрины Веры не владеет больше древним искусством возвращения душ из тюрем. Инквизиторы расщепляют наше сознание. Мы становимся калеками, неполноценными гражданами. Достаточно того факта, что никто из вас, навскидку, не сможет припомнить ни одного крупного деятеля, продолжившего свою карьеру после исправления в Федеральной тюрьме.

Я вдруг ощутил, как на нас из мониторов хлынула волна удивления, сарказма, недоверия. Как это произошло, не понимал, но ощутил чужие эмоции, как свои.

— Я отвечаю за каждое слово, потому что я — лидер сопротивления «Возмездие», и я сам прошел «зону» от и до. – продолжал Глеб. – Мы сумели прорвать блокаду Земли, чтобы принести вам правду!

Чужие эмоции в моей голове стихли. Я отчетливо понял, что ждут именно моего выступления. Глеб кивнул, подтверждая мою догадку.

Я двинулся к ближайшему пустому креслу.

Один из солдат достал из заплечного рюкзака золоченый шлем с витыми рогами. Я покосился на этот антиквариат, но все оставались серьезными.

— Перед вами вовсе не мой клон, — продолжал вещать Юрьевич, но — вторая половина моей расщепленной души, та, которая и шла по этапу, в то время, когда я находился в замороженном состоянии в спецхране.

Солдат явно намеревался надеть шлем мне на голову. Поймав мой недоуменный взгляд, Глеб сказал:

— Для всех, кто не знает: сейчас мы подключим Артема Литвинова к прибору, совмещающему декодировщик мыслительных импульсов головного мозга и фильтр детектора истинности.

Не сказать, что речь Юрьевича меня вдохновила, но я подчинился желанию масс. Когда ведро с рогами мне торжественно нахлобучили по самые плечи, я отметил, что ни внутри, ни снаружи не оказалось ничего, напоминающего земную электронику.

А потом нахлынули воспоминания. Перед глазами понеслась вся моя жизнь.

Думаю, мои мысли транслировались на всю Федерацию. Наверное, шлем, действительно, считывал прошлое, преобразуя мысли в документальное кино. И миллионы граждан видели мое детство. Драки во дворе чередовались с нелепыми ухаживаниями за Инной – моей соседкой по парте. Я заново переживал ссоры с друзьями, отъезд Димки.

Думаю, для граждан Дельты армейские воспоминания стали шокирующим откровением. Ведь здесь, в Федерации не существовало войн в прямом смысле слова. Им неведом мир, в котором закон слился с преступностью. Сама фраза «вор в законе» должна взорвать мозг обывателей.

А что значит убивать детей и женщин во имя демократии во всем мире? Как стрелять в брата по идейным соображениям? Отчего аборт из убийства превратился в плановую операцию? То, что для нас, землян, обыденность; здесь, в высшем мире, — сенсация!

А потом с меня сняли шлем.

В инквизиторских апартаментах царила тишина: зловещая, давящая. И не было ясно, что происходит во внешнем мире.

А потом раздался взрыв.

Разнесло главный монитор, который стоял перед Глебом. Меня не задело, потому что я был в другой комнате.

Вспомнилось крушение состава в Метро. Да, события, действительно, ходили по кругу. Наверное, сейчас мы все умрем.

Я рефлекторно соскочил с кресла и отпрыгнул в сторону. И вовремя, потому что, в тот же миг, гигантская балка пробила и стену, и уже монитор, и продырявила мое пустое кресло.

Раздался еще взрыв. Еще и еще. С потолка посыпалось что-то подозрительно похожее на штукатурку.

Я метнулся в дверной проем. Но тут потолок рухнул. Он разбился об пол, поднимая тучи пыли. Он обрушился одновременно во всех комнатах. И стало нечем дышать. Мир превратился в единое облако пыли. Дверной проем затрещал. Я рванул наугад. За мной рушился потолок, и я бежал, понимая, что спасения не будет.

Возмездие настигло нас самих. Любая революция, путч или дворцовый переворот всегда является зверем, пожирающим своих предводителей.

Я споткнулся, и распластался на обтекаемом приборе. Готов поклясться, что секунду назад здесь его не было!

Аппарат зажужжал. Своим неуклюжим падением я что-то включил. От удара об прибор я непроизвольно вдохнул смесь клубящейся пыли. Это было последним, что я запомнил.

Смерть и Что Случается После

Волновая теория рукавов трезвучия

Из Архива Всемирной Конгрегации

Доктрины Веры.

Хранилище аудио данных

глубинного сканирования головного мозга.

Нотная секция полной

вторичной расшифровки образов.

Личное дело наблюдаемого №749520100725.

Файл WAV №1. crescendo

Где-то высоко, в клубящемся фиолетовом тумане, надрывно плакали скрипки. Музыка дарила надежду заблудившимся в дебрях собственных душ.

Внизу, глубоко под землей, охало и вздыхало фортепиано. Там, в темнице, седовласый капельмейстер с руки кормил стаю диких перелетных клавиш. А они клекотали, звали в последний полет, превращались в лебедей, рвущихся в небо, чтобы, взлетев, сложить крылья и ухнуть в пучины отчаяния.

Две разные мелодии бились волнами, выбрасываясь на одинокий утес, на котором я лежал вне времени и пространства. Чужие мысли и ощущения снова воспользовались моими мозгами. Кто-то думал мной, слышал мной, как в детстве.

А потом ткань небес разошлась, точно с той стороны холста кто-то ударил ножом. Солнечный столб вырвался из прорехи, он был волшебным порталом в сказку. Пыль танцевала в этом луче, она рисовала иную реальность.

А потом, на той стороне света, вдребезги разбилась хрустальная планета. Мне казалось, что мерцающие капли материков превратились в блики времени, отражающие сами себя.

Я одновременно был: и в окопе, и в простреливаемой Иркиной машине, и в корежащемся вагоне Метро, и в тайной лаборатории Глеба Юрьевича, и в летательной капсуле Елены Александровны.

И из этих брызг событий проступали звезды, образующие лицо Яны. А потом осколки смело порывом ветра, и послышались человеческие голоса.

— Здесь кто-то есть.

— Убрать лопаты.

— Осторожнее, он жив.

Я смотрел в стремительно расширяющийся тоннель и ждал, что оттуда выпрыгнет Глеб Юрьевич или Великий Инквизитор. Но появился незнакомец. Рыжие кудри обрамляли его лицо, казалось, будто человек вышел из солнечного луча. Мужик нес в себе осколок лета, он заражал оптимизмом все вокруг. Такими бывают геологи, исповедующие всепрощение и любовь как орудие познания.

— Жив? — вопрос звучал как утверждение.

Я моргнул.

— Скорее! Человек!!!

Люди говорили по-русски! Или мне это только казалось?

В котловане, из которого меня достали, толпились люди. Видимо, надеялись, что повезло не мне одному.

Я лежал на носилках, смотрел в безоблачное небо и радовался тому, что самый страшный сон, порождение кислородного голодания – закончился, что нет никакой Дельты, а все – лишь игра воспаленного ума. Тревожило только то, что извлекли меня не из-под обломков в мегаполисе, а со дна котлована в степи. И объяснений этому пока не было. Я гнал тревоги, с замиранием сердца ожидая, когда же за мной прибудет машина Скорой помощи.

Но этого так и не произошло. Зато яма, из которой меня с таким тщанием выкопали, вдруг засветилась фиолетовыми всполохами, закружила протуберанцем сине-зеленых огней и ударила ввысь багровым снопом света.

— Эпическая сила! – в страхе кричали люди, выскакивающие из котлована, разбегающиеся в разные стороны.

Над ямой вскружила огромная фиолетовая спираль. Она походила на рассерженного питона, раскручивающего свое тело на кончике хвоста.

Я приподнялся и все понял: у нас получилось!

Не знаю, каким чудом, но я открыл портал между мирами. Эта распахнувшаяся магическая дверь ведет туда, где корчатся под завалами мои друзья-повстанцы.

Я оглянулся. Люди бросили работу. Кто-то лез на бульдозеры, чтобы лучше видеть, кто-то, наоборот, улепетывал. А еще, со всех сторон, к фиолетовому вихрю бежали солдаты. Они были без оружия, видимо, участвовали в раскопках.

Похоже, я нужен землянам, как опытный образец, как человек, сумевший пройти между мирами. Они никогда не выпустят меня в нормальную жизнь! И, в лучшем случае, я умру от старости в закрытом подземном бункере.

Солдаты оцепили котлован и остановились, ожидая распоряжений. Припозднившийся офицер, выпучив глаза, словно задыхающаяся жаба, обливался потом, но бежал к воронке.

— Эй, бойцы! — превозмогая тошноту и головокружение, я поднялся на ноги и обратился к ближайшим солдатам. — По ту сторону света наши бьются сейчас с оккупантами. Вы согласны идти со мной?

На лицах рядовых проступила растерянность. Они впали в ступор, словно увидели привидение. Наверное, выглядел я не важно.

К нам уже, на всех парах, несся уазик. Злой офицер, потерявший фуражку, высунувшись из окошка, кричал и размахивал пистолетиком. Это не сулило ничего хорошего. Не верьте силовикам, на машинах к вам спешащих!

Я торопливо подошел к краю ямы, подмигнув отутовевшим бойцам, помахал рукой на прощанье.

— Не дайте ему уйти! — вопил бегущий майор, оседающий на землю шагах в десяти от оцепления. — Держите его!

Я прыгнул в фиолетовый вихрь.

«И ад следовал за ним!» — слова прошелестели за спиной, как расправляемые крылья.

— Кретины! – визжал толстяк. — Вы что, с одним заморышем не справитесь? Да не стойте!!!

Падая в бездну, я слышал визг тормозов, крики, лязг затворов. Значит, уазик с оружием подоспел. Сейчас они бросятся в погоню. Получается, в Дельту я приведу за собой ад!

Хлоп! — и меня вышвырнуло в здание суда. Шагах в двадцати молчаливо прогуливались вампиры. От их мундиров пестрело в глазах. Белые ботинки, напоминающие берцы, и белые перчатки вызывали раздражение. Эполеты и кортики, бластеры наперевес — ну просто благородные бойцы будущего с обложки современного фантастического романа.

Вот только все они — команда кровососов, диктующая нам, землянам, как жить и умирать.

Если когда-нибудь напишут книгу про «Возмездие», то повстанцев, непременно, окрестят фашистами, мечтавшими уничтожить толерантную систему гуманных исправительных заведений.

Я оглянулся и заметил сигнал из-под руин стены и винтовой лестницы. Стараясь не дышать, пополз к укрытию. Патруль находился слишком близко, благо – ко мне спиной. Стоило только зашуршать, и кровососы обернулись бы.

Это как на минном поле – неверное движение – и смерть. Я молился и полз, понимая, что если не сделаю этого, то охранники, все равно, вскоре обнаружат меня.

Несколько минут я потратил на эту дорогу жизни. И только когда нырнул под обломки, в небольшую пещеру из обломков ступеней и каркаса, смог выдохнуть. Обошлось!

Рядом оказался неугомонный Глеб Юрьевич. Он прикрыл глаза, здороваясь и, молча, протянул мне бластер.

Я взял оружие, понимая, что вскоре «красноперые» начнут прочесывать руины в поисках выживших. И это будет наш последний бой.

Юрьевич виновато улыбнулся, словно хотел подбодрить, но глаза у него были грустными, а перевязанное левое плечо говорило само за себя. Переворот не удался. Мы, ставшиеся в личных покоях Великого Инквизитора, – полностью отрезаны от мира. Нас больше не видят граждане Дельты. Наверняка, новостные ленты уже пестрят сообщениями о террористическом акте сумасшедшего Глеба Юрьевича и его кровавой клики. Что ж, победителей не судят.

Но тут из пустоты, на том месте, где несколько минут назад я появился, вывались российские бойцы. Они были обескуражены. Некоторые вопили от ужаса и потому все они рухнули под беззвучными вспышками бластеров. Но на смену павшим шли другие. И кто-то открыл пальбу из «калашей». Завязалась настоящая перестрелка, в ходе которой гвардейцы дрогнули и побежали, увлекая за собой яростных землян.

Я подумал, что нам всегда вдалбливали, мол, придут злые инопланетяне, захватят наш мир, станут насиловать женщин, начнут жарить наши вырванные глаза, фаршировать рисом остывшие сердца. Мы привыкли геройски спасать Землю, но, оказалось, что агрессоры — это мы, зеки. Такими нас пестовала Всемирная Конгрегация Доктрины Веры. И ничего с этим не поделать!

Однако наши солдаты быстро опомнились и благоразумно отступили к порталу, из которого, лязгая гусеницами, выполз танк.

Земляне рассредоточились, красиво «сняли» нескольких вампиров, расположившихся на верхушках тех несущих столбов, которые не рухнули вместе с перекрытиями.

— Это что за хрень?! — орал тем временем на обалдевшего капитана обрюзгший майор. — Откуда здесь экстремистские группировки, мать вашу?!

Про мой побег военные забыли. Им было не до того. Они вызывали подкрепление. Они даже не поняли, что проломили временно-пространственные отношения, уничтожили причинно-следственную связь событий, ввергая и МКФ, и Землю в волны анархии.

Десантировавшийся отряд, оставив танк прямо в воротах, удерживал портал от закрытия.

— Какое, ять, похмелье, товарищ генерал-лейтенант! Это просто песец какой-то! — ревел в рацию майор. — Так точно! Есть прекратить панику, докладывать по существу… это… Обнаружены неопознанные объекты. Мы внутри охренительного такого здания, товарищ генерал-лейтенант. Я потолка, вообще, не вижу! Только – стены. И разрушения.

В это время Глеб Юрьевич подтолкнул меня:

— Слышишь? Генераторы долго не выдержат. Сейчас портал схлопнется. Бежим на Землю?

Я категорично помотал головой.

— Так и думал. — улыбнулся Глеб.

— Нет, товарищ генерал-лейтенант, я не слышал об Анненербе и об их теории полой земли! Никак нет, я не позорю честь российской армии. Есть немедленно принять офицеров из ФСБ и докладывать через каждые три минуты! — самозабвенно орал в рацию майор.

И тут началось. С неба нас атаковали истребители, нет, не безобидные капсулы и даже не те самолеты, один из которых мы угнали со Шварцем. Это была боевая эскадрилья.

— Японская бабушка. — сказал в рацию вконец обалдевший майор. — У них, по ходу дела, новейшие модели «Миражей». Я таких и представить не мог.

Самолеты сделали петлю, словно разглядывая нас с высоты, а потом пустили по людям крылатые ракеты.

Майор от избытка чувств хрюкнул в рацию.

Раздались взрывы. Танку оторвало башню, пронесло ее над нами. Землян расшвыряло, точно оловянных солдатиков.

— Что это? — удивился я.

— Личная гвардия нового Великого Инквизитора. — хмыкнул Глеб Юрьевич. — Воздушные силы ССИЗО, если быть точным. Не зря же их резидент все эти годы жил в теле твоего камердинера?

— Новый инквизитор — это Шварц?

— Семен Троеполов! — покачал головой Глеб Юрьевич. — Непосредственный командир Гаутляйтера.

— Кого? — у меня чуть челюсть не отвалилась.

— Это тот самый офицер, что прятался в теле твоего камердинера.

— И чем они бомбят?

— Ракеты начинены нервнопаралитическим газом. — Юрьевич подмигнул мне и высунулся из убежища. — Да ты не боись. На нас это не действует. Только на вампиров. Землян порубало случайно, именно взрывом.

— А без жертв никак нельзя? — вздохнул я.

— Так ведь ты сам позвал их. — Юрьевич обернулся и пристально посмотрел мне в глаза. Ты сам принес их в жертву.

— Выходит так. – мне стало неуютно.

Самолеты зависли над нами, но больше не бомбили.

Со всех сторон к нам спешили оборванцы с оружием. Это были повстанцы, наши.

Выжившие земляне прекратили огонь, но и подниматься не спешили. Словоохотливый майор согнулся пополам: его рвало. Однако, я ощутил, как обозленные земляне припали к прикладам «калашей», как опускали пальцы на курки, ожидая приказа. Неужели нас русские здесь и положат, только мы высунемся? Они ведь даже не понимают, кто мы и за что боремся!

Я дернул Глеба, втаскивая его в укрытие, и поднялся над завалами вместо него:

— Не стреляй, Царица полей! Свои мы!

Я ощутил на себе прицел, но поднялся в полный рост, откинул бластер, поднял руки и пошел вперед:

— Свои!

Майор справился с собой и яростно закричал:

— Огонь!

Выходит, соплеменникам я мешал так же, как и Всемирной Конгрегации Доктрины Веры. Они заодно: властители Земли и инквизиторы Дельты! Похоже, нас спасали затем, чтобы казнить. Они все не ведают, что творят!

Ад всюду следует за мной!

Я чувствовал боль и пульсацию крови в левом бедре и закричал. Справедливости нет. Не было, и не будет. Я чувствовал, как по щекам поползли слезы.

Я не мог достучаться до человеческих сердец. Они остались верными долгу и присяге. Но они не понимают, что служат вовсе не родине, а лысому, коварному чудовищу! А я привел их сюда на верную смерть.

Над головой заметались солнечные блики — это с самолетов снова открыли огонь.

Раздался взрыв — разметало остатки танка. А потом, с шумом, закрылись ворота между мирами. Теперь мне уже не вернуться к Яне, по крайней мере, в ближайшем будущем.

___________________________________________________

crescendo (крэще́ндо) — постепенно увеличивая громкость (музыкальный термин).

Файл WAV №2. espirando

Черная музыка революций, вырвавшись из нотной тетради, хлопьями опадала на белеющие руины залы Суда. Казалось, высоко над нами смолкли, а потом в ужасе взвизгнули скрипки. Тень фортепиано диссонансом расстроенных клавиш разрушила гармонию сфер.

Я никогда не понимал символизма Александра Блока. Мне казалось дикостью, что орды воров и убийц, которые грабили банки да взрывали людей, ведет именно Иисус Христос. В школе меня бесила цветовая гамма, которой восхищались учителя. Нам внушалось, что светопись «Двенадцати» гениальна: черный ветер, белый снег. И, как биение сердца самодержавной империи, – огненные вспышки, оживляющие монохромную мистерию красным цвет знамен.

Ломаная музыка, разорванная в клочья мечта идеалиста, певца Прекрасной Дамы — такими виделись те стихи. А ведь нам прямым текстом сказали, что всюду торчат черно-белые жандармские мундиры, что наша кровь укрепляет владычество Дельты!

Три цвета и мировых революций, и великих стран — вот ключ истории. Красно-белые Великобритания, Речь Посполита, Австро-Венгрия склонились перед вампирскими прихвостнями. И мы поверили, что чужаки, стремящиеся прибрать к рукам тюрьмы Дельты, сильнее черно-белых Тамплиеров.

Первый флаг, взметнувшийся на французских баррикадах, был именно черным. Забылся изначальный лозунг: «Свобода, равенство, братство!», он не воспринимается уже без поздней приписки «или смерть». Красный цвет навсегда разрушил шахматное равновесие вселенной.

Музыка опять думала мной, но в рисунок мелодии настойчиво вплетались мои эмоции, наложенные на ощущения Глеба, именно так черное не растворяет в себе белое, но сосуществует.

— Назад, на Землю! – кричал я рядовым, которые случайно прорвали заградительные кордоны МКФ.

Но было поздно.

Истребители пустили второй залп ракетами.

Нас все предали.

Я упал, истекая кровью. Но плакал не от боли, а от отчаяния. Я ведь знал, что именно так все и будет.

Когда дым рассеялся – на месте здания Суда осталась руины, усеянные телами граждан, вампиров, землян.

Эскадрилья ССИЗО, качнув крыльями, ушла высоко в небо.

Чей приказ выполняли пилоты? Почему нас всех перебили? Кто предал «Возмездие»?

И с чего это Глеб решил, что диктатура Великого Инквизитора свергнута? Весь этот наш заговор послужил укреплением позиций Всемирной Конгрегации Доктрины Веры. Бунт привел к тому, что репрессии против землян обретут теперь законную форму и органичное обоснование. Теперь уничтожение Земли будет выглядеть не актом вандализма, а единственным выходом из тупиковой ситуации.

«Возмездие» оказалось скорпионом, ужалившим самого себя.

Я попытался встать, но ощутил боль уже в обеих ногах.

Нужно выбираться! Скоро появятся карательные отряды, дабы провести тщательную зачистку. Кто бы сегодня ни пришел к власти, но свидетели подавления бунта должны исчезнуть!

Троеполов ли сейчас в кресле Великого Инквизитора или Олег Петрович, или Шварц — не имело значения. Нужно убраться отсюда до того, как появятся солдаты.

И, стиснув зубы, не поднимая головы, я пополз. Туда, где меня не найти ни ищейкам УФБ, ни шпикам Полицейской дознавательной сети, ни российской полиции.

Мне не дадут вернуться в свое время. И даже если волшебным образом я очнусь на Земле, меня не вспомнит Яна. А потом меня изловят и запрут в НИИ изучения мозга. Или упекут в дурдом.

И я пополз, сосредоточившись на движении. Я понимал, что стоит дать слабину, остановится, и уже не спастись.

Преодолев зону разрушений, покидая район дымящихся руин, я оглянулся. И вновь услышал музыку, но на этот раз, не хаотичную, а гимн будущей победы.

И если раньше была вероятность, что когда-нибудь удастся раскрыть гражданам глаза на беззакония правительства, то теперь, благодаря нашим же усилиям, между мирами навечно падет железный занавес.

К месту побоища вернулись самолеты. Они висели, точно железные пауки. Я все еще был в зоне их видимости.

Я остановился за одним из уцелевших домов. Сил ни на что не осталось. Хотелось умереть.

Я уткнулся лицом в землю и застонал от безысходности. Надо мной возникло завихрение. Видимо, меня обнаружили сверху и сажали самолет, чтобы подобрать революционера-неудачника для показательной казни.

Подняв голову, я понял, что не ошибся. С трапа соскочило четверо бойцов. Бластеры их мигали оранжевым, что означало полный энергетический заряд.

Следом спустилась Елена Александровна. Она шла с грацией львицы, походкой победившей амазонки.

— Надо же! — жена Глеба всплеснула руками. — Ты все еще жив? И, конечно же, ничего не уразумел.

— Да что я должен понять? — вздохнул я.

— Мне говорили, что зеки отличаются тугодумием. Это связано с тем, что в их телах отбывает наказание лишь половинка души. Но я думала, это преувеличение.

— Ты убила мужа! Руками служб ССИЗО! — фыркнул я.

Елена Александровна тряхнула волосами и захохотала. Было в ней что-то от пантеры, нечто дикое, необузданное. И я поймал себя на том, что любуюсь ею.

— Все гораздо хуже! Но что поделать: слепок души всегда дефектен. — Елена Александровна театрально заломила руки и грудным страстным голосом прошептала. — А все могло бы быть иначе. Впрочем, долой сантименты! Троеполов всегда находился у тебя за спиной. Он использовал «Возмездие» как кость, брошенную Всемирной Конгрегации. Впрочем, Антонио Шварц тоже не был допущен к моему телу. Иначе бы его мотивация не была бы такой сильной. Он возглавил восстание изнутри Конгрегации, да. И это именно он убил Великого Инквизитора. А сейчас он отдыхает в камере.

Я ощутил себя круглым дураком.

— Ну что ты на меня вылупился? – хохотнула Елена. – Грех не использовать влюбленных романтиков! Шварц оказался весьма полезным. Нам очень помог конвертор душ. И тот, который ты достал для Великого Инквизитора, и настоящий. И даже твоя встреча с мнимым оператором судеб, с двойником твоей Яны — план Антонио.

— Зачем мне это знать перед смертью?

— Умно. — улыбнулась жена Глеба.

Подул ветер. Складки плаща за спиной женщины зашевелились, точно крылья. Елена Александровна напоминала грифона: коварного, прикидывающегося статуей.

— Перед выбором любая информация не помешает. Ты ведь хочешь жить? Так мы тебя залатаем. Будешь, как новенький!

Я недоуменно воззрился на женщину.

— Для всех ты Глеб Юрьевич. И твое место возле меня — твоей законной супруги, поддержавшей переворот Троеполова.

Я сглотнул от неожиданности:

— И сколько мне отпущено?

— От тебя зависит. Ты же лидер, знающий об ужасах тюремного режима. Тебе даже не придется лгать. Мы сделаем из тебя знамя борьбы против засилья вампиров. Семен Троеполов станет новым президентом Дельты. Пост Великого Инквизитора займет мой отец. Чтобы добиться своих целей мы сотворим из тебя героя, а потом организуем покушение на тебя же, обвинив в этом действующего президента. Ты вырос на Земле, тебе ли не знать, как это делается?

— А если я скажу «Нет»?

— Только я могу гарантировать твое возвращение на Землю к твоей любезной Яне. Мой отец не последний человек в Департаменте Перемещений. А еще у нас – конвертор душ. Мы, конечно, утратили технологию соединения гражданина и зека в одно целое, но высылать зеков обратно в любую заданную временную точку мы еще не разучились. Месяц позора, и ты снова Артем Литвинов – охранник небольшого магазина.

Я колебался. Меня так часто предавали, что грешно верить льстивым уговорам.

— Знаешь, Тема, половина души гражданина может жить только на Земле, а вот здесь, в МКФ Дельте, в течение шести месяцев она еще борется, но потом начинается необратимый процесс распада личности. Ну, так как, поможешь доброму делу или предпочитаешь, чтобы тебя нашли боевики?

Черная музыка революций выстрелила мне в висок. Я почувствовал жар во всем теле. Это была даже не боль, а измененная форма сознания. Если быть честным, то Глеб использовал меня втемную. Он не раскрыл своих планов. Если вдуматься, то Юрьевич ничем не лучше, возможно, даже хуже своей жены, потому что Елена Александровна, если и обманывала, то давала иллюзию выбора.

Волны созвучий бились в моей голове, они были предвестниками морского шторма. Я ощущал соленые языки оживших нот, которые бросались на утес моего бесконечного одиночества.

Один раз я выбрал мятежников – и в результате привел под шквальный огонь своих же, землян.

Музыка вспенилась внутри меня, поднялась девятым валом и накрыла холодной волной. В клокочущем реве я отчетливо расслышал слова: «Имеющий выбор – выбирает страдание».

А потом оборвались все струны, и какофония накрыла мир внутри меня и снаружи.

— Согласен. – я прошептал это растрескавшимися до крови губами. – Я помогу вам.

— Ну, что стоите, истуканы? — раздался властный мужской голос. — На борт его, живо!

Голос был знакомым. Он принадлежал Карлу Вольфгангу, бывшему, на самом деле, майору разведки ССИЗО фон Гаутляйтеру. Этого следовало ожидать. Бедный президент! Не долгим же будет его правление!

____________________________________________

espirando (эспира́ндо) — затухая (музыкальный термин)

Файл WAV №3. sforzando

Я возвышался над марширующими на боевом крейсере. Корабль, походивший на усеченную пирамиду, беззвучно парил над головами элитных частей. Внутри моей, казалось бы, безобидной летающей тарелки скрыты мощные вибрационные парализаторы, автоматические бластеры с системой распознания лиц, и даже две ионные пушки. Судном управляли гвардейцы Великого Инквизитора, но это были уже не вампиры, а нормальные граждане.

Мы с Еленой восседали на помпезных креслах. На мне был слепящей белизны мундир. И черная лента высшего ордена МКФ красовалась плече. Эту награду за вклад в дело Депортации заключенных вручил мне лично президент, доживающий свои последние дни.

Весь трагизм и пьянящее счастье тюремного заключения в Федеральной тюрьме Земля в том и заключается, что там, под конвоем, мы – личности, имеющие собственные воспоминания, стремления, убеждения. Способность мыслить и принимать решения – это и есть наше наказание. Здесь, в МКФ Дельте, нет самого главного: свободы и жизни. Наверное, я бы мог убить Елену Александровну, но что бы это изменило?

Официально я являлся левой рукой Великого Инквизитора, а Семик со своей дочерью – были его рукой правой. Но Елена Александровна хотела царствовать. Не сомневаюсь, что даже Троеполову – будущему президенту, оставили два пути: жениться на Елене Александровне или скоропостижно скончаться.

Наверное, находясь на вершине своей карьеры, я должен был чувствовать духовный подъем. Но в душе зияла пустота, а перед глазами плыли лишь земные воспоминания…

Я был мальчишкой. Брел по золотому ковру осени, вдыхал запах уходящего лета. Я шел на работу к матери, в детский садик №5 с глупым названием «Светлячок». Пахло дождем. И все были живы. И никто еще никого не предал.

Наверное, память о таких моментах бытия – и есть то, зачем мы приходим на Землю. Нет, нас не исправить. И если разразится очередная мировая война, в пламени которой человечество и погибнет, это будет означать, что Межгалактическая Конституционная Федерация Дельта не может перевоспитать нас.

Мы не хотим возвращения, мы цепляемся за Землю, потому что она стала второй, малой, но Родиной. На Земле Всемирная Конгрегация теряет над нами контроль, оттого Дельте важно создание таких сверхдержав, как Россия и США. Они пытаются подчинить нас единому правительству, но создание глобального государства непременно выльется в беспощадный бунт против врага внешнего.

Собственно, в тюрьме, как в тюрьме. Вырвавшись на свободу, мы, зеки Земли, стремимся обратно, в жестокие, но привычные рамки. До инквизиторов не доходит, что они создали заповедник троллей. По сути, мы давно не граждане МКФ, и никогда ими обратно не станем.

Парадокс тюремного сознания состоит в том, что мы возносим любовь как высшее чувство, понимая, что она, по сути, является инфекционным заболеванием, добровольным сумасшествием.

Собственно, любовь на Земле помогает адаптации в чужом, полностью враждебном мире. Она даже защищает от других инфекционных заболеваний. Но вместе с уничтожением системы Федеральных тюрем из мира навсегда исчезнут жалость, сочувствие, терпение.

Местная революция уничтожила все технологии, и теперь мы – заложники судьбы. Рано или поздно, но по нам будет нанесен сокрушительный удар.

Наверное, я – правильный зек, потому что хочу назад свои цепи, свою камеру-квартиру, в которой меня ждет Яна.

Я ждал смерти здесь, в этой Дельте, в надежде вернуться под завалы Метро. И еще я хотел потерять память об этом чудовищном верхнем мире. По условию нашего с Еленой договора, сегодня должно было состояться нападение на меня, которое стало бы рычагом давления на президента. Планом этого бутафорского покушения занимался, разумеется, Олег Петрович, ведь после свержения президента он получит заветный титул Первого Оракула…

Пять эсминцев вынырнули из пустоты. Их не спасла бы вуаль невидимости, если бы все не оказалось подстроено. Именно в предательстве и в ослаблении структуры государственной безопасности и собирались впоследствии обвинить президента.

Нас с Еленой Александровной защищал магнитный купол. Его должны были отключить, иначе – все попытки пробить защиту, не увенчались бы успехом.

Воздух вокруг нас дрогнул и словно стек к ногам разноцветным мыльным пузырем. Я поднялся на ноги, чтобы липовым заговорщикам было легче в меня попасть.

Боевики, как по команде, остановились, но ничего не предпринимали. Со стороны казалось, что они растерялись. Но офицеры были в курсе сути заговора, и потому огонь по нападавшим не открывали.

Почуяв опасность, из утробы нашей пирамиды выскочил личный телохранитель Елены Александровны, майор разведки Союза Свободной от Интеграции Зоны Омега Гаутляйтер, все еще, для конспирации, пребывающий в теле моего камердинера Вольфганга.

В план переворота входила и его геройская гибель во время защиты меня от вражеских капсул. Конвертор душ, куда нас обоих должно было втянуть, позволял Карлу безболезненно вернуться в свое собственное тело, доставленное из ССИЗО два дня назад.

От этого спектакля, в котором верный камердинер пытается спасти жизнь своего хозяина Глеба Юрьевича, но оба они гибнут от рук предателей, у нормальных граждан, далеких от всякой политики, должны были сформироваться симпатии к Елене Александровне. В деле планирования подлостей Олег Петрович, как всегда, был на высоте.

Я встретил улыбкой запыхавшегося Карла, сжимающего в костлявых руках бластер. Его бакенбарды топорщились во все стороны, делая его похожим на сумасшедшего профессора, которого только что ударило током.

Первый эсминец завис на расстоянии вытянутой руки. Сейчас мелькнут лучи, и вражеский самолет взмоет вверх, чтобы избежать столкновения с нашей тарелкой. А я, у всех на глазах, упаду, точно Пьеро, истекая клюквенным соком. И простреленный пес Артемон затихнет у моих ног. Занавес, аплодисменты.

Но тут произошло нечто не входившее в планы заговорщиков. Из эсминца вылетели трое в багровых мундирах личной инквизиторской охраны. Они не были вампирами, но воспользовались кортиками. И длинные паутины связывали их с застывшим самолетом. И в этот же момент остальные эсминцы открыли огонь.

Десантники оказались без масок. Это были… Глеб Юрьевич и Серега Панкратов, тот самый парень, у которого в армии не выдержали нервы, и которого когда-то я не успел остановить.

Наверное, не только у меня отвисла челюсть.

— Включить силовое поле! – первым опомнился майор, но было слишком поздно.

— Не ждали? – промурлыкал Серега и подмигнул. – Не дрейфь, Тема, прорвемся!

Елена Александровна, увидев своего мужа живым, побледнела:

— Ты?

— Нет. – улыбнулся краем губ Глеб. – Твоя совесть.

— Суки! – неожиданно для всех закричал фальшивый камердинер и бросился защищать… но вовсе не меня, а Елену Александровну.

«Она здесь всех охмурила!» – подумалось мне.

Мелькнул луч бластера, майор рухнул у ног своей госпожи.

Глеб Юрьевич смотрел в глаза своей жене. Я был уверен, что он сейчас выстрелит, на этом путч и закончится.

Но Глеб оттолкнул Елену Александровну, защелкнул на моем ремне запасной кортик, нить от которого вела на его эсминец.

Панкратов нырнул под кресло Елены, выхватил из-под него конвертор душ и поднял его над головой, показывая сообщникам, что все в порядке:

— А это мы заберем с собой. – Серега послал Александровне воздушный поцелуй.

В этот же миг нас потащило на эсминец.

Секунда – и мы влетели в чрево самолета, силовое поле за нами защелкнулось, и эскадрилья взмыла вверх, оставляя правительственный крейсер далеко внизу.

Никто не ожидал, что Глеба Юрьевича, героя Дельты, на глазах у всей страны, посмеют похитить какие-то сепаратисты. Повстанцы всем смешали карты в политической игре.

Я видел, как крылатые ракеты, устремлялись за нами. Я догадывался, что мы не выдержим прямого попадания, оставалось надеяться на чудо и маневренность самолетов.

— Ты как? – спросил Глеб Юрьевич.

В ответ я пожал плечами.

— Не понимаешь, как я выжил? – Глеб расстегнул клепки воротника мундира, освобождая шею. – Кроме фальшивого конвертора душ у меня хранилось еще много секретов. В последний момент мы, оставшиеся в живых, телепортировались. Каюсь, прибор был у меня с собой. И я не мог прихватить тебя. Ты нужен был нам здесь, в логове врага.

— Я думал, вы все погибли. – фыркнул я.

— Извини, но твой мозг сканировали. Ну не было у меня другого выхода, понимаешь?

Я помолчал.

— А, знаешь, Темка, есть и приятные новости.

Я ткнул пальцем в монитор, на котором четыре красные точки стремительно приближались к нам:

— Ты про то, что жили мы все мало, но счастливо и умерли в один день?

— Свадебным генералам пристало торжественно раздувать щеки. Ты со своей ролью блестяще справился. – хмыкнул Глеб. – А теперь – наш выход. Нас не догонят! Ты, Тема, лучше сгоняй в соседний отсек.

Я равнодушно пожал плечами: ну что может ждать меня в этом мире?

— Вали уже! – нахмурился Глеб, поворачиваясь к мониторам. — Не пожалеешь.

А потом, обращаясь к Панкратову, Юрьевич добавил. – Ну, а ты запустил конвертор?

— Что, не видно? – огрызнулся Серега.

Странно было слышать знакомые интонации.

— Заметил. – кивнул головой Глеб. Потом он достал из штанин складное зеркало и протянул его мне. – Вот тебе первый сюрприз.

Из отражения на меня смотрел именно такой Литвинов, каким я себя и помню.

— Ну, вали отсюда! Ей-богу, не до тебя сейчас!

Я хотел возмутиться, но если они вернули мне прежний облик, то там, в соседнем отсеке может быть…

Я боялся додумать, чтобы не спугнуть ощущение надвигающегося счастья. Неужели…

Я облизнул пересохшие от волнения губы и бросился вон. Вслед мне донесся дружеский хохот.

Я ворвался в соседний отсек. Там, за столом, положив голову на руки, спала Яна. Это была не голограмма, не робот, не фальшивый оператор судеб.

Я осел возле люка, тихо, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Яну.

Погоня, торпедирование, революции и путчи МКФ Дельты не имели больше никакого значения.

Я был счастлив.

_________________________________________________

sforzando (сфорца́ндо) — внезапное ударение на ноте (музыкальный термин)