По ту сторону сновидений

Глава 1

Из «Хроники Порогов» - старая Кайрвенская колыбельная,

автор неизвестен

Иди, дитя, своей дорогой,

а тень твоя - другой,

и обе примут за порогом

заслуженный покой...

***

Одна возьмёт венец на плечи,

другая - посох и суму,

но обе встретят на рассвете -

рассвет взамен на тьму.

Всякая история начинается не там, где уже случилась беда, а немного раньше, когда всё ещё было хорошо и никто ничего не подозревал. Свою мне хочется начать именно так, с обычного осеннего утра в Кайрвене, когда я ещё не знала и половины того, что знаю теперь.

Меня зовут Тайрен Морвейн. И я была принцессой этого королевства. Единственной наследницей трона Хальстен.

Возможно, до вас уже долетали отголоски тех событий из городских сплетен и молвы, наши жители всегда торопятся перевернуть всё с ног на голову. Но чужие пересуды редко отражают истину целиком, а я хочу поведать обо всём так, как произошло на самом деле. Так что позвольте начать с того самого обычного утра.

Хальстен - самый некрасивый замок в Кайрвене, если верить моему отцу, и у его подножия самый шумный город, если верить всем остальным. Отец прав насчёт замка, приземистый, серый, с окнами, которые прорубили так высоко и так узко, что свет в них попадает по большому одолжению. Но насчёт города ошибаются. Город не шумный. Город живой, а это разные вещи, я знаю эту разницу лучше многих, потому что с самого детства изучила все вдоль и поперёк.

Я знаю, во сколько повариха Гретта кинется с руганью на нерастопленную печь. Знаю, как заскрипит первое ведро у колодца. Знаю, каким голосом сапожник Верн на углу позовёт покупателей. Знаю, что если в кузнечном ряду с самого утра стоит особенно частый звон, значит, куют наконечники, а не мечи, потому что для наконечников молот бьёт вдвое быстрее. Всё это - не знания принцессы. Это опыт девочки, ежедневно сбегавшей от нянек через кухонную дверь, чтобы хоть одним глазком взглянуть на мир по ту сторону дворцовых стен.

В это утро я сбежала совершенно законно, с разрешением отца и даже с поручением, что случалось нечасто и оттого особенно радовало.

- Возьми Роэна и посмотри, готовы ли новые наконечники для гвардии северной заставы, - сказал он за завтраком, не отрываясь от письма, которое читал уже третий раз подряд. - Я уверен, старый Харвальд снова начнёт жаловаться на цену угля.

- Пап, ну он же прав насчёт угля, - ответила я. - И совершенно неправ насчёт того, что я маленькая девочка, о которой нужно беспокоиться.

Отец наконец поднял глаза и натянул улыбку, которую я особенно любила, потому что она означала, что он на моей стороне, даже когда вслух ворчал обратное.

- Ты в свои двадцать четыре года точно не маленькая девочка, Рен, - сказал он. - Просто Харвальд помнит тебя совсем маленькой.

Роэн уже ждал меня у ворот в лёгком дорожном плаще, и по нему сразу было понятно, что он предвкушает эту вылазку не меньше моего. Мы оба выросли на этих улицах и оба знали, что настоящий Кайрвен начинается не в тронном зале, а там, где пахнет хлебом, углём и мокрой шерстью.

Рынок встретил нас именно так, как встречает всегда, гулом, в котором ни одно отдельное слово не разобрать, зато вместе они складываются в понятную и очень живую песню. Зерно из западных земель, шерсть с холмов, рыба, привезённая утром с побережья, которая пахла вплоть до самой городской площади. Торговка овощами сразу меня узнала и, не изменяя своей привычке, попыталась всучить в подарок два кочана репы. Я всё равно оплатила, зная, что стоит отказаться, она будет дуться целую неделю.

- Ваше высочество опять портит мне торговлю честностью, - проворчала торговка без всякой настоящей досады в голосе.

- Кто-то же должен, - ответила я, и мы обе улыбнулись этой старой, привычной игре.

Дальше, у прилавка с полотном, ткачиха жаловалась соседке на новую партию шерсти. Слишком грубая, говорила она, годится разве что на плащи для гарнизона, а не на приличное платье. Я мысленно отметила, что стоит спросить у казначея, не из этой ли шерсти шьют солдатские плащи.

Кузнечный ряд начинался за две улицы от рынка, и его всегда было слышно раньше, чем видно. Харвальд стоял у наковальни по пояс обнажённый, не обращая внимания на осенний холод, и обрабатывал полосу металла так, словно в каждом ударе молота скрывался смысл, недоступный другим. Увидев нас, он не остановился, лишь скосил глаза и буркнул, чтобы мы немного подождали, пока он снова отправит поковку в горн.

- Наконечники для заставы, - сказала я, когда он наконец отложил щипцы и повернулся к нам. - Отец интересуется, готовы ли.

- Готовы три сотни, ещё две будут к концу недели. - Харвальд вытер руки о фартук, который, кажется, не менял со дня моего рождения. - Уголь опять подорожал, ваше высочество. Скажите отцу, что если так пойдёт, я скоро буду ковать из чистого возмущения.

- Он знает насчёт угля, - ответила я. - Но я передам, что вы придумали новый способ ковки.

Харвальд хмыкнул, это был максимум позитива, на который он был способен при свидетелях, и пообещал, что заставские наконечники будут готовы вовремя. Я вспомнила слова гонца о ранних набегах и попросила его добавить к заказу ещё сотню сверх обычного. Если зима в предгорьях выдастся скудной, лучше, чтобы у заставы был запас, чем потом встречать непрошеных гостей с пустыми руками. А разбираться с казначеем из-за перерасхода я была готова взять на себя.

- Сотню сверху, - повторил Харвальд, приподняв бровь. - Отец знает?

- Отец узнает, когда я ему скажу, - ответила я. - Считайте это моим поручением.

Он ничего не ответил, только коротко кивнул, для него это было равносильно клятве на мече, и я знала, что заказ будет выполнен даже раньше срока.

Дальше по ряду работали лучники, и их ремесло всегда было тише кузнечного, но не менее упрямым. Тонкая работа с деревом, подбор и выдержка материала, правильное натяжение тетивы, подгонка оперения - всё должно было быть выверено до мелочей, ведь стрела обязана ловить ветер именно так, а не иначе.

Кайрвенские луки были составными, это искусство мы переняли у степных соседей ещё во времена моего прадеда, и с тех пор ни один настоящий лучник не променяет составной лук на простой цельный, если есть выбор. Старший мастер гильдии, седой Ансель, показал мне новую партию тетивы, изготовленную и просушенную по особому способу, который он обнаружил в каком-то полустёртом трактате. По его словам, теперь стрела летела на добрых тридцать шагов дальше прежнего.

Я не разбиралась в тетивах настолько, чтобы оценить разницу, но кивала с должным восхищением. Я давно заметила, глаза мастеров загораются ярче, когда кто-то действительно хочет понять их ремесло.

Роэн, разумеется, не смог пройти мимо тренировочного поля Ордена Хальстена, где утренний отряд как раз заканчивал разминку. Он не служил в Ордене формально, его присяга была мне лично, а не короне, но тренировался с ними достаточно часто, чтобы капитан гарнизона здоровался с ним как со своим.

- Пять минут, - сказал он с извиняющейся улыбкой, которая означала не меньше пятнадцати.

Я не возражала. Смотреть, как рыцари Ордена отрабатывают связки ударов на деревянных манекенах, было куда приятнее, чем слушать очередной доклад о налогах, а кроме того, у меня было ещё одно дело, для которого компания Роэна не требовалась.

Мора держала свой прилавок на самой окраине рынка, где шум толпы уже не давил, а запах сушёных трав перебивал запах рыбы. Фартук на ней был исколот иглами и булавками в дюжине мест, ими она скрепляла пучки трав, пока руки заняты чем-то другим, а на шее вместо бус висела нитка сухих ягод шиповника, единственное украшение, которое травница выбрала себе сама и не собиралась менять на придворную моду.

Она знала меня с тех времён, когда я ещё едва умела говорить, именно её отвар спас меня от первой детской горячки. С ней я была не принцессой, а просто девочкой, которую она когда-то лечила, и потому позволяла себе говорить со мной прямо, как не осмелился бы ни один придворный.

- Явилась наконец, - сказала она вместо приветствия, не поднимая головы от пучка сушёного зверобоя. - Я уже думала, ты забыла дорогу к простым людям.

- Я никогда не забываю дорогу к людям, у которых лучший в городе травяной чай, - ответила я, присаживаясь на низкую скамью рядом с прилавком.

- Приятная лесть, ваше высочество. - Мора наконец подняла на меня взгляд, острый и добрый одновременно. - Как отец?

- Занят, как всегда.

- Ну и хорошо, что занят, - сказала она и, помолчав, добавила уже тише, - хотя в последний раз, когда он заходил ко мне сам, жаловался на бессонницу. Просил что-нибудь понадёжнее обычного отвара.

Меня это удивило, отец никогда не жаловался на бессонницу. Но я решила, что ничего страшного. В конце концов, с кем-то он должен был оставаться королём, а с кем-то - просто уставшим человеком. И Мора подходила для этого лучше многих. Я попросила у неё мешочек ромашки для Тессы, у которой в последнее время часто болела голова. Мора завернула его в вощёную бумагу с той же ловкостью, с какой, наверное, сворачивала такие пакеты ещё до моего рождения. Сверху, не спрашивая платы, она положила ещё один маленький свёрток.

- Мятная соль, - пояснила она в ответ на мой вопросительный взгляд. - Для гонцов с северной заставы, если увидишь кого. Дорога у них длинная, а от усталых ног до дурного настроения путь короткий.

- Ты продумала это заранее, - сказала я.

- Иногда достаточно лишь заметить, что люди из года в год ездят одной и той же дорогой в одно и то же время.

Пока я ждала Роэна у края тренировочного поля, к прилавку зерноторговца подошёл человек, которого я узнала не сразу, в пыльном, потёртом плаще, с обветренным лицом и той особой сутулостью, которая появляется у людей после долгой дороги верхом. Только когда он заговорил с торговцем о цене на овёс для лошадей заставного гарнизона, я вспомнила, это был Далин, один из гонцов, которых отец изредка присылал с северной границы, от Стылого Хребта.

- Как там дела? - спросила я, подойдя ближе, потому что любопытство пересилило вежливость ждать официального доклада.

Далин слегка поклонился, узнав меня, и на мгновение задумался, как отвечать, коротко или честно.

- Как обычно к концу осени, ваше высочество, - сказал он наконец. - Северные кланы спускаются с предгорий, когда у них заканчиваются запасы, и пробуют застав на прочность. В этом году раньше обычного, но пока ничего такого, с чем застава не справилась бы сама.

- Пока, - повторила я.

- Пока, - согласился он с той сдержанной честностью.

Я задержала его всего на несколько минут дольше, и вместо сухого доклада попросила рассказать о заставе так, как он видел её сам. Несколько монет на дорогу и немного внимания сделали то, чего не смогли бы никакие официальные бумаги, он заговорил откровенно. Я узнала, что гарнизон держится, но людей в нём меньше, чем должно быть, а зима в предгорьях в этом году обещает быть особенно скудной - и для варваров, и для тех, кто их сдерживает.

Роэн наконец отвлёкся от тренировочного поля, взмокший и довольный собой, и мы пошли обратно тем же путём, каким пришли, в руках свёртки, часть наконечников от Харвальда, ромашка для Тессы, репа, а на душе было то самое чувство лёгкой усталости, которое остаётся после хорошего дня.

- Ты выглядишь довольной собой, - заметил Роэн, когда мы поднимались по улице к воротам замка.

- Я заказала Харвальду лишнюю сотню наконечников без ведома казначея, - призналась я. - Есть чем гордиться.

- Отец узнает и будет ворчать.

- Конечно будет, он любит ворчать. А учиться управлять королевством мне всё равно когда-то придётся.

Замок к вечеру становился местом, где даже уют пах немного официально. Стражники у ворот кивнули нам привычно. Один из них между делом обмолвился, что днём проезжал гонец не из тех, что обычно возят вести с северной дороги, чужой ливреи никто в замке не узнал, а сумка была из тёмно-красной кожи, с гербом, каких при дворе отца в глаза не видели.

Во дворе кто-то из младших конюхов гонял по кругу молодую кобылу, а из открытого окна кухни доносился голос Гретты, распекающей нового поварёнка за подгоревшую корку хлеба с той же неутомимой энергией, с какой она делала это каждый вечер моей жизни.

Тесса встретила меня у входа в жилые покои, обрадовалась ромашке куда больше, чем того заслуживала простая головная боль, и тут же увела свёртки с наконечниками к стольнику, освобождая мне руки и заодно давая повод отправиться прямиком к отцу с докладом, а не откладывать на завтра.

Отец ждал меня в своём кабинете, и я, входя, уже знала по его позе, что что-то изменилось за то время, пока я была в городе.

На столе перед ним лежало письмо с сорванной печатью, и, когда он поднял на меня взгляд, я успела увидеть на его лице нечто среднее между тревогой и очень быстрым решением спрятать эту тревогу за привычным выражением лица.

- Наконечники готовы, - сказала я, как ни в чём не бывало. - Три сотни сейчас, ещё две сотни к концу недели. И я заказала лишнюю сотню сверху, о чём казначей пока не знает.

- Как Харвальд?

- Нуу... Пожаловался на уголь и придумал новый способ ковки - «из чистого возмущения».

Отец рассмеялся, но слишком коротко и тихо, чтобы это можно было назвать искренним смехом. Одним движением он сложил письмо пополам, закрывая от меня то немногое, что ещё оставалось на виду.

- Что это? - спросила я, кивнув на письмо.

- Давай отложим это на завтра, Рен, не беспокойся, - сказал он с той же улыбкой, что и утром, но теперь она казалась слишком старательной.

Я послушалась, была голодна, устала и не хотела тревожить вечер. Но уже у дверей обернулась и успела увидеть, как печать соскользнула на пол вместе со сложенным письмом. Тёмно-красный воск с оттиском, которого я не видела ни на одном письме, приходившем в этот дом за все двадцать четыре года моей жизни.

Глава 2

Отец так и не ответил мне про письмо в этот вечер, и я честно собиралась вернуться к этому разговору за ужином, вооружившись всем упрямством, на какое способна дочь, выросшая рядом с человеком, который сам меня этому упрямству научил. У меня были заготовлены три захода, один хитрее другого, начать издалека с Харвальда, потом как бы невзначай спросить про северные вести, а уже потом, когда он расслабится, ударить прямым вопросом про печать. План был хорош. Но ему не суждено было пригодиться.

Малая трапезная в этот час обычно пахнет тушёной бараниной и свежим хлебом, но в тот вечер вместо привычного запаха меня встретил звон колокола со стороны главных ворот, который в замке Хальстен означает одно из двух, либо пожар, либо кто-то приехал с жалобой, и оба случая требуют отложить ужин. Я выглянула в окно галереи, пожара не было.

У ворот стояла телега, запряжённая усталой лошадью, чья голова свисала так низко, что почти касалась земли, а вокруг неё десяток людей в грубых дорожных плащах, первоначальный цвет ткани которых читался с трудом. Осенний вечер уже тянул из-за гор первый настоящий холод, и по тому, как они жались друг к другу, было ясно, что в дороге эти люди провели весь день, а может, и не один. Стражник у входа что-то втолковывал им со всей возможной вежливостью, в попытке намекнуть «приходите завтра», а они слушали его с терпеливым упрямством, какое бывает только у преодолевших слишком много миль, чтобы теперь развернуться и уйти ни с чем.

- Пастухи из Раннвика, ваше высочество, - сказал стражник, заметив меня в оконном проеме. - Говорят, срочное дело к королю. Я объяснил, что час поздний, но они, кажется, не намерены слушать.

Старший из них, невысокий жилистый человек с бородой, в которой сивого было больше, чем тёмного, выступил вперёд и снял шапку.

- Бренн, из Раннвика, - представился он. - Простите, что в такой час, ваше высочество. Мы не за тем, чтобы кого-то тревожить попусту, но если король нас не примет сегодня, завтра наши поля уже будет не спасти.

Я могла бы отправить их ночевать в гостевую и назначить приём на утро, как поступил бы, наверное, любой разумный распорядитель дворцового этикета. Вместо этого я велела стражнику проводить всех внутрь, к огню, и напоить горячим чаем, а сама пошла искать отца.

Он нашёлся в своём кабинете, всё ещё за тем же столом. Я рассказала про пастухов в двух словах, ожидая, что он попросит перенести приём хотя бы до утра.

- Зови их в большой зал, - сказал он, поднимаясь так быстро, что и кресло, и стол скрипнули. - И пошли Гретту, пусть найдёт им поесть, даже если придётся перевернуть всю кухню.

Большой зал по вечерам обычно стоит тёмный и гулкий, годный разве что для официальных приёмов и того эха, которое так любят придворные поэты в своих балладах о величии дома Морвейн. В тот вечер в нём зажгли только половину светильников, придвинули к очагу простые скамьи, подальше от тронного возвышения, и от этого зал сразу стал меньше, теплее, больше похож на кухню зажиточного дома, чем на тронный зал королевства. Пахло воском, дымом и, немного погодя, тушёной репой, которую всё-таки успела прислать Гретта. Отец сел не в кресло, а прямо на скамью вместе с пастухами, что заставило Бренна на мгновение растеряться, прежде чем он сообразил, что это приглашение сесть рядом, как равному за одним столом.

История оказалась простой и злой, как все истории про землю. Отряд гвардии, посланный на усиление северной заставы, прошёл через земли Раннвика по кратчайшей дороге и пустил лошадей пастись прямо в озимой пшенице, вместо того чтобы обойти поле по меже, как делает всякий, кто хоть немного понимает в земледелии. Часть урожая была вытоптана подчистую, часть помята настолько, что о ней можно было забыть до следующего года. Для большого поместья это была бы досадная мелочь, вычет из общего изобилия. Для деревни в двадцать дворов, живущей от посева к посеву, это означало голодную зиму для половины семей, если помощь не придёт достаточно быстро, а зима в предгорьях начинается раньше и не спрашивает разрешения.

- Мы понимаем, что солдатам нужно на заставу, ваше величество, - говорил Бренн, комкая шапку в руках так, что она уже почти потеряла форму. - Мы не о том просим, чтобы гвардия ходила в обход ради нашего удобства всякий раз, когда идёт мимо. Мы просим только одного, чтобы кто-нибудь посчитал, сколько мы потеряли, и честно сказал, чем нам это возместят, а не отмахивался словами, что земля - дело мужицкое и сама себя прокормит. Именно так с нами и поступил управляющий заставы, когда мы попытались поговорить с ним на месте.

Отец слушал так, как не слушал даже собственных советников, не перебивая, не торопя, чтобы понять картину до последней борозды. Сколько именно акров, какой сорт пшеницы, успеют ли пересеять хоть часть до заморозков, есть ли в деревне те, кому эта зима грозит особенно тяжело, вдовы, старики без взрослых сыновей.

Я сидела рядом с отцом на той же скамье, между ним и краем очага, и где-то на середине разговора поймала себя на мысли, которая раньше мне в голову не приходила, отец ведь мог просто выслушать жалобу и пообещать разобраться, что и сделал бы почти любой другой король на его месте, и этого было бы вполне достаточно, чтобы люди ушли довольными хотя бы на словах. Он вместо этого пытался понять достаточно, чтобы решить правильно.

- Казна возместит стоимость вытоптанного урожая по осенней цене на зерно, - сказал он, - и пришлёт семенное зерно на пересев уже на этой неделе, чтобы вы успели до заморозков спасти хотя бы часть поля. А капитану отряда я лично прикажу впредь обходить возделанные земли по меже, даже если это займёт больший путь. Лишний час солдата не стоит зимнего голода двадцати семей, и я не хочу, чтобы кто-то из моих людей когда-нибудь снова это забыл.

Бренн долго молчал, прежде чем поблагодарить, комкая шапку уже просто по привычке, и я поняла, что он ждал совсем другого ответа, привычного, вежливого и ничего не значащего, и не сразу нашёлся, что делать с настоящим.

- Ваше величество, - сказал он тихо, почти неловко. - Мы к вам за справедливостью шли, а не за милостью. Вы могли бы просто заплатить, чтобы мы ушли довольны, и никто бы вас не осудил за это.

- Мог бы, - согласился отец. - Но пока я жив, сделаю всё, чтобы каждый человек уходил отсюда с ощущением, что его действительно услышали и решили проблему, а не просто откупились от него деньгами, чтобы больше не возвращался. Это дороже любого зерна, Бренн. И я хочу, чтобы вы унесли с собой именно это, а не только обещание казначея.

К тому времени, как последний пастух вышел из зала, было уже далеко за полночь, и Гретта, которую вытащили из постели ради ужина для незваных гостей, ворчала на кухне с недовольством, которое было слышно даже через две двери и коридор. Тесса весь вечер металась между кухней и залом с подносами, а под конец умудрилась ещё и раздобыть для замёрзших пастухов лишние одеяла из бельевой.

Роэн простоял у дверей зала весь вечер, как и полагается человеку на посту, но к концу позволил себе прислониться к косяку и выдохнуть с умиротворённым видом.

- Ты весь вечер молчал, - заметила я, когда мы наконец остались втроём с отцом в опустевшем, гулком зале, где в остывающем очаге ещё потрескивали угли.

- Я слушал, - ответил Роэн. - Больше, чем за прошедший месяц во дворце. - Он покосился на отца с уважением. - Не всякий король станет полночи разбирать потраву в двадцати дворах, когда мог послать управляющего с коротким письмом.

- Управляющий посчитал бы акры и убытки, - сказал отец, устало садясь обратно на скамью, теперь уже без всякой торжественности. - Он не смог бы сказать этим людям, что их выслушали. А это единственное, чего нельзя купить и нельзя поручить. Рен, а ты запомни это на будущее, если оно тебе когда-нибудь пригодится. Власть держится не на том, сколько ты умеешь решать. Она держится на том, готов ли ты слушать и не отворачиваться.

Я не была уверена тогда, зачем он говорит это именно мне, но кивнула и пообещала запомнить.

Он сам проводил меня до дверей моих покоев, чего не делал уже несколько лет, с тех пор как счёл меня достаточно взрослой, чтобы дойти по собственному замку без сопровождения. Роэн отстал у дверей, пожелав нам обоим спокойной ночи и, кажется, обрадовавшись случаю наконец сесть. Мы с отцом почти не разговаривали по дороге через тёмные коридоры, и между нами стояло то спокойное, ничем не тяготящее молчание, какое бывает у людей, хорошо знающих друг друга.

У самой двери он остановился, взял меня за плечи обеими руками и так внимательно посмотрел мне в глаза, что я на мгновение смутилась. Потом отец снял с пальца серебряное кольцо и вложил мне в ладонь. Его пальцы сомкнулись поверх моих, словно он хотел убедиться, что я не отдам его обратно.

- Пусть побудет у тебя немного, - сказал он. - Спокойной ночи, дочь.

И ушёл по коридору, ни разу не оглянувшись, хотя обычно, дойдя до поворота, обязательно оборачивался и махал мне рукой. В этот раз он этого не сделал. Я смотрела ему вслед, не понимая, почему простое отсутствие привычного жеста вдруг вызвало во мне такую тревогу, но сегодня в его поведении было что-то ещё, чему я пока не находила объяснения.

Глава 3

Я проснулась с рассветом, хотя обычно меня будили не первые лучи света, а звуки просыпающегося дома. Но в это утро не было слышно ничего. Ни звона вёдер, ни голосов, ни привычного скрипа телеги молочника у заднего двора. Даже собаки за окном молчали, те, что обычно принимались лаять на рассветный обоз задолго до того, как он въезжал в ворота.

Кольцо лежало на прикроватном столике рядом с моей головой, там же, где я оставила его перед сном. Я долго смотрела на него в сером утреннем свете, вспоминая вчерашний взгляд отца и его непривычно поникшее настроение. Тишина, окутавшая замок, с каждой минутой становилась всё тяжелее, будто сама давила на стены.

Я оделась, не дожидаясь Тессы, и вышла в коридор. Он был пуст. Ни служанки с тазом для умывания, ни стражника на привычном посту у поворота лестницы. Лишь в дальнем очаге давно остывшие угли, хотя к этому часу его всегда успевали разжечь заново. Дверь в покои отца в самом конце галереи была распахнута настежь, в столь ранний час её никогда не оставляли открытой.

У этой двери стоял Роэн, всё ещё в том же стёганом поддоспешнике, в котором стоял на посту вчера, будто так и не ложился с вечера. Он даже не взглянул на меня, пока я шла к нему через весь коридор, и это было первое, что подсказало мне, каким окажется утро.

- Рен, - сказал он, и голос у него был чужой, севший, точно он всю ночь то ли молчал, то ли кричал, а теперь не мог найти середину между этими двумя крайностями.

- Что случилось?

Это даже не прозвучало вопросом. Я уже знала. Знала так, как знаешь, что уронишь вещь, за полмгновения до того, как пальцы её выпускают.

- Тебе нужно зайти.

Отец лежал в постели. Одна рука на груди, другая бессильно свисала с края. Лицо - спокойнее, чем за все последние месяцы, спокойнее, чем вчера. Не будь у окна мейстера Осгара, стоящего ко мне спиной, и замерших стражников, я бы решила, что он просто спит и его ещё можно окликнуть и вернуть.

Стол у дальней стены был непривычно пуст, ни писем, ни того сложенного письма, над котором отец сидел весь день, ни даже обычной стопки прошений с городских тяжб, которые он всегда держал под рукой на случай бессонной ночи. Кто-то уже прибрал здесь до меня, и это показалось мне почему-то более тревожным, чем сама постель. На краю стола так и остался стоять недопитый кубок с травяным отваром, из трав, что Мора готовила ему от бессонницы, и рядом раскрытая книга по земледелию южных провинций, заложенная не закладкой, а его собственным гребнем, который он вечно терял и вечно находил не там, где искал.

- Ваше высочество, - сказал мейстер Осгар, оборачиваясь, и не закончил фразу, а вместо этого посмотрел сквозь меня, на дверной косяк.

- Что произошло? - растерянно спросила я.

- Сердце, ваше высочество. Ночью, во сне. Такое случается даже с людьми, которые накануне выглядели совершенно здоровыми, возраст иногда забирает без предупреждения.

Он говорил ровно, подозрительно отработанно, как будто репетировал ответы этим утром хотя бы раз, а может, и не раз, и всё это время его взгляд оставался где угодно, кроме моих глаз.

За моей спиной послышался звон, а следом грохот, и я обернулась, чтобы увидеть Тессу в дверях с рассыпанным по полу подносом, кувшином, разбившимся у самых её ног, и лицом настолько белым, что на нём отчётливо выступили веснушки, которые я никогда прежде не замечала.

- Простите, - прошептала она, глядя не на меня, а на кровать, и попятилась в коридор, в испуге зажимая рот ладонью.

Она опустилась на колени тут же, за порогом, и начала подбирать осколки кувшина, торопливо, будто оставить их на полу значило оставить в комнате ещё один непорядок, за который её потом спросят. Один из черепков рассёк ей палец, но она этого не заметила и продолжала собирать, пока на подоле фартука не расползлось небольшое красное пятно.

Мне было не до этого. Я подошла к кровати и взяла отца за руку, ту самую, что свешивалась с края. Холодную и неживую.

- Оставьте меня с ним, - сказала я. - Ненадолго. Все.

Мейстер Осгар открыл рот, точно собирался возразить, что не положено, что скоро прибудет регентский совет, что множество формальностей ждут своего часа, но что-то в моём лице заставило его передумать, и он вышел первым, уводя за собой стражников.

К тому времени, как я сама вышла из отцовских покоев, замок уже не был тихим. Слух распространился по коридорам с той страшной скоростью, с какой распространяются только самые страшные новости, и на каждом шагу мне попадались люди, застывшие с несделанной работой в руках. Кто-то плакал открыто, кто-то тихо. У лестницы для прислуги уже вешали первые полосы чёрной ткани поверх обычных гобеленов. А откуда-то из-за стен, приглушённый расстоянием и толщей камня, донёсся первый удар большого колокола Хальстена, того самого, что звонил иначе, чем на пожар или праздник, медленно, протяжно, так, что весь город без единого объявления понимал - короля больше нет.

К полудню на кузнечном ряду погасли горны один за другим, а рыночная площадь, обычно шумная в это время, стала непривычно немой.

Гарен Кадеран нашёлся в большом зале, том самом, где вчера вечером отец сидел на простой скамье с пастухами из Раннвика. Теперь зал выглядел совсем иначе, полдюжины писцов за столами, гонцы, входящие и выходящие через боковую дверь, и сам Кадеран в центре всего этого, в тёмном камзоле без всякой отделки, ни меха, ни серебряной нити, какими щеголяли прочие лорды его положения, будто он давно решил, что власть не нуждается в убранстве, чтобы её узнавали. Его спокойствие резало глаз сильнее, чем чужие слёзы.

- Ваше высочество, - сказал он, поднимаясь мне навстречу с поклоном той глубины, что полагается по этикету. - Примите мои соболезнования. Ваш отец был человеком, каких рождается один на поколение.

- Вы уже разослали гонцов, - сказала я, глядя на боковую дверь. - Кому?

- В пограничные дома, чтобы весть не пришла к ним искажённой через третьи руки. В храм, для организации прощания по всем обрядам. И совету регентства, разумеется. - Он сделал крошечную паузу, точно из уважения к моему горю, хотя в его голосе я не услышала ничего похожего на непривычность происходящего, только отлаженную деловитость человека, который знает наперёд, что нужно сделать в подобном случае. - Простите, что взял на себя часть распоряжений, ваше высочество. Кто-то должен был начать, а вы были заняты более важным.

Я не нашла, что на это ответить, и это молчание, кажется, устраивало его больше.

- Мейстер Осгар подготовит подробный отчёт для совета, - продолжил он. - Формальность, но необходимая при кончине правящего короля. Никто не сомневается в его выводах, разумеется.

Пока мы разговаривали, писцы уже разложили по столам рулоны серой ленты для печатей, в Кайрвене письма из скорбящего дома запечатывают не восковой печатью, а обвязывают тёмной лентой, чтобы получатель понимал ещё до того, как сломает воск, что несёт это письмо. Кто-то из младших слуг обходил зал, завешивая зеркала тёмной тканью по старому обычаю, чтобы душа умершего не задерживалась в отражении, и Кадеран наблюдал за этим с тем же спокойным одобрением.

Совет собрался в тот же день, ближе к вечеру, слишком быстро для настоящего траура, в том самом зале заседаний, где обычно решали вопросы налогов и границ, а не то, кому предстоит носить корону. Тесса нашла для меня чёрное платье за считаные часы, наскоро перешив его из старого траурного наряда моей бабки. Я сидела в нём, слишком широком в плечах, чужом и тяжёлом, и всё ещё не могла поверить, что вообще способна держаться прямо и слушать связные слова после того, что произошло.

Огласили обычное в таких случаях: дни траура, порядок прощания у храма, отправку вестников по всему королевству с чёрными лентами, как того требует традиция для срочных, недобрых вестей. А потом старший советник, седой лорд Верин, в тяжёлой мантии совета с обшлагами, потемневшими от многолетних чернильных пятен, откашлялся и произнёс то, ради чего, кажется, и был назначен этот скорый совет, а вовсе не ради траурных формальностей.

- Учитывая обстоятельства, право её высочества принцессы Тайрен на престол должно быть подтверждено надлежащим образом, - сказал он, не глядя на меня напрямую. - Обряд Порога состоится через пять дней, как того требует традиция дома семьи Морвейн при всякой смене власти. До той поры регентский совет во главе с лордом Кадераном будет вести дела королевства.

Я знала об обряде Порога всю жизнь, знала, что он древний, что через него когда-то прошёл сам отец, у того самого каменного порога в основании тронного зала, вытертого сотнями ног до блеска ещё до того, как я родилась. Знала и то, что в день обряда владетельные лорды и Орден Хальстена собираются под сводом зала не просто смотреть на церемонию, а засвидетельствовать её, и, если пожелают, оспорить прямо там, у порога, потому что дом Морвейн испокон века не оставлял места тихим, безмолвным коронациям. Но никогда не думала, что услышу дату применительно к себе так скоро, тем более в один день с тем, как увидела отца мёртвым в его собственной постели.

- Пять дней слишком мало для настоящего прощания с королём, - сказала я, прежде чем успела как следует обдумать, стоит ли говорить это вслух перед всем советом. - Люди в дальних землях узнают о его смерти позже, чем закончится траур в городе. Я хочу, чтобы дни прощания у храма продлили до семи, а обряд Порога назначили следом, а не отдельно. Пусть королевство хоронит одного короля и признаёт следующего сразу же, а не размазывает горе на две церемонии подряд.

За столом на мгновение стало тихо. Лорд Верин переглянулся с двумя другими советниками, прежде чем кивнуть.

- Разумное предложение, ваше высочество. Совет учтёт его.

Кадеран, сидевший по правую руку от опустевшего королевского кресла, ничего не сказал, но, когда взгляды присутствующих вернулись к бумагам совета, я успела заметить, как он посмотрел на меня, коротко и совершенно спокойно, точно моё предложение было не решением, которое я только что приняла сама, а ещё одной строчкой в списке дел, которую он давно внёс туда заранее.

К ночи я слишком устала, чтобы плакать, и совсем не хотела оставаться одна в своих покоях. Поэтому пошла искать Роэна и нашла его у кухонной лестницы, он тихо о чём-то разговаривал с двумя младшими служанками. Разговор оборвался, едва служанки увидели меня, торопливо присели в поклоне и почти бегом направились в сторону гостевой. Роэн подвинулся на ступеньке, освобождая мне место рядом с собой, и я села, впервые за весь день не как принцесса перед советом, а просто как человек, у которого не стало отца. Некоторое время мы оба молчали, и это молчание было единственным за весь день, которое не давило.

- О чём вы говорили? - спросила я наконец.

Роэн долго молчал, глядя куда-то в темноту лестничного пролёта.

- Скажи мне, Роэн.

- По кухне ходит слух, - сказал он, и по тому, с каким трудом дались ему эти слова, я поняла, что он предпочёл бы любую другую тему на свете. - Кто-то говорит, что твоя мать понесла тебя ещё до того, как отец официально на ней женился, и что документы о браке позже переписали задним числом, чтобы никто не усомнился в законности наследницы.

Я сидела у подножия лестницы, где ещё утром пахло свежим хлебом, а теперь пахло только погашенными свечами и чужим, приторным сочувствием, и не могла найти ни одного слова, которое подошло бы к тому, что я только что услышала.

Глава 4

Я не спала почти всю ночь после того, что рассказал мне Роэн, но утром всё равно поднялась в обычный час, потому что королевство, как оказалось, не делает перерыва на горе даже для тех, кто носит траур. Отцовский секретарь, тихий, немолодой человек по имени Феррис, ждал меня в малом кабинете с той же стопкой прошений, которая ждала бы отца, будь он жив, и я поняла, глядя на эту стопку, что откладывать её на потом не выйдет при всём желании.

- Ваше высочество, - сказал он, кланяясь чуть ниже обычного. - Совет постановил, что до обряда Порога текущие дела королевства ведёт лорд Кадеран, но прошения, касающиеся напрямую вашего дома и ваших личных распоряжений, по традиции должны проходить через вас. Их набралось порядочно.

Первым в стопке лежало письмо от гильдии ткачей, жалоба на новую пошлину на грубую шерсть, ту самую, что шла на плащи для гарнизонов, о которой я слышала на рынке два дня назад, хотя теперь казалось, что с того разговора прошла целая жизнь. Пошлину подняли месяц назад ради военного резерва, но при такой цене ткачам дешевле продать шерсть на юг, чем гарнизонам, а значит, заставы этой зимой рискуют остаться без тёплых плащей вернее, чем от самого набега.

- Отмените половину надбавки для шерсти, идущей на военные заказы, - сказала я Феррису, дочитав до конца. - Гражданскую продажу облагайте как прежде. Пусть казна потеряет на закупках, зато заставы получат шерсть, а не пустые обещания.

Феррис записал распоряжение, ничего не сказав, но по тому, как он на мгновение задержал перо над бумагой, прежде чем вывести дату, я поняла, что решение застало его врасплох, тем, насколько быстро я его приняла, не спрашивая ни у кого совета.

- Вы решаете это сами, ваше высочество? Без одобрения лорда Кадерана?

- Это дела моего дома, как вы сами сказали. А лорд Кадеран занят делами королевства. - Я взяла следующее прошение. - Если он захочет оспорить решение, пусть оспаривает его на совете, а не через ваши сомнения, Феррис.

К середине утра в малый кабинет пришёл капитан северной заставы, человек по имени Гардер Скол, за которым Далин ходил гонцом ещё в тот день, когда я в последний раз была по-настоящему беззаботна, хотя тогда мне так не казалось. Капитан явился без предупреждения.

- Простите за вторжение без доклада, ваше высочество, - сказал он, - но после смерти короля никто в городе не отвечает на письма с заставы вовремя, а я больше не могу ждать.

- Рассказывайте, - сказала я, отодвигая прошения в сторону.

Он развернул на моём столе карту границы, потёртую на сгибах до бледности, с пометками, которые явно наносились не в столичной мастерской, а прямо на заставе, огрызком угля и наспех. Три деревни в предгорьях, отмеченные крестами, уже лишились части зимних запасов из-за набегов, ещё две готовились к тому же в ближайшие недели, если ничего не изменится. Он рассказал то, что я уже отчасти знала от Далина, только куда подробнее и куда тревожнее без смягчающих слов гонца. Кланы Стылого Хребта спускались с предгорий раньше обычного и большими группами, чем в прошлые годы, а гарнизон, растянутый вдоль всего хребта на добрую сотню миль, держался на пределе с самого начала осени.

- Это не вторжение, ваше высочество, поймите меня правильно, - добавил капитан, водя пальцем по линии предгорий. - Это голод по ту сторону хребта, который ищет, чем прокормиться по эту. Я бы на их месте делал то же самое. Но от этого не легче, когда на весь Хребет у меня без малого три тысячи человек, а нужно больше, и заставы стоят друг от друга в двух днях пути.

- Мне нужны либо новые люди, либо разрешение временно набрать в гарнизон охотников и лесников из приграничных деревень, ваше высочество. Формально это против устава, набирать вооружённых людей без королевского указа, но устав писали в те времена, когда на границе служило втрое больше солдат, чем сейчас.

Я думала над этим дольше, чем когда-либо думала над пошлиной ткачей. Цена ошибки в любую сторону была слишком высокой, разрешить - значит рискнуть создать прецедент вооружённых крестьянских отрядов вне королевского контроля, отказать - оставить заставу без защиты в разгар самого опасного времени года.

- Разрешаю набор на три месяца, до конца зимы, - сказала я наконец. - Не больше трёхсот человек на весь Хребет, и все они присягают лично капитану заставы, а не деревенским старостам, чтобы после зимы отряд можно было распустить без споров о верности. Плата из казны заставы, но я распоряжусь, чтобы казначейство временно увеличило довольствие заставы на эту сумму, чтобы у вас в кармане была не просто бумага с разрешением, а настоящие деньги.

Капитан Скол посмотрел на меня так, как смотрят люди, ожидавшие долгих проволочек и получившие вместо этого ответ раньше, чем успели договорить свою просьбу до конца.

- Ваш отец решал так же быстро и так же мудро, - сказал он. - Мне жаль, что вам приходится учиться этому в такую неделю.

- Мне тоже, - ответила я, и это было почти всё, что я могла сказать вслух, не рискуя, что голос подведёт меня перед человеком, приехавшим за делом, а не за чужим горем.

Между капитаном Сколом и лордами Тесса всё же успела втиснуть в мой день короткий обед. Вернее, силой усадила меня за стол в малой трапезной и стояла рядом, пока я не съела хотя бы половину того, что принесла Гретта. Это была ячменная похлёбка с копчёным салом, блюдо, которое в обычные дни Гретта готовила только для конюхов и стражи, считая его слишком простым для королевского стола. Но в тот день она, кажется, решила, что простая еда нужна мне больше, чем любые изысканные блюда.

- Ты бледная, как зимнее молоко, - заявила Гретта, стоя в дверях с полотенцем через плечо и с той же прямотой, с какой разговаривала со всеми на кухне, включая покойного короля, когда тот пытался стащить пирог до обеда. - Ешь, а не ковыряй ложкой.

Я послушалась, не столько из голода, сколько потому, что спорить с Греттой было решительно бесполезно, и на несколько минут позволила себе просто сидеть в тёплой кухонной суете, слушать, как Тесса ругается с судомойкой из-за пригоревшего котла, и почти не думать о лордах, которые ждали меня в приёмной. Почти.

После полудня Феррис объявил, что на аудиенцию просится группа приграничных лордов во главе с лордом Ортвином Дассеном. Его земли лежали ближе всего к Стылому Хребту, а его люди первыми платили жизнью за каждую слабость в обороне застав. Я знала лорда Ортвина в лицо, крупного, седеющего человека, который на прежних советах предпочитал молчать и наблюдать, а не говорить. Даже сегодня, на аудиенции, он не сменил дорожную одежду на придворную, камзол простого кроя с наплечником, окованным металлом на пограничный манер, деталь, которую при дворе сочли бы грубоватой, а на заставе назвали бы разумной предосторожностью. И то, что он решил заговорить именно сейчас, значило больше, чем могли бы значить любые его слова.

Он вошёл не один. За ним следовали ещё двое приграничных лордов помельче, чьих имён я толком не запомнила, в потёртых дорожных костюмах, куда более скромных, чем положено лордам. Деньги приграничных домов давно уходят на заставы, а не на портных. Рядом с ним, чуть позади, шёл юноша лет девятнадцати, худой, светловолосый, в непривычно нарядном для себя камзоле, который сидел на нём так, будто его надели насильно и не по размеру. Я не сразу узнала в нём Эдрика, мы виделись несколько раз в детстве на семейных праздниках, но с тех пор он вырос из угловатого мальчишки в угловатого юношу, и единственное, что осталось прежним, привычка смотреть в пол, стоило только заговорить о нём самом. Феррис, стоявший у меня за плечом с пером наготове для протокола, при виде этой процессии едва заметно застыл, и я поняла, что не одна догадалась, зачем лорд Ортвин привёл с собой именно этого спутника.

- Ваше высочество, - сказал лорд Ортвин с поклоном, который был безупречен по форме и ощутимо холоден по сути. - Простите, что отвлекаю вас в такие дни. Но приграничные дома хотели бы услышать из первых уст, кто поведёт королевство через испытание Порога, прежде чем мы принесём присягу.

- Присяга приносится после обряда, лорд Ортвин, а не до него, - сказала я. - Таков порядок, который вы знаете не хуже меня.

- Порядок мы знаем, ваше высочество. Но по замку ходят разговоры, которые ставят порядок под сомнение, - он сделал паузу, достаточную, чтобы всем в комнате стало ясно, о каком именно разговоре идёт речь, не называя его напрямую. - Приграничные дома видели слишком много войн, начатых из-за сомнительной легитимности трона, чтобы закрывать на это глаза. Поэтому мы взяли на себя смелость привести с собой законного кузена вашего высочества, чтобы напомнить совету, у короны есть и другой возможный путь, если обряд Порога подтвердит опасения, а не развеет их.

Эдрик за его спиной дёрнул плечом, будто хотел исчезнуть сквозь пол, и на мгновение поднял на меня взгляд, в котором не было ни капли того расчёта, что звучал в голосе лорда Ортвина, только откровенное, почти детское смущение человека, которого выставили вперёд без его согласия и вопреки его желанию оказаться где угодно, только не здесь.

- Лорд Ортвин, - сказала я, глядя не на него, а на Эдрика, - я не буду делать вид, что не знаю, о каком разговоре речь. Кто-то распустил слух, что брак моих родителей оформили задним числом. Это ложь, и когда обряд Порога подтвердит моё право, как подтверждал право каждого Морвейна за четыреста лет, я ожидаю от приграничных домов присяги без дальнейших условий, как договаривались наши предки. А до тех пор, - я перевела взгляд обратно на лорда Ортвина, - я была бы благодарна, если бы вы использовали влияние приграничных домов не для того, чтобы множить слух, приведя его живое воплощение прямо в мой кабинет, а для того, чтобы найти, кто его распустил первым. Потому что мне тоже интересно, лорд Ортвин. Очень интересно.

В комнате стало тихо настолько, что я услышала, как потрескивает огонь в очаге. Лорд Ортвин слегка склонил голову, признавая удар, не признавая поражения, и я поняла, что нажила в его лице не врага и не союзника, а нечто третье, куда более неудобное - человека, который теперь будет наблюдать за каждым моим шагом с удвоенным вниманием.

- Разумеется, ваше высочество, приграничные дома всегда готовы служить законной короне.

Когда лорды уже направлялись к двери, Эдрик задержался на мгновение и посмотрел на меня снова, чуть дольше, чем того требовала простая вежливость.

- Мне жаль, что так вышло, - сказал он тихо, так, чтобы услышала только я. - Я не просил их брать меня с собой.

- Я знаю, Эдрик, - ответила я, и, кажется, впервые за весь разговор увидела, как что-то в его плечах немного расслабилось.

Кадеран возник в дверях кабинета сразу после того, как за лордами закрылась дверь, так быстро и так вовремя, что впору было заподозрить, что он всё это время простоял снаружи, хотя ни один слуга не докладывал мне о его приходе. Он ничего не сказал о случившемся напрямую, только заметил, разглядывая опустевший коридор:

- Лорд Ортвин обычно осторожнее в выборе слов, ваше высочество. Похоже, вы удивили его сильнее, чем он рассчитывал удивить вас.

- А вы, лорд Кадеран? Я вас удивила?

Он улыбнулся, едва заметно, одними уголками губ, и не ответил.

- Совет соберётся через два дня, чтобы обсудить приготовления к обряду, - сказал он вместо этого. - Отдыхайте, ваше высочество. Дни впереди будут длиннее сегодняшнего.

Роэна я нашла тем же вечером на тренировочном поле, где он гонял по кругу деревянный манекен - деревянным мечом. Я рассказала ему про лорда Ортвина, про Эдрика, про капитана Скола и заставу, и он слушал, не перебивая, разве что хмурясь чуть сильнее на упоминании приграничных лордов.

- Ты нажила себе врага сегодня.

- Я нажила себе честного человека, который теперь боится меня чуть больше, чем раньше. Не худшая сделка для одного дня.

- А мальчишка?

- Мальчишка ни при чём. Его использовали, как использовали бы любую удобную фигуру под рукой, - я вздохнула. - Мне почти жаль его больше, чем себя.

Роэн отдышался и сел на скамью у стены, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба.

- Капитан гарнизона сегодня спросил меня, кому я теперь присягаю, - сказал он, не глядя на меня. - Не в упрёк, просто между делом. Я ответил, что тебе, уже несколько лет. Он кивнул и больше не заговаривал об этом. Но раньше об этом не спрашивали вовсе, Рен. Раньше это было и так понятно всем.

Я не сразу нашла, что сказать. Мой отец умер, трон пуст, меня ни во что не ставят, а вместе с ним, оказывается, стало зыбким и то, что раньше не требовало объяснений.

- Пока я законная наследница, ты присягаешь мне, - сказала я Роэну. - А если однажды это перестанет быть простым ответом, ты первым узнаешь об этом от меня, а не от капитана гарнизона.

Он посмотрел на меня протяжно, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше, но просто кивнул и вернулся к манекену, вогнав деревянный меч в плечевой сустав куклы с силой чуть большей, чем требовалось.

Мы дошли до дверей моих покоев в молчании, и Роэн, пожелав спокойной ночи, ушёл в сторону казарм, оставив меня одну впервые за весь этот бесконечный день. Комната встретила темнотой и той особой тишиной, которая в последние дни казалась уже привычной, почти родной, если о таком вообще можно говорить в подобных обстоятельствах.

Тесса, видимо, заходила раньше и уже разобрала постель, оставив на столе таз с водой и свежую сорочку, а на подоконнике, чашку с заваренной на ночь ромашкой. Я умылась, распустила волосы, и всё это время часть меня продолжала прокручивать разговор с лордом Ортвином, слово за словом, ища в собственных ответах слабые места, которых он мог бы коснуться в следующий раз.

Свечу я зажгла сама, не дожидаясь дальнейших забот Тессы, и, поставив её на стол, увидела сложенный вдвое клочок грубой бумаги, придавленный краем моей шкатулки для писем так, чтобы не унесло сквозняком. Не письмо от гильдии, не прошение, не что-либо из привычной вечерней почты, слишком грубая бумага, неровный край, оторванный, а не обрезанный ножом. Я стояла над столом, не решаясь взять листок в руки, откладывая тот момент, когда придётся узнать, что в нём написано.

Развернула. Ни печати, ни подписи, ни почерка, который я узнала бы. Только несколько торопливых, написанных второпях строк, вдавленных в бумагу так, что перо в паре мест едва не прорвало лист насквозь:

«Ваш отец не спал по ночам последний месяц не от старости. Спросите Мору, что она в последний раз готовила ему, кроме отвара от бессонницы. Спросите, кто забирал снадобье вместо прислуги. И спросите, куда делось письмо с тёмно-красной печатью, которое лежало на его столе за день до смерти, потому что в кабинете его больше нет, а я знаю, что оно существовало».

Глава 5

Записку я не сожгла и не заперла в шкатулку для писем, хотя думала и о том, и о другом, а вместо этого спрятала её туда, куда ни одна служанка не заглянет по долгу службы, в переплёт старого травника, который мне подарила ещё бабушка и который так и стоял без дела на верхней полке, слишком скучный даже для пыли.

К утру я решила две вещи. Первая, никому в замке, включая Роэна, я пока не скажу ни слова, потому что каждый, кто узнает, окажется в опасности ровно той же меры, что и я сама, а вторая, что расследовать смерть отца я буду не как принцесса.

Феррис поймал меня ещё до завтрака, у дверей малого кабинета, с той же стопкой прошений, которая теперь, кажется, отрастала за ночь сама собой. Одно прошение всё же зацепило меня больше остальных, вдова конюха с северной заставы просила о пособии, потому что муж её погиб не в бою, а от простого несчастного случая на леднике, и по старому уставу такие смерти пособия не полагали. Устав писали для вдов, которых сделал таковыми вражеский клинок, а не обычная дорога, и я распорядилась выплатить ей половину положенного солдатского пособия из личной казны дома Морвейн, а не из казны заставы, чтобы никто потом не спорил об уставе.

Феррис записал, вскинув на меня быстрый взгляд, но ничего не сказал, и я подписала три оставшиеся бумаги не глядя толком, лишь бы он отстал, и попросила его передать лазарету, что загляну днём проверить счета на зимние запасы бинтов и трав, предлог был неуклюжий, наспех слепленный, но Феррис только кивнул и ничего не заподозрил, потому что принцессе, впервые взявшейся за дела дома самостоятельно, простительно совать нос всюду без предупреждения.

Мейстера Осгара я нашла в его комнатах при лазарете, среди сушёных пучков и склянок, расставленных по полкам с аптекарской строгостью, что не терпит беспорядка даже во время всеобщего траура. Пахло там сухими травами и чем-то кислым, вроде уксуса, которым мейстер промывал инструменты, а на низком столе у окна остывала миска ячменной каши, к которой он, судя по нетронутой ложке, так и не прикоснулся. Он сортировал бинты, когда я вошла, и, увидев меня, торопливо отложил их в сторону, застигнутый за чем-то неподобающим, хотя ничего неподобающего не было.

- Ваше высочество, - сказал он. - Чем могу служить?

- Совет просит меня подписать распоряжение о жаловании лазарету на зиму, - соврала я, протягивая ему пустой лист, который прихватила у Ферриса, лишь бы был повод войти без объявленной цели. - Прежде хочу понимать, чего лазарету не хватает. Заодно хотела спросить про отчёт для совета, о котором вы говорили. Он готов?

- Почти, ваше высочество. - Он не смотрел мне в глаза, разглядывал вместо этого лист у меня в руках, точно в нем было больше интересного, чем в разговоре. - Сердечная слабость, усугублённая бессонницей и усталостью последних недель. Обычное дело для человека его лет и его забот.

- Он не спал по ночам весь последний месяц, - сказала я, стараясь, чтобы это прозвучало как случайное замечание дочери, а не как вопрос следователя. - Я слышала, ему готовили отвар от бессонницы. Кто за ним присматривал в такие ночи? Вы?

- По большей части да, ваше высочество. Хотя в последние недели ваш отец предпочитал справляться сам, чтобы не будить лазарет по пустякам. Он был гордым человеком в этом смысле.

- А отвар кто ему носил? Его готовили на кухне, насколько я знаю, но кто относил в покои?

Осгар промедлил, прежде чем ответить.

- Тесса, обычно. Или кто-то из младших слуг, если Тесса была занята. Простите, ваше высочество, я не слежу за такими мелочами, у меня довольно своих забот. - Он наконец поднял на меня взгляд, быстрый, почти извиняющийся. - Отчего вы спрашиваете? Если у вас есть сомнения в моих выводах, я готов их обосновать перед советом сколько угодно раз.

- У меня нет сомнений, мейстер Осгар, - сказала я, хотя это тоже было ложью, и, кажется, не очень убедительной, потому что он ещё раз опустил глаза, теперь уже к бинтам, точно искал в них укрытия. - Просто хочу знать, как он провёл последние недели.

Он кивнул, не сказав больше ничего, и проводил меня к двери с такой поспешностью, будто хотел поскорее выпроводить гостя, задержавшегося дольше приличного. Хотя я пробыла у него от силы минут пять.

Тесса, которую я нашла позже в бельевой, ничего не знала про последнюю чашку отвара. Она смотрела на меня непонимающе, честно и растерянно, и клялась, что в последнюю неделю относить отвар в покои короля стала не она, а кто-то из мужской прислуги, потому что ей самой было велено помогать по дому. Кто именно велел, она не помнила, распоряжение пришло через старшую камеристку, а та слегла с простудой и в замке её сейчас не было вовсе.

К рынку я пошла сама, без свиты, накинув поверх платья простой серый плащ Тессы. Он достаточно скрывал и цвет, и покрой, чтобы меня не узнали с первого взгляда. Рынок был тише обычного, но не мёртв. Жизнь, как ни странно, продолжалась: торговки снова раскладывали товары на прилавках, покупатели перебирали овощи и ткани, голоса звучали почти так же, как всегда. Только цветные отрезы на шесте у ткачихи теперь были чёрными.

Пахло всё тем же рынком, дымом от жаровен, мокрой соломой, рыбой с дальних прилавков. И от этого запаха, самого обычного в мире, у меня ломило тело, потому что всё вокруг упрямо продолжало пахнуть жизнью.

У кузнечного ряда Харвальд, завидев меня издалека и всё же узнав, несмотря на плащ, коротко кивнул и не окликнул по имени, только чуть подвинул к краю прилавка стопку готовых наконечников, без единого слова, тем самым молча показывая, что заказ идёт своим чередом и без лишних разговоров о моём горе, и этой немоты, куда более уважительной, чем любые соболезнования, хватило, чтобы у меня немного отпустило плечи. Подмастерье рядом с ним раздувал горн, и по двору расходился привычный жар от углей, а следом за ним - лязг молота о подкову, самый обыкновенный на свете звук.

Мора сидела на своём обычном месте на самой окраине торговых рядов, среди пучков сухих трав, подвешенных над прилавком так плотно, что воздух вокруг неё пах не рынком, а лугом после дождя. Она подняла на меня взгляд ещё до того, как я откинула капюшон, узнала не по лицу, а по походке.

- Ваше высочество, - сказала она тихо, без обычного своего игривого настроения. - Пришла за отваром для себя? Не спится сейчас, наверное, никому в замке.

- Пришла спросить про травы на отвар, который ты готовила для отца, - сказала я, беря в руки первый попавшийся пучок, чтобы разговор выглядел со стороны обычной покупкой. - Кто в последнюю неделю забирал их у тебя?

Мора помолчала, перебирая сушёные стебли пальцами, и я увидела, как быстро её лицо стало осторожным, как у людей, понимающих, что вопрос может быть с подвохом.

- Не Тесса, вроде бы… - задумчиво произнесла она. - Тесса всегда брала сразу два пучка, впрок. Я к этому привыкла за годы. А за последнюю неделю, прямо перед твоим прошлым приходом, был ещё один человек. Мужчина, которого я раньше никогда не видела на рынке. Он назвался слугой из замка и попросил отвар уже готовым, а не сырьё. Сказал, что ему нужно именно так, чтобы не поручать это кухне. Я даже не подумала тебе об этом сказать.

- Как он выглядел?

- Обычно. Плащ, каких половина города носит, лицо не запомнила толком, я, признаться, больше на его манеры смотрела, чем на лицо. - Она отложила пучок, который держала, и впервые за весь разговор посмотрела мне прямо в глаза. - Манеры у него были не слуги, скажу тебе так. Слишком прямая спина, слишком уверенный голос для человека, который бегает по поручениям. Я тогда подумала, может, из личной охраны короля, мало ли, и не стала спрашивать лишнего.

- Если он придёт снова, - сказала я, понижая голос настолько, что почти сама себя не слышала за гулом рынка вокруг, - постарайся запомнить лицо. И сообщи, если появится, лично. Обо мне никому.

- Я двадцать лет торгую травами у подножия этого замка, - сказала Мора, и в её голосе впервые за разговор прозвучало что-то от прежней, знакомой мне доброй твёрдости. - Я умею молчать о том, о чём меня просят молчать.

Я купила у неё пучок душистых трав, которого мне не было нужно, просто чтобы у нашего разговора нашлось объяснение для любого, кто наблюдал бы со стороны, и пошла прочь вдоль торговых рядов, чувствуя между лопаток то самое ощущение, которое трудно объяснить словами и невозможно проверить оглядкой, будто кто-то смотрит на спину.

Я обернулась один раз, у поворота к кузнечному ряду, где Харвальд, весь в саже, спорил с подмастерьем, и не увидела никого, кто смотрел бы на меня напрямую, только рыночную толпу, занятую своими делами, торговку тканью, слишком быстро отвернувшуюся к прилавку, и мальчишку с корзиной яблок, замершего на мгновение, как обычный зевака. Может, и не следил никто. Может, весь город после смерти короля смотрел друг на друга чуть дольше обычного.

На обратном пути к замку, там, где рыночная площадь переходит в кривые улочки бедного квартала, я прошла мимо низкого каменного здания со стрельчатыми окнами, которое в детстве называла про себя старой библиотекой, хотя давно никто не заходил туда за книгами. Здание принадлежало ордену летописцев, обедневшему и полузабытому с тех пор, как король Гарольд-старший счёл хроники менее важными, чем налоги. Камень на углах давно обкрошился, стёкла в двух окнах заколотили дощечками, а над низкой дверью висел резной герб ордена, потемневший от копоти настолько, что разобрать на нём можно было только очертания раскрытой книги, да и то с трудом. Голуби, хозяйничавшие на карнизе, шумно снялись всей стаей, стоило мне подойти ближе, случайные и временные жильцы этого места, а вовсе не хозяева.

В дверях, там, где обычно сидел только сторож, стояла женщина в тёмной одежде, немолодая, с прямой спиной и руками, испачканными чернилами до самых костяшек, и смотрела на меня так внимательно, что я на мгновение замедлила шаг.

Она не поклонилась, не отвела взгляда, как отводят его перед принцессой, а вместо этого чуть склонила голову набок, разглядывая не мой плащ и не мою походку, а что-то, что я даже не смогу описать. Наши глаза встретились на два, может быть, три удара сердца, куда дольше, чем позволяет случайная встреча незнакомых людей на улице, а после она отвернулась и скрылась за низкой дверью, не сказав ни слова, точно её вообще не должно было здесь быть.

Я не знала её имени и, признаться, в тот момент не задумалась о ней всерьёз, слишком занятая мыслями о мужчине в сером плаще и слишком уставшая от дня, чтобы гадать, отчего случайная летописица посмотрела на меня так, будто узнала.

В замок я вернулась через боковые ворота, у кухонь, чтобы избежать лишних глаз в главном дворе, и первым, кого встретила, был Роэн, сидевший на перевёрнутом бочонке у оружейной с точильным камнем и мечом, который, судя по всему, точил уже не первый час.

- Где ты была? - спросил он, не поднимая глаз от лезвия. - Я заходил в твои покои дважды.

- Гуляла, - сказала я. - Устала от стен и прошений.

По голосу было понятно, что серый плащ Тессы обманул рынок куда успешнее, чем обманул его, Роэн знал меня слишком давно, чтобы не заметить в моих плечах ту особую скованность, с которой я обычно возвращалась из мест, где случилось что-то, о чём я ещё не решила, стоит ли говорить вслух.

- Рен, - сказал он тише. - Что-то случилось.

Я стояла на полпути между правдой и молчанием, и в конце концов выбрала молчание, не потому что не доверяла Роэну, а потому что вспомнила собственные слова, сказанные себе накануне ночью, что каждый, кто узнает, окажется в опасности ровно той же меры, что и я сама, а Роэн и без того стоял слишком близко к трону, чтобы добавлять ему лишнего риска.

- Если не считать того, что у меня умер отец, Роэн. - Просто устала. Правда, Роэн. Ничего больше.

Он не поверил мне, это было видно по тому, как он снова опустил взгляд на меч и провёл камнем вдоль лезвия чуть резче, чем прежде, но переспрашивать не стал, и за это молчаливое великодушие я была благодарна ему больше, чем за любые слова утешения, какие он мог бы подобрать вместо них.

Внутренний сад я пересекала уже одна, вымотанная разговором, который не состоялся, когда голос за спиной произнёс моё имя, спокойно, но это не помешало мне вздрогнуть.

- Ваше высочество. Прогулка пошла вам на пользу, вижу, на щеках снова цвет.

Кадеран стоял у розовых кустов, давно отцветших и подрезанных на зиму, сцепив руки за спиной. Как будто он прогуливается по своему личному саду. Этот сад разбивала ещё моя прабабка, и в тёплые месяцы здесь пахло лавандой и чабрецом до самой галереи, но сейчас, поздней осенью, остались только голые прутья кустов да сухой фонтан в центре, из которого воду сливали на зиму.

- Я выходила подышать, - сказала я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.

- Разумеется. - Он двинулся мне навстречу по дорожке, и я, не желая того, пошла рядом, потому что остановиться и не пойти означало бы признать, что мне есть чего бояться этого разговора. - Мейстер Осгар упомянул, что вы заходили к нему сегодня утром. Расспрашивали о последних неделях вашего отца.

- Я спрашивала про жалование лазарету, - сказала я. - И, раз уж пришла, не удержалась от пары личных вопросов. Разве это преступление, спрашивать, каким был мой отец перед смертью? Вас это слишком волнует.

- Ни в коей мере. - Кадеран остановился у сухого фонтана в центре сада и провёл пальцем по краю каменной чаши, стряхивая с него пыль. - Но позвольте дать вам совет, ваше высочество, не как регент принцессе, а как человек, проживший при дворе дольше вашего. Слухи в замке разлетаются быстрее, чем нам с вами хотелось бы, а слух о том, что дочь покойного короля выспрашивает людей вокруг, долетит до приграничных домов быстрее, чем вы успеете его опровергнуть.

- И что в этом плохого, если я просто хочу знать правду о смерти своего отца?

- Ничего, если бы правда существовала, ваше высочество. Но она не существует. - Он посмотрел на меня прямо, впервые за разговор без тени той вежливой отстранённости, с какой обычно держался. - Лорд Ортвин и ему подобные уже сомневаются в законности вашего трона. Стоит им услышать, что сама принцесса подозревает нечистую смерть отца, как сомнение превратится в удобный предлог, раз в замке нечисто, значит, порядок должен установить кто-то другой, силой, если потребуется. Я ни в коем случае не угрожаю вам.

- Значит, вы предлагаете мне просто забыть, - сказала я, чувствуя, как внутри поднимается злость, которую я изо всех сил старалась не пустить в голос. - Сделать вид, что ничего не было.

- Я предлагаю вам быть осторожной в выборе, кому и что вы говорите, - ответил он мягко, точно и не заметив моего тона, - и помнить, что не всякая правда, служит тому, кому она принадлежит.

Он отступил от фонтана и слегка склонил голову, коротким, безупречно вежливым поклоном, каким обычно заканчивал разговоры, не оставляя места для продолжения.

- Хорошего вечера, ваше высочество. Берегите себя.

Он ушёл по дорожке в сторону галереи, не оглядываясь, и я осталась одна у сухого фонтана, в саду, где даже подрезанные на зиму кусты роз стояли так, будто прислушивались к каждому моему вдоху. Только когда его шаги стихли за поворотом, я поняла, что именно так царапнуло меня в его последних словах.

Он сказал «людей», а не «человека». Мейстер Осгар - это один. Кто второй?

Я никому в замке не говорила, что была у Моры. Сама выбрала боковые ворота у кухонь вместо главных, сама куталась в чужой плащ до самого подбородка, лишь бы утренний разговор в лазарете не связали с вечерним разговором среди пучков сушёного зверобоя. И всё же он знал, или знал достаточно, чтобы оговориться множественным числом там, где вежливость требовала бы единственного.

Я обернулась к сухому фонтану. У самого края каменной чаши, среди палой листвы, которую никто не выгреб после первых заморозков, лежал лист чабреца, зелёный, слишком свежий для конца осени, сорванный, а не облетевший. На розовых кустах чабрец не растёт. Но есть у Моры на прилавке, свежие пучки, среди которых я стояла сегодня.

Кто-то донёс этот лист от рыночного прилавка до моего сада, всю дорогу через город, и обронил его здесь, у фонтана, дожидаясь, пока я вернусь домой.

Я подняла лист, растёрла его между пальцами, и запах, тот самый, луговой, после дождя, ударил в нос так резко, что на мгновение мне снова показалось, будто я стою у прилавка Моры, а не в остывшем саду собственного дома. Я стояла так долго, что уже почти стемнело, а из-за угла галереи, там, где скрылся Кадеран, вышел мальчишка-паж с фонарём, не тот, что обычно зажигал сад к ночи, а другой, младший, которого я прежде в замке не видела ни разу. Он остановился, увидев меня, и вместо поклона просто стоял и смотрел, не двигаясь с места, пока я не отвернулась первой.