По ту сторону себя

Вместо предисловия

ЭПИГРАФ

Начну с конца. Ведь кроме Кеши, кроме Звёздной и Смерти, кроме Старика, Костяна, бабы Марфы, Ани, кроме бомжа Тимофеича и даже кроме меня самого в этой истории есть ещё один герой – незримый, но главный. Чайник. Да, да… чайник, как ни странно. И когда всё закончилось, он продолжал молча стоять на кухонном окне и продолжала выцветать его пластмассовая крышка, которая вроде бы даже улыбалась невнятной изогнутой линией в месте стыковки с белыми (ставшими со временем жёлтыми) стенками. Чайник улыбался. Потому что это он вырвал те страницы...

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Пять записок, работа в газете и тема для статьи

Для начала, как говорят на великом и могучем, «спрошу вопрос»: может ли юный человек искать и ждать чего-то больше, чем любви?

Нет, эта история ни разу не мелодрама, хотя и роман-тика, и драма в ней будут, куда ж без них. Но всё же, если подумать, м? Книги пишут о любви, фильмы снимают о любви, ищут любовь и в 20, и в 40 лет, а кто-то и лет в 80: бабулечка с дедулечкой встречают друг друга и понимают, что все предыдущие 80 лет было что-то ну не то.

Всё это я веду к тому, что в тот день мне было 20 лет. И да – у меня не было девушки. И человек, проживший в одиночестве всю жизнь, не поймёт или не вспомнит, как остро, хотя может казаться наивно, это одиночество ощущается на пороге начинающейся молодой жизни.

Для полноты ощущений: какая-нибудь неспешно идущая по парку пара, дарящая друг другу разговоры ни о чём, улыбки и светящиеся от любви взгляды, вызывала у меня не то чтобы зависть, а скорее светлую печаль, что ли. Наверное, это сложно объяснить, но я из тех людей, которые, не имея чего-то и видя это у других, ощущают странное и несвойственное юному возрасту стариковское чувство по типу «жизнь прошла, а я этого не нажил». Ну вот и вообразите себе юного, нескладного и несуразного меня, идущего быстрым шагом по парку и думающего в свой начатый третий десяток, что жизнь пролетела, а любви в ней не было.

Парадокс. К вашим услугам.

Когда я поступил в институт, то казался в группе, где учились в большей степени девушки. По этой причине среди моих друзей и приятелей тоже были в основном девушки. А вот с любовями мы как-то разминулись.

Но, как это часто происходит, жизнь к чему-то ведёт всех или большинство из нас…

ГРЁБАНЫЙ НЕОЛИТ

Тот день мне, как пишут на штампованных гранитных надгробиях, «забыть нельзя, вернуть невозможно». Потому что именно в тот день, когда я получил записки, я уже знал историю Кеши практически дословно, она была со мной и при этом уже ушла от меня. Я жил ею. Я думал о ней 24 на 7. Я ложился спать, закрывал веки и видел Звёздную. Пусть и не мою Звёздную, но видел и думал, думал, думал, что где-то есть и моя такая же. Персональная Звёздная, что называется… Я видел фиолетовый тюрбан и ядовито-зелёную шапку-петушка, мелькающие где-то на периферии. Видел мясистую руку Костяна на плече Кеши, видел жующий эклеры рот ИИ, видел… да многое видел между тем, как мои веки закрывались на ночь и открывались утром. А потом, днём – мысли, мысли, мысли…

Но в тот день я получил пять записок.

Редакция, к сожалению, отклонила мою просьбу отсканировать их и показать в том виде, в котором я держал их в руках. А вид у них крайне интересный, если можно так выразиться. Все они адресованы одному человеку – Кеше. И все они пришли мне по почте однажды утром. Причём я имею в виду не электронку, а Почту России.

Поскольку почтового ящика у меня нет, конверт с записками был старательно воткнут возле входной двери за

старый телефонный провод, сохранившийся ещё с тех времён, когда у нас в квартире стоял стационарный телефон…

Так вот.

Конечно, такая ретро-подача меня удивила, но ещё больше удивило содержимое конверта. Цитирую первое послание:

«Я давно за ним наблюдала, хоть он этого и не замечал. И не раз я выручала его, когда это было нужно. Но он тоже никогда не видел этого. Ветреный человек, много пропускал мимо глаз. Но будет нечестным промолчать – я привязалась к нему. Таких, как он, прошло много через меня. Однако, он сумел меня чем-то зацепить. Такое редко бывает. Это вовсе не значит, что я пропускаю всё так же мимо глаз, как пропускал он – вовсе нет. Но это правда – моё пристальное внимание и уж тем более мою привязанность сложно заслужить… Он не пытался – и у него это получилось».

Аида Даниловна, консьержка

Эта записка, сложенная в четыре сгиба тетрадного листа вкосую линию, лежала вверху той стопки из пяти бумажек, что наполняли пухлый конверт. Заглавные буквы отличались выразительными росчерками, сами слова состояли из откалиброванных педантичных букв, некоторые из которых легли на бумагу по старому манеру, например, хвостик «д» не вниз, а вверх, над «т» и под «ш» горизонтальные чёрточки… Эта записка была даже не бывшей пионерки, а словно выпускницы царской гимназии.

Другая записка, вид которой оказался самым колоритным, была начиркана на ядовито-розовом стикере в форме сердечка. Мелкие округлые буквы складывались в эмоциональные слова следующего содержания:

«Он был мне как сын! Сейчас пишу это и слезами уливаюсь. Хоть и не заплатил мне за прошлый месяц, паразит. А всё равно, он же ну ребёнок ещё совсем! Это всё она! Она его прокляла!»

Изабелла Ивановна, хозяйка квартиры

Я, пожалуй, пока воздержусь от каких-либо комментариев этой записки. Посмотрим следующие. Третья, накаляканная кривым медленным почерком с запинаниями и пляшущими буквами, являла собой главным образом оскорбления:

«Болван, что сказать! Нет, ей-богу, идиот. Но идиот искренний, ничего не скажешь. Жаль, конечно, что так вышло… я всё боялся до этого дожить – и вот. Но судьба она такая. Не я её писал… Я лишь ставил пазлы в необходимый момент… Безусловно, он дурак! Но дурак умный. До чего-то ведь всё-таки докумекал».

Старик

Да-да, это я тоже разъясню позже. Продолжаем вместе со мной изучать записки, ведь мы пока что смотрим начало этой истории моими глазами.

Четвёртая, если вообще можно назвать её запиской, была взята мной самыми кончиками ногтей, которые я потом тут же пошёл подстригать. В общем:

«Не, ну жалко, конечно. Он мне подавал всегда. Ну не всегда, но через раз подавал точно. Жалко… Что ещё сказать. Было в нём что-то такое… Не знаю. Словом, редко таких встретишь».

Бомж Тимофеич

Думаю, здесь и без комментариев всё понятно. Пьяные карандашные каракули бледно высвечивались на тыльной стороне какого-то измятого магазинного чека. Однако эта записка тоже лежала в общей кипе, а потому процитирована здесь. Может помните, когда в «Домовёнке Кузе» маленький лесовичок спрашивает у деда-дерева: «А Баба-Яга для чего нужна?» И дед отвечает: «Всякая поганка в лесу для чего-то нужна». Я надеюсь, вы поняли эту глубокую мысль? Короче бомж тоже важен. Едем дальше.

«Он был… Он… Нет, он не БЫЛ, а есть. Для меня есть. Он невнимательный, конечно. Но это со временем проходит, так бабушка моя говорила. А я думаю… Ещё можно успеть всё исправить и помочь ему, есть ещё шанс. Не знаю, как объяснить. Просто чувствую это. И он почувствует… Он всё поймёт. Он успеет».

Аня, соседка

Адекватная записка. Конечно, как посмотреть, но в сравнении с остальными…

Прочитав последнее послание, я разложил их все на столе и вгляделся в этот веер, перебегая взглядом от одной записки к другой.

Они казались настолько разными, что по первому впечатлению их объединял лишь материал – бумага.

Они лежали передо мной, как фрагменты пазл.

Они никак не могли складываться в одну картину, но тем не менее составляли её.

В то утро я уже знал Кешину историю. Знал едва ли не дословно. Каждую интонацию, произнесённую им, каждое слово и поворот каждой фигуры, которую он ставил на шахматную доску своего рассказа.

В то утро я был юн, одинок и уже два месяца как работал корреспондентом муниципальной газеты своего маленького провинциального Бийска. Газета и привела меня к Кеше: накануне я предложил редактору написать историческую статью ко Дню знаний, а темой выбрал дореволюционное образование нашего города. Не то чтобы я хорошо знал историю… хотелось просто написать что-нибудь новое. Поэтому… дореволюционное образование? Ну попробуем.

Поскольку одним из ярких учебных заведений (по крайней мере, единственным учебным заведением, которое мне запомнилось из истории Бийска) была Николаевская женская гимназия, я решил наведаться в музей и расспросить там что-нибудь к статье.

В десятом часу 15 августа 2022 года я шёл по Старому центру вдоль купеческих особняков, каждый из которых напоминал фасадом тульский пряник. Моя цель возвышалась среди пряников бело-голубой глыбой модерна – здание музея.

Желтые листья уже бежали рядом с моими ногами, когда я подходил к парадной двери модерновой глыбы.

«Что-то рановато листья сохнут для середины августа», – подумал я. И зря подумал. Хотя у судьбы свои планы, когда она посылает нам ту или иную мысль в ненужный момент.

Короче говоря, я так задумался над этими дурацкими листьями, что открыл дверь и машинально двинулся вперёд. Грудью я встретился с препятствием, и мне на ногу упал камень. Было больно, и я тихо сматерился сквозь зубы. И то же самое сделал высокий тощий силуэт, на ноги которому упало сразу два таких камня. Справедливо, что мата от моего оппонента прозвучало тоже два.

Это и был Кеша: длинная угловатая ходуля, несущая в руках ящик с орудиями древних людей.

– Грёбаный неолит, – сказал он единственную фразу, которую я могу процитировать, исходя из цензуры.

Так мы и познакомились.

ЧИСТОСЕРДЕЧНЫЙ РАЗГОВОР

Итак. Прежде, чем мы наконец перейдём уже к самой истории, несколько слов о том, как завязалось общение.

Порой мата хватает, чтобы его завязать, если два человека матерятся на одной волне.

Кеша таскал ящики с неолитическими камнями на улицу и выставлял их перед музейными дверями чтобы помыть из шланга от пыли.

– Да не возьмёт их никто, никому это «г» не нужно, – мимоходом объяснил мне Кеша, когда я спросил, не украдут ли музейные экспонаты прохожие.

Я брал интервью на диктофон, кивая сотруднику исторического отдела и поглядывая на Кешу. Почему он меня привлёк? Потому что сегодня в нашем городе (а может и не только в нашем) молодые люди редко идут работать в бюджетные учреждения. Студентов или недавних студентов можно увидеть на кассах в магазинах, в сфере услуг и где-нибудь ещё, но крайне редко в таких местах, как музей. Поэтому среди возрастных историков Кеша уже сам по себе смотрелся экспонатом: новеньким, не покрытым пылью экспонатом, разбавляющим своими энергичными движениями степенный воздух бюджетного учреждения.

Когда я вышел, сохранив на телефоне запись интервью в «избранное», Кеша стоял у входных дверей и поливал из шланга вытряхнутые на бетонную площадку камни.

– У меня синяк из-за твоего булыжника, – беззлобно начал я, приспустив носок и показав след.

– Это не мои булыжники, это государственные, – тем же тоном ответил Кеша. – И у меня тоже производственная травма, – он тоже показал синяки.

Дальнейший разговор складывался абсолютно праздным, у меня было свободное утро, и я знал, что до сдачи материала времени более чем достаточно. Кеша перекрыл вентиль, но тоже не спешил. Мы как-то сразу начали общаться легко, без преград, словно кто-то написал сценарий нашего диалога перед встречей, и мы просто читали его, будто репетируя на сцене пьесу. Только это была не игра, а искренность. Не зная для чего, я задавал вопросы, которые обычно не задают незнакомым людям. Почему-то он отвечал. Почему-то я слушал.

– Какую следующую тему возьмёшь для статьи? – спросил Кеша, кивнув подбородком на телефон в моей руке. Пока он носился по лестнице с ящиками, набитыми древними камнями, тоже успевал поглядывать за тем, как я беру интервью, записывая на телефонный диктофон.

– Какую дадут, – ответил я. – Но вообще хотел предложить редактору что-нибудь мистическое.

– Мистическое? В газету? – Кеша внимательно посмотрел на меня.

– Люди любят мистику. Поэтому, если редактор согласится, можно какие-нибудь байки из той же истории города…

– У меня есть тема, – у него зажглись глаза. Я заметил, что его ну просто распирало от желания поделиться. И вместе с тем искорки в его зрачках пробегали и гасли. Сомнение. Он даже открыл рот, но тут же закрыл.

– Хотя это, наверное, не для статьи, – заключил Кеша. – Во всяком случае, не для муниципальной газеты.

– Можешь рассказать, если хочешь. Я в любом случае согласовываю все материалы, которые пишу, с теми, кто их рассказывал, – быстро нашёлся я, понимая, что история может быть и впрямь ценной. Может даже пойдёт не в отработку пяти установленных на мой оклад материалов в месяц, а в гонорар – косарик сверху, что неплохо для студента.

– Давай так, – на серьёзном Кешином лице боролись два желания: рассказать что-то сокровенное, выплеснув душу первому встречному, и опасение, что это будет обнародовано. И вот тут я на сто процентов понял по его сомнению, что речь пойдёт не о каком-то отвлечённом случае из истории или о чём-то в этом роде. Речь пойдёт конкретно о его жизни. Соответственно, писать во всеуслышание я не смогу. А если не смогу, зачем тратить время? Короче энтузиазма у меня поубавилось…

– Если это личное, – погрустневшим тоном перебил я, – то тогда лучше не рассказывай. Я всё равно не смогу это выставлять в общественной газете.

– Я не об этом, – махнул он рукой, словно газета показалась лезущей в глаза мухой. – Тут не на статью, тут на целую книгу.

Я грустно улыбнулся, опустив взгляд. Наверное, любой журналист, даже самый начинающий, мечтает написать собственную книгу. Мыслями я полетел домой, где в столе у меня лежало несколько тетрадок-черновиков. Роман. Ведь в моём возрасте только и замахиваться на романы…

– Ты не пробовал книгу начать писать? – прочитал мои мысли Кеша. И тогда я рассказал ему всё то, что изложил парой строчек выше.

– Если захочешь выслушать, я бы рассказал тебе свою историю. А дальше сам решай, что с ней делать, – предложил он.

По взгляду человека в такие моменты часто можно понять, что в его душе: с печалью он делится своим личным или с тревогой, со страхом или со счастьем. Но в Кешином взгляде я не мог уловить не то что конкретной мысли из этих четырёх или в один ряд с ними встающей. Мне кажется, я бы даже понял, если бы его взгляд объединял и печаль, и страх, и счастье этой истории. Но этого в нём точно так же не читалось. Глаза Кеши смотрели на меня решительно и спокойно, словно не готовились открыть свою душу, а предлагали сделать выбор мне: пойти по одной дороге, определяющей мою собственную судьбу, или по другой, дающей иной расклад событий.

Этот взгляд, додуманный моими мыслями, окончательно запутал меня.

– Во сколько ты заканчиваешь работу? – спросил Кеша учительским тоном, совершенно не подходящим ни к его внешности, ни к той манере поведения, в которой он пред-стал передо мной с момента упавших нам на ноги неолитических камней и до этой самой минуты.

– В пять, – немного растерянно ответил я.

– Встретимся в парке у памятника Петру? – предложил он деловито, присел на корточки и стал переворачивать камни на другую сторону, чтобы те быстрее просыхали.

– Ну ладно, – развëл руками я и сделал два шага в сторону дороги к редакции. – До вечера тогда.

– Это интересная история, – сказал Кеша. – Может, она тебе как-то ляжет на бумагу. Я с прозой не в ладах, а у тебя что-нибудь получится, раз пишешь статьи...

Я пошёл молча и быстро занял голову задачей написать статью о Николаевской гимназии. Но странные ощущения не покидали меня. Он хотел рассказать что-то большее, чем просто личная история. И даже, если это ЕГО история, в ней было что-то странно значимое. И почему-то – для меня.

Ну, что ж.

До вечера, Кеша.

***

Без пятнадцати пять я вышел из редакции. Высокое крыльцо на торце пятиэтажки, над которым огромной вывеской маячило название нашей конторы, грелось под лучами вечернего солнца. Крыльцо грелось настолько уютно, что я даже позавидовал ему, ведь его рабочий день окончен, а мне ещё идти в парк и слушать историюкакого-то Кеши. Вообще зачем соглашался, если в газету её не напишешь? Ну раз не хватило ума отказаться (ох уж мне эта вежливость!), послушаю, потеряю час-два времени.

Как и утром, сухие листья бежали впереди меня. Высокая статуя Петра на коне выглянула из-за деревьев. Позеленевшей бронзовой рукой император указывал именно на ту скамейку, из-за спинки которой виднелась высокая фигура. Скамейка была низкой, поэтому коленки Кеши находились слишком высоко, и у меня в голове сразу нарисовалась картинка из детства, когда мы вырастали из своих маленьких велосипедов и расставляли колени в стороны, чтобы они не упирались в руль.

– Привет ещё раз, – сказал я, подходя к лавочке. Кеша протянул мне длинную руку и улыбнулся. Глаза у него горели не только желанием поделиться, но и теплотой, несвойственной для второй встречи двух людей.

– Это лето закончится скоро, – задумчиво пробасил Кеша, пнув кроссовком дорожку жёлтых листьев возле скамейки.

– Наверное, – пожал плечами я. – Так ты хотел рассказать свою историю?

– Угу, – отозвался Кеша. Каким-то отрешённым, передвигающимся по тропинке взглядом он словно старался собрать все мысли, рассыпавшиеся и затерявшиеся в листьях.

– Свою. И иногда так бывает, что…

– … история требует рассказать себя Кому-то, а человеку незнакомому это сделать проще всего? – договорил я, как мне показалось, остроумную и красивую фразу. Кеша взглянул на меня с интересом, улыбнулся, утвердительно кивнул два раза и сказал «нет».

– А может и да, – добавил он в рассеянной задумчивости. – Скорее так: когда я тебя увидел, я понял, что должен рассказать её тебе. Знакомый ты или нет, станем мы друзьями или больше не увидимся. Почему-то надо тебе. Ну, а раз надо, то, наверное, это Им надо, – показал он пальцем в небо.

Я машинально посмотрел наверх и обрадовался, что дождя не предвидится.

Дальше… Хоть я и люблю поумничать в свои годы, писать околофилософские мысли и цитаты, но всё-таки слишком уж переигранные моменты презираю. Однако в этом месте нашего разговора раздался удар тяжёлого колокола церкви, а за ним рассыпался звон двух или трёх маленьких колоколов, призывая людей на вечерню и наполняя пустой парк таинством. Кто-то скажет, что вечерня начинается в четыре часа. Я отвечу, что не помню. Может быть, я вышел с работы раньше на самом деле или в церкви был какой-то праздник. Но колокола прозвучали именно в ту минуту, когда Кеша сказал «Им надо» и указал на небо… Думаю, он тоже был доволен собой в этот момент, хоть и сохранял на лице выдержанное спокойствие.

Я сел рядом с Кешей на скамейку, где до этого он сидел один, достал на всякий случай блокнот и ручку (всегда любил это делать медленно и с достоинством, чтобы сфокусировать внимание собеседника на себе как на профессиональном журналисте).

– Ну, с чего всё началось? – пытаясь после рабочего дня подключить остатки заинтересованности, спросил я.

– С того, – начал Кеша, оглядывая резные окна церкви, – что в то утро я неудачно проснулся...

Глава 1. В ней Кеша получает предсказание

НА НАДУВНОЙ КРОВАТИ

Этот день начал раздражать Кешу с первых мгновений, причём он ещё даже не успел разжмурить веки.

«Солнце… уберите солнце, – думал он, с трудом открывая глаза и пытаясь деться хоть куда-нибудь от этих дурацких открытых шторок. – Жесть просто… ну, серьёзно, оно что – лопнуло, что ли, и… медленно выливается из окна… Да… Ну я и поэт. Эпитеты со школы ещё, с литры. Почему я вообще это вспомнил? Котелок с утра варит дичь».

Приоткрыв глаза, с вакуумом в голове он рассматривал старый полированный шифоньер, изъеденный прожилками трещин. Жмурясь от лучей, Кеша сочувственно кивнул в его сторону, понимая, что этому шифоньеру так же некуда деться от палящего солнца, как и ему. За окном постепенно начали слышаться далёкие звуки города с привычными гудками машин и отголосками утренней суеты. А ещё Кеша понял, что у него трещит башка и глаза, будто свинцовые, тяжело давят в глазницах.

«Ещё совсем рано, а уже свет горячий. Днём походу вообще пекло будет», – умозаключил он. Мысли понемногу стали возвращаться в его вакуум, и рассматривая небольшую полупустую комнату, наполовину залитую светом, Кеша начал понимать, что находится не дома. Эту обстановку он видел впервые.

«Где я? – гулко прозвучал в его голове закономерный вопрос. – У Костяна походу. Как меня к нему занесло вчера? А, ну да. Мы какой-то праздник отмечали. День рождения у Костяна в декабре, а сейчас лето. А где сам Костян?» – Кеша едва ли не с хрустом повернул голову, чтобы осмотреться повнимательнее. Он определённо лежал на чужой кровати, потому что она была большой, низкой и может быть даже надувным матрасом.

Рядом лежала незнакомая девушка.

«Вот блин», – умозаключил он снова и принялся вспоминать вчерашний вечер, день рождения однокурсника, на которое притащил его Костян, колонки и шумную музыку, танцы, стаканы, выпивку, объятия и тонкую нежную руку, которая повела его в соседний дом. Очевидно, в этом соседнем доме хозяйка руки и снимает квартиру. Эту самую, с полированным шифоньером и окнами на солнечную сторону.

Но запомнив руку, Кеша почему-то никак не мог вспомнить лицо девушки, отчего на душе стало мрачно.

«Вроде красивая, – во второй раз умозаключил он, стараясь осторожно разглядеть лежащую рядом подругу. – Но лицо волосами наполовину закрыто, ничего не видно... А волосы красивые. Люблю волосы девушек, такие мягкие, нежные. Даже если девушка не такая нежная, волосы всё равно нежные, – варились в его голове слабые утренние мысли. – И за сколько она эту хату снимает? Мебель старая, полы вроде тоже деревянные. На лагах, наверное? Короче, как у меня же».

Кеша наклонился, чтобы посмотреть на пол и неуклюже потянул одеяло. Девушка приоткрыла глаза и взглянула на него сквозь растрёпанные волосы.

– Сваливаешь? – спросила она неожиданно глухим голосом.

Кеша замешкался, замер и забегал глазами.

«Конечно надо сваливать, но вот так просто после ночи нельзя, надо же что-то сказать», – думал он, призывая на помощь всю свою благовоспитанность.

– Давай, вали, – жмурясь от света, сказала она и засунула голову под подушку, и следом уже оттуда до Кеши донеслись слова: – Все вы сваливаете наутро. Каждый раз так.

«Блин, ну и свинья же я, – он беззвучно выдохнул и повесил плечи. – Это всё Костян, точно он. Не надо было его слушать вчера. Зачем я пошёл к ней. Хоть она и сама пригласила… Ну, а как теперь уходить? Это он может молча уйти утром, а я…»

Кеша неуверенно дотронулся до плеча девушки. Кожа оказалась такой же нежной, как волосы. Он гладил пальцами по плечу, но девушка не реагировала, голова так и оставалась под подушкой. Тогда он придвинулся поближе, чтобы поцеловать плечо. Оно пахло приятными духами: что-то среднее между ванилью и травяным чаем.

Наконец девушка высунула голову.

– Ну вали уже, – сказала она не с обидой, а с какой-то полуусмешкой и вяло толкнула его в грудь. – Иди давай, а то сейчас уже я начну тебя жалеть. Я понимаю, что тебе надо уходить, так что всё нормально, не парься.

Кеша поднялся. Он надевал джинсы, а его босые ноги приятно грел тёплый солнечный свет. Деревянный крашеный пол почему-то тоже казался приятнее, чем линолеум в его квартире. Кеша заметил притаившиеся в углах комнаты стопки новых, недавно купленных книг с уже заломанными, прочитанными корешками, детские рисунки, прикреплённые на кнопки к стене – и вся эта позитивная атмосфера никак не вписывалась в его смутное настроение. Всё в этой комнате казалось приятным и тёплым. Кроме девушки. Она тоже выглядела лёгкой и нежной. Даже при своей лёгкой грубоватости. Её кожа вкусно пахла духами. Кеша чувствовал, что эта девушка не пустая и не холодная. Он даже ощущал её теплоту к себе, и она ему даже нравилась. Но оставалось «но».

– Ты не видела мою футболку? – спросил он как-то смущённо и понял, что выглядит глупо.

Девушка не спеша смерила взглядом высокое длинноногое худое тело с такой же худой головой и почему-то широкими костлявыми плечами.

– Вчера ты был увереннее, – сказала она без каких-либо эмоций.

– Вчера я не думал, как буду уходить.

– Господи, да спокойно. Как все.

Кеша не ответил. Неловким движением он взял с тумбочки часы, принялся надевать, не попадая в нужную дырку.

– Футболка на стуле, – сказала девушка, встала и надела белую домашнюю майку, откинув назад волосы. Но пока она это делала, Кеша успел увидеть красивую талию, изгиб груди в белом лифчике… Он вдруг почувствовал, что к его скулам, как у четырнадцатилетнего пацана, приливает краска. Не успев понять и переварить, в глубине сознания Кеша удивился краске, ведь вчера он не только смотрел…

(«Вчера ты был увереннее»)

…на эту грудь. Очевидно же, что не только.

Девушка села на край кровати, дотянулась до тумбочки и вынула из ящика пачку сигарет. Закурила. По мельчайшим мимическим мышцам лица Кеши пробежала едва уловимая неприязнь.

– Натощак? – спросил он, сдерживая пробуждающуюся с каждой минутой природную язвительность.

– Угу, – не глядя на него буркнула девушка и затянулась. – Хочешь?

– Нет, не курю. Кстати, ты после этого не пей кофе, а то, я слышал, что…

– Приму к сведению, – бросила она, не оборачиваясь. Кеша замер в нерешительности, ощущая ногами горячий пол и разглядывая узкую спину подруги – уже спрятанную под майку и согнутую к коленям.

–Ты учишься, работаешь? – спросил он, расправляя футболку и морща нос от понемногу наполнявшего комнату сигаретного дыма.

– Давай не будем, – резко отозвалась девушка. – Ты ещё начни жалеть меня или оправдываться. Я же сказала, что всё норм. Пойдём, я закрою за тобой, там замок заедает, – произнесла она и направилась в коридор.

– Погоди, мне надо почистить зубы, – растерянно сказал вслед Кеша. – Можно?

Девушка оглянулась на него, не дойдя до двери, секунду смотрела с удивлением, потом чуть заметно усмехнулась, опустив взгляд. Кеша понял, что оба они сейчас почувствовали одинаковую неловкость, хотя девчонка вела себя по-пацански уверенно. Но было в ней что-то ещё, что-то неуловимое и ускользающее, чтобы разглядеть это.

– Я бы предложила позавтракать, но… у меня мышь повесилась в холодильнике, можешь посмотреть, всё никак не накоплю ей на похороны, – сказала она, протягивая Кеше щётку.

На зеркале, к удивлению Кеши, были наклеены бабочки – слишком свежие, чтобы их клеили ещё хозяева квартиры. Девушка украсила ими зеркало совсем недавно, и этот рисунок показался парню не подходящим для неё.

«Вообще ей бы больше подошли какие-нибудь черепа или тяжёлый рок, но не бабочки», – думал он, глядя на уставшее худое отражение в ореоле порхающих махаонов. Кеша только сейчас понял, как сильно хочет пить, как всё горло у него стянуло резким приступом, будто он сутки провёл в Сахаре. И он жадными глотками стал захлёбывать холодную воду из-под крана, гуляя кадыком точно поршнем. Умыв лицо и взъерошив пятернёй волосы, Кеша вновь встретился взглядом с отражением.

«Ну вот, так намного хуже»,– мысленно сказал он.

С кухни тянулся резкий и незнакомый химический запах. Выходя из ванной, Кеша краем глаза заметил угол чего-то пёстрого, а на полу оставленный на блюдце шпатель в жёлтой краске.

«Ремонт делает», – решил он, проверяя свою футболку на свежесть и тут же неловко заломил руки, когда увидел, что девушка прислонилась к косяку и оказалась совсем близко к нему. Она была почти на целую голову ниже Кеши. Собой девушка будто заслонила резкий химический запах.

– Духи у тебя вкусные, – буркнул Кеша, стараясь не смотреть ей в лицо и остановив взгляд на сложенных на груди руках.

– Французские, настоящие. На розлив брала, но уксусом не отдают, – ответила она ни тепло, ни холодно, но задержала глаза на лице Кеши, и на мгновение их взгляды пересеклись. Она смотрела так, будто чего-то ждала.

«Какая у неё уверенная шея, – подумал Кеша. – Но что я должен сказать… вот ЧТО?»

– Иди уже, каланча, – неожиданно улыбнулась девушка, опустив глаза. Расслабленным и слегка печальным движением она подтолкнула Кешу в спину и добавила ещё что-то полушёпотом, как будто самой себе, но Кеша не смог расслышать. Он запнулся о порог. Девушка беззлобно усмехнулась. Кеша сконфуженно улыбнулся ей и, не поднимая глаз, сбежал вниз по лестнице.

Когда он вышел из подъезда и встретился с собравшимся на лавках консилиумом местных бабок, вновь опустил глаза и сдвинул брови от слепящего солнца.

– Здрасте, – буркнул он и прошёл мимо, провожаемый озадаченными кивками старух.

«Зачем поздоровался с чужими бабками? – подумал он, стремительно удаляясь от подъезда и ища путь к остановке. – Со своими-то подъездными бабками через раз здороваюсь, а тут…»

Идя по улице и пытаясь переключить голову на что-то, чтоб только не думать обо всём глупом и неловком, неправильном и произошедшем за это утро, Кеша рассказывал себе алфавит, занимая кириллицей вакуум ещё полуспящего и (голова всё ещё болит, блин) туманного сознания. Он рассудил, что наиболее объективно события этого начавшегося дня отражает буква «Г», хотя также крутились буквы «Б», «П», «Х» и прочие.

– Творилась жесть и похуже, – вздохнул Кеша, подходя к остановке. – Так, что, как она сказала, «всё норм»… Так, стоп… А как вообще её имя? Да… Всё-таки буква «Г» характеризует не только день… Хотя для меня, наверное, лучше всего подойдёт буква «М».

ТРАМВАЙНАЯ ЦЫГАНКА

Цыганку Кеша заметил не сразу. Он смотрел непонятно куда и полулёжа сидел на раскалённой трамвайной сидушке, периодически пытаясь тщетно переместить корпус в не

настолько жаркий участок сиденья. Был выходной, утро. Почти пустой вагон ехал молча.

Кеша держал на высоких коленках руки с телефоном. В погасшем экране отражалось угловатое невыспавшееся лицо и открытые усталые глаза, в которых читалось от силы полмысли. И вся эта половина обращалась к девушке, с которой меньше часа назад проснулся Кеша.

«Неудобненько, – голос мысли почему-то сказал это слово громче, чем Кеша привык слышать. Глядя в чёрный экран, он приподнял брови. – Сволочь ты, Кеша, – мысленно укорил он отражение. – Конечно, пригласила она сама, но ты же пошёл, дебил. Конечно, был пьяный… но пошёл же. Ладно бы ещё что-то запомнил, что было, понравилось хоть, а то… неудобненько в общем».

Кеша отвёл голову в сторону. Впереди, в начале вагона, напротив кондуктора из-за спинки сиденья маячила широкая панама. Рядом с панамой качалась сложенная удочка. Из-за другого сиденья виднелась старая голова в платке и юная голова с двумя косичками. Сзади кто-то изредка покашливал басом.

«А вообще-то она красивая, – Кеша снова мысленно обратился к тёмному экрану телефона. – Русая, как я люблю. На лицо милая. Да и характер вроде ничего, даже не швырнула в меня ничем. И посмеялась ещё. Может, надо было остаться? Позавтракать у неё, конечно, всё равно бы не получилось… Дома же нет ничего, в магаз идти придётся. А я даже не помню, как её зовут. Блин, вот это я докатился».

Отражению в телефоне искренне взгрустнулось, и уставшие глаза с тёмного экрана посмотрели на Кешу презрительно.

«Свинья, сказал бы ей хоть что-нибудь, – думал Кеша, с отвращением разглядывая отражение. – Сказал бы хоть «извини». Она бы, конечно, ответила засунуть своё «извини», но по крайней мере, ты сказал бы. Не было б так паршиво. Может, вернуться к ней? Дом вроде помню, квартиру найду. Но вот имя… Блин. Жесть конечно. Ну, а как зовут того пацана, у которого днюха-то была?.. Да-с, Иннокентий, ты превзошёл себя. Первоклассный дол…»

Последние два слога не успели проговориться в его мысленном монологе. Кеша оторвал глаза от экрана и заметил на себе взгляд. Прямо перед ним на соседнем угловом сидении устроилась смугловатая околопожилая женщина в пёстрой косынке, увешанная разными позвякивающими ожерельями, серьгами и кольцами, как одна из тех бурановских бабушек. Только она не была старой. Но и молодой тоже – этот тип Кеша характеризовал термином «предбабушка». Она пронзительно смотрела на него. Идентифицировав тётку как цыганку, Кеша окинул её недовольным взглядом, демонстративно осмотрел половину пустых мест вагона и вновь выразительно уставился на соседку.

– Потрясающая пантомима, – не с того, ни с сего заключила цыганка. После этой фразы Кеша решил, что она больше смахивает на какую-нибудь смуглую графиню, нелепо увешанную звенящей бижутерией.

–Вы мне говорите? – вскинул подбородок Кеша. Ему показалось, что так будет увереннее выглядеть, пока вспоминает спросонья значение слова «пантомима».

–Прошу прощения, у вас просто необычайно выразительная мимика,– дама нагнула вперёд лицо и собрала у глаз весёлые морщины. Теперь она казалась похожей на актрису, и Кеша вконец потерял возможность определить кто перед ним.

– Вы цыганка?– без доли смущения высказал он первое предположение. Собеседница на мгновение растерялась, но сгруппировавшись для этой неравной борьбы интеллектов умудрённым учительским тоном заметила:

– Немного промазали. Я астролог. И весьма опытный. Кеша безынтересным взглядом вновь обвёл её необычный образ.

– А я уже рассчитывал, вы начнёте мне гадать по руке, – усмехнулся он, но поймав искру укора в глазах попутчицы, попытался сгладить невежливость: – Вы… – начал он, но полмысли по-прежнему плохо поддавались гибкости, и Кеша устало провёл ладонью по лицу.

– Простите, ваш костюм очень интересный, – скудно сформулировал он. – А у меня было странное утро, поэтому…

– Не стоит извиняться, – не выдержав интеллекта собеседника, остановила прима цыганских графов. – По руке я не гадаю. Но… – задумалась она, сосредоточив взгляд на виднеющейся впереди удочке, – если назовёте свою дату рождения, могу коечто сказать о вас.

– Денег нет, – предупредительно заявил Кеша, и это было правдой: он незаметно нащупал в кармане одну бумажку в сто рублей, что всегда болталась в джинсах на всякий случай.

– Я расскажу бесплатно, – с чувством ответила дама, и в её шоколадных глазах блеснула искорка азарта.

– Но… – хотел было возразить Кеша, всё ещё слабо понимая, что происходит.

– Не волнуйтесь, нет у меня никакого меркантильного интереса или злого умысла, – вскинула брови дама в цыганском платье. – Я просто месяц была на даче, отдыхала и не принимала клиентов. А сегодня, уже через два часа у меня сеанс. И мне нужно размяться, понимаете? Попрактиковаться. Скажете дату рождения, и я расскажу вам о вас, а потом, что вас ждёт в ближайшее время. Скажем, на этой неделе. Какие уроки от вселенной вы должны будете пройти. Согласны?

Кеша смотрел на неё озадаченно, но с интересом. Кому не хочется узнать что-то о себе? И не важно, веришь ты в это или нет. Кеша не задумывался прежде, верил ли он во всё это эзотерическое. Но если бы его кто-то спросил о существовании Бога и домовых, он бы скорее согласился с существованием обоих.

– Ну, раз бесплатно, то давайте, – вальяжно протянул он и сел прямо, приготовившись к непонятному сеансу. – Девятнадцатое января две тысячи первого года.

– Родились в Бийске?

– Да.

– Так, две тысячи первый, январь, – задумалась цыганская графиня, – Солнце в соединении с белой Луной: человек вы добрый, чем-то отмеченный, – астролог приложила палец ко рту и ушла глубоко в мысли. – Даром каким-то обладаете, небесами защищены. Нептун у вас рядом с Солнцем – талантливый. Книгу можете написать. Есть склонности к литературе?

– Стихи иногда пишу, – ответил Кеша и приобрёл вид едва ли не профессорский. Слова спутницы начали заинтересовывать.

– Стихи – это хорошо, – улыбнулась собеседница. – Не бросайте, пишите, это ваше.

Кеша приободрился:

– А что у меня… как бы сказать, – замялся он.

– С поисками любви? – цыганка изобразила на своём лице многозначительную улыбку Моны Лизы.

– Ну почему сразу любви? – смутился Кеша.

– Скажете, не про неё хотели спросить? – усугубила Джоконду астролог.

Кеша кашлянул и сел ещё ровнее.

– Ладно, да, её, – быстро сказал он. – Ну так что там?

Цыганская баронесса победоносно и мудро оглядела парня, а затем неспешно отвела глаза в обшарпанный потолок трамвая и задумалась.

– Январь 2001… Марс у вас в Скорпионе – вы влюбчивый, мой дорогой. Фантазёр. А-а-а, вот ещё что… вы родились в коридоре затмений – удачливый по жизни, имейте это в виду, покупая лотерею. А что касается именно поиска настоящей любви, вам ведь это нужно? – посмотрела она внимательно в сосредоточенные глаза Кеши.

– Конечно, хотелось бы такую девушку, которая… – Кеша замялся и изменился в лице: черты его вдруг стали ещё более угловатыми и вместе с тем неуверенными. – Такую, которая будет рядом со мной. Что называется раз и навсегда,

– сказал он мрачно.

Астролог тоже изменилась в лице: на смену актёрской улыбке пришла какая-то материнская внимательность.

– Цель серьёзная, – одобрительно отметила она. – Даже несмотря на ваш легко обольщающий дам Марс в Скорпионе… Но влюбчивость это одно, а желание построить крепкие отношения – другое. Что здесь можно сказать… Так, ага… а где у вас Меркурий? Меркурий, Меркурий, – она задумчиво повела глазами по полу, словно Меркурий закатился под одно из сидений, – в Водолее– оригинальное

мышление, значит,– ушла в себя цыганка и, прочитав по памяти все карты и схемы, сказала:– Вы можете искать не там, где думаете найти. Вам нужно пользоваться своим как раз-таки оригинальным мышлением. Вам нужно научиться доверять себе, – нагнулась она вперёд и внимательно посмотрела в глаза Кеше. – Доверять тому, что у вас может что-то пойти не так, как у всех. Вы не замечали, что у вас многое в жизни, в повседневности, происходит обратным образом?

Кеша начал вспоминать разные случаи, но натянутые до предела полмысли не давали им пробиться.

Вдруг зрачки цыганской примы сосредоточено сдвинулись к трамвайному окну и внезапно расширились.

– Ой, всё! Заговорилась! Чуть не проехала остановку! – вскочила она, сграбастала такую же пёструю, как вся одежда, сумку и с видом занавешенной бижутерией кочерги двинулась к дверям. – Не забывайте, молодой человек, приглядывайтесь к мелочам и найдёте нужную ниточку! – выпалила напоследок она, зацепилась за край сидушки сумкой, дёрнула ту за лямки и скрылась в дверях.

Кеша остался с самим собой и своими мыслями. Удочка за сидением впереди стала далёкой, а головы в платке и с косичками показались ещё дальше. Перед парнем осталось только пустое сидение напротив и вырванная из сумки астролога нитка, зацепившаяся за шуруп.

«Приглядывайтесь к мелочам и найдёте нужную ниточку», – прокрутилось в голове у Кеши. Он без единой мысли уставил взгляд в потухший экран телефона, откуда смотрело растерянное не выспавшееся лицо, мало что понимающее, уставшее и одновременно ждущее чего-то важного.

Кеша нажал кнопку. На экране высветилось: 5 августа 2022

07:34

БОМЖ ТИМОФЕИЧ

Путь от остановки тянулся не так далеко, но всё же занимал достаточно времени, чтобы основательно прокрутить в голове два или три раза слова цыганки.

«Обращать внимание на мелочи… на мелочи, на какие ещё мелочи», – мысленно повторял Кеша, пытаясь вспомнить ЛЮБЫЕ мелочи, которые окружали его, и пришёл к мысли о зарплате.

«Сегодня же пятое число, ура, завтра з/п придёт», – думал он, и на губах расцветала улыбка. Но довольно быстро улыбка одеревенела, и лицо Кеши вытянулось и стало серьёзным. Он вспомнил, что должен был закончить работу с таблицами: ему дали задание заполнить сто карточек на экспонаты музея.

«Да блин, – процедил он в мыслях, безысходно вздохнул и ускорил шаг. – Если б не пошёл на эту днюху, успел бы сделать эти дурацкие карточки сегодня к обеду… Ну, теперь придётся оправдываться как-то перед музейщиками».

С недавних пор, перейдя на четвёртый курс факультета журналистики, Кеша устроился на работу в музей. Странный выбор, но историю парень всегда любил, читал много разных статей в сети про какие-нибудь раскопки и старинные здания, всегда цеплялся за фотографии пожелтевших документов в ленте новостей и за заголовки со словами «древний», «старинный», «дцатый век» и всё в этом духе. А вот журналистика, напротив, счастливила Кешу куда меньше, и он был рад попасть в музей и получать небольшую зарплату за спокойное времяпровождение в пропахших старыми документами архивах, залах с глиняными горшками и вышитыми рушниками и за переписью экспонатов разных эпох.

Отработав в музее месяц, он наизусть выучил все экскурсии, а поэтому, сделав очередную норму заполнения карточек, с чистой совестью шатался вместе с экскурсоводом по залам и добавлял к рассказу что-нибудь, упущенное историком. Так Кеше предложили вести экскурсии, представляя его посетителям музея как студента истфака. И как ни странно, такое общение с людьми, где Кеша был в роли мудрого лектора, парню действительно нравилось, в отличие от того, что он в избытке получил на журналистской практике.

Музей не требовал много от него, а он от музея. И без особого труда подстраивая рабочий график под учебный, Кеша выполнял несложные задания музейщиков. Сейчас он заполнял карточки на предметы фонда, что вполне его устраивало и даже радовало. Музей шёл навстречу и придумывал Кеше задания на дом, чтобы тому не отвлекаться от учёбы.

«Так. А мне же надо сдать работу не к завтрашнему дню, а к среде, – вспомнил Кеша, и улыбка снова чуть заметно скользнула по губам. – Ну, тогда спокойно успею сделать, можно даже не париться».

Но спустя мгновение триумф вновь был сбит начавшемся в голове распределением ещё не полученной зарплаты. Она мысленно объединялась с деньгами, что через три дня должны были прислать родители и со стипендией, что он получил вчера и четвертью которой вложился в чью-то днюху.

«Если не третью», – поправился Кеша и начал считать несложные алгебраические примеры, а именно, сколько он должен заплатить за квартиру хозяйке, плюсуя долг за прошлый месяц.

Производя вычислительные действия, Кеша не обратил внимания, что идёт по «гиблой тропе». Такое поэтичное название он дал тропинке, которую старался обходить стороной, пробегая приличный крюк. Причиной этого стал обосновавшийся на дорожке от остановки до дома импозантный человек, «хранитель тропы», как нарёк его Кеша – бомж Тимофеич.

Кеша не заметил, как сначала с лавочки приподнялась голова в ядовито-салатовой шапке, не заметил, как безжизненное тело бомжа Тимофеича с усилием заставило себя сесть на лавке, не заметил, как тело протёрло ото сна маленькие, рассеянные глаза, крякнуло, поднялось, отлепляя короткими пальцами штаны от зада, и засеменило в его сторону – в сторону невнимательного Дон Кихота, которого трудно было не увидеть в хорошо просматриваемой местности двора.

Когда Кеша боковым зрением заприметил ядовито-салатовый цвет было уже поздно…

– Доброго дня, милостивый государь,– прозвучал елейный по интонации и перегарный по аромату голос бомжа Тимофеича, сопровождаемый почтеннейшим поклоном со снятием головного убора. – Осмелюсь побеспокоить вас, так сказать, вопросом: не найдётся ли у вас лисьней монеты? – Бомж Тимофеич просвистывал «ш». – Я, знаете ли, сегодня ещё не обедал. А хлеб с маслом, знаете ли, это не просто еда. Это воспоминание.

Кеша на секундузамер. «Воспоминание».

– Для студента хлеб с маслом не меньшее воспоминание, – буркнул он и ускорил шаг.

С пару мгновений бомж Тимофеич растерянно смотрел вслед долговязой удаляющейся фигуре, затем сорвался с места и припустил за Кешей, неуклюже перебирая короткими ногами.

Бомж Тимофеич назывался бомжом Тимофеичем и никак иначе. Почему? Потому что сам так представился Кеше при первой встрече, галантно приподняв ядовито-салатовую шапку-петушок и исполнив что-то отдалённо напоминающее реверанс. Если бы кто-то решился писать биографию бродяги, то на вид бездомному можно дать лет пятьдесят-шестьдесят, а его личные данные состояли бы лишь из отчества. Слово «бомж» всецело заменяло имя собственное, но самим бедолагой произносилось подобно титулу как, например, князь Трубецкой.

– Глубокоуважаемый Иннокентий! – бомж Тимофеич, запинаясь, настигал его. – Не побрезгуй, дай совсем немного, сколько есть, понимая мою трудную ситуацию, на покушать.

– Нету, – безапелляционно бросил Кеша, ускорив шаг ещё больше. Бомж Тимофеич не сдавался, тоже наращивая скорость:

– Что ты сегодня кусьал? – пытался заглянуть Кеше в лицо бродяга.

– Ничего! – торжествующе сказал Кеша, потому что это было правдой, и уловка бездомного не удалась.

– Абр, – просвистел невнятицу бомж, на мгновение впал в анабиоз, но через секунду его глаза зажглись новой мыслью: – Вот и я ничего не жрал, причём не с утра, а со вчера, и то только какую-то корку сжевал одну.

– Надо же, какой перегар от корки, – бросил Кеша, стараясь отвернуть лицо, но боясь, что бомж тогда может схватить его за рукав.

– Произосьла непредвиденная ситуация, – прошелестел в бороду бомж, страдальчески округляя глаза и пытаясь идти с Кешейв ногу, постоянно притом спотыкаясь и кивая шапкой-петушком. – Другу моему, он служил в морфлоте, ему брюхо вспороло, когда упал, во-о-от такое ранение, а он инвалид, пенсию получает три тыщи, а работать не может, и если бы можно было купить… – замялся и сглотнул бомж Тимофеич. – Не хватает совсем чуть-чуть, дай тридцать рублей, если есть хоть немного или хотя бы пятьдесят.

Чтобы не выслушивать перегарные пары, отчаянно выходившие из уст бродяги, Кеша выгреб карман:

– Да на, на, возьми уже! Последние! Сам меня без копейки оставил! – тряс Кеша сторублёвой купюрой, на которую бомж Тимофеич смотрел подобно тому, как собака смотрит на кусок бутерброда. Кеша успокоился и недовольно, но с жалостью протянул купюру. Бомж принял сто рублей с величайшей учтивостью и, бережно сложив вчетверо, убрал в карман, сощурил глаза, покивал пару раз благотворителю.

– Нижайший, так сказать, тебе, Иннокентий, мой спаситель, мой…

– Да-да, – прервал Кеша, стараясь отвернуться от запаха и пытаясь ухитриться уйти, пока не началось то, чего он боялся больше всего.

– Ты знаесь, я давно хотел у тебя… мня-мня… осведомиться, Иннокентий, – философски опустив взгляд, промолвил бомж, а это означало, что настаёт момент триггера Кеши, а именно «жизненно опасного представления» бомжа Тимофеича, как называл это парень. Сокращённо «ЖОП». О, да. Об этом действе Кеша знал уже слишком хорошо за время знакомства с «гражданином мира», ведь только что заметил в пакете-маечке, которую бомж Тимофеич намотал лямками на запястье, тяжёлый кирпич книги. И эту книгу Кеша тоже хорошо знал. Не было нужды думать, что это могла бы быть какая-то другая книга, поскольку бомж Тимофеич, наверное, прочёл за жизнь лишь её одну и, как говорил Кеша, от этого литературного труда у него «поехала кукуха». Как ни странно, в измятом пакете-маячке был роман Алексея Толстого «Пётр Первый». Почему кукуха поехала именно от него, а не от какого-то иного произведения? Спросите об этом бомжа Тимофеича.

– …я хотел осведомиться, Иннокентий… Вот, Пётр Алексеич…

– О-о-о, нет, – оборвал Кеша. – Давай сегодня без императора, хорошо?

– Как без императора? – бомж Тимофеич отпрянул и пошатнулся почти в ужасе. А Кеша, воспользовавшись возможностью, рванул с места быстрым шагом. Он улыбнулся сам себе, вспомнив коротенькие ножки бомжа Тимофеича, и решив, что всяко оторвался от сумасшедшего. Но сумасшедший, наверняка, где-то в глубине своих мыслей давно присягнул императору на верность и поэтому вновь побежал за Кешей, чтобы теперь уже постоять за честь монарха.

– Ты знаещ, что… Пётр… Алексеич, – задыхался бомж, но догонял быстро идущую длинноногую фигуру Кеши, – ходил с тростью не просто так!

Кеша резко остановился, оглянувшись на бомжа Тимофеича таким усталыми таким трагическим лицом, что бомж практически подпрыгнул от неожиданности и уставился на Кешу, беззвучно шлёпая губами в косматой, пожелтевше-позеленевшей бороде.

– Что ты хочешь от меня? – раздражённо и твёрдо сказал Кеша. – Чтоб я про Петра Первого послушал?

– Э-эм… да! – глухо крякнул бомж Тимофеич и кивнул салатовой шапкой-петушком.

– Вспомни рифму на своё «да»! – отозвался Кеша, и бомж Тимофеич сперва вздрогнул, а потом посмотрел на него с чувством глубоко оскорблённого достоинства. – Ты получил сто рублей? Иди ешь. Или пробухивай их – мне не важно. Главное – отстань от меня. Если я иногда слушаю твой бред про Петра Первого, – бомж Тимофеич в этот момент зашевелил губами, как подстреленная чайка,– то сегодня у меня нет настроения. Понимаешь? НЕТ! – Кеша сжал кулаки и махнул ими вниз, наблюдая за дрожащими губами бомжа Тимофеича. А потом глубоко вздохнул, приковал бомжа взглядом к тому месту, где тот стоял, развернулся и спокойно, с вдруг растаявшим раздражением и неизвестно откуда сменившей его пустотой в душе побрёл по дворовой дорожке в сторону высовывающегося из-за деревьев старого трёхэтажного дома.

Но надо отдать бомжу Тимофеичу должное – он был лишён всякой обидчивости и уныния. Поэтому по-настоящему огорчить его было трудно.

– Он ходил с тростью не потому что хромал! – донёсся из-за спины Кеши глухой крик бомжа Тимофеича. – И не потому, что это было модно. А потому что пока батракигород на болоте строили, он этой тростью п***ел всех на каждом щагу! – орал бомж на весь двор. – Потому что русский человек не понимает слов, пока его не отп***ят!

Кеша резко развернулся и разбросал в готовящемся беге руки, вонзил один кроссовок в пыль дорожки, сделав вид, что сейчас побежит и произведёт над бомжом те действия, о которых тот только что разглагольствовал. И этого финта бомжу Тимофеичу вполне хватило, чтобы броситься прочь, комично выбрасывая назад коротенькие ножки и рея на ветру пакетом-маечкой, намотанным лямками на запястье.

Кеша устало выдохнул. Эта нетрудная победа вызвала бы улыбку, но не сейчас. Пустота крепко обняла его за плечи, и он побрёл туда, где из-за листвы высовывалось арочное окошко облупившейся мансарды. Домой.

ПРИВРАТНИЦА АИДА

Лично я не встречал в Бийске домов, в которых на входе сидел бы консьерж. Даже в старых сталинках я не видел и намёка на присутствие руин будки с окошком или ходя бы площадки для консьержного закутка у самой подъездной двери.

Но сталинка по Ленинградской, где жил Кеша, строилась для партработников и интеллигенции. Квартиры в ней были соответствующие, просторные. Однако имелись и маленькие, для «важных», но менее «нужных» людей. К этой категории как раз относились когда-то предки хозяйки квартиры, которую снимал Кеша. Это была однокомнатная квартирка на самом верху, с миллиметровыми габаритами, низкими потолками и полами на лагах, втиснутая в мансарду дома в качестве самой последней квартиры для ровного счёта. Она как бы начинала и тут же заканчивала четвёртый этаж. И поскольку была единственной шапкой над всеми остальными квартирами и не имела боковых соседей, Кеша называл её «скворечником», который находился, с его слов, не на четвёртом этаже, а на «полчетвёртого».

Для партработников в доме были созданы условия (когдато) по первому классу. Конечно, у входа располагалась та самая будка консьержа. И пусть партийной интеллигенции среди жильцов не осталось, консьержку сохранили как традицию. И вот её, сам не зная почему, Кеша всегда остерегался, проходя каждый день мимо той будки. С чего это началось? Он сам не знал. Кеша помнил из самых первых моментов только то, как в период заселения ему не хватило места в общаге, поскольку он поздновато об этом подумал, и пришлось срочно искать дешёвую квартиру для съёма, чтобы жить в Бийске и учиться. Родители помогали с вещами, поднимая баулы на полчетвёртого этажа, и как мама, встретившись с консьержкой взглядом, не отпускала его до следующего пролёта лестницы. А потом подозвала Кешу нагнуться и с волнением сказала, что «эта старуха проводила её такими глазищами, что аж не по себе, хоть бы не сглазила».

Поэтому к консьержке у Кеши сложилось противоречивое отношение с самого первого дня жизни в этом доме. Конечно, она не могла вызывать у него никаких тёплых чувств или некоего почтения пожилого возраста, как размякшие с годами старики. В этой даме чувствовался холодный титановый стержень, который с течением лет, напротив, только закалялся и леденел. Казалось, коснись его –и на тебя повалятся острые металлические искры. В консьержке не могло видеться добро. Но вместе с тем Кеша почему-то твёрдо сознавал, что она не смогла бы подумать и о каком-либо зле. Консьержка не играла в жизни парня никакой роли. И всё же она присутствовала в ней привратницей подъездной двери. Кеша встречался с консьержкой каждый день. И уже не мог представить, чтобы её, в самом широком значении этого слова, НЕ БЫЛО.

Возможно, это слишком длинное описание для того, кого ещё не видно за кулисами той огромной сцены, что именуется Кешиной жизнью. Но консьержка играет не последнюю роль в этой истории. Так что можете пометить себе эту страницу на форзаце или стикер приклеить, если потом возникнут вопросы и вы захотите вернуться в начало.

Короче в этот раз, отделавшись от бомжа, Кеша, как и всегда, чувствовал себя по привычкенекомфортно, подходя к тяжёлой двери, чемто (хотя как это вообще можно представить?) напоминающей цинковый гроб. На пороге он выдохнул, пригладил волосы словно перед свиданием, поправил помятую рубашкуи футболку под ней и ровно в 7:52 потянул тяжёлую дверь за длинную ручку.

– Здрасьте, – бросил он консьержке, не глядя на неё, и уже направился было к лестнице, но не успел.

– Правильно говорить «здравствуйте», – отчеканил сухой надтреснутый голос из окошка,– и про обращение тоже нужно помнить, Иннокентий, – последнее было сказано уже так низко и призывно, что Кеша вынужден был посмотреть на свою престарелую боязнь в фиолетовом выцветшем тюрбане с поеденной молью розой.

– Здравствуйте, Аида Даниловна, – сказал он так же чётко. Изпод старомодного тюрбана на белом и освенцимскихудом лице откудато из глубины на Кешу пристально смотрели всевидящие глаза консьержки. Казалось, этот взгляд рентгеном просматривал плоть и кровь, а также прошлое, настоящее и будущее человека, стоящего напротив. Несомненно, глаза Аиды Даниловны виделии фиксировали все грехи и порокижителей подъезда. И то, что Кеша не ночевал дома, а вернулся рано утром, по ощущениям парня, уже записывалось консьержкой в его невидимое личное дело.

Кеша подумал,что её лицо создано для того, чтобы объявлять приговоры суда. Но вместо вынесения вердикта сухой надтреснутый голос Аиды Даниловны возвестил:

– Каждый день, Иннокентий, говорю тебе, как правильно нужно приветствовать, – не моргая, монотонно проговорила она. – Тебя спрашивали.

– Кто? – чуть расслабил скованность Кеша, на мгновение перестав себя чувствовать, как на допросе.

– Твой друг. Активный такой, всё время вертится. Константин, насколько я помню.

– Хорошо, позвоню ему, – быстро сказал Кеша и потянулся к карману.

– Не трудись, – остановила Аида Даниловна, – телефон у него разряжен, это я точно помню. Я сказала ему, что тебя нетдома. Он ответил,что зайдёт через час. Это уже с минуты на минуту.

– Спасибо! – кивнул Кеша и направился к лестнице.

– Будь аккуратней, – флегматично проскрипела вслед консьержка, глядя как парень через одну ступеньку спешно минует пролёт длинными ногами. Коротко взглянув на неё, Кеша почему-то отметил, что Аида Даниловна не покачала осуждающе головой и не цокнула языком, как бы сделала, наверное, любая старушечья старуха. Консьержка лишь смотрела. Пристально. Внимательно и цепко. Но не осуждала ничего из того, что «по-хорошему» могла бы осудить.

– Достала эта бабка, ни к кому так не привязывается, как ко мне, – шептал Кеша с каждым шагом, поднимаясь на самый верх дома без лифта. – Никого, главное, она не учит своей дебильной вежливости, зато мне каждый день мозги е!.. – запнулся он о ступеньку, – Промывает. То ей «здрасте» не нравится, то по имени к ней не обратился, то…

Додумать Кеша не успел…

КОСТЯН – КАСТЕТ

…на плечо упала могучая рука. Кеша вздрогнул и раздражённо выдохнул. Этот дружеский жест он знал уже давно и всякий раз бросал на руку косой взгляд.

– Понормальному нельзя поздороваться? – с претензией, но величайшим достоинством заметил Кеша,оборачиваясь. На него смотрело весёлое горящее лицо, увенчанное короткой щёткой неопределённого цвета волос и демонстрирующее полный набор широких зубов. Лицо неподдельно ликовало от того, что могучая рука,как всегда, не подвела и напугала друга.

– К тебе тот же вопрос: долго мне ждать, пока мы НОРМАЛЬНО поздороваемся? – с подобной претензией обратился Костян, глядя с испытующей усмешкой.

Кеша сдался. Он снова выдохнул и, закатив глаза, вяло протянул Костяну кулак. Друг победоносно и легко подлетел своим кулаком снизу, затем сверху, а потом кулаками лоб в лоб. Пятерни обоих разлетелись, перебирая в воздухе пальцами. Приветствие состоялось.

– Ты мне нужен, как воздух, – протараторил Костян,– а тут ваша вахтёрша...

– Консьержка, – поправил Кеша.

– Зануда твоё второе имя, – констатировал Костян. – А онане хотела меня пропускать, Изергиль. Главное, взглядом своим сверлит меня. У неё ещё эта лампа сверхувисит прям над головойпочти. Свет на лоб идёт,даже глаз не видно. Реальнокак будто пустые глазницы, как у черепа! – гудел Костян, жестикулируя подобноплохому актёру маленького театра. – От её взгляда аж както… стрёмно, в общем, мне на неё смотреть. Сколько ей лет?

– А я чё, знаю? – всё ещё раздражённо отвечал Кеша. – Ну, лет семьдесят.

– И из них восемьдесят она консьержка, – заключил Костян. – Как её зовут?

– Аида Даниловна.

– Ну это и видно. Хорошего человека Аидой Даниловной не назовут.

– Ты пришёл на эту бабку жаловаться или по делу? – не вытерпел Кеша.

– Чего злой-то такой? – потупился Костян. – С девчонкой той вчера не вышло, а? – добродушно ухмыльнулся он и легко толкнул здоровенным плечом костлявое плечо Кеши.

– Вышло, в том и дело, – прошипел Кеша, беспокойно глядя на лестницу и высматривая, не покажется ли меж перилл вездесущий выцветший тюрбан.

– Нууу!!! – одобрительно пропел Костян.

– Гну! – продолжал шипение Кеша. Но вместе с тем в голову пришла мысль, что тюрбан в свои сто восемьдесят лет не станет подниматься на третий этаж, где они стояли.

– Что, не понравилось? Я её заценил,деваха огонь, даже непредставляю, что она с тобойвчера вытворяла, – набирал обороты Костян.

– Я тоже не представляю.

– В смысле ты не представляешь? – лицо друга приобрело выражение, какое имеют на классических картинах свидетели крушения империй. – Ты же с ней вчера уходил.

– Да блин! Я вообще не про это! – негодующе взвыл шёпотом Кеша, выпучив глаза. – Ты бы видел, как я оттуда уходил сегодня!

– А… Значит, всётаки всё получилось, – одобрительно пробасил Костян.

– Ты вообще думаешь хоть о чёмто кроме этого? Это жесть как неудобно было сегодня утром!

– А чего неудобного? Ну, проснулся в чужой квартире. С красивой девушкой, между прочим. Ты же позавтракал у неё?

Теперь лицо Кеши напоминало посмертную маску Гоголя, умытую отчаянием и стыдом.

– Во, кстати, – продолжил Костян совершенно некстати, – я вчера подумал и короче решил, что Костян это уже как-то неинтересно и надоело всем. И придумал кликуху – Кастет. Классно, да?

– Двадцать один, – произнёс Кеша, проехав по лицу ладонью.

– Чё двадцатьодин?

– Лет тебе двадцать один. «Кастет»…

– Зануда, – возвестил Костян, прислонился к стене и добродушно оглядел друга. – Ты провёлночь с такой девушкой! И при этом такой недовольный…

– Я даже не помню её имя, – досадно промолвил Кеша, закрывглаза и положив затылок на потрескавшуюся краску подъездной стены. – Это ты можешь просто так вот так, а я не умею.

Костян оглядел друга искренним щенячьим взглядом.

– Ты слишком близко всё принимаешь к сердцу, – сказал он осторожно спустя полминуты. – Но это жизнь. Не всё в ней идёт по плану и не всё… осуждается, что ли. В конце концов мы с тобой молодые, нам можно простить какие-то ошибки.

Кеша приоткрыл глаза и искоса взглянул на друга. Широкая физиономия Костяна лучилась улыбкой Карлсона и практически лежала харизмой на плечах.

Кеша искренне выругался и повеселел.

– Другое дело, – заметил Костян. – Хоть ты и зануда во всём, кроме происходящего сейчас момента.

– Повторяешься. Ты уже называлменя так сегодня.

– Дважды зануда.Трижды! Зануда в квадрате.

Кеша прислонил локоть к стене и уткнулся лицом в рукав, тяжело втянув полную грудь влажного, пахнущего сырой штукатуркой воздуха партийного подъезда.

«Похоже, крыша так и течёт, – фоном пронеслось у него в голове. – Или может это медленно покрывается плесенью Аида Даниловна», – предположил он.

– Ну, а всётаки, как она тебе? – бодрой нотой продолжил Костян.

– Кто? – выплыл из парфюма Аиды Даниловны Кеша.

– Ну, с кем ты сегодня проснулся, – страстно пояснил Костян. – Та девушка, которую ты не помнишь как зовут.

Кеша снова почувствовал себя паршиво.

– Не знаю, – сухо рубанул он, не глядя на друга. – Это не имеет значения. Как тебе сказать, – задумался он, подбирая слова, чтобы выговориться, но взглянув в чистые, не обременённые глубокомыслием глаза Костяна, понял, что не стоит пытаться. – Она не та, которая нужна для отношений. Настоящих отношений, понятно?

– Тогда о чём вообщеты переживаешь? Забудь её просто и не мучайся. Тебе зачем вообще её имя тогда?

– Нет, – закрыв глаза и вновь уткнувшись в рукав сказал Кеша. – От этого мне правда капец как стрёмно…

– Ну ладно… Ну… А может всё-таки скажешь, как она тебе? – не унимался Костян.

Кеша повёл глазами по стене и остановил взгляд на маленьком окошке. За пыльным стеклом сидели два голубя, заботливо поправляя друг другу перья.

– Такая же, как все, – глухо сказал Кеша.

– А тебе надо особенную?

Он не ответил. Он не знал, что ответить. А Костян мялся на лестничной площадке.

– Ты ведь не только ради этого меня ждал? – догадался Кеша и взглянул на друга с добрым недоверием.

– Ну, вообще да, – деловито согласился тот. – Займи косарь до понедельника.

– Косарь? – Кеша переспросил с такой удивлённой интонацией, словно произнёс не языком, а зубами. – Прости, не могу.

– Зажал лучшему другу, понятно, понятно, – театрально показал разочарование Костян.

– Я бомжу последние сто рублей только что отдал.

– Бомжу? – удивился Костян.

– Да. Бомжу Тимофеичу.

– Это который возле дома ошивается? Пожилой такой, в зелёной шапке? С такой интеллигентной походкой? И про Петра Первого всё время бубнит ходит, как неадекват…

– Да, – усмехнулся Кеша. Над походкойбомжа Тимофеича он никогда прежде не задумывался. – Если так нужны, ещё можешь попробовать отобрать у него мои обратно.

– Ну… – пропустил шутку Костян. – Я сам ему утром последние отдал.

Кеша беззвучно засмеялся, как того и ждал.

– Тогда пошли, – указал он на дверь квартиры, – дам тебе стакан. С твоей подачкой ему хватит на водяру, и ты ещё можешь вернуть свои деньги. Правда, в жидком сорокаградусном эквиваленте…

– Ага. Смешно, – траурно заметил Костяни направился к лестнице. – Ладно, пошёл я, займу у Сани, – вновь бодро отозвался он, и Кеша позавидовал неунываемости друга.

ХОЗЯЙКА

Отделавшись от Костяна, Кеша наконец попал домой.

Он сунул ключ в замочную скважину в 7:59, и едва дверь распахнулась, как по ту её сторону автоматически включился протяжный высокий звук голода, отсутствия ласки и внимания, издаваемый худым полосатым котом с розовым носом и зелёными глазами, звали которого Серый Кардинал. Кот отработанно перегородил хозяину дорогу, призывая немедленно обратить на себя внимание.

Перешагнув через Кардинала, Кеша молча разувался, а оскорблённый непочтительным обращением кот, наполовину прикрыв глаза, презрительным взглядом сопровождал все действия хозяина.

– Да, да, прости, Кардинал, не насыпал тебе корма вчера, пошли, – без капли раскаяния оправдался Кеша и позвал кота на кухню. Кардинал быстро сменил настроение, расширил зрачки и преданно затрусил вслед, путаясь в длинных ногах Кеши.

«Странно, – задумался парень, оглядывая полную с горой миску Кардинала. – Хозяйка, значит, приходила, – умозаключил Кеша, и его слегка передёрнуло. – Полкоробки высыпала коту, да он за неделю столько не сожрёт».

Кеша залез в холодильник, достал остатки колбасы, мелко порезал. Кардинал жадно и быстро съел и, мурлыча, начал тереться о ногу хозяина, отпуская грехи и облепляя шерстью джинсы.

Поскольку коты зачастую напоминают людей, которые у них живут, Кардинал соответствовал Кеше, как уменьшенная шерстяная копия. Он был худ, длиннолап, обладал маленькой головой, спокойным и одновременно ищущим взглядом, а ещё какими-то пугливыми и резкими повадками.

«Надо тоже что-то поесть», – подумал Кеша, грустно взглянув на колбасную оболочку и на счастливо облизывающегося Кардинала.

Он открыл холодильник – и время остановилось. Кеша думал невесть о чём, разглядывая на трёх полках привезённый родителями кабачок, ими же врученный сыр, полбулки хлеба, батарею годовалых банок варенья, которую Кеша не съел бы никогда, и кастрюлю, в которой неделю назад в неравном бою сдались плесени макароны пофлотски.

«Значит, бутерброды с сыром. Это хорошо, – решил Кеша, оценив обстановку. – До обеда хватит, а там в магаз схожу».

Кеша вновь почувствовал сушняк во рту, залакированный привкусом зубнойпасты. Перед глазамиснова выплыла сцена, где он буквальнопросит у девушкиразрешение почистить зубы, прежде чем уйти. И это выглядит просто ужааасно. Максимально глупо и неловко. Но в глазах девушки почему-то не читалось выражения, что это глупо. Она, как опытная хозяйка (или как опытная шл… кхм!) подключила чайник. Молча. Сев на кухне на стул и оставив Кешу ждать в прихожей. Он нервно заламывал руки, не зная, куда деть их, пока она сидела, попацански упёршись локтями на коленки, согнувшись и сцепив руки в замок, опустив непроснувшуюся голову и простоожидая чайник. Она не смотрела на Кешу. Она дождалась, взяла свою зубнующётку и обдала её кипятком, а потом, как само собой разумеющееся…

(все вы сваливаете наутро)

…протянула Кеше.

«Ну да, я же не первыйпрошу щётку», – подумал Кеша, глядя в свой холодильник и сдвинув перед воспоминаниями брови.

Он открыл форточку и сел за стол, оставив сыр и хлеб в холодильнике. Подул свежий воздух, высвеченный солнцем и прогретый августом. Кеша устало провёл ладонью по лицу и облокотился о стол. Незамедлительно на колени прыгнул Кардинал. Он сощурил глаза, замурчал и принялся тереться о грудь хозяина. Кеша провёл ладонью по мурчащей голове кота, по мягкой спине, и на душе стало чуть теплее и спокойнее. Пустота, которая ещё во дворе резко и уверенно образовала в Кешиной груди огромный незримый свищ, никуда не ушла. Но оттого, что Кардинал начал мурчать на его руках, в этот свищ перестал задувать сквозняк. Пусть и ненадолго.

Улёгшись на коленях парня, Кардинал принялся умываться, а Кеша зарылся пальцами в пушистый бок кота и, откинувшись на спинку стула, закрыл глаза. Он слышал стуканье часов на холодильнике, шум редких проезжающих машин, и казалось, он даже слышит, как через форточку вваливается в квартиру утро.

Спокойствие прервалось так же резко, как до этого настигла пустота. И прервало его дребезжание дверного звонка.

Кеша и Кардинал синхронно открыли глаза. Кот приподнял голову и повернул уши на дверь. Парень посмотрел в телефон: время 08:07.

«Ну… КТО?! – мысленно выкрикнул он, сопровождая мысли матом, – припёрся в ВОСЕМЬ утра?»

Кеша посадил Кардинала на пол и, раскачиваясь, как высокий тополь на ветру, побрёл к двери. Он посмотрел в глазок, сказал «й!» и открыл дверь. На пороге стояла внушительных размеров дама с ореолом бигудей на жидких коротких волосах цвета чая каркаде и с ошмётками какой-то красной ягоды на лице.

– К худу или к добру? – с чувством осведомился Кеша.

– Очень смешно, Иннокентий! – укоризненно и одновременно нелепо прозвучал похожий на тот дверной звонок дребезжащий голос Изабеллы Ивановны, хозяйки квартиры.

– Восемь утра, – устало попытался отразить наступление Кеша. – Выходной, я думал, вы спите.

«Все нормальные люди, – подумал он, – кроме Костяна и кроме АИДЫ ДАНИЛОВНЫ, спят».

– Услышала, как ты пришёл. Да пропусти ты уже меня, держишь на пороге! – Изабелла Ивановна влилась в квартиру, как обрушившая дамбу волна, и словно найдя русло, сразу двинулась на кухню. Со спины она чем-то напоминала Кеше Фрекен Бок. А может, и не только со спины. Да. Фрекен Бок однозначно рисовали с Изабеллы Ивановны.

– Я старался ходить максимально тихо, – угнетённо, но держа лицо, пробурчал Кеша, прислонившись к косяку в дверном проёме. Дело в том, что хозяйка мизерной однокомнатной клетушки, которую снимал Кеша, жила этажом ниже, прямо под ногами парня. И по долгу владелицы, как считала сама Изабелла Ивановна, должна была «приглядывать за квартирантом».

– Ну, что это, а? – повержено всплеснула руками Фрекен, указывая пальцем на электрический чайник. –Ты когда его отнесёшь на починку? Ждёшь, чтобы тебя током долбануло? – не дожидаясь ответа, она вломилась в холодильник. – Ты ел сегодня? Где ты вообще был, я волновалась, – опустила глаза и часто заморгала повелительница бигудей. Красная капля непонятной ягоды уже собралась на носу Изабеллы Ивановны, готовая к падению.

– Ходил на день рожденияк однокурснику.

– В нашем районе живёт?

– Нет.

– В каком? – не трудно заметить, что диалог хозяйки и квартиранта больше напоминал допрос. – На чём ты домой добирался?

– На трамвае.

– «На трамвае», – передразнила Изабелла Ивановна обескураженно. – Ты знаешь, кто ездит на трамваях в такую рань?

– Рыбак, бабулька с внучкой, кашляющий мужик…

– И? – вытягивала Изабелла Ивановна.

– И, – Кеша хотел сказать «цыганка», но понял, что это подействовало бы хуже, поэтому с честным и почему-то виноватым лицом сказал: – астролог.

Лицо хозяйки вытянулось, и первый подбородок утонул во втором. Она вообще-то и цыганку не планировала услышать, а настроилась на слова «рецидивист», «бандит», «вор», «маньяк» и прочие в этот ряд встающие, но вместо этого её уши, скрываемые с анфаса щеками, поймали далёкое и таинственное слово со сверхъестественного канала, который она любила смотреть по четвергам.

– Астролог? – лицо хозяйки напоминало кошку, упустившую пойманную мышь.

– Ну да, цыганка, – добавил Кеша уже осознанно. Почему? Потому что он жался перед хозяйкой – да. Но при этом он оставался Кешей. И «допечь» Изабеллу Ивановну осторожной мелочью ему было всё равно что ребёнку бросить пакет с водой за окно, слушая, как тот лопнет, коснувшись асфальта.

– Цыганка… – простонала Изабелла Ивановна, закрыв ладонью рот, когда Кешины слова лопнули, коснувшись её разума. – Ты дал ей денег?

– Нет конечно, откуда у ме… – замялся Кеша, почесал затылок и добавил: – Приличная женщина, просто смугловатая, одета интересно…

Пухлая ладонь Изабеллы Ивановны, закрывавшая рот, доползла почти до глаз:

– Ты не дал ей денег, – слёзно прошептала хозяйка. – Она же тебя проклянёт…

Кеша сначала хотел вздохнуть, но, глядя на искренность хозяйской тревоги, на мгновение застыл, а потом решил подыграть. Он опустился на стул напротив хозяйки и тоже прикрыл рот ладонью:

– Что же делать? Мне сейчас не до проклятий, только на работу устроился.

– Да! – не чувствуя иронии, разгоралась Изабелла Ивановна. – Работа – это первое по чему бьют проклятия. Я читала в журнале.

– Как тогда избавиться от этого проклятия? – сильнее прижимал ладонь к лицу Кеша чтобы не засмеяться.

– Надо обойти за день семь церквей, – деловито, будто рассказывая рецепт солянки, сообщила Изабелла Ивановна. – В каждой поставить свечку и попросить о прощении себя и своего врага. Особенно врага, – шёпотом добавила она. И неожиданно резко округлила глаза, вобрала голову в плечи и стала похожа на черепаху без панциря. Надо отметить, что хозяйка квартиры имела способность перевоплощаться в разных животных:

– Я вспомнила… У нас в городе всего три церкви…

– Бог любит троицу, – заметил Кеша.

– Думаешь, в таком деликатном деле это… пронесёт? – с надеждой посмотрела она.

– Если верить – пронесёт, – утвердил Кеша. Изабеллу Ивановну немного отпустило, она вздохнула с облегчением. Но, придя в норму, быстро вспомнила неоконченный разговор:

– Так откуда ты ехал на трамвае?

– От одногруппника. С дня рождения.

– Там был алкоголь?

– Изабелла Ивановна, мне двадцать один год, – с почти уверенной улыбкой напомнил Кеша, но хозяйку такой ответ не устроил:

– Там был алкоголь? Был, раз молчишь, – быстро шевелила губами хозяйка, а красная капля у неё на носу раскачивалась всё сильнее. – И девушки, конечно, были. Хотя разве их можно назвать девушками?! Туда ходят одни…

– Изабелла Ивановна, у вас сейчас капля с носа упадёт, – нашёлся Кеша и, дабы избежать дальнейших расспросов, предусмотрительно перевёл разговор: – Где вы взяли клубнику в августе?

Изабелла Ивановна скосила глаза к носу, убрала каплю пальцем и облизала его.

– Это крыжовник, – с достоинством ответила она. – Маска из крыжовника. Я прочитала, это очень полезно для кожи. Между прочим, намного полезнее, чем клубника, – многозначительно добавила она, тряся бигудями на жиденьких каркадешных волосах. Её маленькие глазки напоминали глаза краба. Рот был соразмерно глазам небольшим, а вот нос странным образом выбивался из архитектурного ансамбля лица Изабеллы Ивановны и нависал орлиным клювом над вечно шевелящимися губами. А от подбородка, минуя шею и уходя прямиком в грудь тянулся мешок пеликана. Но прожив под эгидой Изабеллы Ивановны достаточно времени, Кеша понял, что, несмотря на внешние изъяны, хозяйка была собой искренне довольна и во всём себе нравилась. Слово «диета», сказанное при Изабелле Ивановне, вызывало у неё лишь визгливый смешок. А её страстью, помимо разговоров и дачи советов, были заварные пирожные. Этой слабостью Кеша охотно пользовался, когда хотел отсрочить квартплату. Он покупал три пирожных и оставлял их на кухонном столе как приманку для хозяйки, зная, что даже если будет в комнате, Изабелла Ивановна учтиво постучит во входную дверь и, не дожидаясь ответа, сразу откроет своим ключом. После того как единственное препятствие на её пути исчезнет, Фрекен обычно со сквозняком врывалась в квартиру, начинаякричать про долг. Но, увидев на столе пирожные, она непременно остановится и приподнимет брови (в такие моменты Кеша видел в ней морскую свинку). Изабелла Ивановна затихнет и разомлеет, пряча улыбку в щеках.

– Можно мне одно? – спросит она всегда, на что Кеша ответит: «Это вам». Тогда хозяйка, смущённо улыбаясь, возьмёт тарелку и, переваливая голову от одного покатого плеча к другому, удалится к себе в аквариум. Ну или где там живут морские свинки.

Но в этот раз Кеша не успел заблаговременно заготовить контрудар из кулинарии, что была на торце соседнего дома, а потому молчал. Слушая лекцию про омолаживающую маску, Кеша бессильно вздохнул и откинулся на спинку стула. Через свищ пустоты вновь завыл холод.

А хозяйка тем временем обнаружила новую цель: её глаза, как два перископа, повернулись на пол и увидели кота.

– Кардина-а-ал! – пропела она. – Моя булочка! Иди ко мне! – при всей своей манёвренности кот не успел сбежать из кухни, и Изабелла Ивановна толстыми руками прижала его к могучей груди. – Я ему вчера корма насыпала.

– Я заметил, – кивнул Кеша, с печалью глядя на Кардинала, отчаянно упиравшегося всеми лапами в тестообразную фигуру Изабеллы.

Понимая, что кота надо спасать, Кеша обдумывал, как тактично и осторожно выдворить хозяйку. Спросить, зачем она пришла, было бы равносильно добровольному шагу на минное поле: Изабелла Ивановна накинется с расспросами, где всё-таки ночевал не знающий жизни желторотый квартирант. Дальнейшее сопоставление фактов и построение логической цепочки привели бы хозяйку к девушке, с которой проснулся Кеша. И тогда бы проживающая этажом ниже Фрекен неминуемо затянула бы длинную лекцию о самостоятельной жизни в молодом возрасте, порочных связях, СПИДе, дурной компании и всём остальном, что в конечном счёте способно поставить будущее её опекаемого квартиранта на одну ступень с обладателем салатовой шапки и перегара от хлебной корки.

Поэтому Кеша решил показать заинтересованность этой абсурдной омолаживающей маской:

– Хотел спросить, сколько нужно держать на лице этот… крыжовник?

Изабелла Ивановна неожиданно перестала сюсюкать изо всех сил вырывающегося кота и всмотрелась в часы, будто познавая бесконечность.

– А я даже и не глянула в рецепте. Может, уже и пора, – задумалась она и, пытаясь вспомнить, ещё больше забывала об остальном. Кеша давно для себя выяснил: если у него по утрам в голову умещается от силы полмысли, в случае Изабеллы Ивановны это был суточный объём.

Пока Фрекен вращала в своей черепной коробке шестерёнки, Кардинал, почувствовав, что хватка её постепенно слабеет, внимательно заглянул Изабелле Ивановне в лицо и тут же, оценив ситуацию, выпучил глаза, резко выгнулся, вминая лапы в рыхлую руку, и выскользнул из объятий, рухнув на пол. Кот вздохнул, с видом усталого победителя и покинул кухню.

– Теперь забыла, зачем пришла! – всплеснула руками Изабелла Ивановна. Кеша сдерживал ликование. – Ладно. Вспомню, так вернусь,– добавила она и покачав головой отступила во входную дверь.

Кеша издал истошный вздох:

– Наконец-то!

Он вошёл в комнату и обвёл её глазами: старый полированный шкаф с торчащим ключом(такой же, как у девушки, подумал Кеша), стол без ящиков, на столе пыльный ноутбук, тумбочка в цвет шкафа, арочное окно с выгоревшим и застиранным тюлем, обои с неопределённым узором и длинный жёсткий диван вдоль стены, на спинке которого вытянулся Кардинал, потягиваясь, зевая и удовлетворённо глядя на хозяина, разделяя с ним победу над Изабеллой Ивановной.

Кеша расслабился и взял Кардинала на руки. Тот залез на плечо и замурчал.

– Ну и утро, да? – сказал Кеша. – Устал от всех этих людей. Да и не только от людей.

«Ну, днём-то меня точно ничего не отвлечёт, спокойно поработаю», – подумал он. И где-то в глубине под полом раздался хохот соседа.

«Ну конечно. Этот вечно ржущий дед опять телек врубил», – решил Кеша.

Он включил телефон. Время 08:22.

Глава 2. В ней Кеша много думает, советуется с котом и не хочет работать

А НЕ ВЫПИТЬ ЛИ ЧАЮ?

Небольшая комната Кеши в мансарде старого дома за всё время съёма была хорошо обжита, но не в плане ремонта или новой мебели, а в наполненности её духом владельца: у арочного окошка стоял стол с песочными часами, на которые Кеша любил смотреть во время работы; в серванте, оставшемся от прежних хозяев, среди бытовых вещей ютился пронизанный многочисленными закладками сборник Ахматовой, купленный Кешей в букинистическом магазине; с обеих сторон двери на ручках висели плечики с выглаженными клетчатыми рубахами; у ноутбука на столе стакан в подстаканнике – отцовский подарок; на стене забранная с кафедры после ремонта института гравюра – плывущий к маяку парусник. Её делали выпускники прошлых лет. В эту квартиру Кеша переехал, чтобы быть поближе к институту: родители жили в посёлке за чертой города. А несмотря на то, что квартирка, которую они вслед за Кешей называли «скворечником», была крошечной, для Кеши она всё же стала долгожданной самостоятельной жизнью… Пусть и с повелительницей бигудей прямо под полом.

Переехав в город, Кеша устроился на подработку в музей, и зарплаты ему хватало на аренду этих двух десятков квадратных метров у щедрой Изабеллы Ивановны – скворечник стоил ненамного дороже комнаты в общаге. А стипендию парень тратил на жизнь. Ну как на жизнь… На проезд и на бутерброды.

Институт находился на другом конце города, и каждое утро Кеша ехал туда в грохочущем трамвае. Факультеты института обжились в старинных купеческих особняках и занимали три бывших барских магазина на узкой и даже ещё мощёной улице. Это Кеше нравилось – уголок старины, где за век ничего не изменилось. Факультет Кеши был в сто тридцатилетней усадьбе. Наверху осыпавшегося барочного дома возвышался каменный мезонин, где находились две самые крошечные аудитории. Но из-за недобора студентов многие помещения простаивали, и лекции на третьем этаже в мезонине практически не проводили. Поэтому Кеша любил уходить туда во время большой перемены и смотреть в окно на реку, почитать книгу или просто съесть купленный в соседнем магазине пирожок. Парень обычно садился на глубокий подоконник арочного окошка, а иногда даже ложился – толщина стен была метровая. За окном покоилась река, машины проезжали далеко от этих улиц, и почти всегда в районе старых корпусов института было тихо.

Один раз, ещё зимой, он так и сидел на окне, забравшись с ногами в широкую нишу. В позе креветки Кеша читал Ахматову. Почему-то Ахматова всегда успокаивала его. На улице большими хлопьями сыпал снег, и глянув в окно, Кеша заметил на пустой поляне заднего двора человека с блокнотом – студента худграфа. Закутанный по нос в шарф, переминаясь с ноги на ногу от холода, он быстро зарисовывал замёрзшими пальцами согнутую в арке фигуру. Поняв это, Кеша помахал художнику, но тот помотал головой и развернул блокнот как книгу. Кеша показал жестами на себя, а потом на книгу, как бы спрашивая: «Мне продолжать читать?» Художник кивнул и, погрев руки под шарфом, продолжил рисовать. После,во время зимней сессии, Кеша увидел этот рисунок на стене в коридоре, где студенты художетвенно-графического факультета вывешивали на просмотр преподавателям все свои семестровые работы.

На факультете журналистики, где учился Кеша, казалось, что время находится при смерти. В коме. Оно словно лежало перед преподом на кушетке под ИВЛ и не двигалось. А препод говорил и говорил. Поэтому на особо скучных лекциях Кеша любил рассматривать потолки аудиторий: по лепнине, покрашенной на сто рядов и на двести отщелкнувшейся, виделись прежние очертания купеческих комнат, достроенные в советское время перегородки, заложенные окна, снесённые печи.

«Отпечатки эпох», – часто думал неудавшийся четверокурсникжурналист и начинающий музейщик. Ему оставался пятый курс…

(«И что потом?» – спросила бы мама)

Музей, где работал Кеша, тоже находился в купеческом особняке. Но если корпуса института были небольшими уютными домиками с арочными окнами и барочными мезонинами, то музей – внушительной усадьбой в стиле модерна с высоченными потолками, трёхметровыми межкомнатными дверьми и широкими мраморными лестницами с бетонными перилами. В этом особнякеон не чувствовал уюта, но ощущал историю.

Работа в музее Кеше нравилась, а ещё больше нравилось то, что директор разрешал работать дома: всё равно, где заполнять карточки на экспонаты. Описывать их он мог подолгу и в удобное для себя время. Поэтому часто квартирка Кеши наполнялась различными артефактами и находками, которые долгие годы пылились в музейных фондах, а с приходом молодого сотрудника были с радостью сброшены историческим отделом на его широкие костлявые плечи…

«Надо начать работу, – подумал парень, тщательно закрыв дверь за Изабеллой Ивановной. – Щас чайник поставлю и сяду за комп».

Чайник был электрическим и при включении в розетку то и дело искрил. Кеша с настороженностью поглядывал на оголённый провод и даже честно говорил себе всякий раз купить изоленту, но забывал.

«Провод что-то совсем перегнулся, – думал Кеша, разглядывая поломку. – Может, отложить со стипухи на новый? Нет, наверное, со следующей отложу».

Помимо провода и сам чайник видал виды: белая пластмасса стенок давно пожелтела, крышка выцвела, а внутри всю колбу покрывал приличный слой накипи.

Уйдя в мысли, Кеша смотрел на это всё, но уже не видел. Он рассеяно направился в комнату, так и не включив чайник. Тот проводил длинную худую фигуру молчаливым и пристальным взглядом выцветших крышки и носика. Чайник замер в странном ожидании. Но не в ожидании, когда его, наполненный вчерашней и остывшей кипячёной водой, подогреют. Чайник ждал чего-то другого. Он знал что-то и молчал. И он молчал не так, как молчит плита или микроволновка, потому что они останутся непричастны к этой истории. А чайник знал что-то – и ждал…

В комнате было душно. Кеша открыл одну, потом другую створки двухрамного старого деревянного окна. Прогретый солнцем ветер дотронулся невидимыми руками до его скул, и Кеша, устало закрыв глаза, поднял лицо, как если бы ветер потянул его ладонями к себе, чтобы с мягкой улыбкой сказать нечто важное. А внизу… внизу что-то доносилось. Что-то уже говорило… Что-то в ядовито-салатовой шапке.

– ...а ты думаешь, почему он Швецию победил? Думаешь, штыками? – доносилось со скамейки у подъезда. – Да нет же, умом! У-у-умо-о-ом, я тебе говорю! Пётр Алексеич умом всё брал, а не только дубиной!

Кеша выглянул в окно. Бомж Тимофеич сидел на скамейке и оживлённо жестикулировал перед пустотой. Рядом никого не было. Он разговаривал сам с собой. Или с Петром Великим, который, видимо, невидимо присутствовал рядом.

– А главное – флот! Флот, я тебе говорю! Понимаешь? Без флота мы кто? Хэ! Пфф… – Кеша видел, как бомж Тимофеич махнул рукой и пошёл куда-то, что-то заприметив.

– Прощай, кукуха, – сочувственно посмотрел вслед Кеша.

«Интересно, – подумал он, – знает ли Пётр Первый, что у него есть такой верноподданный поклонник в двадцать первом веке? Прислал бы ему хоть медаль. Или чарку водки. Хотя водку он и сам найдёт».

Кеша отошёл от окна и с недовольством взглянул на стол, где стояла коробка с фондовским музейным барахлом. – Так, ладно, работу работать надо, – сказал он и включил ноутбук.

Но сконцентрироваться на задании Кеша никак не мог: начал вспоминать институт, старые корпуса, какие в них жили купцы из рассказов историков и прочее, что так любезно уводило подальше от трудового подвига. Наконец Кеша попытался воспроизвести утреннее выражение бомжа Тимофеича, когда сообщил ему, что ничего не ел.

«Абр. Да, точно. Абр», – сосредоточенно подумал Кеша, сел за стол и вытащил из ящика простую зелёную тетрадку с корявой пометкой на обложке «Неологизмы бомжа Тимофеича».

«Жаль, что с буквы «б» начал словарь», – подумал Кеша и начал перечитывать свои прошлые записи. Выглядели они так:

Брух (на выдохе) – существительное (или междометие?), нечто среднее между радостью и огорчением, что «радость» так мала. Специфическая форма благодарности.

Вуухр (так же на выдохе, но с непродолжительным рычанием) – сущ. или межд., крайняя степень сдержанного негодования. Близкое по значению к «ненавижу твою мелочную натуру».

Заёшкарся – глагол, обознач. пассивное недовольство нерасторопностью оппонента. Пример употребления: «Что ты заёшкарся», применительно к поиску мелочи в карманах. Помпезно гадостно – наречие, обозначающее раздражение чем-либо. Пример: «Небо нынче помпезно гадостное что-то, походу дождь будет». (Примечание: одно из самых сложных словосочетаний Б. Тим.)

Разъедрит тебя в эту так – междометие, восклицание, обозначающее всё, что угодно, и в зависимости от обстоятельств, подчиняющееся интонации.

Различное употребление матерных слов на «х», «е», «ё», «п» и в редких случаях на «б» в разных склонениях, соединениях корней, преобразовании архаизмов и просторечий в принципиально новые слова путём добавления приставок на вышеупомянутые буквы.

Услышанное утром слово «абр» в Кешиной расшифровке означало малую степень огорчения, разрушение сиюминутных надежд, претерпение неудачи и попадание впросак. Примечание: выражение, близкое по значению к «сесть в калошу».

– Потрясающий человек, гениальный, – с серьёзным лицом иронизировал Кеша, показывая тетрадку коту. Кардинал же внимательно смотрел за действиями хозяина, изредка приоткрывая рот.

Кеша закрыл тетрадку и забросил в ящик, а затем грустно посмотрел на коробку с камнями, пылящуюся у ножки стола.

– Блин, ещё двести булыжников описать надо, – простонал он, потягиваясь на стуле. – Опиши их за меня, Кардинал.

Кот, вылизываясь на диване и услышав своё имя, вскинул голову на Кешу, забыв засунуть язык обратно в рот.

– Да, ты прав, лучше я сам, – выдохнул парень, глядя на него, и начал перебирать камни. – За сегодня сто сделаю и за завтра сто. По крайней мере, на эти булыжники карточки небольшие, описывать их быстро. Да, Кардинал?

Кот снова повернулся с высунутым языком, это веселило Кешу. Но выглядеть глупо питомец не собирался, а решил поиграть: он выгнул шею, посмотрел исподлобья, вытянув морду и резко спрятался за спинку дивана, глазея из темноты расширенными светящимися глазами.

– Придурок, – лениво усмехнулся Кеша и погрузился в мир булыжников.

Кардинал долго смотрел из задиванной темноты на нескладную длинную фигуру хозяина, потом разглядывал пыльную паутину, какую-то бумажку у диванной ножки и завалившийся фантик от конфеты, потрогал его лапой и не дождавшись от Кеши игры забыл зачем залез за диван. Кот выбрался и запрыгнул на окно, возле которого стоял хозяйский стол с исцарапанными ножками. С подоконника было удобно дотянуться до стола лапой и потрогать разложенные орудия древних людей. Кардинал долго водил глазами за часто щёлкающей под Кешиными пальцами мышкой, оглядел пыльные гантели, кучу носков возле шкафа и уснул.

Кеша заполнил десятую карточку, зачеркнув в блокноте десять строчек, и выглянул в окно: среди серого пейзажа, разбавленного жёлтым солнечным светом, мелькала салатовая шапка бомжа Тимофеича.

«Почему ему не жарко?» – подумал Кеша и друг заметил, как бомж оживлённо куда-то задвигался, напоминая издали мечущегося и неровно летящего мотылька. Навстречу ему уверенным тараном летел какой-то шмель, по размеру превосходящий мотылька примерно вдвое. Приглядевшись, Кеша узнал в шмеле Изабеллу Ивановну. Она отбивалась от попрошайки торопливыми жестами.

– Какова же траектория полёта? – спросил Кеша сам себя и сдерживая смех включил на телефоне «Полёт шмеля», открыл окно и начал снимать. Живо преодолевая расстояние и отбиваясь от назойливого спутника, Изабелла Ивановна, казалось, видела свою цель сквозь деревья и здания.

– Кулинария! Конечно же! – воскликнул Кеша. – Можно было не сомневаться.

(Как можно было не сомневаться и в том, что бомж Тимофеич пытался рассказать Изабелле что-то про Петра Первого).

Кеша выключил телефон и закрыл обшарпанную деревянную створку окна. Устало взглянув на булыжники, он растянулся на стуле и вытащил из стола другую тетрадь: более потрёпанную и с кривой размашистой надписью на обложке «СТИХИ».

Такие же корявые пляшущие буквы заполняли первую страницу, датированную 28 февраля:

Ещё не видно веянья весны,

Капели снятсяледяные сны,

На древних пнях околевают раны.

Но запах марта чувствуется рано.

И чувствуется каждой клеткой кожи

Дыхание, знакомое до дрожи.

Ещё не видно, но весна уже

Оттаивает в ледяной душе.

Подснежники на рукавах разлуки,

Когда весна к нам простирает руки,

Такой спокойный излучают свет,

Как будто снега не было и нет…

Как будто мы лишь встретимся с тобой,

А ты всегда стояла за спиной.

«Неплохое, – подумал Кеша. – Надо показать его… эм… Кому показать?»

– Кыс-кыс, Кардинал, – позвал парень, и кот вскинул голову, автоматически расширив зрачки. – Любишь стихи? Любишь, конечно.

Кеша взял телефон. На обоях там стояла картинка с размытым и отвёрнутым силуэтом девушки, идущей по берегу моря. Парень зашёл в сеть. Он много раз собирался выложить хотя бы одно стихотворение у себя на странице, но не выкладывал. Тетрадь была исписана стихами и даже обложку марала пара четверостиший.

– Читал бы Костян хоть что-нибудь. Хоть иногда. Можно было б ему скинуть, – сказал он сам себе, листая тетрадку. – Последним, что он прочитал, был, наверное, «Колобок».

С Костяном Кешу связывали общие дисциплины в вузе, когда студенты журфака и биохима сидели на потоковых лекциях и обменивались информацией о преподавателях и предметах. Дружба завязалась легко и быстро: Костян генерировал шутки, а Кеша парировал, внося в них постиронию. Когда Костян шёл по коридору института навстречу Кеше, последнего уже разбирал смех: большая, быстро движущаяся фигура друга с невозмутимым лицом в предулыбочном состоянии могла произвести любую фразу (как правило, сопровождаемую матом), от которой будет неминуемо смешно. Невозмутимое лицо в одинаково приподнятом настроении жаловалось на преподавателей, объём заданной работы, количество пар и суетность жизни.

– Что у вас сейчас было? – брал себя в руки Кеша.

– Анатомия, – быстро отвечал Костян. – А у вас?

– Федотова.

– А предмет какой?

– Длинное название. Про русский короче. На анатомии у вас сложно было?

– Что было – то прошло, – быстро сообщал Костян, напоминая лицом оживший пельмень. – Поплакали, покакали и пошли к Ушаковой.

– Как собака1 поплакали? – сквозь смех спрашивал Кеша.

– Как каждый день, Иннокентий, – отвечал Костян всё на той же невозмутимой ноте. – Мы всей группой ежедневно четыре пары плакаем и какаем.

– А потом к Ушаковой?

– А потом к Ушаковой.

От лёгкогохарактера друга Кеше часто становилось спокойнее в сложные моменты жизни.

– Что-то вы сегодня особенно грустный, Иннокентий Николаевич, – с уважительной иронией подмечал Костян.

– Да вот както так получилось. Скоро сессия, кто ж сейчас весёлый?

– Ушакова, – незамедлительно ответил Костян. – Сколько раз предлагал группе поджечь её в швейке.

– Почему в швейке?

– Потому что она шитьё преподаёт вообще-то.

– А каким образом она у биохима что-то может вести?

– У нас она ведёт методику. Методистов, знаете ли, не хватает, вот мы и обречены страдать.

Кеша хохотал, а Костян не останавливался:

– Она нам все пары рассказывает про своё шитьё, скорей бы уже её на швейную машинку намотало. Кстати, ты знаешь, почему закрылась компания «Зингер»?

Кеша беззвучно смеялся, раскрыврот и согнувшись пополам.

– Из-за чего рухнула компания, м? – продолжал Костян. – Из-за Ушаковой конечно: по её теории швейная машинка должна обладать таким количеством оборотов в секунду, с каким на известной карусели с первого курса вертится моя стипендия.

1 Кеша имел в виду песню «Собакаписала» (The Dog Peed) исполнителя Rozalia, выпущенную в 2020 году. В тексте песни есть строки: «Собака писала,собака какала, собака села и заплакала».

– После первого же семестра? – сквозь слёзы истерического смеха спрашивал Кеша.

– Увы, Иннокентий. А всё изза кого?

Такой монолог мог продолжаться бесконечно, но всякий раз останавливался с началом пары. Лекции тоже проходили непросто, ведь Кеша с Костяном сидели вместе, и последний периодически наклонялся и что-то говорил на ухо соседу. Не засмеяться во время лекции было большим испытанием для Кеши.

Но Костяну, в отличие от друга, везло с девушками. Причём несмотря на пельменное лицо и походку Голема. Весёлый, энергичный, лёгкий в общении, он пользовался успехом у студенток: с одногруппницами дружил, с однокурсницами встречался. Чего не скажешь о Кеше – угрюмоватый, погружённый в себя, неловкий и неуверенный. Серая длинная ходуля в клетчатой рубахе и отстранённым, сосредоточенным на внутренних вещах взглядом. Он любил смеяться со всеми, примыкая к разным стайкам своего курса в коридорах института. Он тонко шутил в чате группы, обнимался с девушками при встрече и прощании, но оставался далеко от них.

Перебирая музейные булыжники за столом напротив арочного мансардного окна своего скворечника, Кеша хмурился, стараясь отмахнуться от назойливых воспоминаний сегодняшнего утра, от плеча девушки, пахнущего приятными духами, о залитом солнцем старом шифоньере, о шпателе с жёлтой краской – недоделанном ремонте на её маленькой кухне, наверное, такой же крошечной, как и в его мансарде.

При воспоминании о девушке у Кеши тяжелела горечь в горле, и в мыслях всплывало утреннее «неудобненько». Она была первой за долгое время: предыдущий и единственный раз Кеша просыпался с девушкой на первом курсе, три года назад. Ей оказалась однокурсница, учащаяся в группе Костяна. Они попробовали встречаться, но спустя месяц поняли, что ничего не выходит. Вспоминая её, а ещё и то, что приходится видеться с ней на потоковых парах, Кеше стало ещё горче в горле.

– В тот раз тоже на чьей-то днюхе её подцепил, – вслух пожаловался Кеша булыжнику под номером «1926». – Нормальная девушка не будет напиваться и спать с почти с незнакомым парнем… К сожалению, – добавил он со вздохом. – Конечно, хорошо и легко найти девушку в тусовке, когда все напились, а у тебя долго не было, – делился Кеша с булыжником, – но с такой можно провести только ночь… Ну и утро можно… Но не всю жизнь.

Булыжник сочувствующе молчал, а Кеша продолжал заполнять на него карточку – тридцать седьмую за утро. Он посмотрел на время в уголке экрана пыльного ноутбука. 11: 29.

«Тридцать семь, – подумал Кеша, вытирая ладонью клавиатуру. – Осталось ещё шестьдесят три сраных карточки. Если за сегодня заполнить ещё двадцать, – он пнул коробку с камнями, – останется сорок с копейками. Успеваю с запасом».

Кеша послонялся по комнате, нервно щёлкая пальцами и, ушёл на кухню, достал хлеб, сыр, чашку, налил в чайник воды. Он выглянул в окно: на улице было мертвенно пусто, а внизу, у подъезда выливала под цветы грязную воду после мытья полов Аида Даниловна. Словно почувствовав внимание, она подняла лицо кверху, на единственное окно полчетвёртого этажа мансарды. Кеша машинально отступил вглубь комнаты.

«Никогда не замечал, чтоб она мыла полы, – подумал он. – Хотя кто их будет мыть, если не она?»

Думая про полы и обязанности консьержки, Кеша не глядя поднёс руку к чайнику, автоматическим движением нажал кнопку и на одно крохотное мгновение почувствовал, как по телу в каждый уголок, в каждый сантиметр пробилась молния. Глаза увидели черноту, и шипящие мерцающие искры. Кеша успел представить в них звёзды…

***

Я настолько нарисовал в мыслях образы людей, сопровождавших Кешино утро, что не сразу смог переключиться и понять, о чём он рассказывал в последнем перед этими тремя звёздочками абзаце. Наверное, и лицо у меня было слишком уж «одухотворённое», потому что он прервал рассказ и внимательно смотрел на меня, с учительским терпением, ожидая внимания.

– Да, да, я тебя слушаю, – сказал я, распрямляя спину.– Ты так живописно описывал Аиду, бомжа, хозяйку… С девушкой у тебя давно не было, – опустил глаза я, – с Костяном вы на парах ржали. Я всё слушал.

– Я понимаю, видел, – кивнул Кеша. Мимика у него была сдержанна, но глаза…В глазах пробегало глубокое сомнение. Даже, если можно так выразиться, выражение их выглядело так, будто Кеша собрал целый консилиум у себя в голове и принимал решение, как ему продолжить свой рассказ – как продолжить его для меня.

– Я тебя слушаю, – постарался сказать я с максимальным чувством внимательности, но Кеша смотрел прямо перед собой на сухие листья. – Дальше что-то слишком личное? – вновь прервал тишину я после неловкой паузы.

– Дальше что-то слишком странное, – улыбнулся он, но посмотрел на меня серьёзно. – На чём я остановился?

– На том, что разговаривал с камнями.

– Нет, потом. Я включил чайник – и с этого всё началось.

– С чая? – не понял я.

– С того, что чайник ударил меня током, и я вырубился…

Глава 3. В ней Кеша понимает, что чего-то не понимает

СТАРИЧКИ-РАЗБОЙНИЧКИ

…И очутился в необъятном мрачном пространстве, наполненном едва ощутимой сизой дымкой.

Кеша лежал на спине, и поверхность под ним напоминала жёсткий матрас, на который будто бы брошен очень пушистый плед. Ощущая эту мягкость всей спиной и копчиком,

(вот блин, приземлился на самый хвост, гадство)

Кеша выставил руки перед собой вверх и почувствовал, как окутывающий всё вокруг туман медленно спускается по ладоням. Кеша ощущал, как туман прикасается к нему, скользит по коже, гладит пальцы, поднимает волоски на руках и… изучает гостя? Да. Похоже на то. Неизвестно откуда, но Кеша знал, что туман так же исследует его, и удивляется появлению человека извне.

– Не бойся, проходи, – донёсся не наяву, а лишь до сознания парня негромкий мягкий голос откуда-то издалека, но совсем рядом. –Ну хватит лежать, Ленин, иди уже сюда, – вновь прозвучал голос, теперь увереннее, и Кеша, приподняв голову, увидел вдалеке размытые пятна.

Мало понимая, что произошло и почему он здесь, Кеша с необычной лёгкостью и пустой головой поднялся и, потерев копчик, огляделся вокруг. Сизая дымка клубилась, оседала и поднималась вновь, тёплыми и холодными вихрами осторожно дотрагиваясь до него. Кеша вновь посмотрел на размытые пятна вдалеке. Но на душе почему-то было абсолютно спокойно, словно он пропил курс успокоительных и теперь не мог чувствовать ничего. Никакой тревоги. Никаких эмоций и сомнений, от которых он устал. В груди парила невесомость.

И Кеша выдохнул.

Он пошёл на голос, почему-то доверяя ему. Возможно, иных вариантов действий у парня и не было, но голос в голове располагал к себе мягкостью, и Кеша двигался через туман к нему навстречу, ведь в ту минуту вопрос «где я?» ещё не сформировался в его извилинах… Почему?

– Почему? – спросил я, и Кеша посмотрел на меня молча. – Ты мне сейчас чтó описываешь?

– То место, куда я попал, – спокойно ответил он.

– То есть… после удара током?

Кеша кивнул. Я внимательно вгляделся в его серьёзные глаза.

«Допустим», – подумал я и тоже кивнул – и он продолжил.

Кеша подходил, и пятна собирались в образ. Из размытости вырисовался столик с резными ножками и большое кресло с высокой спинкой, отвёрнутое к столу.

– Иди, иди сюда, – послышалось из-за спинки, и показалась старческая ладонь с выпученными от возраста жилами.

«Опа, – успел подумать Кеша. – Ну, по крайней мере, старый человек не опасен».

Он обошёл кресло и увидел согбенную над столиком узкую и костлявую фигуру старца абсолютно древнего, при царе Горохе рождённого. Фигура была согнута в каральку и склоняла голову к столу, поэтому Кеша первым делом с растерянностью и любопытством старался зацепиться взглядом за лицо человека, но седые волосы до плеч закрывали его, обнажая лишь изъеденный морщинами лоб. Белоснежная монашеская борода нависала над столом, и единственное, что смог разглядеть Кеша, помимо лба – это большой, загнутый к усам нос.

– Кто ты, дедушка? – спросил Кеша, осторожно нагибаясь к незнакомцу. Старец вскинул брови, и морщины прорезали лоб ещё глубже. Кеша сразу сцепился взглядом с его глазами – живыми, бойкими, сосредоточенными.

– А!.. зови просто Стариком. Всё равно слишком сложно тебе объяснить, кто я, – сказал он. Лицо старца попеременно напоминало Кеше то Деда Мороза, то пожилого священника. Старик не улыбался, но в его глазах плясали задорные искорки. Он открыл рот, подумал, задержал в голове мысль и прокаркал:

– Мне 101 год, – молвил он, остановив на госте внимательный взгляд и упёршись бородой в грудь, будто сказал что-то сверхважное. – Много это или мало, по-твоему?

– Ну… Очень много, – безразлично ответил Кеша, параллельно начиная осмысливать, что находится… где?

– И всё же мало, – бодро ответил Старик. – Сколько ни дай – всё мало. Притом, что всегда достаточно. – Он подождал реакции парня, но Кеша смотрел на Старика как на старика, поэтому тот сделал неопределённый жест и снова уставился на гостя.

В тишине и мраке, из которого выбивалось худое лицо древнего деда, Кеша невесть откуда понимал, что вокруг него блуждают мысли: с волокнами сизого дыма они тянутся из ниоткуда и в никуда… И тишину, обнимающую душу Кеши, осторожно окликнул разум.

– Я умер? –спросил он, чувствуя, как внутри возникает комок волнения, постепенно разрастается, как опухоль, и поражает всё тело. Он с удивлением ощутил, как это волнение невидимым током проходит сквозь всё, добегая до кончиков пальцев и задерживаясь там неприятным покалыванием. Но это чувство было не похоже на испуг, и сердце билось не так, как колотится при испуге. Это оказалось новым и необъяснимым чувством, которое не испытаешь, когда… когда же? Когда ты жив? Кеша ощущал неясное дребезжание всего тела сразу. Дребезжание, которое нельзя скрыть.

– Умер? – повторил Старик.– Нет… Нет, что ты! Ещё б ты сейчас умирал! – замотал он головой. – А то зачем бы я тогда собирал эти пазлы? – он указал на столик, и только сейчас Кеша заметил на нём разложенные детали. Это была наполовину собранная картина светящейся белой пирамиды.

– Мне 101 год, – вновь возвестил Старик. – И я до сих пор их собираю.

– Ну… Ты собрал уже много, – из вежливости попытался приободрить Кеша, бросая взгляд то на белую пирамиду на столе, то обратно на деда. Вдруг пирамида на недособранной картине засветилась. Но… напечатанное на картоне изображение не может ни с того ни с сего засветиться… Кеша глядел заворожённо и испуганно. Незаметно он, убрав руки за спину, попытался растереть пальцы от тревожного покалывания.

– Много собрал? Я? – удивился Старик. – Всего-то несколько деталек поставил.

– А остальное?

– Остальное собрал ты, – Старик ткнул Кешу костлявым пальцем в грудь, и парень неловко отступил назад.

– Чё? – только и буркнул Кеша, начиная понемногу осознавать бред происходящего. Старик тихо пробормотал себе под нос какие-то слова, но Кеше показалось что-то по типу рифмы на его вопрос – «перебрось через плечо».

– Я… В каком смысле?.. Зачем ты вообще собираешь их? – выпалил Кеша, чувствуя, как тревога неясно, издали, но заприметила его и подкрадывается ближе. Постепенно до сознания стало доходить, что он не понимает решительно ничего, стоит возможно на пороге смерти и слушает бред непонятного деда, которого может и не существует вовсе. А вдруг, это всё предсмертные галлюцинации? И его мозг сейчас умирает, показывая напоследок всякую чушь?! Это, это… это даже грустно, потому что если мозг действительно умирает, Кеша совсем не хочет в последние мгновения жизни участвовать в полемике (надо же, слово какое вспомнил) с каким-то старым…

– Всё сказал? – фыркнул Старик.

– Чего? – не понял Кеша.

– Я говорю: ты всё сказал, парень?

Кеша тупо смотрел на Старика, чувствуя, как сильнее и сильнее разгорается внутри, во всём теле тревога.

– Да не бойся ты, я же объяснил, что ты не умер! – махнул рукой дед. – Ты сейчас в таком состоянии, которое…

– В коме? – перебил Кеша.

– Да просто без сознания ты. Для комы этого маловато… Короче говоря, не бойся… Иннокентий, – спокойно и уверенно сказал Старик, посмотрев на Кешу взглядом всей положенной его годам мудрости. – Тут тебе бояться нечего. И кроме нас двоих здесь никого нет. Пока… Это мой дом. Присядь-ка в кресло, оно с подлокотниками, знаешь ли.

– Здесь нет второго кресла,– Кеша почувствовал раздражение, пришедшее необычно резко и быстро, как мгновение ранее пришла тревога – и одолела всё тело сразу.

Он огляделся, и тут же из вихря сизого дыма появилось второе кресло. Пространство посветлело, начали проявляться неявные силуэты окна, комода, шкафа с книгами, камина с чуть рдеющим огнём и торшера, который теперь освещал довольное и мирное лицо Старика. А свет от лампы как будто наполовину падал, а наполовину проходил сквозь морщинистую кожу деда.

Кеша сел в кресло. Оно и вправду было удобным. Старик посмотрел на него, как на внука, заправил за ухо седую прядь, немного нагнулся вперёд и, пряча в бороде улыбку, приготовился слушать.

– Что я здесь делаю? – тихо и чётко спросил наконец Кеша практически по слогам, надеясь, что житель сизого тумана всё разъяснит… Хотя при обычном раскладе Кеша не надеялся бы на столетнего деда.

– Сколько раз Изабелла Ивановна говорила тебе починить чайник, м? – усмехнулся Старик, хитро щуря глаза.

Кеша вспомнил начало дня, вспомнил девушку, трамвай и астролога, вспомнил хозяйку квартиры, чайник, искру, удар и темноту.

– Меня током шибануло, – сказал сам себе Кеша, пространно глядя в сторону пола, невидимого под сизым туманом.

– Да, – на выдохе промолвил Старик и качнул головой.

– Где я? – спросил парень.

– А вот это уже хороший вопрос, – похвалил хозяин полупрозрачного дома. – Как ты сам думаешь – где?

Кеша ещё раз оглядел всё вокруг. Особенно свет, который падал и на Старика и будто бы проходил сквозь него.

– В Астрале?

– «В Астрале», – усмехнулся Старик.

– В Астрале? – переспросил я настороженно, сидя с Кешей на скамейке. Его лицо на чистосердечном фоне колокольни церкви смотрело на меня внимательным (сканирующим) взглядом, полным уверенности и покоя.

– Я не предлагаю верить в это, если ты не хочешь, – произнёс Кеша странным тоном – тем тоном, которым мог бы говорить египетский Сфинкс. – Но дослушай эту историю до конца. А дальше сам решай, что с ней делать, как мы и договорились.

Я попытался «просканировать» его в ответ. Надо сказать, получилось плохо. Ничего я по его взгляду не понял, кроме того, что он действительно хочет рассказать мне всё. Даже если будет выглядеть идиотом в моих глазах.

– Астрал, значит?– не с издёвкой, а с заинтересованной серьёзностью сказал я.

– «Астрал», – повторил Старик и кивнул. – Модное слово для твоего времени… «Астрал». Ну, пусть так… Предположим, ты сейчас в нём. А вот скажи, что ты будешь делать, когда вернёшься?

От слов, что он вернётся, у Кеши притупилось беспокойство.

– А когда я вернусь? – спросил он.

– В 11:53, – ответил Старик, посмотрев на появившиеся возле кресла напольные часы с маятником.

– В тот же день?

– Конечно в тот же: удар током от сломанного чайника надолго тебя без сознания не оставит. Но вот что ты станешь делать меня интересует больше.

– Если в тот же день, в полдень, – задумался Кеша, расслабляясь от мысли о возвращении. – Для начала...

Он начал думать и вновь понял, как шаток под ним сизый туман. Вернуться домой. Вернуться… Вернуться… Вернуться!

– …Для начала помолюсь на иконку, которую привозила мама. Всё-таки не каждый день я ухожу из… из тела.

Старик выжидающе смотрел на него.

– Ну, а потом, – продолжил Кеша задумчиво. – Что потом… Потом пойду на работу. Как и хотел.

– Сегодня у тебя воскресенье.

– Музей работает всегда, – ответил Кеша. – К двум часам туда придёт человек, я сдам ему свой ноутбук на прочистку. Бесплатно.

– Хорошо, – Старик взял со стола одну деталь, поставил её на место в картину и умиротворённо посмотрел на проделанную работу.

– И спрошу в бухгалтерии…

(Старик поднял костлявыми пальцами другую деталь)

А… воскресенье. Ну, тогда ничего не спрошу.

(Старик булькнул губами и положил деталь обратно на стол)

– Очень хорошо! – обрадовался он, разглядывая свою работу так, словно только что выполнил недельный план. – Но только ты не предусмотрел вот чего, – взглянул он лукавыми глазами: – К тебе придёт Аня…

– Какая Аня? – не понял Кеша.

–Твоя соседка, она живёт на втором этаже, болван, – невесть почему нахмурился Старик, приподнял одну бровь и впервые взглянул осуждающе. – Она придёт к тебе и попросит посмотреть её компьютер, – он смягчился, – и ты провозишься около часа, хотя и будешь торопиться, – Старик поставил третью деталь в картину. – А потом она предложит тебе чаю, но ты откажешься… – он взял четвёртую деталь и задумался. – Однако, будучи ужасно голодным, ведь ты не позавтракал, когда удирал от той девушки, не сможешь устоять, если Аня предложит тебе курник.

Старик уверенно поставил четвёртую деталь и убрал две первые. Покатав их между пальцами, засмеялся и сказал:

– Вот так я и собираю эти чёртовы пазлы!

– Но ведь те были на своих местах, – Кеша смотрел на него, как на дурака. На столетнего дурака. Он нагнулся из кресла к столу, поставив два пальца на те места, где только что находились фрагменты.

– Да, – кивнул Старик, уставившись на пазлы.

– И ты их снова поставишь на те же самые места, – Кеша взял длинными пальцами две детали.

– Да, – вновь медленно кивнул Старик, не отрывая глаз от картины. – Но позже, – пояснил он. – Когда придёт время. Оба замолчали, и Кеша услышал в тишине и поглощающем все звуки сизом тумане отчётливое постукивание стрелки напольных часов. Парень перевёл на циферблат взгляд: настороженный и любопытный. Кеша слышал, как крутятся шестерни, как маятник раскачивается из стороны в сторону, пробиваясь через сизый туман, и как время сплетается в тонкую нить, и эта нить тянется куда-то вверх вместе с другими нитями.

Приоткрыв рот, Кеша посмотрел на Старика. Он всё также сидел, уставившись на пазлы. Парень устал. Устал от того, что всё странно и сложно. И упал спиной в кресло.

– Но ведь пазлы всё равно сложатся в одну картину, как ни переставляй их, – в последний раз попытался донести Кеша.

– Этот сценарий написан заранее, – загадкой сказал Старик. – И есть инструкция по сборке, – он вынул из кармана брошюрку и с видом инженера-конструктора помахал ею.

– Надо ли спрашивать, зачем к пазлам инструкция по сборке? – тихо простонал Кеша, поставив локоть на спинку кресла и закрыв лицо ладонью.

– Такие правила, – многозначительно улыбаясь, наблюдал за его действиями Старик. – Я не могу тебе помочь,– он всплеснул руками, и Кеша, сдвинув пальцы с глаз, обескуражено посмотрел на него. – Я могу лишь ставить детали в нужные места, когда приходит время, – добавил Старик.– В каком порядке ни поставь пазлы, картина получится одна. Но от порядка зависит время, когда ты соберёшь эту картину…

Кеша тяжело откинул голову на спинку кресла и выставил острый кадык. Лёжа запрокинутой головой на спинке, он вверх ногами оглядывал жилище Старика. Сначала ничего примечательного не было заметно, но приглядевшись, он увидел, что едва видимые стены и окна колеблются рябью, как экран телевизора при слабом сигнале.

– Это мираж,– прошептал он, поднял голову, посмотрел на настоящего и живого, как ему казалось, Старика и повторил: – Это мираж…

– Да, – неожиданно радостно кивнул Старик.

– А ты? Ты живой? – насторожился Кеша и не заметил, как сжал пальцами явно ощутимую кожаную обивку кресла.

– А ты? – усмехнулся Старик.

«Дурак старый», – подумал Кеша.

– Что за глупый вопрос?– сказал он вслух.

– Вот и я хотел спросить, – улыбнулся Старик.

Кеша открыл рот, но сразу закрыл, поджав губы. Он и хотел узнать хоть что-то, прояснить, понять… Но одновременно уже и ничего не хотел.

Старик мягко и внимательно оглядел юную длинную фигуру, утонувшую спиной в кресле, опустившую размышляющий о чём-то взгляд и нахмурившую брови.

– Я ведь сказал тебе, – начал он тихо, возложив ладони на трость, – я Старик. У меня, конечно, есть имя, но мне запрещено его называть. Как мы с тобой связаны?.. Сложно сказать, – задумчиво промолвил Старик. – Мы связаны через эти пазлы, и ты это уже понял: ты делаешь ход – я ставлю деталь на место. Всё просто.

– И мы пришли к тому, с чего начинали… – злость закипала ядовитым зельем в груди у Кеши.

– Ха-ха! – прокаркал Старик как-то сардонически. – Ну что ж…

– И всё, что сейчас происходит, наш разговор, этот дом – это, получается, в моей голове?

– Мы ведь решили, что мы в Астрале, – Старик хитро улыбнулся.

–Какая разница? Это ведь всё в голове, разве нет? – Кеша постучал пальцем себя по виску.

– И да и нет, – развёл руки Старик, улыбаясь по-профессорски недосказано.

– Ладно, – Кеша вновь поджал губы. Старик не раздражал его, но хотелось… подстегнуть его как-то, что ли. Почему? Для чего? Просто хотелось. – Этими пазлами ты занимаешься все сто лет? Или на астральной пенсии у тебя есть ещё какие-то развлечения?

– Разумеется есть! – словно ждал и наконец дождался первого подкола Старик. Он оживился, нагнулся, достал из-под столика какой-то мешок и энергично принялся его развязывать. – Я ем кукурузики! – возвестил он и забросил в рот пригоршню кукурузных палочек.

– А… Ты ещё и ешь здесь, – Кеша рассеяно и высокомерно (играючи высокомерно) смотрел на Старика, который упоительно чавкал. Кеша не осознал этого, но почему-то почувствовал себя здесь, непонятно где, как рыба в воде. Странно, но почувствовал.

– И не только ем! – окончательно потеряв всякую серьёзность, лукаво играя глазами, говорил обладатель хорошего аппетита. – Я смотрю ящик, – и он достал из кармана пультик и включил появившийся рядом с ними телевизор. – На одной из передач показывают хорошую комедию.

На экране появилась утренняя сцена из жизни Кеши.

– Смотри, что сейчас будет делать этот болван, – Старик указал пальцем на экран. Кеша увидел себя идущим по тропинке через двор и считающим зарплату. Лицо у него было крайне сосредоточенное, а походка быстрая и неловкая. Дальше на экране показалась салатовая шапка бомжа Тимофеича, на фоне которого Кеша выглядел уже не так выразительно.

– Сейчас, сейчас, включу тебе мою любимую серию, позавчерашнюю, – сказал Старик, и на экране появилась сцена из квартиры: Изабелла Ивановна, перемещаясь по комнате подобно шаровой молнии, отчитывала Кешу. – Ты посмотри! – хохотал Старик. – Нет, ты посмотри! Твоё лицо! Это же шедевр!

Кеша, поджав губы, раздражённо поглядывал то на Старика, то на себя в телевизоре: глупо стоящего по стойке смирно, глядящего в потолок, задрав подбородок, пока Фрекен неутомимо читала своему квартиранту нотации.

Старик хохотал, держась высохшими руками за живот. Кеша взял с подлокотника его кресла пульт и выключил телевизор.

– Это не комедия, а драма, если вообще не триллер, – сказал он с раздражением. – А если серьёзно, это реалити-шоу можно промотать только назад или вперёд тоже?

– А вот это очень хороший вопрос, парень! – вытер рукавом слезинку Старик и вновь вошёл в роль мудрого учителя. – Только что ты видел хронофильм…

– Хронофильм? – переспросил я Кешу. – Может, сгоняем тогда в магаз, я куплю тетрадку? Заведу словарик, раз уж в этой истории будет своя терминология, – решил пошутить я. Кеша сделал вид, что не уловил шутку.

– Ты и так запомнишь, – сказал он. – Таких слов будет, может, штуки четыре всего.

– И их все ты почерпнул в… Астрале?

Кеша выждал паузу, глядя мне в глаза, и кивнул.

– Я понимаю, насколько это странно всё звучит, – сказал он. – Но всё было именно так. Для меня. Ты можешь не верить, как я уже сказал…

– Знаешь, – не дождался продолжения мысли я и перебил его уверенным, подстёгивающим (как бы в тон Старику) словом: – могу, – сказал я. – Но пока не буду торопиться. Было время, я смотрел экстрасенсов по телевизору, так что…

Я заметил, что Кешины глаза «слушали» меня неоднозначно. Он как бы думал несколько мыслей параллельно. И все они сплетались с той историей, образуя невидимый мостик от его головы к моей.

– Просто слушай, – улыбнулся он. – Потому что всё для чего-то надо. И надо – тебе, – он многозначительно утвердил это взглядом, словно приковав меня к скамейке. – Для меня эта история уже закончилась…

Он посмотрел под ноги не с печалью и не с тревогой. И уж тем более не с пустотой. Он посмотрел так, будто этим утром вышла последняя серия – и развязка известна.

– Хронофильм… – продолжил он, спустя минуту тишины.

…показывает, как ты уже понял, – сказал Старик,– всю твою жизнь. Но вот загвоздка, – рассказывая, дед держал в руке кукурузную палочку и активно ей жестикулировал, – посмотреть новые серии не получится, пока ты их не проживёшь. Ведь актёр-то в этом хронофильме – ты. Логично?

– Вполне, – всё ещё раздражённо ответил Кеша.

– Так вот, – Старик закинул кукурузную палочку в рот и захрустел ею. – Хоть фильма и не увидишь раньше времени, Создатели пускают рекламу следующих серий. И скорую премьеру я очень жду, – многозначительно посмотрел он на Кешу.

– Ну, и что же обещают в этой премьере? – делая вид максимально незаинтересованный (хотя ему капец как хотелось заглянуть в будущее), спросил Кеша.

– А вот это уже тебе знать не положено, – Старик закинул в рот ещё горсть палочек и завязал мешок.

– Рассказывай давай, раз уж начал.

– Не имею права, сверху запрещено говорить, – он показал пальцем в небо.

– Да ты угораешь, дед? – досадно протянул Кеша, но в то же время ему понравилось, что со Стариком можно вести себя вольно и расслабленно. В конце концов он находится сейчас непонятно где, деда этого видит не воочию, а в состоянии бреда или сна. Соответственно, перед кем раскланиваться? Кеша был доволен, что можно общаться со Стариком в тон ему самому – с лёгким пренебрежением и закалённым сарказмом.

– Пойдём, – сказал Старик и не без труда поднялся с кресла, – нам многое ещё нужно увидеть.

– Может, всё-таки скажешь, как называется это место по-вашему? – спросил Кеша мягко. Старик покачал головой.

– Не надо «по-нашему». Это ТВОЁ место. Так что, как ты и сказал – Астрал. Пусть будет Астрал.

– Ты немногословен.

– Ну так…

– То есть, ты хочешь сказать, это всё мои мысли или что-то типа того?

– Чуть масштабнее – это твоя жизнь, – улыбнулся в бороду дед.

Кеша повёл глазами вокруг:

– Сероватая какая-то.

– А это уже к тебе вопрос, – Старик костлявым пальцем снова ткнул парня в грудь, и Кеша отступил. – Кто-то видит эту дымку розовой, кто-то красной… Сталин, возможно, – задумчиво продолжал Старик. – Кто-то синей. Но важно другое – её состав… Плохо, что ты радио не слушаешь.

– А при чём тут радио?

– Потому что болванам лучше объяснять на примерах, – возвестил Старик, не теряя саркастического достоинства. – Радио – это пример. Оно работает на частотах. Так вот к тому я это объясняю, друг мой, что дымка тоже имеет разную частоту. Ты понял? Если дымка просто цветная, как кисель, значит она низкой частоты…

– Как эта, где ты живёшь, – соблюдая иронию заметил Кеша.

– Совершенно верно, нахал, – безобидно ответил в тон Старик. – Но живу я тут, потому что я – первая инстанция на пути восприятия у твоего примитивного сознания. – Старик сложил пальцы щепоткой на переносице и покачал головой.

– Какая же тогда следующая инстанция? – спросил Кеша, превосходительно глядя на собеседника.

– Слава Богу!– простёр ладони к небу Старик. – Думал, ты уже не спросишь. Идём, – поволок он парня за рукав.

ФАМИЛЬЯР

– Про ангелов хранителей тебе известно, – утвердил Старик.

– Ты меня с моим познакомишь? – уже без удивления говорил Кеша.

– Не сейчас. Он сейчас занят: поправляет тебе мозги после удара током. Так вот, об ангелах… Они есть у каждого, а у немногих, в том числе у тебя, как ни странно, есть ещё один помощник. – Старик остановился и хитро посмотрел на скрывающего эмоции Кешу.

– Ну и кто? Чертёнок на плече?

– Почти, – невозмутимо продолжал Старик. – Это фамильяр.

– Фамильяр? – переспросил парень.

«Фамильяр», – приподняв брови и не глядя на Кешу, записал в блокнот я.

– Это что-то законное?

– Это некая субстанция, – Старик зажал трость под мышкой и свёл ладони, будто держа шар, – которую нельзя назвать полноценной душой, но нельзя назвать и простой программой…

– Программой? – наклонился вперёд Кеша, приблизившись лицом к голове собеседника.

«М… – подумал я. – Программа», – подумал я.

– Программа, молодой человек! – неожиданно оживился Старик и в учительском громкоголосом амплуа возвестил: – Это задача, которую человек осознанно себе ставит! Как компьютерная программа, которая…

– Я понял, понял! – разогнулся Кеша. – Короче у меня есть программа, которая мне поможет.

– Фамильяр, – смягчился и обернулся мудростью Старик. – Он… ну как телефон, в общем, как смартфон: и поможет, и подскажет, и выведет, и запомнит… Только он в какой-то мере живой, одушевлённый. Понимаешь?.. болван, – добавил он, не изменяя своему тону.

– По-о-оня-я-ял, – пропел Кеша.

– У тебя он, кстати, в виде кота, – добавил Старик, сложил руки на трости и посмотрел к ногам Кеши. Парень опустил взгляд и увидел у ног умывающегося белого кота. Он был длиннолапый, тягучий и, что самое интересное, светящийся.

– Похож на моего Кардинала, – сказал Кеша. Старик посмотрел вниз и усмехнулся с какой-то лёгкой печалью.

– Идём, – сказал он и махнул Кеше следовать за собой. Кеша, точно на прицепе, двинулся следом за Стариком. А за ними тут же затрусил новоявленный спутник из кошачьей породы.

Трио продвигалось дальше, в глубины Астрала, и Кеша, длинноногая и высоченная ходуля, идя за Стариком след в след, почему-то стал отставать от пенсионера. Он смутно понимал, что, делая шаг, лишь удаляется на этот шаг от Старика. Кеша взглянул на сизую дымку, на свои ноги, на сутулую костлявую спину впереди себя. Он заметил, что на Старике было что-то серо-синего цвета и невнятное типа растянутой и заношенной кофты. Сутулая ветхая фигура удалялась всё стремительнее, и седая белоснежная голова понемногу меркла в сизом тумане.

– Эй, дед! – наконец окликнул Кеша. – Ты куда так быстро?

Но Старик не обращал внимания и удалялся. Удалялся и удалялся.

– Да подожди! – выкрикнул Кеша и побежал. Вслед за его длинными ногами рысью запрыгал и кот. Каждое прикосновение подошвы Кешиных кроссовок о так называемую поверхность ощущалось странно, будто бежал он по резине, по надутому велосипедному колесу. Поверхность заглушала бег, и до Кеши доносились настолько приглушённые звуки, словно он бежал в танкистском шлеме.

–Слышь, подожди-и-и! – кричал парень, но фигуру Старика в один момент вдруг полностью скрыл туман. Кеша остановился и почувствовал, что туман стал плотнее, он снова обволакивал одежду и, казалось, мягко, но с усилием останавливал парня за плечи.

В погустевшей серо-сизой дымке ярче светился кот. Фамильяр поднял голову и ждал, когда Кеша обратит на него уже хоть какое-то внимание. Кеша взглянул ему в глаза: они оказались изумрудно-зелёными и тоже светящимися.

«Два зелёных уголька», – тут же промелькнул поэтичный образ в Кешиной голове.

– Ты что-то понимаешь? – спросил он кота. – Ты же волшебный типа?

Кот спокойно, будто Кеша был для него котёнком, повернулся, сделал два шага в сторону и оглянулся на парня, как бы приглашая следовать за собой. Кеша повиновался, неуверенно пробираясь сквозь туман, идя за кошачьим сиянием. Фамильяр стал наращивать скорость и затрусил.

– Только не убегай, – сказал Кеша, – не хватало ещё тебя потерять в этом тумане.

Кот замедлил шаг.

«Ого, он слушается, – подумал Кеша. – Кардинал бы так. Но он… просто кот».

Вдруг позади раздался неразборчивый оклик Старика. Кеша обернулся, но ничего не увидел в тумане. Старец окликнул с другой стороны – но вновь ничего не видно. Наконец голос зазвучал близко и отовсюду:

– Слушай, Кеша, – сказал он, – сейчас ты пришёл, скажем так, ко второй инстанции.

– И что здесь будет? Ты вообще куда ушёл, дед? – парень беспрестанно оглядывался и говорил в разные стороны, стараясь определить, откуда исходит голос.

– Как много вопросов, ты погляди, – пробурчал голос сверху, и Кеша даже почувствовал, как Старик, где бы он ни находился, качает головой. – Где живёт твоя бабушка?

– Неожиданный вопрос.

– А ты думаешь здесь увидеть что-то ожидаемое?

– Нет, но… – Кеша задумался и на едва ощутимое мгновение заскучал по дому. Однако любопытство брало верх над спокойствием. – С родителями она живёт, – со вздохом сказал парень. – Но причём тут она?

– Притом, что сейчас ты познакомишься со многими своими бабушками, – с улыбкой в голосе молвил Старик, и вдалеке из тумана стали проглядывать какие-то светлые пятна.

Фамильяр потёрся о ногу Кеши, поймал его взгляд и неторопливо направился в сторону пятен.

ВСТРЕЧА С РОДСТВЕННИКАМИ

Чем ближе Кеша подходил, тем яснее прочерчивалась и вылеплялась картинка. Сначала перед ним вырисовалось высоченное крыльцо со множеством ступеней, но приближаясь, парень смог разглядеть в этом сооружении трибуны. Бесконечный амфитеатр трибун, уходящий в астральную высь – что-то вроде неба, но состоящего из дымки сизого тумана, которая наверху, круглым куполом, сводом становилась разряжённее, тоньше и значительно светлее, почти как настоящее небо.

Трибуны тянулись в астральную высь, превосходя зрительные места самых крупных стадионов, какие только могут быть. Но без арены – только трибуны. Постепенно на них стали появляться силуэты, и когда Кеша подошёл совсем близко, он увидел на местах ожидаемых болельщиков какого бы то ни было зрелища – старух в платках и бородатых дедов в косоворотках.

– Все собрались на выступление главы пенсионного фонда? – сострил парень, но почувствовал в воздухе дрогнувшее напряжение.

– Это твои предки, Кеша,– сказал мягкий голос Старика в голове. – Прабабушки, прадедушки, прапра, прапрапра, прапрапрапра… Словом, это весь той род.

Кеша вгляделся в лица. С первых рядов из-под платков, повязанных до бровей, на него смотрели сосредоточенные не на появлении гостя, а на своих стариковских мыслях глаза бабушек и занятый хозяйственными мыслями отсутствующий взгляд дедов. Кто-то к кому-то нагибался и что-то шептал, иные кивали, одни улыбались, другие с любопытством вытягивали из-за спины соседа голову. Дремучие глаза. Дремучие думы.

– Здравствуйте, – догадался поприветствовать Кеша. Старики оживились, закивали головами, зашевелили губами. И тут Кеша ощутил особое внимание откуда-то из толпы. Он пошёл вдоль трибун, всматриваясь в лица и оглядев человек пятьдесят своих предков поймал нужный взгляд. Знакомые глаза. Его прабабушка.

– Баба Марфа?! – Кеша с детским удивлением и счастьем смотрел на встающую с места старуху.

– Здравствуй, сынок, – со слезами в глазах размашисто кивнула бабушка и собрала у глаз весёлые морщины. – Вот и свиделись, – дрогнули её губы.

Бабка качнулась, тяжело поднялась с трибуны и при согнутой, хрупкой фигуре подплыла к правнуку гусыней (Кеша уже и забыл, что у прабабушки были больные ноги), взяла его мягкими морщинистыми ладонями за лицо.

– Мой соколик, – прошелестела она, шлёпая губами и гладя Кешу по голове. Внутри у него стало теплее, точно до груди дотронулось лучами солнце. Кеша с детским радостным удивлением в глазах смотрел в живое лицо бабы Марфы, которое не видел десяток лет. Он почувствовал, как стал чуть тяжелее и как будто бы ещё выше. Маленькая и щуплая прабабушка была ниже него на полторы головы. Парень ощущал, что тепло, идущее от неё, забирается ему в грудь, обнимает сердце. Тепло это незримыми золотыми нитями лилось к нему спокойно и приятно.

Он мельком пробежал глазами по трибунам: от предков ниточки тепла тянулись тоже, но тоньше: кто-то из старух закачал головами, промакивал сухие слёзы платочком.

– Бабуль, – взволнованным шёпотом сказал Кеша. – Это нормально, что я здесь нахожусь?

– А чего ты испугался? Покойников, что ли? – усмехнулась прабабушка.

– Нет, не этого. Вы просто… в общем, – нервничал Кеша и отводил глаза. – Я теперь с вами?

– Так ты всегда с нами, – торопливо ответила бабушка, заботливо гладя правнука по руке, – мы все связаны одной верёвочкой.

– Нет, я имею в виду… Я не умер? – с трудом сказал он.

– Да тьфу на тебя!– махнула руками старуха.

– Это значит нет? – с сомнением спросил он. Бабка цокнула, покачала головой, вновь взяла правнука за руку, повела его, резво ковыляя, мимо трибун.

– Живой ты, – пропела она. – Просто так вышло, что временно ты здесь.

– Это, получается, ваш мир? Мир мёртвых? – спросил Кеша, оглядывая бесконечные трибуны со старками и молодыми людьми (ну, зрелого возраста молодыми – возраста родителей, во всяком случае), одетыми в наряды разных эпох, с разными взглядами и лицами. Над ними возвышались ветви, то проявляясь сильнее, то почти растворяясь в густом сизом дыме. По ветвям, как по венам, шёл сок. Кеша даже замечал этот поток – ветвь в том месте становится ярче.

– Нет, – прервала мысли парня старуха. – Это не наш мир. У нас-то там холодно, темно…

– Вы в аду, что ли?

– Да тьфу на тебя! Помилуй, Господи Владыка, – перекрестилась бабка. – Ты спросил, как выглядит то, где мы живём. Я и говорю: там вечная ночь, чёрные крутые скалы и медленно… ты слушаешь? Медленно, как в добрую погоду, идёт снег. Причём он долетает до земли, а после, отталкиваясь, поднимается обратно… Там спокойно, Кешка, хорошо. А холода мы не чувствуем.

– Не хотел бы я туда попасть, – вздрогнул Кеша.

– Все там будем, – утешила старушка. – Как говорится, не в одно время.

– А здесь вы зачем собрались? Праздник какой-то? Или… соревнования? – указал Кеша на трибуны.

– А да, соревнования. Вот сейчас побегу, – бабка шлёпнула себя ладонью по ноге. – Нет, Кешенька… здесь мы ВСЕГДА сидим, – остановилась старуха, отсутствующим взглядом обведя трибуны.

– То есть в мире мёртвых вы не бываете?

– Да чего это ты так землицей покойников интересуешься, – нахмурилась прабабушка, но будто услышав радио у себя в голове, хмыкнула: – Там тебя тоже ждут уроки, познакомишься кое с кем. А здесь мы сидим постоянно, говорю же. Как объяснить? Мы и там и тут враз, понял?

– Раздвоение личности?

– Чего?.. Куда там! Ну как сказать, – старуха старательно думала, и ей это было непросто. – Ну вот смотри: там, в темноте, я как бы дома, да? Я там, считай, прописана. Все мы там прописаны, – махнула она на трибуны. – А здесь мы все как бы привязаны, как бы… прикреплены к поликлинике, понимаешь? Только мы не там или там, а везде сразу.

– То есть, – начал оформлять старушечью мысль Кеша, – вы одинаково параллельно живёте настоящей жизнью и там, в мире мёртвых, и здесь, – уточнил он. – Кстати, что это?

– Это всё твой род, – махнула обеими руками на трибуны бабка. – И мы не живём: мы своё отжили. Но мы, как тебе ещё объяснить, мы думаем, мы смотрим на всё, что происходит в семье, отсюда. Советуемся тут, пишем письма Наверх, просим, молимся за живых…

– А в мире мёртвых? Спите?

– Да куда уж! Поспишь там, конечно... Там работаем с другим, трудов у нас там много, но тебе о них знать не надо… Мы ещё и на кладбище живём, – разговорилась бабка, указав почему-то себе за спину. – Там мы тоже прикреплены – к своим могилам…

«Как к поликлиникам», – едва заметно улыбнулся Кеша.

– …Оттуда мы к вам в гости ходим.

– В смысле – в квартиру? – изумился Кеша.

– Ну, смотря кто где живёт. К тебе в твой скворечник. Ох и смешная же у тебя домовладелица! – засмеялась прабабушка. – Чем-то на хрюшку походит…

– То есть вы приходите, когда захотите?

– С кладбища – только до вечера. После захода солнца нам выходить оттуда запрещается. Как бы комендантский час. Ну, а так – да, когда захотим.

– А если я в туалете в это время? – аккуратно спросил Кеша, на что бабка засмеялась:

– Не пужайся, мы приходим только когда надо.

Парень молчал, а бабушка любовалась им и по-старушечьи улыбалась.

– Ты такой же, какой был маленьким, ничуть не поменялся, только выше стал, – она ласково погладила правнука по голове, как бы привставая на носочки чтобы дотянуться. Кеша ощущал тёплую и дряхлую ладонь прабабушки, мягкую и любящую. Он нерешительно прикоснулся к её плечу и почувствовал под пальцами вязанную кофту. Она показалась настолько реальной, как будто здесь, в Астрале, он находился в своём физическом обличии.

– Почему мы так связаны с тобой? – спросил он. – Потому что ты водилась со мной в детстве?

– Тому много причин, сынок. Поколения сменяют одно другое,– начала баба Марфа. – У нас как-то не было принято такой связи между правнуками и прадедами, прабабками, как у нас с тобой, – подмигнула она, улыбнувшись впалым беззубым ртом. – У нас было принято иначе: не говорилось слов «это мой правнук», а говорилось «это сынок Аньки, Таньки, Гальки...» Мы не различали детей как кого-то, с кем нужно считаться, что ли? Мы считались только со взрослыми, семейными, ставшими на ноги своими детьми и, если доживали, внуками. А правнуки всегда оставались для нас детьми, и мы знакомились с ними уже по-настоящему там, наверху... То есть здесь. А тебе, сынок, выпала возможность такая познакомиться со своими предками при жизни. Тут.

– Баба Марфа, значит, после смерти всё-таки есть жизнь? – спросил он, наконец подняв взгляд и посмотрев бабушке в глаза. – То есть вы живёте, что-то происходит с вами…

– Жизни нет, на то она и кончается, – вздохнула старуха, с грустной улыбкой разведя руками. – Но есть воспоминания: через них ты и живёшь, продолжаешь соображать, насколько умел при жизни, – усмехнулась прабабушка. – Оглядываешься на своё прошлое и смотришь на будущее своих потомков, – потрепала бабка правнука за волосы. – Жизнь это или нет – решай сам. Для нас это… всё как надо, словом. Мы ведь не исчезаем в никуда. Мы просто умерли.

(Мы просто умерли…)

– Скажи, а я? – Кеша вновь замялся. – Когда я умру – тоже буду здесь?

– Как и все мы, – улыбнулась она не радостно и не грустно. – Не торопись. Жизнь так быстро пролетает. Как птичка. Раз – и нету. И ты уже тут, только смотришь на неё, как на кино, – прабабушка взглянула на Кешу чистыми детскими глазами, наморщенными пальцами прижала к своим губам его руку и ушла на трибуны, быстро скрывшись в толпе предков.

Кеша провожал её глазами, пока белый платок, объявший седую голову старухи, не скрылся из виду.

Фамильяр призывно муркнул, заставляя обратить на себя внимание. Два зелёных глаза-уголька искали Кешин взгляд. И когда Кеша с печалью и чем-то сложным в глубине зрачков встретился с этими угольками, Фамильяр развернулся и уверенно побежал вперёд, оглядываясь и приглашая, настаивая, заставляя идти дальше.

ЭГРЕГОРЫ

Вокруг Кеши вновь стал сгущаться туман, обволакивая и будто ощупывая гостя. От самых высоких ярусов к первым трибуны медленно скрылись в нём. Шёпот предков заглох в пелене тумана, и вокруг парня вновь образовалась пустота, до невидимых краёв наполненная сизой гущей незнакомого, пугающего и завораживающего пространства. И лишь волшебный новообретённый кот внимательно смотрел на своего ведомого хозяина у его ног.

– Ну ты понял, а? – зазвучал у Кеши за спиной голос Старика.

– Куда ты исчезаешь всё время? – повернулся парень к седовласой фигуре с тросточкой. – Пазлы свои уходишь складывать?

– Пазлы я складываю, пока ты живёшь свою жизнь и делаешь какие-то действия, от которых зависит ход твоей судьбы, болван, – Старик ткнул ручкой трости Кеше в грудь. – А пока ты здесь, у меня, считай, обед. И ухожу я, когда надо. Что – потеряться без меня боишься?

– А вдруг уйдёшь и не вернёшься, – изобразил усмешку Кеша, на что Старик, помедлив, показал ему язык:

– Куда я отсюда денусь?

Старик засеменил вперёд, откуда сквозь туман едва виделось далёкое свечение. Кеша, помня, как быстро умеет семенить дед, поспешил за ним. Какое-то время они шли молча, и парень украдкой разглядывал профиль спутника:

загнутый над белоснежными усами нос, похожий на клюшку, такие же белоснежные волосы до плеч и розовые впалые щёки…

– Что ты пялишься на меня? – пробурчал Старик, не поворачивая головы.

– Если ты здесь живёшь и у тебя отсюда нет выхода, значит, ты умер? – задал Кеша заготовленный вопрос.

– Не то чтобы умер, – уклончиво ответил старец, с лёгкой растерянностью глядя под ноги и замедляя шаг. – Иду же я тут с тобой, значит живу.

– Баба Марфа сказала то же самое.

– То же, да не то же, – с хитрецой заметил Старик. – Ты слишком буквально воспринимаешь вещи, смотри на них сквозь пальцы.

Старик выпрямился и засеменил увереннее, надеясь, что отвязался. Однако Кеша не думал отступать:

– Скажи, ты ведь мой предок?

– Не-а, – матнул головой Старик. – А почему так подумал? – спросил он, спустя минуту размышлений.

– Мне так кажется, – ответил Кеша, и Старик остановился, спокойно глядя ему в лицо.– А ещё мне кажется, что ты умирал.

Старик задумчиво погладил бороду:

– Не совсем умирал, – тихо обронил он. – Точнее, не совсем я.

Спутник внимательно смотрел на Кешу и наблюдал за ходом его мыслей.

– Кто тогда умирал вместо тебя?

– Ну, во-первых, не вместо, а во-вторых… сложно объяснить. Ты потом всё узнаешь. Когда тебе станет понятнее.

Кеша хотел задать ещё вопрос, но Старик не заметил этого, потому что уже сосредоточился на другом: перед ними стали вырисовываться очертания зданий, выглядящие как карандашные наброски.

– Это всё эгрегоры, – возвестил Старик.

– Что? – спросил Кеша.

– Эгрегоры.

– Что-что?

– Если я третий раз скажу, думаешь поймёшь?

– Ты объясни нормально, что это за нарисованные дома, – щуря глаза, Кеша разглядывал мелькающие на горизонте карандашные наброски города.

– Эгрегорами мы называем то, в какие сферы жизни человек включён, – начал лекцию Старик, остановившись и возложив обе ладони на трость. – То, что ты видел до этого, трибуны с предками, – это тоже эгрегор. Родовой эгрегор. Понятно?

– Ес, сэр, – отозвался Кеша. Они пошли дальше, к нарисованным зданиям.

– Не торопись туда соваться, – прикрикнул Старик, и Кеша нехотя вернулся назад.– Эгрегоры бывают разными, и не все так безопасны для тебя.

– Почему? В чём опасность?

Старик вновь задумался и живо оглядел каждую из ближних дверей, входов в нарисованные дома.

– Следи, котяра, чтобы он не залез куда не следует, – обратился Старик к Фамильяру, указывая рукояткой трости на Кешу. Светящийся кот флегматично умылся.

– Опасность, молодой человек, – назидательно продолжил Старик, – в следующем: как ты думаешь, кто ты?

– Человек я.

– Это в жизни. А здесь?

– Ну, – задумался Кеша. – Думал, что и здесь я человек.

– Когда ты живёшь, твоё сознание находится в теле, – пояснил Старик. – А когда ты в Астрале, весь фокус как раз в том, что твоё сознание разделяется с телом. А теперь представь, что если сознание будет заходить в опасные эгрегоры? Что тогда случится с твоей жизнью?

– Не понимаю…

– Магний B6, помоги, – вздохнул Старик отчаянно. – Твоё сознание прикреплено отдельными ниточками одновременно ко всем эгрегорам, ко всем этим нарисованным домам, которые ты здесь видишь. Но поскольку ты здесь, сознание не распределено равномерно, а сконцентрировано в твоей фигуре. Понял?

–То есть, пока я живу, – начал выстраивать догадки Кеша, – то одновременно присутствую во всех эгрегорах?

– Ну… да, – согласился Старик и приободрился.

– Как баба Марфа одновременно здесь и в мире мёртвых?

– Можно сказать и так.

– Хм. Круто, – одобрил Кеша. – Я вездесущ.

– А когда ты здесь, ты един. Это понятно?

– Теперь да. Сложная наука этот ваш Астрал.

– Не сложнее жизни, – улыбнулся Старик. – Поэтому, раз ты сконцентрирован, войти в какую-то одну дверь и плотно проявиться в каком-то одном эгрегоре опасно для личности. Это близко к помешательству.

– Да понял я, понял, – торопливо заговорил Кеша. – А в каких вообще эгрегорах я состою?

Старик махнул ему следовать за собой, и они подошли к воротам на нарисованную улицу. Ворота, сами по себе старые, каменные, какие-то средневековые, вели не на белоснежную принтерную бумагу, а на пергамент: где-то он был молочного цвета, где-то пожелтел от времени. Все здания являли собой столь сборную солянку, будто их вырвали из ландшафта совершенно разных точек земного шара и свалили сюда, как на чердак. Как в картонную коробку (цвет картона, кстати, тоже присутствовал органичными пятнами в этом ворохе домов). Улочка, тонкая и витиеватая, словно огибала завалы и проплешины ландшафта, где стояли здания и зияли пустоты. Друг к другу прижимались немецкие фахверки и ветхие бревенчатые избы из далёких сибирских деревень, особняки (какие-то Кеша нашёл похожими на бийские купеческие дома – тульские пряники), высоченные европейские поместья, викторианские изящные надставные мансарды, изогнутые крыши, выпирающие ризалиты… откуда-то, нарисованные на бумаге совсем древней, высовывались готические башенки и острые шпили. Рядом с ними стояли советские панельки, начерченные на сером техническом картоне, блочные больницы и администрации…

И весь этот нарисованный хаос, в котором только не хватало широкой коробки конфет с курсивной надписью «АССОРТИ», выгоревшей на витрине поселкового магазина, Кеша нашёл завораживающим и интересным. Графический набросок пегого города встречал его любопытным взором карандашных окон и провожал, когда две человеческих фигуры и светящийся кот шли по единственной узкой улочке, петляющей среди криво развёрнутых домов и вымощенной в штрих зданиям нарисованной брусчаткой.

– Обратите внимание, уважаемые зрители, слева от вас семейный эгрегор, – начал Старик нарочито деловым голосом экскурсовода. – В нём, как ни трудно догадаться даже твоему примитивному сознанию, заключены твои отношения и связи с каждым членом твоей семьи. Надо объяснять разницу между семейным и родовым эгрегорами?

– Семейный – это семья, а родовой – это те, кто умер.

– Родовой – это все твои предки вместе с живыми,– поправил Старик. – Просто мы решили показать тебе только мёртвых, чтоб ты не пугался.

– То есть мои родители тоже там есть? – удивился Кеша.

– Конечно, они же тоже твои предки.

– То есть они тоже есть в Астрале?

– Нет, они только в родовом эгрегоре есть, – нахмурился Старик.

– Ладно, ладно, я понял, – махнул руками Кеша.

– Смотри, тугодум: когда человек умирает, его сознание соединяется с душой, и при этом он становится, как ты говоришь, «вездесущим». А у живых сознание с душой разделены. Душа тут живёт, выше Астрала. Намного выше. А сознание – в теле. Поэтому твои родители только прикреплены к эгрегорам, а полноценно мыслить и жить в этом пространстве без сознания они не могут. Теперь дошло?

– Примерно, – сказал Кеша и понял, что ему становится всё интереснее и интереснее здесь находиться. – Какие ещё тут есть эти эгрегоры?

Старик прокашлялся и продолжил:

– Итак, уважаемые зрители и ты, Иннокентий, обратите внимание на следующий эгрегор. Имя ему работа.

Кеша увидел зарисовку здания своего музея, куда он ходил почти каждый день после или перед парами.

– Блин, я же булыжники не описал, – с досадой высказал парень.

– В этом эгрегоре, можно сказать, столько мест и связей с разными коллективами, сколько у тебя строчек в трудовой книжке, – заметил Старик.

– Так, ладно, пропустим этот эгрегор, а то ещё отсюда выйдет директор и спросит, когда будут готовы карточки, – Кеша потянул Старика за рукав к следующему зданию интересной формы. Приглядевшись, они увидели, что это ветряная мельница.

– О, вот это интересный эгрегор, – сказал Старик. – Он не у каждого есть.

– Почему мельница? – спросил Кеша, оглядывая недвижимые лопасти.

– Это эгрегор твоего творчества, – с гордостью произнёс Старик, – эгрегор твоей поэзии.

Кеша подошёл поближе и положил руки на прясла, окружающие территорию мельницы. Сама же мельница стояла метрах в двадцати.

– Давно ты ничего не писал, – молвил Старик за спиной парня.

– Да, давно,– сказал Кеша. – Сейчас как-то времени нет и вдохновения.

– Ты помнишь какие-то свои стихи наизусть?

– Ну, какие-то помню.

– Прочти.

– Сейчас, что ли? – обернулся Кеша. Старик улыбался.

– Ну щас, вспомню какоенибудь короткое…

И всё же ясно, как и встарь,

Что сердце – в темноте фонарь.

Пока горит – оно живое

И в меру доброе и злое.

А злого в этом мире нет –

Есть только очень слабый свет.

Кеша дочитал стихотворение – и лопасти мельницы качнулись, а затем медленно, со скрипом начали вращаться, постепенно наращивая скорость.

– Как не трудно догадаться, мельница крутится, давая тебе вдохновение, – сказал Старик. – Она мелет зёрна творчества, измельчая их в муку идей. Чтобы мельница работала, читай стихи: свои или чужие – не важно. Главное читать. А ещё можешь представлять эту мельницу и мысленно раскручивать её лопасти.

Старик вместе с Кешей смотрел на крутящийся винт. И, очевидно, был доволен.

– Ладно, это место мне понравилось, – сказал Кеша, отходя от ограды и приглашая Старика к следующему эгрегору. – А тут что?

Устремлённый вверх куполами и главками, стремился к астральному небу изящный белый собор.

– Церковь? – спросил Кеша. – В Астрале есть церковь?

– Это православный эгрегор, – объяснил Старик. – Ты крещёный, значит, причислен к христианскому эгрегору.

Кеша нащупал пальцами сквозь футболку крестик и внимательнее рассмотрел церковь: белая, с высокой колокольней и голубыми куполами.

– У нашего института такая, – промолвил он.

– Это она и есть,– просвистел Старик в усы. – Здесь всё синхронизировано с твоим восприятием. В принципе, здесь всё выстроено из того, что окружает тебя в жизни.

Кеша осмотрелся вокруг: он увидел старые корпуса института, мезонин, где любил читать, различные здания исторической части города и даже свой дом с маленьким арочным окошком в мансарде, перед которым парень проводил и рабочее, и учебное, и свободное время.

– А что там? – спросил он у Старика, указывая на скромную квартирку под крышей, арендованную у толстощёкой Изабеллы Ивановны.

– Там? – Старик вскинул глаза на далёкое арочное окошко. – Там твой мир, – с достоинством ветерана горкома ответил он. – Мир твоей души, – добавил Старик шёпотом, сопровождаемым такой высокой актёрской игрой взгляда, после которой непременно должна была посыпаться звёздная пыль или хотя бы заиграть волшебная мелодия. Вместо этого Старик замер с лицом мудрого волшебника в звенящей тишине, и не получил ничего, кроме Кешиного смеха.

– Тебя потеряла большая сцена, – сказал парень, утешительно похлопав оскорблённого Старика по костлявому плечу.

– А тебя и не искала, – буркнул тот и, сделав два шага от Кеши к дому, обернулся: – Так ты хочешь посмотреть, что там или нет?

Конечно Кеше хотелось посмотреть. По крайней мере, даже увидеть себя со стороны интересно.

– Ну, можно, – нарочито незаинтересованно ответил он Старику. Тот усмехнулся и величественно, насколько только мог, вытянул руку в сторону.

– Вытяни и вторую, будешь как Роза на «Титанике», – съязвил Кеша.

–Возьми меня за руку… олух, – царственно подняв подбородок, сказал Старик.

– Что, сам по лестнице не поднимешься? – парировал Кеша и взял старца за высохшую кисть. Неожиданно тело Кеши стало терять вес, постепенно совсем полегчало и приподнялось над землёй. Парень раскрыл глаза и рот, осторожно болтая ногами в воздухе, он засмеялся.

– Не знал, что тут летать можно! – воскликнул Кеша, крепче сжимая руку Старика. – Это классно!

– Да не дави ты так! Не упадёшь, не бойся…

Сизый туман расступался, и две парящие фигуры, длинная и сгорбленная, поднимались всё выше, в сторону Кешиной мансарды. Под ними плыл нарисованный город, старые купеческие особняки, русские церкви и огромный готический собор, нарисованный на совсем тёмном холсте; плыли немецкие фахверки со старыми ратушами, деревянные избы, окружённые пряслами, панельки, башни, дома-дома-дома… затем на пустой улице Кеша увидел, как разные клочки эпох наслаивались и стыковались друг с другом, словно лоскутное одеяло. По мощённой нарисованной дорожке или по нарисованному простым карандашом асфальту то медленно крались телеги и кареты, запряжённые лошадьми, то ехали им навстречу автомобили разных лет: от первых дореволюционных до современных моделей. Рядом с пряничными старинными особнячками вырисовывались современные дома и торговые центры. Один лоскут просвечивал другой, и на том или ином клочке астральной земли то возникал частокол деревянной бийской крепости, то сменялся он двухэтажным мещанским домом, то растворялся и строился по-новому уже не из бросового кирпича, а из стекла и бетона.

Незаметно две парящие фигуры добрались до сталинки, где под самой крышей виднелось знакомое Кеше окно. Они просочились сквозь толстую облупившуюся стену и очутились в комнате, казавшейся ещё более крошечной в массиве большого дома.

Кеша увидел свою конуру, залитую светом из арочного окошка. Сейчас она казалась ему ещё меньше, чем вживую. За столом сидела длинноногая, сломанная над ноутбуком фигура. На фоне окружения Кеша казался сам себе ещё более длинным и каким-то нескладным, похожим на не до конца сложенную гладильную доску.

– Хорошо, что в сталинках высокие потолки, – заметил он, подавшись корпусом к Старику.

– Интересно смотреть на себя самого? –спросил тот заговорщически.

– Есть такое. Но в целом, ничем не отличается от реальности, – высказал Кеша.

– Посмотри внимательнее вокруг, – подтолкнул Старик и ушаркал на кухню.

Кеша обвёл комнату глазами – всё было точно так же, как утром: стол, диван, шкаф, сервант, томик Ахматовой, пыльный ноутбук, коробка с первобытными булыжниками, клетчатые рубахи на плечиках, гравюра с парусником, спящий Кардинал, которого теперь обнюхивал невидимый для него Фамильяр… И единственное инородное, что отлично сливалось с окружением, но не было положено Кешиной рукой – фотографии на стуле возле входа в комнату. И взгляд на них почему-то сразу обжог Кешу изнутри чем-то счастливым и одновременно миндально горьким.

Снимками оказались не просто бумажные картинки – это были полароиды, положенные веером чёрными рубашками кверху.

Кеша собрал фото, перевернул, и выражение его лица на мгновение приняло такую форму, как если бы он укололся о что-то. На первой фотографии, любительски снятой против света, среди чёрного пространства этой самой комнаты был белый отпечаток арочного мансардного окна, а перед ним – чёрный силуэт девушки.

Внутри у Кеши засаднило. Он всматривался в образ. Девушка стояла в его комнате. У его окна. Одной рукой она касалась стола, а другой подоконника. Она смотрела в окно, будто ожидая что-то увидеть.

– Или кого-то увидеть, – вслух поправил свои мысли Кеша, не отводя глаз от непроглядного силуэта.

С кухни вернулся Старик с чашкой чая в одной руке и заварным пирожным в другой.

– И за что их только любит Изабелла Ивановна? Здесь же один крем, – жуя, пробурчал он.

– Значит, вот куда пропадают продукты, – заметил Кеша, оглядывая продолжающего пожирать пирожное Старика. – А я думал, это Изабелла Ивановна опустошает мой холодильник в качестве моральной компенсации за низкую аренду.

– Нашёл чего-нибудь интересного? – немало не расстроился Старик, упоительно шамкая челюстями.

Кеша погладил в пальцах гладкое покрытие полароидов и нерешительно протянул фотографию Старику:

– Дед, – обратился он с усилием, – это она?

Старик доел пирожное, сунул чашку парню в руки, вытер их о штаны и, осторожно взяв у него фотографию, сощурился, повернул её к свету. С минуту от рассматривал полароид, затем чистейшими, искренне детскими глазами взглянул на Кешу:

– Я без очков не вижу, – сказал он, возвращая фото и забирая чашку.

– Да ты издеваешься, дед! – воскликнул Кеша с такой досадой, что выражение лица у него приобрело выражение Кардинала, когда тот закатывал под диван игрушку.– Я тебя серьёзно спрашиваю, а ты прикалываешься, – с ненаигранной обидой проговорил он.

– Конечно это она! – защитился Старик, бросив несерьёзно сердитый взгляд. – Что за вопросы? Для чего б я тогда тебе это показывал.

Кеша смягчился и стал похож на Кардинала, просящего достать потерянную игрушку.

– Я тебя прошу по-человечески, дед, по-дружески, – мягко продолжил он, бережно держа в ладонях фотографии. – Скажи, её можно как-то найти? Где?

Старик молча смерил его взглядом, нахмурился и покачал головой.

– «Где-где»! Не искушай меня на рифму, – пробурчал он. – Я тебя для чего вожу здесь и всё показываю? Чтоб твоё время занять?

– Ну…

– Гну! Ох, болван, – причитая, Старик очертил в воздухе круг, и солнце за окном переместилось выше, а утренняя фантомная Кешина фигура, сидящая за столом и не видящая астральных гостей, исчезла. Старец сел на стул, где секунду назад сидел Кешин двойник.

– Я тебя учу, и это очень важно, – Старик устало выдохнул, повесил голову и к своим ста годам постарел ещё лет на тридцать, отчего совсем стал походить на мумию.

«Ну, вот блин, какие деды обидчивые», – подумал Кеша, покрутился, помялся с минуту и сел напротив на диван.

– Ладно тебе, – осторожно похлопал он морщинистую руку. – Ты думаешь, я тебя не слушаю? Я всё запоминаю.

– Как же, – отозвался Старик и пробурчал в бороду что-то неразборчивое. Читая по губам, Кеше показалось, что это мат. – Я и сам, конечно, не учитель, – сказал старец, безобидно взглянув на Кешу, – хоть и окончил педагогический, – подмигнул он.

– Ну да. Ума нет – иди в пед, – машинально парировал Кеша, но поймав лихорадочный взгляд Старика тут же оправдался: – Нет, ты не думай, что я стебусь над тобой, я и сам в педе учусь…

–Неужели? – изумлённо взглянул Старик. – А я и не знал. Наверное, пропустил шесть семестров серий…

Кеша замолчал и несколько секунд думал. Резким движением он поднялся с дивана, выпрямившись во весь свой огромный рост. Он стал мерить комнату шагами, щёлкая пальцами, и маленькая сгорбленная фигура Старика внимательно наблюдала снизу вверх за его движениями. Так продолжалось около двух астральных минут, что отмеряли старые советские часы на низком серванте рядом с томиком Ахматовой, а после Кеша навалился ладонями на подоконник, повернувшись к Старику спиной, и замер, суетно водя глазами по нарисованному двору. Наконец, угловатые плечи его медленно опустились и вслед за ними неторопливо поникла голова. Кеша повернулся к Старику, не поднимая взгляда, ещё недолго осматривая запылённые булыжники, с которыми разговаривал утром. Он вернулся на диван и лёг перед Стариком во всю длину, поправ элементарными правилами приличия, которые соблюдал всегда.

– Я устал, дед – неожиданно другим, сухим и деревянным, как у Аиды Даниловны, голосом сказал Кеша. – Я устал от самого себя. От того, что ничего не понимаю и ничего не могу сделать. Если мне начинает казаться, что я нашёл, что ищу, оно тут же уходит от меня. По разным причинам, но уходит. И мне даже некому объяснить это. Я не знаю, какими словами и кому это можно сказать вообще… Но мне кажется, – Кеша повернул к Старику болезненный колкий взгляд, – ты можешь мне помочь. Объяснить мне, где я не там сворачиваю и почему не могу дойти до цели.

Кеша смотрел Старику в глаза, и в них не было сарказма, присущего его натуре, но не было и жалости, которую хотел увидеть Кеша. Он смотрел в глаза Старика и не мог понять, что в них не так, чем они отличаются от глаз обычных стариков, от глаз той же бабы Марфы, например. Они отличались – они не потускнели. Взгляд Старика был ясным и казался не медленным и степенным, как у всех дедов, а внимательным, расчётливым, логическим – как у зрелого человека.

– Почему ты здесь, Кеша? – спокойным голосом спросил Старик, также неестественно для своих лет величественно выпрямившись и сложив ладони на трости.

– Наверное, не только из-за удара током, – отозвался парень, сгибая ноги и садясь на диване.

– У тебя есть вопросы, но Вселенная не даёт ответов на фаянсовом подносе. Она даёт события, которые человек в любом случае должен будет пройти и понять или не понять ответы на свои вопросы, пока проходит эти события. Поэтому ты здесь, Кеша.

– То есть ты не сможешь сказать мне, куда двигаться дальше? – промолвил парень, в упор глядя на Старика.

– Я могу направить тебя на верный путь. Для этого я, в частности, тебе сейчас и нужен. Но пойти по нему или свернуть – твоя воля. Этим и отличается жизнь здешняя от жизни земной. Право выбора, Кеша. Право выбора.

Теперь Старик стоял у окна, а Кеша смотрел на его спину, и оба понимали, что впереди парня ждёт что-то важное. Но если Старику, как думал Кеша, были открыты карты, сам он, сидя на диване и глядя на сгорбленную фигуру старца, оставался в неведении.

– Тем и интересна жизнь, Кеша, что ты не можешь точно знать, куда приведёт и что откроет тебе завтрашний день. Один единственный день…

Старик не поворачивался, и Кеша подошёл к нему сзади, вновь поглядывая из-за костистого плеча на нарисованный двор.

– Куда теперь, дед? – спросил он, и Старик повернулся с расторопностью избушки на курьих ножках. – У нас ведь ещё достаточно времени до 11:53?

– Больше, чем можешь себе представить, – вновь добродушно подмигнул тот и щёлкнул пальцами. Комната стала медленно растворяться, и на мгновение под ногами за полурастаявшим полом Кеша увидел квартиру этажом ниже, где никогда не бывал и где в старом советском кресле покоилась неподражаемая обладательница розового халата и крыжовниковой маски на лице, мирно смотрящая телевизор. Довольная жизнью и собой, она вольготно подпиливала ногти, и глядя на неё, Кеша печально и завистливо улыбнулся.

– Хорошо жить вот так: ничего не ждать и ничего не искать, – сказал он, кивнув на растворяющийся нижний этаж и последнее ядовито-розовое пятно халата.

– Она своё не нашла,– ответил Старик, провожая взглядом яркий всплеск краски, поглощаемый сизым туманом. – Таких много, как у вас, так и у нас.

– Для чего она тогда живёт, если не проходит никаких уроков этой жизни?

– А вот это хороший вопрос. Расскажешь мне об этом вечером, – молвил Старик и взял Кешу под локоть. Они стали стремительно погружаться в самую гущу тумана, ярус за ярусом ощущая в ушах давление и нарастающую скорость.

– Почему вечером?– стараясь перекричать шум некоего подобия ветра, орал в ухо Старику Кеша. Но тот не ответил. Туман начал разряжаться, слабеть, и парень увидел, что они снова вышли к началу нарисованного города.

Старик повёл его мимо эгрегоров, оглядывая здание за зданием. С серьёзным и задумчивым видом он выбирал, словно товар на витринах магазина. Старик прошёл мимо эгрегора института, помотав головой в ответ своим мыслям, минул мельницу творчества, не глядя обогнул ещё пару-тройку домов и остановился напротив эгрегора работы. Вместе с астральным другом Кеша смотрел на глыбу особняка в стиле модерна, где обосновался краеведческий музей, и наблюдал, как движутся мысли на морщинистом лице Старика.

– Музей не подходит! – вдруг возвестил он. – А вот выставка может подойти.

Старик взял Кешу за руку и зашаркал в глубину квартала, за здание музея. Там они отыскали длинный барак, над дверью которого на четырёх гвоздях была прибита выцветшая вывеска – «Галерея».

ОНА

Морщинистая рука с выпученными суставами толкнула Кешу в спину, не забыв подогнать длинные ноги лёгким

ударом трости. Парень стукнулся головой о дверной проём и, потирая затылок, укоризненно посмотрел на своего пожилого спутника.

– Что такое любовь? – спросил Старик серьёзно. – Вспомни, что цыганка говорила тебе о любви.

– Ничего она не говорила, – буркнул Кеша.

– Говорила. Вспоминай, вспоминай, напрягай извилины… кхм… извилину.

«Бред в бреду, полная фигня, – думал Кеша, хмурясь. – Цыганка говорила только, что я не там ищу… А сказать, где искать, слабо? В галереи? Что за приколы у вас и у этой Вселенной? Почему не даётся чёткого ответа?»

– Старик! Почему… – обернулся Кеша к спутнику, но его вновь не оказалось рядом. – Опять смылся, – вздохнул парень.

– Да посмотри ты вокруг, болван, – прозвучал отовсюду голос Старика. И тут Кеша увидел, как из-за спины идёт свет. Он обернулся – белый ореол, точно овальное солнце, сиял метрах в тридцати от него. Похожее сияние, что исходило от кота, путавшегося под ногами. Но свет в конце…

(Тоннеля? Ахаха)

…сильно слепил глаза. Кеша заслонил лицо рукой и пошёл на источник сияния.

– Что это, дед? – спросил он, но не получил ответа.– Как старательно ты меня игнорируешь, Старик.

Кеша приближался к свечению. Сизый туман расплывался в стороны и теснее жался книзу. Пространство становилось более разряжённым и лёгким. Галерея, как было написано на входе…

«На заборе тоже написано», – подумал Кеша.

…внутри оказалась абсолютно пуста. В ней не было картин. Вместо них на стенах висели пустые рамы, закреплённые за лески к блестящим металлическим трубкам под потолком. Но холсты отсутствовали. Ни одного. И Кеша шёл по длинному залу галереи, прикрывая глаза рукой, туда, откуда слепил свет.

По мере приближения свет концентрировался, и Кеша, сильно щурясь, мог разглядеть в нём человеческий силуэт.

Он был тонкий и длинный, как пламя свечи, а затем парень увидел в нём тонкую шею, изгиб талии и такие же светящиеся, как и вся фигура, волосы, собранные в хвостик.

Сердце вздрогнуло, и дрожь разнеслась по всему телу Кеши. В Астрале она чувствовалась не как наяву: казалось, будто она проходит не внутри, а снаружи, заставляя всё тело заметно дрожать.

«Это она,– пронеслось в голове Кеши. – Она».

Парень замедлил шаг и начал ступать как охотник, старающийся не спугнуть свою цель. Светящийся силуэт девушки стоял к нему спиной, сложив руки на груди, и не замечал постороннего присутствия.

Кеша остановился метрах в двух, во все глаза с недоверием глядя на фигуру. Теперь он отчётливо видел её тонкую талию, такие же тонкие руки, посадку головы – знающую себе цену. И её образ показался ему недоступным и недосягаемым, слишком высоким для него…

Кеша замолчал, но я этого даже не сразу заметил – слишком заслушался, нарисовав в голове все эти эгрегоры, Старика, полароиды, галерею… Девушку, само собой. Девушку, которая светилась.

В этот момент я понимал Кешу, как никто другой, наверное. Он влюблялся. Я влюблялся. Но ни у него, ни у меня не было той, которая та самая. Как бы сопливо и мелодраматично это ни звучало.

Кеше была хорошо знакома та ноющая, приятная дрожь, проходящая током через всё тело в момент, когда тебе понравится какая-нибудь девушка. Когда тебе понравится её абрис, контур, заставляющий твой мозг жонглировать гормонами.

Но в этот раз всё почему-то произошло по-другому. Кеша не почувствовал в груди никакого трепета, а испытал чувство незнакомое и странное. Оно возникло где-то ещё глубже сердца, и не тронуло последнее никакой эмоцией. Вместо неё Кеша испытал простое понимание, что стоящий перед ним ореол света ему до простоты знаком. Словно Кеша шёл по улице и встретил… кого? Ну, Костяна, например. Чему удивляться, если он видел Костяна уже три раза за день. Или, если бы Кеша встретил на улице маму – не сейчас, когда она в деревне, а он в Бийске, и они редко видятся, а тогда, пока он ещё жил с родителями до института. Короче, чему удивляться?

Он видел ту, которую и искал. Ту, с которой прожита жизнь. Жизни… И с которой он не расставался, чтобы ощутить волшебство встречи.

Но это если говорить красиво. А если сказать кратко и просто – он узнал её. И ничуть не удивился этому. Так, по крайней мере, он сам описал момент их первой встречи, и мне оставалось лишь слушать с печальной внимательностью и записывать в блокнот его чувства в ту минуту, думая о своей не случившейся встрече...

Кеша стоял и смотрел на неё со спины, не зная, как подступиться. Она не видела астрального гостя, слишком глубоко сосредоточась на чём-то. Кеша проследил за взглядом светящейся девушки. Даже странно, что он сразу не заметил картину: перед ней было полотно, похоже старинное, на холсте в резной золотой раме.

«Как я сразу не заметил, – второй раз пронеслось в голове у Кеши. – Картина».

(А ты действительно сообразительный, Кеша, – картина)

Перед ним на стене, которой не было, разлилось написанное маслом море.Этот сюжет Кеша уже встречалгдето. Может, в учебниках, когда учился в школе. Он точно помнил, что шедевр старинный, написан давно, но почемуто масло на холсте казалось совсем свежим.

– Это картина Айвазовского? – неловко спросил Кеша, стараясь поймать взгляд сияющей фигуры.

– Да, – прозвучал голос девушки, всё ещё погружённой в искусство. – Это «Вид Леандровой башни в Константинополе».

«Леандровой», – повторил про себя Кеша. – Если бы это происходило сейчас не реально, мой мозг не родил бы такого слова. Надо будет найти фотку этой картины, когда вернусь в сознание».

Кеша рассматривал полотно и осторожно бросал взгляд на белый силуэт девушки. Ему очень хотелось что-то ей сказать, но что?

– Красивая картина, – произнёс он, но девушка даже не заметила этих слов. – Хотя… – Кеша прищурил глаз и оглядел холст, – здесь не хватает корабля.

– Корабля? – светящийся силуэт повернул на него голову, и пусть Кеша не мог видеть лица изза яркого свечения, он почувствовал её удивление и заинтересованность.

– Да, корабля, – кивнул он, жмурясь от ослепительного света. – Вот тут, – Кеша сделал шаг вперёд и указал пальцем на холст. – Там, где солнце.

Белый силуэт отступил от картины и наклонил голову, всматриваясь в холст.

– У меня есть гравюра, – сказал Кеша, и силуэт перевёл внимание на него. – Там кораблик. Парусник. Он плывёт к маяку.

Светлая девушка внимательно слушала и ожидала, что Кеша будет говорить дальше. Но слова, как назло, не шли к нему.

– Нет, мне нравится эта картина, – зачем-то начал оправдываться он. – Но, если бы сюда… добавить, в общем. Вот блин. Если б просто показать ту гравюру…

Кеша чуть поник, не зная, как построить разговор. Перед ним та девушка, которую он мечтал найти. Пусть, она встретилась ему не в жизни, а в Астрале, бестелесным силуэтом. Но как подойти к ней, чёрт возьми!

«Нельзя смотреть на неё щенячьими глазами, – мысленно ругал себя Кеша. – Я выгляжу как дурак, надо быть увереннее!»

Он прошёл мимо светлого силуэта к картине и, приложив палец к губам, стал сосредоточенно смотреть на полотно. Кеша не знал, что делать, но старался держаться. Он чувствовал спиной, что девушка смотрит не на картину, а на него – в недоумении и нерешительности.

– У нас в институте есть худграф, – начал он. – А корпуса там – бывшие купеческие особняки, красивые кирпичные здания. Худграф в соседнем корпусе, где нам иногда ставят пары, и во время сессии художники вывешивают в коридоре свои работы. Так они сдают экзамены. Хорошо, да? Ничего учить не надо, билеты тянуть, – попытался пошутить Кеша, чтобы не нервничать. Он не поворачивался к девушке, а смотрел на картину.

– Во время такой выставки я нашёл себя, – продолжал он. – Своё изображение, то есть. Рисунок. Я так понял, художникам дали задание нарисовать человека в разных позах. А я как-то сидел на окне в мезонине своего корпуса, читал книгу. Это было зимой. Смотрю – меня рисуют, – Кеша тихо засмеялся. Он очень нервничал. – Стоит пацан, у него даже шарф до глаз, капюшон натянул, видно, что холодно ему. Но рисует. Потом, правда, такой интересной работы больше на стене не было ни у кого: я сижу за стеклом на подоконнике, читаю книгу, вокруг это арочное окно, нарисован даже ободранный фасад вокруг этого окна. И что самое интересное – снег, – Кеша затих, вспоминая рисунок. Он не знал почему, но это отвлечённое воспоминание помогло расслабиться.

– Если бы даже я умел рисовать, – продолжил Кеша, – то нарисовал бы снежинки тремя перекрещивающимися в середине палочками. А он нарисовал эти снежинки так, как будто они настоящие. Видно, что он не просто знает, как рисовать по правилам, а действительно чувствует их. Чувствует эти кристаллы, как они летят, их лёгкость. Понимаешь?

Кеша оглянулся. Он не видел заслонённого светом лица девушки, но понимал, что оно изменилось. Оно осталось внимательным, но направило это внимание не на самого Кешу, а куда-то внутрь него.

Девушка вновь посмотрела на картину, а затем на парня. Но на удивление Кеши непроглядный светящийся силуэт не изрёк какой-то лирики, высоты, вдохновения, чего ждал Кеша от белого астрального сияния. Вместо этого светящаяся девушка неловко заломила тонкие руки за спину, думая о чём-то своём. Парень видел, что незнакомка, как и он, подбирала слова, а потом, опустив голову, спросила:

– Что тебе нравится больше: живопись или графика?

В груди у Кеши что-то оттаяло и вновь с приятной дрожью разлилось по сердцу.

– Графика – это когда всё чёрно-белое? – спросил он, неуверенно сделав шаг навстречу.

– Можно сказать и так, – ответила светлая девушка и жестом поддержки самой себе очертила перед собой руками небольшой круг: – Она бывает и цветной, но всё же в ней редко встречается плавный переход оттенков, а больше работа идёт за счёт контрастов. Цветная создаётся за счёт них, а не плавного перехода цвета и оттенков, как в живописи, – стройный силуэт воодушевился и стал говорить уверенно и эмоционально. – А чёрно-белая графика – это прям графика-графика, она много видов имеет и многими материалами её можно создать…

– Ты художница? – догадался Кеша.

– Художник он, – девушка кивнула в сторону полотна Айвазовского. – А я так... Мне просто это нравится.

Рядом со светлой девушкой Кеша почувствовал себя спокойно. Даже притом, что сердце колотила меткая и тёплая дрожь. Чувство спокойствия или успокоения, которое он испытывал только при работе с музейными булыжниками, обняло Кешу. Оно перебарывало всё и оказалось незнакомым: если прежде Кеша влюблялся, то испытывал лишь страсть, но никогда прежде не испытывал спокойствия.

– Как тебя зовут? – вспомнив утреннюю ошибку, спросил Кеша.

– Не могу сказать. Разве ты не знаешь, что здесь не произносятся имена?– девушка смотрела на Кешу, но если вначале свет от её лица ослеплял, то теперь парень уже пригляделся и не так сильно щурился. Он по-прежнему не видел черт, кроме вычерченных скул и такого же вычерченного абриса лица.

– Так и подумал, – ответил он. – Старик тоже не сказал, как его зовут.

– Старик?

– Да, есть тут один своеобразный старый приколист.

После Кешиных слов отовсюду, расползаясь вместе с сизым туманом, раздался свистящий сквозь бороду голос:

– Я неповторимый, а не своеобразный.

Светлая девушка засмеялась, прикрыв лицо ладонью.

–Ты что – подслушиваешь? – с улыбкой возмутился Кеша.

– И подглядываю, – ответил Старик.

– Ни стыда ни совести, – сказал Кеша, наигранно виновато глядя на силуэт девушки. – Это мой друг.

– Я знаю, – прозвучалв Кешиной голове её тёплый голос.

– Вы с ним знакомы?

– Мы и с ТОБОЙ знакомы, – ответила она.

Тут голос Старика прошептал возле Кешиного уха:

– Нам пора.

«Подожди минуту», – мысленно ответил парень и торопливо спросил у девушки:

– А я могу тебе придумать имя?

– Конкретно имя – нет, – покачала головой она.

– Ну, а что-нибудь, чтоб хоть как-нибудь тебя называть? Она замолчала, приподняв невидимое лицо, будто искала ответа у астральной выси.

– Как-нибудь можно, – в её голосе, звучащем в Кешиной голове, читалось любопытство, смешанное с радостью.

«Как тебя назвать», – подумал парень, всё ещё пытаясь разглядеть лицо. Но чем сильнее пробовал увидеть, тем больше приходилось щуриться.

– Светлая, – пробормотал он. – Нет. Банально. Лучистая… Звёздная. Да, – решил Кеша. – Я буду звать тебя Звёздная.

Кеша почувствовал, что это позабавило её, хотя внешне того и невозможно было разглядеть.

– Мне нравится, – мягко отозвалось в его ушах.

Старик снова шёпотом напомнил о себе, но Кеша не хотел расставаться со Звёздной девушкой.

– Вам пора идти, – вновь прозвучал в голове её голос.

Кешины ноги понемногу обволакивал туман, пытаясь сдвинуть его с места. Парень сопротивлялся и удивлялся, насколько этот туман оказался сильным. Или может в виде тумана его тянул за ноги Старик?

– Не волнуйся, – утешила Звёздная девушка и бойким движением коснулась пальцами его руки, но когда Кеша быстро повернул голову, тут же неуверенно отдёрнула их, спрятав руку за спину. – Всё будет хорошо. Главное, не сомневайся в этом.

– Мы увидимся ещё?

– Скорее, чем ты думаешь, – с улыбкой в голосе сказала она.

Звёздная отпустила Кешину руку, и его тут же окутал туман. Спустя мгновение парень очутился в большом мягком кресле, а напротив в таком же кресле перед столиком с пазлами восседал и Старик, возложив подбородок на рукоятку трости.

– Почему мы встретились с ней здесь, но до сих пор не встретились в реальности? – требовательно сказал Кеша и наклонился вперёд, словно на допросе принуждая Старика к ответу.

Старик отвёл взгляд в сторону, булькнул губами и не произнёс больше ни звука. Кеша нахмурился, вздохнул, устало откинулся в кресло и, сбавив тон, спокойно сказал:

– Ладно, прости, дед... И скажи, что мне делать дальше.

Тот взглянул на Кешу отеческим и совсем не стариковским взглядом.

– Жить и делать шаги. Не забывай, я всего лишь ставлю пазлы, когда ты делаешь выбор,– сказал он. – Но выбор всегда за тобой.

На спинку Кешиного кресла запрыгнул Фамильяр и элегантно примостился рядом с затылком парня.

– Хоть намекни, куда мне двигаться, в какую сторону, – умоляюще говорил Кеша.

– Думай своей головой, болван! – несерьёзно сердился Старик. – Для чего я показал тебе её?

– Чтобы утешить?

– Болван в квадрате! – фальцетом крикнул Старик, но тут же задумался. – Пожалуй, да, – согласился он. – Чтобы придать тебе уверенности.

– Уверенности в чём? – сдерживая досаду, спросил Кеша.

– Что ты идёшь по верному пути, – он едва заметно улыбнулся под белоснежной бородой. – Но идти по своему пути должен ты сам, не забывай и не спрашивай меня о будущем! – глухо прокаркал Старик. – Жизнь не живётся под диктовку. Я могу только показывать тебе…

– Моё будущее, – в последний раз попытался вытянуть своё Кеша, но тут же прочитал во взгляде деда пять крупных угрожающих букв: «И», «Д», «И», «О», «Т».

– Настоящее, – на выдохе произнёс Старик.

Фамильяр спрыгнул со спинки кресла Кеше на бёдра, будто бы специально наступив одной жёсткой лапой ему между ног, отчего Кеша инстинктивно сдвинул колени и зыркнул на кота. А Фамильяр тут же, будто бы довольный собой, спрыгнул на пол.

– Тебе пора возвращаться, – сказал Старик Кеше, но глядя на Фамильяра.

– К девушке? – не понял он.

– К жизни! А там как получится – зависит от тебя.

– Хорошо, – сосредоточенно произнёс парень, остановив взгляд на недособранных пазлах. – Одно я, по крайней мере, понял, – промолвил Кеша. – Она рядом.

Старик щёлкнул пальцами. Фамильяр вскинул на него голову и тотчас побежал вокруг Кешиного кресла. Кот выглядел глупо, но нарезал и нарезал круги. И с каждым оборотом за светящимся кошачьим силуэтом натягивался такой же светящийся шлейф, окутывая кресло всё плотнее и плотнее. Кеша увидел, как под ним стала образовываться белая воронка, и ножки кресла вместе с его ногами понемногу увязали в ней.

– Не забудь перемотать у чайника провод изолентой! – крикнул Старик уходящему в портал Кеше. Фамильяр всё наращивал скачки, светящийся шлейф за ним уплотнялся и начинал гудеть. Гул нарастал и давил на уши.

– Мы с тобой ещё увидимся, дед? – крикнул парень. Старик усмехнулся, сложил морщинистые ладони рупором и что-то крикнул, но расслышать Кеша уже не смог. Кресло качнулось и стало стремительно проваливаться в воронку через пол, как через растаявшую плитку шоколада. В последний раз взглянув наверх, где стоял Старик, Кеша увидел, как тот удовлетворённо кивнул, опёрся на трость и ушёл от портала. Кресло совсем рухнуло в пустоту и растворилось. Кеша полетел вниз по белой трубе, наполняемой остатками гула, созданного работёнкой Фамильяра. Парень падал с чудовищной скоростью, не чувствуя ветра, но понимая приближение дна. Кеша раскрыл рот и начал кричать, но все звуки словно впитывала в себя белая труба. Он почувствовал, что дно сосем близко и закрыл лицо руками. Потом наступил глухой и безболезненный удар, гул стих, и миллионами иголок по всему телу Кеши прошла ломота.

Глава 4. В ней Кеша ест курник, опять ничего не понимает и очень хочет, чтобы его любили

Я – БРЕВНО

Первое, что почувствовал Кеша, было страннее всего предыдущего – он ощутил себя деревом. Бревном или даже колодкой, деревянным болванчиком, который добросовестный плотник тщательно обрабатывал наждачкой. На случай, если вам не хватает деталей – крупнозернистой наждачкой.

Приходя в себя, Кеша начинал слышать, что плотник с наждачкой, полируя его деревянную голову, без стеснения чавкал и, увлёкшись работой, порядком натёр своему изделию щёку.

Кеша ничего не видел, но у него получилось качнуть головой.

«Интересно, на чём у меня деревянная голова, – проплыла перед ним слабая, туманная мысль. – На каком-то шарнире?»

Парень попытался подать знак мастеру, в чьи руки попал, как-то сообщить, что ему неприятно чувствовать, как старательный папа Карло колючей наждачкой начинает протирать дыру в его деревянной щеке. Но плотнику прямо продолжал работу.

Наконец, у Кеши получилось приоткрыть глаза, и происходящее показалось ему более, чем реальным: он лежал на полу, его щёку упоительно вылизывал шершавым языком Кардинал.

Кеша попробовал пошевелить рукой, та свободно поддалась, и парень прижал ей Кардинала к груди, причём получилось это достаточно грубо, отчего кот резко выдохнул какой-то звук, похожий на новое утреннее выражение бомжа Тимофеича: «Абр».

Прикрыв глаза, Кардинал принялся вылизывать руку хозяина.

Кеша тяжело перевёл взгляд на чайник. Оголённый провод свисал со стола.

– Тварь! – хрипло просвистел Кеша через зубы, оценив заодно, что с голосом после удара в принципе всё в норме. – Изабелла говорила починить… Надо было прислушаться к её единственному мудрому совету за всю жизнь.

Внезапно раздался звонок в дверь. От неожиданности Кеша вздрогнул, а Кардинал оторвался от вылизывания хозяйской руки и вскинул голову, забыв засунуть в рот язык.

– Вспомнишь… солнышко – вот и лучик, – сказал Кеша воображаемой публике и, сцепив зубы, стал подниматься. Голова гудела, и искры ещё плясали в уголках глаз. Растирая затылок, Кеша поднялся на ноги, качнулся, удержался за холодильник. Раздался второй звонок. Нет. Изабелла Ивановна, наверное, даже не знала, что таковой есть в её мансардной квартире. Это точно не она. Но тогда кто?

Кеша направился в коридор открывать кому-то, кто заведомо не был хозяйкой. Что ж… Даже, если это бандиты – всё равно лучше. Он машинально резко распахнул дверь, не глянув в глазок, и от неожиданности слегка опешил.

На лестничной площадке с двумя дверьми (одна вела в Кешину мансарду, другая на чердак) стояла светловолосая девушка в белом сарафане с цветочками. Она тоже опешила, поскольку Кеша выглядел как раз именно так, как выглядит герой какого-либо комедийного фильма после удара током: нервные движения, выпученные глаза, взъерошенные волосы. К слову, волосы Кеше, пока тот был в отключке, вылизал пушистый стилист, отчего они вздыбились и стояли на темечке сталагмитами.

– Прошу прощения, – первой промолвила девушка, настороженно разглядывая квартиранта мансарды. – Я, наверное, не вовремя?

И вот здесь в голове у Кеши будто провернулись до щелчка шестерёнки.

– Э… Нет, нет, я тут… меня тут током ударило просто.

– Током? – девушка округлила глаза и прикрыла рот ладонью. Кеша не успел даже подумать, что мимика у неё слишком экспрессивная, что ли? Он только понял, что что-то не то. –Господи, с тобой всё в порядке? – она заволновалась за Кешу так, будто знала его всю жизнь. – Розетка, да?

– Чайник, – рассеяно ответил Кеша. – Провод оголённый, перемотать надо было давно…

– Там ничего у тебя не загорится?

Не дожидаясь, пока хозяин сообразит ответ, девушка юркнула мимо него в квартиру прямиком на кухню. Кеша озадаченно последовал за ней. Он остановился в проёме, почти подпирая головой дверную раму, и уставился на гостью, рассматривающую его чайник с видом электрика.

– Ты кто? – наконец растерянно произнёс он. Девушка взглянула на него. Кеша уловил, как в её глазах догорала предыдущая мысль про неисправный чайники на этих углях уже вспыхивала новая.

– Ой, прости, – сконфуженно засмеялась она, зачем-то вскинула ладони к голове, прижалась подушечками пальцев к вискам и стеснённо покачала головой. – Я что-то так запереживала, что тебя током ударило. Всё-таки не каждый день человека током бьёт, даже если это просто твой сосед.

– Ты живёшь здесь?

– На втором этаже. Мы с тобой здороваемся. Через раз. Иногда.

– А-а-а, – понял Кеша, но не вспомнил.

– Я Аня, – она протянула ему руку.

– Кеша, – ответил рукопожатием он. – А ты пришла…– он посмотрел на неё вопросительно.

– Ах, да. У меня ноут виснет: брата приводили в гости, он игрушек накачал. А у нас в доме одни бабули и дедули восьмидесятилетние. Мне Аида Даниловна сказала, в какой квартире ты живёшь. Можешь глянуть?

Кеша растерянно перевёл взгляд на стол.

– Я заплачу конечно, – Аня резко выставила перед собой ладони, сделав ультра-честное выражение лица.

– Не надо. Так посмотрю. По-соседски.

– Вот спасибо! – обрадовалась она, пружиня на носочках. Аня бесконечно двигалась, каждая эмоция у неё проходила через такое количество мимики, которому позавидовал бы любой актёр больших и малых театров.

В прихожей Кеша стащил с гвоздика ключи. Вслед за парнем Аня выпорхнула из квартиры.

– Я тебя сначала испугалась, – сказала она, порхая вокруг, пока Кеша закрывал дверь. – Пока ты не объяснил про удар током. Ты просто так резко открыл, хорошо, что отпрыгнуть успела.

– Я думал, это ИИ.

– Эм… Искусственный интеллект?

– Почти. Изабелла Ивановна.

– А!.. Это такая полноватая женщина? Она ещё в бигудях очень часто ходит. Ты у неё квартиру снимаешь?

– Так точно, – отозвался Кеша.

– Ты служил?

– Нет.

– А пойдёшь?

– Откуда так много вопросов? – Кеша усмехнулся, но был растерян: всего слишком много – и слов и эмоций. А он кончиком пятки ещё был в Астрале…

– Ой, прости,– вновь сконфузилась Аня и от неловкости заправила светлую прядь за ухо. – Бывает у меня такое.

– Энергетик выпила?

– Нет, у меня это от природы. Вечный движ, – она изобразила руками в воздухе движение трения диджеем пластинки. – Если я не активная, мне тупо плохо. Так что не обращай внимания. У каждого в голове свои тараканы. У кого-то тихие, а мои танцу-у-ю-ют! – она легко сбежала по ступенькам на пролёт вниз. Кеша смотрел с верхней площадки на её ноги, обнажённые под сарафаном, гладкие, красивые.

В душе что-то издали потянуло, что-то сладко затронуло его за край рукава, чтобы он побежал за ней. И словно приняв вызов, Кеша хмыкнул в доброй усмешке и припустил вниз, нескладно перепрыгивая длинными ногами неудобные ступени маленькой лестницы.

– Заходи, – пригласила в квартиру Аня. Кеша вошёл, с интересом оглядываясь. Первая мысль – потолки выше. Вот это да, тут, оказывается, просторно. За два года он не был в других квартирах дома, даже у Изабеллы Ивановны: просто не было нужды, ИИ ежедневно приходила сама.

Пока Кеша разувался в прихожей (юная хозяйка была в босоножках без пятки, которые снимались двумя движениями), Аня вдруг остановилась, хлопнула себя по лбу и развернулась к нему:

– Слушай, я совсем забыла! Ты же чайник сломал? Ну, который током тебя шибанул?

– Не сломал, — поднял голову Кеша, снимая второй кроссовок. – Просто провод оголился. Изабелла Ивановна уже достала с этой техникой безопасности. Но, как ни стронно, не зря.

– А ты внутрь заглядывал? – Аня прищурилась с видом заправского сантехника. – В сам чайник?

– Зачем?

– Затем, что от накипи проводка быстрее портится,– она говорила быстро и звонко, с той особенной уверенностью, которая появляется у людей, когда они учат других тому, что точно умеют сами. – И чай дольше греется, и вкус тоже неправильный. У тебя там, наверное, сантиметровый слой?

«Двадцатисантиметровый», – успел подумать Кеша, представив, как на этот вопрос моментально среагировал бы Костян. Он едва сдержал улыбку.

– Да я как-то не заглядывал, – признался Кеша повеселевшим голосом.

– Так пойдём, покажу, – деловито шепнула Аня и потянула его на кухню – не за руку, а за рукав, но Кеша всё равно почувствовал это прикосновение всем телом.

Квартира Ани отличалась от Кешиной – и не только высоким потолком, просторной и светлой прихожей, откуда вели две двери – в комнату, где виднелся край старого дивана, и на кухню, откуда предательски вкусно пахло выпечкой.

На кухне Аня решительно открыла шкафчик и достала маленький пакетик с белым порошком.

– Кокаин? – не заставил себя ждать Кеша.

– Лимонка. Лимонная кислота, – пояснила она Кешиному вопросительному взгляду.– Дешевле всяких там дорогих средств, а работает лучше. Смотри.

Она налила в свой чайник воды, насыпала пару ложек порошка и включила.

– Просто, как всё гениальное. Когда закипит, надо оставить на полчаса, потом слить и прокипятить ещё раз с чистой водой. И вся накипь отвалится. Понимаешь?

Кеша смотрел на неё и слушал. Вернее, он смотрел, как она говорит– как глаза горят, как руки двигаются, как прядь волос упала на щёку. И вдруг поймал себя на мысли, что ему не важно, что она говорит. Важно, что она говорит с ним.

– Ты… меня слушаешь, м? Нет? – Аня махнула рукой перед его лицом.

– Да, – соврал Кеша. – Лимонка, полчаса, слить.

– Ага, всё правильно, – улыбнулась она. – Ладно, потом себе сделаешь. А сейчас пойдём, ноут смотреть.

Дальше Кеша возился с техникой, рассматривая жилище: подоконник был уставлен цветами, в основном фиалками, интерьер старый, советский, но отдельные детали указывали на руки новой хозяйки: по краю полочки, приклеенная малярным скотчем, светилась дешёвая гирлянда, вышарканный диван застилал плед с силуэтами котов, на тумбочке лежала колонка, у двери – рюкзак с многочисленными нацепленными на него значками.

Квартира тоже была интересной, с историей и наложившимися на неё отпечатками эпох и вкусов: мебель от 1960х до2000х годов, аляпистые светильники хозяев, среди которых скромные, уютные вещи квартирантки вдыхали жизнь в застоявшийся антураж горкомовского прошлого.

– Ты одна такую квартиру снимаешь? – оглядываясь, задал вопрос Кеша.

– Квартиру? Нет, нет. Я вообще снимаю эту комнату, живу с хозяйкой: бабушка старенькая. Она на даче до осени, так что я тут пока «приглядываю», как она говорит.

– А платишь так же, как за комнату?

– Ну-у-у… Да, в общем.

– Вот это фортануло, – заключил Кеша, оценивающе оглядывая квартиру.

– Бабушка добрая, и плюс я уже временем проверена для неё, так что ей на лето других квартирантов не вариант запускать, боится, что разнесут тут всё. А мне она тоже не может повысить аренду, потому что боится, что я съеду, –Аня прислонилась к косяку, беспристрастно оглядывая выцветшие обои, на которых купалось солнце. – Ладно, ноут вот, я не мешаю.

Кеша быстро разобрался с ноутбуком, а Аня всё не возвращалась с кухни. Он вынул из кармана рубахи блокнот и долго что-то писал, затем перечитал и улыбнулся. Хозяйки всё не было. Он оглядывал комнату.

«Парня нет, судя по всему, – подумал Кеша. – Никаких вещей мужских».

– Ну как? – появилась Аня. – Получается что-то исправить?

– Классический случай, – по-врачебному неутешительно выдохнул Кеша. – Рекламу я удалил, но по-хорошему надо отнеси ноут в сервисный центр, там почистят, ибо мой гуманитарный мозг на это не способен...

– Ну, ты хотя бы попытался, это уже немало. Её голос был высокий, отрывистый и детский.

– Я уже думала в сервис отвезти, но не знаю, в какой лучше.

– На «Университетской» хороший, там не очень дорого возьмут, пятисотку, может.

Аня задумалась и отошла к дивану. Кеша с интересом наблюдал, как резко она с головой уходит во что-то новое.

А он мялся и не знал, что говорить. Пробежавшись глазами по полке, мельком рассмотрел корешки новеньких книжек, статуэтку балерины в прыжке, две больших ракушки с дырками, связанные шнурком.

– Почему они связаны?

– Ракушки? Это наушники. Нагнись.

Кеша наклонился вперёд. Девушка взяла раковины и повесила ему на голову.

– У тебя голова немного больше моей, поэтому не плотно прилегают к ушам. Но всё равно работают.

Кеша прижал своеобразные наушники ладонями. Уши наполнил приятный шум детства. Он вспомнил, что у отца тоже была ракушка, через которую Кеша любил тогда слушать «море» и даже наливал в неё воды, чтобы море слышалось лучше.

– Что слышишь?– спросила Аня.

– Море, – так и ответил он.

– Это не море, – улыбнулась она.

– Знаю. Но я в детстве так думал, – Кеша протянул ракушки обратно.

– А знаешь, что я слышу?

– Ну… То же самое. Другого, собственно, не дано.

– Не сказала бы. Потому что я слышу в ракушках своё сердце.

– Это то же самое и есть. Звук один и тот же.

– А восприятие другое, – сказала Аня и положила раковины на полку.

Кеша перемялся с ноги на ногу, напоминая пошатнувшийся маяк, и направился было к двери:

– Ладно, чем мог всё равно не помог, пойду домой.

– Погоди, – окликнула Аня. – У тебя на столе сыр лежал, ты хотел чай попить и не успел?

– Тебе бы детективы писать,– улыбнулся Кеша.

– Я курник испекла. Давай чай попьём.

Кеша вспоминал про музейные карточки и срок их сдачи. Ему хотелось успеть сделать за сегодня работу, но курник хотелось больше. Тем более, что в пустом желудке уже барабанил по стенкам голод.

Длинная ходуля в клетчатой рубахе нараспашку и подпрыгивающий весёлый сарафан прошли на кухню – тоже просторную, большую и светлую, как и комната. Здесь весь подоконник был заставлен горшками с алоэ.

– Ты кого-то ждала? – спросил Кеша, присаживаясь на старый венский стул… Венский стул? Серьёзно? Такие только в музее и стоят, ничего себе бабулька тут живёт!

– Нет, просто каникулы, на работе три дня выходных, а мне нужно что-то делать, – пояснила Аня, кладя на тарелку гостю хороший кусок. Кеша благодарно и голодно посмотрел на румяное тесто.– Если бы ты не пришёл, не знаю, кто бы мне помогал его потом есть. Всё равно пришлось бы кому-то нести. Кстати! – вспыхнула она, и Кеша от неожиданности вздрогнул. – Отнесу кусочек Аиде Даниловне на вахту.

– Она разве не святым духом питается? – не упустил возможность осведомиться Кеша. Аня засмеялась:

– Вполне возможно, она такая худая.

Аня налила чай и села напротив. Кеша поставил локти на стол и с аппетитом принялся есть. Курник оказался очень вкусным.

– Десять из десяти. Ты очень классно готовишь, – сказал он, прожёвывая. – Нет, правда, очень вкусно.

– Ой, этот немного не так получился, как я хотела,– она махнула рукой и тоже принялась есть, откусив маленький кусочек. – Забыла корку яйцом помазать, но на вкус ничего.

– Говорю же, очень вкусно,– с набитым ртом пробубнил Кеша, уронил картошку, попытался её поймать, поймал-таки, тоже засунул в рот. Затем прожевал и добавил: – Получается, в стандартной ситуации курник был бы поводом к войне, а у тебя стал причиной.

– Чего? – едва не поперхнулась Аня. – Какой войне?

– Помнишь школьные уроки истории? На них разбирали военные ситуации, и мы всегда путали повод и причины войны. Причиной может быть, например, расширение земель государства, оторвать лакомый кусок у соседа. А повод – это предлог, после которого можно войну объявить. Например, один правитель нашёл в речи другого какое-то слово, за которое смог зацепиться и объявить войну. Так же и курник: если бы твоей целью было познакомиться с соседом, пирог был бы поводом. А раз твоя цель была просто

испечь курник и, как следствие, накормить им кого-нибудь, то он стал причиной.

Аня даже приоткрыла рот и некоторое время внимательно смотрела на Кешу, когда он закончил.

– Не обращай внимания, у меня тоже есть свои странности, – повеселел Кеша.

– Нет-нет, – будто узнав открытие века замахала руками Аня. – Это очень интересно. У тебя нестандартное мышление.

– Расскажи о себе, – попросил Кеша с огоньком в глубине зрачков. Не из вежливости. Ему правда было интересно.

– Ну, я учусь в педе на иностранных языках, – начала Аня.

– В нашей богадельне или…

– В нашей, – засмеялась девушка. – Хоть это и богадельня, как ты говоришь, учиться там уютнее, чем было бы в другом вузе. Этот стал прям родным.

– Да, наверное, – согласился Кеша, приглаживая расчесанные Кардиналом волосы. – Ты в главном учишься или в старых корпусах?

– В главном, но иногда бываю там, в старых, да. Они мне даже больше нравятся, там как-то… спокойнее, что ли, время там как бы остановлено? – задумалась девушка, и Кеша вгляделся в её глаза.

«Она совсем другая, когда уходит в себя», – думал он, ощущая лёгкое свербение в груди.

– А нам пары ставят как раз в старых корпусах обычно, во втором в основном, – сказал он, глядя в глаза девушке. – Мы почти не бываем в главном.

– Во втором? А я там вообще один раз только была. Нам если ставят, то в третьем… Говорят, второй корпус в аварийном состоянии…

– Две аудитории, – кивнул Кеша, чувствуя, как ему просто хотелось разговаривать, как не хотелось давно, даже с Костяном. – На первом курсе нам там ещё ставили пары, сейчас нет. Но в целом… – он задумался, отведя взгляд в потолок и оглядывая невидимую лепнину старого корпуса, который любил больше других корпусов института. – В целом, то здание отличается от остальных. Как внешне, по архитектурным особенностям, так и…

– Историей? – спросила Аня. Кеша посмотрел на неё вопросительно. – Ну, я имела в виду, что оно, наверное, старше остальных, и в нём истории больше.

– Я хотел сказать, в нём есть что-то, что… как бы объяснить… приятно мне и каким-то образом дорого. Не думаю, что это история, скорее общая… ну, душа здания, или как это ещё объяснить?

– Да… – нерешительно отозвалась Аня. – Я никогда не думала об этом. Но ты, наверное, прав. Да, у зданий тоже может быть душа, почему бы и нет?

Что ответить на это Кеша не знал. Он смотрел на неё и поймал себя на том, что чувствует приятное содрогание в груди. Аня была красивой. Она говорила что-то, и пока говорила почему-то становилась ещё красивее: светлые прямые волосы, отсутствие косметики и какая-то естественная, милая красота, нежность, нетронутость, что ли.

И вдруг Кешина память начала рождать что-то, что он забыл этой ночью под воздействием алкоголя, но мозг, этот дурацкий мозг почему-то всегда помнит всё и выдаёт из своего дебильного архива те дела, которые ты пытался поставить на дальнюю верхнюю полку или был рад, если б они затерялись сами собой и освободили тебя. Но мозг, как известно, с очками на цепочке, восседающими на носу его мозгового лица, с ироничной и издевательской миной вытаскивает эти самые дела (как будто уже заготовленные) и швыряет на стол-конторку перед тобой в самый неподходящий, неправильный, неуместный момент. И вот, будто что-то далёкое, из мрака идущее, теперь приближалось к Кеше с появившимися из ниоткуда воспоминаниями этой ночи. Он почувствовал губы на своих губах: горячие, прерывисто дышащие, вздрагивающие со всем телом. Он словно чувствовал сейчас, в эту минуту, сидя перед Аней за столом, поставив на него локти… Он чувствовал обнимающие его тонкие нежные руки, которые гладили его спину, спускаясь к рёбрам (тут ничего не приукрасишь, Кеша был очень худым) и уходили снова наверх, к волосам, забирались пальцами в затылок и сжимали волосы от… ну, вы поняли от чего – от страсти короче.

И это всё Кеша почувствовал в такой неподходящий момент, сидя перед Аней, глядя на неё, как она что-то говорила ему, мечтательно возводив взгляд вверх и в сторону. А видел картины этой ночи и параллельно видел Аню, и с ужасом чувствовал, как у него… ну, там… ну, вы поняли где, стало возникать знакомое напряжение. Он придвинулся поближе к столу и закинул ногу на ногу, плотно прижав их друг к другу. Сам же нагнулся и подпёр голову кулаками, сосредоточенно глядя на Аню и вслушиваясь в её слова:

– …Там тоже была своя душа – печка… Наверное, печка и создаёт такой уют? Я думаю, да. Ты жил в частном доме когда-нибудь?

– Да, я из деревни. Из села, – ответил Кеша.

– Далеко?

– Нет, тут рядом с Бийском.

– А я из Белокурихи, – сказала Аня и снова стала очень красивой, а Кеша ещё плотнее сжал ноги под столом, но вскоре почувствовал, что его стало отпускать.

– В наших корпусах нет печей,– вернулся он к прошлой теме. – Они сохранились, но не работают.

– Прогресс не стоит на месте! – бодро сказала Аня, и Кеша изумился тому, что она не улавливает его мысль. Ну совсем не улавливает. – Центральное отопление придумали как раз для того, чтобы…

– Я не об этом, – перебил Кеша, чувствуя, как кровь под столом почти совсем отлегла от его… ну вы поняли от чего. – Я о том, – продолжил он, – что в старых зданиях, как наши корпуса, сохраняется…

– Воздух? – неуверенно встряла Аня, чувствуя в Кешином голосе нотки разочарования.

– Нет, – разочарование стало ещё больше и к нему добавилось раздражение.

Она не понимает.

– Атмосфера, – сказал Кеша нетерпеливо и твёрдо.

– Атмосфера – это разве не воздух? – спросила Аня уже более уверенно.

– Нет. – Теперь интонация Кеши стала более сложной: если первое «нет» оказалось резким и раздражительным, то второе «нет» уже несло за собой в Кешиных взгляде и тоне примерно следующее: «В тебя прямо сейчас бросить этим стулом или подождать, пока ты скажешь третью и заключительную глупость?»

– Атмосфера – это же и есть воздух, – продолжала Аня.

– Ну, или часть воздуха… Ой, то есть воздух – это часть атмосферы.

Раздражение на Кешином лице окончательно сменилось разочарованием, и Аня заметила это. Она как-то виновато улыбнулась и засияла. Почему засияла? От искренности, наверное.

Кеша ответил грустной улыбкой и вздохнул: не слишком глубоко, чтобы это не казалось грубо, но и так, чтобы она всё же заметила это.

«Звёздная, Звёздная… Там, в Астрале, всё намного проще», – пронеслось в Кешиной голове.

Но судьба есть судьба, так ведь, Кеша?

Я смотрел на него и переводил взгляд в блокнот, где все записи были в основном про Астрал. Жизнь я планировал запомнить. Ну и вроде бы пока передаю всё правильно – так, как он мне и рассказал, в хронологической точности. Кое-где в блокноте я даже порисовал: самого Кешу, например. Правда, козюля получилась какая-то, но он оценил, потому что это была длинноногая и длиннорукая худая козюля. А вот Кардиналу меня получился нормально. Ну, более-менее. Он бежал за длинноногой козюлей и был нарисован мною в прыжке. Ещё я нарисовал череп в тюрбане, и Кеша без моих разъяснений оценил высокую схожесть с Аидой Даниловной. Остальных я не стал рисовать, потому что не имею художественного таланта.

А Кеша остановился на том месте, где сидел напротив Ани, незаметно поправив штаны (все парни знают, как это делается) и сравнивал её со Звёздной. Сличал – такое слово здесь больше подходит.

– Хочешь, прочитаю тебе стих? – спросил он, поймав взгляд Ани.

«Как быстро у неё расширяются зрачки», – подумал он.

– Серебряный век? – Аня, как и он, поставила локти на стол и положила на кулаки голову, уже готовая слушать.

– Медный. Я могу прочитать своё стихотворение.

– Оу, – воодушевилась Аня. – Давай.

– Щас, – Кеша вытащил телефон из кармана. – Я написал его после того, как вернулся из А… из отключки:

Там, по Млечному Пути,

Виражом по кругу,

Кто-то стал ко мне идти,

Звёзды рукавом мести,

Протянув мне руку.

Кто-то стал писать в тетрадь

В строгую линейку,

Что я ныне должен знать,

Что я должен понимать,

А чего – не смейка.

Кто и где, и как узнать?

– Семь печатей вето.

Может, в том и благодать:

Ничего не понимать

И не ждать ответа?

Он дочитал и с видом старика… или Старика? Да, так правильнее. Он посмотрел с видом Старика… Короче максимально умудрённым видом он посмотрел на Аню.

О Бог мой, как я знаю этот взгляд. Это мой, мой взгляд! Мой идиотический взгляд!

Когда я писал первые статьи и приносил их редактору, я отдавал их именно с таким взглядом. Не первые, а первую. Потому что после первого впечатления редактора я уже не вручал листы с новыми статьями с таким самоуверенным взглядом.

Что ж. Мне знаком и взгляд Ани. Когда Кеша только рассказал мне, что прочитает ей свой стих, я предвкусил его разочарование. А когда Кеша начал зачитывать само стихотворение, написанное им после посещение Астрала…

В общем, Кеша не имел ни единого шанса быть понятым ею. И это ранило его.

Аня, добрая девушка, смотрела на гостя с видом таким, с которым бы смотрела какая-нибудь старая деревенская бабка на труды Канта. «Ну, наверное это что-то великое», – сказала бы бабка и пошла бы кормить гусей. А поскольку у Ани гусей не было…

– Красивое стихотворение, – сказала Аня с таким тоном, если бы ей сейчас показали мои рисунки, где Кеша – длинноногая козюля. И Аня похвалила бы меня с той же вежливостью, чтобы не обидеть.

Кеша улыбнулся в ответ – тоже из вежливости, но получилось у него это слишком уж криво. Он вздохнул, вновь стараясь не придать вздоху раздраженного или разочарованного звукового сопровождения. И почувствовал запах духов Ани – тонкий, ненавязчивый. Карамель. Или даже карамель с корицей. Ну, это приятно, запах корицы Кеше нравился, но…

Но какие-то другие духи из его памяти перебивали этот запах и заставляли обратить на себя внимание, вспомнить себя. Этим утром, когда он наклонился, чтобы поцеловать плечо девушки. У неё были цветочные духи. Вкусные духи короче. И не то чтобы духи Ани были не вкусными или не вкусными в сравнении с теми, утренними. А они просто другие.

Кеша искал тему для разговора, оглядывая Анину кухню: полочки, баночки с цветочками, пожелтевшую микроволновку. А тема не находилась.

За входной дверью послышались громкие шаги.

– Мм, – прогудел Кеша, – Изабелла Ивановна пошла куда-то. Наверное, в кулинарию, обжираться эклерами.

– Почему ты решил, что это она? – спросила Аня.

– Чувствуешь вибрация по полу пошла? Не на 9 баллов, конечно, но около. В нашем подъезде так может идти только Изабелла Ивановна.

– Может, к кому-то гости,– звонким колокольчиком засмеялась Аня, обнажив жемчужные зубы.

– Ну, не думаю, что у неё есть сестра-близнец... Не дай Бог конечно...

Аня как раз пила чай, держа чашку обеими руками. Она чуть не подавилась от смеха.

В короткую паузу на кухню вошла тишина, и Кеша услышал щелчки, с которыми перестукивает от деления к делению секундная стрелка часов. На стене часы размером с тарелку, где был фон из рыжих апельсинов, показывали почти половину первого.

Он понимал, что нужно идти работать, чтобы описать чёртовы булыжники в срок, но уходить от Ани не хотелось.

Однако, если человеку суждено уйти откуда-то, как бы он ни старался отложить этот момент, как бы ни сопротивлялся его мозг, в подмогу Вселенной обязательно придёт что-нибудь извне. Это, так скажем, из разряда «если бы»: если бы где-то в Антарктиде пингвин не испустил бы то количество углекислого газа, которое потом переработалось бы где-нибудь в Африке какой-нибудь пальмой в кислород, а потом испарилось бы в Сахаре, поднявшись к небесам, где стало бы последней микрокаплей влаги в туче для образования дождя, и если бы эта влага поднялась бы в тучу раньше или позже, то туча не пролилась бы дождём в аккурат над Бийском, и если бы голубь, попавший под этот дождь не чистил бы после этого перья, сидя на карнизе над подъездом Кешиного дома, и если бы он не какнул, когда Кеша выходил из этого подъезда… И далее всё опять взаимосвязано: Если, если, если. Если бы пингвин не выпустил углекислый газ, пальма бы не переработала, туча бы пролила дождь над Горняком, а не над Бийском, голубь бы не промок и не чистил бы перья над Кешиным подъездом…

Если (без этой страшной частицы «бы») судьбе надо для чего-то переместить кого-то куда-то, она всё равно найдёт и другого пингвина, и другую пальму, и другую тучу. Ну, а про голубей и говорить нечего.

Однако, Кеше судьба подобрала «помощь» не извне, а изнутри, ведь наш человеческий организм так грамотно устроен, что в любую минуту может напомнить о том, что у нас есть желудок, сердце, мочевой пузырь, кишечник (причём даже два: тонкий и толстый). Короче говоря, как бы Кеша ни хотел остаться с Аней, говорить с ней, смотреть на неё, он для чего-то

(Для чего-то свыше)

должен был немедленно покинуть её квартиру. И на помощь ему пришёл именно организм: он захотел в туалет. И как бы Кеша не желал остаться и общаться дальше, судьба в лице толстого кишечника диктовала свои условия.

Кеше пришлось сослаться на работу и пойти в свой скворечник на встречу с клозетом.

Почему нельзя сходить в туалет у Ани? Надо ли объяснять? Ну, на всякий случай, если у вас отсутствуют стеснения: молодой человек, которому понравилась девушка, не может идти в её туалет, дабы не упасть в грязь лицом при надежде на должную звукоизоляцию. Понятно, надеюсь? Тем более, что его собственный туалет всего двумя этажами выше.

Кеша поднялся в свой скворечник, сделал дела и вошёл в комнату. Он бросил раздражённый взгляд на пыльные булыжники, которые предстояло описать в музейный каталог, и остановился у серванта. На полках за предполагаемым и десятилетия назад разбитым стеклом на Кешу смотрел полный закладок чëрныйтомик Ахматовой, настольные часы «пятидесятых» со сломанным боем, модель кораблика с пропылëнными парусами и что-то притаившееся среди книг. За бумажной иконкой, привезённой матерью, было ещё что-то, что вместе с вечным кабачком, занимающим половину полки в холодильнике, вместе с мешком картошки, кофтами, футболками и несколькими парами кроссовок, было что-то незаметное, что привезли родители, и что Кеша ни разу не успел открыть. Маленький альбомчик.

Кеша отодвинул иконку и взял альбом. Под пальцами заскрипела плёнка фото-карманов, и из раскрытой книжицы на Кешу посмотрел он сам в детстве, сидящий на руках родителей. Молодые мама и папа улыбались, а Кеша хохотал во весь молочнозубый рот.

Губы парня тронула улыбка, и в глазах промелькнула радостная искра, которая пролетела и погасла, оставив в уголках глаз следы светлой печали.

Со следующего снимка на Кешу снова смотрели двое: он сам, чуть старше, и баба Марфа – совсем древняя старуха, улыбающаяся объективу ниткой губ. Тëплый мягкий взгляд из-под морщинистого лба с любовью смотрел прямиком в душу Кеши. Этот взгляд был больше, чем взгляд любимого человека. Это был взгляд из его детства, в котором было всё просто и понятно и которое осталось позади, и смотрело сейчас на Кешу с этих фотографий как из другой, прожитой и отступившей в долговременную память жизни.

Просмотра двух фото Кеше оказалось достаточно, и он стал убирать альбом на место, раздвигая книги на полке, чтобы втиснуть его. И свалил что-то, что рухнуло на пол с таким тяжеловесным звуком, с которым ударяет после праздничного церковного звона последний и самый тяжёлый колокол. На полу оказался раскрытый том малого собрания сочинений Бродского, подаренный одногруппниками на Кешин день рождения в прошлом году. Кеша в общемто открывал и читал его только в тот самый день, а сейчас том раскрылся где-то посередине, и с белоснежной новенькой страницы на Кешу смотрело стихотворение, озаглавленное капслоком «ДЕБЮТ».

Он на мгновение замер, глядя с высоты своего роста на раскрытое стихотворение, но пальцы его скрипели по чему-то бумажному и слегка помятому, напоминая текстурой купюру. В руке Кеша увидел иконку, которую снял, чтобы взять альбом.

Он заботливо приставил её к альбому на полку, наклонился, подобрал Бродского, не читая, и вместил его на прежнее место.

Кеша оглядел комнату, встретился глазами с Кардиналом, и глядя на преданное выражение кошачьей морды, смягчился и повеселел. Кардинал недолго смог вытерпеть неопределённый и слишком сложный взгляд хозяина, поэтому издал непонятные звуки, сродни тем, что частенько производит бомж Тимофеич, только фальцетом, и подбежал к Кеше.

Но проявить трогательную любовь к питомцу Кеша не успел. Он уже собирался погладить Кардинала, как вдруг (да закончится это всё сегодня или нет???)услышал где-то ещё далеко, на деревянной подъездной лестнице стремительные тяжёлые шаги. То есть шаги то были как раз лёгкими на поступь, но тяжёлыми на вес. Ну вы поняли. Изабелла Ивановна.

Кеша устало вздохнул и взглянул на Кардинала:

– До вторжения в личное пространство – 10… 9… – Он слышал, как что-то огромное уже подошло к двери. – 8… 7… 6… – В замке заскрежетали ключи (странно, в этот раз даже без стука). – 5… 4… – Кардинал прижал к голове уши, но Кеша был спокоен, как если бы смотрел на ядерный гриб, находясь в нескольких сот метрах от него. – 3… 2… 1…

Дверь была уничтожена взрывной волной, а потом в квартирку ворвался ураган, радиусом поражения в десять раз превосходивший жилой метраж мансарды.

Фрекен словно видела сквозь стены и двери, и иной раз, почуяв приближение этого располневшего всадника апокалипсиса, Кеша, находясь, к примеру, в душе, тут же заслонял промежность мочалкой, потому что для хозяйки и так не существовало выражения «личное пространство» (по крайней мере, применительно к Кеше точно), а когда она была не в настроении, её не волновало что делает её квартирант: в туалете, в душе, переодевается… У неё были ключи и пальцы. И желание ворваться в чужую жизнь.

Почему я сказал, что Фрекен видела сквозь стены? Потому что она не искала Кешу, она всегда чётко знала, в какой точки ЕЁ квартиры он находится. Как? Может хорошая слышимость и скрипучий пол, может интуиция. Что ж, порой действительно казалось, что ИИ знает всё.

В общем, ураган застал Кешу сидящим на диване с Кардиналом на коленях. От ужаса угрозы Кардинал выгнул спину, вобрал куда-то в позвоночник голову, округлив глаза, и зашипел: коротко, потому что закашлялся.

Когда Фрекен устранила препятствие в виде двери (Кеша на мгновение нарисовал в воображении картину, как Изабелла Ивановна уничтожает дверь посредством динамита), она влетела в комнату шаровой молнией, сразу поймав Кешин взгляд.

– Сбил меня своими пирожными! – с порога начала обвинение она маленьким ротиком. Кеша только сейчас подумал, что при всей своей массе Изабелла Ивановна была удивительно подвижна, словно наполнял её тушу не жир, а хороший запас энергии. – Я приходила утром, потому что ты вчера должен был за квартиру заплатить!

– Я вам платил вчера, – растерянно ответил Кеша. Он всегда терялся при таком поведении ИИ. Если Фрекен заходила более-менее в расположении духа, как утром, он успевал группироваться и мог отражать хаотичные атаки хозяйки сарказмом. Но если она была не в настроении, словами била метко.

– Вчера ты заплатил за свет и воду, а за аренду обещал сегодня, – она подлетела к дивану и нависла над Кешей грозовой тучей.

«Н-да… габариты у неё, действительно, "горшочек, не вари"», – подумал Кеша.

– Я заплачу вам завтра, – ответил он.

– Ты вчера так говорил.

– Я жду аванс. Его могут задерживать на один-два дня.

Кеша почувствовал, как у него заболела голова. Наверное, не столько от ИИ, сколько от удара током и падения.

Слушая, как хозяйка репетирует драматичный монолог, Кеша молча достал из ящика стола (с его ростом не пришлось вставать, он дотянулся с дивана до стола рукой без особой гимнастической растяжки) обезболивающее.

– Таблетки? – с презрением бросила Изабелла Ивановна.

– Ты знаешь, что это вредно для печени?

– Ничего, я не пью, могу себе позволить, – нашёлся Кеша.

– Не пьёшь? Ну-ну, – фыркнула она.

Изабелла Ивановна отшвартовалась от дивана и поплыла к окну, поскрипывая половицами.

– Ты поливаешь вообще щучий хвост?– она ткнула колбасным пальцем в землю цветочного горшка.

– Поливаю. Но его же…

– Его не нельзя часто поливать, – перебила она.

– Я это знаю. Я и хотел сказать, что…

– Боже мой, моя драцена! – Изабелла Ивановна всплеснула руками. – Ты её точно заливаешь!

– Я её…

– Она совсем стала длинная, и листочки тонкие!..

– Заберите её себе, – сказал Кеша жёстко. – Мне не нужны ваши цветы, надо будет, я свои принесу.

Фрекен оглянулась на него и на мгновение (всего на одно мгновение!) в ней что-то изменилось: тонкие короткие брови над крошечными глазками приподнялись, а упруго надутые руки замерли в нерешительности. На мгновение, только на одно крошечное мгновение, Кеше показалось, что перед ним пятилетняя толстая девочка, которой воспитательница детского сада сказала не швыряться песком вон в того мальчика:

– Фрекен, я кому говорю не ломать Сашины куличики? – говорит воспитательница.

– Он не даёт мне ведёрко, – подрагивают губки маленькой Фрекен под огромным носом. – Я! Хочу ведёрко…

– Вот сейчас Саша поиграет – и потом будет твоя очередь, – звучит строгий голос воспитательницы. – Поиграй пока куклой.

Маленькая Фрекен смотрит на валяющуюся куклу, на ведёрко в руках Саши и переводит недоумённый и где-то глубоко внутри раненый взгляд на воспитательницу. Фрекен смотрит на Кешу. Она не успевает даже понять, что услышала пару секунд назад и что вспомнила. Она только видит перед собой худого длинного и нескладного подростка лет четырнадцати, который почему-то не слушается взрослую тётю Фрекен.

– Ты! Здесь живёшь, простите, на всём готовом, платишь мне за аренду в три раза меньше, чем любая квартира в Бийске стоит, и тебе не стыдно? Я его одну единственную просьбу попросила выполнять, когда он въезжал – поливать цветы. У меня дерево в окна смотрит, там недостаточно цветам света. Это же не оранжерея, а два горшка, которые надо поливать не каждый день к тому же!

Дальше Фрекен продолжала что-то говорить своим маленьким ротиком, но Кеша уже не слушал. Она говорила и говорила, а потом улетела, будто со сквозняком, во входную дверь, ничего не спросив, не добившись и ничего толкового не сказав.

Последняя фраза, сказанная уже улетающей Фрекен, задержалась в воздухе после дверного хлопка:

«Это всё та цыганка, она тебя точно сглазила. Сколько ты у меня живёшь, ты никогда таким не был».

Слова эти зависли в воздухе с пылью, что играла у порога в луче света, бьющем с кухни. А потом всё осело на пол и растворилось.

– Я не у тебя живу, а СНИМАЮ у тебя квартиру, – безэмоционально сказал Кеша в сторону закрытой двери.

«Зачем приходила?» – подумал он, оглядывая спокойную пустоту в квартире. Он посмотрел на Кардинала: тот сидел у подножия дивана с расширенными до предела зрачками и делал странные вещи ртом, как будто чавкал.

– Дракон улетел, – ласково сказал Кеша, погладив кота по голове, по пригнутым к макушке ушам. Взял Кардинала на руки, прижал к груди. Кот, сначала напряжённый, глубоко вздохнул и расслабился.

Кеша стал тоже расслабляться, и почувствовал в груди знакомое приятное свербение. В мыслях появлялась кухня Ани, светлые стены, часы с рисунком апельсинов и – сама Аня. Он рисовал в голове, как кладёт руку на её лежащую на столе ладонь, чувствует пальцами её кожу: нежную, гладкую. Он чувствовал, как учащается её дыхание и как зажигаются глаза, когда он говорит ей, что она красивая…

Кеша сам не заметил, как подошёл к окошку. Взгляд его скользнул по двору и вдруг остановился. На скамейке, сгорбившись к земле салатовой шапкой-петушком, сидел бомж Тимофеич. Вокруг его ног собралась небольшая компания голубей – они топтались, выжидающе поглядывая на странного человека. А бомж Тимофеич, судя по оживлённым жестам и сосредоточенному, важному выражению лица, рассказывал им что-то крайне значительное. Нетрудно догадаться, что он читал голубям лекцию о жизни царя Петра Великого. Но на этот раз, впервые за всё время знакомства с бомжом Тимофеичем, Кеше не показалось его поведение сумасшествием.

– Всё-таки что-то в этом есть, – вслух сказал он. – Он мог бы стать медийной личностью, если бы помылся и нашёл себе пиар-директора.

На столе возле ноутбука в деревянном грязном ящике лежали камни. Музейные булыжники. Грёбаный неолит, который смотрел на Кешу с высоты своих тысячелетий укоризненно-стариковским взглядом.

– К чёрту вас, – заявил им Кеша, словно видя в их сколах и бороздках молчаливое чопорное удивление. – Вы никуда не спешите, а у меня личная жизнь тут наклёвывается. Успею вбить вас до вечера, а щас…

Кеша посмотрел на часы: 12:42.

– Надо что-нибудь купить Ане к чаю и отблагодарить за курник, – сказал сам себе Кеша.

«Всё самое главное «к чаю» продаётся в аптеке», – тут же вспомнились Кеше слова Костяна.

«Кладезь пошлостей», – с улыбкой подумал Кеша.

Он помочил под краном руку и собрал с рубашки Кардиналью шерсть, после чего помыл руку, запустил её в волосы, приподняв их, и покинул апартаменты.

Выйдя на лестничную площадку с улыбкой до ушей, Кеша согнул голову над телефоном и набирал сообщение:

– Костян, ты тут?

– Костяна тут нет, – последовал незамедлительный ответ. – Тут теперь Кастет.

– Короче я тут встретил девушку…

– Начало мне нравится!

– И она мне похоже… – Кеша замялся на мгновение сразу по двум вещам: написать слово «нравится» в отношении девушки, которую ты узнал меньше часа назад – как-то уж до предела наивно. А ещё Костян ответил «Начало мне нравится!», и написать на это в следующем сообщении «Мне девушка НРАВИТСЯ» или «Мне девушка поНРАВИЛАСЬ» Кеша (человек, который, напоминаю, пишет стихи)не видел благозвучным, что ли?.. Ну, будет же повтор слова «нравится»…В общем я сейчас описываю такой тонкий момент, в котором хочу передать вам образ Кеши не своими словами, а его поведением. Короче говоря, зануда он в глубине души. Собственно, как и я.

– И она мне похоже понравилась, – сдался Кеша, быстро перебирая пальцами по клавиатуре экрана.

– Это та, с который ты сегодня шпили-вили? – уточнил Костян.

– Нет, – набрал Кеша, раздражённо поджав губы.

– Это уже другая?

– Поздравляю с автоматом по логике, студент.

– Оу. Иннокентий, из темы сугубо сельскохозяйственной вам известен такой термин как «бык-осеменитель»?

Прочитав сообщение, Кеша сматерился и убрал телефон в карман джинсов, но на лице у него пробежала чуть заметная улыбка. Всё же Костян всегда умел поднять настроение. Лестница уже распахнула перед Кешей объятья перил, когда телефон в кармане снова завибрировал:

– Глубокоуважаемый осеменитель, давай вечером по пицце? А то я тут с Ушаковой намучился, надо заесть стресс. Ты как? – прочёл Кеша на экране, потом взглянул на лестницу, ведущую к Аниной двери. Сердце ещё колотилось после разговора, в груди разгоралось то самое знакомое свербение.

– Не могу, – напечатал он. – Дела.

– Какие у холостяка дела вечером могут быть? – не унимался Костян. – Пицца – это святое, Иннокентий. Пицца – это жизнь.

Кеша усмехнулся, но пальцы уже набирали:

– Потом. Сегодня реально не могу.

– Ладно, – ответил Костян с максимально грустным смайликом. – Но имей в виду: пицца ждать не любит!

И тут же следующее сообщение:

– И жизнь тоже!

Кеша прочёл с пасмурностью в глазах. Но в мыслях снова всплыл силуэт с распущенными светлыми волосами. Шёлковыми волосами Ани.

Кеша убрал телефон в карман и зашагал вниз. Не просто зашагал – побежал. Мысли уже летели вперёд его ног, уже были там – в светлой кухне с часами в апельсинах, где его ждала Аня. А про пиццу – потом. Пицца никуда не денется. Воодушевлённый, Кеша бежал по лестнице так быстро, что она казалась ему не ломанной прямой линией, а закрученной в спираль. Минуя пролёт за пролётом, парень на мгновение увидел, как лестничные площадки сливались со ступенями и будто закручивали перед ним туннель, состоящий из их перекладин. На долю секундыКеша вновь начертил в своём сознании гофрированную трубу портала, через который покинул сегодня утром Астрал. А дальше произошло непредвиденное…

Когда человек хорошо ориентируется в знакомом себе пространстве, он преодолевает преграды и особенности этого пространства на автомате. И Кеша летел, движимый предвкушением встречи с Аней, перепрыгивая ступени с завидной проворностью. Он всеми силами старался не запнуться. Он смотрел себе под ноги на быстро мелькающие кроссовки, твёрдо зная об отсутствии какого-либо препятствия на своём пути. Но именно тогда, когда дорога кажется тебе назубок известной, ты и встречаешь на ней непредусмотренную преграду, налетая на неё во весь разбег полной грудью.

Именно это и сделал Кеша, не увидев, а лишь почувствовав перед собой некий пыльный «столб». Он налетел на этот столб так внезапно, что не успел даже сказать и слова. Разве что только мозг парня за это короткое мгновение подобрал для описания случившегося вторую букву алфавита, но запоздал вовремя доставить её к кончику Кешиного языка.

Почему же столб и почему пыльный? Потому что Кеша каким-то образом на долю секунды, ещё не успев разглядеть, кто перед ним, почему-то успел вспомнить краешком сознания, как в детстве играл в прятки и однажды скрылся в бабушкином шкафу. Выстиранная, но давно висевшая на вешалках одежда не могла загрязниться, однако смиренно покрывалась пылью, будто старый шифоньер сам генерировал эту пыль за закрытыми полированными дверцами.

Почему Кеша вспомнил шкаф из своего детства? Потому что тот пыльный столб, с которым он столкнулся на лестнице, являл собой именно такой забытый запах одежды из старого шифоньера, который не может присутствовать на «живой» материи, то есть той, которая покрывает живое тело.

Поэтому нетрудно догадаться, что подобное облачение могло висеть лишь в трёх местах: либо в пыльном в шкафу, либо на манекене в музейной витрине, либо на тщедушной мумии, которая охраняла врата этого самого дома и носила имя Аида Даниловна.

– Извините, – растеряно произнёс Кеша, наблюдая, как костлявые белые руки с выпученными венами поправляют фиолетовый тюрбан. В ту минуту Кеша поймал себя на мысли, что ни разу не видел, какого цвета волосы консьержки: тёмные, светлые или седые. Или их, может быть, нет вовсе. Он понимал лишь одно: рыжих волос у такого лица быть не может.

– На тот свет торопишься? – сухо изрекла консьержка деревянными губами, свербя Кешу привычно тяжёлым взглядом.

– После вас, – ответил Кеша машинально. Он даже не понял, что сказал, и почему Аида Даниловна, не успев, убрать ладони от тюрбана, от неожиданности остановила их сантиметрах в пяти от своего лица. Этот жест показался Кеше магическим и зловещим. Она полуприподняла тонкие чёрные брови, и её сверлящий взгляд на миг ушёл внутрь, к сцене сотворения мира (Кеша не сомневался, что Аида Даниловна наблюдала этот процесс лично),а затем взгляд вернулся обратно в компании искорок гнева. И свинцово-серые глаза, словно две тёмных шляпки от гвоздей, забитых в деревянную маску её лица, таращились на Кешу.

– Когда разобьёшь голову о стену, не говори, что я тебя не предупреждала.

Вы когда-нибудь слышали, как трещит дерево, когда падает из-под последнего удара топора? Голос Аиды Даниловны в воспитательно-ответный момент звучал именно так и никак иначе.

– Как же я скажу, если буду мёртв? – съязвил Кеша и уловил в ответной реакции Аиды Даниловны странность.

Обычно такой ответ, который он себе никогда не позволял, но мог позволить кто-нибудь другой, переключал в мозгу консьержки тумблер с положения «молча презирать» на «сейчас я тебя научу манерам». Кеша давно уже для себя заметил, что в такие моменты Аида Даниловна обладала способностью не просто поглощать весь кислород в помещении, где находится, а перерабатывать его в формалин.

Кеша ждал, что же нравоучительного она скажет ему – никогда не позволявшему себе такого ответа ей. Наверное, даже не только Аида Даниловна, но и любая уважающая себя старуха могла бы на «как же я скажу, если буду мёртв?» ответить что-то по типу «тьфу на тебя!» или перекреститься, или горько вздохнуть и возвести глаза к небу… Но консьержка, остановившись и выпрямившись во всё достоинство, положенное её неприкосновенному статусу привратницы подъезда, проводила Кешу сканирующим взглядом.

Всё произошло быстро. Кеша бежал, и чувство полёта, катализатором которого являлся образ Ани, воодушевляло парня на смелые фразы, смелые действия – да. Да… Но вы же знаете: когда высоко взлетаешь, больнее падать, так ведь? И когда всё начинается так хорошо – обязательно что-нибудь, где-нибудь, КАК-нибудь пойдёт не так.

А может и так, просто не по плану.

А может, по плану, но по тому, который нам не ведом?

Коснувшись подъездной двери, Кеша на секунду задержался и невольно оглянулся на молчание Аиды Даниловны. Она как-то странно приподняла один край губ – не в улыбке и не в злой насмешке, а как бы оценивая риск. И если бы Кеше было суждено сегодня умереть или в последний момент выжить… что ж. Аида Даниловна смотрела на него в ту минуту, как на человека, брошенного на съедение львам – человека, за которым уже захлопнулась решётка, а замок моментально заклинило, и остаётся лишь ждать, когда косматый зверь возьмёт свою добычу.

Этот взгляд и это движение губ А. Д. невольно прошибли сердце Кеши морозом, который обдаёт пригретого хозяина тёплого дома, когда рядом кто-то входит в дверь с улицы.

Кеша выбежал за порог, и тяжёлые двери за ним закрылись со скрежетом старой пружины доводчика. Они гулко хлопнули у него за спиной, оставив полумрак подъезда позади. А вокруг на Кешу рухнул август с его звуками и запахами, воздухом и движением.

Движением…

Вы знаете эти электронные самокаты? Я тоже знаю. И Кеша их знает. И пока мы сидели на лавочке в парке Старого центра Кеша вздрогнул, услышав ровное скоростное шуршание колёс такого самоката по асфальту.

В общем, как бы ни казалось нелепо, а вещь это вполне опасная, когда на скорости несётся на тебя. Управляют же таким самокатом, как правило, подростки.

Я думаю, вы поняли, к чему я клоню.

Кеша сделал, ну, шагов пять от подъезда до того места, где на короткую секунду успел услышать то самое ровное шуршание колёс по асфальту, а затем удар, падение, второй удар – и всё вокруг заняла темнота…

Глава 5. В ней Кеша попал не туда

ВЕЧНАЯ СПУТНИЦА

Кеша очнулся. Глаза открылись с ощущением лёгкости, а тело будто обтекала мелкая речка, в которой волны были не мокрыми, а похожими на одеяло или сахарную вату.

«Астрал, – понял он без особого труда. – Я снова в Астрале… Это был… это электросамокат?»

Кеша осторожно подвигал руками и понял, что лежит на уже знакомом его коже сизом тумане: мягком, но плотном. Он медленно поднялся и осмотрелся. Ничего не было. И никого тоже.

– Старик? – негромко позвал Кеша, чувствуя лёгкое волнение. – Эй, Старик! – позвал он громче. – Ты где?

Кеша прислушался к эху, но эхо быстро поглощал сизый туман.

– Фамильяр! – сделал Кеша вторую попытку. – Кыс-кыс! Кот!

Но ответа снова не последовало. Кеша напрягся, нервно постукивая ботинком, и звуки пропадали в тумане как в пушистом ковре.

– Вы все меня кинули, что ли? Эй! – Кеша пошёл вперёд, не видя ни дороги, ни света, ни огоньков и никакого опознавательного знака. Только бесконечное пространство вокруг, наполненное непроглядной дымкой. Туман в этом пространстве казался Кеше тем же самым, что и в обители Старика, но почему-то плотнее. Кеша не ощущал от него опасности или тревоги. Туман так же, как и в первый раз, продолжал с любопытством наблюдать за гостем, изучать его.

«Старик что-то объяснял про туман, – вспоминал парень. – Что он вроде как живой или что-то типа того».

– Эм… Туман, – неуверенно, но сосредоточенно обратился Кеша и остановился. – Ты меня понимаешь, да? Ты же живой?

Кеша попытался прислушаться к ответу, но пространство по-прежнему с любопытством обволакивало его и не подавало, как говорят медики, «признаков жизни».

– Ты покажешь мне, куда идти дальше? – спросил Кеша.

Туман медленно отлип от парня и неторопливо, тягуче стал закручиваться в воронку вокруг его ног.

– Надо обернуться? – спросил Кеша, качнувшись, прокрутился на пятке и в оцепенении замер, не в силах вымолвить даже «й», которым утром встретил Изабеллу Ивановну. Рядом с ним, страшно близко возвышалась длинная тёмная фигура, лица которой Кеша не смог заметить в груде тёмной материи, свисающей с неё, как с манекена. Но фигура была настолько высокой, что на полголовы превосходила сто девяносто сантиметров Кешиного роста. Её тоже обвивал туман, но не лип, как к Кеше, а неторопливо оседал, поглаживая одежды, уходящие в пол. Одежды эти напоминали небогатую монашескую рясу, но длиннее обычной и будто бы с подобием мантии, наброшенной на плечи.

– Кто ты? Или вы… К вам тут на «вы», кажется, не обращаются? – спросил Кеша, стараясь рассмотреть то место, где у фигуры должна быть голова.

Призрак промолчал в ответ, но слегка наклонил скрытую тёмной вуалью голову, и Кеша понял, что существо с интересом и удивлением разглядывает его сквозь непроницаемую ткань. Фигура нагнулась так низко и так близко к Кешиному лицу, что он почувствовал её дыхание – бесшумное, но сильное, как у лошади и… ледяное.

– Вы женщина или мужчина? – спросил он, отступив на шаг. – Наверное, женщина, – не вспоминая о такте, продолжал Кеша, а дух выпрямился, с любопытством наклонив голову. Она… Оно… Что-то сутулилось под балахоном и было (единственное, что определялось под одеждой наверняка) очень худое.

Кеша отпрянул ещё на шаг. Тишина заставляла волноваться, и Нечто, стоящее перед ним, напоминало огромного медведя. А медведи, как известно, непредсказуемы… Но вместе с тем Кеша прислушивался к вибрациям Астрала, и эти вибрации подсказывали его коже, что от странной персоны в чёрном не идёт напряжения, как от зверя, готового броситься на добычу.

Фигура была расслаблена. И удивлена.

– Послушайте, жен… мадам, – сказал Кеша и, осматриваясь кругом, попытался разглядеть хоть какие-то признаки присутствия поблизости кого-нибудь третьего. – Я вообще-то не отсюда. То есть, я в отключке сейчас, поэтому здесь. Мне нужно найти Старика…

Но молчаливый собеседник не обронил ни звука, продолжая изучать живого гостя пристальным вниманием из-под тёмной вуали.

Кеша пробежал судорожным взглядом по особе и шагнул в сторону – Нечто по-черепашьи неспешно повернуло голову вслед его движениям. И Кеша отметил, что голова эта, похоже, крепилась под вуалью к длинной шее.

– Прошу прощения, – вновь попытался он. – Вы можете показать мне, куда идти? Мне нужно к Старику. Ну, или кота такого светящегося может видели? – Фигура молчала. – Может, бабу Марфу вы знаете? Она моя прабабушка.

Тут мрачная фигура монументально качнулась и величественно выпрямилась во весь огромный рост. Она щёлкнула пальцами в глубине длинного рукава. Слева от неё появился портал, и Кеша увидел свою прабабушку.

– Ура, – выдохнул он, – хоть какая-то ясность.

Заметив правнука, баба Марфа вздрогнула и насторожилась. Мгновение она колебалась, а затем вышла из портала наружу. Окинув взглядом тёмную статую, молча поклонилась ей одним лишь кивком головы и подплыла неваляшкой к внуку, горячо схватила его за руки:

– Кешка! Ты как тут оказался снова? Почему здесь?

Кеша растерялся и бросал взгляд с портала на испещрённое морщинами лицо старухи.

– Я похоже ударился головой, – смекнул он. – Снова в отключке.

– Хорошо же ты головушкой приложился, – с укоризной молвила бабка, жалобно сложив на лбу морщины.

– Скажи лучше, как найти Старика? Я его не нашёл.

– Ты его здесь и не найдёшь, – прабабушка перешла на шёпот.

– Почему?

– Это не то место, ты малость не туда попал, не на тот этаж, – старушка незаметно кивнула в сторону тёмного силуэта, повёрнутого к ним. – Это вотчина привратницы.

Кеша усмехнулся, и старуха бросила вторую укоризну.

– Не, термин красивый «привратница», просто я так консьержку нашу зову, – объяснил он.

– Консьержку? – вдруг произнёс сухой надтреснутый голос из-под чёрной вуали.

Кеша аж присел от неожиданности, повернувшись к существу, в котором услышал что-то более, чем знакомое.

– Да ладно, – выкашлянул он. – Либо это в моей башке уже такой бред творится, либо…

– Консьержка… – во второй раз треснул голос из-под вуали. – Это интересно.

Мрачная статуя приподняла подбородок и развела руки. Из рукавов показались длинные костлявые пальцы, обтянутые тонкой кожей цвета папиросной бумаги. А непроницаемую вуаль облепил сизый туман. Он поднял ткань, закрутил и уложил её в высокий тюрбан. Голова опустилась, и Кеша увидел иссушенное лицо Аиды Даниловны.

– Й, – теперь уже смог вымолвить он, встретившись с цепким взглядом, идущим откуда-то из глубины глазниц. – Неожиданно, – взял себя в руки Кеша, пытаясь плечом незаметно почувствовать стоящую рядом прабабушку.

Привратница двинулась к ним, неслышно ступая по ползущему туману.

– Я провожу тебя к Старику, – промолвила она спокойным чеканным тоном, подойдя ближе. Прабабушка стояла устойчивой античной колонной, плечом прикрывая высокого внука.

– Я провожу сама, – сказала бабка, настойчиво глядя на двухметровую консьержку. Но та посмотрела на старуху без каких-либо эмоций и продиктовала:

– Не волнуйся за него. Всё будет в порядке, – двухметровая А. Д. величественно повернула голову на Кешу: – Всё будет как надо.

С этими словами Привратница опустила хваткую костлявую руку на плечо Кеше и неожиданно легко заставила его развернуться, словно поправила на шахматной доске криво стоящего коня. Призрак Аиды Даниловны повёл Кешу за плечо вперёд.

Кеша оглянулся. Прабабушку постепенно стало затягивать в портал. Поднялся гудящий ветер. Юбка и платок старухи трепыхались от его порыва, сквозившего вместе с туманом к порталу, но ноги держались устойчиво. Бабка, жмурясь на ветру, перекрестила правнука в спину, и после третьего знамения портал поглотил её. Гул стих.

– С ней всё будет хорошо? – спросил Кеша, подняв взгляд к лишённому каких-либо эмоций лицу Аиды Даниловны.

– Не волнуйся за неё, – ответила Привратница. – Она на своём месте.

Высокая фигура не физическим, а как будто волевым усилием направила Кешу в неизвестное, затянутое туманом пространство и, сложив руки за спиной, сутулясь, побрела на три-четыре шага позади него.

РАЗГОВОР ЗА ВЕЧНОСТЬЮ

Сначала они шли молча. Кеша прислушивался к мерным шагам спутницы, к шлейфу её длинных одежд и пытался понять настроение молчаливой фигуры. Она напоминала ему лектора, сосредоточенного на своих мыслях и разгуливающего по пустой и огромной аудитории, каких не было в маленьких купеческих особняках – корпусах Кешиного института.

Кеша прокручивал в памяти, как дважды за утро пересекался с Аидой Даниловной, пробегая по лестнице в квартиру и выходя из подъезда. Вспоминал её худое лицо, лампу над головой в тюрбане и пытался нарисовать в памяти, какого цвета глаза у консьержки. Серые... Да, металлически-серые холодные глаза.

Он шёл вперёд, доверяя фигуре, идущей позади подобно тюремному надзирателю. Собственно, что ещё оставалось? Положение не давало права сопротивляться фигуре, нельзя было неповиноваться, некуда было бежать. Но в то же время Кешу ни к чему и не принуждали, а лишь вели к какой-то цели, которая должна оказаться жилищем Старика с большим мягким креслом, пазлами на журнальном столике и кукурузными палочками.

– Ты ведь Смерть? – нарушил тишину Кеша, не поворачивая головы. – Привратница мира мёртвых, откуда вышла моя прабабушка. Она вышла сюда из мира мёртвых, а не из родовой системы, я знаю: я видел, как в портале идёт снег, – Кеша оглянулся и заметил, как плохо видимые глаза высокого конвоира блеснули из глубины, не поднимая на него взгляда. – Это был мир мёртвых, – продолжил Кеша. – Ты привратница. Значит, ты Смерть.

– Да, – спокойно ответила спутница достойным, прохладным тоном. – Я Смерть.

Кеша притормозил, они поравнялись и стали идти вместе, какое-то время снова молча.

– Поэтому баба Марфа заволновалась, когда увидела тебя рядом со мной, – Кеша почувствовал себя ребёнком – ребёнком, который не имеет права собственной воли. – Почему ты меня провожаешь? – спросил он.

Смерть не одарила его взглядом, но её бледный профиль чуть заметно улыбнулся. Вернее, губы оставались неподвижны, но подобие улыбки скользнуло по ним.

– Хороший вопрос, – сухим, чеканным голосом проговорила она. – Мне думалось, ты спросишь, не мёртв ли ты.

– Если бы я был мёртв, портал засосал бы и меня.

Смерть впервые за прогулку взглянула на Кешу, прямо в глаза:

– Тогда ты должен понимать, почему я тебя провожаю, – прозвучал голос из-под чёрного тюрбана. – Мне любопытно.

Смерть с восковым лицом Аиды Даниловны неслышно шагала рядом, держа голову с царственным величием, даже притом, что сутулилась. Её руки, сложенные в замок, казались полупрозрачными, с настолько тонкой кожей, что она едва прикрывала кости.

Кеша краем глаза разглядывал спутницу. Ему очень хотелось что-то спросить у самой Смерти, узнать свою судьбу, судьбу человечества, миллионов и миллиардов людей, есть ли помощники у повелительницы царства мёртвых, какой у неё распорядок дня, хобби, мечты, планы на собственную вечность и каково это в конце концов – быть Смертью.

– Ты же приведёшь меня к Старику? – спросил вместо этого Кеша.

– К нему мы и идём, – ответила Смерть сквозь длинные узкие губы. – Но ты это и сам знаешь. Лучше спроси, что тебя действительно интересует.

– А можно?

– Нужно. Мы ведь гуляем. Когда люди гуляют, они обычно разговаривают, я заметила.

Кеша задумался, сосредоточив взгляд на полах одежд Смерти, тянущихся за ней шлейфом. Перед ним стояла загадка жизни, он так много хотел спросить, узнать, понять. Но все вопросы вдруг улетучились из головы, словно никогда там и не появлялись.

– Я всегда хотел узнать, что там – после смерти,– сказал он, ища взглядом встречи. Смерть остановилась, и они оказались друг напротив друга. – Но я уже узнал от бабы Марфы, – продолжил Кеша. – Главный вопрос для меня был – есть ли после смерти жизнь? Теперь, самое главное понятно.

Привратница приподняла брови:

– А разве это и так не было неясно? О, люди…

Она вздохнула, и этот звук напомнил Кеше ветер, пролетающий по водосточной трубе.

– Всегда удивляюсь вам, – траурно заметила Смерть. – Почему вы задаёте вопросы, на которые нет ответов, а когда ответы сами идут к вам в руки, вы не находите вопросов?

Кеша пожал плечами:

– Наверное, мы глупые.

Смерть улыбнулась деревянными губами Аиды Даниловны, и Кеша изменился в лице:

– Теперь я видел всё, – сказал он. – Видел, как улыбается моя консьержка…

Смерть удивлённо приподняла брови и вдруг… засмеялась. Это был самый необычный и пугающий смех, какой только может существовать на свете: напоминающий свист газовой плиты, сопровождаемый раскатом грома и автоматной очередью.

– Теперь я дважды видел всё, – с круглыми глазами промолвил Кеша.

– Видел, как Аида Даниловна смеётся? – спросила Привратница.

– Нет. Видел, как смеётся Смерть.

Она наклонила голову и вновь посмотрела Кеше в глаза с интересом, словно пытаясь дочитать в них какой-то мудрый итог фразы.

– В 1928 году я часто бывала в Лондоне по… рабочим вопросам,– она задумчиво отвела взгляд.– О, это был насыщенный год. И зная, что будет, я уже прибыла туда, как всегда, заблаговременно. И вот. Гуляя поздним вечером по туманному, ещё имперскому Лондону, я заглянула в дом одного богатого господина. Он тогда сидел у камина с зажатой в зубах сигарой и читал газету. Я присела в кресло напротив. Он меня не видел, конечно. И я смотрела на его спокойствие, переглядываясь с пейзажем в окне за его плечом: там уже начинался кавардак… Приятно вспомнить, – на лице Смерти промелькнула сардоническая улыбка. – И вот послышались быстрые каблуки за дверью. Я уже предвкушала эту сцену… Вбежал дворецкий: «Сэр! – выкрикнул он с очень уж перепуганным лицом. – Сэр! Темза вышла из берегов! Нужно срочно уходить, сэр!» Я взглянула на богатого господина: он расслабленно сложил газету пополам, посмотрев на слугу поверх неё, и с выражением хозяина жизни ответил: «Чарли, выйди обратно за дверь, вернись вновь и скажи мне всё так, как подобает воспитанному дворецкому». Я посмотрела на Чарли. Хо-хо!.. Надо отметить, английскую сдержанность: он лишь приоткрыл рот, но тут же закрыл его, с поклоном удалился, плотно закрыв за собой дверь. Я взглянула на часы: дверь отворилась ровно через три минуты под торжественное объявление Чарли: «Темза, сэр!»

Смерть отдавалась воспоминаниям. Кеша похолодел и побледнел, округлив глаза.

– Я слышал это анекдот, – промолвил он с каким-то полухрипом.

– Анекдот? – взглянула на него Смерть.– О… Вся ваша жизнь – анекдот, – сказала она, косо смерив его с головы до пят. – Если эта история и стала анекдотом, то лишь потому, что я пересказала её одному аббату… Эти двое, впрочем, успели уйти. Но тогда я засмеялась. Искренне. Люблю остроумных людей… А кроме того, очень уж смешное лицо было у Чарли. И знаешь, что?

Кеша сглотнул, дёрнув острым кадыком.

– Они оба решили, что помимо наводнения к ним пришла вторая беда – неисправность газовой плиты. Тогда кое-где в богатых домах Англии они уже были, – продекламировала Смерть.– Это ж надо – мой искренний смех сравнить с неисправностью газовой плиты!.. Сначала я даже обиделась. Подняла от воды подол и пошла по холодной разлитой Темзе прочь оттуда. Хорошо, что холод мне привычен… Но всё же потом я решила, что это был мой лучший четверг за последние триста лет.

–Ты говоришь о большом наводнении двадцать восьмого года? – наклонил голову Кеша, вглядываясь в мрачные глаза Аиды Даниловны. – Тогда под воду ушёл весь центр и большая часть города…

Смерть уважительно посмотрела на него:

– Не думала, что ты знаком с такими деталями мировой истории. Неплохо, – прохладно одобрила она.

– Я работаю в музее, – с достоинством и настороженностью промолвил Кеша.

– В провинциальном. И ничего не обязывает тебя знать моменты из истории Англии.

– Если я правильно помню, – пристально глядя в глаза А. Д., задумчиво продолжил Кеша, – в то наводнение погибло немного человек.

– Немного, – кивнула Смерть одними лишь веками. – Но Лондон… весь Лондон был под водой. Многие тысячи людей остались без крова…

– И… тебя это радует?

Смерть вновь смерила его взглядом. «Просканировала», как это и делают обычно рентгеновские глаза Аиды Даниловны. Только в этих глазах, которые смотрели на Кешу с фантомной маски лица консьержки сейчас, не было ни тени презрения, ни недовольства, ни… человечности.

– А если бы ты мог побывать там в тот вечер? – спросила она испытующим голосом.– Ты бы прошёл мимо Лондона?

В глубине мертвенных глаз Аиды Даниловны зажёгся странный, какой-то дьявольский огонёк.

– Я не могла пропустить такое, – промолвила она со всей честностью, а потом приподняла брови и мечтательно отвела взор вниз.

– Тебе… как бы это сказать. Не жалко людей? Забирать в смысле, – подобрал слова Кеша.

Смерть с пугающим азартом взглянула на него, отчего всё внутри у Кеши похолодело.

– О… ты представляешь меня циником после этой английской истории, – она задумчиво наклонила голову, и лицо Аиды Даниловны ещё больше стало напоминать Кеше череп. – Но это не так. Или не совсем так… Ты помнишь похороны своей прабабушки?

– Мне было 10 лет, – машинально ответил Кеша.

– А что делали могильщики на кладбище, помнишь?

– Ну… Могилу копали, наверное.

– И?

– И закапывали.

Смерть щёлкнула пальцами. Перед ними закрутился вихрь, образовывая в пространстве светлый портал. Смерть нагнулась и прошла в него. Кеша последовал за ней, прикрывая глаза ладонью от света. Они оказались на кладбище.

Кеша ощутил свежесть, весенний воздух, смешанный с запахом свежепиленных досок, ладана и перегара гробовщиков.

– Смотри, – костлявой рукой Смерть повернула Кешу за плечо.

Он увидел себя ребёнком, стоящим позади толпы, недалеко от открытого гроба, уткнувшись носом в воротник куртки. Вскоре гроб закрыли и стали опускать в могилу.

– Подойдём поближе, – шёпотом сказала Смерть. – «Испортим» тебе тёплые воспоминания. Послушаем, о чём говорят могильщики.

Они подошли к краю могилы, две самых высоких фигуры, которых никто не видел: одна в чёрном балахоне с тюрбаном, другая в клетчатой рубахе и джинсах.

Гробовщики зазвенели лопатами, оживлённо забрасывая могилу большими мёрзлыми комьями глины.

– Нам ещё на 45 квартал ехать, да? – спросил один.

– Ага, – кивнул другой, шмыгнув носом. – Там, Володя говорил, тётку хоронить надо толстую, килограмм 120, а то и больше. Реально жирную.

– Это вчетвером надо. Звони Витьку.

– Ага, – повторил второй, попытавшись вытереть нос о плечо. – Они на старом кладбище сегодня, там кого-то дохоранивают.

– Да *** их мать, – прошипел первый. – Как весна, так они мрут как не в себя. Помирали б летом, когда копать легко. Нет ***** их сейчас понесло, когда земля – камень!

Кеша взглянул на Смерть. Лицо Аиды Даниловны сложилось в сдержанную саркастическую гримасу и кивнуло:

– Вот она поэзия момента. Кладбищенский фольклор. Обожаю эти… как их называют люди? Диалоги «тетатет»?

Кеша вздохнул и не ответил.

– А могильщики – мои лучшие коллеги, – продолжила Смерть не то с пасмурностью, не то с бравадой в голосе. – Мы, знаешь ли, работаем в одной сфере услуг… А что до сквернословия… Любое дело, ставшее профессией, – по-учительски чеканила Смерть, – рано или поздно начинает делаться механически и без сантиментов.

– И учит, видимо, цинизму,– мрачно добавил Кеша.

– Цинизму? Нет, – Смерть покачала головой, делая вид, что обиделась. – Этот разговор учит профессиональной отстранённости. Ты же не ждёшь, что хирург, разрезая тебя, будет плакать над каждой клеточкой? Он делает работу. Как и мы. Поэтому я не циник, как ты подумал, – добавила она строго. – Я показала тебе это к тому, чтобы ты понимал: в любой работе, и в моей работе нельзя всё принимать близко к сердцу.

– У тебя есть сердце? – буркнул Кеша. После недолгой паузы Смерть ответила:

– У ТЕБЯ оно есть. И тебе не нужно мучить его лишний раз… Хотя кому я говорю это, ведь люди...

Смерть заговорила что-то про людей и про чувства, про долг и профессию, про дело всей жизни. Но Кеша не слушал этого. Он остановил потушенный взгляд на деревянном кресте с табличкой, который держал отец. Совсем скоро он подаст его гробовщикам, и те установят крест на могилу прабабушки.

– Расстроился? – скользнул в уши голос Смерти. Кеша не заметил, в какой момент она перестала говорить. А Смерть перестала говорить сразу, когда исчезло его внимание.

– Есть немного, – ответил он.

– Воспоминания – богатство памяти, парень. Даже, если они плохие.

– Нет, я не об этом, – отозвался Кеша, не отрывая стеклянного взора от креста. Смерть внимательно наблюдала, терпеливо ожидая. – Я про всё это. Про похороны, про смерть, про потерю… Ведь это всё… больно.

Кеша по-прежнему чувствовал сейчас себя ребёнком. Тем десятилетним мальчиком, который смотрел на глиняные глыбы, падающие на обитый красно-бордовым бархатом гроб. Тем мальчиком, который только что потерял детство. Бывает же, что теряешь именно такого человека – человека-детство. Человека, который качал тебя на костлявых коленях и улыбался такой улыбкой, которая не таит в себе никаких ожиданий.

Смерть видела это. Ясное дело, что видела.

– Ты знаешь, что за вещь чёрный юмор? – спросила она, приподняв подбородок. Кеша обернулся на неё, глядя с непониманием (конечно, он знал, что такое чёрный юмор, но что за вопрос она задаёт сейчас?). – Чёрный юмор, – возвестила Смерть, – это когда шутишь над теми вещами, над которыми шутить не принято. У ВАС не принято. Но, – Смерть нагнулась поближе к нему и едва ли не со скрипом, – самый верный способ пережить боль – высмеять её, – прозвучал её металлический голос. – Боль бессильна против смеха.

– Есть вещи, которые нельзя высмеять, – жёстко отозвался Кеша, показывая на похороны прабабушки.

– Смотря как на них посмотреть, – с какой-то странной минорной лирикой в голосе заметила Смерть. – Подумай не о кончине Марфы, а о том, чем твоя прабабушка будет заниматься за гранью жизни?

– Не знаю, с Богом беседовать?

– Ну, кроме общего и обязательного.

– Откуда я знаю, чем занимаются в мире мёртвых…

– А чем бы она занималась в мире живых? Кеша задумался.

– Ну… Вязала бы. Главным образом.

Смерть щёлкнула пальцами, и кладбище мгновенно растаяло. В закружившемся вокруг них вихре наползающего сизого тумана Кеша вновь увидел трибуны, на которых сейчас почему-то сосредоточились одни старухи. Причём у каждой был как бы свой уголок: словно отгороженный, как рабочее место в офисе, ширмами с трёх сторон. И в каждом уголке каждая старуха либо вязала, либо ткала.

Кеша криво улыбнулся.

– Тридцать первый ряд, седьмое место справа, – подсказала Смерть. – Помаши прабабушке.

Кеша машинально поднял руку и хотел её было опустить, но баба Марфа сама помахала ему с далёкой трибуны, ненадолго оторвав клюшковатый нос от вязания.

– И что они делают? – спросил он.

– Работают, работают и работают. Не покладая рук, – безразлично осматривая трибуны, ответила Смерть.

– Но для чего? – недоумевал Кеша.

– Что-то вроде местного госзаказа.

– И они делают это всё время?

– И это, и другое, и третье… Разве Старик или прабабушка не говорили тебе о вездесущности души?

– Да. Да… Говорили. Но почему они именно вяжут?

– Не только: ещё и ткут, кто умеет.

– Но почему – тут??? – Кеша резко выбросил обе руки на трибуны.

– Что умели хорошо делать при жизни, то делают и здесь. Только с другим смыслом, – ответила Смерть, подойдя ближе и цепкими пальцами оценивая качество сотканной материи. – Пока жили на Земле – ткали дорожки под порог, теперь ткут ткань прошлого. Завтра их могут посадить на что-нибудь другое. Конвейерная работа здесь тоже приветствуется, знаешь ли.

Кеша смотрел на пёстрые дорожки, которые бабки ткали из такой деревенской пряжи, что делается из разрезанных на полоски и скрученных на веретене бывших старых юбок и рубашек, пододеяльников и простыней. Эта незамысловатая пряжа в шустрых руках старух укладывалась отполированными временем челноками меж ниток ткацких станков и превращалась в пёстрые дорожки. Они тянулись вниз, на следующие ряды, огибая рабочие места других старух – тянулись вместе с вязанными вручную дорожками и спускались общим строем вниз, как-то магически соединяясь в одно полотно. И полотно это, собранное из сотен кривоватых разношёрстных цветастых дорожек собиралось в одно единое, которое, вопреки всякому здравому смыслу, превращалось на выходе в тонкую ослепительно-белоснежную ткань с отливом… перламутра?

– Не знаю, что они ткут, но получается у них что-то высокочастотное, – высказал Кеша.

– А Старик немало успел рассказать тебе за твой недолгий первый визит, – одобрительно ответила Смерть.

Она проследила за Кешиным взглядом и протянула ниточку его внимания к бабушке Марфе. Смерть едва заметно улыбнулась.

– То, что она вяжет на том свете, разве это не смешно?– заметила Смерть, и в её голосе прозвучал тот самый, холодный, отточенный азарт.– Представь заголовок статьи: «Учёные обнаружили, что загробная жизнь – это бесконечный цех по вязанию носков». Я бы выписывала такую газету…

Кеша выдохнул. Он не смотрел на Смерть, а смотрел на прабабушку, увлечённую работой. Она переговаривалась с другими старухами: своей матерью, бабушкой, тётками, двоюродными сёстрами, прабабушками… все они здесь были старухами примерно одного возраста, объединённые общим делом.

Взгляд Кеши с отблеском светлой тоски больше не таил тревоги, а сохранял лишь эту самую отдалённую печаль. Печаль, заключённую в спокойствии за родного человека, но вместе с тем и невозможность быть рядом с ним.

– Она на своём месте, – спокойно сказала Смерть. – А это главное – оставаться на своём месте, – добавила она многозначительно, внимательно и, подобно реальной Аиде Даниловне, вновь «просканировала» Кешу.

– Когда-то и я окажусь на этих трибунах, – произнёс Кеша меланхолично, но Смерть оставила его слова без внимания.

– Если бабушки ткут, чем занят, к примеру, Шишкин? – спросил он спустя минуту. – Стенгазеты рисует?

Смерть пожала плечами:

– Может и стенгазеты… Никогда не задавалась этим вопросом. Надо бы навестить его на досуге.

– А можно ли сказать, что великие люди более «бессмертные», что ли, чем простые? – спросил вдруг Кеша. – Я имею в виду, чем больше создано человеком, тем он…

– Пройдёт время – и на Земле тебя забудут, – как-то безапелляционно отчеканила Смерть. – Забудут всех людей. Каждого.

– Но ведь кого-то невозможно забыть, – возразил Кеша со скрытыми нотками накатившего отчаяния. – Пушкина, например, никогда не забудут.

– О, да, – собрав у глаз редкие трещины морщин, усмехнулась спутница. – Он, как и старина Сократ, живее всех живых… Пока есть школьная программа. Но, – Смерть сделала холодную паузу, – и его однажды забудут.

Её слова прозвучали для Кеши так, будто огромная кованная дверь захлопнулась в благолепной тишине бесконечно высокого готического собора, громом прокатившись по далёким арочным сводам.

– Причём пройдёт совсем немного времени прежде, чем его забудут, – задумчиво добавила Смерть, – всего несколько тысяч лет.

Кеша озадачено поник, опустив взгляд к подножию своей высокой фигуры и повесив плечи. Смерть заметила это:

– Но это неважно, – изрекла она, раздавая пространству деревянное эхо. – Не важно, что тебя забудут. Важно, что ТЫ себя не забудешь.

– В смысле? – сосредоточился Кеша. – Как можно вообще себя забыть? Послесмертная деменция?

– Пусть так. Или «экзистенциальный склероз»… Что-то вроде того в твоём понимании, – Смерть подмигнула холодным глазом. – Если человек прожил всю жизнь как день сурка – встал, поел, поработал, лёг, – то, заслужив покой, в таком дне он и останется. Постепенно большинство воспоминаний стирается, как узор на старой монете. Остаётся лишь тихий, уютный шум какого-то одного дня… Какая-нибудь бабка продолжает вечно опрыскивать от жуков картошку, потому что это было ей просто и понятно, ей это нравилось при жизни, она уверенно себя чувствовала с опрыскивателем в руках... – Смерть сделала паузу, глядя куда-то вдаль. – Довольно мило, на самом деле. Меньше мыслей – проще живёшь… и по эту сторону жизни, и по ту.

– А как же… осознанность? – спросил Кеша. Получается, что человек, заслужив покой, в таком дне он и останется, постепенно забудется и уйдёт в забытьё. И исчезнет? – в глазах Кеши читалось какое-то детское отчаяние.

– Ничего не исчезает полностью, – заметила Смерть. – Он просто уйдёт, скажем так, в архив. На вечное хранение…

– А Пушкин?– не унимался Кеша. – Он куда? В смысле, он же себя не забудет, как ты сказала. Что это значит?

– Это значит, – пророкотала Смерть, – что его сознание достаточно активное, чтобы не уйти в забытьё. Это как мощный аккумулятор, если угодно. Он подзаряжает сам себя своими знаниями, умениями и вечным двигателем энергии, которым сам для себя и является…

– Вот как, – Кеша кивнул, и Смерть смотрела на него в ожидании продолжения мысли. – Значит, вот так проходит вечность.

– Она у всех проходит по-разному, – заметила Смерть. – Но есть и общая черта: она так или иначе проходит с пользой, как и жизнь.

– Жизнь не у всех проходит с пользой, – усмехнулся Кеша.

– Это ты так думаешь, – ответила Смерть. – Даже если человек ничего не сделал за своё существование и несколько десятков лет пролежал на диване – это тоже кому-то для чего-то нужно,– многозначительно добавила она. – Но в одном ты прав, безусловно – для опыта души здесь никакой пользы. Ведь что ты возьмёшь с собой на тот свет кроме воспоминаний? – краями губ улыбнулась Смерть.– Кроме того, что ты нажил не в карманах и не на счёте в банке, а в своей душе, м? Довольно простая истина, как мне кажется…

Она отвернула голову к трибунам с предками Кеши, что ткали бесконечное полотно из простых деревенских дорожек.

– Иногда мне кажется, что я люблю жизнь больше, чем вы, люди, – промолвила Смерть с мрачной ухмылкой. – Можно не смотреть далеко: на прошлой неделе ко мне привели молодого человека твоего возраста. Он пытался броситься под машину, в край отчаявшись, считая себя отпетым неудачником. К слову, у него не получилось: на тротуаре он поскользнулся и упал навзничь, ударился головой и потерял сознание. Собственно, как ты сейчас, – Смерть флегматично взглянула на Кешу и приподняла бровь. – Он, конечно, был удивлён увидеть меня, но быстро начал жаловаться и просить забрать его в Царство мёртвых…

– И что? – насторожился Кеша. – Ты забрала его?

– Конечно нет, – с наигранной обидой ответила Смерть.

– Он должен прожить ещё шестьдесят два года, и до тех пор, пока не проживёт, будет снова и снова возвращаться к жизни.

На бледном лице Аиды Даниловны, которое, как заметил Кеша, очень шло Смерти, вновь промелькнула едва уловимая сардоническая улыбка.

– И всё же… – Смерть погрузилась в размышления, с величественной сутулостью расхаживая кругом по открытому пространству рядом с трибунами. Она долго молчала, сосредоточенно думая о чём-то и, казалось, забыла, что не одна.

– Ты, как и все, тратишь львиную часть жизни на абсурд, – наконец строго промолвила она, не глядя на Кешу. – Но чем-то ты всё же отличаешься от них.

Она остановилась, и Кеша почувствовал, будто Смерть может видеть спиной. От всей её фигуры к нему шло внимание, от которого парня знобило, и укрыться от сего взора он не имел возможности.

Она чуть повернула в его сторону голову, и Кеша засмотрелся на эту статую в чёрном балахоне и таком же чёрном тюрбане. Бледный профиль старой консьержки был спокоен и строг, но глаза… Он заметил, что глаза сосредоточены не на одной или двух мыслях параллельно, а сразу на тысячи мыслях, и большинство из них обращались именно к его персоне, хоть и не выдавали вопросов.

– Почему именно Аида Даниловна? – спросила Смерть, с недоумением и строгостью оглянувшись на Кешу. – Почему не классический скелет или что-то в духе готики: горгулья, демон, м? почему именно консьержка сравнима для тебя со мной?

– Наверное, потому что я её побаиваюсь, – пожал плечом Кеша.

– Старушку? Как мило...

– Эта старушка выглядит так, будто знает про тебя всё, – Кеша скрестил руки на груди и тут же оказался в лёгкой досаде от глупости сказанных слов, однако не хотел проигрывать: – Она видит тебя насквозь.

– Разве это не входит в её должностные обязанности?

– Входит, – ответил Кеша со вздохом, а потом улыбнулся: – И выхо-о-одит.

Тонкая бровь Аиды Даниловны над правой глазницей приподнялась, и когда глаза оглядели Кешу сверху вниз и обратно, опустилась на прежнее место.

– Наше время подошло к концу, – с прискорбием произнесла Смерть.

«Наверное, эта шутка хорошо бы зашла Костяну, – подумал Кеша. – Зря я её сказал».

– Мы с тобой больше не увидимся? – спросил он вслух. Смерть посмотрела, приподняв в недоумении обе брови.

– Даже Николас Фламель не задавал мне такой вопрос, – ответила она, заметно довольная собой, ведь пошутила очень… по-человечески, что ли?

– Я имею в виду не в момент моей смерти, а тут, в Астрале, – уточнил Кеша.

– Не торопись. До подведения итога тебе, наверняка, предстоит ещё немало свершить, – с некоторым высокомерием заметила она.

Почему-то Кеше становилось весело от этого высокомерия, и он чувствовал подобную искорку (не дьявольскую искорку, а какую-то ледяную, лишённую чувств искру, которая почему-то блестела в глубине взора фантомных глаз Аиды Даниловны) в глазах Смерти.

Когда Кеша рассказывал мне это, я поймал себя на мысли, что у меня по ногам просквозил ледяной декабрьский холод.

Но август, господа. Жара, господа.

Какой может быть холод? Ну, может воображение моё так сыграло. Вероятнее всего. А если…

Мне показалось (сразу же что-то начинает казаться в такие моменты), что за спиной я видел высокую тень. Я осторожно и незаметно повернул голову, так чтобы не отвлечь Кешу от его рассказа, и оглядел парк: мы были одни. Солнце по-прежнему отдыхало на крестах церкви, и от этого вида мне стало спокойнее. Всё же, Бог – начальство Смерти.

Обращусь к нему в случае какой-нибудь угрозы… Жалобу напишу, так сказать, если успею конечно.

Тьфу! Тьфу-тьфу!

Но холодок действительно пробежал по ногам, и пальцы в кроссовках у меня по-настоящему замёрзли. Пусть и ненадолго.

– До итога жизни – да, – ответил Кеша Смерти с некоторым непонятным и необъяснимым задором. – А пока, думаю, за этот день произошло немало. И можно тоже подвести, так скажем, промежуточные итоги. Итак, – Кеша театрально выставил ладонь. – За сегодняшний день я встретил: родственников, – он загнул палец, – какого-то столетнего прикольного деда, – загнул второй палец, – её величество Смерть, – загнул третий палец (Смерть приподняла бровь), – светящуюся копию Кардинала, – загнул четвёртый палец. Кеша сделал паузу, глядя на кулак и мизинец, который обозначал Звёздную. Его Звёздную…

– …И свою судьбу, – добавила Смерть без единой эмоции.

Кеша разжал ладонь и поднял взгляд на собеседницу.

– Ты можешь знать судьбу человека? – спросил он серьёзно.

Смерть задумчиво подняла глаза кверху и медленно провела ими, словно провожая солнце через весь небосвод от востока к западу.

– Можем погадать напоследок, – глаза мертвенного лица Аиды Даниловны вдруг азартно блеснули, и Кеша вспомнил утреннюю цыганку-графиню-астролога в трамвае. Смерть вынула из незаметного кармана чёрной мантии большую колоду карт таро. Из ниоткуда рядом с ними появились два плетённых кресла и маленький круглый столик на резной ножке. Смерть села в одно из кресел, приглашая ладонью Кешу присоединяться. Он сел, и Смерть, что-то прошептав на колоду, ловкими пальцами (Кеша заметил, как скоро, будто фокусник, она тасует карты)вынула первую карту из середины. Выпала карта смерти: старинная, в стиле модерна изящная карта. В музее таких никогда не было и не будет.

– Неутешительный расклад,– подавив в себе тревогу, со всей тактичностью заметил Кеша.

– Карты редко отвечают на вопрос прямым ответом, – чеканя слова, объяснила привратница.

– Но тут же смерть. СМЕРТЬ, – не сдержался Кеша и привстал. Собеседница обделила его жест вниманием, сохранив ледяной покой. Парень сел на место.

– Карта Смерти в этом раскладе не сулит тебе скорой встречи со мной... по деловым вопросам, – лицо консьержки, наморщив лоб, медленно подняло на Кешу пронизывающий взгляд. Парень сглотнул. – Однако, эта карта может означать твоё развитие, преображение… окончание и завершение одного этапа твоего пути и смену его новым этапом. Думаю, одной карты будет достаточно.

– Почему?

– Главная суть настоящего времени и твоих сегодняшних шагов тебе показана. Разложим ещё карты – будешь знать больше деталей. А будешь много знать – скоро состаришься, – Смерть улыбнулась краями губ: – А чем скорее состаришься – тем скорее встретишься со мной. Уже по рабочим моментам, как говорят излишне деловые люди.

Смерть величественно поднялась, и Кеша поднялся следом. Он хотел ещё раз взглянуть на изящно нарисованную карту смерти, лежащую на столике, но столик с колодой и оба плетённых кресла, где они только что сидели, уже исчезли.

– Я проведу тебя дальше, – царственно сообщила Смерть. – У тебя ещё много дел, да и у меня тоже. Ещё встретимся.

– В старости?

Губы фантомного лица Аиды Даниловны чуть заметно улыбнулись. Как-то дьявольски улыбнулись.

– Как повезёт, – сказала Смерть. Из длинного чёрного рукава высунулась костлявая рука. Тонкие бледные пальцы щёлкнули – и Кеша провалился в образовавшийся под ногами портал. Он опять летел с чудовищной скоростью вниз по трубе, словно по сливному гофрированному шлангу раковины. Ветер свистел в ушах, и не было слышно ничего, кроме его нарастающего гула. Наконец, парень смог распознать звук, напоминающий воду, наполнившуюся до края стеклянной бутылки, затем хлопок – и Кеша почувствовал, что стоит на ногах.

ВСТРЕЧА С НЕЙ

Он открыл глаза и отряхнулся, сердито сведя брови:

– Нельзя, что ли, нормальные порталы сделать? Или им всем нравится смотреть, как я с этой высоты уе…

Он не успел договорить, потому что начал осматриваться. Кеша вновь очутился в галерее. Перед ним снова предстало полотно Айвазовского с невысохшей, совсем свежей масляной краской. Он тут же огляделся, ожидая увидеть ослепительный силуэт Звёздной, но её не было.

Грустным собачьим взглядом Кеша ещё раз обвёл пространство вокруг, вздохнул и подошёл поближе к картине. Он остановился совсем рядом с холстом, и полотно оказалось сантиметрах в пятнадцати от его лица. Картина пахла терпким запахом сырого масла, которое поблёскивало на свету.

– Сливочное пахнет лучше, – промолвил Кеша самому себе.

– Да, но им, к сожалению, ничего не нарисуешь, – моментально прозвучал в голове голос Звёздной с нотками смеха.

Кеша обернулся, уже предусмотрительно прикрыв лицо ладонью. Он смотрел сквозь пальцы на белый силуэт девушки.

– Привет, – пытаясь сдержать расплывающуюся до ушей улыбку, сказал Кеша. – Рад тебя видеть.

– И я, – ответила девушка. Она сделала два шага к нему, но от яркого света Кеша сильнее закрыл лицо рукой и сощурил глаза. Звёздная остановилась, приложив ладонь к не видимым Кеше губам, и медленно отступила назад.

– Извини, – сказала она. – Я не знала…

– Не знала, что светишься? – закрывая глаза рукой, Кеша всё же сделал пару шагов навстречу. – Кстати, почему ты светишься?

– Потому что я – душа, – ответила девушка.– Но… я не знала, что так ярко. Для тебя, – её голос дрогнул.

– Для меня? В смысле, тебя не все такой ослепительной видят? – Кеша жмурился сильнее, но делал ещё шаги навстречу. Девушка не отвечала. – Значит, ты такая яркая только для меня, – сказал он, остановившись в трёх метрах от неё. – Почему тогда?

– Ты и сам знаешь, – эхом прозвучал в голове её голос, и Кеша не увидел, но понял, что она отвела лицо в сторону. Он не мог рассмотреть её черт и уже почти не мог разглядеть даже силуэта. Всё слилось в одно ослепительное сияние. Глаза начинали болеть. Он вытянул шею вперёд, чтобы попробовать разглядеть хоть какие-то очертания, но тут сияние резко сдвинулось с места и полетело куда-то вбок. Кешины глаза от долгой фокусировки даже не сразу поняли, что произошло. Но им стало легче. Кеша собирался оглянуться, но голос Звёздной отчётливо и реально прозвучал возле его уха:

– Не оборачивайся, тебе нельзя долго на меня смотреть.

Я не хочу, чтобы ты потом мучился со зрением.

– Ты светишься, – Кеша вымучил улыбку и сказал очень тихо, – потому что ты идеальна для меня.

Спиной он понял, что девушка на мгновение замерла.

«Фух… И ведь всё-таки спиной это было намного легче сказать», – подумал он.

– Ты очень красивая, – произнёс Кеша, повернув голову к плечу.

– Ты ведь меня не видел.

– Раз ты душа, и ты так сияешь, получается, ты очень красивая душа, – сказал он, замечая, насколько проще оказалось признаваться в любви спиной, не глядя девушке в глаза и зная, что она тоже не видит его глаз.

Звёздная молчала. Кеша не видел её лица и мимики, не видел её движений. Однако Астрал делал свою работу, обнажая души и не давая им прятаться за человеческим лицом, которое, ходя по улицам живого мира и общаясь с живыми людьми, научилось держать себя. Астрал лишал душу масок. И пусть Кеша не видел Звёздную, не видел её эмоций, он чувствовал радом с собой такое же взволнованное дребезжание, как и у него самого. И чувствовал ещё кое-что более важное – доверие.

Звёздная стояла за спиной, и от её света Кеша видел на волнах сизого тумана собственную тень. А по всему его телу разливалась нежность.

«Как там пела та тётка с каре? «…дарят звёзды свою нежность…» Дарят Звёздной… нежность», – улыбнулся Кеша, рассматривая на волнах тумана уходящие в дымку частички света.

– Старик рассказал, почему мы с тобой встретились здесь, – промолвил он, не поворачивая головы. – В реальности мы уже близко друг к другу.

Девушка молчала. Кеша не мог знать, о чём она думает, но всей кожей ощущал, что она внимательно слушает его. Он даже понимал спиной, какие она делает движения, как отводит взгляд или наоборот резко останавливает его на Кешином затылке. Кеша чувствовал, как она смотрит на его спину, и казалось, что в момент, когда он говорил о красоте души, Звёздная протянула руку, но не осмелилась положить ладонь на его плечо.

– Мы не просто рядом, – сказал Кеша негромко. – Мы уже встретились.

– Да, – выдохнула девушка, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Встретились.

– И я не отпущу тебя.

– Молчи, – чуть слышно прервала она. Кеша чувствовал, как Звёздная сказала это, опустив лицо и подняв перед его спиной ладонь. – Об этом не нужно говорить.

– Я люблю тебя, – наконец выпалил Кеша с колоссальным трудом.

– Ты меня даже не знаешь, – сквозь слёзный комок в горле усмехнулась девушка за спиной…

Вы знаете, писать о любви невыносимо трудно. Это нужно делать так, чтобы не скатиться в наивность и при этом показать глубину чувств. Это ещё сложнее, когда ты сам не нашёл своей любви и не прожил её. Никогда. Ни с одной девушкой. Нет, влюблённость я проживал, конечно, куда без этого. Но я никогда не признавался в ней. Никогда. Ни одной… Никогда не целовался. И даже никогда не держал девушку за руку. Не как в садике или в первом классе, идя за ручку в столовую (я надеюсь, вы понимаете это), а по-настоящему. С трепетом. С нежностью. С ласковой дрожью в сердце и с молчанием, которым могло бы быть больше сказано, чем могут сказать слова.

Да. У меня не было всего этого.

Однако не надо меня сейчас жалеть! У меня всё впереди, я надеюсь. А пока…

Пока я смотрел на Кешу с восхищением и, вместе с тем, с печалью. Конечно, я влюблялся, чего греха таить. Грех, как известно, утаить невозможно. Но влюблённость и любовь – вещи разные, не мне вам это рассказывать, я так думаю.

Кеша говорил спокойно, будто пересказывал только что просмотренный фильм. Пересказывал со всеми подробностями, которые только и можно, не боясь осуждения, пересказать незнакомому человеку. Кеша понимал, что нам с ним детей не крестить – и я это чувствовал. Нас объединяли две вещи: его история и вышарканная лавочка в парке. Но было кое-что и третье – неуловимое, ускользающее и притом простое, как H2O.

– Я люблю тебя, – выпалил Кеша сияющей девушке с огромным трудом, выпалил так, словно эти слова комком стояли в кадыке долгое время – ни туда ни сюда, как говорится по-простецки. Но он высказал этот комок, и внутри, в груди, ему стало легко. Он даже успел ощутить, как легко стало плечам, будто он сбросил с них тяжёлую зимнюю куртку. Да будто он сбросил вообще всю одежду. Стало неловко ощущать себя голым, уязвимым, прикрывающим пах руками, но при этом было и невообразимо легко. Вот примерно так он себя и чувствовал. Во всяком случае, именно этой метафорой он описал свои чувства вашему рассказчику.

– Ты меня даже не знаешь, – сквозь слёзы усмехнулась девушка за спиной.

– Мы познакомились. И я буду узнавать тебя. Если, конечно, – он задумался, разглядывая свою тень на подсвеченном сизом тумане, – я тоже сияю для тебя.

– Сияешь, – ответила Звёздная неожиданно резко и серьёзно. – Но я вижу тебя, потому что ты пришёл в Астрал сознанием, сформированным обликом, какой ты в жизни.

– А ты?

– А я – душа. Так что моё сознание в моей черепной коробке, – усмехнулась она, и Кеша почувствовал, как Звёздная утирает лицо от слёз.

Какое-то время они молчали. Кеша ликовал в душе, что смог признаться, и что далось ему это проще, чем он думал, и намного легче, чем это предстоит в реальности. Но половина дела всё же сделана, и хотя бы в Астрале, но он точно знал, что его судьба рядом с ним.

– Ты когда-нибудь видел море? – спросила она.

– Нет.

– А хочешь увидеть Леандровую башню?

Кеша медленно повернулся к картине, а девушка вновь скользнула ему за спину. Парень смотрел на полотно.

– Она ещё существует? Прошло лет двести…

– Время существенно только в жизни,– ответила Звёздная. – А вообще-то да, она до сих пор стоит на острове в Турции. Знаешь, где это?

– По географии у меня была пятёрка в школе, – гордо заявил Кеша, усмехнувшись и бравируя, но внутри от волнения и сладостного облегчения у него по-прежнему ещё подрагивало всё тело.

– Тогда тем более. Мы перенесёмся туда.

– В Турцию? Каким образом?

– Представь полуостров на контурной карте, какие у тебя были в школе. А потом представь эту башню, – сказала Звёздная спокойным, мягким голосом, говорящим в голове у Кеши.

Он сдвинул брови, вспоминая большую карту во весь разворот атласа.

– Закрой глаза, – предупредила девушка.

Кеша послушался и начал представлять, как постепенно приближается к полуострову сверху, словно спутниковая камера, а затем увидел горы, минареты мечетей, бухты и пирсы – это всё оказалось настолько реальным, что он практически почувствовал ветер. А потом – действительно почувствовал ветер на своём лице, в волосах, гул, проносящегося по ушам потока.

Внезапно этот шум обрушился на него. Кеша распахнул глаза и увидел вокруг хрустальный купол неба и светлый день, залитый горячим солнцем. Кеша стоял на турецком берегу. В нос резко ударил солёный воздух моря, а в глаза – снова ветер: прохладный, полуспящий, утренний.

Парень машинально оглянулся: ослепительное сияние было за ним. Звёздная ничуть не померкла и не затерялась в разливе солнечного утра.

– Не оглядывайся, я здесь, – сказала она. – Смотри вперёд. Вот она. Башня.

Кеша пригляделся и увидел вдалеке строение, вырастающее из водной глади вместе с крошечным островком.

– Она немного не такая, как на картине.

– Как ты уже говорил, картине почти 200 лет. За это время башню много раз перестраивали, – объяснила Звёздная. – Но это всё равно она. Настоящая.

Они смотрели на башню, но всё внимание Кеши было сосредоточено на ослепительном сиянии, которое он пытался уловить и задержать каждой клеткой спины. Он хотел оглянуться и смотреть на сияющую девушку.

– Смотри, – Звёздная подняла руку так, чтобы Кеша смог видеть её ладонь краем глаза. – Во времена Айвазовского тут был другой шпиль.

– Купол тоже другой, – промолвил Кеша.

И вдруг башня начала меняться, и начал меняться пейзаж вокруг: катера и яхты растаяли, и вместо них Кеша увидел несколько деревянных рыбацких лодок, парусник вдалеке, перевёрнутую лодку на берегу, те же камни и песок, но без туристов, без загорающих в купальниках людей. На берегу были только рыбаки. Пирс остался каменным, но потерял современные металлические ограждения. Осталась старина. Остался 1848 год, и одинокая фигура в широкой мягкой паре цвета слоновой кости, согбенная над трёхногой деревянной конструкцией мольберта.

– Это что, Айвазовский? – спросил Кеша глупо для себя самого. – Он что, рисует?– тут же спросил Кеша вторую глупость.

– Пишет, – поправила Звёздная.

– Ну да, да, пишет, – Кеша загипнотизировано смотрел на невысокого коренастого человека с большущими бакенбардами. Тот склонялся перед мольбертом, набрасывая этюд. Иван Константинович отходил, прищуривался и подходил к мольберту снова, нанося новые мазки.

Рассвет скользил по солёной глади моря, играя на барашках волн. Он скользил по стройным иглам турецких минаретов, по рыбацким лодкам и просвечивал сквозь паруса. А море ласкало отполированные тысячелетиями камни берега, на которых стоял художник. Волны тихо подходили почти к самым его ногам и отступали вновь. Художник и море смотрели друг на друга, а ещё на них смотрела башня, высившаяся из волн.

– Наверное, ни у кого в мире ещё не было первого свидания с видом на рисующего турецкую башню Айвазовского, – сказал Кеша и засмеялся как-то глупо, растеряно, почему-то звонко. Он неловко заломил руку за затылок, потерев ладонью шею, и почувствовал нежное прикосновение тонкой осторожной ладони к своей спине.

Он чувствовал теплоту, чувствовал нежность и… сияние.

Как? Откуда мне знать? Мне на спину никогда не клали сияющей ладони.

Я слушал Кешин рассказ, и внутри у меня всё дрожало от этой сцены. Наверное, ещё и потому, что мне никто не клал не только сияющей ладони на спину, но и простой. Один раз на уроке в школе одноклассница ткнула меня в спину карандашом. Да ещё в родинку попала, так больно было, капец. Я даже не помню, что ей тогда нужно было… что-то по типу «свериться в ответах теста», поскольку у нас одинаковый второй вариант. Да это и не важно! Совсем не важно…

Звёздная коснулась Кешиной спины, и Кеша ясно почувствовал теплоту и, как я уже сказал, – сияние. Оно ровными перламутровыми нитями проходило сквозь его тело и касалось сердца: заворожённого, парящего в груди, вздрагивающего приятным ощущением спокойного и невидимого счастья.

Кеша подумал в то мгновение, что счастье… а что это такое – счастье? Кеша всегда считал, что счастье – это твои любимые: они здоровы и у них всё хорошо. Счастье – это ты, когда у тебя всё хорошо. Это работа, которая тебе нравится. Это… Это, словом, то, что имеет спокойный и уверенный результат. Результат, который ты видишь. А как почувствовать счастье? Чувствовать, что всё вокруг хорошо? Можно ли такое чувство спокойствия назвать счастьем? Или можно веселье в хорошей компании, когда ты смеёшься и чувствуешь смеющихся людей вокруг родными, назвать счастьем? Или можно близость с девушкой, которая тебе нравится или которую ты любишь, назвать счастьем?

Кешиного сердца касалась вся душа Звёздной – перламутровая душа, бесконечно верящая в него. И он чувствовал счастье, как не чувствовал ни в компании друзей, ни в объятьях девушки, ни при понимании, что у его родных всё хорошо и ему не о чем волноваться в данную минуту. Он чувствовал счастье, которое обнимало его изнутри и от которого его сердце билось так, будто было бережно окутано… любовью, наверное?

Кеша говорил спокойно, задумывался, замедлялся, затем говорил воодушевлённо, говорил с нежностью – и я видел счастье в его глазах. Но долго не смотрел.

Я водил взглядом по липам парка и параллельно его рассказу думал: откуда здесь липы? Вообще в Бийске как-то не растут липы. Привозные, значит. Где-то ещё я слышал, что липовый цвет, собранный весной и высушенный, хорошо заваривать и пить, когда болит желудок.

А параллельно с липами, ещё глубже в мыслях, за какой-то самой дальней извилиной я думал о том, что Кеша, живя в том же маленьком городе, что и я, работая на такой же культурной работе и получая такую же культурную зарплату, что и я, видел в жизни больше. И испытал больше.

И где-то там, за самой дальней извилиной, я видел себя на этой скамейке, где мы сидим сейчас. Но себя я видел уже не сегодня, а завтра. Себя одного. И послезавтра, и послепослезавтра. И пока деревянные перекладины этой скамейки не начнут пробирать моё седалище осенним холодом, я всё ещё видел себя на ней.

Я слушал Кешу, улыбаясь, но опустив голову. А он рассказывал всё, что вспоминал и что должен был рассказать. Он не смотрел на меня во время своего долгого монолога, практически не смотрел. Он смотрел на те же липы и смотрел в себя. И говорил, и говорил, и говорил.

Звёздная берёт Кешину руку. Он хочет повернуть голову, но её ладонь ложится ему на плечо – нежно, но уверенно.

Не нужно пытаться.

Они невысоко приподнимаются над берегом. Они парят над ним, а дальше, точно по реостату или, как ручка патефона медленно разгоняет музыку старой пластинки, Кеша со Звёздной набирают высоту и скорость. Они перелетают на саму башню и оказываются на её верхней площадке. Прохладная водяная пыль солёным прикосновением знакомится с Кешиным лицом, а сквозь закрытые веки он чувствует, как на него смотрит солнце. Оно с такой же теплотой смотрело на него в жизни, и Кеша думает, что, наверное, солнце удивлено встретить его в 1848 году на Леандровой башне.

Кеша вдыхает солёный морской воздух полной грудью, и ловит себя на мысли, что этот воздух, эта водяная пыль, это солнце, в общем-то, такие же настоящие, как в реальности.

– Это воспоминания, – звучит из-за спины голос Звёздной.

– Чьи? – Кеша чуть поворачивает в её сторону лицо, не открывая глаз.

– Ивана Константиновича, – отвечает Звёздная у него в голове. – Мы в его воспоминаниях.

Кеша раскрывает глаза и ещё раз осматривает всё, до чего может дотянуться взгляд.

– Они… общественно доступны? – спрашивает он. За спиной вдруг позванивает негромкий смех, и на спину Кеши ложатся обе ладони Звёздной. Она привстаёт на носочки, чтобы дотянуться до его уха.

– Воспоминания доступны, если душа согласна ими поделиться другой душе, – шепчет она.

Кеша поворачивает голову к берегу: внизу крохотная фигурка, по-прежнему стоящая напротив мольберта, поднимает руку и машет ему. Кеша приоткрывает заворожённо рот и поднимает длинную руку в ответ.

– Мы можем попасть в чьи угодно воспоминания? – спрашивает он, наклонив голову к Звёздной.

– Если душа на это согласна.

– Мы можем побывать и в твоих воспоминаниях?

– В моих – нет, – её ответ звучит не с печалью и не со строгостью, но с каким-то странным ощущением прозрачной грусти. – Это против правил.

– Как и имя?

– Да. Как и имя.

– А может быть тогда, – Кеша прищуривает глаза, – я покажу тебе свои воспоминания?

– Свои? – слышится из-за спины, и Кеша улавливает нотки любопытства. – Свои можно. Давай.

– Что для этого надо делать?

– Представь то место, где хотел бы оказаться, – говорит Звёздная, и вновь её ладонь скользит в ладонь Кеши.

И тут же всё астральное Кешино тело пробирает ток.

О-о-о, да.

Это волшебное чувство, когда тебя касается девушка, которая тебе нравится. Кеша горит мыслью, плавился от этой одной мысли – он хочет её увидеть, сейчас увидеть. Скулы сводит, как он хочет заглянуть ей в глаза, увидеть её улыбку…

Он закрывает веки. Представляет старое здание своего корпуса. Представляет узкую деревянную лестницу, ведущую в мезонин над вторым этажом, и представляет невысокие двери, проходя через которые всегда приходится наклоняться, чтобы не удариться головой.

Кеша открывает глаза и нехотя разжимает пальцы, отпуская ладонь Звёздной. Они стоят в той самой аудитории, в которой студентам никогда не проводятся пары, и в которую Кеша всегда любил подниматься во время длинной перемены, чтобы побыть одному.

Теперь он здесь с девушкой. Пусть и той, которую он не видит.

– Конечно это не Чёрное море и даже не самый лучший обзор на Бию, но мне нравится тут, – почему-то с виноватой улыбкой говорит он и кивает на окно. Он отворачивает лицо, давая Звёздной возможность подойти. Кеша отступает на пару шагов, пропуская овальный ореол света, и прислоняется спиной к стене. Он кладёт затылок на холодный и корявый слой бежевой краски, видя Звёздную боковым зрением: её хрупкий силуэт припадает к узкому оконному проёму старого мезонина и опирается тонкими руками на подоконник, покрашенный за вековую жизнь десятки раз.

Кеша подходит. И опускается локтями рядом с ослепительным сиянием. Он молчит. Он чувствует, как Звёздная смотрит на медленное течение реки… и Кеша понимает, что втрескался по уши.

«Боже, какая она красивая».

Кеша опускает глаза, но не может спрятать улыбку. Он чувствует приятными мурашками прикосновение её плеча к своему. Он ловит, впитывает это чувство – как её рука касается его рукава, и от этого всё тело Кеши пробирает нежная дрожь. Она рядом. Она…

…Она наклоняется глубже в окно, чтобы увидеть край разобранной полвека назад пристани, и случайно задевает пальцами его ладонь. Но тут же резко отводит их.

– Тебе ведь можно касаться меня, – тихо говорит Кеша, и ему кажется, что в этой пустой аудитории его сердце стучит слишком громко.– Ты ведь держала меня за руку, когда

мы перемещались к башне и сюда... Наверное, мы можем взяться за руки и просто так?

Он осторожно протягивает ладонь к её руке и останавливается в сантиметре от её пальцев. Звёздная не отстраняется, но и не делает ответного жеста. Кеша отводит взгляд от их рук и смотрит на реку – и спустя мгновение колебаний знакомое, обжигающее тепло сияющих пальцев касается его кожи. Сердце сжимает нежное давление. Кеша бережно гладит в своей ладони её пальцы…

Я смотрел на Кешу в этот момент его рассказа, наверное, взглядом Изабеллы Ивановны, которая, я уверен, именно с таким выражением лица смотрела на романтические моменты в мелодрамах, что показывают по второму каналу.

Но в тот момент я не чувствовал себя Изабеллой Ивановной, а думал лишь о том, что окажись я на Кешином месте, это был бы самый подходящий момент для их поцелуя. Первого поцелуя. Поцелуя двух душ.

Я буквально смотрел глазами Кеши и будто бы даже жмурил их, готовый увидеть сияние Звёздной. И мне…

…Мне хотелось поцеловать её. Хотя это Кешина девушка, и я, будучи джентльменом, никогда бы не сделал этого, даже если бы представилась такая нереальная возможность. Однако... Кто запретит мне мысли об этом?

Я слушал голос Кеши (надо отметить, рассказывал он подробно и неплохо вёл мысль) и видел себя на его месте, видел ту аудиторию, в которую никогда не заходил, бывая в старом корпусе нашего института, но несколько раз проходил мимо, когда преподаватели просили меня принести что-то из хламохранилища методического фонда, находящегося рядом с той всегда открытой дверью… Я видел себя, облокотившимся на наши метровые подоконники, и я чувствовал рядом со своим плечом плечо Звёздной. И я чувствовал, как в реальности (или как бы параллельно реальности?) по моему телу пробежала знакомая приятная дрожь, которая пробегает по коже, когда тебе нравится та самая девушка, и ты находишься в сантиметре от прикосновения к ней.

Мне очень хотелось поцеловать её. Поцеловать Звёздную. И я даже повернул в своём воображении лицо, закрыв глаза. Но тут же мысленно (и одновременно физически, сидя на скамейке) сжал губы, стёр всю картинку, где был нарисован вместо Кеши, и беззвучно вздохнул.

– Ты поцеловал её? – спросил я с глазами Изабеллы Ивановны. Кеша взглянул на меня как-то взволнованно, будто я подглядел что-то, чего он не сказал. – Ты просто описываешь такой момент, который, логично, обычно заканчивается поцелуем, – объяснил я.

– Ну, – потянул он ногой и разогнул колено (мы сидели на лавочке уже долго).– Мы же не в кино, – минорно улыбнулся Кеша. – Я хотел её поцеловать. В тот момент, в мезонине… Очень хотел.

Он сказал так, словно оставалось продолжение, зацепившееся на кончике языка и вовремя спрятанное за зубами. Но я смотрел на Кешу вопросительно (в конце концов брать интервью – моя работа), и он неопределённо повёл подбородком.

– Поцелуя не было, – сказал он. – И я даже не задумывался как-то после всего, можно ли было вообще поцеловаться в Астрале?

– Но ведь ты прикасался к ней, – настаивал я, и Кеша кивнул. – Ты ощущал прикосновения, как во сне?

– Понимаешь, нет, – ответил он, соображая, как лучше объяснить. – Когда ты спишь, ты и во сне можешь поцеловаться. И это будет тебе казаться реальностью. И ты будешь чувствовать губы девушки, будешь чувствовать своё неровное дыхание в этот момент и её тоже. Но когда ты просыпаешься, ты понимаешь, что это был сон. – Кеша сделал паузу, изучая мой взгляд: понимаю ли я. Думаю, частица мелодраматического взгляда ИИ ещё оставалась в моих глазах, иначе зачем бы Кеша так внимательно смотрел?

– Когда я после всего вернулся обратно к реальности, – продолжил он, – я не почувствовал ощущения, что это был сон. Это всё было реально – и реально там. Не на Земле…

Он смотрел на меня, а я отвёл глаза, соображая, что на это всё ответить. С одной стороны, я понимал, нормально всё понимал. По крайней мере, это было логично. А с другой стороны, я не был в Астрале (и слава Богу, наверное) и не мог этого всего почувствовать на своей шкуре.

– Я не знаю, мог ли я вообще её поцеловать, – продолжил Кеша, – но у нас всё равно ничего не получилось.

– Почему? – тут же спросил я.

– А вот тут уже, как в фильмах, – с тенью улыбки промолвил Кеша, – в самый интересный момент появилось третье лицо.

…Кеша бережно гладит в своей ладони её пальцы. Он смотрит на реку,но всё его тело прошибает нежность. И эта нежность усиливается, когда он понимает, что то же самое происходит сейчас и в душе Звёздной. Он не видит глазами, но ВИДИТ в ней всё то, что любит и от чего без ума. И он знает, что они, пусть только встретили друг друга лишь сегодня, этим астральным днём, всё же связаны невидимыми нитями друг с другом УЖЕ и были связаны ЕЩЁ ДО того, как всё началось.

До жизни.

Он закрывает глаза и поворачивает к ней лицо. Сквозь закрытые веки чувствуя её внимание на своих глазах, а в следующее мгновение чувствуя (неведомо как, но чувствуя) её взгляд на своих губах, Кеша заливается огнём, содрагающим и приятным. Кеша рядом с ней, и её лицо, её сияющее лицо напротив его лица, совсем близко. Она близко… А он чувствует, чего не чувствовал ещё – он хочет не просто прикоснуться к ней, не просто поцеловать, а хочет то и другое и вместе со всем этим и во время всего этого просто раствориться с ней. Раствориться вместе. В этой комнате, где только тишина может обнять их, как детей, прижав их головы к своей невесомой груди. В этой крошечной аудитории, где не ставят пар и не спрашивают по билетам экзамены (хотя сейчас у нас приветствуется в институте балльно-рейтинговая система, ну да не важно), и где за арочным облупившимся окном покоится гладь реки, не замечая их…

Короче идеальные условия для поцелуя. Ну просто офигительно идеальные!

Ив этот пикантный, романтичный, волшебный, в конце концов УЛЬТРАПРАВИЛЬНЫЙ момент появляется это самое третье лицо, о котором с сожалеющей улыбкой заговорил Кеша – морщинистое лицо с монашеской бородой и седым каре. Да-да, Старик, собственной персоной.

Ну, не совсем, конечно, появляется: всё же чувство такта у него есть. Поэтому Старик сообщает о своём появлении издалека, начиная откашливаться как будто бы с приличного астрального расстояния (откашливаясь, он подавился и откашливался уже по-настоящему), постепенно приближаясь к аудитории мезонина.

Звёздная смущённо отвернула голову и положила ладонь на шею. Кеша забегал глазами, прислушиваясь, с какой стороны приближается Старик.

– Вам надо поговорить, – тихо сказала Звёздная и направилась к раскрытой двери.

– Постой, – Кеша мягко удержал её за сияющую руку. – Останься.

– Мы встретимся.

– Когда?

– Когда угодно. Я всегда рядом с тобой.

Она с кошачьей грацией высвободила руку из Кешиной руки – и он проводил щенячьим взглядом её ослепительный ореол. Повесив голову, Кеша взглянул в окно на реку, а оглянувшись, сказал своё «й»: Старик уже стоял перед ним.

– Что ты здесь делаешь? – Старик смотрел на Кешу напряжённо, собрав на лбу морщины и сдвинув брови.

– То же, что и утром, – оправдываясь, ответил Кеша. – Попал.

– Во что ты попал?– подозрительно спросил Старик.

– Да я не понял даже. Шуршание какое-то, удар… помню, падал на спину. А потом темнота. Очнулся– гипс, – попытался пошутить он, призывая сарказм на помощь.

Старик ударил морщинистой ладошкой себя в лоб:

– Самокат, – промолвил он в бороду. – Я не предупредил тебя, что сегодня у тебя была угроза аварии…

– А, так я всё-таки правильно понял. Это был самокат?

– Электрический. Да.

– И я сейчас без сознания лежу на улице?

– Вероятнее всего, – Старик потирал тремя пальцами лоб.

– Если я умру – это будет самая глупая смерть на свете, – усмехнулся Кеша, а Старик, среагировав несвойственно молниеносно для ста лет, оторвал пальцы ото лба и взглянул на парня с опаской.

– Ты попал в Астрал не… только что? – спросил он настороженно.

– Нет, я уже давно тут шатаюсь, сейчас только расстался со Звёздной – и ты пришёл. Я думал, ты в кресле, как в первый раз, но кресла я не нашёл, побрёл по туману и…

– Кто тебя встретил? – перебил Старик с тревожной жесткостью в голосе.

– Пуф, – выдохнул Кеша. – Я даже не знаю, насколько это будет глупо звучать, но…

– Это была Смерть? – голос Старика звучал решительно и твёрдо.

– Да, – Кеша растерялся. – Да, она самая.

Старик медленно отвёл глаза в сторону. Он задумчиво и сосредоточенно выстраивал что-то в своей столетней голове, словно архитектор представляет и конструирует в мыслях проект будущего здания.

– Она была не совсем в том виде, в котором люди привыкли её воспринимать, – произнёс Кеша, перенимая настороженность Старика. – Она выглядела, как Аида Даниловна, моя консьержка. Только выше. Намного выше. Выше меня, – Кеша поднял руку и показал рост Смерти.

– Смерть способна принимать разные обличия, и не всегда она выглядит, как скелет с косой, – не глядя протараторил он и решительно зашагал куда-то (как почувствовал Кеша, назад к своему креслу и столу с пазлами. Почему-то пазлы с недособранной белой пирамидой предстали перед глазами Кеши). – Для кого-то она монстр. Для кого-то ангел. Для иных вовсе – чернота и пустота, – заключил Старик, идя вперёд, и Кеша последовал за ним. – Но это всё лишь образ, это неважно.

– Если что Смерть мне не угрожала, – промолвил Кеша, наклонясь к уху, занавешенному выбившимися из-за него седыми прядями. – Мы с ней поговорили как-то по-дружески, спокойно. Интересно было очень, – сказал парень, но Старик не реагировал на все эти слова, продолжая бодро шагать вперёд, выбрасывая с каждым шагом трость, зажатую в руке, и почти не опираясь на неё.

– То, что ты встретил её уже само по себе нехорошо, – промолвил вдруг Старик со страхом в голосе. – И если она встретила тебя, если ты попал в её пространство, значит ты так или иначе сейчас близок к ней в реальности.

Он вдруг остановился, резко остановился, и посмотрел на свои наморщенные руки, затем припал ими к своей груди (невнятная рубашка глубоко прогнулась под ладонями: грудь была впалая, параллельная изгибу закостенелой сутулой спины) и попробовал свою плоть на ощупь, словно сомневаясь в собственной реальности.

– Ты чего делаешь? Плохо тебе? – спросил Кеша.

– Пока ещё есть время,– озабоченно сказал Старик.

– До чего?

– До пустоты, – промолвил он, словно отмахиваясь.

Краем глаза Кеша заметил, как астральное небо приобрело желтоватый предгрозовой отсвет, который ложился на кожу Старика, делая его лицо ещё более древним, призрачным, далёким.

– До какой пустоты? – Кеша почувствовал волнение. – До смерти? Ты можешь умереть?

– Умереть можешь ТЫ, – Старик резко поднял на парня взволнованный взгляд. В глубине этого взгляда тлела и словно раздувалась под мехами тревоги искорка страха. – А я не умру, – добавил Старик и продолжил движение в том направлении, где, чувствовал Кеша, стоял столик с пазлами. – Я просто исчезну. В пустоту.

Кеша на мгновение застыл и остолбенело взглянул на спину Старика, а затем догнал его:

– Но мы же в Астрале, и здесь типа никто не умирает, разве не так?

Старик остановился и цепко поймал его взгляд.

– А ты всё-таки болван, – сказал он, но в голосе не читалось иронии.– Как ты до сих пор не понял? Я – это ты. Ты в будущем.

Кеша замер и не знал, то сказать. С одной стороны, сто лет жизни звучат очень круто (если ты не лежишь сутками в постели, а будешь вот таким бодрым дедом да ещё и в уме… ну, в относительном этому деду уме), а с другой… А о чём вообще говорит Старик?

– Ты не просто без сознания, – он твёрдо взялся за Кешино предплечье, заставляя сконцентрироваться на своих словах. – Ты сейчас между жизнью и смертью.

По телу Кеши пробежал озноб. Он почувствовал холод, который тянул по ногам будто из незакрытого окна в зимний вечер.

– Слушай сюда, – приказал Старик, – слушай меня сейчас внимательно, – произнёс он и вынул из кармана небольшой латунный ключ с витиеватой ручкой. – Это нужно, чтобы ты мог исправить свою судьбу. Судьбу, Кеша, – Старик положил ключ Кеше на грудь, и Кеша подхватил его. – У тебя не так много времени, судя по всему, и ты должен успеть найти Книгу…

– Книгу? – переспросил Кеша, предчувствуя что-то очень и очень плохое. Плохое, идущее к нему.

– Да. Да. Книгу своей судьбы. – Старик тяжело выдохнул, и его возраст отразился на лице древностью, какую Кеша не видел в лицах пожилых людей, что встречал за свою жизнь.

Старик отпустил его руку и опёрся на трость.

– Каждая душа, идя на Землю, готовит сценарий своей жизни. Несколько сценариев в запас, но главный для основного запланированного хода событий.

– Тогда о каком праве выбора ты говорил до этого, если всё идёт по сценарию, – напрягся Кеша, понимая ответственность момента и ускользание времени. Что-то приближалось. Неотвратимо приближалось. И на фоне этой тревоги, пусть и отгоняя плохие, ещё не сформировавшиеся мысли, парень чувствовал, что Старик торопится не зря.

– Право выбора, Кеша, – сказал он, – это право выбирать, по какому из написанных ТВОЕЙ душой сценариев ты пойдёшь на Земле.

– То есть я должен сейчас найти Книгу? – спросил Кеша, глядя на ключ. – Этот сценарий.

– Да.

– Что-то пошло не так? И я пошёл по другому своему же сценарию, а надо вернуться к прежнему раскладу и прийти… к вот этому, – он показал ладонью на Старика, но Старик не улыбнулся шутке.

– Дело в том, что угроза аварии была – да. Но угрозы жизни не было ни в одном сценарии, – с тревогой произнёс Старик. – Я не понимаю… Как будто кто-то вырвал страницу из Книги и заменил её.

– Смерть? – с побледневшим видом спросил Кеша.

– Смерть не имеет доступа к Книге. Смерть лишь исполнитель.

– А кто имеет?

– Никто не имеет – в этом и дело, – на лице Старика читались непонимание и нарастающий ужас.

– А ты? Ты – это ведь я.

– Я проекция будущего. Я читал сценарии, все твои сценарии, но я не могу их исправлять. И никто не может. Только ты, – он ткнул Кешу костлявым пальцем в грудь. – Но и ты ещё не видел Книгу…

– Что же делать? – спросил Кеша, глядя на ключ в руке.

И вдруг…

Вдруг он увидел, как рядом с ключом пролетела сверкающая пылинка. Мимо полетела вторая, третья пылинки. Он поднял голову и увидел, что Старик смотрит на свои руки: пылинки слетали с них, образуя на ладонях зияющие точки света. Крохотные точки, которых становилось на коже и одежде с каждым мгновением всё больше.

– Жизнь как пазлы, –усмехнулся Старик печально и спокойно, растирая пальцами пойманную пылинку.– Даже если тебе известна картина, ты не можешь знать, как быстро она будет собрана.

Он поднял голову на Кешу. Старик выглядел, как любой старик: беззащитно, доверчиво, мягко. Он смотрел Кеше в глаза своими детскими столетними глазами, в которых таяло сожаление. Это сожаление не было миндально горьким, а показалось Кеше принятым, словно Старик проиграл в «Монополию» и чувствовал лёгкую досаду за себя, но при этом ещё болел за других, не выбывших игроков.

Он положил на плечо Кеше невесомую, высохшую руку, притянул его к себе и упёрся морщинистым лбом в Кешин лоб. Они смотрели глаза в глаза. Старик улыбался.

– Ты очень умный парень, – промолвил он тихо и отпустил Кешу. Тот испуганно выпрямился и, онемев, с ужасом смотрел, как фигура Старика теряет плотность.

– Дед, ты чего это, а?

Старик смотрел на него с грустной улыбкой, как на уезжающего из деревни внука, и молчал. Кеша не успел среагировать, как дед быстро наполнился светом. Кожа Старика проплешинами таяла и распадалась медленным потоком в ускользающую пыль. Мгновенно растаяли руки, ноги, свет пробился из груди и очень скоро поглотил Старика целиком. Дольше всего в воздухе оставался фантомный отпечаток улыбающихся усов, но спустя мгновение исчез и он.

Вереница миллионов пылинок растянулась в искристый росчерк и с изяществом медленного снега рассыпалась вверх, уйдя в сизый туман.

И всё.

И это всё закончилось для Старика. Но для Кеши ещё нет.

Оглушающая тишина упала на плечи. Кеша открыл рот, хотел крикнуть что-нибудь, просто крикнуть от страха.

«Пустота», – пронеслось у него в голове. Он видел мир мёртвых, точнее видел своих предков и понимал, что для них ничего не закончилось после жизни. А для Старика…

Он хотел кричать, но понял, что голос у него пропал. С большим усилием Кеша напряг связки и попытался пробиться сквозь сопротивляющееся пространство:

– Старик, – позвал он что было сил, но получился едва уловимый шёпот. – Старик!..

Горло сдавило, будто на нём затянули ошейник, и Кеша бессильно опустился на пол или на то, что вместо него было под ногами: нераспознаваемую ровную поверхность, скрытую от глаз сизым туманом.

«Что это значит, Старик? – спросил он мысленно, всё ещё пытаясь отдышаться и держась рукой за горло. – Что мне делать?»

Кеша измученно огляделся по сторонам. Громадное, бесконечное пространство окружало его. И ничего в нём не было кроме одиноко сидящей измождённой страхом и непониманием длинной нескладной фигуры Кеши.

– Не тужи, боярин мой, – вдруг послышалось из-за спины. Кеша обернулся и вскочил на ноги. Перед ним стояла маленькая фигурка в белом платочке.

– Баба Марфа, – вымолвил Кеша и не обратил внимание, что горло отпустило и он снова мог легко говорить.

– Иди ко мне, жаль моя, – прабабушка простёрла руки. Двух широких шагов Кеше хватило, чтобы дойти. Он бессильно опустился на пол возле ног старухи, и она принялась гладить его по голове наморщенными ладонями.

Кеша почувствовал, что сел на бабушкину ступню. Он посмотрел на её ноги и увидел на них синие тапки. Перед глазами тут же вспыхнуло воспоминание: деревенский дом, прабабушка сидит на перине, вяжет носки. Нога на ногу. Синие тапки. И следом другое воспоминание: тот же дом, самая большая из крошечных комнат. Диван, семья, бабки-соседки в чёрных платках. В углу на столике огонёк свечи у старинной иконы. Посредине на дощатом крашеном полу – гроб. Из-под белого покрывала торчат синие тапки.

– В них тебя похоронили, – сказал Кеша, подняв лицо на прабабушку.

– Признал, – краями коромысла губ улыбнулась она. – В них похоронили – в них и хожу. Да не жалуюсь, Кешенька. А вот шаль просила положить в гроб, так забыли. Хиусисто бывает тут, всё же снег без конца идёт в нашей загробной вотчине.

Кеша опустил голову.

– Там, в реальности, я умираю, да? – спросил он.

Старуха с сожалением смотрела на правнука. Коромысло губ дрогнуло, но глаза не обронили слёз. Бабка продолжила мягким, успокаивающем голосом:

– Всем когда-то приходится умирать, золотко моё. И я умирала…

– Но ты была старой.

– Старой, соколик, 89 годочков, да сколь ни дай – всё мало покажется.

– Но 89 это не 21.

– Нет, – вздохнула она. – И тебе страшно… Но, когда попадаешь сюда, понимаешь, что смерть – это часть жизни, – баюкала Кешу прабабушка, гладя его по голове и целуя в макушку. – Не надо её бояться, ведь за ней продолжается наш путь и остаются те, кто тебя любит.

Кеша плакал, обняв старуху. Он зарылся лицом ей в бок и уловил запах родного человека, который запомнился из детства – въедливый и приятный аромат ладана, принесённый бабушкой из церкви, запах теста и картошки, сохранившийся в фартуке, когда она стряпала пироги, и что-то ещё: наверное, запах шерсти от пряжи, что Кеша не мог бы уловить, но знал, что он тоже присутствует на бабушкиной одежде.

– Не бойся, сынок, – шептала она. – Ничего не бойся. Ты придёшь куда и все. И жизнь твоя останется воспоминанием, как картинка, что на стене в твоём скворечнике.

– Гравюра, – проглотив ком слёз, вымолвил Кеша. Бабушка с непониманием встретилась с ним глазами. – Гравюра – это оттиск с вырезанной художником матрицы.

– Если так, таких оттисков может быть много, да? И когда всё закончится ты будешь иметь несколько этих оттисков себя самого одновременно. Не бойся умирать, сынок.

– Я боюсь не этого, – промолвил Кеша. – Мне страшно, что после меня ничего не останется.

Бабка гладила его по голове, напевая что-то старое и качаясь.

– От каждого остаётся след на Земле, Кеша, но следы исчезают. Через день или через десять тысяч лет они уйдут, – повторила бабка слова, что Кеша уже слышал из других уст, и его пробил холод. – Одно лишь остаётся с человеком навеки, – говорила бабка, – память. Всё, что мы пережили в жизни, будет памятью: нашей памятью и памятью земли, по которой мы когда-то ходили.

Старуха подняла ладонями его лицо и горестно улыбнулась.

–Ты будешь со мной в тот момент, когда всё закончится? – спросил Кеша, боясь поднять на прабабушку глаза.

– Мы все будем с тобой, – ответила она. – Мы всегда с тобой, даже когда ты этого не чувствуешь.

Сизый туман медленными клубами взмывал ввысь, ускорял движение и закручивался в несколько воронок. Кеша почувствовал набирающийся за спиной ветер, который затем отошёл максимально далеко и ровным направленным потоком вернулся к двум одиноким фигурам посреди бесконечной дымки пространства.

С дуновением ветра образ прабабушки растаял, и Кеша вновь остался один в оглушающей тишине. Он слышал лишь своё дыхание, учащающееся с каждым мгновением, и нарастающее биение сердца. Кеша впивался ушами во мрак, пытаясь услышать хоть что-нибудь. А вскоре заметил, что даже сизый туман больше не липнет к нему, а будто незаметно отступает, пятится прочь от астрального гостя.

Вдруг Кеша почувствовал, как по ногам засквозил знакомый холод. За спиной парень ощутил выжидающее внимание и обернулся. С ледяным сибирским лицом Аиды Даниловны на него смотрела Смерть. Не с дьявольской улыбкой, не с жалостью, а с сожалением, как если бы была ветеринаром, и ей пришлось усыплять старого кота. Она молчала. Кеша всеми силами пытался побороть страх, но понимал, что Привратница с известковым лицом А. Д. ещё не обронила ни слова, потому что слышит бешеное биение его сердца. И Кеша понимал, что этот звук не обманешь даже самой стойкой мимической маской. Смерть слышала и видела его страх перед ней насквозь. И она тактично и уважительно давала ему время смириться. Кеша был навылет пробит её молчаливым взглядом. И он, возможно против воли обоих, был теперь в её власти.

– Ты боишься, – наконец первой заговорила Смерть. Но парень уловил в её сквозящим снегом загробного мира голосе едва слышимую ноту мягкости. Такой мягкости, на которую только способна Смерть.

– Все боятся тебя, – шёпотом ответил Кеша. Он чувствовал, как могильный холод собеседницы подползает к его груди. Пытаясь защититься, Кеша ёжился и прижимал к груди скрещенные руки. Он поднялся с колен и гордо, насколько мог, выпрямляется передней, глядя глаза в глаза.

– Не стоит говорить за весь ваш мир, – вкрадчиво поправила Смерть. – Будь ты на несколько десятков лет старше, встречал бы меня как долгожданного гостя. Может, и чаю бы предложил... Так обычно шутят люди?

Губы Аиды Даниловны скривились, напоминая редкую мертвенную улыбку покойных, а затем распрямились в привычно строгую прямую.

– Нет хорошего или плохого конца земного пути. Есть только время, положенное человеку, и место ему отведённое, – промолвила Смерть. – Нет хорошего или плохого, – могильным голосом повторила она. – Я бы даже сказала, любой финал хорош, если человек остаётся на своём месте. Порой именно оно, место, уходит в прошлое и забирает человека с собой как свою собственность. В этом и порядок. Без своего места он не сможет жить, он будет лишь тенью себя… А где твоё место, Кеша?

– Я молод, – умоляюще смотрел он в тёмные глаза образа Аиды Даниловны, не понимая ничего, что её деревянный голос имел в виду. – Ты хочешь сказать, что моё время вышло?

Смерть величественным плавным движением вынула из бесконечного кармана внушительных размеров золотые часы. Когда их узорная крышка отворилась, Кеша заметил, что секундная стрелка движется в обратном круге.

– Нет. Ещё нет...

– Это значит, я жив?

– Это значит, что оно ещё не вышло в данную секунду, но не гарантирует, что не выйдет в следующую.

– Я всегда думал, что только Смерть знает, сколько проживёт человек, – молвил Кеша, зная, что на самом деле никогда раньше не размышлял об этом.

– Я не знаю, когда выходит срок людской, иначе это было бы превышением должностных полномочий, – по-чиновничьи заметила Смерть.

– Но что-то же ты знаешь…

– Только одно: если человеку суждено встретиться со мной, он либо завершает свой путь на Земле, либо стоит на развилке.

– Значит, я могу не умереть, а пойти какой-то из двух дорог? – глазами Кеша искал тлеющий уголёк милосердия в тёмных провалах глазниц Смерти.

– Право выбора, Кеша, – повторил слова Старика деревянный голос Аиды Даниловны. – Право выбора.

Парень посмотрел за высокую фигуру Смерти и увидел позади неё дорогу, как в старых былинах о богатырях, раздваивающуюся у подножия указательного камня. Он шагнул мимо Смерти, и она проводила его взглядом, оставшись за спиной Кеши.

– Если я пойду, у меня есть шанс? – спросил он, пытаясь прочесть высеченные на камне надписи, но не мог разобрать ни слова. Ответа так же не последовало. Кеша обернулся и увидел, как в длани Смерти по-прежнему покоились часы, и как она выжидающе без какой-либо эмоции смотрела на них.

– Ах нет, – прицокнула она с досадой.

– Что ты делаешь? – Кеша почувствовал, как неприятный холод вновь опутывал его ноги.

– Виновата… – мрачно заметила Смерть, приподняв бровь. – К моему глубокому сожалению, фортуна качнулась не в твою пользу.

– Но… Но… – с грохотом сердца в самом горле запинался Кеша, – ведь право выбора. Ведь это я, Я выбираю, по какой дороге пойти…

– Иногда, – низко промолвила Смерть, – сама Судьба вмешивается в сценарий. Может, раз в сотню лет у одного индивида. Но вмешивается.

Смерть повернула к Кеше часы, вытянув их на цепочке. Секундная стрелка, идущая в обратном круге, затихла, дрогнула и остановилась. Сердце Кеши сжалось, а глаза наполнились ужасом.

– Время, Кеша. Оно непредсказуемо, – сказала Смерть траурно.

– И что оно? – чувствуя, как ноги начинают становиться ватными, спросил Кеша.

– Вышло, Кеша. Вышло.

Смерть захлопнула крышку часов и отработанным лёгким движением вынула невесть откуда длинную косу. Аида Даниловна величественно поднесла палец к лезвию и медленно провела по нему ногтем. По пространству прокатилось эхо металлического скрежета. Он пронизал все внутренности Кеши как смычок по расстроенным струнам.

– Ты же не убьёшь меня? – спросил Кеша, перебивая удары собственного сердца и пятясь.

– «Убьёшь», – оскорблённо повторила Смерть, поиграв пальцами по лезвию косы. – Вы, люди, видите меня чудовищем, каким-то демоном, всем я, по-вашему, рублю головы… Но скажи мне, парень, как можно убить того, кто уже мёртв?

Она сделала шаг навстречу, а Кеша отступил назад и едва не споткнулся об указательный камень. Смерть стала меняться: лицо Аиды Даниловны не таяло и не рвалось, как в фильмах ужасов – оно вдруг начало просвечивать, показывая череп с провалами глазниц и носа, белый оскал зубов, ещё наполовину скрытый за полупрозрачными, но плотно сжатыми губами.

Смерть щёлкнула пальцами – и указательный камень за спиной Кеши растаял. Парень отпрянул ещё дальше – на то место, где камень был только что.

– У тебя работа… была – перебирать булыжники, – сказала Смерть, делая шаг вперёд и теряя тот хотя бы околочеловеческий облик Аиды Даниловны, который был не так страшен, как неживой череп, что окончательно вырисовывался из-под тюрбана, – а моя работа, – она чуть наклонила голову в неопределённом жесте, указывая на своё оружие.

Кеша стоял в оцепенении, и сердце билось у него в горле и в висках.

– Ты мне нравишься, парень, – сочувствующе проскрипели уже избавленные от щёк и губ челюсти. – Но свою работу я должна выполнить. В конце концов и в вашем мире существуют патологоанатомы.

Смерть возвела косу, прорезав мирную гладь пространства, и Кеша, видя неизбежность, вдруг собрал все силы и со всей злобой выкрикнул:

– А также палачи!

Смерть на мгновение осеклась и застыла с поднятой косой, с удивлением, обескуражено глядя ему в глаза пустыми провалами своих глазниц. А Кеша…

Кеша не помнил и не знал, как и куда он бежал. Он бежал лишь прочь от неё. Он не оглядывался, но чувствовал, что Смерть так и стоит на месте, уже опустив косу и смотрит ему вслед. Смотрит со смутным осознанием того, что не всё и не всегда идёт по плану. Но он также знал, что она не сможет отпустить его.

Ноги летели с такой скоростью, с какой никогда при жизни. Даже, когда однажды за Кешей гнались две дворовые собаки. Собаки укусят, больно укусят, а ещё больнее будут ставиться сорок уколов в живот, чем всегда пугали друг друга дети. Но собаки и уколы вряд ли отнимут жизнь. А Смерть…

Кеша даже почувствовал, что сможет оторваться, если она сейчас побежит за ним. Пусть она выше, ноги у неё, соответственно, длиннее. Но надо ещё посмотреть, как бегают костяные ноги без мышц и кожи. А пока он бежал, мимо него стали вспыхивать какие-то овальные отверстия, прорезающие сизый туман. А затем, на миг повернув голову, Кеша увидел в них темноту, снеговые долины, чёрные скалы и просто снег. Много снега, идущего сверху вниз и снизу вверх… Порталы в мир мёртвых обступали путь, по которому он бежал. Из них сквозил холод. Чудовищный холод… И вдруг за спиной он услышал щелчки. Кеша оглянулся на шум и с ужасом увидел, как по дороге во весь опор скачет не на белой, а на какой-то полупрозрачной, бледной лошади Смерть. Она подгоняла лошадь хлыстом, и каждый щелчок, рассекающий воздух, отдавался в ушах громом.

– Беги, Кеша!– раскатился в пространстве свирепый рокот Смерти. – БЕГИ-И-И!

Сердце бешено билось у него в груди, он не чувствовал ног, не чувствовал камней дороги, которая взялась под туманом невесть откуда. Он не оглядывался и больше всего боялся споткнуться. Порталы по обе стороны дороги становились всё чаще и вскоре стали касаться друг друга, сплетясь в две параллели непреодолимого ограждения. Путь сужался. Кеша бежал уже не по широкой полосе, вымощенной брусчаткой, оставшейся от указательного камня, а по тропе. Порталы сильнее теснились к нему, становясь ближе и выше. Кровь стучала в ушах так, что Кеша перестал слышать свой бег, и единственным, что продолжало слышаться сквозь гул, было неумолимое приближение нарастающего цокота копыт за спиной. Он был настолько близко, что Кеша услышал, как мрачная всадница, ведя взмыленную лошадь, расчётливо обнажила косу, примеряя расстояние до своей добычи.

Кеша бежал, не помня себя. Ему казалось, что он уже чувствует спиной пар из ноздрей лошади. Но вдруг совсем рядом, в узкой колее обступающих дорогу порталов появилось ослепительное сияние.

Звёздная…

Сердце у Кеши вздрогнуло, он почувствовал, как появились силы. Пар из ноздрей лошади за спиной отстал, а оглушающий цокот копыт показался на малейшую долю тише. Кеша понял, что сияние ослепило всадницу и её скакуна.

«Только бы успеть, – мысленно повторял он. – Только бы успеть».

Холод Смерти вновь почувствовался за спиной. Но Звёздная тоже была совсем близко. Кеша увидел, что её тонкий силуэт сияет рядом с другим порталом – в нём виднелось что-то цветное, живое, настоящее.

«Назад, к жизни», – пронеслось в голове у Кеши, и на глазах выступили слёзы.

– Беги, Кеша, – прогремел над ухом могильный голос Смерти, и краем глаза парень успел увидеть, как в её руках блеснула коса.

Он пронёсся мимо Звёздной и залетел в портал, без сил упав на живот и подогнув ноги, боясь, что Смерть схватит за ступню и вытянет обратно. Кеша приподнял голову на овальное окошко портала. За бесконечным сиянием Звёздной шла бесконечная чернота, откуда виднелась спокойная, мрачная фигура всадницы с белым черепом, которая остановила коня и смотрела на свою непойманную добычу через окошко портала… с улыбкой? Наверное, это челюсти черепа. Да, челюсти, лишённые щёк, всегда кажутся улыбкой... Из-за спины Смерти вырисовывалась рукоятка убранной косы.

Парень успел увидеть, как Звёздная свернула портал – он закрылся, выбив короткую искру.

Кеша без сил перевернулся на спину, и почувствовал, как лёгкие наполняет воздух.

Глава 6. В ней Кеша ищет что-то, что отпирается ключом Старика и поможет вернуть всё на круги своя – не умереть короче

С ЧЕГО НАЧАТЬ?

Воздух… Но это был не привычный ему и всем нам воздух.

Кеша оказался в пространстве, не знакомом до сих пор, но ясно осознавал, что это пространство – часть Астрала, и к жизни он ещё не вернулся.

Приходя в себя, Кеша огляделся. Вокруг не было сизого тумана, но вместо него в воздухе парила некая водяная взвесь, тянущая холодные влажные руки к наполовину живому чужаку и касаясь холодными пальцами его тощего, усталого лица.

– Туман меня хотя бы не мочил, – буркнул Кеша, вытирая клетчатым рукавом физиономию.

Новое пространство, куда его забросила Звёздная, как решил Кеша, находилось за гранью влияния Привратницы, поэтому здесь, в сырости нового кусочка мира, он почувствовал себя в безопасности.

Кеша сел, и далось ему это нелегко. Голова гудела, как с похмелья. Как сегодня утром… И Кеша почему-то нашёл забавным, что где-то в иной реальности так же существует похмелье. Астральное похмелье.

Когда он покрутил головой, ощущая некоторую заложенность ушей, он увидел возле себя невозмутимую и терпеливо ожидающую фигуру Фамильяра.

– О, ты тоже сюда попал? – удивился Кеша и погладил светящегося кота по голове, а тот прищурил глаза и прижал уши. – Тебе везёт, у тебя шерсти нет и нет одежды, а я вот слегка промок, – потряс он прилипшей к груди рубашкой.

– Тебе смешно? – прозвучал вдруг отрывистый и однотональный голос Фамильяра.

– Ого, ты говоришь! – Кеша упёрся ладонями в сырое пространство под собой. Кот раздражённо поднял глаза кверху, вдохнул маленькую грудь воздуха и с учительским видом вернул взгляд на хозяина.

– Где мы? – спросил Кеша, оглядываясь осторожно, но в душе радуясь, что не один. Согласитесь, вдвоём находиться в незнакомом пространстве не так плохо.

– Не знаю,– процедил сквозь зубы Фамильяр, брезгливо осматриваясь. – Где-то в глубинах твоего сознания.

– Моего? – удивился Кеша.

– Ну, не моего же, – бросил светящийся кот. – Если это пространство открыла для тебя… как ты там говоришь? Звёздная? Она могла бы открыть дверь в какое-то более сухое место…

В груди Кеши стукнулась крохотная бабочка нежности, и на его озабоченном лице промелькнула улыбка.

– Это пространство как-то связано с тобой, и нам надо понять как, – закончил Фамильяр, осторожно переставляя лапы по невидимому влажному полу. – Мы можем быть где угодно, но так или иначе это место связано с твоей душой, связано с твоим сознанием…

– И со Звёздной? – спросил Кеша, получив незамедлительную укоризну во взглядекота. – С моей судьбойоно както связано?

– С судьбой? – задумчиво повторил Фамильяр. – Да, только надо разгадать как. А времени у нас не так много, учитывая, что сама Смерть теперь будет преследовать тебя. Она обязательно возьмёт свою добычу, ей нужно выполнить волю свыше.

– То есть существует кто-то главнее Смерти?– Кеша испытующе посмотрел на Фамильяра.

– Конечно. И этот Кто-то спросит с неё за недоставленную душу. Странно, почему она вообще тебя отпустила.

– Отпустила?! – изумился Кеша. – Я когда ГТО сдавал, бежал втрое медленнее.

– Если бы она хотела забрать тебя, ей бы ничто и никто не помешал, – деловито ответил Фамильяр. – Я первый раз вижу, чтобы Смерть дала кому-то фору.

Кеша смотрел, как Фамильяр, полный серьёзности, расхаживает взад и вперёд по влажной поверхности нового мира, извивая хвостом и отряхивая лапы.

– Она интересный человек… Ну, в смысле существо… Материя. Высшая сила или как её, – высказал Кеша.

– Да уж. Интересная, – пробухтел Фамильяр под нос, но тут же странным образом стал закипать: – «Интересная». Она лишена чувств, не умеет любить, не знает, что такое быть счастливой, не умеет… много чего, наверное. Если ей в чём-то и стоит отдать должное – она уважительна к человеческому уходу, каким бы он ни был. И только,– кот брезгливо сел на сырость пола и стал бить хвостом. – Но раз по каким-то причинам ты здесь, и я с тобой по долгу чести, надо торопиться. Времени у тебя мало, и она найдёт тебя, если не успеешь выполнить уготованное тебе деяние в срок.

– Деяние? – вопросительно посмотрел Кеша.

– Деяние – это действие,– закатил глаза Фамильяр, – поступок, задание в данном контексте…

– Да я не дебил, знаю, что такое деяние вообще-то, – отозвался парень, встав на ноги и посмотрев на маленького светящегося кота свысока. – Я имею в виду – что именно я должен сделать?

– Откуда мне знать? – фыркнул Фамильяр, оглядываясь кругом и не видя ничего, кроме мокрого воздуха, облепляющего их. – Ты не получал ни от кого никаких указаний?

– Нет, – Кеша скрестил руки на груди.

– А о чём вы говорили в последний раз со Звёздной?

– Об Айвазовском, кажется, – вспоминал Кеша.

– Не то, – опустил в раздумьях голову кот. – Старик? Он говорил тебе что-то особенное?

В груди у Кеши заёрзало сожаление, подпустив к сердцу миндальную горечь.

– Ничего особенного, – сдвинул он брови. – Он не успел, по крайней мере. Всё произошло достаточно быстро. Только передал ключ – и сразу начал таять…

– Какой ключ?– расширил зрачки Фамильяр. – Где он?

–Да вот, – Кеша похлопал себя по карманам влажных джинсов и вынул маленький изящный ключик.

–Это намного интереснее слов, – промолвил светящийся кот, разглядывая издали ключ.

– На, – протянул Кеша. – Или у тебя лапки?

Фамильяр сказал что-то тихо, но парень догадался, что это оскорбления.

– Куда мы пойдём? – спросил Кеша.

– Это твоё пространство, только ты можешь вывести нас куда-то, – почти промяукал Фамильяр. – Старик сказал, от чего этот ключ?

– Нет. Но он маленький, наверное, от какой-нибудь шкатулки.

– Для начала вытащи нас отсюда, – нервно сказал Фамильяр.

– Как?

– Попробуй сосредоточиться. Закрой глаза. Почувствуй что-нибудь.

Кеша закрыл глаза. Первые секунды он слышал недовольное сопение Фамильяра у себя под ногами и то, как кот отряхивает мокрые лапы, которые ставит в ту же влагу, и они намокают снова. А потом… воздух…он как будто солёный. Не просто солёный: спёртый, затхлый, сырой.

Кеша почувствовал, как где-то вдалеке шумит море.

Фамильяр принюхивался и терпеливо, выжидающе смотрел на Кешу. И вдруг заметил границы пространства, в котором они находились: тёмные влажные стены и сводчатый потолок. Не кирпичная кладка, а каменная. И камни с налётом сырости.

– Продолжай, продолжай чувствовать! – мяукнул Фамильяр. И следом вокруг вырисовывался всякий хлам: старые ящики, сгнившие рыболовные сети, доски. Потом появилась лестница: тоже каменная, ведущая куда-то наверх, к маленькой, почти незаметной двери.

– Мы в Леандровой башне, – тихо сказал Кеша. – Мы в её подвале.

***

Когда Звёздная захлопнула за Кешей портал, Смерть величественным жестом отряхнула чёрный балахон от астральной пыли (по-видимому, от пыли не спастись даже в Астрале), которая осела на её мрачную мантию осторожным напоминанием о только что завершившейся погоне.

– Чем мне нравится мир людей, так тем, что они ещё не придумали порталы, – произнесла Смерть. Пустыми глазницами, наверное, невозможно посмотреть сверху вниз, но Смерть смотрела на Звёздную именно так.

Звёздная стояла близко, отражаясь своим сиянием на чёрной мантии. Смерть чувствовала, что она хотела бы скрестить руки на груди, но вместо этого Звёздная держала их по швам, готовая к обороне. По крайней мере показывая, что готова к обороне: она знала, что Смерть не причинит ей вреда.

– Теперь у него есть время, – твёрдо сказала она, подняв сияющее лицо и глядя в глазницы Смерти.

– Не так много, как ты думаешь, – равнодушным тоном изрекла Смерть и провела костяным пальцем по косе, внимая звуку металлического скрежета. – Пожелай ему удачи.

Смерть развернулась, как огромная анаконда, закутанная в чёрные одеяния, и двинулась куда-то вглубь сизого тумана, который расступался перед ней и срастался за спиною снова.

«Палач», – вновь возник Кешин выкрик в черепной коробке, скрытой чёрным капюшоном.

«У каждого своя работа на Земле и здесь, и всюду, где ещё есть жизнь. А где есть жизнь – там есть и я, – думала Смерть, заглушая рокотом своих мыслей Кешин крик, который так или иначе всё же отдалённо бился на фоне. – Почему-то патологоанатомов никто не называет палачами».

Смерть поднесла белую ладонь к несуществующему лицу и в задумчивости потёрла фалангами подбородок.

«Помню, Марк Аврелий… Царство небесное, – закатила глаза Смерть, – говорил: «Делай, что должен – и будь, что будет». Приятный человек. Улыбнулся мне при встрече», – вспоминала Смерть, и её шаги постепенно замедлялись и даже… шаркали?

Если Смерть в образе Аиды Даниловны выглядела тождественно Аидаданиловским годам, то Смерть в естественном виде своими движениями напоминала человека лет пятидесяти с хвостиком. Но когда Смерть задумывалась, спина её становилась более сутулой, ноги шли медленнее и, будто надеты на них были тапочки, едва отрывались от поверхности при шагах.

– Делай, что должен», – с глубоким строгим вздохом повторила она вслух и остановилась. Сияние Звёздной за её спиной по мере отдаления достаточно померкло, и Смерть щёлкнула костяшками пальцев.

Со звуком раскручивающегося барабана стиральной машины пространство перед Смертью начало преобразовываться во что-то светлое и просторное. Сизый туман заворачивался водоворотом, центр которого постепенно прояснялся и вылеплялся в объёме: улица со старинными домами, напоминающими немецкие фахверки, купеческие особняки старого Бийска, похожие на тульские пряники, дворцы, деревянные избы и башни. Нарисованная улица.

Сизый туман сбавил скорость и медленно лёг, отступив на несколько астральных метров от образовавшегося пространства.

– А ведь на факультете журналистики пропадал неплохой архитектор, – кивнула самой себе Смерть, ступая на улицу, мощённую нарисованной простым карандашом брусчаткой. На первом здании, на самом углу Смерть заметила небольшую адресную табличку, выполненную в викторианском стиле. Аккуратные буквы, выведенные обтекаемым, чуть пляшущим почерком, гласили:

«УЛИЦА КЕШИНЫХ ЭГРЕГОРОВ»

Смерть усмехнулась оскалом черепа.

«Мило», – подумала она и обратила внимание на соседствующую табличку:

«ДОМ 3»

Смерть повела взглядом по другим зданиям, разглядывая номера «7», «9», «126». Цифры «1» она так и не нашла и не найдёт за всё то время, что пробудет здесь.

«Всё ясно. Хаос», – мысленно заключила она.

– По этой же причине не люблю забирать людей из больницы, – мимоходом сказала Смерть самой себе, оглядывая нарисованные здания. – Жаль, что их не отвозят умирать сразу в морг, и мне не пришлось бы выискивать нужные палаты по всем коридорам… Третьего дня я забирала Анну Павловну из Псковской ЦГБ, – Смерть театрально повела костяной рукой, будто рассказывала невидимому зрителю.– Я отчётливо помню и сейчас: 1 этаж, 39 палата. Но идя по коридору и ища 39 палату я читала номера других: «36», «37», «38». И когда я потянулась к ручке следующей двери, заметила на ней номер «41». – Смерть обвела взглядом длину улицы и будто прищурилась (хотя как это можно увидеть в пустых глазницах? А кроме того, она прищурилась недовольно), оценивая расстояние и масштаб своих поисков. – Тридцать девятая палата оказалась на втором этаже в дальнем конце коридора, – сказала она изменившимся, печальным и низким голосом. – Анна Павловна прожила лишние 4 минуты. Она встретила меня с улыбкой, когда я наконец появилась в дверях. Не знаю зачем, но я извинилась тогда перед ней за опоздание. Дело в том, что до этого я никогда не опаздывала…

Смерть опёрлась на косу, как на посох, и крепко обняла её костяшками пальцев обеих рук.

– Анна Павловна ответила, что в этом нет ничего страшного и она даже благодарна мне, ведь эти четыре минуты она провела без боли. Я объяснила ей, что боль ушла, потому что вышло время, но Анну Павловну не волновали эти нюансы, она махнула рукой. Она сказала, что эти четыре минуты лежала и смотрела в окно, дыша чистой грудью. Боль отнимала её внимание, а когда ушла, старушка повернула голову к стеклу и смотрела на рассвет.

Смерть почувствовала, как её мантия шевельнулась у ног под осторожно ползущим сизым туманом.

– Эти 4 минуты она провела легко и легко попрощалась со всем, от чего давно была готова уйти, – сказала Смерть, медленно подняв лицо к небу, которого здесь не было. – Я забрала её, и когда мы выходили из палаты, она оглянулась и последний раз посмотрела на рассвет. Солнце уже большим квадратом заливало стену над её кушеткой. Уже почти не её кушеткой… Я помню, как она вздохнула– полной грудью. Чистой грудью. И в последний раз. Я держала дверь открытой– и она вышла, не оглядываясь. А потом я проводила её в мир мёртвых.

Смерть закончила, возвела руку к острию косы, но остановила на половине пути и завела руку за голову, положив ладонь на шею. А потом Смерть выпрямилась, крепко и величественно сжала черенок косы, направив лезвие острым концом вперёд, и приобрела вид прежний: деловой, грациозный, строгий.

– Кеша определённо вдохновлялся нумерацией покоев лазарета, расставляя порядок адресов на своих эгрегорах, – сказала Смерть деревянным голосом и гордо вошла в первый особняк в стиле модерна, на котором виднелась вывеска «Эгрегор работы».

***

Кеша с Фамильяром выходят из Леандровой башни – и по утренней воде вокруг острова проплывают деревянные лодки с рыбаками, одетыми в старую одежду, в широкие шляпы. Вдалеке светятся в солнечных лучах паруса кораблей… И по запаху чего-то более искреннего, степенного и слегка диковатого Кеша понимает, что находятся они вновь в 1848 году.

–И куда ты нас привёл? – недовольным, отрывистым шипением бросает Фамильяр.

– Не я, а Звёздная. И она нас спасла вообще-то.

– Тебя спасла, – пробормотал под нос Фамильяр. – Кругом вода… Опять. Сядем на лодку и поплывём к городу.

– И что? – Кеша требовательно повернулся.

– Будем искать, как попасть обратно… Из 1848 года… Занесло же тебя.

– Нет, – Кеша сложил руки на груди и посмотрел на спутника свысока. – В город мы не пойдём.

Фамильяр выжидающе глянул на него.

– Мы останемся здесь, – строго сказал Кеша.

– С чего это? – будто бы поднял бровь Фамильяр.

– Потому что я так чувствую. Это мой мир. И я тут главный. И если Звёздная забросила нас сюда – это не просто так. Нам нужна Леандровая башня, а не город.

Фамильяр поджал губы (уж не знаю, как кот может поджать губы, но промолчал).

– И что же нам тогда делать дальше, свет очей моих? – надменно сгримасничал он и с раздражением нарочито низко поклонился Кеше.

Кеша повёл глазами по берегу, ища то место, где видел сегодня художника. И – вот удача! – тот всё ещё стоял там напротив мольберта.

– Может, Иван Александрович подскажет, – подмигнул Кеша Фамильяру и кивнул в сторону Айвазовского.

– Константинович, – возведя глаза к небу, как на картинах Тициана, процедил Фамильяр.

Небо, тёплое в красках и прохладное от утра и от воды, приветствовало их мягким рассветом. И Айвазовский стоял на берегу перед мольбертом: молодой, невысокий, с чёрными длинными бакенбардами. Палитра в жёлтых тонах перекликалась с серо-синим морем. Волны на мольберте едва ли не шевелились…

«Звёздная бы сказала сейчас что-то на «художественном», точно бы сказала», – тут же с улыбкой затлела в голове Кеши мысль и… сияние. Его любимое сияние.

– Иван Константинович! – Кеша окликнул художника со спины. Айвазовский повернулся к нему с приоткрытым ртом, живым, наполненным взглядом, вежливым и высоким выражением лица. И Кеше на долю мгновения и на краешек мысли показалось, что Айвазовский чем-то неуловимым, какой-то крошечной деталью или даже не деталью, а подмалёвком своего образа перекликается, как ни странно, с Лосяшем из «Смешариков».

– А, друг мой юный, вы снова здесь, – промолвил Айвазовский, – и без своей искристой спутницы?

«Один в один Лосяш»,– подумал Кеша, когда художник улыбнулся интеллигентной, учтивой улыбкой.

– Да, – рассеянно ответил Кеша, – пока за неё кот. Айвазовский рассмеялся интеллигентным смехом.

– Как мило, – сказал он.

– Иван Константинович, что нам делать? – почесав затылок, спросил Кеша.

– Прошу прощения?

– Такое дело приключилось… за мной гонится Смерть.

– Смерть? – расширил глаза Айвазовский. – Бог мой, вам нездоровится?

– Нет, нет, я здоров… Был сегодня утром, по крайней мере. Просто сейчас немного нахожусь в отключке, там, в реальности.

– Ах, да, – кивнул художник. – Вы же не отсюда. Вы из будущего. То есть, я хочу сказать, что вы из будущего относительно меня, – добавил он степенно. – А я относительно вас, выходит, – прошлое. Воспоминание самого себя, – с тенью печали улыбнулся он. – Знаете, жизнь коротка и быстро тает, даже если живёшь на свете немало лет. Господь даровал мне долголетие, но даже столь долгие лета пролетели слишком быстро…

– Иван Константинович, – обратился Кеша, выждав тактичную паузу, – у нас не так много времени. Нам нужно попасть на улицу моих, как их там, эгрегоров…

– Нет, – резко встрял Фамильяр сухим отрывистым писком. – Туда мы идти не можем.

– Ну, а где искать, если не там? – спросил Кеша озадаченно.

– Именно там и нужно, – кивнул Фамильяр по-учительски, одними лишь веками. – Но точно так же думает и Смерть. Теперь территория эгрегоров подконтрольная ей.

– Ну, – Кеша потерянно смотрел на Леандровую башню.

– Смерть однозначно пойдёт туда, – продолжал Фамильяр рассуждения, не глядя на Кешу. – Скорее всего, она уже там. И она войдёт или вошла туда через парадные ворота.

– Какая разница, через какие, если, как ты говоришь, ВСЯ территория теперь наблюдается ею, – быстро отчаялся Кеша. – Даже если мы найдём что-то типа тайного хода на ту улицу нарисованную, разгуливать по ней мы не сможем.

– Нет конечно.

– И что же тогда? – Кеша развёл руками.

Они почти забыли о знаменитости, которая любопытными глазами из прошлого смотрела на их спор.

– Господа, – с удивлением для самого себя (к коту ему ещё не приходилось обращаться «господин») мягко вмешался в диалог Айвазовский. – Есть ведь сила искусства, которая, внемля вашему зову, способна помочь.

Он подошёл к своему мольберту и провёл ладонью не по холсту, а в сантиметре от него, будто ощупывая сам воздух, насыщенный запахом масла и морской сырости.

– Друг мой, вы говорите о территории, которая вам необходима, но сейчас занята неприятелем, – задумчиво проговорил он, глядя на едва намеченные контуры башни на картине. – Если так, ваша правда, прямой штурм бессмыслен. Однако любая крепость, даже самая неприступная, имеет не только парадные ворота. У неё есть водостоки, к примеру. Канализация… Отражение, в конце концов.

– Отражение? – переспросил Кеша.

– Именно, – Айвазовский повернулся к ним, и в его глазах горел тот самый огонь, который заставлял воду на холсте двигаться. – Видите ли, картина – это не просто краска на полотне. Это застывшее мгновение. Но пока мазок не лёг окончательно, пока картина не завершена, – он сделал паузу, как и делает в «Смешариках» Лосяш, – она всё ещё связана с хаосом творения. С тем, что было до формы. С подмалёвком. С той самой сырой, тёмной, неоформленной массой, из которой рождаются и свет, и тень.

Он указал кистью на свою палитру, где жёлтые, синие и серые краски смешались в единую, грязноватую, правдивую субстанцию.

– Ваша улица, господа, уже нарисована. Её видят все. И её видит ваша... гостья. Но под ней, в основе этой улицы, лежит её же собственный эскиз. Её «подвал», если угодно.

Или, как говорят моряки, балласт. То, что несёт её форму, но само остаётся невидимым.

Фамильяр, до этого молчавший, издал короткое, одобрительное урчание. Его шерсть замерцала чуть ярче.

– Вы хотите сказать, мы можем пройти под улицей? – уловил Кеша.

– Да – сквозь её незавершённость, – поправил художник.

– Как луч света, проходящий через призму, дробится и меняет направление. Вам нужно не идти по нарисованной дороге, а пройти сквозь саму краску, пока она ещё влажная. Через её изнанку. Через её память.

Он сделал шаг к мольберту и, не касаясь кистью, провёл пальцем в воздухе перед одним из мазков, изображавших воду. Кеша с интересом смотрел, как мазок вздрогнул и пошёл рябью, точно от брошенного камня.

– Моя «Леандрова башня» ещё не закончена. Последние мазки, чтобы вода заиграла по-настоящему, я ещё не положил. А значит, связь этого места с миром – не закреплена намертво. Оно всё ещё часть течения... и часть хаоса, который соединяет всё со всем. Я могу приоткрыть для вас эту расселину. Но ненадолго. Когда я завершу работу, проход закроется.

Айвазовский взглянул на небо, оценивая свет.

– У вас есть время, пока тень от башни не укоротится на пядь. Идите по отражённому пути. Ищите не фасады, а трещины в фундаменте. Не дома, а их подвалы.

Кеша и Фамильяр переглянулись. В глазах кота зелёным светофорным светом мигало доверие.

– Благодарю вас, Иван Константинович, – искренне сказал Кеша.

– Это, в некотором роде, честь для меня, Иннокентий, помочь вам в вашем возвращении, – Айвазовский снова улыбнулся своей интеллигентной, чуть печальной улыбкой.

– И передайте вашей искристой спутнице, что «Вид Леандровой башни» я, пожалуй, допишу с особым чувством. Теперь у него будет... своя тайна, надо полагать.

Он по-дирижёрски взмахнул кистью, задавая ритм пространству. Воздух перед мольбертом заколебался, и в нём, словно в нагретом мареве, проступил портал. Но не сияющий и ясный, а тусклый, зернистый, будто смотрящий на мир сквозь слой невысохшей умбры. От него пахло не морем, а сырой землёй, старыми камнями и воспоминаниями.

– С Богом,– благословил напоследок Айвазовский, уже поворачиваясь к морю, чтобы уловить ускользающий свет.

Кеша, не раздумывая, шагнул в зыбкое марево, чувствуя, как светящаяся шерсть Фамильяра касается его ноги. Последним, что он услышал, прежде чем мир перевернулся, стал спокойный голос художника, обращённым к холсту:

– А вон той шхуны не было с четверть часа назад. Пожалуй, добавлю её рядом с башней…

В ПОДВАЛАХ

Сырость ушла, сменив просоленный воздух Чёрного моря и его желтеющее утро на полумрак нарисованных подвальных кирпичей. Получилось. Кеша с Фамильяром стояли где-то определённо ниже уровня условной астральной земли.

Подвалы нарисованного мира были не похожи ни на что, виденное Кешей прежде. Ими оказалось не сырое каменное подземелье, а скорее, гигантская, причудливо сшитая чертёжная кладовая со сложной системой камер и переходов, как в египетских пирамидах. Воздух пах пылью, старыми чернилами и главным образом бумагой: ветхой и новой. Пахло как в архиве, где на полках стоят столетние метрические книги, газеты, переписи населения и похозяйственные книги… И этот запах был слишком застоялым, концентрированным, недвижным.

Стены, пол и своды оказались сотканными из тысяч переплетённых линий, штриховок, полустёртых надписей на полях невидимых чертежей. Если снаружи нарисованный дом – это, как маленький бумажный макет, разрисованный простым карандашом, то здесь, внизу, в подвалах каждый кирпич был изнанкой того верхнего зодчества: он был тоже нарисованным, был бумажным и плотным, но, приглядываясь, Кеша видел на нём разные схемы, таблицы, чертежи – и так на каждом кирпиче. Как будто здания возводили из чистых и красивых листов, а то, что оставалось под ними – из планов. План постройки каждого дома становился его цоколем, фундаментом, подвалом, сокрытым в глубине астральной земли и соединённый бесконечными лабиринтами тайных проходов, связующих общей сетью каждый дом той витиеватой и зигзагообразной улицы эгрегоров.

Кеша с Фамильяром настороженно шли по полумраку подвалов, озаряемому тусклым ореолом кошачьего сияния. Иногда под ногами проступал контур фундамента какого-то дома с улицы, но чаще – коммуникации, набросанные уверенной, но торопливой рукой: трубы, провода, стрелки, пометки на языке, которого Кеша не знал, но который чувствовал своим, родным.

«Разумеется, я же с Плеяд сюда прилетел», – подумал он над родным языком.

Они шли уже давно. Время в подвалах (наверное, как и во всём Астрале) текло густо и тягуче, как невысохшая краска.

– Мы просто блуждаем, – наконец сказал Кеша, и его голос утонул в ватной тишине, не дав даже эха. – Куда мы идём?

– Что ты предлагаешь? – поднял полуприкрытые глаза Фамильяр. – Ты же у нас главный, – кот сделал что-то отдалённо напоминающее язвительный реверанс.

Кеша поджал губы, но промолчал.

– У нас нет карты, – произнёс он спустя полминуты. – Нет ни одной зацепки.

Фамильяр молчал, переводя взгляд с одного темного проёма на другой.

– Нам остаётся только обходить все эгрегоры по очереди, пока не наткнёмся на родовой, – наконец сказал Кеша, и в его голосе прозвучала не надежда, а смиренная решимость обречённого. – Подниматься. Смотреть. Искать любую зацепку хоть в одном из этих домов.

– Это безумие, – отозвался Фамильяр, не оборачиваясь.

– У нас нет столько времени. Рано или поздно, но вероятнее всего рано, Смерть найдёт тебя.

– У нас нет выбора! – голос Кеши сорвался на шёпот, резкий и отчаянный. – Мы и в пустую не можем это время просто так тратить, сидя здесь без действий. Мы либо ищем глазами, либо сдаёмся. Я не готов сдаться. Ты?

Фамильяр медленно повернул к нему голову. В блестящих зелёных угольках мелькнула тень того самого древнего кошачьего упрямства.

– Я освещаю путь, – сухо напомнил он. – Куда идти – решаешь ты. Но если в одном из домов мы встретим Смерть…

– Мы просто будем заходить бесшумно, – перебил Кеша суверенной в себе твёрдостью. – Она тоже не сидит без дела и не ждёт нас, сложив нога на ногу в каком-то доме. Она тоже ходит и ищет, скорее всего.

– Хорошо, – нехотя согласился Фамильяр. – Но, если она найдёт нас, я тебя защищать не буду, – по-детски сказал он. – И рыдать над твоим астральным трупом тоже не буду. Я просто найду другого идиота.

– Договорились, – кивнул Кеша, и на лице у него появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Невесёлую, но улыбку.

Их путь превратился в череду рискованных вылазок. Они находили люки, скрытые в полу подвалов, великодушно оставленные архитектором этого мира для непонятной цели (коммуникаций в домах не было, они проходили лишь по подвалам). Каждый раз, приоткрывая тяжёлую крышку люка, человек и кот (душа + сознание человека и астральный кот) замирали, вслушиваясь в тишину сверху. Пахло по-разному: то пылью и старыми книгами, то озоном и металлом, то какой-то сладковатой пыльцой, то ещё чем.

«Ванилина не хватает», – скривил губы Кеша, приоткрыв очередной люк.

Один раз они вынырнули в длинном, бесконечном коридоре. Стены его были не стенами, а сплошной тканью из переплетающихся голосов – шёпота, смеха, споров, признаний.

«Эгрегор общения», – понял Кеша.

Звук обволакивал их, как плотный туман, лишая ориентации. Они прижались спиной к холодной, но живой, вибрирующей стене, и Кеша почувствовал, как его собственные мысли начали растекаться, смешиваясь с чужими.

«Оставаться здесь нельзя», – просигналил ему взгляд Фамильяра. Они отступили к люку, как раз когда в дальнем конце коридора воздух сгустился, почернел, и оттуда, неторопливо раздвигая звуковую завесу, могла появиться Она. Они скользнули вниз, захлопнув крышку, и сидели на холодных ступенях, слушая, как их сердца колотятся от адреналина.

Ещё один лаз привёл их в эгрегор работы. Им был музей, но гораздо больше и наполненнее, чем тот, в котором работал Кеша, потому что кроме истории Алтая здесь была история всего мира – то, что оставалось недосягаемым для Кеши по финансам, но тлело в его мечтах и оказалось здесь. Он с горящими глазами рассматривал африканские маски на стенах, скандинавские галеры, шлемы викингов, древности из гробниц Долины Царей… Он рассматривал едва ли не со времён Атлантиды всё то, что хотел бы когда-нибудь увидеть в жизни. И все эти шкатулки и вазы, мечи и урны, шлемы, кубки, украшения, костюмы словно тоже смотрели на него, изучали, ждали, когда он к ним подойдёт. Кеша видел скелеты динозавров, пустыми глазницами огромных черепов смотрящие на него.

«Наверное, Смерть помнит их ещё живыми»,– подумал он, всматриваясь в отполированные временем кости.

Древние иконы со скорбными ликами спокойно провожали его взглядами, статуэтки, картины, окаменелости разных эпох и тысячелетий. Глаза разбегались у Кеши. Но Фамильяр был собран, оглядывался по сторонам, разворачивал то в одну, то в другую сторону уши.

– Нам надо идти дальше,– тихо, но отчётливо сказал он.

– У нас не так много времени.

– Я такого никогда не увижу, – умоляющем шёпотом произнёс Кеша.

– Выживешь. Накопишь денег. Слетаешь во все музеи и увидишь, – сказал Фамильяр голосом родителя.

– Такого – нет, – помотал головой Кеша, закусив губу, растроганно глядя на всё вокруг и не находя слов.

Фамильяр чуть сдвинул брови, переводя взгляд с Кеши на выставку и обратно.

– Тебе это всё так нравится? – спросил он шёпотом.

Кеша лишь кивнул пару раз, не глядя на него, а впиваясь глазами в каждый предмет, который мог увидеть.

– При ином стечении обстоятельств, – вздохнул Фамильяр, – мы бы походили ещё. Но за нами погоня. А ещё – за нами могут следить.

Вдруг одна из африканских масок чуть слышно скрипнула и повернулась в его сторону. Фамильяр вгляделся в неё, прижав уши.

–Кеша, – сказал он твёрдым шёпотом. – Уходим. Быстро.

Вдруг то из одной витрины, то из другой, то от неприкрытых стеклом давно мёртвых экспонатов стали раздаваться шорохи. Музей словно оживал.

Кеша не слышал этого, заворожённо глядя на предметы.

А предметы напитывались вниманием, просыпаясь.

– Кеша! – чуть не выкрикнул Фамильяр. – Быстро уходим!

Кеша вылетел из ступора – и за спиной у него раздался хруст. Они резко обернулись: огромный скелет диплодока шевельнул черепом на высоте трёхэтажного дома он них. Череп наклонился и уставился глазницами на парня.

– Ну, – сказал Кеша, – диплодоки вообще-то травоядные…

Следом хруст раздался снизу – треснули огромные ноги динозавра, между суставами заскрипела и посыпалась пыль. Он вот-вот двинется на них.

– Быстро сюда! – теперь Фамильяр уже кричал.

Кеша всё ещё заворожённо смотрел на позвонки огромной шеи диплодока, которая приходила в движение и нагибалась к нему, в тот момент, когда ноги сами понесли Кешу вслед за сияющим ореолом Фамильяра.

Кеша побежал, распираемый изнутри счастьем и страхом. Он бежал по длинному огромному залу астрального музея, чувствуя себя как никогда живым, чувствуя дрожь в мышцах, чувствуя радостные искорки в голове…и он бежал, бежал, слыша за спиной, как огромная диплодожья нога шагнула с постамента на паркет, и паркет затрещал под ней. Люк был открыт, и Фамильяр резко развернулся, достигнув его первым. Светящаяся шерсть стояла дыбом, уши плотно прижимались к голове, а зрачки расширились до предела, почти скрыв ярко-зелёную радужку кошачьих глаз.

– Быстрее! – подгонял он Кешу. – Быстрее!

Кеша на всей скорости летел к люку, чувствуя ветер из ноздрей диплодока совсем рядом: не злой ветер, не готовый съесть, но неуклюжий и опасный.

Кеша нырнул в люк, как в трубу в аквапарке, пролетев лестницу мимо и чудом не задев ступени копчиком. Ноги почувствовали удар, приземление на плотный нарисованный пол подвала, спружинили. Парень выпрямился. Фамильяр шмыгнул за ним, и Кеша подскочил обратно к лестнице:

– Люк!

Он захлопнул его, успев увидеть наклоняющийся над лазом любопытный череп диплодока, а потом мгновенным движением задвинул щеколду.

Кеша выдохнул и, полный счастья в глазах, взглянул на испуганного и яростного Фамильяра.

– Ты не слышал меня! – выкрикнул кот почти с ужасом на морде.

– Всё я слышал, – буркнул Кеша, отводя взгляд.

Фамильяр хотел сказать многое, это разгоралось в его расширенных зрачках, словно мысли подбрасывали хорошо просушенные поленья в огонь правоты, правил безопасности, ответственности. Но Фамильяр сдержал пламя.

– Если бы не я – твои кишки бы сейчас нюхал тот динозавр, раздавив тебя к чёрту, – отчеканил он и замолчал.

Кеша тоже молчал, но в глубине души был благодарен и понимал это.

– Я знаю, – сказал он. – Ты прав.

Фамильяр долго, по-учительски посмотрел на него и выпрямился. Остатки пламени гасли в его глазах.

– Куда мы пойдём теперь? – спросил он, переводя взгляд с одного тоннеля на другой, их было четыре или пять.

Кеша осмотрелся. Адреналин ещё пел в крови, смешиваясь с восторгом от увиденного. Он вытер ладонью пот со лба, оставив на коже лёгкий налёт астральной пыли.

– В следующий, – выдохнул он.

– Следующий приведёт нас прямиком в её объятия, – проворчал Фамильяр, но уже подбирался к одному из тоннелей, нюхая воздух. – Здесь... пахнет деревом. Старым деревом. И чем-то... сладким. Не съедобным… Мыслями.

– Мыслями? – переспросил Кеша и осторожно приподнял люк на высоту спичечного коробка, чтобы две пары глаз смогли увидеть, что внутреннее пространство безопасно.

– Похоже это эгрегор творчества, – предположил Кеша, вспоминая внешний вид одного из домов на своей улице – деревянную мельницу с огромными лопастями.

– Узнаем, если выживем, – минорно заметил кот и протиснулся в щель, которую Кеша раскрыл пошире, а затем – на всю, чтобы вылезти самому.

Они действительно оказались в небольшом, стремящемся вверх помещении мельницы, заваленном мешками. Мешки выглядели как простые холщовые мешки для муки, которые Кеша видел в мультиках и на иллюстрациях к сказкам. Но те мешки, что не были завязаны и стояли открыты, излучали что-то полупрозрачное, что-то переливающееся, мерцающее и похожее на светящуюся манную крупу, смешанную с золотой пыльцой и серебряными искрами. Вдохновение. Намолотое, готовое к употреблению вдохновение. Воздух гудел тихой, мелодичной вибрацией – так работали где-то выше огромные деревянные механизмы, жернова, перемалывающие что-то незримое в эту тонкую, драгоценную субстанцию.

Кеша с Фамильяром осторожно поднялись. Узкое помещение мельницы, наполненное балками, площадками, уходящими вверх, жерновами и деревянными шестернями, всё скрипело и работало. По стенам, как живые лозы, вились и переплетались строки – призрачные, мерцающие изнутри – обрывки стихов, наброски мыслей, незаконченные мелодии, ставшие видимыми в причудливых узорах мельничьих стен.

Некоторые фразы были знакомы Кеше – он ловил их в воздухе собственного ума в лучшие, ясные моменты. Другие оставались чужими, недосягаемыми, великими, божественными. Музыка жерновов нарастала, превращаясь в мощную колыбельную, если бы колыбельная звучала громко. И вот…

…один из грубых холщовых мешков рядом с кучей других таких же чем-то зазывал к себе Кешино внимание, манил повернуться, посмотреть, увидеть. Кеша сощурил глаза, заприметив что-то лежащее на этом мешке. Что-то светлое и что-то тёмное.

Он осторожно подошёл, провожаемый опасливым взглядом Фамильяра. На мешке лежал белый костяной веер – старинный, кое-где отколовшийся, но со стройным изяществом смотрящий через сотню лет своей жизни на этот астральный мир и мешки с вдохновением. Рядом лежали чётки – деревянные, тёмные, точно вобравшие в себя свет матовым блеском бусин.

– Это… – Кеша потянул к вещам руку, но остановил её перед самым прикосновением. Пальцы провели в воздухе над предметами и почувствовали… холод? Нет. Печаль? Да, печаль в них была. И был свет, собранный чёрными бусинами. Свет, отданный миру взмахами костяного веера, когда в летний зной одна стройная дама обмахивалась им в тени раскидистых лип.

Фамильяр, прижав уши, осторожной рысцой подбежал к мешкам и принюхался, вытянув шею:

– А-а-а… Ахматова, – мяукнул он. – Ну да, ну да. Довольно трогательно. Что ещё сказать. И эта трогательность положила увесистую ладонь на сердце Кеши, всплеснув в крови что-то слёзное, уязвимое, благодарное.

– Но почему здесь? – спросил он, абсолютно повержено взглянув на Фамильяра. – Почему… в МОЁМ эгрегоре? Или это общий эгрегор всех творческих людей?

– Нет, конкретно этот только твой,– задумчиво ответил Фамильяр.

– Но… – Кеша с неуверенностью вспомнил Леандровую башню. – Мы видели Айвазовского не в эгрегоре, а…

– В его личных воспоминаниях, – кивнул Фамильяр.

– Тогда я не понимаю,– промолвил Кеша и выпрямился в растерянности.

– Ну что непонятного? Приходила сюда Ахматова. Забыла свои вещи… Смертным свойственно что-то забывать. Даже великим.

– Нет, – Кеша вновь оглядел предметы. – Она не забыла. Он присел на корточки рядом с мешком и с таким выражением лица, будто молится на икону, изучал глазами вещи.

– Она не забыла, – повторил он, спустя минуту нетерпеливого, но деликатного ожидания Фамильяра. – Она оставила.

Кеша поднял глаза на парящие в воздухе строчки– свои строчки. И вдруг понял. Понял всем своим существом, каждой клеткой:

– Она была здесь. Она видела их. Видела мои стихи.

Он сидел на корточках перед мешком намолотого вдохновения, плотно сцепив в замок руки, и смотрел на вещи, которые оставила ему – ему! – Анна Ахматова.

– Она знает, – прошептал он. – Знает, что я существую.

Что я пишу. Что я...

Он не договорил. Вздохнул и склонил перед подарком голову, просидев так, наверное, ещё с минуту, которую Фамильяр прислушивался к пространству, поворачивая уши-локаторы то в одну, то в другую стороны. Наконец Кеша поднялся, ещё не отрывая глаз от дара.

«Спасибо, Анна Андреевна», – мысленно сказал он и поднял голову. Кеша смотрел, как высоко под куполом мельницы вращаются гигантские деревянные шестерни. И он забыл обо всём. Забыл о погоне, о страхе, о времени. Здесь было прекрасно. И Ахматова благословила его – так, как благословляет лишь она одна…

Фамильяр смотрел на Кешин профиль… с восхищением? Нет, конечно. Какое у кота может быть восхищение хозяином? С чем тогда – с радостью? Но он не радовался. С пониманием? С принятием? С осознанием того, что одна душа может сделать для другой, не произнеся ни слова?

Настороженность Фамильяра не ушла, но ослабла. Он лёг, уткнув нос в лапы, и наблюдал, как в воздухе рождаются и гаснут новые строчки.

И именно это погружение в тянущееся и пересыпающееся мукой вдохновение едва не подвело их.

Холод пришёл неожиданно. Не как сквозняк, а как внезапное отсутствие тепла, звука, жизни. Музыка жерновов не стихла – она вымерзла, оставив после себя ледяной, беззвучный каркас.

Дверь в мельницу ещё не открылась, когда Кеша с котом наконец-то вышли из гипнотического ступора и инстинктивно сделали единственно верное и необходимое решение – спрятались за мешками намолотого вдохновения. И поскольку куча этих мешков была довольно высокой, места им хватило вдоволь.

Из узкого просвета между двумя верхними мешками Кеша видел, что Смерть задумчиво и едва рассеянно стоит в дверном проёме. Но она странным образом была не грозной и не спешащей. И даже не величественной. Смерть выглядела спокойной, сосредоточенной, задумчивой. Её пустые глазницы скользнули по пространству, задерживаясь на витающих в воздухе строках. Казалось, она их читала. И это странное состояние Смерти сыграло им на руку.

Кеша с Фамильяром замерли в тех позах, в которых успели заскочить за мешки. Сердце Кеши колотилось так, что, казалось, его должно быть слышно на всю мельницу.

Чёрный балахон Смерти шелестел по полу. Она приблизилась к стене, медленно провела костяной рукой под одной из светящихся строк, словно ощупывая её смысл. На миг она застыла, погружённая в чтение. Потом оторвалась, и её взгляд медленно пополз по мешкам, скользнув по их нехитрому укрытию. Взгляд Смерти замер, и Кеша перестал дышать. Взгляд пустых глазниц замер на веере и чётках.

«Что она скажет?» – машинально подумал Кеша.

Но Смерть ничего не сказала. Она вгляделась, несомненно поняла, чьё это (уж с Ахматовой они были хорошо знакомы). И на черепе Смерти промелькнула странная, неоформленная во что-то однозначное эмоция: уважение, одобрение, безразличие?

Кеша почувствовал, что она сейчас возьмёт его подарки в руки. А если она потянется к ним…

«Господи, как только она протянет руку, она заметит нас!»

И ей действительно оставалось лишь дотянуться. Дотянуться, чтобы схватить и закончить это всё. Но вдруг…

Высоко наверху, на одной из деревянных площадок, представляющей из себя наложенные на балки доски, что-то звонко дзинькнуло, напоминая звук крошечного колокольчика – чистый, как хрусталь.

Голова Смерти резко вздёрнулась. Она на секунду смерила взглядом их угол, а затем, будто анаконда, изогнув шею, торчащую под балахоном позвонками из сутулой спины, бесшумно и стремительно направилась к скрипучей, почти вертикальной лестнице, ведущей наверх. Дерево застонало под её костяными ступнями.

Не дожидаясь, пока Смерть скроется из виду, Кеша и Фамильяр метнулись к люку. Их движения были беззвучными, отточенными страхом. Кеша нырнул в чёрный квадрат первым, Фамильяр – следом, как белая молния. На последней ступеньке Кеша развернулся, ухватился за железное кольцо крышки и с силой, на которую не рассчитывал, рванул её на себя. В щель на мгновение мелькнул низ чёрного балахона на верхней площадке лестницы. Люк осторожно закрылся, не издав ни единого скрипа или треска, за что Кеша издал благодарный выдох, закрывая его.

Дрожащими пальцами Кеша нащупал с внутренней стороны массивную железную щеколду и с той же ювелирной точностью (чтобы не скрипнуть старой железной фурнитурой) задвинул её. Звук металла, входящего в скобу, прозвучал для него громче любого взрыва, но он понимал, что Смерть наверху не слышала этого.

Он беззвучно сбежал с лестницы, прислонился к холодной стене и закрыл глаза. Сердце пыталось вырваться из груди.

– Она могла бы легко поймать нас, –проговорил Фамильяр в темноте. Его голос был жёстким, без тени привычной язвительности. – Она практически это сделала. Мы не можем так просто обходить каждый эгрегор,– твёрдо сказал кот и сел, как вырезанная статуэтка египетских кошек. – Нужен путь. И срочно.

– Что ты предлагаешь? – атаковал его в ответ Кеша словами, и в его голосе звучала та же сталь, что и в кошачьем. – У меня нет идей. Нет плана.

Фамильяр, обычно готовый к сарказму, молчал. Он ещё задержал взгляд на длинной фигуре Кеши, а потом повёл мордой из стороны в сторону, принюхиваясь – но не к запахам, а, скорее, к намерениям, застывшим в этом пространстве. Однако тусклый кошачий свет рассеивался в полумраке, не находя ничего, за что можно было бы зацепиться.

– Он бы знал, что делать, если бы был здесь, – пробормотал Кеша, и не нужно было уточнять, кто «он». Образ Старика, растворяющегося в пустоте, стоял перед глазами ярче, чем любая деталь этого подвала.

– Он знал, –кивнул одними веками Фамильяр, и его голос прозвучал неожиданно тихо, задумчиво. – Он знал всё. И знал до конца. Потому что был мудрым… В отличие от своего молодого прошлого, – взглянул Фамильяр на Кешу высокомерно, уничтожив всю минорную лиричность момента.

– Мог бы и промолчать, – отозвался Кеша.

– Я знал Старика дольше, чем ты. Он не любил соплей.

Молчание повисло между ними, тяжёлое и густое. Кеша потёр лицо ладонями, чувствуя, как отчаяние медленно, но верно подступает к горлу. Он опустил взгляд на пол – на кирпичи-чертежи. И тут глаза зацепились за что-то: на одном из кирпичей, прямо у Кешиной ноги, линия пола делала неестественно резкий изгиб. Не инженерная необходимость, а... каприз? Прихоть архитектора?

Кеша присел на корточки. В свете Фамильяра он разглядел, что изгиб тот не просто линия. Это стрелка, мастерски вписанная в общий план. И указывала она в сторону от основного тоннеля, в узкую, почти незаметную щель между двумя несущими стенами. А рядом со стрелкой, выведенные тем же уверенным, размашистым почерком, что и схемы, стояли слова – две надписи, озаглавленные, как в тестах с выбором ответов, буквами «А» и «Б». под «А»: «Если ты это читаешь, значит, мои инвестиции в твою зрительную кору всё-таки не были напрасны». Под «Б»: «Да, да, надо идти в этот проход, болван. Это кратчайший путь к прабабушке. Наверняка ты уже полдня ходишь по этим подвалам в поисках подсказок для болванов… В любом случае, прости, что тебе долго пришлось повозиться. Я хотел написать огромными неоновыми буквами, но подумал, что Смерть заметит их раньше тебя. В общем, эгрегор рода там. Постарайся не запнуться, если пойдёшь туда. Старик».

Кеша замер, читая послание, выведенное маленькими пляшущими каракулями на нарисованном кирпиче в полу. Он вдруг увидел его: Старика, склонившегося над этим кирпичом… Вопрос лишь – когда он успел оставить послание, если узнал обо всём лишь при Кешином присутствии и никуда не уходил, чтобы сделать надпись за мгновение до исчезновения. Но Кеша ясно видел, как уголок губ Старика дёргается в сдержанной улыбке под седыми усами, когда тот выводит столетней рукой эти строки. Острые глаза щурятся от удовольствия, когда дед ставит язвительную точку под шуткой, зная, что это, возможно, последнее, что он оставит своему прошлому, своему молодому себе перед исчезновением…

«…И он выбирает исчезнуть не с надрывом и пафосом, а с подколом. С тем самым стёбом, который стал нашим языком», – мысленно сентиментальничал Кеша.

– Он... – голос Кеши сорвался. Слова ушли – не от горя, а от чего-то горького и светлого одновременно. – Он даже тут... Он знал, что умрёт. Исчезнет. И напоследок...

Кеша ткнул пальцем в надпись. Фамильяр подошёл, вчитался. Его усы дёрнулись.

– «Болванам», говоришь... – процедил кот, но не с обидой, а с той же иронией. Почти с уважением. Почти. – Да. Это он. Чем бы ещё могли быть его последние слова миру, если не инструкцией с приправой гадостей.

– Это не просто инструкция, – шепнул Кеша. – Это...он всё продумал. И он всё принял. И вместо того, чтобы паниковать или злиться... он сделал то, что мог.

Кеша провёл ладонью по кривым буквам, накаляканным на холодном бумажном кирпиче.

– Он верил в тебя, – голос Фамильяра прозвучал не как утешение, а как констатация факта. Сухо, без колебаний. – И ты имеешь право на ошибку. Даже если она станет фатальной для тебя.

– И ещё больше фатальной для него, – опустил голову Кеша и встал, прислонился виском к арочному своду. – Я могу умереть, но попаду в мир мёртвых. А он при таком раскладе просто исчезнет. Навсегда. Потому что я не доживу до того возраста, чтобы стать им. Стариком.

– Ты сам дошёл до такой глубокой истины или кто подсказал? – не сдержался Фамильяр.

– Не издевайся, – сгримасничал Кеша. – Сам… Хотя, вообще-то Старик мне это и сказал перед тем, как исчезнуть.

Он отвёл пустой взгляд в сторону.

– Кто бы сомневался, – смотрел на него Фамильяр, не как на последнего идиота, а как на того идиота, который опоздал и занял очередь за последним.

Кеша прислонился лбом к прохладному бумажному своду. Мысли тянулись тяжёлые и тоскливые, но почему-то вместе с тем и освобождающие.

– Это и есть команда, да? – прошептал он.

– Ну надо же, – безэмоционально процедил Фамильяр, глядя в стену. – Вспомнил про меня.

– Да причём тут ты.

– А-а-а, – нарочито бессильно простонал Фамильяр в стену. – Конечно. Зачем я нужен.

– Мы все, – сказал Кеша серьёзно и посмотрел на светящегося кота, сидящего перед стеной. Он сделал паузу, и Фамильяр повернулся к нему с выжидающей миной. – Мы трое, – сказал он. – Старика нет, но это ОН ведёт нас. Значит, он по-прежнему в игре.

– Кеша, – Фамильяр смягчился и развернулся к парню всем телом. – Его нет…

– Он вернётся, – приподнял брови Кеша, констатируя факт. – Я исправлю будущее – и он вернётся. А пока мы команда. Мы трое. И команда – это когда…когда один, проживший всю жизнь, создаёт пространство свободы для другого, который её только начинает. Со всеми рисками. Даже с риском всё прое****.

– Прое****? – переспросил я, сидя с Кешей на скамейке в сквере Старого центра.

– Да, да. Прое****, – вежливо ответил он.

«Прое****», – записал в блокнот я.

Фамильяр криво улыбнулся кошачьим ртом.

– Ну, а что же делает третий? – спросил он надменно. – То, что скажут первые двое?

– Освещает путь, – промолвил Кеша мягко, но держа лицо, готовое к иронии.

Фамильяр испытующе взглянул на него, внимательно прочитав Кешин взгляд, потом цокнул (как это возможно по-кошачьи), закатил глаза и громко вздохнул. А потом наклонил подбородок, сомкнул веки и вдруг… Он засиял уже не так тускло, засиял сильнее. А может, он и не изменился, но радиус его ореола раскатился по стенам на добрый десяток метров шире.

Фамильяр грациозно направился в сторону тоннеля, обернулся, полуприкрыв глаза (выглядел он несвойственно себе довольным).

– Ну что? Идём?

Кеша оттолкнулся от стены с лёгкостью, расслабленный… Однако, куда же без бравады?

– Бежим, – сказал он шёпотом Фамильяру и припустил в ту узкую щель. Она вела в низкий, сухой тоннель, который вскоре выведет их в более просторные подземные чертоги.

Кот закатил глаза и затрусил за ним.

***

В тот миг, когда Смерть услышала высокий звоночек где-то на верхних ярусах мельницы и остановила уже потянувшуюся руку к укрытию Кеши и Фамильяра, что-то странное закралось ей в белый череп – не мысль, а предчувствие, что-то, что Кеша может «выкинуть», переиграв её.

Настороженность, спрятанная за величием уверенности, отдалённо, но неприятно заскреблась у Смерти в голове.

Она поднялась на самую верхнюю площадку, где звуки скрипучих деревянных шестерёнок, перебивая скрежетом друг друга, приводили в движение механизм. И эти звуки, обняв слуховые отверстия черепа Смерти, стали спасительными для незаметного отступления Кеши и Фамильяра.

Воздух на верхних площадках мельницы был иным – будто наэлектризованным. Он вибрировал тихим, высоким гулом, камертоном, замурованным где-то в стене.

Смерть поднялась по скрипучим, нарисованным лестницам, минуя площадки. Здесь хранилось не зерно, а сырьё вдохновения: груды полустёртых мелодий, свёртки недорисованных пейзажей, связки оборванных мыслей, болтающихся, как сушёные грибы. Всё было слегка небрежным, незавершённым, неизрасходованным – полная противоположность безупречному порядку владений Смерти в мире мёртвых.

На самой верхней площадке, почти под сводом Смерть нашла то, что искала. Не Кешу, конечно – его творческий след: в центре, в луче пыльного света из слухового окна, висел в воздухе невесомый мешок из тончайшей, почти прозрачной материи. Он был привязан к балке не верёвкой, а чем-то похожим на сплетение тонких извилистых веточек, напоминающих нервные окончания– такие же, какими сцепляются мысли перед рождением стиха. Из неплотно затянутого горлышка сочилось, переливаясь всеми оттенками от бледно-золотого до тёмно-синего, нечто вроде пыльцы или самой мелкой муки.

(«Или кокаина», – не заставил бы себя ждать Костян, если бы слышал мысли Смерти).

Та мука вдохновения, на которую с интересом уже смотрели несколькими минутами ранее Кеша и Фамильяр, была тонко намолота из всего, что трогало душу Кеши: от мимолётного восторга, щемящей досада и тихого удивления до тупой усталости.

Смерть замерла, наблюдая. Пыльца кружилась в луче света, и в её танце проступали образы: вспышка рассвета в арочном окне, когда Кеша с ещё спящими глазами коренного жителя Манчжурии ранним утром стоит перед этим окном в одних трусах, встречая рассвет и собираясь на работу; яростный щелчок компьютерной мыши в момент, когда Кеша проигрывает миссию в игрушке и тихо матерится, чтобы ненароком не услышала Изабелла Ивановна, живущая под ним; горящие щёки от несправедливого выговора преподавателя в институте; замечания на работе в музее; тепло чашки чая в холодных ладонях… Это были не воспоминания, а оттиски их эмоций. Сырые и незащищённые.

Костяная рука Смерти, движимая не столько любопытством детектива, сколько каким-то древним, забытым инстинктом, потянулась к манящей пыли. Белые фаланги пальцев вошли в мешок и успели приподнять в ладони горсть.

И мир перевернулся…

До этого мгновения Смерть знала о жизни всё, что возможно знать со стороны. Она слышала, как бьются сердца людей, слышала слова любви миллионов, от поэтов до пролетариев, но не знала, как они обжигают горло, прежде чем сорваться. Она видела боль, но не ведала, как она, тупая и горячая, растекается по телу.

А теперь…

Кончики былых фаланг, лишённые нервов, чувствовали что-то горячее, что льётся из окна мельницы… Тепло утреннего солнца? В костях предплечья отозвалась мелкая дрожь досады от проигранной игры. В рёбрах, под чёрным балахоном, ёкнуло что-то острое и колкое – укол чужого, несправедливого слова.

Это случилось молниеносно и прошибло скелет Смерти, как удар током, но невыносимо реальный. Невыносимо… живой?

Смерть отдёрнула руку, будто от раскалённого железа. Она сжала пальцы в кулак, прижимая его к груди, к тому месту, где у живых бьётся сердце, а у неё звенела лишь вечная, чёрная пустота. Но пустота теперь гудела, как морская раковина, в которую только что протрубили.

Смерть ничего не успела подумать и уж тем более сказать. Она стояла, не двигаясь, наблюдая, как пыль вдохновения, потревоженная её прикосновением, задержалась в воздухе небольшим оседающим облаком. Но внутри у Смерти бушевала тихая паника абсолютного существа, столкнувшегося с чем-то, что лежало за гранью её определения. Её шокировали не боль или радость, которые она ощутила, а сам факт ощущения. И это стало первой, крошечной, невероятной царапиной на её безупречной броне.

Смерть обвела взглядом площадку– с видом детектива, который уже не вполне верит в бесстрастность своего метода. Её взгляд скользнул по стенам, заваленным хламом незавершённого, и упал на грубые доски у самого выхода. И там, рядом с тёмным деревом, но в воздухе, кто-то вывел слова. Она прищурилась, спустилась и увидела стихотворение. Нацарапанные в невесомости, белёсые буквы, выведенные чем-то вроде чернил из расплавленного солнца, складывались в строфы:

Переживая угольную ночь,

Тревогу очень просто превозмочь,

Укутываясь звёзднымпокрывалом.

Как будто дорогомучеловеку

Свои секреты доверяя снегу,

Считать крупицы– много или мало.

И говорить... Вот я и говорю

Далëкой выси, звёздному сиянью

О том, что неизвестно словарю.

О том, что означает расстоянье.

О том, как теплоты живой очаг

Горит огнём на бережныхладонях.

О том, чего не знаешь ты пока,

А я неведомо откуда помню.

О том, что в белом холодеснегов

На льдистых граняхотразилось лето.

О том, что в мире не имеет слов

И всё же доживает до рассвета.

Смерть прочла и осталась неподвижна. Она знала все стихи. От шумерских гимнов до последних строчек, написанных современными поэтами сегодня утром. Она слышала, как их шепчут умирающие Пушкин и Цветаева, Мандельштам и Бродский, Ахматова (приятно вспомнить, что многие были посвящены ей, Смерти, подумала Смерть). Она была хранителем финальных версий, последним, абсолютным редактором. И этот текст… был несовершенен. Робок. Сбивчив. В нём чувствовалась натуга, неловкость, слишком уж прямолинейная метафора. Это не было гениально. Это было искренне.

Но она читала его не глазами критика. Она читала его изнутри той самой пыльцы, к которой только что прикоснулась. Она видела не слова, а то, что стояло за ними: одинокого парня в мансарде, смотрящего в звёзды. Его попытку доверить снегу то, что нельзя доверить человеку. Его упрямую и почти детскую веру: несмотря ни на что, есть что-то, остающееся после...

Это не было высокой поэзией. Это было развёрнутой душой. Вывернутой наизнанку, незащищённой, сияющей немощным, наивным, но настоящим светом. Тем самым светом, который она, Смерть, обязана была погасить.

Она долго стояла недвижимо. Пустые глазницы приковались к строчкам. Внутри шершавого черепа заныло сознание, которое вдруг ощутило тяжесть этой надежды, остроту этого одиночества, хрупкость этой веры – не как факты, а как… вкус. Горький, странный, совершенно новый вкус.

Ничего не сказав, Смерть пошла прочь. Её мантия скользнула по пыльному полу без звука. Смерть спустилась с мельницы. Её шаги были такими же размеренными, как и всегда. Но внутри вечного холода уже зияло что-то едва уловимое, видимое, возможно, лишь под каким-нибудь астральным микроскопом – первая серебряная трещинка.

За порогом, перед распрямляющейся, живой улицей эгрегоров Смерть на мгновение остановилась. Ей было безразлично, в какую дверь идти дальше. Любая вела в него. Любая вела к тому, что она только что ощутила и что теперь пугало её сильнее любой битвы.

Она выбрала ближайшую. Просто потому, что надо было куда-то идти. Просто потому, что даже Смерть, впервые за всю вечность, нуждалась в том, чтобы уйти от чего-то.

Дверь закрылась за ней, оставив на мельнице лишь тихий звон колокольчика – того, что отвлёк её внимание и подарил Кеше несколько лишних мгновений.

Это был колокольчик главного вдохновения Кеши, о котором он даже не знал. Колокольчик самой жизни.

***

Кеша наклонял голову, идя по узкому тоннелю, на который указал Старик. Фамильяр проскользнул между его длинными ногами и побежал впереди, освещая дорогу.

Они издали почувствовали воздух – густой и плотный. Не спёртый, а именно густой, как кисель из времени. Он не давил – он обволакивал, впуская в себя медленно, слой за слоем, как входят в тёплую воду бассейна.

– Чувствуешь? – осторожно принюхался Фамильяр, прижимая уши. – Атмосфера стала плотнее. У вас на Земле так газ собирается в низинах…

– Метан, – подхватил Кеша. – У тебя есть спички? Одно движение – и всё позади.

Фамильяр не сразу, но усмехнулся.

«Всё позади»

А пройдя ещё немного, вновь опасливо и сосредоточенно прижал уши – очередная деревянная лестница. Но не новая, а со следами работы– не одного человека, а нескольких, кто с течением лет чинил лестницу разными «своими» материалами: где-то ступени набивались коваными гвоздями, где-то их поддерживала крепко притягивающая плаху к прожилине верёвка, где-то что-то надставлено, намотано, подвязано, подбито… Это была старая лестница, но держалась крепко, когда Кеша, вслед за осторожными прыжками Фамильяра стал взбираться по перекладинам к люку.

Лаз отворился с предательски громким скрипом, и Кеша остановил руку, оскалив зубы, уже готовый захлопнуть люк обратно и задвинуть такую же, как и на всех прочих, грубую кованую щеколду. Но присушившись, уловил тишину. Словно дом спал.

Кеша открыл люк до конца и высунул голову, оглядываясь кругом. Деревянная горница. Запах истопленной печи, запах древесной золы, бревенчатых стен, самотканых дорожек, прошлого.

Он снова ощутил, как дом спит, и не мог объяснить самому себе, каким образом чувствует это. Но дом действительно спал, как если бы все его многочисленные обитатели этим утром неспешно собрались, запрягли телегу и поехали на погост навестить родных. А дом проводил их, точно старуха, проснувшаяся слишком рано, чтобы подмести пол и собрать в гостинец на могилки пшена да ломтей хлеба, а потом задремала, зная, что времени до возвращения семьи достаточно.

Кеша всё ещё стоял на ступеньке, высунув голову в горницу. Фамильяр извернулся и запрыгнул с лестницы на деревянный пол, задев хвостом нос Кеши.

– Поаккуратнее можно? – сморщился Кеша.

– Нет, – не глядя на него ответил Фамильяр и тоже осмотрелся.

Свет в этом доме шёл не из окон, а от самих вещей: от потемневших окладов икон, от старой, полированной меди самоваров, от вощёных, вылинявших рушников на стенах. Каждый предмет тихо светился своей собственной, накопленной памятью.

Фамильяр шёл осторожно, втянув голову в плечи. Его собственное сияние здесь казалось чужеродным, слишком современным и резким.

– И где же твоя свита бабулечек и дедулечек? – прошептал он, озираясь на пустые лавки, заставленные утварью, на печи (почему-то печей было с десяток точно, и дом казался ещё больше, чем снаружи, когда Кеша увидел его в первый раз, гуляя по астральной улице со Стариком).

– У тебя же целые стадионы предков, – продолжал Фамильяр.

– Они не здесь, – так же тихо ответил Кеша. Его голос звучал приглушённо, будто дом впитывал каждый звук, консервируя его в своих бревенчатых стенах и складывая на полки памяти. – Они… на работе. Ткут. Плетут что-то. Я видел это, когда был там со Смертью. Трибуны – это не место для сидения. Это… ткацкие станки вселенной.

– Если они не здесь, – раздражённо начал Фамильяр, – то что мы здесь делаем?

– Мы ищем проход к ним, – спокойно ответил Кеша. – И этот проход где-то в этом доме.

Он шёл, и его взгляд скользилпо знакомымнезнакомым вещам: вот прялка с обломанным гребнем – чьи-то долгие зимние вечера, свист веретена и тихая песня. Вот латунный складень, такой маленький в его ладони – кто-то начищал его перед каждой Пасхой и молился на него, крестясь двуперстием, всю свою долгую жизнь, пронеся крохотный образок через свои радости и горести, через войны и переселения. Каждая вещь была согрета в ладонях одного из тех, кто сидел на тех бесконечных трибунах. Каждая вещь смотрела на Кешу живым, наполненным душой своего хозяина взглядом.

Кеша неспеша разглядывал дом. Глаза у него не разбегались, как в астральном музее, потому что возникало странное чувство, будто… он знает все эти вещи.

На одном предмете его взгляд споткнулся. В углу, под нависающим пологом вышитого полотенца с совами и древами жизни, стоял сундук. Большой (Кеша помнил по рассказам, что раньше на сундуках частенько спали), покрытый блёклой зелёной краской и окованный жестяными лентами, потемневшими от времени.

Кеша отодвинул полог, и на крышке увидел что-то далёкое, едва проглядывающее и что-то очень-очень знакомое, сильнее, чем все вещи здесь. Сердце его заскреблось в груди: на крышке сундука, почти стёртая, но живая – городецкая роспись. Два коня. Два угольно-чёрных, округлых, могуче-нелепых коня, застывших в вечной скачке. У одного была отколота часть копыта ,откуда проглядывало старое дерево. Эту сколку Кеша помнил пальцами – он водил по ней в детстве, чувствуя подушечками шершавый край.

Этот сундук стоял в комнате прабабушки.

Этот сундук разобрали на дрова, когда она умерла.

Сердце ёкнуло, как будто кто-то дёрнул за невидимую нитку, идущую прямиком из грудной клетки в прошлое.

– Баба Марфа, – выдохнул он.

Фамильяр, нюхающий какой-то чугунок, пытаясь сдвинуть его крышку лапой, оглянулся на Кешу и увидел, как его руки бережно гладят большой старый сундук.

– Ты уверен? – Фамильяр подкрался, принюхиваясь к сундуку, хотя здесь не было запахов, в отличие от чугунка.

– В этом музее старины всё на одно лицо.

– Это её сундук, – голос Кеши был твёрд.– Сто процентов. Я пытался срисовать этого коня, когда мне было лет шесть. Хотел нарисовать лошадь, а не умел. Сидел тут же, на полу, и копировал эти круги… Получались, конечно, какие-то колобки с ногами...

Он присел на корточки, вновь водя пальцами по контурам коней. Память нахлынула густым, вязким потоком. Прабабушка, смеясь, говорила: «Что ж ты, художник мой, коня-то обезножил? У него ж ноги-то есть, глянь!» – и водила его рукой по росписи, показывая, где должна быть грива, где дуга упряжи.

– Она тут хранила… вещи на смерть,– сказал Кеша уже скорее самому себе. – Новое бельё, рубаху, платок, юбку… Ну, в чём там хоронят. Помню, она говорила: «Смерть – не гостья, она без спроса приходит. А я – хозяйка. Встречу её при полном параде и с чистым бельём».

Фамильяр молча смотрел на него, и в его зелёных глазах-угольках мелькнуло что-то сочувствующее.

– И ты хочешь открыть сундук, набитый саванами? – спросил он без тени издевки. – Может, не надо? Может, это и есть граница? Дверь в их мир – не для живых.

– Старик привёл нас сюда не просто так, – возразил Кеша. Его рука уже тянулась к крышке. – Он знал, что мы придём к сундуку. Он… всё рассчитал.

– Или просто оставил тебе последний, самый дурацкий выбор, – проворчал кот, но не стал мешать. Он прищурил глаза и прижал уши, понимая, что как только крышка откроется, точно что-то случится, и нужно быть к этому готовым.

Пальцы Кеши дотянулись до холодной, шершавой скобы. Он потянул. Крышка не поддалась. Замок? Нет, просто время склеило дерево. Он потянул с рывком, потянул ещё – и раздался тихий, но отчётливый щелчок – не от замка, атакой, будто лопнула плёнка, отделяющая одну реальность от другой.

Крышка откинулась. И Кеша замер. Внутри не было ни белья, ни саванов. Внутри была… вселенная. Вернее, её внутренняя сторона. Вся крышка сундука изнутри была обклеена, залеплена, заштопана временем. Старые открытки с розовощёкими красавицами и гусарами. Вырезки из газет – «Первый спутник!», «Целина ждёт!», «Слава КПСС!», «Баба Валя – наш рулевой!» Фотографии, пожелтевшие, с волнистыми краями: молодой дед в гимнастёрке, вот сама Марфа-девушка с тяжёлой косой, вот родители Кеши на свадьбе, смеющиеся в объектив. И поверх всего этого – детские рисунки. Кривые домики, солнце с лучиками-палочками, синяя-синяя река, а посередине – тот самый конь. Шесть кружков, соединённых палочками. И подпись корявыми слипшимися буквами: «ЛАШАДЬБАБЕОТКЕШИ». Его рисунок.

В горло Кеши провалился ком. Парень протянул руку, чтобы коснуться этой бумажки, этого кусочка своего детства, сохранённого здесь, в самом сердце рода, среди вещей «на смерть». И в этот момент сундук вздохнул. Кеша отпрянул. Фамильяр за его спиной закрыл глаза, словно перед движущимся на него поездом. Сундук заскрипел – не звуком, а движением. Тёплый, густой воздух изнутри рванулся наружу, пахнущий нафталином, сушёной мятой, старой бумагой и какими-то… смирением, безвозвратностью? И вместе с этим воздухом сундук потянул. Не как магнит, а как водоворот. Как сама память, которая, раз пробудившись, требует вернуть себе то, что ей принадлежит.

На две сундука зашевелились тряпки, платки и юбки, старые альбомы и выгоревшие советские тетрадки. А потом из-под нехитрого скарба высунулся белый край какого-то полотна и, словно змеиная голова, посмотрел на Кешу.

«Саван, – пронеслось у него в голове, и глаза округлились. – Это тот саван, которым её накрыли после отпевания». Фамильяр почувствовал, что Кеша пятится на него, и открыл глаза. Край савана поднимался из сундука перед Кешей подобно питону перед заклинателем змей.

– Кеша! – крикнул Фамильяр, но его голос уже звучал как из-за толстого стекла.

Кеша попытался отдернуть руку, но было поздно. Саван цепко схватил его за запястье, обвёлся вокруг и с силой стал затягивать в сундук. Кеша упирался свободной рукой и ногами в прямоугольник, обрамлённый открытками и детскими рисунками. Сила, втягивающая его, была не грубой, а неумолимой, как течение реки времени, несущей всё в одну сторону.

Фамильяр прыгнул ему на плечо, впился когтями в рубашку, пытаясь укусить саван и высвободить Кешину руку, но их обоих, словно пылинки, с силой потянуло внутрь.

Кеша успел увидеть, как крышка, усеянная лицами и событиями его рода, захлопывается над ними. Последним, что мелькнуло перед глазами, была та самая чёрная лошадь с его рисунка – кривая, наивная, смешная… родная. Затем – тихий, финальный щелчок щеколды сундука, темнота – и провал, размякший под спиной, где стелилось дно, и захватывающий в какую-то бездонную пропасть.

Кеша инстинктивно схватил руками Фамильяра, крепко прижал к груди – и они полетели вниз, в бесконечность пустоты, плотности, вечности, памяти.

Сквозь закрытые веки Кеша видел дребезжащий свет Фамильяра на своей груди, разрывающий темноту сундука. Они летели и летели вниз, вращаясь то спиной, то головой, то поджатыми ногами.

«Только бы не биться о стены»,– прозвучала в Кешиной голове мысль. А потом бесконечно долгая пропасть стала наполняться чьим-то присутствием, взглядами, вниманием, будто тысячи лиц подходили к ней и заглядывали в неё.

Кеша приоткрыл глаза, которые тут же стали слезиться от потока ветра. Он понял, что они приближаются ко дну, приближаются на огромной скорости и вот-вот врежутся в него. Фамильяр вжался Кеше в грудь, сжимая на рубахе когти. И в этот момент, когда Кеша почувствовал, что поток воздуха, рассекаемого их падением, больше не расступается под спиной, а упирается в дно, Кеша зажмурил глаза, готовый к смертельному удару, но… наступил хлопок, потом короткое затишье – и бездна превратилась в те же четыре стенки, жёсткое деревянное дно и покатую крышку с шершавостью налепленных на неё фотографий и открыток. А за стенками сундука послышались отдалённые бодрые звуки какого-то спора, будто две старухи активно обсуждали, чем правильнее удобрять помидоры.

Кеша разжал ладони и встретился с перепуганным и верным взглядом Фамильяра.

– Ты мне чуть рёбра не сломал, – прошипел кот и выгнулся, окончательно высвобождаясь из рук Кеши.

– Надо было подставить тебя себе под спину, чтобы ты встретился мордой с этим дном, – в тон буркнул Кеша, нащупывая, с какой стороны открывается крышка. Он ударил в неё ладонью, ударил ещё раз – и крышка поддалась…

В НАРИСОВАННОЙ МАНСАРДЕ

Смерть сидела за затёртым дешёвым столом в эгрегоре дома – в копии мансардной квартиры, арендованной у Изабеллы Ивановны. Смерть сидела на таком же затёртом компьютерном стуле, рассматривая булыжники и с деловым видом пытаясь характеризовать их в музейные карточки. Чёрный капюшон Смерти был сдвинут и держался на самом темечке черепа, а на макушке от одного слухового отверстия к другому пластмассово-металлической дугой тянулись наушники. Смерть слушала музыку. Она осторожно притоптывала ногой в такт и слегка покачивала черепом.

– Я свободе-ен, – чуть слышно скрипела челюстями она, – словно пти-и-ица в небеса-а-ах…

На столе лежал открытый и прочитанный на треть томик Ахматовой, рядом с которым покоилась снятая со стены гравюра парусника. Смерть ещё держала в костяшках пальцев увеличительное стекло, так же покачивая им в такт музыке. Через это стекло несколькими минутами ранее она рассмотрела все детали корабля, моря, маяка на фоне...

– …Наяву, а не во сне! – шёпотом выкрикнула Смерть, откинувшись на спинку компьютерного кресла, и едва не упала. Она быстро и грациозно поднялась, строго оглядевшись и плотно сжав зубы черепа.

– Надо искать дальше, – сказала она самой себе, закрыла томик Ахматовой, осторожно расправив страницы, и поставила его обратно на астральную копию серванта, а втискивая книгу на место, заметила под бумажной иконкой небольшой фотоальбом.

Цепкими длинными пальцами, которыми Смерть могла бы отлично играть на фортепиано, она раскрыла альбом, тут же направив тяжеловесный взгляд на фотографию маленького Кеши на коленях старухи.

– Марфа, – выдохнула Смерть, поднеся к фото увеличительное стекло. – Она, конечно, ничего не скажет, но Кеша непременно посетит эгрегор предков.

Смерть сдвинула взгляд вбок и словно прищурила в размышлениях глаза.

– Они постарались спрятать от меня родовой эгрегор подальше, – Смерть качнула черепом в усмешке. – Умно. Что ещё сказать… Но я могу наведаться туда и не только через парадные двери.

Она вынула изображение из прозрачной плёнки фотокармана и навела на маленького Кешу с прабабушкой свою белую костяную длань, словно возвела её над хрустальным шаром. Между рукой и фотографией закружился небольшой вихрь, образовав портал– не вертикальный и во весь рост, а горизонтальный и в диаметре едва-едва шире, чем плечи Смерти.

Смерть щёлкнула пальцами, приказывая порталу расшириться и развернуться на девяносто градусов, чтобы она смогла спокойно пройти в него. Но тот остался неподвижен. Смерть осторожно заглянула внутрь, будто в колодец, и горделиво выпрямилась вновь.

– Старик, – раздражённо выдохнула Смерть. – Узнаю твои фокусы. Надеюсь, ты этого не видишь.

Она, держась за стол и пошатываясь, будто на десятисантиметровых каблуках, взобралась на компьютерный стул, который чуть отъехал, едва не уронив Смерть.

– Как унизительно, – прошипела она оскалом черепа, сгруппировалась и прыгнула в портал.

Смерть приземлилась на ноги и плавно выпрямилась, держа лицо и чувствуя себя, как, наверное, чувствовал себя генерал Паулюс, попав в советский плен. Но никто не видел несолидного и вынужденного прыжка Смерти. Никто не поставил под сомнение её величие. Разве что Старик, этот вечный хулиган. Ну, и где он, в конце концов? Он вряд ли видел её прыжок, но почему-то предусмотрел его. И это насторожило Смерть.

Она очутилась перед бесконечными трибунами, занимаемыми главным образом стариками и старухами, серьёзно и дремуче глядевшими на всё, что видели вокруг, помимо таких же стариков и старух.

– Ты напрасно сюда пришла! – послышался скрипучий голос откуда-то сверху. Смерть неспешно оглянулась и без труда узнала бабушку Марфу, ковыляющую по лестнице к ней и провожаемую немыми взглядами всех предков Кеши, собравшихся на трибунах. Бабка ковыляла спешно, расставляя для равновесия высохшие ноги и выпячивая живот, на котором держалась длинная юбка.

– Я знаю, что ты не скажешь мне, где он, – флегматично бросила Смерть. – Я здесь не за этим.

– А я знаю зачем, – воинственно-скандально сказала бабка, как умеют говорить только бабки. – Ты его тут ждать собираешься, – размашисто кивнула она. – Так вот он уже тут был, я ему всё рассказала, объяснила, и он ушёл. Иди давай, матушка, ищи в другом месте.

Смерть скривила вбок челюсть.

– Непочтительно, Марфа, – сказала она. – Но я понимаю твой страх.

–Ты не понимаешь и не поймёшь, – качнула головой бабка. – У тебя нет ни детей, ни внуков.

Смерть вытянула шею и со всей царственностью обняла косу обеими руками.

– И от этого, ты думаешь, во мне нет милосердия? Милосердие – один из первых постулатов Смерти. Вспомни свой уход…

– А ты не сравнивай, – бабка сложила руки на груди и наклонилась вперёд, будто смотрела на Смерть сверху вниз, хотя Смерть была на две головы выше неё. – Уходить на тот свет, когда тебе 89 лет нестрашно, ты к этому готовишься, и я встретила тебя тогда, как ангела Божьего. А когда парняге всего 21 годок…

– Я здесь не для того, чтобы упражняться с тобой в риторике, Марфа, – строго оборвала Смерть, со скрежетом пальцев сжав косу – и на все трибуны с предками повеяло холодом. – Я знаю, что Кеша твой правнук, и ты хочешь ему жизни, но есть ПРАВИЛА, – Смерть прогремела это слово так, что бабка отшатнулась. – И я выполню свою работу, – ледяным голосом пророкотала она.

Предки на трибунах зашевелились, начали переговариваться, шептаться и качать головами. Все они смотрели на Смерть, а Смерть уже не смотрела ни на кого и рыскала взглядом пустых глазниц по пространству родового эгрегора, чтобы найти малейшую зацепку и…

…и вдруг метрах в пятидесяти от неё появляется свечение. Смерть приглядывается – в центре свечения она замечает маленькую точку, которая тут же вырастает в некую шкатулку, а из шкатулки– в большой окованный сундук. Он с грохотом обрушивается на пол, давая о себе знать всему пространству, и замирает. Через мгновение со скрипом распахивается тяжёлая крышка, и Смерть видит, как из сундука выпрыгивает светящийся кот, а затем поднимается Кеша.

– Как раньше могли спать на этих сундуках, – говорит Кеша, потирая локти.

– Так спали НА них, а не В них, – нравоучительно отвечает Фамильяр, и тут они одновременно замечают Смерть.

Смерть наклоняет череп и берётся за косу уже не как за посох, а как за инструмент. Смертоносный и невероятно острый инструмент.

– СТОЙ ГДЕ СТОИШЬ, – раскатывается по пространству гром её голоса, пробирающий ознобом до костей и сжимающий Кеше сердце ледяными ладонями.

Бабка Марфа пытается схватить Смерть за мантию, но Смерть, даже не замечая этого, уже движется огромными шагами вперёд, и бабка, не удержавшись на ногах, падает – не на колени, а как падают бабки: всем телом на землю.

Перед Смертью нет преград, и она движется на Кешу, а Кеша, схваченный её страшным взглядом, не может пошевелиться. Фамильяр шипит, изгибает спину, глядя на приближающуюся Смерть, и с кошачьим криком встаёт на задние лапы, вставая передними Кеше на ногу, пытаясь вонзить в кожу Кеши когти.

Смерть приближается…

И вдруг резко и неожиданно падает.

Она падает во весь свой огромный рост и растягивается по полу родового эгрегора. И только сейчас, лежа скулой черепа на полу, Смерть замечает, что это простой деревянный пол, даже не покрашенный краской.

Коса вылетела из рук Смерти, с грохотом и звоном рухнула на пол перед ней и откатилась метра на два.

Смерть метнула взор на ноги: их спутывала старая рыболовная сеть.

Смерть сдвинула упавший на лоб капюшон и взглянула на трибуны: седой старик с раздвоенной косматой бородой, в подпоясанной рубахе до колен стоит на трибуне один среди сидящих.

– Ты почто мальчонку обидеть хочешь, – кричит он из-под бороды. И сидящие вокруг старики и старухи, как это часто бывает, начинают осуждающе смотреть на Смерть, шлёпать губами и качать головами.

Старик, бросивший сеть, пробирается через ряды и идёт к Смерти. Вдруг встают и остальные предки, движимые действиями этого старика, как общим примером – без единой мысли на лице, а с выражением, похожим на «сейчас разберёмся».

Смерть слышит, как позади со вздохами и охами поднимается бабка Марфа. Смерть пытается высвободить ноги из рыболовной сети, а старики подходят всё ближе.

– Кеша! – кричит бабка Марфа – Беги! Беги, моё солнышко, отсюда! Мы её задержим!

Кешу отпускает, и он снова чувствует жизнь и тепло в своём сердце, чувствует когти Фамильяра, отчаянно терзающего его ногу, и чувствует, что надо срочно сваливать. А ещё – что тот дед с рыболовной сетью – не просто дед, а какой-то главный дед на этих бесконечных трибунах.

– Беги, сокол мой! – крикнула другая старуха, оглянувшись на Кешу. Ему что-то кричали ещё и ещё, и всё обступали Смерть.

Смерть попыталась дотянуться до косы, но дед, бросивший сеть, поднял её и отвёл в сторону, обезоружив противника простым и уверенным жестом. Предки обступили Смерть кругом, и пока она поднималась, бабка Марфа подошла к Кеше. Она прошла эти пятьдесят метров, разделяющие их, в три шага. Кеша успел вспомнить, как быстро от него в первый раз ушёл Старик, преодолев такие же расстояния за мгновение.

Всё происходило в считанные секунды, а то и в секунду: подойдя бабка наклонилась, со вздохом по типу «эть» взяла на руки Фамильяра и передала Кеше, он обеими руками прижал кота к груди, а сама старуха коснулась его руки – и они тут же очутились в ином месте – мрачном и глухом, словно обитом чёрным бархатом. Вокруг не было видно ничего, и в потускневшем сиянии Фамильяра Кеша едва мог разглядеть морщинистое лицо прабабушки.

– Где мы, баба? – спросил он, чувствуя спокойствие и навеянное безразличие ко всему, что было и только что, и задолго до этого. Всё изменилось столь резко, что он даже не успел понять. Но чувствовал, что здесь у него есть время. Достаточно времени, чтобы два родных человека успели что-то сказать друг другу.

– Я хотела перенести нас в мою избу, но потом подумала, что Смерть сразу пойдёт именно туда, потому что знает, что я поступила бы именно так. Поэтому я перенесла нас туда, где мы успеем поговорить, и где Смерть не станет нас искать, – бабка устало вытерла лицо краем платка.

– И куда же? – спросил Кеша.

– В свою могилу, – развела руки старуха.

Кеша напрягся и осторожно попробовал на ощупь плоскость под собой, опасаясь почувствовать под кроссовками гроб, но плоскость была достаточно плотной и твёрдой.

– Это не совсем та могила, которую копают и закапывают, – наморщила лоб бабка, понимая мысли правнука. – Гроба ты тут не увидишь, зачем на него смотреть да на кости мои. Тут скорее пристанище души, место, к которому каждая душа привязана краешком.

Она подняла лицо кверху, и Кеша, подняв своё лицо следом, увидел метрах в пяти над головой прямоугольный квадрат пасмурного неба и деревянный крест с табличкой и овальной фотографией прабабушки, где она, сидя в платочке, улыбается ниткой губ своим соседям – другим крестам и памятникам с фотографиями.

Это была могила. Но они с прабабушкой находились не в земле и не в гробу, а где-то, где спокойно. Только лишь спокойно – и всё.

– Бабуль, у меня есть ключ, – Кеша протянул старухе ключ, и она, взяв его в руки и сдвинув брови, принялась разглядывать. – От чего он? Ты знаешь?

– Нет, сынок,– помотала головой бабка, всё ещё разглядывая ключ. – Кто тебе его дал? Старик? – Кеша кивнул. – Тогда это для того, чтобы ты вернулся к жизни, – продолжила бабка. – Он сказал ещё что-нибудь?

– Он не успел, – промолвил Кеша и почувствовал тяжесть в горле. Он попробовал её проглотить, но она, пусть и небольшая, застряла где-то в кадыке и осталась там.

– Коли так, будем кумекать сами, – она замолчала, перебирая ключ в пальцах. Её взгляд ушёл куда-то вглубь, будто она видела не ключ, а какую-то длинную тропу, что он может открыть. А потом бабка заговорила. Спокойно. Продуманно, несвойственно бабкам. Она повела мысль так, словно читала её откуда-то: – Каждая душа, сынок, – начала она, – как дом, а в каждом доме есть или сундук, или шкаф, или кладовка, куда складывается всё, что и выбросить не можешь и использовать нельзя. Всё в этот гадюшник сваливают, с чем сразу не сладилось. Обиду – как какую-нибудь лишнюю дранку для крыши, которая не спонадобится ни в жизнь, но будет лежать. Страх – как стеклышко острое, об которое порезаться боишься, но и выбросить его не могёшь. И всё, что сердце надрывает, тянет, щемит да так, что ни один кардиолог не поймёт, что с твоим сердцем. И я не только про наших местных кардиологов говорю, но и краевой не поймёт и даже кремлёвский не поймёт, – бабка махнула рукой, замолчала, наверное, секунды на 3-4, которые показались Кеше вечностью, а потом продолжила: – И кладовка эта всю твою избу мутит. Понимаешь ты меня? Всё как навалят туда, – бабка махнула обеими руками и нагнулась за ними вперёд,– всё на самые дальние полки поспихивают – и дверь на шпингалет. – Она потёрла пальцами с выпученными суставами бороздки на древнем ключе. – А потом живут, а из-под той двери – сквознячок тянет. Холодный такой, хиусистый. Весь дом выстужает. И человек ходит, кутается, а догадаться не может – откуда дует-то? Он думает, это жизнь у него такая, ветреная, мол. А это сквозит его же собственный гадюшник.

Она подняла на Кешу ясные, старые глаза.

–Ты сейчас нараспашку живёшь. Все сквозняки тебя продувают насквозь. И с людьми не ладится, и сам с собой... Ты не домом живёшь, а сенями. А в дом не заходишь. И не зайдёшь, потому что дверь закрыта. И ключ, – она бережно вложила ключ ему в ладонь, сомкнула его пальцы, – он всегда при хозяине. Ты и есть хозяин. Только, видно, подзабыл.

Кеша смотрел на ключ. Тяжёлый, холодный. Как будто вобравший в себя холод всех сквозняков из той дурацкой кладовки. Дурацкой она была, потому что бабка ласково ткнула его в неё носом, но Кеша понимал, что прабабушка права. И пусть она бабка, она, в отличие от него, всё же прожила жизнь, которую он не прожил, и прожила уже с добрый десяток лет на том свете, где он тоже не был.

– Что... что мне сделать, баба? – голос его сорвался на шёпот.

– А что делают с кладовкой, когда она засрана по самые двери? Открывают. Смотрят. Разбирают хлам и наводят порядок. Не спеша. Каждой вещице – своё место. Дранку – в печку к чёрту: всё равно ты её никогда на крышу не приладишь. Стеклышко – на свет, пусть хоть радугу пускает, чем так лежать. Узелок... узелок развязать можно, поглядеть, что там сгнило, как кабачок в твоём холодильнике... Ну и сложить всё по-новому. Чтобы не сквозило оттуда тебе на сердце.

Она положила свою мягкую морщинистую ладонь ему на грудь.

– Я тебя до двери доведу, сынок. А уж зайти – ты сам зайдёшь. Ну что, боярин мой, поглядим, что там наворочено? – подмигнула бабка с бесконечной любовью.

Кеша кивнул, сжимая ключ так, что металл впивался в кожу. Он готов. Страшно, но пора разобраться с хламом…

ИЗ МОГИЛЫ

Бабка чуть улыбнулась уголками губ.

– Память – она не линия, она – место. Как вот эта самая моя могила, – бабушка по-хозяйски повела ладонями. – Ты в ней сейчас, но ты же не мёртвый. Ты просто… погостил. Меня попроведовал. Так вот и с прошлым: ты можешь его навестить, посмотреть откуда-нибудь из-за угла. И уже не как мальчишка перепуганный, а как взрослый мужик, который пришёл разобрать завалы в своём же доме.

Она взяла его под локоть. От неё пахло домом, молоком, обгоревшими печными дровами, ладаном из церкви и какой-то сушёной травой, но той, что заваривают в чай, а не той, что курят фулюганы в кинах.

– Как я туда попаду? – спросил Кеша, оглядывая края платочка, подвязанного у прабабушки под подбородком.

– Я тебя проведу, – сказала она. – Только смотреть и слушать будешь ты, и в твои воспоминания я не пойду, потому как это только твои воспоминания.

Кеша кивнул, крепче сжимая ключ в ладони. Металл был холодным, но от него шла странная, уверенная вибрация.

– Закрой глаза, сынок. И открой сердце. Не бойся, идти мы будем вместе, – и она подхватила его руку, живо поднесла к лицу и поцеловала её страстным старушечьим поцелуем.

Мрак вокруг них заколебался. Звук мурлыканья Фамильяра растянулся в низкий, утробный гул. Кеша почувствовал, как пол под ногами становился мягким, податливым, похожим на вспаханную землю. Могила расширялась, чёрный бархат стен расступался, а прямоугольник белого неба с деревянным крестом вдруг поехал куда-то вверх. Они, словно на лифте, резко опустились на глубину двух-трёх этажей, они практически упали, как на аттракционе – резко вниз, отчего Кешино сердце и то, что было ниже пояса, сжалось и распрямилось обратно.

Могила сворачивалась, чернота бархатных стен стала светлеть, становясь чем-то тускло-лиловым, дымчато-коричневым, пепельным… И пепельный цвет остался, стал вырисовываться сверху вниз в тонкие, начертанные простым карандашом веточки деревьев: лысых, без листвы. Из пепельного пространства возникло пепельное небо – высоко над этими ветками. И потом всё резко плюхнулось, как пустая кастрюля в воду, качнулось и с расходящимися по воде кругами стало проявляться решительно, молча и внятно: весенний двор и небо без времени– небо, заволоченное сплошной пеленой дымки, через которую солнце пробивается крайне глухо и не даёт людям теней. Двор в деревне. Холмы и пригорки покрывает прошлогодняя безжизненная трава, но снег проплешинами лежит в низинах, и тишина баюкает его, готовя к таянью.

Кеша чувствует, что его рука свободна – прабабушка исчезла, и он видит ребёнка лет 67, сидящего на корточках перед калиткой и разглядывающего что-то. Калитка их старого дома. Ребёнок – Кеша, который смотрит куда-то к самому подножию столба забора.

Кеша (взрослый Кеша) глядит на ребёнка, и в груди его что-то начинает скрестись, как Кардинал, который всегда скребётся в дверь, если ты ушёл в туалет и не позвал его с собой. Что-то настойчиво скреблось в груди Кеши.

Он нагнулся, чтобы увидеть лицо ребёнка – серьёзное лицо, изучающее… камень? Он смотрит на камень?

–Тут странный камень! – кричит ребёнок фальцетом, поднимает озадаченное лицо, где во рту не хватает нескольких молочных зубов. Он показывает камень другим детям, с которыми играет каждый день на улице.– Это какой-то особенный камень!– повторяет он громче, привлекая их внимание.

Взрослый Кеша наклоняется к рукам своей младшей копии: на камне действительно была прожилка кварца. Ничего более, ничего примечательного и интересного: это не орудие неолита или палеолита, не результат работы неандертальца или кроманьонца. Это просто камень с прожилкой кварца. Но…

Кеша с любопытством смотрит на себя-ребёнка. Он не помнит этой сцены из детства… Что будет дальше?

Дальше дети с третьей попытки маленького Кеши (эй, ну смотрите, я кому показываю камень!) собрались в кружок, этакий детсадовский синклит, опустили головы к Кешиной ладони, всматриваясь в находку.

– Фигня какая-то,– наконец заключил один из пацанов. Другой мальчик взял камень с ладони Кеши и попробовал посмотреть его на свет (если эта белая полоска не просвечивает, то точно фигня). Камень не просвечивал.

– Ну да, – подтвердил слова первого он.

Кеша, наш взрослый длиннющий относительно них всех Кеша, проследил за взглядом себя-ребёнка. Он смотрел на девочку, на которой была надета цветная шапка с вязанными цветными косичками (эту шапку и эту девочку он смутно вспомнил). Он смотрел на неё серьёзным лицом, где не было эмоций, но взрослый Кеша знал, что внутри, неосознанно и неоформленно ребёнок глядит на девочку с надеждой, он хочет, чтобы она его поддержала, заступилась за его идею перед другими и объяснила её им. Но весь этот сложный спектр эмоций пока выражается в голове маленького Кеши мыслью примерно таковой: «пусть она скажет что-то про этот камень». Но девочка не сказала.

– Давайте в прятки ещё раз, – предложил первый пацан, приглашая в том числе и Кешу. Второй пацан бросил камень к забору, как мусор в урну, и они побежали, переключившись тут же и уже догоняя друг друга. И девочка промолчала. Она лишнюю секунду смотрела на камень, упавший к забору, а потом, словно опомнившись, резко развернулась (вязанные косички её шапки разлетелись в стороны) и побежала вслед за мальчиками.

Кеша остался у калитки. И взрослый Кеша, сам даже не заметив, как приоткрыл рот, внимательно читал лицо ребёнка: непонятое, обиженное и почему-то преданное той девочкой.

«Дураки, – услышал Кеша мысленный голос ребёнка в своей голове, – и дура!»

И сердце взрослого Кеши кольнула прохладная пелена прошлого. Вокруг всё было уже не зимним, но ещё и не весенним. Мертвенным и пустым. И в этой пустоте у деревянной калитки стоял мальчик, который ещё не знал, что такое одиночество, но уже почувствовал его.

Кеша сделал шаг вперёд. Он опустился на корточки рядом с призраком своего детства, который уже обтёр руку о штанину и убрал мёрзнувшие, влажные от грязи руки в карманы.

– Эй, – осторожно позвал он, заглядывая в глаза ребёнку. – Этот камень… он прекрасный. Правда. Не слушай их. Ты можешь любить камни. Это не стыдно. Это твоё.

Но прошлое оставалось прошлым, и мальчик не видел высокого длинного худого дяденьку, лицо которого находилось сантиметрах в тридцати от его лица. Кешу видел только Фамильяр, наблюдая сцену с забора и оставаясь вторым немым свидетелем Кешиного прошлого. Он переводил щелки зрачков с мальчика на Кешу и с Кеши на мальчика.

Ребёнок развернулся и побрёл в дом, шаркая ботинками по обледенелой дорожке.

– Сохрани его! – крикнул Кеша вслед. – Положи на полку. И когда-нибудь ты будешь работать с такими же камнями, и это будет то, что тебе понравится…

Дверь в дом захлопнулась.

Кеша поднялся, но всё ещё смотрел на неё. Он отвернулся от двери и оглядывал деревню, в которой не был с похорон прабабушки (его родители жили в другом селе, поближе к Бийску, практически рядом с городом). И вдруг услышал за спиной дверной хлопок: маленький Кеша вернулся, хмурый, забрал камень и вновь скрылся в доме.

Кеша улыбнулся вслед ребёнку, и на душе что-то вздохнуло. Сам он не вздыхал – лишь именно на душе он краем восприятия уловил что-то похожее на вздох, как если бы это вздохнул сосед за стенкой, но притом– внутри тебя самого. А когда повернулся, сунув руки в карманы и свободно повесив широкие костлявые плечи, уловил второе изменение – сложное чувство, сродни такому, как если бы где-то в глубине души, за тем вздохом у него была машина, когда-то поцеловавшая крылом ворота. И вот он услышал, как на этом крыле – чпоньк! – будто выправили старую вмятину.

Земля под ногами Кеши вдруг снова поплыла, и столб под Фамильяром качнулся, сбросив его с себя. Кеша заметил боковым зрением, как сияние Фамильяра упало в грязь рядом с ним. Грязь выглядела странной… Кеша даже взглянул на неё и приподнял подошву одного кроссовка, которая оставалась в летней и астральной пыли, но не в снегу и весенней слякоти. Но земля плыла – и она засасывала Кешу, как зыбучий песок: грязь и снег спиралями смешивались в одну пластилиновую массу, уходящую вниз. Фамильяр попытался выбраться, но чем больше пытался, тем сильнее масса под лапами чавкала и не отпускала его. Кеша чувствовал, как ноги засасывал и засасывал липкий холод этой субстанции. Парень с ужасом сознавал, как этот холод заливается слякотным потоком ему в кроссовки, заползает под штанины и облепляет ноги. Кеша становился всё ниже, проваливаясь в яму.

«В выгребную яму. Ф-фу!» – успел подумать он, как липкий холод полз уже выше колен, неприятно лапал бёдра, безцеремонно и властно схватил Кешу за пах, отчего Кеша сжался и втянул живот. Холод резко продвинулся вверх – и снежная грязь скрыла Кешин ремень на джинсах. Краем глаза Кеша увидел, как страшно и быстро, раскрыв рот и прижав к голове уши, тонет в грязи Фамильяр. Его скрыло… Поток расплавленной, холодной деревенской земли, отдающий запахом сена и навоза (как ни странно, этот запах не был противным) уже касался рёбер Кеши, полз выше, достал до подмышек, до ключиц. Кеша инстинктивно вытянул шею. Он не боялся захлебнуться – подошва кроссовка ведь была сухая, значит, это всё не по-настоящему, это импровизация, это фильм. Но действовал машинально, как зритель неосознанно вздрагивает от слишком реального выстрела на экране, боясь, не попали ли в него.

Грязь подползла к подбородку, и Кеша чувствовал её реальной, настоящей и холодной, облепляющей тело по-настоящему, правдиво. Но почему-то в это мгновение в голове промелькнула смешная мысль, что Смерть, застав бы его сейчас в таком положении, наверное, не стала бы копаться в навозе и вылавливать Кешу из него.

Жижа подползла к губам, и парень задержал воздух. Он почувствовал, как стало тяжело наполнить лёгкие, сжимаемые толщей грязи. Но набрал их. И в следующую секунду закрыл глаза, потому что холодная липкая масса засосала его с головой.

И в этот миг он неожиданно почувствовал свободу – грязь не сжимала его. Он полетел вниз.

Это падение оказалось удивительно скорым.

Кеша упал на деревянный стул, растопырив от неожиданности ноги и откинув корпус на спинку. Он едва не перевернулся на стуле назад, но удержался. Фамильяр плюхнулся на пол и выдохнул какое-то презрительное, униженное шипение. Кеша с едва уловимой в глазах улыбкой взглянул на него, но спросил заботливо:

– Ты как, нормально?

– Лучше, чем выгляжу, – отозвался кот.

Вокруг всё стало светлее. Помещение. Кухня. Причём какая-то – вот удивительно, да? – знакомая ему. Это кухня в их доме, просто до ремонта. Она была такой лет пять или шесть назад.

Кеша оглядел свои руки – они были чистые. Фух…

В нос ударил вкусный запах жаренной картошки. Уши наполнил голос старого друга – телевизора. Переехав в Бийск, Кеша уже несколько лет не смотрел телевизор и внезапно почувствовал, что соскучился по нему.

Он сидел за столом, и гарнитур добавляли ещё три стула: на одном сидел тоже он – подросток, лет 15. Лицо обсыпали прыщи, а фигура, сломанная, как складная настольная лампа, нависала над резиновой скатертью и казалась ещё более худой, чем сейчас (хм, такое, оказывается, возможно), угловатой и словно бы непропорциональной. Напротив подростка Кеши сидел отец, развалившись на спинку стула. В руке он монархически держал пульт от телевизора и взглядом, мыслями, душой был привязан к экрану. Четвёртый стул был свободен, потому что мама стояла у плиты и накладывала по тарелкам картошку с грибами.

– Можно мне триста рублей?– спросил подросток Кеша, наклонив голову к скатерти, чтобы спрятать улыбку.

– Можно, конечно, а зачем? – спросила мама спиной.

– Хочу сходить в кино. С Машей.

Мама чуть повернулась, взглянула на него, на мужа.

– Маша – это которая на пятёрки учится? – спросила она.

– Нет, – засмеялся подросток-Кеша. – Другая Маша. Но она не тупая, она нормально учится, как я…

Отец смотрел в телевизор, по-прежнему монархически держа пульт. Показывали производство макарон, и камера крупным планом следила за тем, как макароны выезжают из блестящей трубы станка, срезаются ножами и выезжают снова под бодрое звуковое сопровождение диктора.

– Коль, дашь триста рублей? – спросила мама спиной, накладывая последнюю тарелку и поворачиваясь к столу.

– Какие триста рублей? – спросил он в телевизор.

– Кеше в кино сходить. С девочкой, – сделала акцент мама.

– А… – отозвался папа и взглянул на Кешу. Сын был уже выше него на добрых сантиметров семь, а он почему-то только сейчас задумался об этом. – Это отличница, говоришь?

– Да нет, пап, ну это другая Маша, – жестикулировал ладонями Кеша. Надо сказать, неуклюже. Да и зачем вообще жестикулировать ладонями?

Взрослый Кеша (ну как взрослый? Но вы поняли) смотрел на подростка с горящими глазами. Маша… её он помнил хорошо, помнил, как представлял её практически каждую ночь перед сном, представлял, как они разговаривают и смотрят на звёзды, сидя где-то летней полночью. Но они не сидели с Машей летними ночами под звёздами, потому что им было по 15 лет, и ночью нужно быть дома – каждый у себя, каждый в своей кровати. И каждый смотрит на свои звёзды в своё окно.

– И давно вы… ходите в кино? – с интересом спросила мама, звеня вилкой по тарелке, перебирая картошку, но ещё не приступая к еде.

– Мы ещё не ходили. Хочу пригласить, если пойдёт.

– Пригласи, – как-то странно сказала мама, глядя в тарелку. Отец переводил оживший взгляд с макарон в телевизоре на сына и на жену, снова на макароны, снова на жену…

– Огурцы открыть к картошке? – спросила мама.

– Можно, – ответил отец. И мама ушла в кладовку за банкой. Отец наклонился к Кеше через стол и любопытным шёпотом спросил: – Сынок, а у вас это… ну… было?

– М? – Кеша оторвал взгляд от картошки.

– Ну… Свиу-свиу, – он два раза негромко свистнул.

– В смысле? – Кеша выпрямился и начал краснеть.

– Ну в смысле, кувыркались с ней?

Кеша выпучил глаза, глядя на отца, но не успел ничего произнести, как из-за спины прозвучал осуждающий и досадный голос мамы:

– Коль!

Кеша вздрогнул. Он не замечал, что сидит за столом, выпрямив локти и сжав пальцами вилку, уперев торец её ручки в скатерть, как второй после пульта отца монархический скипетр.

– А что? – вальяжно отозвался отец. – Он уже взрослый.

– Какой взрослый?– с ещё большей досадой произнесла мать и принялась открывать банку. – Ему шестнадцати даже нет.

– Ну, уже скоро. А по закону шестнадцать лет – уже возраст согласия,– высказал отец, нарочито внимательно глядя на процесс изготовления макарон на экране.

Кеша видел, как Кеша-подросток опустил голову с красным лицом и бегал взглядом по белым контурам цветов на резиновой скатерти.

– О да, этот момент я помню, – поджав губы, сказал Кеша, не отрываясь от себя-подростка.

– Какого согласия? – мама не смотрела на Кешу, она не знала, куда деться. – Ты вспомни себя в 15 лет. Чем ты занимался?

– Я что – помню, что ли?

– Ну, уж явно не этим, – укоризненно сказала мама, поставив на стол блюдце с нарезанными маринованными огурцами и, задержавшись на секунду в нерешительности, села на свой стул, взяла вилку и начала есть. Быстро есть, не глядя ни на кого.

– Всё, что я хотел сказать, – степенно продолжил отец, – это то, что нужно не забывать предохраняться.

И тоже начал есть.

Нескладная фигура Кеши нависла над столом ещё больше, и краснота с его лица заползла даже на уши, сделав их практически бордовыми.

Мама прислонила ладонь ко лбу и прожевала.

– Об учёбе надо думать, а не о девочках, – бросила она чётко, не глядя на сына. – Тройками зарос, через год ОГЭ сдавать, он думает о… непонятно о чём.

Кеша-подросток сжал под столом край резиновой скатерти. Родители не видели этого, но взрослый Кеша со своей стороны, сидя бесплотным призраком среди них за общим столом, видел это и хорошо помнил тот день. То есть он его ВСпомнил. Он вспомнил, как его потом до вечера мучила изжога, и это было не от картошки с грибами и не от огурцов.

– Она не виновата, – тихо сказал Кеша, наклонившись к себе-подростку. – Она просто испугалась. Как все нормальные родители. Как все хорошие мамы.

Кеша заметил, как у подростка отходит краснота с лица. Он не поднимал голову на родителей, но краснота медленно практически сползла, и красными остались лишь уши.

Фамильяр, молчаливый, как тень, наблюдал за Кешей, за обоими Кешами со стороны. Он не мешался. И он выглядел как-то иначе. Без того качества, которое применимо из всех кошачьих особей мира только к нему одному – язвительность. И этой язвительности сейчас не было в глазах Фамильяра.

– И ты не дебил,– покачал головой Кеша перед опущенным лицом своей младшей тощей копии. – И ты сдашь этот чёртов ОГЭ, а потом сдашь ещё более чёртов ЕГЭ и поступишь в институт. А ещё вот там ты, как ни странно, будешь учиться вообще на отлично, как та Маша, которая не та.

Подросток не слышал его слов. И родители тоже. Все трое жевали картошку, не чувствуя (ну, кроме папы) её вкуса. Но Кеша чувствовал – чувствовал, что подростку, раскрылатившемуся локтями по всей ширине узкого торца стола, стало легче от его невидимых слов. Может даже и изжога не будет мучить. Во всяком случае, сейчас он сначала проделал какие-то странные ломанные движения плечом, как бы решаясь на что-то, а потом взял с блюдца несколько кружочков нарезанного огурца и захрустел ими, ощущая домашний маринованный вкус, а после – и зажаренную корочку картошки.

– Наверное, маму после того обеда тоже мучила изжога, – сказал взрослый Кеша, глядя на её опущенное лицо.

И вдруг мама подняла голову и посмотрела прямо ему в глаза (они сидели за столом напротив друг друга), и Кеша разглядел её лицо: уставшее, растерянное, скованное. И он почувствовал, как сердце кольнуло изнутри что-то, словно осколок фронтового снаряда, которые оставались с ветеранами до конца их дней. Мама почему-то вдруг улыбнулась – не радостью и даже не губами, а лишь какой-то невидимой, но ощутимой тенью улыбки. Её глаза наполнились теплом, и осколок, коловший Кешино сердце изнутри, растаял. Рассосался. Он не ушёл в кровь, он просто исчез.

Кеша смотрел маме в глаза и почему-то комната, он заметил боковым зрением, расползалась вширь. Телевизор уехал метров на десять в сторону, уехал в другую сторону и отец, уехал подросток, уехали плита и кухонный гарнитур за мамой далеко от её спины. Стол растянулся на несколько метров, и Кеша, неотрывно глядя в мамины глаза и чувствуя её мягкую улыбку на своём сердце, услышал, как в ушах нарастает какой-то гул: будто со всех четырёх сторон к ним мчались четыре поезда, не сбавляя скорости.

Он видел глаза мамы и слышал гул, который нарастал, нарастал и уже становился невыносимо громким. И в один короткий момент, когда из левого глаза мамы выкатилась тонкая серебряная слезинка, в тот момент, когда гул стал совсем близко и оглушил Кешу – тогда мама моргнула. И в секунду, когда она сомкнула веки, всё резко схлопнулось и наступила темнота. Всё исчезло.

В чёрном пространстве Кеша всё ещё сидел один на стуле из родительского дома, не видя, но зная, что где-то под этим же стулом лежит на полу Фамильяр и лапами зажимает уши.

Кеша приложил к ушам ладони, несколько раз открыл и закрыл: ему казалось, что он оглох от того гула, и это чувство усиливалось, поскольку гул прекратился слишком резко, когда мама закрыла глаза, и воспоминание исчезло. После всего этого тишина казалась слишком громкой.

Кеша огляделся. Он не видел в черноте пол, но чувствовал его. Он видел себя, как днём. Видел свою клетчатую рубашку нараспашку, видел футболку с английскими надписями, которые понимал лишь примерно, видел джинсы на длинных ногах и видел свои ладони, которые будто бы освещал дневной свет, как и всего его и стул под ним, но ничего больше в этом пространстве.

Потом тишину отдалённо прорезали какие-то звуки. Какие-то знакомые звуки. Стук стрелки часов.

Кеша заметил небольшие отблески света за своей спиной и повернул голову, а затем встал. Это был край коридора с небольшой советской тумбочкой, на которой стояли простенькие пластмассовые часы, хорошо знакомые ему. Коридор начинал разрастаться от изображения одной детали к своей полной четырёхгранной форме – к границам прихожейкоридора мансардной квартиры– крошечных габаритов для Кешиного роста.

– Говоришь, тебе 18 лет? – прозвучал вдруг отрывистый, звонкий голос, и Кеша увидел Изабеллу Ивановну – большу-у-ую женщину. А потом он увидел себя: почти такого же, как сейчас, только скулы были у́же и челюсть у́же, и плечи у́же. Он по-щенячьи улыбнулся ей и кивнул. Улыбнулся как-то заискивающе, будто виновато. Виновато от чего? От того, что ему 18 лет или что?

– 18 лет? – вслух произнёс современный Кеша. – Я въехал в эту квартиру, когда мне было 18 лет??? Почти четыре года? Четыре года…

Изабелла Ивановна тоже улыбалась маленькими губками, утопающими в щеках.

– Давай, что ли, отметим, – доброжелательно пригласила она к столу. К уже арендованному Кешей вместе со всей квартирой столу. – Я купила заварные пирожные в кулинарии. У нас тут кулинария вон в том доме, смотри, вдруг понадобится когда, – она подозвала его к окну и указала толстым пальцем, вытянувшись и встав на носочки… на свои слоновьи носочки, – Во-он там, видишь вывеску?

Восемнадцатилетний Кеша выглянул за её рукой в окно, кивнул, повернулся к её широкому лицу и вновь улыбнулся.

– Садись, – сказала она, довольная, съев губки. – Ты чёрный чай пьёшь или зелёный?

– Чёрный, – отозвался Кеша.

– А чёрного нет, – взвизгнула смешком она. – Есть только зелёный в пакетиках. Не знаю, зачем спрашиваю. Будем пить его.

Она налила две чашки чая, уместилась каким-то чудом на стул да так элегантно, что он под ней даже не прогнулся, и принялась всё с той же улыбочкой (предвкушающей улыбочкой) развязывать пакетик с пирожными.

Кеша смотрит на них без тени улыбки. Он смотрит, как большое заварное пирожное наполовину входит в маленький ротик Изабеллы Ивановны, а потом этот ротик жуёт крем. Жуёт и жуёт, интеллигентно запивая сладкое пирожное сладким чаем из маленькой тонкой чашки с ручкой, покрытой дешёвой и облезлой имитацией золота.

Вдруг Изабелла Ивановна и восемнадцатилетний Кеша тают у него на глазах. Стулья пустеют. На столе остаются две пустых чашки с хвостиками чайных пакетиков, свисающих с бортов. А из комнаты слышатся голоса.

Кеша заходит в комнату и прислоняется к косяку, глядя на нависшую над шифоньером фигуру Изабеллы Ивановны и робко стоящую с сутулой шеей фигуру восемнадцатилетнего Кеши.

– Так, я тебе полочку тут освободила. Потом заберу остальные вещи. Если придумаю, куда их сложить у себя, – она вновь истерически взвизгнула. Или пискнула. К этому смеху Кеша будет привыкать долго. – Я зайду вечером, проверю, как ты тут устроился.

– А… – задумался Кеша, и кому угодно было бы видно по его глазам, что он не планировал вечерней встречи с хозяйкой. – Вам не далеко?

– Далеко? – она округлила крошечные глазки в искреннем изумлении, а потом взвизгнула вновь, ещё раз – и разразилась высоким неизвестным науке смехом. – Да я живу в квартире прямо под этим полом, – она изящно, насколько могла, два раза коснулась носочком линолеума, посмотрев на свою ногу, будто представляя её в пуантах.

Она взяла несоразмерно крошечную сумочку и ушла, оставив дверь прикрытой.

Юный Кеша, едва дождавшись, пока этот «Титаник» проплывёт лестничный пролёт до своей квартиры, торопливо закрыл дверь и повернул защёлку. Он прижался к двери плечом, и Кеша сегодняшний ощутил горечь во рту сильнее, чем от других сцен прошлого.

– Четыре года, – сказал он, глядя на себя самого, на своё юное, серьёзное лицо, из которого только что будто высосали все силы вместе с глотками чая, чопорно оттопырив толстый мизинчик.

Юный Кеша отошёл от двери с опущенными глазами и сдвинутыми бровями и оказался в полуметре от самого себя

– от себя сегодняшнего, невидимого, призрачного.

– Не этого ты ждал, съезжая от родителей, да? – спросил Кеша полуусмешкой свою копию на четыре года младше. – Этот первый шаг в независимую жизнь, и эта независимость показывает тебе средний палец. Толстый средний палец Изабеллы Ивановны.

Кеша сматерился – смачно, что называется «вкусно», вложив в ругательство всю горечь уже прожитых под эгидой ИИ четырёх лет.

– Б****, – шёпотом сказал юный Кеша и с той же поникшей головой пошёл разбирать вещи.

Кеша сегодняшний половиной оборота развернулся обратно к комнате, у косяка которой стоял всё это время. Он смотрел на свою согбенную над большой дорожной сумкой фигуру, вынимающую оттуда трусы и футболки и складывающую их брезгливо в шкаф, потом вынимающую, протирающую полку сухой тряпкой, брызгающую туда своим нехитрым парфюмом и только тогда кладущую стопки с трусами и футболками внутрь.

– Ты боишься показаться неблагодарным, – говорит Кеша юному себе, сам опустив взгляд. – Но, когда ты устроишься работать в музей, ты услышишь там фразу, от которой отмахнёшься и которую… – он замолчал, а потом продолжил, всё ещё не поднимая на юного себя голову: – …и которую поймёшь только практически умерев, оказавшись в Астрале и встретившись с самим собой. Эту фразу сказал один из наших музейных историков, когда рассуждал о завоеваниях Гитлера перед началом Великой Отечественной: «Первый шаг к поражению – это отсутствие возражений».

Он поднял взгляд на себя, и его юная копия, держащая перед открытой дверцей шифоньера две стопки носков, синхронно с ним подняла взор… Но как-то по-другому – не как мама.

– А где твои возражения? – спросил юный Кеша таким странным, таким глухим, но уверенным, каким-то могильным голосом… каким-то голосом… Смерти?

Он смотрел на сегодняшнего Кешу в упор, и он не был призраком воспоминаний – он видел его и говорил с ним. Как?

Фамильяр, примостившийся у порога, прищурил глаза и раскрыл рот: «Этого не должно быть, он не может нас видеть».

Кеше стало нехорошо, к горлу подкатило удушье. Он попятился к двери, нащупал знакомую до каждого изгиба и каждой царапинки защёлку, повернул её. Угловатая фигура восемнадцатилетнего парня, стоящая перед ним – его копия, он сам – опустил стопки носков, провожая себя взрослого взглядом преданного пса, который не скулит, не смотрит по-щенячьи, а того, который потом не подпустит к себе никого. Он никого не укусит (разве что кроме себя самого), но и не подпустит.

Кеша выбегает из квартиры, и Фамильяр едва успевает выпрыгнуть следом, прежде чем Кеша захлопнет за собой дверь. Он бежит по лестнице так быстро, что кот не успевает за ним. Он пробегает мимо квартиры Изабеллы Ивановны, зная, что она наверняка уже намотала на волосы бигуди и смотрит телевизор, вталкивая что-то сладкое или что-то жирное себе в рот.

Кеша добегает до последнего пролёта и понимает, что боится идти на первый этаж, где от двери его будет отделять будка консьержки. Что если она там? Что если это не Аида Даниловна – не важно, будет видеть она его присутствие или нет– а что, если там будет сидеть Смерть. Он не успеет пробежать, потому что даже если она не станет гнаться за ним, она ловко высунет косу через окошко будки и срубит ему голову, утянув в мир мёртвых.

Но ноги сами несут его прочь отсюда.

Он мельком бросает взгляд на будку, в которой горит низко висящая на проводе лампа с плоским чёрным абажуром, излучая холодный свет. Но под ней нет никого. Ни Аиды Даниловны, ни Смерти.

Они выбегают на улицу, только улицы тоже нет – снова пустота, чернота, и лишь дом за их спинами освящён невидимым светом, как театральная декорация.

Тяжёлая подъездная дверь захлопывается с оглушительным стоном металла и кирпича. А потом что-то лопается, трещит, воет – и дом, как на подкошенных коленях, начинает падать. Кеша пятится, раскрыв рот, расширив в ужасе зрачки. Фамильяр прижимает уши и прижимается весь к земле. И в следующее мгновение они уже убегают от дома, а дом падает на них, словно гонится за ними и пытается поймать из последних сил.

Кеша бежит, не чувствуя ног и не видя под собой ничего, кроме своих кроссовок, подсвеченных откуда-то и бегущих по непроглядной тьме.

Сталинка обрушивается, и верхушка дома с широким фронтоном едва ли не задевает их. Кешина мансарда. Она расползается кирпичами по черноте пространства, глядя им вслед пустым арочным окном с выбитыми разрушением стёклами.

Фамильяр наконец-то обгоняет Кешу, резко тормозит, повернув голову в обратную сторону, и Кеша, поняв, что дом окончательно рухнул, оборачивается за котом следом. Руины покоятся перед ними, испустив последний вздох.

«Нет пыли, – промелькнуло в Кешиной голове. – Почему нет пыли?»

Он упёрся ладонями о колени, чтобы отдышаться. Фамильяр стоял, расставив все четыре лапы, как ножки кухонного стола: готовый бежать дальше, обороняться, прятаться. Два зелёных уголька-глаза смотрели на Кешу как-то по-другому. И он молчал. И ждал.

– Что дальше? – спросил наконец Кеша.

– Это я тебя хочу спросить – что дальше, – промолвил Фамильяр, но без привычного ему учительского и недовольного тона.

Пространство вокруг снова поплыло. Кирпичи дома, из которых в сторону Кеши и Фамильяра по-прежнему смотрело разбитое, слепое арочное окно мансарды, вдруг зашевелились. Парень и светящийся кот насторожились, но кирпичи медленно, словно становясь на невидимые конвейерные ленты, тянулись один за другим в разных направлениях, выстраивались вверх и образовывали своды. Кирпичей стало в несколько раз больше, чем в завалах дома, и они выкладывались и выкладывались, пока не выстроились над головами Кеши и Фамильяра в единую полубочку огромного арочного подвала, от которого-тянулись несколько рукавов-тоннелей. Кирпичи улеглись, заскрипели и уснули каждый на своём месте, будто так и спали уже сотни лет. И тут же из глиняных они стали превращаться в бумажные, в… нарисованные.

– Мы опять под эгрегорами, – промолвил Кеша. Он ждал от Фамильяра какой-то тактичной язвительности, но кот молчал. – Надо найти бабу Марфу.

– Не надо, – бросил Фамильяр.

– Что значит– не надо?

– Она сделала своё дело. И я сделал своё, – строго сказал кот и, внимательно глядя Кеше в глаза, сел на нарисованный каменный пол. – Теперь ты сделай своё. Сними с себя оковы.

– Оковы?

Фамильяр испытующе посмотрел на Кешу, а потом положил одну лапу коромыслом на нос, пытаясь закрыть глаза: – Ну почему ты такой тупой, – промяукал он. Кеша присел перед ним на корточки, виновато посмотрев сверху вниз. – Дверь от комнаты с Книгой судьбы не надо искать, – продолжил кот, молитвенно глядя в глаза Кеше. – Ты сам увидишь её, как маяк в ночи или в тумане, когда будешь наконец готов.

– Я понимаю это, – с отчаянием ответил Кеша, раскинув ладони в стороны. – Но я не знаю, КАК мне стать готовым.

Кеша встал, выпрямился и положил руки на пояс. Он ходил кругами. Фамильяр молча смотрел на его нервные шаги, на дикий, отчаянный взгляд. Кеша положил руку на волосы, сжал их, а потом яростно взъерошил, поднял лицо к арочному своду подвала.

– Те образы минувших дней, – спокойно промолвил Фамильяр, задумчиво наклонив голову, – это всего лишь часть тебя самого. Это твои воспоминания. Это твоё прошлое… Ты сказал правильные слова им всем. Даже маме, хотя она – это не ты, – Фамильяр поднял глаза на Кешу, и их взгляды встретились. – Твой ключ не для того, чтобы переписать будущее. И не для того, чтобы исправить прошлое,– кот подошёл к ноге Кеши, не теряя нити их взглядов. – Он для того, чтобы ты поверил в себя.

Кеша сжал губы и отвёл лицо в сторону, чтобы Фамильяр не видел влаги в его глазах.

«Перед Кардиналом мне почему-то никогда не было стыдно заплакать, – подумал Кеша. – Наверное, потому что он не разговаривает».

Мальчик с камнями улыбался, играя камушками: он набрал целое ведро камней, рассортировал их по какимто только ему одному ведомым признакам, мочил их водой, исследуя изменившийся цвет, видя частицы других пород и слюды. Мальчик вдруг взглянул на Кешу в его голове, словно Кеша только что вошёл в его нехитрую лабораторию. Мальчик улыбнулся во весь рот, где не хватало нескольких молочных зубов. Глаза горели, и он проводил рукой над кучками камней, показывая Кеше свою науку.

Губы Кеши дрогнули, и он возвёл глаза к потолку, а параллельно видел себя-подростка прыщавого, нескладного, но счастливого, потому что в его сердце жила какая-то Маша, которая вовсе не была отличницей. И этот несуразный, тощий и костлявый подросток, влюблённый по уши, тоже смотрел на Кешу с горящими глазами. Улыбаясь во весь рот и показывая Кеше её фотографию, которую выпросил у неё в одну из встреч – из тех встреч, в которых они даже ни разу не поцеловались, но сделали гораздо большее и желанное на тот момент: держались за руки, когда гуляли и разнимали переплетённые пальцы, когда видели кого-то из знакомых.

На лице Кеши сквозь слёзы прояснилась улыбка. Подросток взял за руку ребёнка с полными карманами камней, и они пошли куда-то, где было светло. И третье лицо – юное, ещё более худое, чем сейчас, уставшее и измотанное учёбой, одиночеством юности, контролем странной хозяйки… Оно смотрело на него, будто уцелело и только что выбралось из-под завалов дома.

– Я, – сказал Кеша и поправился: – Мы… будем свободны… Я сделаю это.

Измученное, голодное и высосанное лицо юного Кеши чуть заметно улыбнулось, и в его глазах где-то глубоко появился далёкий радостный огонёк. Юноша отвернулся и побежал догонять остальных. Кеша видел, как он подбежал и подхватил мальчика за другую руку – и впереди их троих зажёгся свет, в который они и ушли.

Кеша выгнул шею, возведя лицо ещё выше к арочному своду, дёрнул кадыком и долго выдохнул открытым ртом.

И что-то словно щёлкнуло в голове, щёлкнуло так, будто до конца закрылась дверь, проехав полукруглой гладкой частью защёлки до рамы и высвободив защёлку в её нишу, надёжно зафиксировав эту самую дверь. И в это мгновение всё пространство, словно пребывающее в полудрёме, вдруг раскрыло глаза и повернулось к Кеше – посмотреть: что это там такое?

По подземным туннелям прокатилась волна какого-то движения, достигшая две одиноких фигуры и растрепавшая Кеше волосы, заставившая Фамильяра припасть белым пузом к нарисованному полу. А следом за ней подвалы с бесконечными проходами и пустотами зашевелились, заскрежетали, просыпаясь от глубокого сна, как если внезапно в современном Египте вдруг проснулись бы древние пирамиды и обратили бы тысячелетние зрачки на сегодняшних людей.

Подвалы скрипели, словно вдыхая спросонок воздух.

– Надо сваливать, – сказал Кеша, расставив руки и вобрав в шею голову.

– Часто тебя логические мысли посещают? – буркнул кот, спешно рыская глазами в поисках выхода.

– Почаще, чем тебя, – откликнулся Кеша и, заприметив какую-то тонкую деревянную лесенку: – Вон что-то, быстрей!

Нарисованные кирпичи арочных сводов шуршали, ссыпая на головы парня и кота белёсую пыль связующего раствора, сверху сыпались астральные щепки, кругом просыпался и усиливался треск, скрежет, шуршание, гул. Подвалы и тоннели вздыхали – и воздух летел, наполнял их, въедался в своды и гнал, гнал астральную пыль. Кеша с Фамильяром щурили глаза и едва ли не на ощупь пробирались к той лесенке. Но они не шли, они бежали скачками, не боясь споткнуться. В нарастающей буре Кеша закрыл нос и рот рукавом, чтобы не дышать астральной пылью (ну, мало ли). И сквозь щелки век он видел бледный свет Фамильяра, рысью скачущего перед ним. Он бежал за этим светом, и когда сияние кота оторвалось от земли и прыжками стало возноситься – Кеша понял, что лестница найдена. Он схватился за неё рукой и почувствовал пальцами шершавость деревянной перекладины. Руки, ноги цеплялись, лезли, карабкались вслед за прыжками Фамильяра – и казалось нет конца этой лестнице. Но вот над головой Кеша увидел белый квадрат, в котором исчезло сияние кота. И квадрат был совсем близко. Из него, из белоснежности, резко рвущей мглу подземелий, на парня выпучились два зелёных уголька-глаза и рот с розовым языком что-то говорил, но слова заглушал нарастающий шум из-под земли. Все подвалы уже стали одним огромным цехом, конвейером или стройкой, наполненной оркестром разных оглушающих звуков.

Кеша выбросил на поверхность руки, ощутив под ладонями нарисованную брусчатку, шершавостью схожею с бумагой, но бесконечно плотную, картонную. Он рывком разогнул локти, подтянулся и вышвырнул длинные ноги на мостовую. Сел. Захлопнул люк. Похоже это был сливной колодец, но поскольку дождя в Астрале никогда не было…

«На*** он тут?» – успел подумать Кеша, и в этот момент вся улица вдруг вздрогнула, как под первым порывом приближающегося издалека сильнейшего урагана, и пришла в невозможное и нелогичное даже для нарисованной астральной улицы, но уверенное и неотвратимое движение…

***

Смерть ещё не дожила до этого. Она вновь стояла перед Кешиным эгрегором дома, разглядывая облупившуюся, выцветшую сталинку с приземистым треугольником мансарды, под крыльями которого таилось арочное окошко.

«Комната, – подумала Смерть. – Значит, кухня выходит таким же окном на другой фасад. Занятная планировка».

Сама не заметив того, Смерть тяжело вздохнула и как будто поджала губы, если бы они присутствовали на черепе. С величественной печалью и чем-то, странно напоминающем сомнение, она отворила нарисованную дверь – такую же тяжеленную и тугую, как дверь реального Кешиного дома в Бийске. За ней всё было идентично: широкая лестница слева, будка консьержки – справа. За исключением присутствия самой Аиды Даниловны. Её высоченный костяной прототип в балахоне, уже избавившийся от плоти, оглядел подъезд и возвёл взгляд пустых глазниц кверху, куда уходила ломанная линия лестничного марша.

В тишине и запахе ветхости Смерть слышала лишь гул своих шагов и скрип толстых досок деревянных ступеней. На самом верху сквозь маленькое подъездное окошко пробивался свет, тускло освещающий последнюю лестничную площадку с перилами.

Смерть внимательно оглядела дверь Кешиной квартиры, но задержалась на площадке, не решаясь войти. В привычной строгости она была спокойна и сдержана, как и всегда. И траурна – как и всегда: траурна и торжественно, и печально, и смиренно сразу. Но за этот день прибавилось к Смерти ещё что-то, чего она сама не могла распознать и оценить. Что-то странное, как пищевое отравление. Что-то более сложное, чем её обычная работа.

Костяной ладонью она неспешно приоткрыла дверь, та с лёгким скрипом поддалась, и Смерть второй раз за свой астральный день вошла в скворечник, залитый солнцем. Солнце не светило в арочное окошко комнаты прямыми лучами оттуда, с нарисованной улицы. Так в квартире отражалось воспоминание Кеши – приятное воспоминание тишины и клонящегося к закату солнца. Хорошее воспоминание…

Смерть обвела взглядом жёлтые всполохи света на выцветших обоях, яркий блик на одном, вместо двух, уцелевшем стекле серванта, на длинном узком диване, что заполнял едва ли не всю стену. Белая занавеска, наполовину прячущая арочное окошко, рассеивала часть света, и у стола, рядом с пыльным ноутбуком, луч падал на зелёную тетрадь.

Смерть взяла тетрадку со стола, прочитала на обложке:

«Неологизмы бомжа Тимофеича»

Она с улыбкой открыла последнюю запись:

«Абр» – малая степень огорчения, разрушение сиюминутных надежд, претерпение неудачи и попадание впросак. Примечание: выражение, близкое по значению к «сесть в калошу».

С бережливостью хорошей гостьи она кладёт тетрадку на то же место, оглядывает комнату вновь и замечает на шкафу (рост Смерти позволял не вставать на носочки) несколько лежащих вверх тыльной стороной полароидов. И в этот момент она неожиданно для себя ощущает странное чувство – где-то глубоко-глубоко. Чувство чего-то сокровенного. Почему-то – своего собственного сокровенного. То чувство, которое недоступно Смерти, ведь для его обретения необходимо прожить жизнь.

Смерть уже потянулась к полароидам, но остановила руку, в задумчивости глядя на них и пытаясь понять – да что же, в самом деле, случилось, что изменилось внутри неё?

Чувство сокровенного было ей отнюдь не ново: люди тысячи раз, сотни тысяч… миллионы раз делились с ней своим сокровенным! Своим… Но она ведь всегда была учтива и в высшей степени бережна к ИХ сокровенному, пусть и не имея своего. Она знает, должна знать, что это такое. И всё же…

Смерть отвела взгляд и даже от неожиданности качнулась – она увидела тусклое отражение своей фигуры в уцелевшем стекле серванта: высокая сутулая статуя, словно шахматный ферзь, королева… Чёрная королева. Она – самая мощная фигура на клетчатой доске, она решает всё, она ходит как ей угодно и забирает какие угодно фигуры. Она – всё. И притом... (Смерть сжала челюсти так, что скрипнули зубы) И притом – она всего лишь выточенная на станке деревянная болванка.

Смерть выпрямилась и вынула руку из-под мрачной мантии. Указав пальцем на сервант, она покрутила белыми фалангами в воздухе. Стекло с шуршанием выехало из деревянных полозьев и, качнувшись, оказалось в невесомости. По мановению пальца Смерти оно плавно перемещалось к середине комнаты. А потом Смерть резко сжала ладонь в кулак – и стекло, словно сжалось и тут же лопнуло, как при крошечном атомном взрыве. Оно превратилось не в осколки, а в мельчайшую стеклянную пыль. Пыль на пару мгновений зависла облаком посредине комнаты, а затем плавно легла на деревянный пол, диван, стол, ноутбук тончайшим слоем белого снега.

Смерть опустила голову и опустила кулак, спрятав его под мантией. Она уже направилась к двери, готовая уйти и продолжать поиски. Но шкаф не отпускал её. Остановясь в дверном проёме, Смерть всё же оглянулась и посмотрела на рубашки полароидов в минутной нерешительности.

Костяные пальцы взяли снимки, и пустые глазницы черепа увидели девушку. Всего лишь тёмный силуэт девушки, стоящей у этого самого арочного окна. Она смотрела на улицу, и не было видно черт её лица, а лишь чёрный контур, обведённый всполохом уличного света.

Не понимая, что делает, Смерть подносила снимок всё ближе к лицу. Она знала, что это Звёздная, и знала, что Кеша знает, что это Звёздная.

И вдруг…

Тишина резко обняла плечи Смерти, и солнечный свет, пробившись сквозь мрачную мантию, коснулся костей её ног. И Смерть, будто выпучив от удивления глаза, которых не было в тёмных провалах глазниц, почувствовала лёгкую дрожь. Точно в самом центре каждой косточки: короткую и едва уловимую дрожь. Но она всё же пробежала. А затем под чёрным балахоном, за рёбрами, в глубине скелета Смерть ощутила, как что-то крошечное и нежное, что-то беззащитное, похожее на двухмесячного котёнка, шевельнулось там, где по всем законам мирской физики у неё была пустота.

Смерть раскрыла челюсть, словно в приступе астмы, и растерянно оглядывала всё: комнату, свет, фотографии. Она открывала и закрывала рот, молча или пытаясь произнести глухие, неразборчивые звуки. Всё плыло, и всё становилось живым: каждый предмет словно просыпался и показывал Смерти свою душу. Томик Ахматовой смотрел на Смерть шелестом и запахом старых страниц, которые можно ощутить лишь при раскрытии книги. Но книга стояла на полке серванта, стояла закрытой и тем не менее Смерть с ужасом и жаждой вдыхала запах страниц и чувствовала их шелест. Смерть слышала смех родителей Кеши и скрипучий голос бабушки Марфы от той фотографии, что была сейчас там же, на полке, в альбоме, но Смерть чувствовала даже запахи момента съёмки… Она взглянула на ноутбук и ощутила поверхность клавиатуры: пластмассовую, гладкую, приятную. Она почувствовала, как её (Кешины) пальцы сосредоточенно нажимают клавиши, когда она (он) играет на компе в игры. Смерть даже почувствовала, как в напряжённые моменты игры под столом сжимаются ноги и давят друг на друга острые колени.

Смерть оглядывалась вокруг и, сделав шаг, с испугом взглянула на пол: квадрат солнечного света из окна прогрел деревянные половицы, и её костяная стопа, словно имея плоть, ощущала это тепло. И не только тепло – ещё что-то отдалённое, что-то, что невольно вызывало улыбку. Ностальгическую улыбку. Смерть взглянула на кораблик, стоящий на полке, и почувствовала белыми фалангами своих пальцев краску на его корпусе. Как? КАК? Она ведь не брала его в руки…

Полароид вдруг обжог палец Смерти. Она выронила его, наблюдая, как снимок падает и ложится на деревянный пол. Силуэт Звёздной застыл в мгновении у арочного окна мансарды. У мансарды, в которой Звёздная на самом деле никогда не была.

Смерть смотрела на силуэт и неожиданно поймала себя на том, что держит ладонь на груди. Необычно. Очень необычно… Это же не может быть сердце?

Нет, у неё не было сердца. Физически – абсолютно не было, а иносказательно, кажется, оно ей не полагалось. Но в этот момент она чувствовала, как что-то щемит в груди. Что-то, что находится рядом с тем котёнком.

Приоткрыв рот и не в силах собраться с мыслями, вымолвить что-то, Смерть качнулась и, всё ещё держась за грудь, вышла из квартиры. Почти вылетела. Она прислонилась спиной к закрытой двери, пытаясь отдышаться будто после долгой и быстрой езды на велосипеде.

– Если люди так чувствуют сердце при обычном состоянии, как же они тогда чувствуют аритмию? – наконец спросила Смерть саму себя и закрыла рот. Она глубоко вдохнула. Выдохнула. Выпрямилась.

Опираясь на косу, как на посох, и держась другой рукой за перила, Смерть осторожно пошла вниз, стараясь вернуть себе величественную осанку.

Дверь подъезда распахнулась, выпустив одинокую и слишком выбивающуюся из всего этого хаоса фигуру. Смерть огляделась, вновь вздохнула: мрачно, устало, не обронив ни слова.

И в этот момент она заметила краем несуществующих глаз, как улица, словно при землетрясении, пришла в движение. Сначала извилистая ломанная дорога будто вздрогнула и заскользила в сторону, как атласная лента, неприметно утягиваемая со стола пакостливой кошачьей лапой. А затем, приглядевшись, Смерть увидела, что улица действительно двигалась. Нарисованная брусчатка запрыгала под костяными ногами, и Смерть крепче сжала косу, сгруппировавшись к бегу, если астральная земля под ней начнёт проваливаться.

Но вместо этого улица, ещё раз и уже сильнее вздрогнув пегими крышами своих разномастных домов, двинулась и окончательно, уверенно поехала.

На мгновение в памяти Смерти промелькнула сцена, где она сидела поздним московским вечером на крыше одного из многоэтажных домов, а внизу прокладывали рельсы, спиливали дома с фундаментов и перевозили на платформах дальше, куда-то далеко, в другие затерявшиеся кварталы Москвы…Это было на Тверской в «тридцатые», и Смерть с интересом смотрела с крыши, свесив с карниза костяные ноги и положив на колени косу, как внизу суетятся люди. Люди-муравьи, переносящие свои муравейники подальше от глаз высоких детей-раззорителей с палками и увеличительными стёклами…

Смерть воткнула черенок косы меж камней нарисованной брусчатки, крепко сцепила его пальцами – и тут улица со скрежетом и грохотом поехала в какие-то разные стороны, будто огромный комок белого листа бумаги кто-то начал разворачивать и выпрямлять. От движения улицы Смерть качнулась. Но она крепко держалась за свой незыблемый посох и устояла на ногах.

Нарисованная улица менялась быстро и всюду. Смерть не успевала оборачиваться и оглядываться кругом, осматривая изменения ландшафта: узкая ломанная дорожка растянулась подобно упругой нити и увеличилась в ширину, образовав просторный проспект. Навалившиеся друг на друга дома, особняки, похожие на тульские пряники, деревянные ветхие избы, мельница, деревенская церквушка, готический собор – всё двигалось и «переезжало». Со всего сыпалась пыль и извёстка, стены качались, скрипели, но не рушились. Острые и приземистые крыши, башни ехали вместе со стенами в свои новые места дислокации.

Смерть с изумлением наблюдала, как здания, разбросанные по холмам астрального города эгрегоров, скользили, как кольца в счётах, распределившись на две стороны проспекта. Исчезли проплешины и нагромождения. Фасады, поворачиваясь анфасом к красной линии улицы, так же разномастно смотрели друг на друга, будто родственники жениха и невесты из разных сословий, встретившиеся на свадьбе. Только вместо длинного стола разделял их проспект. Разделял и объединял одновременно.

Дома тасовались, как если бы невидимые силы астральных строительных бригад за несколько мгновений провели полный капремонт каждого здания и реставрацию всей этой улицы, будто заключённой в реестр ЮНЕСКО.

Смерть с интересом отметила, что каждое здание, столь уникальное и не похожее на соседнее (ветхая изба и готический собор, угу), странно, непонятно, но органично сочеталось с соседним и со всем ансамблем целиком.

И где-то далеко, но не так, чтобы очень, на этом же проспекте, устланном новой, подобранной камешек к камешку нарисованной брусчаткой, стояла высокая фигура Кеши с сиянием Фамильяра у ног. И оба они заметили Смерть– крохотную шахматную фигурку, очень далеко. А оглянувшись, увидели в конце нарисованной улицы Дверь. Нужную Дверь, которая была чуть ближе, чем Смерть.

– Ох, парень, – Смерть выпрямилась, сжав дланью древко косы. – Не думала я, что этот день будет так долог.

Она поднесла костяные пальцы к зубам и свистнула: пронзительно, гулко, страшно. И свист её пробрал до дрожи всё пространство астрального города. От оглушительного звука Кеша зажал руками уши, чуть пригнувшись. Ужас нахлынул на него громадной волной. И пытаясь спрятаться от свиста, Кеша увидел внизу Фамильяра, тщетно закрывающего уши лапами.

Сердце Кеши забилось, как у загнанной собаки, когда он заметил, как на свист к Смерти подлетел бледный огромный скакун с белёсой мутной гривой. По пространству прокатился второй звук – звук щелчка вожжей. Смерть мчалась по улице, и издалека нарастал и нарастал цокот копыт, выбивающих искры из нарисованной брусчатки.

Кеша бежал, а перед ним бежал Фамильяр, указывая дорогу к двери.

– Быстрее, – оглядывалась светящаяся голова кота. – Беги ты быстрее!

– Я и так бегу со всей силы! – крикнул Кеша. Его ноги сплелись в один летящий треугольник, скользящий по проспекту.

Только бы не запнуться. Только бы не запнуться! Цокот копыт становится всё сильнее.

– ТЫ ДУМАЕШЬ, КРОМЕ ТЕБЯ У МЕНЯ НЕТ РАБОТЫ, – сквозь цокот слышит за спиной Кеша. – ОСТАНОВИСЬ И ПОКОНЧИМ С ЭТИМ! МИР МЁРТВЫХ ЖДЁТ, КЕША! ТЕБЕ НЕ УЙТИ ОТ НЕГО!

По бегущим ногам Кеши пробежал холод. Он схватил его бесплотными руками за пальцы ног в кроссовках и взбирался выше и выше, сковывал все ступни, карабкался к коленям.

– ОСТАНОВИСЬ НАКОНЕЦ! – голос Смерти едва ли не разрывал барабанные перепонки. Кеша жмурился от боли и холода. Рот его был открыт, и сердце билось в горле. Билось так, будто уже оторвалось, и он его вот-вот выплюнет. Но он бежал. И бежал Фамильяр.

– ПОЙМИ, – гремела Смерть совсем близко. – ТЫ УЖЕ МЁРТВ!

– НЕТ! – выкрикнул Кеша не своим голосом. Огромным и сильным голосом.

Он не понял, что произошло, но услышал звук резкого затишья, как если бы находился в заводском цеху с десятками гудящих станков, и его огрели бы по голове битой, заглушив весь гомон техники разом.

Что-то вспыхнуло, когда он сказал это «нет». «НЕТ». Он видел, как Фамильяр оглянулся, изогнув спину. Глаза его светящейся головы были расширены до предела, белые уши прижаты к затылку. Он развернулся и остановился с поднятой искрящейся шерстью.

– Беги! – пропищал он. – Это ненадолго!

Кеша продолжил бежать, обогнав Фамильяра. Он оглянулся: бледный конь лежал на боку, подняв голову и не в силах подняться.

«Это я? Я это сделал?» – с ужасом подумал Кеша.

Но Смерть, сорвавшаяся с седла и улетевшая на два метра вперёд коня, опираясь костяными руками на косу уже поднимаясь.

До двери оставалось немного, Кеша уже видел её кованные петли, но всё же Смерть ещё оставалась ближе.

– Дай ему шанс! – крикнул Фамильяр, оскалив клыки.

Он был как мышь против громады Смерти.

– ВРЕМЯ ВЫШЛО! – с неумолимым холодом ответила она, готовая к бегу.

Фамильяр прыгнул на Смерть. Она щёлкнула пальцами, хотела стать прозрачной и бесплотной (да-да, одна из суперспособностей Смерти, знаете ли), но с изумлением и даже ужасом для себя осознала, что это не сработало, когда Фамильяр не пролетел сквозь неё, как она рассчитывала, а вцепился в мрачную мантию и с кошачьими воплями стал драть её, лезть вверх, вцепляться когтями в белые кости длани Смерти, свободной от посоха косы.

Однако Фамильяр оставался всего лишь Фамильяром против неё.

Смерть без труда отшвырнула его, и кот улетел к бледному скакуну, лежащему на мостовой. Ударившись о конский бок, Фамильяр упал рядом, и бледный конь фыркнул на него, обдав ледяным паром из ноздрей.

Смерть бежала, скача по дороге едва ли не с той же скоростью, что её конь. Она не обращала внимания, что один рукав её чёрного балахона разорван кошачьими когтями и развевается на ветру. Кеша был совсем близко. И Смерть с яростью понимала, что совсем близко была и дверь.

– СТОЙ! – кричала она. – СТОЙ ИЛИ Я УНИЧТОЖУ ТЕБЯ! (тут она, вероятно, блефовала, но довольно угрожающе)

Она со странным ощущением поморщилась невидимыми мышцами черепа, чувствуя некую плотность в отяжелевших ногах. Смерть бежала, и ноги её тяжелели, горячели, наливались… кровью?

Нет, невозможно. Какой кровью? Ха! Бред…

Смерть бежит и бежит. Ноги у неё всё же длиннее, чем у Кеши.

«Зато у Кеши длиннее кое-что другое», – непонятно откуда, но отчётливо прозвучал в черепе Смерти голос Костяна. Живой, до беспредела ироничный голос Костяна.

– Бред, – ошеломлённая, шепчет Смерть и в сиюминутной растерянности не замечает, как и откуда у двери появляется Звёздная.

– ИМЕЙТЕ СОВЕСТЬ! – кричит Смерть с нотами досады в страшном голосе. – ИЗ-ЗА ВАС ВСЕХ СОТНИ ТЫСЯЧ ЛЮДЕЙ НА СВЕТЕ ВЕСЬ ДЕНЬ НЕ МОГУТ УМЕРЕТЬ!

Смерть видит, как Кеше остаётся совсем немного до двери. Она… она чувствует? Чувствует бешенное биение его сердца под своим балахоном… под СВОИМ?

«Звёздная! – разгорается рассветная мысль в голове Кеши. – Моя Звёздная! Помоги!»

Он бежит во весь опор, силы появляются у него, а Смерть чувствует, как слабеют её ноги.

Звёздная бежит навстречу Кеше, расстояние между ними тает, как снег в воде, и они встречаются цепким схватом рук.

– Нет, беги! – кричит Звёздная. – Я задержу её!

– Она может убить тебя! – с ужасом, задыхаясь, проговаривает скороговоркой Кеша.

– Нет, меня не может, – твёрдо отвечает Звёздная, толкая его в плечо. – И я не одна.

Кеша видит, как меж домов на дорогу выходят приведения – белые бестелесные фигуры, которые спустя мгновение превращаются в стариков и старух – его стариков и старух.

– Беги! – кричит Звёздная, и Кеша несётся к двери. Деревянные плахи, кованая ручка – он видит это совсем-совсем рядом. Он оглядывается: Смерть бежит на живую преграду его предков, выстраивающуюся перед ней.

«Омоновец разгоняет митинг против повышения пенсионного возраста», – успевает подумать Кеша. И вдруг…

…он падает. Падает и летит к двери, но остаётся далеко от неё.

Он падает не потому, что споткнулся, запнулся, поскользнулся. Он падает от оглушительной волны ярости, с которой Смерть ударила черенком косы о нарисованную мостовую. Старики и старухи, как поставленные на попа кости домино, рухнули, уронив друг друга. Взрывная волна, раскатившаяся от удара посоха Смерти на всю длину проспекта, заставила пошатнутся дома и приковала всех душ к земле.

Кеша с болью видит, как далеко от центра дороги среди этого старорусского домино искрится сияние Звёздной. Она лежит, как и все, прикованная косой Смерти к мостовой, не в силах встать на ноги.

Смерть приближается – прямая, страшная, ледяная. Она в ярости. И она не уступит. Она не пощадит. Даже если и пощадила в первый раз, как уверял Фамильяр.

Кеша чувствует, как тело вновь сковывает лёд: от кончиков пальцев ног – и выше, выше, выше.

Смерть подходит и замедляет шаг, позволяя разглядеть и запомнить своей жертве её царственное величие.

– Ты, – едва хрипит Кеша (горло вдруг начало стягивать, и слова выдавливались, как при астме, с большим сопротивлением мышц), – бессердечная, – говорит он, видя высоко над собой безжалостный взгляд глазниц черепа Смерти. – Ты не способна на милосердие…

Она с хрустом сжимает свою косу и поднимает её над головой (Кеша видит, что от удара черенком о мостовую, который разметал в стороны всех, кто пытался спасти его, черенок лопнул повдоль, а его конец превратился в щепки).

– …и ты никогда не узнаешь, что такое любовь, – почему-то говорит именно эти слова Кеша, чувствуя, как горло не сможет больше сказать ничего, и это станут последние его слова своему палачу.

Смерть ледяным взором обводит беспомощного, скорчившегося на мостовой Кешу. Рукава чёрного балахона опадают с задранных вверх рук, обнажая их белые и крепкие кости. И сквозь пелену ледяной ярости (Смерть чувствует, как ярость угасает, но не уступает места привычному равнодушию) она видит перед глазами фотографии из мансарды.

Мгновение нисколько не превратилось в вечность, но спектр чувств и воспоминаний, проносящийся перед глазами Смерти, захлестнул её. Фотографии, свет, парусник на полке плыли перед ней… Холодные пустые глазницы смотрели на Кешу.

Вмиг Смерть перевела взгляд с Кеши на дверь, которая была в трёх шагах от них, совсем близко. И вот, когда пальцы сжали косу со всей силой, и когда Кеша, готовый к удару, закрыл глаза, и когда вдалеке закрыла глаза Звёздная и закрыла наморщенными ладонями лицо бабка Марфа, Смерть с режущим сердце свистом рассекла пространство.

Раздался грохот, и Кеша вздрогнул, раскрыв глаза и рот. Он смотрит на Смерть – согбенную над ним. И видит, что самое острое лезвие на свете наполовину вошло в камни нарисованной брусчатки. В десяти сантиметрах от его уха.

Он видит, как Смерть упирается ногами в землю, пытаясь вытащить лезвие. И он чувствует кое-что очень ценное в эту короткую минуту: лёд, которым сковала его Смерть, отпустил его, и он вновь может шевелиться. И этого мгновения Кеше хватает, чтобы вскочить на ноги, тремя огромными скачками добраться до двери и старинным ключом, зажатым в кулаке, отпереть её.

Последнее, что он увидел, захлопывая за собой окованную дверь – Смерть, выпрямленную в полный рост с косой в правой руке. Смерть, смотрящую на него с чувством облегчения.

Я посмотрел на Кешин профиль, который только что закончил и сделал паузу, глубоко вздохнув – так глубоко, как вздыхают люди, рассказавшие кому-то о своём тяжёлом расставании или сжигающей последние чувства ссоре. Он вздохнул с сожалением и усталостью. И вместе с тем он выдохнул что-то, чего не мог выдохнуть до этого разговора и до этой минуты.

– Выходит, она отпустила тебя, – сказал я, и Кеша повернул на меня голову. – Снова.

Он кивнул одними лишь веками (как однажды ему кивнула Смерть) и внимательно смотрел мне в глаза.

– Почему? – спросил я. Кеша пожал плечами.

– Наверное, из-за того, что я ей сказал, – ответил он.

– Ты думаешь, она влюбилась в тебя?

– Нет, – засмеялся Кеша, но тут же его лицо вновь стало серьёзным. – Я не про те слова, что она не способна любить. Что-то другое. Хотя не думаю, что слова о милосердии тоже задели бы её. Это же её «первый постулат», – закатил он глаза.

Кеша оглядел кроны сквера: липы (привозные, вы помните), каштаны (с самого Парижу, угу), ясени и вязы (ну хоть это наши местные сорняки). Он оглядел их, прищурив глаза с таким детективным видом, словно пытался узнать ответ на загадку самой жизни. Отдавая должное Смерти, надо отметить, что так оно и есть. Но всё-таки почему она отпустила его?

Ответа не было ни у меня, ни у Кеши, ни у молчаливого горящего закатным солнцем золотого креста колокольни. Ни у кузбасских лип, ни у ф’анцузских каштанов, ни у наших сорняков – ясеней и вязов.

Мы молчали и довольно долго, потому что стали замечать, как упало несколько жёлтых листов с многонациональных деревьев нашего сквера.

– И что было там, за дверью? – наконец тихо спросил я.

– Как и обещал Старик. Книга, – произнёс Кеша, посмотрел на меня с мягкой взрослой улыбкой и продолжил историю.

Дверь закрылась за ним с тихим, окончательным щелчком. Звук погони, шорох одежд Смерти, даже тихий гул улицы эгрегоров – всё осталось снаружи. Здесь была тишина. Не отсутствие звука, а его противоположность – густая, бархатистая субстанция, в которой затухали звуки дыхания и биения сердца.

Комната была небольшой и простой. Ни алтарей, ни фресок. Просто комната. В её центре, на массивном дубовом столе, лежала Книга. Сродни простоте комнаты, это был не сияющий фолиант в золотых переплётах. Книга походила на старый, потрёпанный архивный том. Тряпочный переплёт потёрт на сгибах, стёрты и углы, затёрт корешок... Она выглядела обиходной, рабочей. Такой, в которую заносят не пророчества, а черновые наброски судьбы, со всеми помаркамии нестыковками. Ежедневник – вот это хорошее слово. Если бы ежедневники были размером с амбарную книгу.

Кеша подошёл. Его шаги не звучали. Воздух тяжелел, как вода на глубине. На столе рядом с Книгой лежало гусиное перо – огромное, с неправильным, живым изгибом. И стояла чернильница с чернилами цвета ночного неба, в котором как будто бы мерцали крошечные звёзды.

Он не открыл Книгу сразу. Он обвёл ладонью её обложку, не касаясь. От неё исходило тепло. Не физическое – тепло воспоминаний. Тепло всех утренних солнечных зайчиков на полу его детской, всех горячих чашек чая в холодные вечера, всех рукопожатий и случайных прикосновений. Даже то тепло, которое словно крошечный электрический заряд пробрало его тело приятной дрожью, когда Звёздная коснулась своим плечом его рукава сегодня в мезонине… Там было всё, в этой Книге, и ещё до чтения исходило от неё. Он открыл том. Страницы тоже оказались сделаны не из бумаги, а сотканы из света и тени, и буквы на них не стояли неподвижно – они дышали, чуть колыхались.

Кеше не нужно было читать – стоило опустить взгляд на строку, и знание само входило в него не через глаза, а напрямую, всплывая из глубин, о которых он и не подозревал.

«В школе бы так с учебниками», – подумал он, со странным чувством абсолютного спокойствия и абсолютной уверенности водя глазами по страницам.

Он видел первый крик. Не как событие, а как взрыв чистого, ничем не замутнённого ощущения бытия. Холод, свет, давление – и затем первородный рефлекс жизни, выталкивающий воздух из лёгких в мир. Он видел первый смех – над солнечным зайчиком на стене. И понимал, что смеялся не над зайчиком, а над самой возможностью чуда, такой простой и ежедневной.

Листая страницы (они перелистывались сами, когда нужно – в школе бы так), он проживал миги. Не все подряд – значимые. Те, что были узлами, вокруг которых завязывалась ткань его характера. Тот самый камень в детстве. Он почувствовал не только обиду, но и первый вкус избранности – тайного знания, что мир прекраснее, чем видится… Подростковая влюблённость, желание прикоснуться к девочке: не облапать, а прикоснуться пальцами к её руке, провести нежно до плеча, ощущая её кожу. За смущением от этих картин, Кеша (тот Кеша, подросток) заходился ощущением счастья, распирающего его, и от этого сегодняшний Кеша смотрел в страницы с улыбкой и влагой в глазах.

Страницы листались и листались сами собой: медленно, как пластинка под заведённой пружиной патефона.

Смерть прабабушки – и он, глядящий пустым взглядом на синие тапки, торчащие из-под савана. Боль не ушла. Но теперь, поверх неё, он видел то, чего не замечал тогда – смирение. Тихое, спокойное принятие в её глазах– закрытых веках. Она попрощалась не с жизнью, а с ним, передавая эстафету памяти.

Он видел и счастливые моменты, простые и ясные: мама ведёт его за ручку из школы, она улыбается, она рядом, и цвет сирени наполняет май: конец дурацкой математике! Впереди лето!.. Они с отцом едут на велосипедах куда-то по полевой дороге – каждый велосипед в своей колее от машинных колёс, и пыль щекочет нос, а солнце жарит кепку на голове… Запах черёмухи под окном в конце весны, зимний день, когда он сидел на окне с книгой, а чей-то внимательный взгляд другого студента с уличной стороны делал этот момент значимым, даже сам не понимая этого. И чем дальше Кеша листал, тем яснее становилась картина. Его жизнь не была хаотичным нагромождением событий. Она – сложная, местами корявая, но цельная мелодия. Со своими паузами, фальшивыми нотами, но и с чистейшим камертоном, летящим где-то над головой, уходящим невидимыми струнами в небо.

Страницы ускорялись, подводя к сегодняшнему дню. Ко всему, что случилось сегодня. Он видел утро, девушку с которой проснулся, солнечный свет на её шифоньере, свой уход. Он видел цыганку-астролога в трамвае с её серьгами и бусами, как у бурановских бабушек. Он видел бомжа Тимофеича, Костяна, Аиду Даниловну, ИИ… Он видел Старика и Смерть, видел Фамильяра и Звёздную… видел Аню.

И вот он дошёл до этой самой комнаты. До этой страницы, после которой должно идти продолжение, но там, где сценарий этого дня обрывался на самокате, в Книгу был вклеен…

«Откуда в Астрале ПВА-карандаш?» – подумал Кеша.

…другой лист – чистый. Разделяющий сценарий, обрывающий его на самокате.

Кеша спокойно смотрел на лист, и Судьба замерла, ожидая его выбора. И именно тут Кеша, через пелену внезапно навернувшихся слёз увидел её – финальную сцену. Не свою смерть. А жизнь. Долгую. Очень долгую.

Он видел себя Стариком. Он видит себя парнем.

Он видит свою жизнь: короткую, потому что она лишь началась. И только сейчас, возможно только сегодня она…

«…по-настоящему началась», – думает Кеша, улыбаясь сквозь слёзы. Страницы преломляются и троятся в набухших каплях на опущенных к Книге веках. И даже так он видит и видит свою жизнь: от первого крика, первого вздоха и до… Старика. До бородатого седого Старика, который, сидя в уютной и слишком современной для его древности комнате, утопает сутулой костлявой фигуркой в большом кресле. Он смеётся. Он хохочет. И тонкими узловатыми пальцами закладывает в рот кукурузные палочки – пусть не так расторопно, как астральный Старик, а более скованно под гнётом лет, медлительно. Но он жуёт их, смакует и словно улыбается в лицо самой Смерти – той, что не догнала его 80 лет назад, а теперь…

«…а теперь он сам ждёт, когда она учтиво постучит в дверь его комнаты, – думает Кеша со сдержанной улыбкой. – Потому что теперь они встретятся не на противостоянии, когда он хочет и должен жить. Теперь они встретятся, когда он будет готов к приготовленному ею путешествию в страну вечной ночи и чёрных скал, в страну белого снега, где живут его родные, и откуда много порталов (о, как же Смерть ненавидит после сегодняшнего дня порталы!) в другие места, к которым привязана душа...Теперь они встретятся, когда будут с ней наравне и оба будут ждать встречи, как дальние родственники… Или как давние друзья, но это слишком уж избитая фраза, – думает Кеша, и я с ним совершенно согласен. Кажется, если бы эту фразу «давние друзья» прочитал кто-то из литературного сообщества, наверное, местные господа-литераторы по очереди всекли бы мне вертушкой в челюсть. Но поскольку здесь нет фразы «давние друзья», и эта фраза «давние друзья» употребляется не в прямом, а лишь в косвенном виде, то…

– Интересно, что они скажут друг другу при встрече? – завершает мысль Кеша.

Но сейчас ему это не интересно на самом деле.

Он берёт гусиное перо со стола. Это большущее перо. Кеша никогда не любил гусей, потому что боялся их с детства, когда однажды гусь очень больно ущипнул его за руку своим дурацким, дебильным клювом. Поэтому Кеша берёт перо с едва уловимой улыбкой, представляя краем сознания полную досады физиономию гуся, когда ему выдернули это самое перо с его дебильной гусиной задницы.

Обмакнув заострённый кончик пера в чернильницу с видом настолько элегантным и изящным, что ничуть не уступал манерам Смерти, Кеша поднёс его к раскрытой на сегодняшнем дне странице и начал писать.

Что он начал писать?

Понятия не имею, мне он не докладывал. И я думаю, что это его дело. Писал он, вероятно, о том, о чём вы и сами знаете: ПЕРЕЖИТЬ этот день, вернуться в своё тело, влюбиться и полюбить, в конце концов радоваться и быть счастливым. А может и нет. Это его личное, и я не лез с расспросами и не пытался «заглядывать ему через плечо» в эту Книгу. Это дело даже не Её Величество Судьбы. И раз уж на то пошло, пусть записанные Кешей строки останутся для всего мира красивой загадкой, даже если он прописал в своём сценарии большой, длиннее среднего, длиннее, чем есть, просто длиннющий, ОГРОМЕННЫЙ…

«…срок жизни, изначально заложенный судьбой, – вывел Кеша пляшущими буквами: – сто один год. А до этого времени – интересная, наполненная (в том числе любовью моей Звёздной), продуктивная, умеренно приключенческая, сдержанно комедийная и с массой других наречий и эпитетов Жизнь!»

Кеша написал «Жизнь» с большой буквы «Ж», а потом с чувством поставил восклицательный знак и театрально упёрся подбородком в грудь. Он улыбнулся, представляя, как проделала бы этот жест Изабелла Ивановна. И среди пришедших ему на ум ядовито-смешных, ультраскабрезных сатирических и бесконечно язвительных высказываний остановился на миролюбивом и относительно спокойном:

«…поставив восклицательный знак, Изабелла Ивановна удовлетворённо и торжествующе упёрлась в грудь харизмой».

Кеша шмыгнул носом и бережно закрыл Книгу. Вот и всё.

Если бы в комнате были часы, он бы услышал мерный стук их стрелок. Но часов не было. Можно было бы услышать своё дыхание или биение сердца, но ему было легко и спокойно на душе, и стука своего сердца он не слышал. Смерть осталась по ту сторону двери, а после исправления сценария не предвещала угрозы ещё 80 лет. Если, конечно, всё пойдёт по плану.

– А когда у нас что по плану шло? – в слух произнёс Кеша и, подобно Старику, булькнул губами.

Но тишина оставалась с ним, обнимая за плечи. Это была тишина, которой не существует в реальности. Ведь даже если где-то далеко на ветке какнет птичка, мы, конечно, не услышим этого, но это будет присутствовать в мире, который даже в самые тихие часы наполнен самыми тихими звуками. А вот в этой комнате с этой Книгой – нет. Кеша слышал лишь бесконечную тишину, смотрящую на него, как на оратора, в ожидании его слов и действий. И того же самого (Кеша не видел, но чётко знал) ожидают за дверью. Он вышел – и огромная толпа предков смотрела на него, как миньоны из мультфильма. Впереди был тот самый дед с раздвоенной седой бородой. Он опирался на высокую кривую палку, служившую ему тростью, а через его руку была переброшена сеть. Дед прятал в бороде спокойную уверенную улыбку, глядя Кеше в глаза. Его взгляд был строгим, но светлым, как у ликов на древних северных иконах. Дед протянул старую, но крепкую ладонь к Кешиному плечу.

– Ты храбр, отрок, – молвил он и с гордостью, обращённой к другим старикам, добавил: – наш внук.

Старики и старухи закивали, кто-то из бабок прослезился, у кого-то следом дрогнули губы, вот уже старухи три качают головами в платках, утирают краями сухие слёзы.

Вдруг в глубине толпы Кеша заметил что-то движущееся, отчего предки расступались подобно тихой речной воде, натыкающейся на выступающий камень. Из толпы, хлопнув в ладоши, качая головой и что-то причитая, вышла бабушка Марфа. Её мягкие наморщенные руки всё время пребывали в движении: хлопок, к коленям, к лицу, тянутся к внуку, вновь хлопок… очерёдность менялась.

Она подошла к нему, обняла его в охапку, словно не была маленькой и хрупкой, а будто это он был меньше неё вдвое.

– Ох, солнышко моё, у тебя всё получилось, – упав головой на грудь Кеше, сказала бабка. – Ещё бы чуть-чуть – и она бы догнала тебя!

– Она догнала, – сказал Кеша, и старуха вопросительно взглянула на него. – Она догнала меня, но… пощадила. В последний момент.

– Как такое может быть? – развела руками бабка, поворотясь к предкам. Дед с сетью был серьёзен и внимательно смотрел на Кешу. – Ведь с неё спросят, – продолжала прабабушка, обращаясь к внуку. – Если человек умирает, она…

– А где она? – спросил Кеша.

Предки переглянулись, пожали плечами, а Кеша уставился на прорезанный в нарисованной брусчатке глубокий след недалеко от двери.

Кеша оглядел всех и вдалеке заметил сияние. Звёздная. Она стояла, прислонясь к стене одного из нарисованных домов, вывеска на котором возвещала красиво написанное крупными каллиграфическими буквами слово «ИСКУССТВО».

Кеша улыбнулся, и в голове вновь возник образ Леандровой башни, солёный запах Чёрного моря, минареты Константинопольских мечетей, одинокая фигура художника на берегу…

«Я буду ждать, – прозвучал в голове Кеши голос Звёздной. – Скоро».

И она ушла вдоль по широкому нарисованному проспекту, скрывшись в проулке за домами.

Предки, улыбались Кеше. Кто перекрещивал его, кто шептал что-то, кто переглядывался…

Дед с сетью улыбнулся Кеше под бородой, поворотился и пошёл сквозь толпу куда-то вдаль, набирая свет и становясь призрачной фигурой: невесомой, далёкой, уходящей. И словно за фельдмаршалом, весь полк предков неспешно двинулся за ним, заняв всю ширину проспекта и, удаляясь, набирая свет, становясь такими же бестелесными призраками общего сияния. Они наполнили улицу светом, озарившим нарисованные особняки, избы, деревянную церковь, готический собор, мельницу… И, озарённая этим светом, улица вздохнула, проводила его и замерла в прежнем виде, оставив нарисованную брусчатку чистой.

Перед Кешей по-прежнему стояла прабабушка. Она почему-то смущённо смотрела на него, застенчиво, по-детски. Но, может быть, она смотрела так, потому что старики смотрят иначе и видят иначе, чем видит человек в зрелости или молодости. Наверное, они видят мир сродни детям: полным того, о чём они не знают. И оттого удивительным. Даже за гранью жизни.

– Я увижу тебя в следующий раз только когда умру? – спросил Кеша.

Бабка улыбнулась ниткой губ, качнув головой и неопределённо повела рукой.

– Если люди не хотят терять друг друга, как может Смерть их разлучить? – она разгладила наморщенными руками юбку. – Смерть, как ты понял уж поди, сокол мой, не так строга. И умирая, мы не прощаемся со своей деревней, а только выходим за порог, оставаясь рядом с родной избой.

– Но я же не смогу перешагнуть через этот порог раньше времени, – сказал Кеша.

– Этого и не требуется, – улыбнулась на слезах бабка. – Через него, твоя правда, нельзя переступать. Но если в какой-то час ты почувствуешь себя одним, и если тебе горько будет одному на свете, я протяну тебе руку, – бабка дотянулась ладошками и обняла ими Кешино лицо. – Через порог нельзя переступать, но я всегда протяну тебе руку, если только дверь твоего сердца будет открыта.

Где-то посередине Кешиного горла застрял тот самый ком, не дающий без слёз сказать ни слова. Кеша ощущал щеками мягкие ладони прабабушки и почувствовал, как правая вдруг растёрла пальцами по его скуле горячую слезу.

– Я всегда здесь. Мы, – поправилась она, – всегда здесь. Мы никуда не уходим.

– И если я захочу, я смогу снова почувствовать, что ты рядом? – спросил он, и старуха закивала головой, всё так же глядя снизу вверх.

Она улыбнулась ему так, как улыбаются пожилые люди перед расставанием – перед тем, как внуки, погостив, уезжают из деревни, оставляя стариков с их избами, как и всегда, на прежнем месте. Кеша почувствовал это – и в то мгновение уловил движение за своей спиной: сизый туман закружился в воронку, образуя туннель. Парень оглянулся и смог разглядеть в его конце светлые пятна. Кеша уже не сопротивлялся чему-либо происходящему здесь.

Он вновь встретился глазами с маленькой, хрупкой прабабушкой и тут же увидел перед своим лбом высохшую, но мягкую ладошку, сложенными пальцами крестящую его.

Баба Марфа исчезла раньше, чем исчез след от её пальцев, оставшийся на Кешином левом плече.

Он повернулся к туннелю, прищурив глаза. Оттуда доносился далёкий свет и запах позднего августа.

Кеша пошёл туда, куда несли его ноги.

Тоннель оказался на удивление длинными витиеватым, сложным, каким-то далёким и вместе с тем напоминающим обыкновенный шланг слива под кухонной раковиной. Заканчивался тоннель теми тёплыми оттенками, которые парень увидел перед входом в него.

Кеше открылось прогретое солнцем и августом отдыхающее поле, где не было посевов, а всю широту, лишь слегка окаймлённую по некоторым сторонам такими же выжженными лесополосами, занимала трава – вызревшая и готовая без косьбы уходить в осень.

Посреди поля и средь травы извилисто покоились две пыльных колеи с дёрном между ними.

Кеша шёл, и опрокинутое над полем небо высоким куполом возвышалось в вышине. Воздух казался настоящим, совсем не таким, как в сизом тумане, и Кеша вдохнул полную грудь. Всё пережитое, мучавшее его волнение окончательно ушло с выдохом, осев и впитавшись в налитую спелостью траву под ногами. Он вспомнил, как выходил каждый год из школы 31 мая: первый шаг от крыльца, первый шаг за воротами – и впереди ждёт долгое, тёплое лето, согревающее не только снаружи, но и изнутри. Лёгкость от того, что всё позади, обнимала его, и с этим же чувством Кеша ступал по ложбине пыльной дороги, ведущей к небольшой избе в глубине поля.

Присматриваясь издали к очертаниям небогатого жилища, Кеша увидел на высоком крыльце высокую фигуру в чёрном балахоне. Смерть сидела на ступенях, согнув спину над чем-то впереди себя. Нога её, невидимая под полами одежд, нажимала педаль, приводя в движение точильный камень. Как нетрудно было догадаться Кеше, точила Смерть свою косу, степенно и расслабленно глядя зияющими глазницами на работу.

– Почему не дворец? – подойдя, спросил Кеша, неловко заломив руки за спину и тут же для уверенного вида сунув их в карманы джинсов. Не спеша Смерть подняла на него голову. – Ну, или, по крайней мере, какой-нибудь готический особняк, м? – добавил парень, переводя взгляд с тёмных глазниц Смерти на дом и обратно.

Смерть неторопливо развернулась и оглядела свою низкую избу, покрытую дранкой.

– У меня имеется, скажем так, служебный особняк, – молвила она. – Ну, а это… Это жильё моё личное.

Кеша перемялся с ноги на ногу, разглядывая балахон Смерти, который под солнцем казался не мрачной мантией, а выгоревшей монашеской рясой.

– Я хотел спросить, почему ты это сделала? – молвил он. Тёмные глазницы черепа, выглядывающего из-под широкого капюшона, посмотрели на Кешу вопросительно. – Почему ты не забрала меня? Ведь ты, получается, свои обязанности нарушила или что там у тебя…

– Но-но! – впервые поспешно оборвала его Смерть. – Я не так глупа, как ты думаешь, чтобы, спасая тебя, попрать свои, как ты выразился, «обязанности».

– Спасая, – указал Кеша. – Не думаю, что ты для кого-то ещё стала бы это делать.

– Какое самомнение, – низким голосом иронизировала Смерть. – Однако, ты прав. Как я уже говорила, ты интересен мне, а это бывает не так часто. Но кроме того, есть ещё кое-что, – Смерть задумалась, наклонив голову и внимательно обращая глазницы на Кешу. – Ты научил меня важной вещи.

– Я?!

– Не зазнавайся, – одёрнула Смерть. – Скорее это я научилась из знакомства с тобой одной важной детали, о которой не задумывалась прежде.

– Какой же?

Смерть отвела взор в поле и вдохнула рёбрами под балахоном воздух этого августа. Своего собственного астрального августа, но так похожего на земной, настоящий… Хотя, чем август Смерти уступает по настоящности нашему земному, если так подумать?

– В этом мире, Кеша, – промолвила Смерть спустя, наверное, полминуты, – в твоём мире, где люди прячут свои мечты и свою душу за денежной работой или за страхом, или за непонятной мне фразой «что скажут люди», единицы позволяют себе быть искренними к самим себе и создать что-то по-настоящему искреннее: писать стих не так, чтобы его одобрило какое-то литературное сообщество или чтобы понял средний читатель, – она задумчиво провела костяными пальцами по траве, ощущая приятный шелест полусухих былинок, – а так, чтобы его не понял бы никто, этот твой стих или рассказ, но понял бы ты и позволил строкам замарать тетрадь. – Смерть взглянула на свою косу, лезвие которой покоилось на траве, и подняла глазницы с тлеющими где-то очень глубоко в них огоньками на Кешу. – Как и всё, что ты делаешь, – продолжила она, – в конечном счёте останется лишь с тобой. Всё, что люди делают на Земле, однажды исчезнет: через год или через десять тысяч лет. Исчезнут труды любого бессмертного гения: и Пушкина, и Канта и Айвазовского. Но их творения останутся с ними навсегда. – Смерть отклонила голову вбок и, казалось, закончила, но мысль её, разминаясь со взглядом, удерживалась за Кешу. – Идя на Землю, душа берёт займ у Вселенной: талант, способности, интуитивные навыки… Кто-то после жизни возвращает с процентами. Кто-то с хорошими процентами… Многие же возвращаются ни с чем от того, что было положено им, – с бухгалтерским видом подметила Смерть. – Всё, что создано и создаётся – для чего оно? Когда-то не будет Третьяковской галереи, не будет Леандровой башни – ни на Чёрном море, ни на картине Айвазовского. Потому что она была изображена Айвазовским не для того, чтобы остаться для людей на Земле. Пройдёт тысяча лет или две-три тысячи – и полотно, на котором она написана, истлеет, как истлеет Джоконда, как исчезнет «Евгений Онегин» и симфонии Баха. Они исчезнут там, в вашем мире, но останутся здесь,– Смерть повела дланью по окружности. – И здесь, – она, как Старик, ткнула Кешу пальцем в грудь, – они останутся с теми, кто их создал. Через десять тысяч лет Пушкин будет перечитывать «Онегина», Бах исполнит свою музыку звёздам, а Айвазовский на кончике кисти сохранит жёлтую масляную краску, которой освещается Леандровая башня.

Смерть закончила, и Кеша почувствовал, как её завершённая мысль отпустила его.

Кеша хотел ещё раз спросить, чему же всё-таки научилась Смерть и о чём умолчала, но понимал, что всё равно не получит ответа и просто смотрел, как слабый ветер гладит чёрный широкий капюшон, покрывающий череп.

Смерть поднялась с деревянного крыльца во весь свой огромный рост и ссутулилась, но даже эта сутулость, даже в поросшем травой поле и даже у старой избы выглядела элегантно и величественно.

– Тебя не накажут? – спросил Кеша. Смерть вопросительно взглянула на него. – Ну, за то, что ты меня не поймала… Сделают выговор или того хуже – сместят.

– Хм! – буркнула нижняя челюсть черепа. – Будто на должность Смерти очередь толпится… Как это делается у людей в таких случаях? Пишется объяснительная? Напишу, что промахнулась косой.

– Первый раз за миллионы лет?

– Всё когда-то случается в первый раз. Возможно, одной объяснительной не обойдусь, и для меня придумают какие-то курсы повышения квалификации… Но это мелочи! – Смерть махнула рукой и по-хозяйски оглядела бескрайнее вызревшее поле.

– Ты не ответила, чему научилась, – всё же решил попытаться Кеша, но Смерть только раззадорили его слова:

– Много будешь знать – скоро состаришься. Так ведь говорят люди? – наклонив голову, она глухо усмехнулась во весь оскал. – А быстрее состаришься – быстрее встретишься со мной.

– Значит, следующая наша встреча будет уже в моей глубокой старости? – нашёлся Кеша.

– Живи, парень, – прозвучал из черепа деревянный голос Смерти. – Даже сто лет жизни пролетают быстрее, чем ты можешь себе представить.

– Ну, по крайней мере, за сто лет я бы успел по тебе соскучиться, – произнёс Кеша с доброй ухмылкой.

Смерть скривила нижнюю челюсть вбок, и в этом жесте парень прочитал усмешку с каким-то едва уловимым оттенком печали. Смерть вытянулась и уверенным степенным движением подняла косу – острую, как ни одно другое лезвие в мире.

– Что ты будешь делать теперь? – спросил Кеша, чувствуя скорое расставание.

– У меня всегда есть работа, но сейчас… – Смерть оглядела сухую траву. – Нужно скосить это всё. Совсем не видно цветов.

– Цветов? – переспросил Кеша. Смерть провела костяной ладонью, показывая куда-то вниз, и Кеша смог разглядеть у завалинки избы невысокие ромашки и васильки. Ими и вправду было усеяно всё вокруг скромного жилища.

Смерть вдохнула прогретый августовский воздух, вздымая рёбра под чёрным балахоном, затем повернулась к Кеше, и в оскале её бледного черепа парню показалась мягкая улыбка. Смерть учтиво кивнула и принялась за работу, не произнеся больше ни слова.

Кеша побрёл прочь, не оглядываясь, но отчётливо слыша, как острое лезвие рассекает воздух, открывая свет полевым цветам, и от этого, сам того не замечая, парень улыбался. Он шёл по узкой колее дороги, не зная куда, но понимая, что дорога так или иначе выведет куда нужно…

Купол неба вдруг стал сминаться, как тетрадный лист, а поле сначала осторожно, а потом всё больше проваливалось под шагами, как проваливался бы лёд, если бы не был хрупким. Кеша неожиданно резко почувствовал свой желудок и паническую дрожь в нём, которая случается на грани между явью и уходом в сон, когда ты будто проваливаешься и летишь куда-то вниз.

Он полетел.

И резко почувствовал своё тело.

Глава 7. В ней Кеша сидит на сцене

БЕЗ ЗАГЛАВИЯ (тогда за каким здесь это написано?)

Боль тупыми иголками пронзила Кешу прежде, чем он смог открыть глаза. Словно с дикого похмелья, он гулко слышал чьи-то взволнованные голоса, ещё не понимая слов. Кеша точно сознавал, что жив и что находится уже не в Астрале, но каким-то образом ощущал, что в настоящую минуту над его не отошедшем от потрясения лицом склоняется Смерть. Он кожей чувствовал её холодное лицо над своим лицом, и оттого казался самому себе горячим, жгучим, тёплым на контрасте с ней – и казался себе каким бы то ни было ещё, что был способен ощутить за эти несколько мгновений. Да, он действительно чувствовал над собой лицо Смерти. И когда открыл глаза, вначале содрогнулся: бледная кожа цвета папиросной бумаги собралась под выцветшим высоким тюрбаном скорбными морщинами, а глаза Аиды Даниловны, несвойственно живые, выражали беспокойство. И Кеша, судорожно дрогнув губами, не успев понять своей мысли, где-то краешком сознания уловил это несоответствие: её возрасту и образу, наверное, подошли бы глаза старой черепахи. Тёмные и мёртвые. Но вместо этого аидаданиловские глаза смотрели на Кешу как-то… по-старушечьи, что ли? И эта первая увиденная после отключки картина пробрала его до мурашек.

Кеша покачал головой в разные стороны. Затылок его лежал на деревянном полу, и парень чувствовал под волосами пыль и песок.

Аида Даниловна склонялась над Кешей, наблюдая за его мимикой молча и внимательно. Её плотно сомкнутые прямые губы выражали мертвенную строгость, но взгляд всё ещё не терял беспокойства. Она несвойственно пожилым людям каким-то величественным и гибким движением переместилась и села на ступеньку.

– Я, – с сухой тяжестью дёрнув кадыком, хрипло выдавил Кеша, – где?

– Пока ещё на этом свете, – не заставила себя ждать Аида Даниловна. – Молодёжь… Вы всегда торопитесь и никогда не слышите моих предостережений.

– Я… упал на улице? – промолвил Кеша, ощущая во рту пустыню Гоби.

– Ты попал под… Как бы сказать…Тебя сбил самокат, – промолвила Аида Даниловна, стараясь расставлять интонации так, чтобы эта фраза не звучала глупо. – Едва ли не насмерть, – добавила она, – водя глазами по стене, а потом серьёзно взглянув на Кешу. – Но у тебя ни царапины… Похоже, Бог любит тебя, – отчеканила консьержка безэмоционально, как если бы читала инструкцию к лекарству. Беспокойство в её глазах медленно уходило вглубь, уступая место привычной внимательной строгости.

– Он всех нас любит, – вспомнил Кеша слова бабы Марфы.

– Каждый день, сколько ты здесь живёшь, я говорю тебе, Иннокентий, не прыгать через две ступеньки, не бежать, сломя голову, – уже однотонально, монотонно и привычно продолжила Аида Даниловна, – говорю, что однажды ты помянешь мои слова, когда…

Кеша поднялся на локтях и с негодованием и брезгливостью подумал, что вся спина, джинсы и затылок у него в пыли и песке. Но всё же он был жив, чувствовал руки и ноги, по которым ещё разбегались болевые искры, и это дало пусть и не чувство радости, но точно чувство облегчения.

– …нога неосторожно соскользнёт, и ты ничего не успеешь сделать, как расшибёшь себе лоб. Ты в рубашке родился, если не получил сотрясения... А может и получил. Скорая разберётся.

– Не надо скорую, – помотал головой Кеша.

– Уже едет, – прикрыла глаза консьержка.

– Зачем вызвали, я же…

– …был без сознания. Но я не вызывала, это Константин. Он поймал тебя.

– Костя? – Кеша поднял взгляд на Аиду Даниловну. Та просканировала его лицо и кивнула.

– Ты приложился головой о бордюр. Виском приложился. Ты мог пробить череп или свернуть шею. Если бы не твой друг, мы бы сейчас с тобой не разговаривали.

– Разговаривали бы, – болезненно ухмыльнулся Кеша, – просто не в этом мире.

Аида Даниловна вновь молча сканировала его взглядом, и невозможно было однозначно сказать, какая мысль завязывается в её голове.

– Мне надо наверх, – сказал Кеша, силясь подняться.

– Жди скорую. У тебя наверняка сотрясение, – продекламировала Аида Даниловна.

– Нет у меня сотрясения, голова ясная.

– Ты не можешь этого знать.

– Если бы было, я бы это чувствовал. Мне надо наверх.

– У тебя бред, – с суровым напором не уступала консьержка.

– Мне надо наверх, – упрямо твердил Кеша, начав вспоминать Астрал, Книгу Судьбы, Звёздную…

Он легко обогнул костлявую фигуру Аиды Даниловны и широкими шагами, перешагивая по две ступени, направился вверх. Но не к себе – в квартиру Ани.

– Ты никогда не слышишь моих предостережений, – раздался за спиной деревянный голос.

На мгновение остановившись, Кеша посмотрел вниз на мрачную фигуру в тюрбане, элегантно положившую костлявую ладонь на перила, тысячу раз покрытые коричневой краской.

– Спасибо вам, – с кивком промолвил он и пошёл наверх, наступая на каждую ступеньку.

***

Казанками пальцев, как трещётка, постучал он в деревянную дверь, услышал за ней погром посуды и улыбнулся. Сердце вздрагивало и таяло в груди от мысли, что сейчас он увидит Звёздную. Свою Звёздную… Теперь он знает, кто она такая. Теперь он хорошо её знает.

Аня открыла дверь осторожно, двумя мыльными пальцами.

– О! Кеша! Я посуду мою. Заходи. Всё в порядке? Ты бледный…

– Да… – он хотел почесать затылок и вспомнил, что весь в пыли. – Упал на улице, – Кеша принялся отряхивать волосы, рубашку, джинсы. – Головой о бордюр приложился.

– О БОРДЮР?! – глаза Ани мгновенно округлились ужасом. Кеша удивился, как быстро у неё расширяются зрачки.

– Всё в порядке, – полуусмешкой поспешил успокоить он. – Я живучий. Ни царапины. Только отрубился на пару минут – и всё.

– Отрубился?! Это же капец как опасно!

– Всё в порядке, – повторил Кеша, взяв Аню за плечи. Он почувствовал, как сердце заколотилось и сжалось в груди от прикосновения и снова представил перед глазами сияющий образ из Астрала.

Аня смотрела в глаза Кеши внимательно и волнительно – почти так же, как несколькими минутами ранее Аида Даниловна. И Кеша интуитивно домыслил, что он не просто плохо и болезненно выглядит после падения. Он выглядит другим после Астрала – и люди замечают это. Они не знают и не могут знать, что произошло за то время, пока он был в отключке, но так же, как он сейчас, они чувствуют в нём прибавление силы, прибавление уверенности. И те чувства устойчивости и покоя, которых не было до этого вечера.

– Я вызову скорую, – сказала Аня, и уже взяла мобильник, когда Кеша, взяв девушку под локоть, легко опустил её руку.

– Костян уже вызвал.

– Значит, надо спуститься вниз и встретить их. Или подняться наверх, к тебе, и ждать там, – ответила Аня. Она делала множество суетливых движений. Кеша смотрел, как разлетаются её светлые волосы.

– У нас ещё есть время, – спокойно произнёс он, вновь взяв девушку за плечи. – Я хочу кое-что сказать.

Аня вначале замерла на мгновение, остановив непонимающий взгляд на глазах Кеши и не успев в эмоции закрыть рот. Но потом, словно сама того ждала, остановилась, и это показалось необычно странно: она остановилась легко и резко, как вода, которая набирается из крана в ведро. Кран закрывается – и в ведро падают последние капли, после чего расходятся круги, уступая место покою. И глядя на Аню, Кеша вспомнил ту самую воду из крана.

– Мне тоже, – сказала она спокойно, наклонив вниз подбородок. Она развернулась и ушла на кухню, и Кеше не оставалось ничего другого, как закрыть входную дверь и проследовать за девушкой.

Она села за стол, положив перед собой скрещённые в замок руки, а на её лице отобразилась какая-то простая, но давно занимающая её мысль.

Кеша сел напротив и тоже сложил руки в замок, нагнулся вперёд и хотел уже сказать глупую, странную для первого дня знакомства фразу «ты мне нравишься», но Аня, озадаченно глядя в стол, начала первой:

– Наверное, я скажу это не в подходящий момент…Едет скорая… к тебе. Да, наверное, давай потом как-нибудь, – спотыкаясь, проговорила она.

– Давай лучше сейчас. Если скажешь что-то сильно плохое, скорая как раз меня откачает, – усмехнулся Кеша, успокоив их обоих.

– Ладно. Ты парень, и мне почему-то сложно спрашивать что-то у парней, – она заправила прядь своих шёлковых волос за ухо, по-прежнему глядя в стол, – но с тобой мы как-то неожиданно легко начали общаться, и мне с тобой, как ни странно, легко говорить…

– Мне с тобой тоже, – вставил Кеша.

– …и поскольку ты парень, мне кажется, с тобой будет правильно посоветоваться. Я хочу сделать подарок своему парню…

«Пуф», – раздался маленький ядерный взрыв на сердце Кеши. После её простых слов сердце, нагрезевшее множество планов, сжалось насколько это возможно, когда человек слышит, что все его надежды обрушаются, как карточный домик, всего одним словом – «парню».

Кеша уже не слышал, что она говорила дальше. В его голову залетал смысл лишь нескольких слов, вырванных из её рассказа: чтото про армию, дембель, фразы «год не видела его», «хочу подарить ему» и всё в этом ключе.

– …так вот я, и хотела спросить у тебя, как у парня, ты был бы рад такому подарку на дембель от своей девушки?– закончила Аня и подняла взгляд. Очаровательный искренний взгляд.

Кеша тоже поднял на неё глаза. Но в ту минуту его мир, выстроенный за этот короткий и самый длинный в жизни день, рухнул. Аня – не Звёздная. Аня – всего лишь Аня.

– Тебе нехорошо?– заботливо спросила она, беспокоясь со всей душой. – Может, тебе надо лечь?

Но где же тогда Звёздная? Он не понимал. Он вообще ничего не понимал – КАК так может быть, если судьба (В ТОМ ЧИСЛЕ ЕГО ПЕРЕПИСАННАЯ СУДЬБА, ПЕРЕПИСАННАЯ ИМ ЛИЧНО) вела его к Ане, указывала всеми условиями и знаками на Аню. КАК это может быть не она?!

– Я не знаю, – сказал Кеша шёпотом.

– Не знаешь, прилечь ли? – Аня забеспокоилась сильнее.

– Похоже ты сильно ударился, – её глаза наполнились тревогой. – Иди, ложись на мою кровать, я встречу скорую…

Она быстрым движением встала и направилась к выходу, но Кеша окликнул:

– Я не об этом. Со мной всё хорошо, скорая вообще не нужна, – он провёл ладонью по лицу. Аня вернулась за стол:

– Ты про подарок? – спросила она мягко, как ребёнка. – Не знаешь, понравится ли ему такой подарок?

– Думаю, самый лучший подарок для парня на дембель – это когда его любимая девушка дождалась его, – грустно улыбнулся Кеша.

Видя, что Кеша может шутить, Аня поняла, что чувствует он себя, наверное, не так плохо, как выглядит, и неуверенно улыбнулась в ответ, сбросив большую часть беспокойства.

– И всё-таки, – продолжила она, – ты вот был бы рад такому подарку?

– Наверное, я был бы рад любому подарку от девушки, которую люблю, – вновь вымученно улыбнулся Кеша. – Знаешь, я лучше пойду, – промолвил он и встал из-за стола.

– Встречать скорую?.. Кеша! – в голосе Ани он снова услышал звонкое, хрустальное беспокойство. – Ты же шатаешься! Ой, бедный, стой! – она подлетела, подхватила его под руку. – Ложись, я встречу.

– Нет, я пойду.

– Ты упадёшь!

– Я больше не буду падать сегодня, – всё ещё с улыбкой Кеша мягко убрал Анину руку от своей. – Правда, всё норм, не волнуйся.

Он пошёл наверх, шаркая по ступеням, как старик.

Или… как Старик.

И вот, когда Кеша почти добрался до своего скворечника, готовый упасть на диван и лежать, пока что-то не произойдёт само, судьба, как это часто бывает, решила всё за него: на понурое плечо Кеши легла мясистая рука – но не как обычно, чтобы он вздрогнул, а мягко.

– Ты как? – прозвучал голос Костяна, такой же осторожный, как и ладонь. – Я скорую вызвал, караулил у подъезда, а эта бабка ваша, Аида, вышла и сказала, что ты очнулся и пошёл к себе.

– Всё нормально, – ответил Кеша, не поднимая головы. – Я просто… просто лягу.

– Пошли, – сказал Костян, подставив плечо. Кеша положил на него руку, и идти вправду стало легче. – Ты ничего не сломал?

– Не должен, – отозвался Кеша. – Разве что ударился я головой… Но это неважно, потому что кукуха оттуда улетела уже давно.

– В этом я тебя понимаю, Иннокентий Николаич, – бодрее, но тихо отозвался друг, – моя кукуха улетела ещё на первом курсе, сразу после первой пары Ушаковой.

Они поднялись на самый верх, где рядом с Кешиной входной дверью тусклым светом переливалось маленькое мутное и не мытое с постройки дома окошко.

– Я конечно невовремя скажу, – вдруг начал Костян, – но я к тебе вообще пошёл второй раз по делу.

Кеша безразлично, но вежливо посмотрел на него.

– Ты же не мог в общагу заселиться?

– Я и щас не могу, – едва ли ни голосом Аиды Даниловны безэмоционально ответил Кеша.

– Потому что мест не было?

– Угу.

– Так вот я встретил сегодня в магазе тётку ту, ну, которая из общаги, главная там типа. Говорит, что место одно освободилось: в блоке отдельная комната. ОТДЕЛЬНАЯ, ты понимаешь? Такое вообще редко бывает. Не два человека в комнате, а ОДИН ты. И комната больше твоего этого скворечника. А что самое кошерное, раза в три дешевле, чем ты платишь за эту.

Кеша слушал речь друга, как что-то, что осталось в прошлом и уже не беспокоило его. Но Костян не отступал:

– Ты что перехотел в общагу? Или ты так сильно под самокатом нае…

– В общагу? – переспросил вдруг Кеша, сам не зная почему. – Да нет, было бы нормально переехать к вам, но…

– Ну какое ещё «но»? – театрально свёл брови Костян. – Ааа. Ну, да. Ты боишься разгневить Изабеллу…

– Да ничего я не боюсь, – отозвался Кеша, нахмурясь.

– А если не боишься, иди к своей генеральше, боец, и ретируйся из-под её опеки!

– Да не пойду я никуда, мне это всё просто не надо, – резко махнул рукой Кеша.

– Надо.

– Не надо мне.

– Солдат! – скомандовал Костян, – Сейчас же иди к своему Искусственному Интеллекту и докажи ей, что у тебя достаточно отросли твои вассер либен! Я-я! Зэр гуд!

– Большие и тяжёлые, – усмехнулся Кеша.

– Вот иди и докажи, что ты можешь выйти из-под крыла этой королевы бигудей и пирожных! Вперёд, солдат! За Родину! За Сталина!

Кеша почувствовал призрак облегчения. И пусть оно не развеяло чувства опустошения и безысходности, нахлынувшее после разговора с Аней, Кеша не мог не согласиться с давно блуждающей в его голове мыслью, что Костян всегда умел вернуть его в тонус: хоть после любой двойки, хоть по личным неудачам.

Кеша чувствовал себя в прострации. На мгновение перед ним возникла картинка, будто он на стуле сидит по центру сцены, из портера на него смотрят сотни людских глаз, а вокруг Кеши бегают актёры, старательно разыгрывающие постановку.

Актёры… но почему-то они играют, а он не движется с места…

– Я ни за что не отвечаю, – шёпотом сказал сам себе Кеша. – Я буду просто наблюдать, что будет дальше. Что эта жизнь будет делать и к чему она меня приведёт. Мне уже положить на всё.

Он не помнил, как подошёл к двери Изабеллы Ивановны, что находилась аккурат под дверью его скворечника; не помнил, как нажал на звонок, как его встретила с жующим маленьким ртом ИИ; не помнил, как сказал ей о том, что будет в скором времени переезжать в общагу. Он запомнил лишь, как маленькие глазки его дорогой Фрекен округлились и ещё больше напомнили глазки глубоководного краба. Запомнил, что её маленький ротик, прожевав и проглотив всё, что жевал до Кешиного визита, вначале раскрылся и закрылся, а потом стал лепетать что-то про ужасные жилищные условия в общежитиях, про злых вахтёрш и воровство продуктов на общей кухне. В конце концов Изабелла Ивановна всплеснула руками, качнув головой на могучей шее, и заплакала:

– Это всё не просто так. Эта та цыганка, Кеша! Никогда нельзя общаться с цыганами!

– Она не была цыганкой, просто похо…

– Она тебя прокляла! Цыганское проклятие самое сильное! Ты знаешь об этом?

– Изабелла Ивановна…

– Тебе нужно сходить в церковь!

– Изабелла И…

– Я слышала, что где-то в Новокузнецке есть церковь, где батюшка снимает порчи и проклятия!

– Да слушайте вы! – выкрикнул Кеша, и Фрекен внезапно замолчала и ещё больше вытаращила на него крохотные глазки. Когда она замолчала, наступила такая тишина, что Кеше показалось, будто до этого лепетала не одна она, а тысячи Изабелл Ивановн.

– Я благодарен вам, – сказал он удивительно для самого себя мягким, но твёрдым тоном. – Правда, искренне благодарен, что вы заботились обо мне. Но я взрослый, Изабелла Ивановна.

– Я понимаю, но…

– Мне нужно жить самостоятельно и… свободно, – он легонько взял её обеими руками под локти. Впрочем, локтей как таковых он не нащупал в мясистых руках ИИ. В общем, он взял её за кожу. – Если хотите, я буду приходить к вам в гости. Но в общаге мне будет лучше.

Изабелла Ивановна вновь раскрыла рот, а потом стала быстро закрывать и открывать его, будто плыла в бассейне и всеми силами пыталась не захлебнуться. Наконец, когда Кеша уже повернулся к лестнице, чтобы пойти, она заплакала снова: громко, певуче, трагически.

«В лучших театрах страны позавидовали бы её актёрскому мастерству», – подумал Кеша.

– Что случилось? – раздался испуганный голос на лестнице. Кеша глянул вниз, Фрекен отлепила одну пухлую ладонь от глаза и тоже посмотрела на лестницу. К ним поднималась Аня.

Он не понял, как всё разрешилось, какие слова друг другу сказали две эти женщины, как они все втроём оказались в квартире Изабеллы Ивановны за столом и пили чай. С заварными пирожными, разумеется. Давясь кремом… Он запомнил лишь слова, что сказала ИИ, когда успокоилась:

– А жизнь проходит неприлично быстро. Оглянешься – что у меня есть? Ни детей, ни мужа. Пятьдесят три года, одиночество, ненавистная бухгалтерия, лишний вес и семь лет до пенсии. Вы пока, слава Богу, не знаете, что такое превращаться в большую-большую тётку,– без каких-либо эмоций промолвила Изабелла Ивановна. – А когда эта тётка ещё и не нужна никому… Моя подруга, Лариска, ещё больше меня, но она сейчас с внуком сидит. И счастлива. А у меня как-то бестолково жизнь прошла... Прошла мимо, словом.

Кеша ожидал, что примерно на этом минорном моменте по сдобной щеке ИИ должна скатиться слеза, которую хозяйка промокнула бы платочком, доставленным к лицу грациозным жестом пухлой ладони. Но щека Изабеллы оставалась суха и неподвижна. Её лицо не выражало печали, жалости или какого-либо другого чувства, которое Кеша нашёл бы уместным и правильным. Изабелла Ивановна не выражала ничего. Она говорила о подорожании эклеров в местной кулинарии с большей досадой, чем о своём будущем. И это невольно цепляло Кешу.

Потом была скорая, пришедшая по наводке Костяна в квартиру ИИ, где Кешу осмотрели и чудесным образом не обнаружили ни единого признака травмы.

После отъезда скорой они расстались с Изабеллой, что называется, полюбовно. Дверь квартиры Фрекен закрылась за Кешиной спиной мягко.

–Жалко её конечно, – вздохнула Аня. – Вообще её можно понять.

– Можно, – кивнул Кеша. – Но я хочу жить свою жизнь и играть свою роль, а не роль её домашнего питомца.

– Ну, это уж жёстко,– укоризненно заметила Аня.

– Возможно, – согласился Кеша. – Но в некоторых моментах жизни ты должен уметь показать другим людям, что у тебя есть вассер либен, – подмигнул он и пошёл вниз по лестнице.

***

Мало что понимая и даже не желая обдумывать всё произошедшее за то короткое время, после того как он очнулся, Кеша спустился до первого этажа, где через стекло консьержной будки на него уже смотрели перископы из-под фиолетового тюрбана.

– Где ты был, Иннокентий? – протрещал деревянный голос Аиды Даниловны. – Скорая приехала, а тебя нет дома. Они нашли тебя?

– Всё в порядке, нашли. Я был у Изабеллы Ивановны, – отозвался Кеша, подходя к будке. – А ещё я хотел сказать, что буду переезжать в общагу.

Брови Аиды Даниловны чуть приподнялись, но больше ничего на её лице не дрогнуло.

– Появилась комната?– осведомилась она с каким-то театральным выражением. Кеша кивнул. – Я помню, что тебе не хватило комнаты в общежитии, – консьержка сказала это будто самой себе. – Ну да, конечно в общежитии тараканы, шум, но зато там подешевле, да?

– В три раза, – кивнул Кеша.

– А ещё ты молод, – продолжила она. – И пока молод, нужно попробовать разное: и жить в разных местах, общаться с разными людьми…Нужно успевать, – Аида Даниловна задумчиво обвела взглядом свою будку, – надышаться жизнью.

Последнее она сказала с особым выражением и даже трепетом, что удивило Кешу.

– Жизнь пролетает быстрее, чем кажется, – заключила Аида Даниловна уже с привычной монотонностью. – Она проходит… Ну, я думаю, ты всё узнаешь сам, когда придёт время.

Её глаза обыкновенным образом просканировали Кешу, точно рентгеновский аппарат. Кеша думал, что она напоследок прочитает ему долгую лекцию о жизни, молодости, ответственности. Но вместо этого голова консьержки чуть наклонилась вперёд и вбок, а у глаз собрались улыбающиеся морщины:

– Люди приходят и уходят, – сказала она мягко, насколько это было возможно. – Из дверей – в двери, туда-сюда. И они так же приходят в твою жизнь и так же уходят из неё. Но ты-то остаёшься, – она вновь оглядела свою будку, и Кеша заметил в глазах А. Д. какую-то светлую печаль, а затем улыбку. Лицо, цвета и текстуры папиросной бумаги, не дрогнуло, не одарило Кешу улыбкой, в которую, кажется, и не могли превратиться прямые каменные губы Аиды Даниловны. Но глаза – да. В них пряталась улыбка. Наверное, потому что глаза, как смог понять Кеша, были единственной живой частью лица консьержки.

Помолчав, наверное аж с полминуты, Кеша поймал взгляд Аиды Даниловны и сказал ей не то искренне, не то с сарказмом:

– Не скучайте по мне.

Глаза Аиды Даниловны заискрились, чего Кеша не видел никогда. Подобно черепахе она вытянула сухую шею вперёд и ответила:

– Не буду.

Кеша ухмыльнулся и положил пятерню на ручку подъездной двери.

– Когда заселишься, – прозвучал вдруг ему в спину замогильный голос, – памятуй мои слова: береги себя и не спеши. Может, Константин и поймает тебя на лету, но я уже не смогу тебе напомнить, что, торопясь, – голос выдержал паузу, – мы лишь спешим скорее переехать на тот свет. Береги голову, Иннокентий, и смотри под ноги.

***

Кеша с усилием открыл старую подъездную дверь и вышел на улицу. Горячий август в который раз за день обдал его кипятком.

Костян ждал его на скамейке, играя в телефон: пытался сложить из букв загаданное слово «жизнь», но никак не мог этого слова угадать. Он расцвёл, увидев Кешу:

– Ну как? Тебе помочь собрать вещи или решил остаться в крепостничестве?

– Завтра поеду в общагу, узнаю всё у… У кого?

– Галина Петровна ту тётку зовут.

– Ну вот значит найду эту Галину Петровну и всё узнаю про заселение.

– Мужик, – Костян одобрительно похлопал Кешу по плечу. – Тут кстати скорая приехала, а я не знаю, в какой квартире твоя генеральша живёт. Хорошо Аида подсказала.

Ты бы видел, как она с тобой сидела, пока я скорую вызывал, голову твою на коленки себе положила и качала тебя, как младенца.

– Аида Даниловна? – Кеша посмотрел на Костяна, и странным образом недоумение смогло ненадолго пробиться на его лице через всю усталость и отчаяние этого дня... и разговора с Аней. – Никогда бы не подумал.

– Я бы тоже. Но она прям, знаешь, тут охала и ахала, гладила тебя по голове…

Кеша вспомнил, как в тот момент, пока он был в отключке и терял связь с телом, прабабушка пришла и гладила его по макушке. Холодок пробежал по спине Кеши, и на руках выступили мурашки...

***

В этот момент Кеша прервал свой рассказ и замолчал, потирая двумя пальцами подбородок.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Да, – ответил он. – Я просто пытаюсь вспомнить последовательность событий в тот вечер. Видишь ли, в те моменты, когда в жизни происходит что-то кардинальное и судьбоносное, эмоции как-то блокируются, что ли.

– В смысле? – не понял я.

– Ну вот представь, что происходит самая важная встреча в твоей жизни, а ты под эмоциями. Ты можешь сказать что-то не то, сделать что-то не то, выглядеть как-то не так… И поэтому, мне кажется, где-то сверху, – он показал пальцем в небо, – специально типа блочат нам эмоции, понимаешь?

Я неопределённо повёл головой. Кеша вздохнул и продолжил:

– Короче в тот вечер, когда я уже убежал от Смерти и переписал Книгу там, в Астрале, здесь я понимал, что происходит какая-то жесть, но был абсолютно спокоен. Конечно, я был тогда в шоке после того, как понял, что Аня – это не Звёздная. Но во всех дальнейших действиях меня будто вели под локоть от одного человека, к другому, от начала движения до конечной цели…

– А Звёздная?– спросил я и заметил, как в Кешиных глазах, хоть он и не улыбнулся, пробежали искорки. – Ты встретил её?

– Если я встретил её в Астрале, неужели бы не встретил в жизни? – улыбнулся он, и искорки заплясали сильнее. – Тот вечер ещё только начинался, и солнце было ещё высоко. Я посмотрел на колокольню Успенской церкви: лучи заката отражались в её крестах, и от этого кресты горели ярким огненным свечением.

Кеша говорил дальше:

– Когда Костян ушёл, я, не знаю почему, решил побродить во дворе нашего дома…

***

Когда Костян ушёл, Кеша, не зная почему, решил побродить во дворе своего дома.

Он сел на скамейку под высоким тополем и уставился на свои кроссовки – пыльные, вышарканные и такие же уставшие, как он сам.

Под скамейкой и рядом уже лежали жёлтые листья – немного, но всё же. Их иссохшие прожилки напоминали кожу старых рук. Наверное, так и выглядят руки Осени. Она ещё не пришла в Бийск на ПМЖ, но уже навещает город, касаясь деревьев. Она дышит на Бию, заставляя реку течь медленнее, как кровь в пожилых жилах. Она уже готовит планы на своё властительство.

Кеша увидел, как к его кроссовкам подошли чьи-то кеды, и девичья фигура замерла перед ним. Он поднял голову: Аня обеспокоенно и печально смотрела не него. Она села рядом.

– Скажи честно, я тебе нравлюсь, да? – спросила она, сложив руки на коленях.

– Это не имеет значения, – ответил Кеша, не глядя на неё. – Ты всё равно не свободна. Когда, кстати, у парня дембель?

– Через две недели, – улыбнулась Аня, тоже не глядя на него. – Я уже купила ему несколько вещей, но всё же альбом будет основным подарком.

– Альбом? – взглянул на неё Кеша.

– Ну да, да. А… Ты, наверное, плохо себя чувствовал и не слышал. Как ты сейчас?

– Всё уже хорошо, не волнуйся. Так что за альбом?

– Альбом наших с ним совместных фото, – ответила Аня, и её звонкий голос с каждым словом теплел. – У нас даже есть фотография нашей первой встречи. Представляешь? Редко у кого бывает фотка с первой встречи, а у нас есть.

Кеша улыбнулся. Он молчал.

Аня задумалась, разглядывая те же листья, что разглядывал он, и непонятно для самой себя начала говорить:

– Моей подруге тоже не везёт с личной жизнью .Она ни с кем никогда не встречалась, а сегодня утром написала, что сделала ошибку…

Кеша поднял глаза.

– …Она вчера ходила на день рождения к кому-то из института и познакомилась там с парнем. Ну и конечно выпила… Там все выпили, я думаю.

– А дальше? – сглотнул Кеша.

– Она провела ночь с этим парнем. Свою… как бы объяснить… Свою первую ночь, понимаешь?

Кеша кивнул, остановив стеклянный взгляд на иссохших листьях.

– Что было потом? – шёпотом произнёс он.

– Она написала, что он ушёл утром. Она не стала ему ничего говорить и останавливать. Считает себя виноватой… Она даже закурила сегодня, представляешь? – глаза Ани округлились. – А она вообще не курит и даже уходит всегда, если кто-то курит рядом с ней.

– Где же она тогда вз-взяла сигареты? – запнулся Кеша.

– Не знаю. Но до неё в квартире тоже какой-то парень молодой жил, может от него оставались… Вот так не везёт, бывает.

У Кеши пересохло во рту и даже склеились губы, как это иногда бывает от сильной сухости. Он не знал, что сказать и надо ли что-то говорить, но потом всё же спросил слабо и сдавленно:

– Как её зовут?

– Алиса, – пожав плечами, ответила Аня. – Она учится в нашем же институте, на худграфе.

– Ну худграфе?

– Она художница.

Кеша вспомнил кухню девушки и лежащий на полу на крышке маленький шпатель в жёлтой краске. Наверное, это художественный инструмент.

– Я знаю её, – тихо промолвил Кеша.

– Знаешь? – удивилась Аня. – А, ой. Тогда, пожалуйста, никому ни слова, что я тебе сейчас рассказала. Я вообще не рассказываю никогда никому такие вещи, просто понимаю, что нужно поддержать тебя, а эта история пришла в голову первой и не захотела уходить, – Аня виновато улыбнулась. Она встала со скамейки и нежно положила руку ему на плечо. – Ты милый, и мы можем быть друзьями. Я бы хотела, – вновь улыбнулась она, но уже уверенно и мягко.

– Я думаю, мы будем, – кивнул Кеша, и в его глазах промелькнул и погас далёкий огонёк.

Аня пошла. Её шёлковые светлые волосы разлетелись по спине, по голубому сарафану, и выглядела она очаровательно.

Кеша улыбался ей вслед, как звезде, упавшей с небосвода так быстро, что он не успел загадать желание.

– Кхе! – раздалось за спиной какое-то несуразное, словно выплывшее из другой реальности что-то.

– Иннокентий, я понимаю, что сегодня утром уже просил у вас немного, сколько есть, но осмелюсь спросить и попытать удачу, уповая на васьэ, так сказать, благородство, – раскланивался бомж Тимофеич. Он находился за Кешиной спиной, и Кеша не спешил оборачиваться к запаху перегара, от которого и без того пытался задержать дыхание.

– Если бы хоть немного бедному человеку на покусьать – и это уже для меня больсьая радость, дорогой, добрый мой друг Иннокентий… Если бы только…

– Да на, на! – не выдержал Кеша, залез в карманы джинсов, выпрямив для этого ноги, сидя на скамейке. Ничего не нашёл, потому что уже отдал утром свой НЗ. Похлопал по карманам расстёгнутой клетчатой рубахи и нащупал купюру. Две купюры. Двести рублей.

– Двести рублей! – заворожённо пропел бомж Тимофеич. – Да благословит тебя…

– Даю сто. Двести тебе много, – отрезал Кеша и похлопал себя по другому карману, нащупав ещё что-то. – Вот, погоди, на тебе ещё вот это. – Он вынул из кармана три монеты и не глядя вместе с соткой положил их в подставленные ладони бомжа Тимофеича.

Бомж повернулся к свету, разглядывая монетки с видом оценщика из ломбарда.

– Итого за день, – проговорил он бухгалтерским тоном, – 345 рублей: 25 – хлеб первый сорт, 80 – молоко 3,2%, и, получается, ровно 240 – для дусьы. В аккурат уложился. Тютелька в тютельку!– бомж Тимофеич улыбнулся полубеззубым ртом, но Кеша не смотрел на это. – Пазлы сложились!

– Пазлы? – переспросил Кеша, выплыв из своих мыслей.

– Эм… Да. Пазлы… милейший.

Бомж Тимофеич чувствовал, что было бы неплохо сказать что-то ещё из разряда благодарностей, но поскольку у него в голове не находилось никаких иных слов, кроме…

– Ты знаешь, что Меншиков был сослан в Сибирь? – бомж Тимофеич едва ли не одержимо ловил Кешин взгляд.

– В Сибирь? – глухо отозвался Кеша.

– Когда он попал в опалу, – продолжал бомж Тимофеич, – когда Петр II наконец смог с ним разделаться и сослать в Сибирь, знаешь, что он сказал, отправляясь в ссылку?

– Мне это нева-кха-жно, – тихо промолвил Кеша, но закашлялся: горло вдруг сдавила сухость.

– Он поехал, – продолжал бомж Тимофеич своё, словно глядя в собственные воспоминания, – и говорит: «С чего начинал, тем и закончу».

Кешу вдруг передёрнуло, его машинально пробила дрожь, будто только что он получил известие либо о чём-то очень уж плохом, либо о чём-то слишком хорошем.

– Что? – поднял он на бомжа голову.

– Он же из простых людей, – продолжал говорить бомж Тимофеич, как бы и не слыша Кешиного вопроса. – В Москве пирожками торговал, пока его царь случайно не заприметил. И вот он вознёсся ко двору, так сказать, а потом обратно к избе скатился... С чего начинал…

– Тем и закончит, – ошарашено промолвил Кеша и заметил восхищённый взгляд бомжа Тимофеича. Бомж открыл несколько раз рот (впервые его кто-то слушал), но растерялся, не зная, что ещё сказать.

Кеша смотрел, как бомж Тимофеич почесал затылок, тупо глядя куда-то перед собой.

– Я может тоже, знаешь ли, в своё время с мэром за руку здоровался. Или он со мной. Он, скорее, да. Но кто помнит доброту, а? И вот я тут, как Александр Данилович. Один в один получается... Помнишь Карпушкина2? А, ты, наверно, тогда ещё не родился…

И бомж Тимофеич всё чесал и чесал затылок под ядовито-зелёной шапкой-петушком. И всё говорил и говорил. Но Кеша его уже не слышал.

2 Г. Г. Карпушкин – мэр г. Бийска (1992-2004)

***

Кеша замолчал. Я посмотрел на него: он широко улыбался, готовый рассмеяться, как игрок в казино, положивший на игровой стол уже свои штаны и рубаху, и вдруг сорвавший джекпот.

– Судьба зачастую не скрывает хитрой улыбки, раскладывая карты и подтасовывая так, чтобы ты до середины или до конца игры сомневался, сидя с веером крестей, когда козырь – черви, что итог будет хорошим. Но перед решающим ходом она невзначай вывалит тебе из колоды высший козырь, чтобы ты имел чем отбить, – сказал Кеша, посмотрев на меня взглядом старого миллиардера, а затем всё же рассмеялся.

Я чувствовал зависть. Ну, если уж быть откровенным. Да, её чувствуешь невольно, чувствуешь вместе с радостью за человека и вместе с облегчением за то, что он вырулил из какой-то сложной ситуации в опасный момент. Но, будьте тогда уж откровенны и вы сами себе: вы не можете не чувствовать хотя бы крошечную искорку зависти, что у вас не так, как у того человека. И вы оправдываете себя тем, что ни под каким предлогом не желали бы прожить то, через что пришлось пройти тому человеку, за что в награду он получил хороший результат.

Что ж, так устроены, наверное, все.

Так устроен и я, и был устроен в тот момент, сидя с Кешей на скамейке и, честно, по-настоящему радуясь за него, удивляясь вместе с ним этому виражу судьбы, но притом очень отдалённо и слабо чувствуя глубоко-глубоко в душе миндальную горечь сожаления.

– Что же потом, после бомжа? – спросил я.

– Дальше, – кивнул Кеша. – Дальше я вспомнил Старика.

***

Пазлы сложились, пазлы сложились, пазлы сложились.

И белая пирамида на журнальном столике, по-видимому, была всё-таки собрана дряхлой столетней рукой – той рукой, которая, положив на нужное место последнюю деталь, нырнула в мешок с кукурузными палочками и целой пригоршней набила себе рот, а потом, наверняка, включила телевизор, чтобы посмотреть развязку этой истории.

У Кеши на глазах были слёзы, и сквозь них он смеялся. А бомж Тимофеич, наблюдая за этим с крайним удивлением, пару раз открыл рот, но ничего не сказал. Потупив мутноватый и почему-то почти сконфуженный взгляд, он в девяносто шестой раз за день почесал желтовато-зелёную (в тон шапки) бороду и беззвучно поплёлся куда-то по своим бомжетимофеическим делам. Через линзы слёз Кеша провожал взглядом его удаляющуюся в глубину двора фигуру: нелепую, покачивающуюся, коротконогую, но, как ни странно, довольную жизнью и собой, и Петром I, и Меншиковым… Фигуру, потерявшую в этом мире всё, но нашедшую нечто большее…

И этот мир, невообразимо большой, в один момент перевернулся для Кеши и показал, что с другой стороны он такой же огромный, а может ещё больше.

В голове вновь предстала театральная сцена, тёмный зал с сотнями глаз, довольные, раскрасневшиеся от бурной игры актёры: Изабелла Ивановна, кокетливо кланяющаяся партеру своей слоновьей фигурой и рассылающая воздушные поцелуи балконам; Аида Даниловна, пристально глядящая на каждого из нескольких сот зрителей из-под выцветшего высокого тюрбана; бомж Тимофеич, с самым интеллигентнейшим поклоном выходящий на бис; Костян, траурно несущий портрет Ушаковой; Аня – такая, какая она есть, и оттого необыкновенная… И сам Кеша, встающий с видом победителя со стула в центре и готовый принять овации зала.

Кеша усмехнулся, расставив руки и опёршись ими о скамейку. Этот огромный-огромный мир, эти актёры и этот сценарий – всё для него и всё необычайно просто.

Он представлял, как кланяется под овации, и его вновь разбирал смех и собирались в глазах слёзы. Жи́ла на его лбу выпучилась от напряжения, а Кеша всё не мог остановиться, то поднимая взгляд к вечереющему небу, то опуская к первым осенним листьям.

Наконец он увидел в конце театрального зала такую же недвижимую, как и он, фигуру. Звёздная ждала, когда он сделает последний шаг, пройдя по последней прямой – к ней. Кеша вытер рукавом лицо и всей грудью выдохнул, расслабленно повесив голову. Оставалось самое сложное. Оставалось найти слова, которые всегда крутятся на языке, когда не надо, и не находятся, когда так нужны.

«Этот день, – думал Кеша, – весь этот день был записан в Книгу. В Книгу, написанную мной… И если всё идёт по сценарию (по МОЕМУ сценарию), то, думаю, конец должен быть счастливым».

Он вновь наполнил грудь тёплым вечерним августом, пропитанным спелыми ранетками, цветами, горькой полынью и какими-то сорными травами… пропитанным верой в лучшее. А если это «лучшее» и не будет видеться сразу, то несомненно будет видеться что-нибудь другое, что так или иначе приведёт к этому «лучшему».

Кеша почувствовал что-то в кулаке – последние сто рублей по-прежнему были зажаты в ладони. И Кеша понял, что они не были отданы бомжу Тимофеичу не только из жадности, а для того, чтобы их хватило на трамвай. Трамвай, который привезёт его к Алисе.

Конечно, вы читаете это сейчас с улыбкой – и, надо думать, не только из радости за Кешу, но ещё и изза наивности, с которой я пишу.

Возможно. Но знаете что! А вот имею право. А вот – да! Ведь мне, спешу напомнить, 20 лет. И потрудитесь вспомнить себя в 20 лет, прежде чем угнетать, понимаете ли, молодого писателя.

К слову, Кеша недалеко от меня ушёл: ему 21, как вам известно. И между прочим, это он рассказал мне свою историю, и написана она неотступно от его рассказа. Так что все вопросы к нему, а мной, солнышком этаким, можно лишь восхищаться.

Эти три абзаца я шучу, если вы понимаете.

Так вот. Мы остановились на том, что Кеша поехал к Алисе.

Диск солнца исчез, высвечивая высокими всполохами из-за панельных домов, и Кеша нескладным быстрым шагом миновал дворы, вспоминая маршрут, по которому утром спешил от дома Алисы на остановку. На экране телефона – 18:23.

«Если б знал, что буду возвращаться, – вертел Кеша в голове мысли, – запоминал бы ориентиры какие-то».

Почему-то машинально ему представился бомж Тимофеич, покрытый мхом с северной стороны. С губ Кеши соскользнуло ёмкое слово, точечно характеризующее представшую в голове картину, и в попытке сосредоточиться глаза судорожно начали бросаться от одного дома к другому. Чувствуя знакомый экстерьер, парень остановился посреди двора, оперев руки на пояс и пытаясь отдышаться. Среди одинаково безликих панелек с пятнами гудрона на торцах стен Кеша неожиданно легко и быстро узнал дом, откуда ему довелось уходить. К вмиг опустившемуся лицу тут же прильнула краска. Но сумев проглотить досаду, он поднял подбородок к небу, провожая за гудронными крышами зарево.

Кеша разглядывал дом, каких было много в его городе и даже, собственно, в этом дворе. Но чем-то неуловимым панелька отличалась от других таких же панелек – покрытых выжженной десятилетия назад краской, облезлых и старых. По окнам дома скользил свет, и Кеша остановил взгляд на окне Алисы – второй этаж, четвёртое справа. Он не сомневался, что это то окно – на нём были такие же бабочки-наклейки, как на зеркале в ванной, где Кешино худое, уставшее лицо выглядело особенно нелепо среди радостного порхания, умываясь сегодня утром.

– Же-е-есть, – выдохнул Кеша, чувствуя, как его сердце предательски набирает стук.

В этой пьесе, когда другие отыграли свои роли и стояли за кулисами, глядя на него вместе с полным залом, Кеше предстоял последний монолог. Его монолог. В полной тишине и внимании, прикованном к каждой его эмоции, к каждому слову, к каждому движению. Монолог, которым должен закончиться спектакль. И вся эта огромная ответственность задушила бы Кешу паникой, если бы он тогда не знал, что в суфлёрской яме сидит сама Судьба, направив окуляры в его сценарий.

Какое лицо у Судьбы: строгое или мягкое? А может быть, у неё лицо Старика, готового всегда оскорбить, но и всегда помочь? Или она смотрит на Кешу лицом Смерти: исполненной цинизма и безжалостной, но, как оказалось, способной на милосердие? А может, Судьба смотрит лицом Звёздной, ведя Кешу к самой себе?

Кеша зашёл в подъезд с кем-то из соседей, поднялся по лестнице, и каждая ступенька отдавалась в нём глухим ударом – не от усталости, ясное дело. Он, казалось, знал, сколько их. Он помнил, как споткнулся на последней утром, торопясь. Теперь он шёл медленно, чувствуя под ногами холод бетона сквозь тонкую подошву. Этот холод был приятен. Он напоминал сизый туман Астрала – всё то, что осталось позади, но стало частью чего-то большого, огромного и осознанного, что смотрело теперь на Кешу с молчанием и любопытством.

Он без труда нашёл нужную дверь. Приподняв пятернёй волосы, Кеша ещё раз внимательно разглядел на старой железной двери все потёртости и царапины. Те же царапины – но теперь в этих царапинах ему виделась не старость металла, а что-то, напоминающее иероглифы. Иероглифы всех разочарований той девушки, душу которой он встретил чуть позже, чем её саму. И он готов был рассматривать эти иероглифы достаточно долго, потому что нажать звонок было куда труднее. Рука не поднималась.

Вверху по лестнице зашаркала с песком чья-то обувь, вынудив Кешу выйти из ступора и нажать на звонок – долго, настойчиво. Палец отринул от кнопки лишь когда за дверью послышались шаги – не быстрые, медленные, усталые. Глазок потемнел, спустя мгновение вновь пожелтев. Кеша чувствовал её нерешительность и ладонь на защёлке: открывать или нет?

Замок повернулся. Дверь отворилась не нараспашку, а ровно настолько, чтобы между косяком и её торцом возникла узкая щель. В щели – полоска тёплого света и кусочек лица: один глаз, часть скулы, прядь волос. Они молча смотрели друг на друга через эту щель. Утром их разделяла вся комната. Теперь их разделяли пять сантиметров дерева.

Алиса что-то увидела в Кешиных глазах– что-то, что за вечер увидели все. Что-то, чего не было утром.

– Заходи, – наконец сказала она. Голос был не глухим и не насмешливым, как тогда. Он был плоским и сухим – таким, если бы серая папиросная бумага была голосом.

Алиса отступила, толкнув дверь. Кеша вошёл. Запах скипидара3 ударил в нос, но он впустил его в себя. Не просто запах. Запах её одиночества. Запах творчества, которым она пыталась это одиночество заполнить. Запах утра, которое стало не тем, которым должно было стать…Или оно должно было стать именно таким?

Кеша снял рубашку. Хотя вечер уже опускался на город, почему-то было жарко. Он не глядя повесил рубаху на тот же крючок, с которого снял утром.

3 Скипидар используется для разбавления масляныхкрасок.

Хозяйка стояла в дверном проёме кухни, скрестив руки на груди, а за её спиной виднелся мольберт. Алиса ожидала в позе человека, который после сдачи анализов приготовился выслушать диагноз от врача – насколько же всё плохо.

Кеша не стал подходить ближе. Остановился там, где утром надевал джинсы. Солнечный зайчик с улицы лежал на полу, только теперь не жгучий, а последний, уходящий. Как и его время на оправдания.

– Я… не извиняться пришёл, – сказал Кеша. Его голос прозвучал в тишине чётко, без дрожи, и Алиса наклонила голову, настороженно глядя на него. – Извинение – это для тех, кто не понимает, что сделал. Я понял.

Она не ответила. Ждала.

– Утром, – продолжал он, глядя не на неё, а на тот солнечный прямоугольник на полу, – ты спросила: «Сваливаешь?» А я… я не знал, что ответить. Потому что… «да». Потому что, – он задумался и вдруг процитировал её: – «Все вы сваливаете наутро. Каждый раз так».

– Ты был первым, – тихо, но резко произнесла она, опустив лицо и заломив руку за голову. – Я не знаю, зачем сказала это утром. Ты был растерян. Я не хотела быть обузой.

–Ты не была бы, – прогудел Кеша спустя несколько мгновений тишины. Алиса кивнула, сделав движение бровями, но не поднимая глаз. – Но даже если бы я был сотым, я бы всё равно оказался хуже всех, потому что… Потому что свалил, даже не узнав твоего имени.

Она резко взглянула ему в глаза – настороженно, колко. Но почему-то поверила его взгляду и, выдохнув, развела руки, опустила их вдоль тела. Защита пала.

– Алиса, – промолвила она мягче, чем смотрела.

– Кеша, – отозвался он и сделал шаг вперёд. Но не к ней, а вытягивая шею и стараясь заглянуть ей за спину – туда, где стоял мольберт. – Ты разрешишь посмотреть?

Девушка вышла из дверного проёма кухни, и когда Кеша заходил туда мимо неё, держала внимательный…

(сканирующий, по-аидадиниловски)

…взгляд на его лице.

На мольберте стояла новая работа – не пейзаж, не натюрморт. Абстракция. Хаос из чёрных, синих, бордовых мазков, а в центре – рваная рана, залитая акриловым золотом, поцарапанным мастихином. Кеша смотрел на холст, и в горле вставал ком.

– Это… про сегодня? – спросил он, уже зная ответ.

– Это про то, что осталось после утра, – поправила она. Подошла ближе, встала рядом, случайно коснувшись его рукава.

«Звёздная».

– Я пыталась это… вымазать. Выцарапать. Не вышло. Осталось это золото. Фальшивое.

– Оно не фальшивое, – возразил Кеша, не отрываясь от холста и чувствуя локтем её прикосновение.

(Прощение)

– Оно настоящее, – почти беззвучно сказал он. – Просто оно – изнанка. Изнанка боли... А изнанка не всегда понятна с первого взгляда.

Он обернулся к ней. Они стояли так близко, что он видел, как в её зрачках дрожит отражение золотого пятна с картины.

– Утром я увидел шпатель на полу и подумал: «Ремонт делает». А это был мастихин.

Он разглядывал стены кухни, украшенные рисунками, которых не заметил утром. Кое-где на полках Кеша видел баночки и тюбики с красками, кисти, карандаши и разные художественные инструменты, которые (очень странно) не бросились ему в глаза сегодня.

– Ты, наверное, не помнишь, но я рисовала тебя, – сказала вдруг Алиса. Кеша взглянул на неё. Стоящая на голову ниже него, она смотрела снизу вверх. – Этой зимой по рисунку у нас было задание сделать несколько набросков фигуры человека с натуры. Ты сидел в мезонине на окне с книгой. Я рисовала тебя с улицы.

– Так это была ты? – глаза Кеши стали круглыми, и на лице расползлась широкая улыбка до ушей. – Я вообще-то думал, что это какой-то пацан, потому что у тебя лицо было шарфом закрыто, а куртка чёрная, так сразу непонятно.

– Ну спасибо, – опустив глаза, тихо засмеялась Алиса, и Кешино сердце дрогнуло и наполнилось теплом её смеха.

– Значит, мы могли бы встретиться раньше, – осторожно сказал он. Алиса внимательно посмотрела ему в глаза.

– Всё происходит тогда, когда нужно, – ответила она. – Что бы мы делали, если бы встретились раньше?

– Я не знаю, – ответил он. – Наверное, я бы всё испортил.

Кеша не знал, что сказать. Молчала и Алиса. Слов не было. Но было что-то, чему безмолвие лишь помогает узнать друг друга. И в немом разговоре взглядов и движений Кеша не сличал Алису со Звёздной – он видел художницу. И художница нравилась ему. А кроме того, что она нравилась, Кеша видел в ней ту, что ночью отдалась ему с доверием, которого он не заслужил. Видел ту, что утром проглотила боль, чтобы не усложнять. Видел ту, которая смогла высказать эту боль на холсте – и видел Звёздную.

– Я сегодня умер, – вдруг тихо выпалил он, просто, как факт. – Ну, почти. Меня ударило током, я падал, меня преследовала Смерть. И там, на краю, я понял одну вещь. Я искал любовь где-то в облаках. А она… ждала меня на краю кровати с сигаретой и фразой «всё норм». И даже не просила, чтобы я остался. Потому что уже привыкла, что все её ожидания никогда не оправдываются.

Она вздрогнула. Но не удивилась. Не отшатнулась. Просто вдохнула глубоко, как человек, который впервые за долгое время позволяет себе дышать полной грудью.

– Чай ещё есть? – Кеша скрывал волнение, но спросил просто, по-домашнему. – И… если там, в холодильнике, ещё висит та мышь…можем её вместе похоронить. Я буду переезжать в общагу, поэтому хозяйка вернёт залог. На мышиные похороны нам хватит, если, конечно, не устраивать поминки.

Она посмотрела на него. И её лицо, всё это время бывшее в усталой сдержанности, смягчилось в улыбку. Слабую, неверную, такую же робкую, как бабочки на зеркале.

– Я даже забыла про мышь… Она весь день висит, привязанная к полке. Надо тогда вызвать полицию и скорую, чтобы констатировали смерть… А чай есть, конечно.

Она пошла на кухню. Кеша последовал за ней, и его босые ноги снова ступили на тёплый деревянный пол. Тот самый. Только теперь он грел не от солнца, а, наверное, от возможности, которая, наконец, перестала быть призрачной и обрела плоть, запах краски и вкус будущего – вкус ещё горьковатого, но настоящего чая.

Они не обнимались. Не целовались. Они просто стояли на кухне, в луче уходящего дня, и смотрели, как закипает вода в чайнике. А чайник смотрел на них… Во всяком случае пока, а что было дальше, Кеша не рассказывал. Поэтому то молчание было громче любых слов, сказанных за день. Потому что это было молчание начала – того, которое случается не до, а после всего.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Утро. То же солнце. Тот же август.

Кеша и Алиса едут в почти пустом трамвае. За их спинами в другом конце вагона кашляет мужчина, через ряд из-за спинок сидений маячат головы бабушки и внучки, а у противоположного окна, опираясь на удочку, с пустым взглядом сидит рыбак без улова… Кеша достаёт телефон и вглядывается в тёмный экран. Оттуда смотрит худое лицо, в глазах которого посверкивают счастливые искорки.

«Любовь, любовь… цветенье помидоров, – думает Кеша. – Глаза у меня реально светятся. Никогда не понимал, что люди имеют в виду под фразой «глаза светятся». Теперь вижу. Любовь, любовь… Ну, или это просто ток от чайника из башки до сих пор не вышел».

Рядом из чёрного экрана на Кешу смотрит сосредоточенное лицо Алисы. Кеша замечает её взгляд и улыбается. Алиса отвечает тем же.

– Давай сфотаемся, – предлагает Кеша и, не дожидаясь соглашения, притягивает девушку за плечо к себе и начинает фотографироваться с растерявшейся Алисой, корчив рожи.

– Давай нормально, – с добрым недовольством говорит она, и Кеша делает снимок. Алиса берёт у него телефон и добавляет поверх фотографии надпись «первая встреча».

– Вообще-то уже вторая – басит он. – А если считать утро, то третья.

– Надеюсь не последняя, – невозмутимо отвечает Алиса, возвращая телефон.

Кеша, убедившись, что она не заглядывает в экран, уже набирает сообщение Костяну:

– Как насчёт встретиться часа в два пиццу похавать?

– Сегодня не могу, – приходит незамедлительный ответ. – Иду в это время на очень важную встречу в посольство Папуа – Новой Гвинеи.

Кеша ухмыляется и с чрезвычайно важным лицом скидывает только что сделанную совместную фотку с Алисой.

Ответ приходит столь же моментально:

– Где встретимся?

Кеша с ещё более важным видом усмехается в экран и пишет место возле института.

Он влюблён. По уши. И не просто влюблён – он любит. Кеша чувствует взгляд Алисы, наклоняет в её сторону лицо и видит спокойное, разгорающееся счастье в её расширенных зрачках. Она сама берёт его за руку и, не пряча улыбки, кладёт голову ему на плечо. Одновременно они поворачиваются вперёд – и Кеша вздрагивает от неожиданности, а потом его губы расплываются во весь ряд зубов. Он даже не успевает сказать своё «й». На сиденье напротив них сидит цыганская прима-астролог, меряя пару театрально умудрённым взглядом. Задрав подбородок и позвякивая от движений бусами и монетами, нацепленными на её груди, она с предельно элегантной усмешкой вынимает из сумки листок с круглой схемой:

– Погадать вам?

***

За время нашего общения Кеша пересказал мне один из своих диалогов со Стариком. Они стояли в Астрале, в той комнате без стен, где уютно смотрели друг на друга два больших мягких кресла, показывал немое кино телевизор (ежедневный выпуск Кешиной жизни) и маячили две фигуры: высокая, тощая, с длинными руками, засунутыми в карманы джинсов, и вторая – сутулая, с тросточкой и серебряной бородой.

– Что ты будешь делать, когда это всё закончится? – спросил Старика Кеша, указывая подбородком на столик с пазлами.

– Наверное то же, что и всегда, – смеяться, – подумав, ответил тот. – Пазлы – это ведь игра. А любая игра имеет обыкновение заканчиваться. Но что главное в игре? Кто-то скажет – итог: выиграл или проиграл. А как по мне, важней всего – было ли тебе интересно…

Вы спросите, где же сейчас Старик, раз Кеша смог переписать своё будущее? Очевидно, вернулся к прежней астральной жизни: продолжает собирать пазлы и хрустеть кукурузными палочками, поглядывая в ящике сериал с Кешей в главной роли. Он по-прежнему есть, следовательно, у Кеши по-прежнему есть будущее, глубокая старость и 101 год жизни, положенный ему судьбой.

Но тогда у вас может возникнуть справедливый вопрос, почему в начале книги я писал о Кеше в прошедшем времени?

Дело в том, что я, действительно, знал Кешу недолго. Но, как вы уже поняли, это вовсе не означает, что он ушёл из жизни. По крайней мере, из своей.

«Люди приходят и уходят, – как сказала Аида Даниловна. – Но ты-то остаёшься».

И Кеша, как многие, ушёл из моей жизни, в которую приходил ненадолго. Скорее даже, он промелькнул в ней по касательной. Однако порой, появляясь на одно мгновение, какое-то событие, встреча, слово оставляют глубокий след. Что ж, Кеша со своей историей оказался для меня как раз одним из таких.

Жизнь не рассорила нас, если вы могли подумать об этом. Она просто даже не стала нас сдруживать. Если захочу, я могу написать ему в любой момент, хоть сейчас. Но…

Судьба просто встретила и развела нас в разные стороны, как это случается со всеми. Он полетел дальше, а я остался на месте, наблюдая за его удалением от точки нашего пересечения. Почему остался? Возможно, из белой зависти или из-за каких-то других причин. Может быть, потому что я тоже ищу свою «Алису». Не знаю…

Август отсчитывает время обратно. А я, садясь утром в трамвай, который с грохотом жестяной кофейной банки, наполненной шурупами и гайками, везёт меня на работу, жмурю глаза от просыпающегося солнца, и мои лёгкие наполняет прогретый летний воздух. И я жмурю глаза до таких щелок, которые смазывают всю картину вагона в крайне смутные очертания. И всё это для того, чтобы на минуту представить, что вон там, через три-четыре ряда впереди сидят Кеша с Алисой. Она кладёт ему голову на плечо, а он, так же, как и я сейчас, подставляет лицо солнцу.

На одной из остановок в трамвай войдёт и сядет напротив них астролог, увешанная брякающими бусами и серьгами. Цыганская графиня с Кешей и Алисой будут переговариваться о чём-то и улыбаться, не замечая меня. Где-то по городу будет ходить бомж Тимофеич, наклоняя ядовито-зелёную шапку над урнами у скамеек в парках. Где-то будет дорабатывать до законной пенсии Изабелла Ивановна, делясь с коллегами рецептом бесполезной маски из крыжовника. Где-то будет встречать и провожать людей Аида Даниловна, будет печь курник гиперподвижная Аня, будет с неохотой идти на пары к Ушаковой Костян…

Но это будет без меня.

Кто из нас остался на месте, а кто недосягаемо ушёл вперёд?

Мне думается, что мы движемся одинаково прямо, возможно даже с одинаковой скоростью, но не вместе. Однако между тем, в какую бы бесконечность ни шли наши прямые, точка нашего пересечения зафиксирована в пространстве и записана на материи более тонкой – памяти.

Возможно, однажды вся эта геометрия восьмого класса в неизвестных мирах (может в Астрале или ещё где) перевернётся в обратную сторону, и расстояние, пройденное нами врозь, начнёт приближать нас друг к другу снова.

Помню, когда Кеша окончил свой рассказ, мы долго сидели молча и смотрели на листья перед собой. Затем, не обсуждая ничего из рассказанного им, мы пошли. Мы говорили о чём-то, но не о его истории. Мы говорили о том, что было сейчас, спустя десять дней после того дня. И в этом «сейчас» Кеша уже живёт в общаге, но каждый день ездит к Алисе. Тараканы, конечно, пробегают, но чувство свободы расправило крылья в его душе. Кстати, его чайник всё ещё работает, и провод перемотан изолентой.

Он провожал меня на автобус, мы самым быстрым шагом неслись к остановке, спешно проглатывая купленное в уличном ларьке мороженое. Когда у каждого были съедены последние куски и разжёваны картонные вафельные стаканчики, перед приближающимся автобусом Кеша похлопал меня по плечу с фразой, которая запомнилась мне:

– Мы привыкли думать, что Время – это отрезок. Например, от начала пары до конца или типа от рождения до смерти. А это нифига не отрезок, это петля. То есть, это отрезок, но он закручивается в петлю…

– Почему не в круг? – спросил я.

– Потому что круг не имеет виражей. А петля, восьмёрка, имеет две стороны и разные изгибы… Тридцать пятый едет. Твой?

– Ага.

Я похлопал его по спине, и он меня. Я поднимался по ступенькам.

– Петля, – сказал Кеша, отступая на два шага от автобуса и рисуя в воздухе указательными пальцами восьмёрку. – Ничего не заканчивается. Никогда.

Двери закрылись.

Кеша не смотрел вслед, он сразу побрёл в глубину квартала.

Я повернулся к лобовому стеклу. Автобус отошёл от остановки и выехал на прямую.

Следующие три дня я ездил исключительно на трамваях. Я думаю, вам понятна в выборе этого общественного транспорта моя наивная надежда. Но не опоздать на трамвай, который в нашем городе ходит, как комета Галлея, раз в 75 лет, мне, человеку забывчивому, порой непросто. И вот, когда я оставил в редакции телефон, вернулся за ним, побежал на остановку и издали увидел грациозно плывущий мимо меня трамвай, в выражениях я себе не отказывал. Ведь с трамваем я проводил не только возможность комфортно добраться до дома, но и шанс встретить в нём невзначай Кешину трамвайную цыганку.

Злясь и поднимаясь в автобус, я тут же погрустнел и со всей положенной на мою юность печалью вздохнул. С минуту я стоял, держась за поручень и лишь когда меня рассчитали, подумал, что выгляжу глупо, стоя в полупустом автобусе, и нужно сесть. Это, может быть, не очень важно для вас, но я люблю ехать спиной к направлению движения, как гребец в лодке, и сажусь на то сиденье, напротив которого обратное сиденье.

Вы, наверное, уже догадались, кого я увидел перед собой. От неожиданности я даже вздрогнул и, возможно, сказал то самое Кешино «й». А цыганская графиня, внимательно смерив меня взглядом, как будто всё поняла. Она лишь цокнула языком и, не сказав ни слова, позванивая серьгами и бусами, принялась доставать из видавшей виды сумки астрологическую карту…

ЗАПИСКИ, ЗАТКНУТЫЕ В ДВЕРНОЙ КОСЯК ПО ТУ СТОРОНУ МИРА

«На свете полно людей, ищущих ответы. Кто-то находит, кто-то нет – это неважно. Он же привлёк моё внимание тем, что пошёл на поиски не по прямой, а от обратного. У многих бывает интересен путь: одни идут в обход, другие в ещё больший обход. Но все движутся от начала и до конца, параллельно со мной… В нём я впервые увидела, как человеческая душа живёт из конца в начало».

Смерть

«Наверное, каждого из нас жизнь учит идти куда-то, идти к чему-то, учиться быть кем-то: другом, спутником, кем-то ещё… Но иногда бывает так, что единственное самое правильное и самое сложное решение, которое ты можешь принять в данный конкретный момент, – это не двигаться с места. И, наверное, учиться доверять. Учиться доверять себе и тому, что даже если ты вынужден стоять, мир вокруг тебя всё же движется. И движется в правильном направлении».

А.

«Пазлы будут так и так сложены в одну картину, тут ничего не исправить и не испортить. Всё зависит лишь от времени, за которое ты эту картину соберёшь, и от последовательности, чтобы как раз и выиграть время. Это из «умного», а от себя добавлю, что он молодец, сложил свою картину именно так, как я и задумал. Всё-таки родственные мы души».

Старик

«Он много для меня сделал, но и мне ведь надо было как-то его поддержать. Ну, вроде поддержал. Плакать и какать, так и быть, не будем. Похаваем пиццу».

Кастет

«Я перечитала много романов, между прочим. Например, Дарью (фамилию не помню, на «Д», кажется). Так вот, самое главное – это счастливая концовка! Если победило зло, зачем я тогда читала? Чтобы расстроиться? Мне хватает в жизни поводов для расстройства, а книгу надо читать так, чтоб и прослезиться можно было, и посмеяться, но и порадоваться в конце концов за героев. Так что, как ни крути, а конец обязательно должен быть счастливым!»

Фрекен