По ту сторону решётки

Глава 1. «Непонимание»

Вечно на контрасте

Мы, как Инь и Янь,

Скованы запястья,

Ещё тоньше грань...

Мы две половины

У одной души,

Чувства, как лавина,

Преграды сокруши... на

Мы с тобою разные,

Ты — огонь, я — лёд,

Но судьбою связаны,

Никто не разорвёт...

Чёрное и Белое,

Мы, как тьма и свет,

Вместе только целое,

А раздельно нет...

Автор стихотворения Missis_Stranger

Год спустя

Кондиционер дул свежей прохладой в лицо, разгоняя августовскую духоту в салоне машины, а я с силой давила на педаль газа узким носком лакированной туфли.

Ёшкин кодекс! Снова опоздала на ужин. Пять пропущенных от Дэна лучше любых слов говорили о том, что он думает по этому поводу. По правде сказать, я теперь даже перезванивать опасаюсь, предпочитая объясниться лично.

Нет, конечно, от кого другого и пятьдесят пропущенных вызовов не предел, но это же сдержанный Лазарев, который и два раза просто так не позвонит, считая, что я должна ответить после первого, а тут целых пять. Кажется, сегодня вечером мне придётся очень долго извиняться.

Резко выкрутив руль на огромной скорости, я позволила новенькому ярко-красному Лексусу войти в поворот, игнорируя писк датчиков, уведомляющих о пересечении разделительной полосы. Но я и без того уже слишком задержалась.

От внезапной смены направления белыми птицами разлетелись по заднему сиденью листы документов, вспорхнули и осели на кожаных ковриках. Плевать. Потом соберу. Сейчас волновали только Дэн и моё опоздание, а работу стоит наконец выкинуть из головы до завтрашнего утра. Однако, как выяснилось, не тут-то было.

Красивую инструментальную мелодию из колонок прервал сигнал входящего вызова с незнакомого номера. Я поднесла к губам смарт-часы и негромко пробормотала:

— Ответить.

Включила громкую связь, чтобы не отвлекаться, поскольку я ещё не столь опытный водитель, чтобы позволить себе вести машину одной рукой.

— Добрый вечер, Ева Сергеевна, вас беспокоит Олег Земсков, один из соучредителей ООО «Технострой». Мы с вами не знакомы, но я хотел бы обратиться к вам за помощью, однако весь день не могу до вас дозвониться.

Голос у собеседника был чересчур самоуверенный. Таким тоном редко просят о помощи — чаще требуют долги. Но этот Олег не на ту напал: у меня дома имеется точно такой же экземпляр, привыкший смотреть на всех свысока, и подобное поведение давно перестало меня пугать, словно иммунитет выработался.

— Добрый вечер, Олег, — коротко бросила я, внимательно следя за дорогой и напряжённо постукивая пальцами по рулю. — А почему вы не обратились к секретарю бюро? Она назначила бы встречу на время, удобное для нас обоих, и вам не пришлось бы беспокоить меня в нерабочее время.

Яркий свет фар осветил дорогу, выхватив из опускающихся сумерек смутные очертания домов и деревьев. По нагретому солнцем асфальту стелился белый туман.

Вопреки ожиданиям, тонкий намёк на несвоевременность подобного звонка не смутил собеседника, и из трубки прозвучало уверенно-проникновенное:

— Мне нужны именно вы, Ева Сергеевна. И именно с вами я хотел бы встретиться.

Это удивило. Конечно, за год я успела обзавестись собственным весьма внушительным для новичка списком клиентов, но большинство всё же хотело, чтобы их интересы защищал именно Дэн, и я могла это понять: Лазарев объективно более опытный и узнаваемый адвокат. Тем не менее после той истории с эффектным освобождением из-под стражи к нему стало не пробиться.

— У меня будет время завтра после обеда. Подъедете в бюро в четырнадцать часов, и мы с вами поговорим, — сдалась я, чтобы скорее закончить разговор, потому что уже подъехала к дому, а на подземной парковке легко мог пропасть сигнал.

— Хорошо. Благодарю вас, Ева. До встречи, — прозвучало в ответ прежде, чем вызов всё-таки оборвался.

Я въехала в тёмный тоннель под жилым комплексом, подавив в себе раздражение от фамильярности собеседника.

Криво припарковалась на первое попавшееся место и, схватив сумочку, пулей выскочила из машины, пиликнувшей на прощание сигнализацией.

— И тебе пока, — любовно бросила я ей напоследок и почти бегом понеслась вверх по ступенькам, мысленно сочиняя извинительную речь. В отличие от Дэна, я не сильна в экспромтах, предпочитая продумывать повинные монологи заранее.

Не глядя махнув улыбающейся консьержке, промчалась мимо и стрелой взлетела на нужный этаж.

Остановилась у двери выравнять дыхание, сбившееся от бега по ступенькам в туфлях на высоких каблуках. Одёрнула бежевую юбку-карандаш. Поправила волосы и, стараясь не шуметь, открыла дверь своим ключом.

Тихо-тихо, уподобившись японским ниндзя, я намеревалась пробраться домой и сделать вид, что мой рабочий день закончился не только что, а гораздо раньше.

Тем не менее Дэн, скрестив руки на груди ждал на входе в гостиную, лениво прислонившись к дверному косяку. Как всегда красивый, подтянутый, безупречный настолько, что до сих пор иногда казался ненастоящим и я то и дело задавалась вопросом, за какие такие заслуги судьба с барского плеча выделила мне идеального мужчину.

Вот только обычно он встречал меня с улыбкой, а сегодня она отсутствовала. Но по выражению лица Лазарева понять, что он и правда зол, не получалось. Лишь тёмно-серые глаза цвета пасмурного неба метали молнии по поводу моего позднего прихода.

Контра, выглянув из-за Лазарева, смерила меня удивлённым взглядом, но не посчитала явление блудной хозяйки чем-то из ряда вон выходящим и вскоре снова скрылась в гостиной.

— Дэ-э-эн… — протянула я, виновато улыбаясь, на ходу скидывая туфли. — Дэн, мне так жаль, что я снова опоздала.

Бросив сумочку, я в пару шагов оказалась рядом с Лазаревым и потянулась за традиционным приветственным поцелуем. Но он осторожно отодвинул меня и спросил устало, но строго:

— Почему ты не брала трубку?

Я тяжело вздохнула и вымученно пробормотала:

— Ты же знаешь, как это бывает. Как утром уехала на обыски в «Стрелу», так освободилась только сейчас, даже поесть было некогда.

Однако жалеть меня, понимать, прощать и кормить вкусным ужином, как обычно, Лазарев, кажется, не собирался.

— Дэн, прости меня, пожалуйста, — взмолилась я, предприняв попытку его обнять, но сделать это поверх скрещённых на груди рук оказалось непросто — обхватить плечи и сомкнуть пальцы за широкой спиной не получалось.

Я прислонилась к нему и вдохнула пряно-травяной аромат, с которым отступали все тревоги и проблемы пролетевшего дня. Ещё бы он только перестал обижаться.

— Дело не в этом, Ева, — отчеканил Дэн. — Я себе места не находил, не зная где ты.

Когда он произнёс «Ева» вместо обычного ласкового «Клубничка», я расстроенно выдохнула, поняв, что действительно неосознанно его расстроила.

— Милый, мне правда жаль, что так получилось. Я пыталась позвонить тебе с утра, но ты был в суде, а потом всё так завертелось, что стало некогда. Представляешь, им хотели вменить недостоверное декларирование товаров, изъяли компьютеры и жёсткие диски, чуть не парализовали всю работу. Я, конечно, отбила часть техники (и вообще, у них часть информации хранится на удалённом сервере), но не уверена, что это то, что нужно. Твои компьютерные познания не помешали бы. М-м-м, а чем это так вкусно пахнет? — попробовала я перевести тему, выглянув в сторону кухни из-за его плеча.

Оттуда и правда доносился умопомрачительный аромат чего-то печёного, придавая нашей строгой квартире уют и тепло. Ко всем достоинствам Лазарева, готовить он мог не хуже Аллочки, и за этот год совместной жизни к моему весу прибавилось два-три килограмма, которых не было, пока я питалась подножным кормом, живя одна.

— Ева, так больше не может продолжаться, — серьёзно произнёс Лазарев.

Я перевела на него удивлённый, полный непонимания взгляд:

— Как «так»?

Я считала, что у нас практически идеальные отношения. Да, бывали ссоры, но мы так быстро и страстно мирились, что даже их поводы на следующий день стирались из памяти. За год Дэн успел стать центром моей вселенной, самым важным человеком, вокруг которого была выстроена вся моя теперешняя жизнь. И ведь казалось, что это искренне и взаимно. Неужели он думал иначе?

— Вспомни, как было, когда мы только начинали жить вдвоём, — нахмурившись отрезал он. — Мы вместе завтракали и бегали в парке по утрам, днём работали, потом вместе готовили ужин, вместе посещали какие-то мероприятия, вместе засыпали и просыпались.

Это и правда было замечательное время — когда мы ни на секунду оторваться друг от друга не могли. Тогда у меня почти не было работы, а Дэн специально старался планировать собственный день так, чтобы мы почти не расставались. И, кажется, я поняла, к чему он клонит, но вовсе не была с ним согласна.

— Мы ведь и сейчас вместе...

— Нет, Ева, сейчас я просыпаюсь один, потому что ты либо ещё спишь, либо уже уехала на работу, где мы теперь почти не пересекаемся. Вечером я один в который раз жду тебя на ужин и спать ложусь тоже один, потому что ты приезжаешь ещё позже сегодняшнего.

Я возмущённо выдохнула в своё оправдание:

— Но это ведь не каждый день бывает! К тому же у нас с тобой есть выходные...

— Последние из которых ты провела в больнице со своим подзащитным, угодившим туда прямиком из изолятора! Новый год мы встретили в полиции, вызволяя оттуда твою клиентку, а день рождения я отмечаю один и жду, когда ты приедешь. А ты даже трубку не соизволила взять!

Ёшкин кодекс! День рождения Лазарева. Разве двадцать восьмое сегодня, а не завтра? Блин, кажется, сегодня. С этими дурацкими обысками в голове и правда всё невообразимо перепуталось. Но теперь хотя бы причина его злости и нежелания меня прощать стала прозрачна, как никогда. Мне и самой захотелось сгореть от стыда.

Я ведь ещё пару дней назад помнила про день рождения, приготовила подарок заранее и с нетерпением ждала возможности его вручить, но эта рабочая суматоха сбила все мои планы.

— Дэн, прости меня, — повторила я, наверное, в сотый раз и, положив ладони ему на плечи, изобразила на лице максимальное раскаяние. Заглянула в тёмно-серые глаза. — Но ведь вечер ещё не закончился, как и твой день рождения, и мы ещё можем отметить его вместе, как и собирались.

— Не можем, Ева, — пробормотал он.

Голос Дэна дрогнул всего на секунду, но этого хватило, чтобы внутри у меня всё заледенело. Он чувствовал боль, говоря это. Кажется, всё серьёзнее, чем я думала. А пока я пыталась понять, что могу предпринять, чтобы исправить ситуацию, Дэн продолжил:

— Положа руку на сердце, это далеко не та семейная жизнь, о которой мы мечтали.

— Но ведь наша семейная жизнь начнётся только на следующей неделе, после свадьбы, — несмело улыбнулась я. — Обещаю, с завтрашнего дня всё будет по-другому. Я просто не знала, как сильно ранит тебя моё отсутствие и, кажется, действительно увлеклась. Прости меня.

— Свадьбы не будет.

И после этой короткой фразы, сказанной непривычно серьёзным тоном, сердце ухнуло куда-то вниз, провалившись, наверное, до самой подземной парковки под жилым комплексом.

Всё же где-то в глубине души ещё теплилась надежда на то, что он пошутил или солгал. Что специально пугает меня, чтобы впредь не думала даже уделять работе больше внимания, чем ему. Но год совместной жизни научил распознавать его ложь: по мельчайшим изменениям в мимике, по резким движениям, по морщинкам в уголках глаз. И, к сожалению, именно сейчас Дэн был со мной предельно честен.

— Ты не можешь отменить свадьбу.

Мы и без того уже один раз её переносили, потому что зимой я на неделю угодила в больницу с пневмонией и вместо того, чтобы ехать в загс в красивом подвенечном платье, валялась под капельницами с температурой сорок, кашляя, словно курильщик с тридцатилетним стажем.

— Могу, — ответил Дэн спокойно. — И я уже это сделал. Час назад позвонил Розе Степановне и попросил на какое-то время отложить наше заявление.

И тогда я поверила. Работавший когда-то в следственном комитете Лазарев, будучи на короткой ноге с начальниками всех госучреждений, не только в морг, но и в загс ходил как к себе домой. Такие удобные связи очень помогали работе, но, как выяснилось, ещё и очень мешали моей несостоявшейся семейной жизни.

— Дэн, пожалуйста... — пробормотала я, но это было больше похоже на слабый комариный писк, чем на попытку возразить. — Давай не будем рубить с плеча, давай поговорим.

Он смерил меня спокойным, полным демонстративного равнодушия взглядом.

— Нам обоим нужен тайм-аут, Ева.

Что же, это хотя бы говорит о временном перерыве, а не об окончательном и бесповоротном финале наших отношений. И всё же почти не обнадёживает.

— На какой срок?

— Не знаю. Сегодня я уеду сам, а к моему завтрашнему возвращению я бы хотел, чтобы ты покинула мою квартиру, — проговорил он абсолютно безэмоционально.

Дыхание застряло в горле. Нет. Так нельзя. Так не бывает. Это просто какой-то кошмар наяву. Я застыла, чувствуя, как мой идеальный мир рушится на глазах, словно карточный домик, а земля уходит из-под ног.

— Дэн, не надо, — прошептала я, чувствуя, как слёзы уже собрались в нижнем веке. Стоит неосторожно моргнуть, и они польются рекой так, что не остановишь. — Я же так люблю тебя.

Я прижала ладони к груди, чтобы не дать своему сердцу окончательно разбиться. Но последний аргумент тоже не помог. Глядя прямо в глаза пронзительно и резко, Дэн ответил:

— Я тоже тебя люблю. Но пренебрегать собой не позволю никому, даже тебе, Ева.

После этого он молча обулся и вышел так быстро, словно этот разговор его тяготил.

— Лазарев! — позвала я вслед, с трудом вернув себе возможность говорить.

Знала, что Дэн слышит, но возвращаться он точно не собирался, куда бы ни пошёл. Даже вещей с собой никаких не взял.

Теперь-то мне было известно, что несколько идеально отглаженных костюмов, рубашек и галстуков всегда имелись в шкафу его кабинета, что объясняло неизменно безупречный внешний вид, но представлять, как он будет ночевать там один на диване в собственный день рождения, только чтобы не проводить это время со мной, не хотелось.

Я устало осела на пол и разревелась так, как не ревела, наверное, никогда ещё в своей жизни. Правду говорят, что только те, кто дарит нам наибольшее счастье, способны причинить самую сильную боль.

Год назад Дэн перевернул мою жизнь с ног на голову, и я понимала, что она уже никогда не станет прежней, вне зависимости от того, будет Лазарев со мной рядом, или нет.

Я сама стала другой рядом с ним. Более уверенной в себе, сильной, самостоятельной, увлечённой, яркой. Он сделал меня такой, чтобы теперь заявить, что такой я ему не нужна.

Я проплакала весь вечер, не найдя в себе сил остановиться. Ревела в гардеробной, собирая в пластиковый ящик одежду и обувь, только сейчас заметив, как много у меня её, оказывается. Та Ева, что довольствовалась парой деловых костюмов и блузок осталась в прошлом, а ворох платьев и коробок с туфлями этой, новой Евы с трудом войдёт в не самый вместительный багажник моей машины.

Вот только помимо горы одежды я успела обзавестись ещё и кипой воспоминаний — «наших мест», «наших песен», «наших шуток» и «особых словечек». Как теперь с ними быть?

А что делать со свадебным платьем, которое я планировала надеть всего через неделю? Оно висело в шкафу, упакованное в непрозрачный плотный полиэтилен, ожидая своего звёздного часа.

Ревела в ванной, упершись обеими руками в холодную стену с дизайнерской мозаикой. Опустив голову, позволяла воде стекать вниз по телу и волосам, а слезам утекать в слив вместе с ней.

Ревела на кухне, давясь ужином, который Лазарев заботливо оставил для меня, прежде, чем жестоко оставить меня саму. Кусок в горло не лез, а любимая лазанья, которую Дэн умел готовить лучше, чем в любом итальянском ресторане, казалась безвкусной и пресной. И пересоленной от моих слёз. Но я заставила себя съесть её до последнего кусочка. Давясь и всхлипывая. Понимая, что возможно, это вообще последний раз, когда он для меня готовил.

Ревела в спальне, уткнувшись лицом в подушку Лазарева, которая пахла им так, словно он всё ещё был рядом. Я не боялась, что он заметит разводы от слёз. Он нашёл слишком удачное время для того, чтобы со мной расстаться: завтра утром, когда мы оба будем на работе, домработница сменит постельное белье, вымоет всё вокруг до блеска так, чтобы здесь не осталось ни одного моего следа. Так, словно меня никогда и не было в его жизни.

Ёшкин кодекс! А работать-то теперь как? Мы же в любом случае должны видеться в бюро, разве нет? Мы же партнёры и, пока не расторгли партнёрский договор, обязаны работать вместе. Хотя, не удивлюсь, если предусмотрительный Лазарев продумал и это и вскоре огорошит меня новостью о его расторжении.

А что будет с домом, о котором мы так мечтали вместе? Через месяц после того, как Лазарев сделал мне предложение, мы купили участок земли под строительство, чтобы возвести на нём наше будущее семейное гнёздышко. Сейчас оно представляло из себя двухэтажный коттедж, ожидающий внутренней отделки, но теперь я вряд ли узнаю, дождётся он её или нет.

Уже представляла, как завтра придётся рассказывать о сорвавшейся свадьбе маме и Аллочке и выслушивать от обеих сочувствие. Искреннее, но не способное ничего изменить.

Прежняя Ева позвонила бы подруге уже сегодня, чтобы та поскорей примчалась её успокаивать. А может, даже привезла бы с собой бутылку чего-нибудь алкогольного, чтобы на время залечить раненую душу, отвлечься и нажить на собственную филейную часть новые неприятности. Да такие, перед которыми имеющиеся покажутся цветочками. Но новая Ева сильнее. Она справится сама, не побеспокоит замужнюю подругу, которая сейчас слишком увлечена собственной беременностью и подготовкой к родам, до которых ещё полгода.

Ноющая боль разлилась внутри. Расползлась от сердца, растеклась по организму, словно заразная болезнь.

Ещё сегодня днём я была уверена, что у меня идеальная жизнь. Мечты, планы, интересная работа, бесконечно любимый мужчина рядом, красивая одежда и новая машина. А теперь удивлялась тому, как всё рухнуло в одночасье, потому что без Лазарева остальное уже не приносило былой радости.

От слез щипало покрасневшие глаза и стянуло кожу на лице. Нос не дышал, и кровоточила закушенная до боли нижняя губа. Но ещё отвратительней было внутри. Тяжело и горько. И ни одно лекарство не могло мне помочь.

Побродила по комнате, ища в себе силы лечь и уснуть. Чувство, что я осталась со своими проблемами один на один, не могло не угнетать. За этот год я успела привыкнуть к ощущению защищенности, уверенности, почти всемогущества рядом с Дэном.

Иногда казалось, что у меня за спиной настоящие крылья, и я верила в себя настолько, что считала незначительной любую проблему. Лазарев подарил мне это чувство и он же забрал. Оказалось, что если крылья выдернуть, то на их месте остаются кровоточащие болезненные раны, заставляющие понуро опустить плечи. Да и падать вниз крайне неприятно.

Беспокойный и тяжёлый сон пришёл только после полуночи, когда я уснула, крепко обняв подушку Дэна.

Во сне бродила по тёмному лабиринту, испуганная и дрожащая, не видя выхода, не зная, в какую сторону идти. И ощущала при этом всепоглощающее, раздирающее на части душу одиночество, которое не оставило меня и с утра, настигнув в серых предрассветных сумерках, очертивших контуры мебели спальни.

Я понятия не имела, как теперь начинать новый день, когда Лазарева нет со мной рядом.

Глава 2. «Недоверие»

Зеркало в ванной комнате выдало отражение, которое не понравилось мне с первого взгляда. Всклокоченные, распушившиеся волосы выглядели живой иллюстрацией правила «не стоит ложиться спать с мокрой головой». Под опухшими от слез глазами темнели синяки. Болели сухие, искусанные в кровь губы.

Я тяжело вздохнула, понимая, что в таком неприглядном виде предстоит сегодня явиться на судебное заседание. Так не пойдёт.

И, поскольку аппетита все равно не было, потратила время завтрака на то, чтобы привести себя в порядок — расчесать и уложить волосы, замазать консилером синяки, скрыть собственную грусть под слоем макияжа, как под маской.

До суда и прихода домработницы собиралась переложить вещи в машину и отвезти их и Контру в свою маленькую квартиру по соседству с Аллочкой. Пришлось сделать несколько заходов, чтобы перенести и утрамбовать в багажник всё необходимое. Однако, когда вернулась за кошкой, выяснилось, что она-то как раз никуда не собирается.

Несколько раз попыталась запихнуть усатую предательницу в переноску, однако она очень явственно выражала недовольство шипением, мяуканьем и когтями.

— Ну, чего ты, дурочка мохнатая?! — выругалась я, опуская несчастную переноску на пол в тщетной надежде на то, что животина образумится и зайдёт в неё сама. — Он нас выгнал. Мы ему не нужны. И ты тоже.

Контра скептически мяукнула, намекая, что вообще-то не «мы», а только одна из нас. Второй никто не высказывал пожеланий уволочь свой пушистый хвост восвояси.

— Ну как я тебя оставлю? Вместе пришли — вместе ушли, так положено, — развела руками я.

Но Контра и не подумала от этих слов поумнеть и сделать то, чего я от нее столь настойчиво добивалась. А я тяжело вздохнула.

— Теперь Лазарев, который и так плохо обо мне думает, будет считать, что я, как кукушка, бросила тебя на произвол судьбы.

Новое мяуканье оповестило, что «произвол судьбы» для неё — это как раз со мной, а с Дэном — спокойствие, комфорт и уют.

— И не поспоришь, — пробормотала я, устало опускаясь на подлокотник дивана.

От этого содержательного диалога отвлёк телефонный звонок. Чтобы достать смартфон, который уже лежал в сумочке, пришлось её перевернуть и высыпать содержимое на диван.

— Слушаю.

— Ева Сергеевна, вас беспокоит секретарь судьи Луцкого. Иван Петрович заболел, поэтому судебное заседание, назначенное на девять, отменяется, а о дате нового я сообщу вам позднее.

Я рассеянно отозвалась:

— Хорошо. В смысле плохо, конечно, что заболел, пусть выздоравливает. Благодарю, что предупредили.

Таким образом, у меня неожиданно освободилось дообеденное время, которое было выделено на судебное заседание у заболевшего Луцкого. Что же, зато спокойно вещи перевезу.

Я сгребла в сумочку рассыпанную на диване косметику и прочие мелочи, не сильно заботясь об их сохранности, и, оглядев гостиную напоследок, со вздохом сняла с безымянного пальца красивое помолвочное колечко, которое с такой гордостью носила. Оно глухо звякнуло о поверхность журнального столика из закалённого стекла.

— Ладно, Контра, останешься за старшую, — выдохнула я нехотя, погрозив указательным пальцем нахальной рыжей морде. — Но, если он и тебя выгонит, пеняй на себя.

Знала, что не выгонит. Несмотря на все разговоры о том, что он уважает собак больше, чем кошек, Контру Лазарев любил и баловал. Хотя он и меня любил и баловал до того, как понял, что я ему больше не нужна. Слишком уж противоречиво предупредительность и чуткость сочетались в Дэне с расчётливостью, жесткостью и беспощадностью. И, к сожалению, мне до сих пор это в нём нравилось.

Рядом с кольцом остался подарок на забытый день рождения. Под ярко-красной упаковочной бумагой, перевязанной лентой, скрывалось редкое издание «Государя» Макиавелли в эксклюзивном кожаном переплёте, которое я с огромным трудом раздобыла у одного коллекционера.

С учётом сложившихся обстоятельств презент был весьма кстати. Как и надпись, оставленная на открытке, вложенной где-то между листов. Слова «с днём рождения, мой любимый язвительный и авторитарный манипулятор» должны были напомнить Дэну о том знаменательном вечере, когда я растянула мышцу на щиколотке и он вынужден был несколько часов носить меня на руках. Интересно, о чем он подумает теперь, когда их прочтёт? Если прочтёт, конечно. Неважно.

Захлопнув за собой входную дверь, я спустилась на парковку, обнаружив на противоположной стороне огромную лужу. В полумраке она казалась чёрной и отражала жёлтые блики ламп. Я недоумённо пожала плечами. Откуда бы ей взяться в новострое, где даже во время циклонов сухо и чисто?

Решила не откладывать не самый приятный разговор в долгий ящик и по пути набрала номер мамы. Напряжённо слушая по громкой связи длинные гудки, я постукивала пальцами по рулю. К новости, о которой я собиралась ей сообщить, было не просто подобрать правильные слова.

— Доброе утро, мамуль, — поздоровалась я, понимая, что не такое уж оно на самом деле и доброе.

Обходительный, участливый и тактичный Дэн маме очень нравился, и она не уставала говорить о том, что мне, в отличие от неё, повезло встретить достойного мужчину и выйти за него замуж. А теперь мне предстояло сообщить ей, что встретить, может, и повезло, а с остальным — не очень.

На заднем плане у мамы гремела посуда. Кажется, она готовила завтрак, собираясь на работу только к обеду.

— Евочка? А чего так рано?

Действительно, раньше её дочь редко звонила в такую рань, но теперь всё изменилось. В прежней жизни я использовала бы освободившееся время для того, чтобы провести его с Дэном. Вместе мы бы приняли душ и приготовили завтрак. Возможно, по моей вине славящийся пунктуальностью Лазарев даже опоздал бы на работу. В который раз. И я точно знала, что ни об одном из этих опозданий он не жалел. Ёшкин кодекс, нам ведь было так хорошо вместе — почему он вдруг стал думать иначе?

— Судья заболел и время свободное появилось, — объяснила я столь непривычный выбор времени для звонка. — Послушай, мам, мне нужно тебе сказать кое-что, только ты, главное, не расстраивайся, ладно?

— Ты о свадьбе, да? — проговорила она в трубку, а звон посуды неожиданно стих.

Я даже рот открыла от удивления:

— А ты откуда знаешь?

— Денис позвонил вчера вечером и рассказал, что вы решили отложить бракосочетание на какое-то время.

Её слова заставили опешить. «Мы решили»? Это теперь так называется?

— Правда? — только и смогла выговорить я.

— Он объяснил, что так будет лучше для вас обоих, попросил сильно не доставать тебя обсуждением этой ситуации и пообещал, что вы оба, как взрослые люди, сами со всем разберётесь.

Это озадачило ещё больше. «Лучше»? «Попросил не доставать»? «Сами разберёмся?» Как это понимать вообще?

— Да, так и есть, — зачем-то подтвердила я, на самом деле продолжая недоумевать. — А Дэн тебе во сколько звонил?

— Около семи где-то, а почему спрашиваешь?

«Да потому, что это случилось задолго до моего приезда домой» — подумала я мрачно, а вслух произнесла:

— Просто стало интересно, мамуль, не бери в голову. У тебя у самой-то как дела?

Удачно сменив тему, я выслушала в ответ жалобы на магнитные бури и слишком шумную соседку, искренне посочувствовала, а подъехав к дому, попрощалась и завершила звонок.

Из разговора выходило, что, расставаясь вчера со мной, Лазарев не действовал под влиянием эмоций, как мне показалось изначально. Он не был расстроен моим опозданием и фактом забытого дня рождения, а вполне себе заранее всё рассчитал. И это выглядело как-то неправильно, выходя за рамки моего понимания.

Поднявшись по ступенькам с коробками, я уронила ключи на лестничной клетке. Тяжёлая связка громко звякнула о напольную плитку и буквально через минуту соседняя дверь открылась, а оттуда появилась знакомая белокурая голова в огромных розовых бигуди.

— Ева, доброе утро! — поздоровалась Аллочка, оглядев меня и коробку. — Ты переезжаешь? Подожди минутку, сейчас Сашку позову. Он тебе поможет.

Подруга вовсе не выглядела удивлённой. Неужели Лазарев позвонил и ей? Мне до зубовного скрежета не нравилось, когда все вокруг знают обо мне что-то важное, пока я сама остаюсь в неведении. Хотелось закричать и затопать ногами, но я сдержалась.

Отозвалась не то хмуро, не то обиженно:

— Не надо, я сама.

Входная дверь наконец поддалась, и я шагнула внутрь. Теперь квартира казалась ещё меньше и неуютнее. К тому же я осталась без Контры, не пожелавшей сменить комфортные Лазаревские апартаменты на открывшееся передо мной тоскливое великолепие.

Я опустила коробку на пол и еле сдержалась, чтобы снова не расплакаться. Нужно продержаться хотя бы до вечера, иначе потом весь день глаза будут на мокром месте.

— Привет, — произнёс Сашка, неожиданно возникший из подъезда, и протянул руку. — Давай ключи от машины, сейчас всё принесу.

Он добродушно улыбался и искренне предлагал помощь. Не в силах сопротивляться, я вручила ему электронный ключ с брелоком сигнализации.

Когда неожиданный помощник ушёл, я едва успела разуться и вымыть руки, как на пороге возникла Аллочка в свободной домашней одежде, скрывающей уже заметный животик.

— Чего сразу не позвонила? — спросила подруга, осматривая меня внимательным, полным дружеского участия взглядом. — Мы бы приехали и помогли.

Макияж мог обмануть посторонних, а она точно оценила каждый след, оставленный на моем лице тяжёлой бессонной ночью.

— Тебе он тоже вчера вечером сказал, что «это наше общее решение», да? — хмыкнула я, скинув жакет и неаккуратно бросив его на пуфик в прихожей.

После разговора с мамой спокойная реакция подруги меня почти не удивила, но отчего-то расстроила.

— А что, это не так? У меня и в мыслях не было усомниться, — удивилась она. — Только сказал он об этом не вечером, а утром.

Последняя фраза прозвучала подобно выстрелу, заставив пошатнуться на неожиданно ставших нетвёрдыми ногах.

— Что? — переспросила я отчего-то севшим голосом, хотя прекрасно все слышала.

— Он заезжал вчера ближе к обеду. Попросил присмотреть за тобой, помочь если будет нужно и не позволить наделать глупостей... — рассеянно ответила Аллочка, а я от услышанного осела на пуфик прямо поверх собственного жакета.

Утром. Вчера утром Дэн уже знал, что мы расстаёмся. Задолго до моего опоздания, пропущенного дня рождения и всех обвинений, что он вылил на мою голову, прежде чем уйти.

Это понимание вызвало внутри стойкое ощущение дежавю. Вернуло к воспоминаниям годичной давности, когда Дэн вёл собственную игру, предпочтя ничего мне не рассказывать, а я слепо ему доверяла. Вот только что он затеял на этот раз такого, что даже необходимость ради каких-то собственных целей разбить мне сердце его не остановила?

— Ты в порядке? — обеспокоено спросила Аллочка. Выглядела я, видимо, так, что заставила её в этом засомневаться.

Произнесла отвлеченно:

— Да. А вот Лазарев, кажется, нет.

Мозг лихорадочно соображал, складывая теперь из имеющихся деталей совсем другую картинку.

Ещё позавчера вечером ничего не предвещало беды. Дэн обнимал меня, целовал, успокаивал, когда я переживала о несправедливом судебном решении, устоявшемся в апелляции. А утром следующего дня он уже решил, что по каким-то причинам должен со мной расстаться. Но всеми силами попытался смягчить удар: предупредил Аллочку и маму, позвонил в загс.

Ёшкин кодекс, да даже порция лазаньи вчера была одна! Он изначально не собирался со мной ужинать, а опоздав и забыв про день рождения, я просто дала ему нужный повод! Не сделай я этого, Дэн придумал бы что-то другое. Вот же точно «язвительный и авторитарный манипулятор», чтоб его!

Эта ситуация один в один походила на тот случай, когда Лазарев точно так же год назад использовал моё чувство вины за открытый на рабочем месте сайт знакомств, чтобы вынудить стать его помощником.

В дверь вошёл Сашка. Увешанный пакетами с одеждой и с пирамидой коробок, возвышающейся над его головой, он напоминал новогоднюю ёлку.

Я со вздохом поблагодарила его:

— Спасибо, Саш. Я бы раз пять бегала.

— Обращайся, — усмехнулся он, аккуратно поставил коробки и пакеты на пол, вручил ключи от машины и скрылся за дверью.

— Ева, ты точно в порядке? — ещё раз спросила Аллочка.

Она разулась и прошагала мимо меня в кухню, поставила чайник и по-хозяйски потянулась за кружками.

— Точно. Но не понимаю, что происходит.

Я тоже поднялась с пуфика, прекратив мять собственный жакет, и уселась на стул у барной стойки, позволив Аллочке привычно царствовать в моей квартире. Задумчиво постучала пальцами по гладкой поверхности столешницы:

— Не могу понять, что у Дэна на уме. Он говорил ещё что-то конкретное?

— Да ничего особенного. Разве что пить тебе строго настрого запретил, но мне все равно сейчас нельзя, а без меня ты вряд ли станешь употреблять что-нибудь крепче лимонада. А что, раньше ты его понимала?

— Раньше — да. Ты же знаешь, у нас никогда не было секретов друг от друга. Мы не то что понимали, мы иногда без слов знали, что́ любой из нас ответит на вопрос, и заканчивали друг за друга начатые фразы. Но со вчерашнего утра всё изменилось, и я не могу понять почему.

Аллочка сняла с подставки забулькавший чайник и разлила кипяток в кружки с уже опущенными туда чайными пакетиками.

— У нас с Сашкой тоже так, — мечтательно улыбнулась она, ставя одну из кружек передо мной и садясь напротив. — Это одно из правил ведической психологии, кстати: женщина должна сильно понимать мужчину и немножко любить, а мужчина, наоборот, — сильно любить и чуть-чуть понимать.

«И, вопреки этому правилу, я слишком сильно люблю Лазарева и со вчерашнего дня слишком плохо понимаю, а он, кажется, наоборот», — с грустью подумалось мне, и, обжигая губы, я отпила глоток чая.

Тем не менее чем больше я убеждалась в собственной правоте, тем быстрее вселенская печаль внутри меня сменялась решительностью.

Мы же с ним ещё год назад договорились: раз мы вместе, значит, и действуем вместе, без тайн и интриг, а Дэн решил плюнуть на все свои обещания и нарушить договорённость. Я задумчиво закусила нижнюю губу:

— Я не стану играть по его правилам.

Почему-то вдруг показалось, что Лазарев расскажет о причинах собственного странного поведения, если сообщить ему о том, что я разгадала его хитрость. Не позволю делать из себя марионетку.

— Ясенева, если честно, я тоже тебя не понимаю сегодня! — призналась Аллочка в ответ на моё невнятное бормотание.

— И не надо. — Я перевела на неё взгляд, отпила пару глотков из кружки и произнесла, резко встав из-за стола: — Спасибо за чай, вечером вернусь — и поговорим.

Схватила жакет, впрыгнула в туфли и убежала, зная, что Аллочка, проводившая меня полным недоумения взглядом, когда соберётся домой, закроет дверь своим ключом.

Я мчалась в офис бюро, чтобы успеть застать там Лазарева — он обычно с утра работает с клиентами и документами, а после обеда планирует следственные действия и суды. Однако, въехав на парковку бизнес-центра, я не нашла взглядом знакомого «Лэнд Крузера», а место, где Дэн обычно оставляет свой автомобиль, занимал новенький чёрный «Харриер».

Решив его дождаться, я поднялась на нужный этаж и, поздоровавшись с Юлей, много лет работавшей у Лазарева секретарём, спросила:

— Денис Станиславович не предупреждал, во сколько будет?

— Он с утра на месте, сегодня даже раньше меня приехал, — ответила девушка, шурша конвертами.

Стараясь не выдать изумления, я поблагодарила её и, оставив у себя в кабинете сумку и принесённые из машины документы, направилась прямиком к Лазареву.

Коротко постучала и вошла, не дожидаясь разрешения, однако сразу же обнаружила, что Дэн в кабинете не один: перед ним, закинув ногу на ногу, сидела высокая блондинка с завязанными в тугой конский хвост платиновыми волосами. Кто она, интересно? Не припомню такой вертихвостки среди его клиентов.

— Вы заняты? — холодно спросила я, смерив бесстрастным взглядом обоих.

— Нет, — поднял брови Лазарев, видимо, удивленный моим непривычно ранним прибытием на работу. В отличие от него, я чаще ездила по судам и следственным действиям с утра, а послеобеденное время проводила в бюро. Мы специально планировали так рабочие дни, чтобы кто-то из нас всегда находился в офисе.

— Лидия Александровна, зайдите ко мне позже.

Теперь настал мой черёд удивиться, а когда незнакомка вышла, смерив меня напоследок оценивающим взглядом, я не удержалась:

— Клиентка?

— Мой новый помощник, — отозвался Лазарев, будто специально не глядя при этом в глаза.

Пришлось постараться, чтобы не закипеть от мгновенно вспыхнувшего внутри гнева. Интересно, Дэн мне назло это делает? Или я придаю слишком много значения обычным совпадениям?

— Мило, — с видимым безразличием прокомментировала я эту во всех отношениях неприятную новость и положила на стол связку ключей. — Можешь возвращаться домой, Дэн. Только Контру у меня забрать не получилось. Возможно, тебя она послушает больше. Так что, если вдруг удастся засунуть её в переноску, — дай знать, и я приеду за ней в любое время.

Он выслушал спокойно, глядя на сцепленные пальцы собственных рук перед собой.

— Пусть остаётся, — произнёс наконец Лазарев и, посмотрев на меня, с искренним участием спросил: — Ты в порядке?

— Как видишь, — хмыкнула я. — Не сошла с ума, не наложила на себя руки и даже не напилась.

— Я серьёзно.

— Так и я не шучу, Дэн. И даю тебе последний шанс сообщить, что ты задумал. — Я села в кресло напротив, заняв место недавно ушедшей вертихвостки Лидии. — Мы договаривались доверять друг другу, а теперь, оказывается, ты снова хочешь сделать меня пешкой в своих непонятных планах.

Лазарев вздохнул и очень натурально изумился:

— С чего ты взяла?

— С того, что вчерашний спектакль, хоть и был очень эффектным, все же не смог меня убедить. И теперь, особенно после того, как ты заявил, что любишь меня, очень интересно, что ты посчитал равноценным причинённой мне боли?

Он нахмурился и промолчал почти минуту, потом произнёс:

— Я не хочу делать тебя пешкой в своих планах, Ева, но разве ты согласилась бы уйти без этого, как ты выразилась, эффектного спектакля?

— Если бы получила разумные и логичные объяснения — возможно, — пожала плечами я, хотя моя фантазия не смогла придумать ни единого объяснения тому, ради чего я отказалась бы от той счастливой, прекрасной и комфортной жизни, к которой успела привыкнуть.

— А без них?

— Без них — конечно нет.

Дэн вздохнул и печально улыбнулся, а я заворожённо смотрела на то, как солнечный луч лениво скользит по его золотистым волосам, спускаясь на точёную скулу. Удивительно, как во мне могут одновременно уживаться желания поцеловать и придушить одного и того же человека.

— Значит, я не ошибся в собственных предположениях и всё сделал правильно.

Я прищурилась и скрестила руки на груди:

— То есть причины, по которым ты так поступил, так и останутся тайной?

— Да, — кивнул он уверенно. — Потому что я считаю, что так будет лучше для нас обоих.

— А я считаю, что никаких отношений без доверия быть не может — ни личных, ни деловых...

Мою недовольную речь прервал короткий стук в дверь кабинета, и заглянувшая Юля сообщила:

— Прошу прощения, что отвлекаю, но, Ева Сергеевна, к вам клиент. Говорит, вчера лично договорился с вами о встрече.

Я бросила:

— Проводи в переговорную, пожалуйста.

И секретарь, кивнув, скрылась за дверью.

Но запал высказать Лазареву всё, что думаю, неожиданно прошёл. Я сбилась с нужной мысли и стушевалась, а красивая речь с кучей весомых аргументов, которая уже была готова в голове, превратилась в короткое:

— В общем, я не хочу быть твоей марионеткой, Дэн, что бы к тебе ни чувствовала. Такие отношения, как были у нас с тобой, бывают раз в жизни, а ты решил перечеркнуть их, непонятно ради чего, — голос всё-таки дрогнул на этой фразе, несмотря на все мои усилия. — Не уверена, что сумею простить, когда ты наконец соизволишь просветить меня о своих планах.

И, не дожидаясь ответа, звонко цокая набойками туфель в наступившей тишине, я вышла из его кабинета и направилась в переговорную.

Глава 3. «Злость»

Звонивший вчера клиент по голосу показался мне значительно старше, чем выглядел в действительности.

В переговорной дожидался мужчина тридцати пяти лет с ухоженными волнистыми иссиня-чёрными волосами до плеч, одетый в костюм-тройку. Вместо обычного галстука из ворота его белой рубашки выглядывал серый шейный платок.

— Ева Сергеевна, — кивнул гость в знак приветствия, когда я вошла. Мой внешний вид тоже стал предметом пристального изучения. — Рад знакомству с вами.

Пожалуй, недостаток нужного для суровой представительности возраста он добирал самоуверенностью, властностью и оригинальностью.

Его рука, украшенная массивным перстнем, покоилась на стопке документов, которые гость, видимо, принёс с собой. Во второй была сжата чёрная трость с ажурным золотым набалдашником, и он лениво поигрывал ей от скуки.

— Здравствуйте, — ответила я со сдержанной улыбкой, торопливо проходя мимо и садясь во главе длинного стола.

Я не спешила заверять мужчину во взаимности и собственной радости, ибо понятия не имела, что он из себя представляет и зачем, собственно, явился. — Напомните, пожалуйста, как я могу к вам обращаться? Вчера во время звонка была за рулём и не записала в ежедневник.

— Моё имя — Олег Земсков.

— А отчество? — полюбопытствовала я, задумчиво повертев в пальцах ручку.

— Викторович. Но предпочёл бы, чтобы такая милая девушка, как вы, называла меня по имени, — ухмыльнулся он.

А я терпеть не могла подобных заявлений и сразу решила расставить все точки в нужных местах:

— Олег Викторович, если вы и правда хотите со мной работать, то запомните, пожалуйста, две вещи. Во-первых, прежде всего я ваш адвокат, а во-вторых, наши отношения не должны покидать сугубо профессиональной плоскости, — проговорила я с елейной улыбкой, понимая, что если он продолжит в том же духе, то даже суть его проблемы слушать не стану.

Однако Земсков понятливо усмехнулся и примирительно кивнул.

— Как скажете, Ева Сергеевна, — умело отзеркалил мою елейную улыбку он. — Работа превыше всего.

— Итак, чем могу помочь?

Вкратце он рассказал о том, что крупное местное предприятие «РМП», известное как «Рыболовное Морское Пароходство», задолжало крупную сумму учреждённому Земсковым ООО «Технострой», получив часть средств под залог собственных акций. Теперь Олег Викторович желал каким-нибудь образом вернуть долг или хотя бы законодательно оформить необходимые документы.

Он придвинул ко мне внушительную стопку бумаг, которые принёс с собой, а я принялась изучать их.

— Я оставлю вам свою визитку и буду ждать звонка, — произнёс Земсков, когда разговор был окончен.

Я собралась проводить его и вернуться к себе. Гость встал с места, и выяснилось, что трость нужна ему не столько для красоты, сколько для того, чтобы опираться на неё при ходьбе. Вероятно, травма заставляла мужчину прихрамывать.

Однако, выходя из просторной комнаты, Олег Викторович неожиданно столкнулся нос к носу с хмурым Дэном, возникшим в дверном проёме, словно из ниоткуда.

— Земсков, — мрачно констатировал адвокат, скрестив руки на груди и не пытаясь скрыть неприязнь, от которой скулы его оформились ещё чётче, а между бровей залегла вертикальная морщинка.

— Лазарев, — с усмешкой, больше напоминающей оскал, ответил ему оппонент.

— Ева Сергеевна, идите, я сам провожу нашего гостя, — не сводя глаз с учредителя «Техностроя», проговорил Дэн. Я не успела ничего ответить, как он плечом невежливо оттеснил Земскова обратно в переговорную и захлопнул за собой дверь.

О том, чтобы уйти при таком раскладе, не было и речи. Я на цыпочках подкралась к двери и попыталась понять, что там происходит. Факт взаимной неприязни между ними был понятен без объяснений, но, ёшкин кодекс, не драться же они там собрались, в конце концов?

— ...бюро не допустит конфликта интересов, поэтому она не возьмётся за это, — голос Лазарева мог заморозить противника звенящими ледяными нотами.

— «РМП» убыточен и в конце концов не сможет с вами расплатиться, а я уже сейчас готов перекрыть нужную сумму и увеличить её, скажем, в трое. Что скажешь, Денис?

— Ева Се... — начала Юля, вернувшаяся с обеда, но я шикнула на неё, поднеся палец к губам, и та послушно замолчала, а я продолжила слушать.

— ...засунь себе эти деньги, Олег. Наше бюро не станет браться за такую грязь.

— Да ладно? Неужели сумма маловата? — рассмеялся Земсков, которого, кажется, почти не задевал холод в словах Дениса.

— Мы с тобой обговорили этот вопрос давным-давно. Совесть не продаётся, — фыркнул Лазарев. — Катись отсюда и лучше не возвращайся, если не хочешь нажить себе дополнительных проблем.

Услышав шаги, я резко отскочила и оказалась у стола Юлии, которая тут же подсунула мне какие-то документы и сделала вид, что что-то усердно мне в них показывает.

Дверь распахнулась.

— Брось, Денис, тебе ли не знать: всё в этом мире продаётся и покупается. И даже не всегда за деньги. Подумай получше, какая цена тебя устроит, — процедил прихрамывающий Земсков, выходя из переговорной.

Он явно был недоволен, однако, встретившись взглядом со мной, плотоядно улыбнулся:

— До свидания, Ева Сергеевна.

— До свидания, — пробормотала я в ответ, так и не поняв сути их разговора.

И когда гость всё же покинул наше, оказавшееся неожиданно негостеприимным бюро, с минуту я, Юля и Лазарев напряжённо и молча смотрели на закрывшиеся двери лифта так, словно Земсков снова вот-вот оттуда появится, как чёрт из табакерки.

— Ева Сергеевна, зайдите ко мне, мы не договорили, — пробормотал Дэн наконец, словно только сейчас вспомнил о моём существовании.

Я легкомысленно пожала плечами:

— Разве? Я сказала всё, что хотела. — И направилась в свой кабинет.

Умение Лазарева командовать людьми мне в нём очень нравилось. Оно подсознательно вызывало желание не сопротивляться и сделать так, как он сказал. Это было частью той самой притягательной «атмосферы уверенности», что неизменно его повсюду сопровождала. Однако я выработала к ней определённый иммунитет и была не в том настроении, чтобы поддаваться очарованию.

К тому же, хоть скользкий Земсков и на меня саму произвёл очень противоречивое впечатление, тот факт, что Лазарев столь бесцеремонно вмешался в разговор с моим клиентом, ожидаемо вызвал раздражение.

Тем не менее Дэн не собирался сдаваться. Он вошёл в кабинет следом за мной, захлопнул дверь и буквально выхватил у меня из рук оставленные недавним гостем документы:

— Ты хоть понимаешь, во что чуть не ввязалась? — прошипел он сквозь сжатые зубы, швырнув стопку бумаг на стол, отчего они тут же разлетелись по нему.

— Ну просвети! — выдохнула я, уперев в бедро одну руку, второй жестикулировала, не в силах сдержать недовольство. — Ты же у нас знаешь всё обо всех, только информацию предпочитаешь выдавать дозированно! Неужто я теперь достойна узнать хотя бы часть великих хитроумных планов самого Дениса Станиславовича Лазарева?!

Судя по его прищуренным глазам и подрагивающей верхней губе, Дэн тоже был зол и не собирался это скрывать.

— Я просто никогда не взваливаю на тебя ту информацию, знание которой может быть опасным, однако теперь вынужден рассказать, поскольку ты уже оказалась в этом дерьме по щиколотку, — сдержался он, чтобы не ответить на моё откровенное паясничество. — Земсков — сын одного криминального авторитета, который сейчас отошёл от дел. Его деятельность незаконна и принимать участие в ней ты не станешь.

— Я ещё не все документы успела посмотреть, но... — начала я недоуменно.

В предоставленных бумагах не было ничего, что могло бы указывать на незаконность его просьбы. На первый взгляд. Однако Дэн не дал мне договорить, объяснив:

— Вот и не смотри, а пропусти через шредер. Половина из них сфальсифицирована. И мне известно об этом лишь потому, что позавчера я взял «РМП» на юридическое обеспечение. Я ещё не во всем разобрался, но предприятие рабочее и прибыльное. Вероятно, поэтому Олег и решился на рейдерский захват.

В моем представлении подобное должно было происходить более колоритно, с оружием и криками, однако теоретически было возможно провести всё красиво и почти что чисто, замарав лишь руки юриста, который согласится в этом участвовать.

— Хорошо, поняла, — капитулировала я, признав, что с его опытом и знаниями мне не тягаться. — Позвоню ему и скажу...

Дэн резко оборвал:

— Ты не будешь ему звонить, Ева. А при случайной встрече обойдёшь десятой дорогой. Пообещай.

Кто же такой этот Земсков? Даже интересно стало. Я скрестила руки на груди:

— Что-то ещё?

Дэн кивнул:

— Ещё тебе нужно написать объяснение в Адвокатскую палату в ответ на анонимку о том, что по делу Смирнова ты защищала интересы и свидетеля, и подозреваемого.

Я растерянно склонила голову к правому плечу:

— Но этого же не было?!

— Знаю, — снова кивнул Дэн. — Так в объяснительной и напиши. С популярностью часто приходит зависть, особенно среди коллег.

— То есть ты считаешь, что эту чушь мог написать кто-то из адвокатов?

— Конечно. — Он равнодушно пожал плечами. — И даже догадываюсь, кто именно. Перед тем как обратиться к тебе, Смирнов консультировался у Костенко, а потом всё-таки заключил соглашение с тобой, вот и результат.

Фыркнула. Я этого Костенко видела-то всего пару раз, однако он счёл поверхностное знакомство достаточным основанием, чтобы писать на меня анонимки.

Вообще, моё прежнее мнение об адвокатах как об особой касте достойнейших и умнейших юристов, построенное на примере обоих Лазаревых, за прошедший год и без того успело дать огромную трещину.

Оказавшись в системе изнутри, я ежедневно становилась свидетелем несправедливости, непорядочности, бесчестности и лицемерия. А анонимка лишь добавила ещё одну ложку дёгтя в бочку с ним же.

— Поняла, — вздохнула я и встретилась с внимательным взглядом Дэна, который, видимо, ожидал от меня сопротивления. — Ты сказал, что мы не договорили. Передумал? Решил посвятить меня в свои тайные планы?

Он шагнул ближе и осторожно приподнял большим пальцем мой подбородок так, словно собирался поцеловать. Дыхание тут же предательски сбилось, а сердце застучало быстрее. Я закусила нижнюю губу в томительном предвкушении долгожданного примирительного поцелуя, которого, однако, так и не последовало.

— Нет, — произнёс Дэн негромко, продолжая пристально смотреть мне в глаза, заставляя тонуть в его грозовых радужках. — Но я хочу извиниться перед тобой за вчерашнее. Причинять тебе боль в мои планы не входило, Ева. Это было сопутствующим фактором, который я и без того постарался смягчить, как мог.

Надеюсь, скрип моих зубов от злости не был ему слышен. Смягчил он, как же. Какая разница, на большее или на меньшее количество осколков разбито сердце, если оно всё равно разбито и, кажется, восстановлению не подлежит?

— Иди ты, Лазарев, вместе со своей неуместной заботой и дурацкими извинениями знаешь куда?

Я отшатнулась, а он хмыкнул с безрадостной улыбкой:

— Знаю. —И действительно, ушёл в свой кабинет.

А я сначала пыталась успокоить собственные эмоции, наблюдая, как измельчитель бумаги с аппетитом пожирает оставленные Земсковым документы, потом остаток дня писала объяснение по анонимке, готовила жалобы и ходатайства, читала новый обзор судебной практики.

— Юль, отправь завтра, пожалуйста, — попросила я, передав заранее подготовленную корреспонденцию секретарше.

— Конечно, Ева Сергеевна, — улыбнулась девушка в ответ.

Я никогда не заваливала Юлю работой, переложив на её хрупкие плечи лишь отправку почты, и вполне обходилась без помощника, предпочитая самостоятельно работать со своими документами, как и вести адвокатские производства.

Зато Дэн, который, по его собственному заверению, «копаться в бумажках» терпеть не мог, с удовольствием делегировал помощникам эти не самые приятные, по его мнению, обязанности.

Мои кулаки сжались сами собой, когда вертихвостка-помощница демонстративно прошествовала мимо меня в кабинет Лазарева модельной походкой от бедра, на ходу поправляя юбку и приглаживая волосы. Вот зачем он её выбрал? Умышленно? Знал ведь, что это меня расстроит.

Попрощавшись с Юлей, я уже спускалась лифтом на парковку, когда на одном из нижних этажей в открывшиеся двери вошла старая знакомая.

— Кристи? — удивлённо заморгала я.

— Привет, Ясень, — усмехнулась бывшая коллега и скользнула по мне изучающим взглядом. — Фига себе! Ты прям настоящая адвокатка теперь!

Я внутренне содрогнулась от бензопилой режущего слух феминитива и полюбопытствовала:

— Какими судьбами?

— А я теперь тут работаю, вообще-то, — обрадовала она. — Помощником Славиной, между прочим. Видишь, как тесен мир?

От упоминания фамилии «той самой» бывшей Лазарева я нахмурилась. Анфиса Славина числилась в коллегии адвокатов, расположенной на пару этажей ниже нашего с Дэном бюро. Несколько раз я пересекалась с ней 一 шикарной блондинкой с надменно-высокомерным выражением лица. На парковке или в коридорах суда мы провожали друг друга одинаково презрительными взглядами, говорившими о наших отношениях лучше любых слов.

«Фиска для меня давно в прошлом», — успокаивал Дэн, когда я рассказывала ему об этих не самых приятных встречах, и я верила, что это действительно так. Однако в моменты самобичевания и плохого настроения в голове сам собой возникал её стройный, разодетый образ, и моя самооценка в сравнении с ним неизменно терпела полный крах.

Нервно проговорила:

— И правда, тесен.

Внутри и так было неспокойно после всего произошедшего вчера и сегодня. Ещё и этот поцелуй, которого так и не случилось, ударил по уверенности в себе не хуже отбойного молотка. От мрачных раздумий отвлёк открывшийся лифт и вопрос Зелёной:

— Ты в какую сторону? До центра докинешь?

— Садись, — я приглашающе махнула рукой и коснулась хромированной дверной ручки машины, дожидаясь писка сигнализации и щелчка замков.

На парковке стояла духота. Оказавшись в салоне, сразу же включила кондиционер на максимум.

— А чего Лазарев машину поменял? — пристегнувшись, поинтересовалась Зелёная и начала обмахиваться синей папкой с документами, кивая на «Харриер», припаркованный на месте Лазаревского «Лэнда».

Лазарев поменял машину? А почему? Нехотя признавая собственную неосведомленность, пожала плечами. А Кристи тут же подтвердила, что знает гораздо больше меня:

— Я его на ней возле суда видела с этой новой фифой-помощницей. Вы из-за неё расстались с Деспотом, да?

Ёшкин кодекс! Зелёная, всё-то тебе нужно знать! Ещё не успев выехать с парковки, я успела трижды пожалеть, что взяла её в попутчицы.

— Ты-то откуда знаешь?

— Так в телеграм-канале вчера прочитала, что вы свадьбу отменили. Там такое красивое фото ваше было, а в середине полоса, как будто оно разорвано, — объяснила Крис, а я, не удержавшись, закатила глаза, рискуя врезаться в шлагбаум на выезде. Фыркнула:

— Не знала, что стала героиней светской хроники.

— Ты и не становилась, — усмехнулась она. — А вот Лазарев не переставал быть персоной, жутко интересующей общественность.

Меня гораздо больше волновало, как об отмене свадьбы могли узнать посторонние. Ладно мама и Аллочка, которым Дэн об этом любезно сообщил. Но телеграм-канал с городскими новостями? Налицо ситуация «нас было двое, и нас кто-то сдал». Лазарев имел в СМИ достаточно связей, чтобы об этом рассказать. Вот только, спрашивается, какого рожна? Это так он «смягчил» причинённую мне боль? Чтобы о том, что он меня бросил, каждая собака в городе знала?

Сжала руль так, что костяшки пальцев побелели.

— Злишься, Ясень? — полюбопытствовала Зелёная. Тон у неё был самый что ни на есть довольный.

— Нет, — легко соврала я и перевела тему на более комфортную: — Скажи лучше, что стало с S&L?

Она скривилась:

— Ничего хорошего. Сначала бюро стало коллегией, потом и её расформировали. Ты была права, все держалось на Лазареве. Сушков и как адвокат, и как начальник, и как мужик — такой себе.

— Жаль. Там прошло столько весёлых и беззаботных лет. Одна «Дуракиада» чего стоила, — искренне расстроилась я.

Зелёная вздохнула, разделяя мои чувства.

— Это точно. Утеряны вековые традиции.

Мы ещё немного поболтали обо всём и ни о чём, и, высадив Крис на остановке в центре, я поняла, что всё ещё злюсь на Лазарева так сильно, что от напряжения начинает болеть затылок.

Как же резко у него всё поменялось: новая машина, новая помощница, секреты, отмена свадьбы. Почему так внезапно? Или это я слишком увлеклась работой и не заметила, как наши с Дэном отношения со скоростью истребителя летят в тартарары?

Погруженная в раздумья, я приехала на пустую улицу недостроенного коттеджного посёлка и остановилась у дома, что мог бы стать местом, где нас с Дэном ожидало долгое и счастливое будущее. Но оказалось, что счастливым было лишь наше недолгое прошлое, а будущее теперь выглядело пугающе неопределённым.

Низкий бампер машины увяз в густой, доходящей до самого капота траве, красиво контрастируя ярко-красным пятном на зелёном фоне.

У дома, равнодушно глядящего пустыми глазницами незастекленных окон, асфальтированная дорога обрывалась, переходя в заросли белого и розового клевера. Вокруг царило умиротворение и блаженная тишина, нарушаемая лишь громким равномерным стрекотом кузнечиков. Ремонт мы приостановили ещё месяц назад, и теперь можно было услышать, как в паре километров отсюда шумит морской прибой. Сладко пахнущий влажный воздух казался густым от жары.

Я скинула жакет, оставшись в тоненькой блузке, которая мигом прилипла к телу, вспотевшему после прохлады салона.

Казалось бы, в такой, располагающей к внутренней гармонии атмосфере стоило бы успокоиться, но вместо этого коварное воображение лишь усугубило ситуацию, начав рисовать в голове картинки того, что я потеряла. Того, что потеряли мы.

Я будто наяву видела перед собой, каким красивым и полным уюта мог стать этот дом. По утрам мы с Дэном просыпались бы вместе, чувствуя, как полный морской свежести воздух колышет занавески на окнах. По вечерам пили бы чай на открытой террасе, наблюдая за тем, как закатное солнце медленно тонет в воде залива. Любили бы друг друга и растили детей. Мы ведь мечтали о том, что когда-нибудь они у нас будут. Пока Лазарев своими тайными планами всё не испортил.

Я коротко выдохнула от злости. Вчерашней печали во мне и след простыл — гнев вытеснил её всю, выжег, как лесной пожар выжигает сухую траву на поле. И я застыла напротив увитого строительными лесами дома, сжала кулаки, тяжело дыша. Ярость поднималась откуда-то изнутри, словно волна цунами, сметающая всё на своём пути, застилая глаза.

Сама не помнила, как достала из багажника бейсбольную биту. Лазарев в шутку подарил мне её на восьмое марта вместе с огромным букетом разноцветных тюльпанов. По розовому стержню от верха до самой рукоятки тянулась витиеватая надпись «Знай свои права». Я тогда так и не донесла её до дома — всё это время катала в багажнике «Лексуса» без надобности. Зато теперь, видимо, настал её звёздный час.

Закинув биту на плечо, не думая о том, что щебень и трава испортят дорогие туфли, я зашагала к дому, слыша, как глухо бьётся в грудной клетке сердце: бом, бом, бом.

Я замахнулась изо всех сил. Первый удар с яростным криком, рвущимся из груди, пришёлся на металлическую конструкцию строительных лесов. Они с оглушительным грохотом рухнули, заставив меня отскочить к стене, чтобы увернуться от пыльных досок. Следующими получили они. Потом — деревянные поддоны, зачем-то сложенные у крыльца высокой стопкой. Досталось и острому углу дома, который в итоге оставил на дереве биты некрасивую вмятину, и пустому дверному проёму, и картонным коробкам от стройматериалов.

Не знаю, сколько времени мне понадобилось, чтобы успокоиться, — опомнилась среди опилок и смятых ящиков, сидя на разрушенной пирамиде дощатых поддонов. Уткнувшись лицом в испачканные ладони, попыталась успокоить тяжёлое дыхание и сердце, стучащее так быстро, словно оно намеревалось вырваться из груди.

В этот момент я вдруг вспомнила, что у меня осталось ещё одно неоконченное дело: на потолочной ручке заднего сиденья «Лексуса» все ещё висел непрозрачный чехол со свадебным платьем. Я загрузила его утром, а Сашка почему-то не стал заносить в квартиру. Что же, всё, что ни делается, — к лучшему.

Достав шуршащий полиэтилен из машины, я расстегнула замок и часть воздушного, словно белое облако, подола вырвалась наружу. Дрожащими пальцами я коснулась тонкой ажурной ткани, полюбовалась искрящимся узором полупрозрачного кружева. В день, когда мы с Аллочкой выбирали платье, оно казалось волшебным.

— Несчастливое, — пробормотала я, безжалостно швырнув чехол с платьем в ржавую бочку у дома, в которой строители когда-то жгли мусор. Оставленная ими же зажигалка, как ни странно, оказалась рабочей. И вскоре я уже заворожённо смотрела, как огонь пожирает лёгкое молочно-белое кружево, взмывающее в воздух тёмными хлопьями пепла. Как плавится полиэтиленовый чехол, стекая чёрными слезами. Как тёмно-серый дым тонкими завитками поднимается к небу.

Волосы прилипли к покрывшемуся испариной лбу, а на блузке темнели пятна. Пыль, пепел и щепки кружили в воздухе. Кузнечики испуганно смолкли. Лишь мои тихие всхлипы и тяжёлое дыхание резали тишину. Но слез больше не было.

Мне стало легче. Новая Ева слишком сильная, чтобы убиваться из-за разбитой в дребезги мечты.

Глава 4. «Проблемы»

До собственной квартиры добралась только около восьми вечера и не удивилась, застав в ней Аллочку. Подруга к этому моменту заканчивала аккуратно раскладывать мои вещи. Коробки и пакеты больше не валялись на полу, а оставшаяся их часть стояла у платяного шкафа. Вокруг царили чистота и порядок.

— Ты чего это? — спросила я, удивлённая неожиданной заботой с её стороны. — «Режим Золушки» у тебя выключается или теперь так и будет?

— Это у меня-то «режим Золушки»? Ясенева, ты себя в зеркало давно видела? Ты где бродила? Рыла тоннель от центра до набережной?

Из чистого на мне был только жакет, а туфли теперь вряд ли подлежали восстановлению, равно как свадебное платье, сполна расплатившееся за нормализацию моего психического состояния.

Зато теперь с уверенностью можно было сказать, что мне полегчало. Камень на сердце стал ощутимо меньше. Я перестала заглядывать в телефон каждую секунду в ожидании того, что Дэн позвонит или напишет. Смирилась с тем, что жить дальше вполне сумею и без него.

— А что? Тоннель бы не помешал, — отозвалась я с усталой улыбкой. — Сейчас отмоюсь, и чаю попьём. Или ты торопишься?

Она звонко рассмеялась и погладила рукой живот:

— Мне Сашка теперь дома ничего делать не даёт, хорошо хоть у тебя было чем заняться, а то думала от безделья на стенку полезу. Отмывайся скорее, и к нам ужинать пойдём, он курицу с картошкой в духовке запекает.

Подруга продолжила раскладывать вещи в шкафу, а я послушно кивнула и ушла. Скинув грязную одежду на кафельный пол, влезла в ещё не успевшую наполниться водой холодную ванну. Села на дно, прижав колени к груди.

Внутри неприятно кольнуло воспоминание: Дэн ведь тоже всегда для меня готовил. Не ругал, а, скорее, умилялся моей неспособности сварить что-нибудь сносное самостоятельно. Я любила заворожённо наблюдать за тем, как он, обычно одетый лишь в джинсы или спортивные штаны, висящие на узких бёдрах, что-то жарит, режет, смешивает специи. В его исполнении это походило на магию или алхимию.

Я запрокинула голову назад, в воду, позволив тонуть, пока на поверхности не останется только нос.

Мне хотелось вытравить из головы картинки счастливого прошлого, но они оказались слишком прилипчивыми. Они возникали яркими вспышками, как огни фейерверков, — и медленно затухали.

В одном из них, особенно назойливом, я прижималась к горячей спине Дэна, шутя, что он добавляет базилик куда надо и не надо. Поднявшись на носочки, целовала его в шею, пахнущую горьковатым лосьоном. Не обращая внимания на лекцию о вкусовых свойствах базилика и ворчание о том, что меня обожжёт масло с раскалённой сковороды, скользила пальцами по его груди, потому что угрозы казались слишком неубедительными. В конце концов Лазарев сдавался и, подхватив меня на руки, усаживал на столешницу кухонного гарнитура, целуя сам, пока я обвивала его руками и ногами, не позволяя сбежать из ловушки. Кажется, в тот вечер стейки всё-таки сгорели, но не помню, чтобы хоть один из нас расстроился по этому поводу.

— Ева, мне пора, — услышала я приглушённый голос Аллочки из коридора. — И не забудь, что мы ждем тебя на ужин.

— Хорошо, — отозвалась я, вынырнув сразу и из воды, и из мучительно-сладких воспоминаний.

И только после этого нанесла на волосы шампунь, чтобы смыть строительную пыль и опилки.

Отмывшись и промокнув кожу полотенцем, я переоделась. По достоинству оценила помощь Аллочки, успевшей разгрести вещи и придать квартире подобие обжитости и уюта. Голову оставила мокрой, решив дать волосам высохнуть естественным путём, и отправилась в гости к соседям.

— То есть ваше «совместное» решение на самом деле решение Лазарева? — удивлённо переспросила Аллочка, когда после ужина Сашка ушёл разговаривать по телефону, оставив нас на кухне пить чай. — Честно говоря, он был так убедителен, напряжён и искренне расстроен, что я вообще думала, что инициатор расставания — ты.

— Он умеет быть убедительным, — буркнула я с полным ртом домашнего яблочного пирога и запила его чаем. — На самом деле Дэн, кажется, просто снова что-то задумал. И мне в его планах нет места.

— А ты не думала, что у него какие-то проблемы?

Аллочка подлила кипяток из чайника в наши кружки, поскольку чай в них уже кончился, а два куска Шарлотки ещё остались.

— С головой? — спросила я, перетаскивая один из кусков на усыпанное крошками блюдце.

Подруга усмехнулась.

— Нет. С клиентами? С законом? С деньгами, в конце концов? Я, конечно, не очень разбираюсь в машинах, но разве новый его автомобиль не хуже того, что был?

Это заставило задуматься. Вообще-то, пожалуй, класс действительно ниже. Но, может, у «Харриера» год новее? Или комплектация лучше? Я, честно говоря, тоже не большой специалист в японском автопроме.

— Не знаю, — пожала плечами я. — Внешне в нём вроде бы ничего не изменилось. Он все такой же самоуверенный и дерзкий. Все так же лезет в мои дела. И, ёшкин кодекс, всё такой же красивый, зараза.

Осознание этих неписаных истин не давало уснуть весь вечер после того, как я вернулась к себе. Заставляло бесцельно бродить из угла в угол, бестолково метаться, не находя себе места. Бороться с желанием позвонить Лазареву, хотя бы даже просто для того, чтобы узнать, ответит он или нет.

Я снова вернула себе свободу и возможность самой планировать собственную жизнь, вот только теперь поняла, что моя зависимость от Дэна делает эту свободу совершенно ненужной, бесполезной и бессмысленной.

Оказалось, её отличие от одиночества вовсе не в осознанности выбора, а в том, кто именно находится рядом. Мне хотелось, чтобы рядом был Лазарев, а его не было.

По этой причине собственная постель теперь казалась неуютной и неудобной. Отсутствие кондиционера, к которому я тоже уже успела привыкнуть, создавало дополнительный дискомфорт, и всю ночь я проворочалась в маетной и тяжёлой полудрёме, терзаемая воспоминаниями, короткими обрывочными снами и не самыми приятными мыслями.

Тем не менее это не являлось уважительной причиной для неявки на допрос в следственный комитет, где я была в заранее обозначенные Серёгиным девять часов тридцать минут утра.

— Привет, великолепная Ева Ясенева, укротительница злобных краевиков, — радостно махнул следователь, когда выяснилось, что моя подзащитная ещё не явилась.

В присутствии клиентов или других сотрудников он никогда не позволял себе подобного панибратства, однако, когда никого из них рядом не было, мы могли общаться почти дружески, чётко разделяя эту дружбу с работой, в которой часто становились по разные стороны баррикад.

— И тебе привет, — сделала я шутливый книксен, благосклонно признавая свои регалии. — Моя подзащитная ещё не подошла?

— Нет, но звонила. Сказала, задержится. Не стой в коридоре, заходи.

Я не стала отказываться и прошла в светлый кабинет, стуча по напольной плитке набойками острых шпилек. Глянула на смарт-часы:

— Надолго сегодня?

— Думаю, нет, вы же все равно молчать будете, да?

Усмехнулась:

— Не молчать, а пользоваться правом, предусмотренным пятьдесят первой статьей Конституции, пока не будет ясно, нужно вообще говорить или нет.

— Пока мне это и самому неясно: возможно, она так и останется свидетелем и говорить вам действительно не придётся. Кофе будешь?

Я уже успела узнать, что кофе в следственном комитете пьют хоть и свежесваренный, но горький и очень крепкий. Видимо, Дэн именно здесь к такому привык. Поэтому отрицательно качнула головой.

Серёгин вдруг спросил:

— Правду про вас с Лазаревым в новостях пишут?

Вот, оказывается, зачем он меня позвал, — слухи собирать. Не удержавшись, я съехидничала:

— Ты, Кирилл, лучше вместо сплетен, дела свои уголовные читай или судебную практику какую. Всё полезнее будет, — проворчала я, не желая, ни подтверждать, ни опровергать сказанное.

Судя по виноватому выражению глаз, Серёгин хотел что-то ответить, но, на моё счастье, разговор прервался прибытием подзащитной, после которого следователь был вынужден начать запланированный допрос, занявший, как и ожидалось, не больше часа.

Остаток утра я провела у экспертов, обсуждая с ними вопросы, способные подкрепить мою позицию по одному из новых дел, а потом приехала в бюро, где, не успев добраться до кабинета, столкнулась с недовольным Лазаревым:

— Зачем ты подписала соглашение с Лопатиной на участие в споре о разделе имущества? Ты же знаешь, что я представляю интересы её супруга, — заявил он вместо приветствия.

А правда, зачем? И когда? Кажется, на прошлой неделе. И я не увидела в этом ничего предосудительного. А сейчас, когда это так здорово выводило Дэна из себя, удостоверилась в том, что всё сделала правильно. Не всё же ему мне нервы трепать.

Когда Лазарев так сурово хмурил брови и смотрел на меня своими грозовыми глазами, он становился похож на того, кого я когда-то назвала Деспотом. Выглядело пугающе, но не настолько, чтобы признать, что я была неправа.

Беспечно пожала плечами:

— Ну подписала. Не смертельно. Рассмотримся парой заседаний — и забудем, делов-то.

— Мы же договаривались не брать дела противоборствующих сторон, Ева, — скрестил он руки на груди.

— А ещё мы доверять друг другу договаривались, — ехидно напомнила я. — А ты об этом забыл.

Лазарев раздражённо выдохнул, отступив на шаг. Обсуждать наши отношения, как и все касающиеся их договорённости, он упорно не желал, делая вид, будто не было между нами ничего.

— Не передёргивай, пожалуйста. У нас в бюро солидарная ответственность, и в случае необходимости нам придётся вести дела друг друга.

— Значит, давай сделаем так, чтобы такой необходимости не возникло, — хмыкнула я. — Обещаю, что не планирую скоропостижно скончаться в ближайшие пару месяцев. А уход на больничный, вообще-то, предусматривает возможность отложить заседание.

— А этого никто обычно не планирует, — ещё сильнее нахмурился он. — Просто, на будущее, не делай так больше.

Раньше Дэн вряд ли стал бы отчитывать меня по такому мелкому поводу, а тут словно специально злил. Но, заметив, что к нашему разговору стала прислушиваться Юля и пару раз заинтересованно выглянула из своего кабинета Лидия, я сдержала желание высказаться в ответ.

Бросила сухо:

— Учту. — И ушла к себе в кабинет, где следующие пару часов готовилась к тому самому, назначенному на завтра судебному заседанию по Лопатиной, поскольку теперь понимала, что моим оппонентом будет один из самых опытных и умелых адвокатов, которых я знала.

Со Светланой Лопатиной мы познакомились полгода назад. Я защищала её интересы по делу о восстановлении на предыдущем рабочем месте, отсудив для неё хорошую компенсацию. После этого Света, конечно, уволилась уже сама, однако сложившимся положением дел, как и моей работой, осталась довольна и обратилась повторно, когда, узнав об измене мужа, решила развестись с ним и получила иск о разделе совместно нажитого имущества.

У меня уже была готова позиция по этому иску, однако я сомневалась в том, что Лазарев её не предусмотрел и не придумал десяток вариантов в пользу собственных требований. А понимая, что мне не так-то просто будет сохранять самообладание в судебном заседании, я нервно просматривала судебную практику по подобным делам, не намереваясь ударить в грязь лицом.

Собираясь домой, я занесла Юле корреспонденцию для отправки и хотела было уже уйти, когда секретарь сообщила:

— Ева Сергеевна, вам с Денисом Станиславовичем пригласительные пришли на воскресный благотворительный вечер фонда «Крылья» в Доме культуры.

Такие вечера, собирающие в одном здании городскую элиту, фонд «Крылья» устраивал ежегодно, и получить приглашение на один из них считалось крайне престижным. Помимо сбора средств на благие дела, приглашённые обзаводились полезными связями, решали деловые вопросы и просто подтверждали свой статус «сильных и независимых». В конце прошлого лета Лазарев тоже был гостем такого вечера, и я присутствовала там в качестве его спутницы. Личное приглашение, оформленное на моё имя, донельзя льстило.

— Отлично, давай, я заберу, — произнесла я, ожидая, пока Юля, копающаяся в стопке конвертов, найдёт нужный.

Проходящий мимо Лазарев не взглянул на нас, будучи увлечённым телефонным разговором, в суть которого я предпочла не вдаваться.

— Ой, как я вам завидую, Ева Сергеевна, там же всё так шикарно, — мечтательно протянула секретарь. Найдя наконец конверт, она достала пригласительные и подала мне в вытянутой руке. — Музыка, красивые платья, вся эта атмосфера...

— Можете не завидовать, Юля, потому что Ева Сергеевна никуда не пойдёт, — произнёс неожиданно Дэн рядом со мной.

Тон его не допускал возражений, как и выставленная над столом в ожидании пригласительных широкая ладонь.

— Это ещё почему? — искренне возмутилась я.

— Потому что нечего вам там делать. — Лазарев пожал плечами. — Юлия, отдайте приглашения мне.

Мы всегда разговаривали на «вы» в присутствии коллег, однако именно сейчас это обращение показалось мне донельзя высокомерным и снисходительным, заставив возмущение и негодование возрасти во сто крат.

— С чего бы? Оно адресовано мне лично, и я лично решу, есть мне что там делать или нет! — фыркнула я и, видя, как секретарь, привыкшая беспрекословно подчиняться Дэну, тянет ему две заветные карточки, на верхней из которых красовалось моё имя, решила не медлить.

Я выхватила из Юлиной руки своё приглашение и, не дожидаясь пока Лазарев сообразит, что нужно учинить мне какие-нибудь препятствия, убежала в собственный кабинет и закрылась в нем изнутри.

— Ева! — послышался негодующий возглас Лазарева.

Указывать он мне вздумал, ещё чего! Я была одновременно и зла на него и довольна собственным актом открытого неповиновения.

— Радуйся, что я ещё и твоё приглашение не забрала! — заявила я через дверь, от возмущения перейдя на «ты». — А так я любезно разрешаю тебе пойти, Дэн, несмотря на то, что ты, на мой взгляд, не заслужил!

Я уже успела представить себе, как прекрасен Лазарев, когда злится и хмурится, однако ответил он хоть и мрачно, но вполне сдержанно:

— Не боишься, что я дождусь, пока ты соберёшься домой, и учиню личный досмотр?

Прозвучало заманчиво. Воображение даже услужливо нарисовало в голове нужные картинки, от которых на щеках сам собой вспыхнул румянец, а дыхание участилось. Интересно, Дэн тоже об этом подумал? Вряд ли. А то я бы ради такого даже приглашением рискнула. Но ответила:

— Личный досмотр производится лицами одного с досматриваемым пола. — И, не удержавшись, хихикнула. — Или ты собрался ещё и пол сменить? А то у тебя в последнее время столько всего интересного в жизни происходит, о чем ты предпочитаешь мне не рассказывать.

— Очень смешно, Ясенева, уровень детского сада, — фыркнул Дэн, а я представила, как он привычно закатил глаза.

И это он ещё не видел, что я ему за дверью язык показала!

— Что поделать, Лазарев, не все наделены тонким чувством высокоинтеллектуального юмора, как у тебя, — притворно вздохнула я. — Всё ещё считаешь ненужным посвящать меня в свои планы?

— Разве мой «последний шанс» был не вчера? — его голос стал более приглушённым, что, скорее всего, означало, что от двери он отошёл. — Партнерским договором отсутствие тайн не предусмотрено.

И звук хлопнувшей двери его кабинета лучше любых слов поставил точку в нашем разговоре: Лазарев желал оставить свои тайные планы при себе.

Я ещё немного поработала, а потом, на всякий случай спрятав приглашение в страницах одного из адвокатских производств, вышла. Однако ни Юли, ни Лазарева, ни даже его вертихвостки-помощницы на месте не обнаружила, поняв, что осталась последней из сотрудников бюро. Я выключила свет.

Зачем-то дёрнула дверную ручку кабинета Дэна, оказавшегося на поверку закрытым. Около него привычно пахло крепким кофе и тем притягательным ароматом, который неизменно сопровождал хозяина кабинета, где бы тот ни находился. Зажмурившись на мгновение и жадно втянув его носом, я постояла так какое-то время, а потом, включив сигнализацию, всё-таки ушла.

По пути домой задумалась о том, чтобы купить в магазине любимый вафельный торт и мороженое, как в старые добрые времена. Припарковалась у одного из супермаркетов и вошла в стеклянные раздвижные двери.

Так странно было от непривычного ощущения, что мне больше не нужно спешить домой, что меня там никто не ждёт. Это заставило бесцельно бродить между магазинными полками дольше необходимого — думать о том, чего бы мне хотелось, и понимать, что Дэна и десятью вафельными тортами не заменишь.

— Евик, привет, — неожиданно раздалось позади, и я вынуждена была резко обернуться.

Первым узнала не голос, а, скорее, обращение, которое очень давно не слышала и, честно говоря, была бы рада не слышать ещё столько же. Так называл меня только один человек, который много лет назад в одностороннем порядке решил, что нам с ним не по пути. Боль расставания давно прошла, но я вдруг поняла, что и положительных эмоций у меня эта встреча тоже не вызвала.

Ответила равнодушно, надеясь, что приветствием наш разговор и ограничится:

— Привет, Мотя.

— А ты изменилась, красивая стала, — констатировал парень, смерив меня оценивающим взглядом.

Я сдержалась, чтобы не поморщиться. Он тоже изменился. Вытянулся, лицо стало худым и бледным, тёмные прямые волосы начал укладывать по-другому, взгляд стал цепким и пристальным. И, глядя на него сейчас, я с трудом могла припомнить, что в нем могло мне когда-то нравиться.

— Ты тоже изменился, — я не собиралась благодарить его за этот непрошенный комплимент.

Торт и коробка с мороженным таяли в моих руках, и я уже развернулась, чтобы уйти, не собираясь продолжать бессмысленный разговор.

— Постой, — коснулся Матвей рукава моего жакета, не давая уйти. — Евик, я слышал, ты теперь в адвокатуре. Правда, что ли?

Я кивнула рассеянно, хотя понимала, что не стоило. С того дня, как я получила адвокатский статус, в моем окружении появилась масса не особенно нужных людей, которые считали знакомство со мной «полезным для собственной безопасности», рассуждая по принципу: «Вдруг что-то случится, а у меня есть знакомый адвокат, да ещё и из того самого Лазаревского бюро».

И когда то самое «что-то» действительно случалось, будь то бытовая драка, развод, или даже убийство, они, естественно, считали своим долгом позвонить мне в любое время дня и ночи и сообщить об этом. А я, само собой, должна была помогать «по-дружески». И когда я велась на их слезливые рассказы и действительно помогала, Дэн, который, по его словам, сто раз это проходил, ругал меня за излишнюю сердобольность. В этот раз его рядом не было, и я мысленно отругала себя сама.

— Может, дашь визитку? Или телефончик? А то вдруг что, а я... — полностью оправдал мои ожидания Матвей.

— А ты позвонишь любому из адвокатского реестра, и он с удовольствием защитит твои интересы, Моть, — договорила за него я, понимая, что с его талантом находить себе проблемы не сравнимся даже мы с Аллочкой и направилась к кассе, однако он увязался следом.

— Зря ты, Евик. Я, вообще-то, тоже далеко не последний человек сейчас, а целый директор одной крупной «ОООшки» и знакомство со мной тоже дорогого стоит.

На таких важных директоров, которыми учредители обычно прикрывают свои не самые законные делишки, я успела насмотреться за годы работы в юридической сфере. Действительно, удобно иметь при себе «мальчика на побегушках», готового вместо тебя ходить на допросы и даже галантно взять на себя чужую судимость за отдельную плату.

— Рада за тебя, Моть, — устало отозвалась я, не желая спорить, и, поспешно расплатившись на пустой кассе, вышла на парковку. Но, садясь за руль, подняла глаза и снова увидела его у входа супермаркета. Матвей курил и не сводил с меня сосредоточенного пронизывающего взгляда.

Глава 5. «Просьба»

— Мы сегодня в «Детском мире» были, — сообщила счастливая Аллочка, входя вечером в мою квартиру с большим шелестящим фирменным пакетом. — О, мороженое! Клубничное? Я тоже буду!

Я улыбнулась в ответ на её заразительное веселье, хотя только что задумчиво поглощала успевший растаять десерт.

— Ага, только открыла упаковку. Заходи — хвастайся, — пока подруга разувалась, я успела разделить оставшееся мороженное по двум пиалам и достать из шкафчика со столовыми приборами ещё одну ложку.

Пол будущего малыша был Аллочке ещё неизвестен, однако это, наряду с массой противоречивых народных примет, не останавливало её от спонтанных покупок детского приданого нейтральных цветов.

— Купили пинетки, распашонки, пеленочки, — по очереди вынимала она из пакета обновки для ещё не родившегося сына или дочки. — И вот, смотри какой прикольный костюмчик.

Я с удовольствием поумилялась за компанию с подругой, разглядывая милые маленькие, похожие на кукольные вещички. Потрогала нежные ткани, приятные на ощупь. Рассмотрела рисунки миниатюрных зверушек и человечков.

— Смотри, какие цыплята с бубенчиками, — потрясла она малюсенькими бледно-желтыми носочками, которые тут же мелодично зазвонили колокольчиками, вшитыми в крохотные фигурки птичек.

— Хорошенькие, — резюмировала я с улыбкой. — Вам пол ещё не сказали?

— Не-а, — мотнула головой Аллочка и, зачерпнув ложку клубничного мороженого, отправила в рот. — В воскресенье на УЗИ — тогда, наверное, скажут.

Теперь и не верилось, что когда-то я была самой рациональной из нас. У Аллочки всё как у людей: свадьба, беременность, УЗИ, а у меня вместо отношений какой-то неразрешимый ребус. Я не завидовала подруге, понимая, что у каждой из нас своя судьба, но в сердце все равно кольнуло от воспоминаний о том, как мы с Лазаревым когда-то тоже мечтали о детях.

— А я сегодня Матвея в супермаркете видела, — неожиданная встреча позволила удачно перевести болезненную тему. Призналась, скривившись: — Что-то он как-то не очень стал.

Подруга пожала плечами:

— Соколова, что ли? Так он и не был никогда «очень», просто тебе же он нравился, вот я и не переубеждала. Я тоже его как-то встречала в парке неподалёку. Нервный он какой-то, дёрганый.

— Как всегда, нашёл проблем каких-нибудь на свою дурную голову, вот и нервничает. Просто это так странно: переживала же из-за него когда-то, слезы лила, а сейчас вообще ничего в сердце не ёкнуло.

Простоватый и ограниченный Мотя не выдерживал никакого сравнения с Дэном — сильным, уверенным, эрудированным и рассудительным.

Аллочка усмехнулась, выскребая мороженное из пиалы и без труда догадалась:

— Это потому, что ты его с Лазаревым сравниваешь. Как у вас с ним, кстати?

Вдохнула:

— Никак. Ладно бы он меня просто специально бросил, ради каких-то собственных планов, но теперь ещё и будто бы умышленно злит.

— Скорее всего, не будто бы, а специально. Он обычно последователен и делает именно то, что хочет.

Это да. Вот только зачем это ему? Зачем мучить меня? Дразнить? Отчитывать по поводу и без?

После ухода Аллочки я всерьёз задумалась над тем, чтобы снова создать фейковый профиль на сайте для знакомств и попробовать написать Дэну, но вскоре обнаружила, что его страница в приложении удалена. Хотя, судя по нашим нынешним отношениям, далеко не факт, что Лазарев ответил бы мне на этот раз.

Мысли о том, что же он всё-таки задумал, не давали покоя и перед сном, однако с учётом имеющихся данных, разобраться никак не получалось. Я цеплялась за его фразу, что информация может быть опасной, но даже если он хотел оградить меня от чего-то, то при чем здесь его машина? А новая помощница? А отмена свадьбы и публикация этой информации в СМИ? Что-то не сходилось.

Так и не придумав ничего дельного, я уснула. А на утро вспомнила о воскресном благотворительном вечере и о том, что неплохо было бы присмотреть для него платье. В Доме Культуры соберётся весь цвет местного общества — нужно было если не впечатлить всех собственным прекрасным вкусом, то хотя бы не ударить в грязь лицом.

В онлайн-магазинах, сайты которых я листала за завтраком, ничего подходящего не нашлось, поэтому решила отложить кажущуюся непосильной задачу до выходных и отправилась в суд, где на утро было назначено заседание по тому самому разделу имущества, по которому мне предстояло противостоять Дэну.

Лето уже уступило осени свои права и утро последнего августовского дня выдалось прохладным. Выходя из машины на парковке у суда, я зябко поёжилась, хотя солнце светило ещё по-летнему, заставляя щуриться.

Моей доверительницы ещё не было видно, зато из чёрного «Харриера», припарковавшегося напротив, как раз выходил Лазарев. Ему, вероятно, холодно не было, потому что пиджак он оставил в салоне, предоставив мне возможность любоваться игрой мышц под тонким хлопком бежевой рубашки.

Поняв, что помимо необходимости отгонять от себя мысли о нашем совместном прошлом и несостоявшемся будущем предстоит ещё и удерживать себя от желания хотя бы просто к нему прикоснуться, я приуныла и напряжённо сглотнула. Кажется, я переоценила собственные силы и мне придётся задействовать всю свою решительность.

— Когда ты успел поменять машину? — спросила я у него вместо приветствия, будто бы невзначай, стараясь голосом не выдать собственного волнения.

— Я её не менял. На «Лэнде» загорелся «чек» — пришлось оставить его в сервисе на неделю, а «Харриер» взял в прокате, — спокойно ответил Лазарев, снимая у входа в здание суда солнцезащитные очки.

Надо же, как всё оказалось просто, а я себя уже накрутить успела.

Входя следом за Дэном в здание городского суда, я поймала себя на ощущении болезненной ностальгии, вспомнив свою привычку в бытность помощником адвоката следовать за ним по пятам. Вот только несмотря на то, что суд тот же и Лазарев тот же, я — другая. Пора бы об этом вспомнить, пока судебное заседание не началось.

— Не стану в таком случае интересоваться, где ты взял свою новую помощницу, которая имеет привычку строить из себя героиню Шерон Стоун в «Основном инстинкте», — ядовито бросила я Дэну, когда мы оба предъявляли приставам адвокатские удостоверения, но Лазарев, вопреки ожиданиям, и не подумал обижаться.

— Ревнуешь, да? — усмехнулся он, убирая удостоверение в коричневый кожаный портфель.

Я ответила резче и быстрее, чем следовало бы:

— Ещё чего. Просто глядя на неё, слишком просто догадаться, чем ты руководствовался, когда выбирал.

— Самый простой и очевидный вариант не всегда бывает правильным, — ответил Дэн, обходительно пропуская меня в лифт.

Но по его самодовольному выражению лица я видела, что моя ревность ему польстила.

— Твой доверитель придёт? — сменила я тему, когда увешанная зеркалами кабина лифта поднимала нас на нужный этаж.

Лазарев кивнул, и выражение удовольствия на его лице резко сменилось на раздражение:

— Как и его бывшая супруга, я полагаю?

Настал мой черёд кивнуть и поймать себя на точно таком же чувстве досады, которое отразилось на лице моего собеседника. Пояснения столь резкой смене настроения были не нужны, поскольку и без них мы поняли, что оба нарушили неписаное правило не водить в судебное заседания клиентов, находящихся в стадии развода.

И ладно бы ещё явился только один из них, но явка двоих — почти стопроцентная гарантия скандала. Однако, как назло, именно в такие судебные заседания они рвались так, словно от этого зависела их жизнь, и переубедить их в таком случае практически невозможно.

Я криво улыбнулась, выходя из открывшегося лифта:

— Знала бы, взяла бы попкорн. И колу с 3д-очками.

Выйдя из лифта, мы прошли по уставленному цветочными горшками коридору, где на входе в кабинет аппарата нужного судьи нас дожидалась разводящаяся чета Лопатиных.

Оба супруга молчали и бросали друг на друга косые хмурые взгляды. Каждый, видимо, мысленно готовил трехэтажную гневную тираду, изобличающую оппонента во всех смертных грехах.

— Добрый день, — не сговариваясь, хором произнесли мы с Лазаревым и переглянулись так, будто каждый из нас имел эксклюзивное право на это приветствие, а другой это право нарушил.

После соблюдения всех подготовительных процедур строгая судья в чёрной мантии объявила судебное заседание открытым и проверила явку участников. А когда всем были разъяснены права, речь перешла к Лазареву, как к представителю истца.

— Уважаемый суд, — начал Дэн, и кратко рассказал суть искового заявления о разделе совместно нажитой собственности Лопатиных, среди которой числились земельный участок с жилым домом, две машины и красивый чёрный катер «Вояжер», с указанием стоимости всех перечисленных богатств. — Истец претендует на равнозначную половину доли и просит признать за собой право собственности на две машины и катер, а дом оставить ответчице.

Судья взглянула на меня, как на представителя этой самой ответчицы, из-под золотистых очков-половинок:

— А вы что скажете?

— Уважаемый суд, — я поднялась с места, — сторона ответчика считает, что подобный раздел существенно нарушит её права, так как стоимость указанного имущества в экспертизе, представленной истцом, является заниженной и мы будем ходатайствовать...

— Дом столько не стоит! — не дожидаясь, пока её спросят, громко заявила Света, которая, видимо, уже не могла молчать. И несмотря на то, что я стрельнула в неё взглядом и сурово шикнула, она продолжила: — Если продать катер, три таких дома купить можно, а он ещё и машины хочет, ишь губу раскатал!

Её супруг Константин, до этого сидевший напротив, вскочил со стула:

— Да потому что это мой катер! И мои машины! — рявкнул он. — Я лично их покупал!

— В браке, — справедливо заметила я. — А половина средств, уплаченных за дом при покупке, была выделена родителями ответчицы в качестве свадебного подарка.

Лазарев скептически хмыкнул:

— И они готовы подтвердить это в судебном заседании?

— Естественно, — отчеканила я, скрестив руки на груди.

Лопатину это ожидаемо не понравилось.

— Да тёща про меня такого наподтверждает, что мне не только катер не отдадут, но ещё и судимость припишут!

— Сядьте, Константин Игоревич, — прошипел Дэн и, дёрнув за рукав, все же заставил его опуститься обратно на стул, но, к сожалению, не замолчать:

— Не давали они никаких денег! — продолжил отчаянно жестикулировать мужчина. — Хорошо, пусть она забирает дом и одну машину...

— Если вы не успокоитесь, я буду вынуждена удалить вас из зала заседания, — строго предупредила судья, но в этот момент снова прорвало Свету:

— Шиш тебе с маслом, а не катер, Костя! — Резко подскочив со своего стула, она наглядно продемонстрировала на пальцах, какой именно шиш заслужил Лопатин. — А за твою эту лохудру крашеную тебя вообще без штанов нужно было бы оставить, просто я добрая слишком!

— Идиотка ты просто! — злобно выплюнул Лопатин, а моя клиентка не осталась в долгу:

— Кретин и подлец!

— Хватит! Я объявляю перерыв, — не выдержала судья, а когда секретарь остановила звукозапись, добавила: — И настоятельно советую выяснять отношения в коридоре. Представители озвучат вашу позицию без лишней нервотрёпки. Если будет нужно что-то уточнить у вас лично, я это сделаю.

Мы с Лазаревым переглянулись: легко отделались. Пожалуй, по этой причине Дэн и не останавливал своего доверителя слишком рьяно.

А когда Лопатины были выдворены в коридор, чтобы продолжить дебаты там, я заявила:

— Уважаемый суд, я буду ходатайствовать о назначении дополнительной экспертизы в иное экспертное учреждение.

Собственно, именно за этим я и провела вчера столько времени у экспертов. И я уже знала, что результат их заключения будет сильно отличаться от предоставленного Лазаревым и Лопатиным.

Судья осведомилась:

— Ходатайство письменное?

— Само собой.

— Я возражаю, — пожал плечами скорее для вида Ден: он понимал, что такое ходатайство с большой долей вероятности будет удовлетворено.

Интересно, Дэн просто уступил, не желая спорить, или я и правда лучше продумала стратегию защиты интересов Светы?

Судья перевела пристальный взгляд из-под очков с Лазарева на меня и обратно, а потом остановила его на красивом настенном резном гербе:

— А я-то думала, раз вы оба участвуете, будет мировое соглашение, — с недовольным вздохом пробормотала она.

Конечно, это было бы предпочтительным вариантом для всех нас, но вряд ли Лопатина сумела бы простить изменщика-Костю и разрешить ему забрать этот пресловутый «Вояжер».

— Интересы доверителей превыше всего, — пожал плечами Дэн. — А они договариваться не намерены.

— Что же, тогда я удовлетворяю ходатайство. Суд назначит новую экспертизу в заявленное экспертное учреждение за счёт ответчика. По готовности заключения и будет назначено следующее судебное заседание, а вам сообщат о его времени и дате.

На том и разошлись, а выйдя из зала заседаний, снова столкнулись с четой Лопатиных, которые ради того, чтобы узнать у нас о результатах суда, соизволили отвлечься от выяснения отношений.

— Новое заседание будет после получения результатов экспертизы, — оповестил обоих Дэн.

— Вот судья и разберётся, кому катер, а кому под зад коленом! — ехидно заявила Света, считая, что победа уже у неё в кармане, хотя я бы на её месте не была так уверена.

— Разберётся, разберётся, ты ж этот катер даже водить не умеешь, — хмыкнул Лопатин. — Так что зад готовь.

И, кивнув нам с Лазаревым на прощание, направился прочь, сопровождаемый торопящейся Светой, которая «не договорила».

— Да уж, тут не то что мирового не будет, тут как бы до рукоприкладства не дошло, — задумчиво проговорила я, глядя им вслед.

— Не дойдёт, — ответил Дэн уверенно. — А помириться могут: им в бракоразводном процессе второй раз месяц на примирение дают. По Костиной просьбе, между прочим.

В отличие от Лазарева, я их разводом не занималась: туда Лопатина предпочитала ходить самостоятельно, считая, что справедливость восторжествует и без моего участия.

Настроение после суда, несмотря на его обнадёживающее окончание, было паршивым. Я нередко пропускала чужие конфликты через себя, и этот не стал исключением, да ещё и присутствие рядом Дэна держало в напряжении. Внутри разлилась противная жгучая досада, опустилась неприятной тяжестью в груди, заставила тяжело вздохнуть.

— Смысл от этих месяцев? Только зря время тянут, — бесстрастно пожала плечами я, считая, что при таком отношении супругов к друг другу это бессмысленно.

Продолжая беседовать, мы направились в сторону лифта.

— Просто у обоих Лопатиных такие характеры — взрывные, но отходчивые. Не зря же они столько лет вместе живут, детей растят, совместное имущество наживают. А ты, значит, считаешь, что нужно сразу обрывать отношения, жечь за собой мосты и не рубить собаке хвост по частям? — беззлобно поддел Дэн, входя в лифт, в котором уже стояла пожилая семейная пара, отошедшая к дальней стенке.

Слова Лазарева позволяли свести разговор к шутке, но мне не хотелось, поэтому ответила серьёзно:

— Я считаю, что свадебные платья горят ничуть не хуже мостов, а собаке было гораздо лучше с хвостом: она к нему привыкла и даже любила, строила планы и возлагала надежды. В общем, это дурацкое выражение.

Он вздохнул, прекрасно поняв, что мои слова не имели к мостам, хвостам и собакам абсолютно никакого отношения, но ничего не сказал в ответ, хотя мог бы, и это почему-то расстроило ещё больше. Нервы натянулись как струны гитары и дрожали на низких нотах, звенели басом, и я закусила губу, чтобы удержаться от желания выяснить отношения с Дэном прямо сейчас — расставить наконец все точки над «и», понять, чего он хочет, ибо эта неопределённость начинала сводить с ума.

Вместе мы молча покинули кабину лифта, вежливо попрощались с судебными приставами на входе, вышли на крыльцо. На улице успело потеплеть, но лёгкий ветер с северо-запада был осенним, срывал с деревьев первые жёлтые и красные листья и кружил их в вальсе между припаркованными автомобилями, бросал под ноги прохожим, швырял в приоткрытые окна кабинетов первых этажей.

Шагая бок о бок, мы с Лазаревым шли к машинам.

— Я не могу так, Дэн, — остановившись, повторила я его недавние слова. — Раз мы расстались, то лучше и правда сжечь мосты. Давай расторгнем партнерский договор. Я уйду из бюро. Каждый из нас заживёт своей жизнью. И ты не будешь вмешиваться в мою.

Он тоже остановился рядом, снял «Харриер» с сигнализации, коснувшись пальцами дверной ручки, открыл переднюю пассажирскую дверцу.

— Сядь в машину, — попросил он тихо и серьёзно, а я, позабыв о собственном воинственном настрое, послушно села, позволив ему захлопнуть дверь и, обойдя машину, усесться за руль.

Солнце нагрело чёрный кожаный салон, успевший пропитаться запахом кофе и Лазаревского парфюма. Шумоизоляция не пропускала ни одного звука с улицы, и какое-то время мы просто сидели в тишине. Дэн закинул портфель на заднее сиденье и расслабленно откинулся на спинку. Он запрокинул голову назад — так, словно действительно решался рассказать мне о собственных планах.

А я мысленно сравнила кристально чистый чёрный салон его «Харриера» с коричнево-рыжим салоном собственного «Лексуса», заваленного документами, пустыми кофейными стаканчиками и пакетами из-под креветки фри.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, клубничка, — устало произнёс Лазарев наконец. — И никогда не хотел. Но сейчас мне нужно создать видимость того, что мы расстались, а, при всей моей любви к тебе, актриса из тебя такая себе.

Я фыркнула, ожидаемо оскорбившись, хотя, положа руку на сердце, с ним сложно было не согласиться: врать я никогда не умела и не любила.

— У тебя же всегда на лице все чувства, как в открытой книге написаны, — добродушно усмехнулся он. — И эта твоя наивность мне в тебе очень нравится.

Не отводя пустого рассеянного взгляда от лобового стекла, он нашёл своей ладонью мою и переплёл пальцы на подлокотнике привычным, полным нежности жестом.

— Ещё бы тебе не нравилось, — хмуро проворчала я, хотя, чувствуя тепло его руки, уже не могла злиться на него по-прежнему. — Благодаря этой наивности ты можешь без труда делать из меня марионетку. Так ты расскажешь мне смысл своих планов?

— Не могу, прости. Я снова прошу тебя довериться мне. Подыграть. Дать мне время со всем разобраться. Потом я обязательно обо всём расскажу, обещаю. Только не уходи, ладно?

Я тяжело вздохнула. Дежавю. Ему снова нужно от меня слепое доверие, и я снова близка к тому, чтобы закрыть глаза и рухнуть в пропасть в надежде, что где-то там внизу он поймает меня, не дав разбиться.

— Сколько времени тебе нужно, Дэн?

— Пара недель, — ответил он, прекрасно понимая, что я уже согласилась, да и априори согласна на всё, о чём бы он ни попросил.

— Постараюсь, но с тебя поцелуй, — решила я напоследок выдвинуть свои условия.

Лазарев улыбнулся и довольно выдохнул.

— Без проблем, Клубничка, — произнёс он, чуть сильнее сжав мои пальцы. — Буду должен.

— Ты и так задолжал слишком много, — мрачно подметила я, но Дэн успокаивающе погладил мою ладонь большим пальцем, и разлившееся внутри удовольствие от этой незначительной ласки заставило оставшиеся возражения застрять где-то в горле. Я так и не сумела их произнести.

— Знаю, — негромко ответил он. — И не забуду об этом. Но я и без того поступил опрометчиво, позволив тебе оказаться со мной в одной машине у всех на виду. Будем считать, что мы обсуждали дело Лопатиных.

Я отмахнулась с усмешкой:

— Кому мы нужны?

— Надеюсь, что никому. Но будь, пожалуйста, осторожней. И если можешь, не приезжай на благотворительный вечер в воскресенье, — попросил он.

Ага, конечно! Все, включая его заносчивую бывшую там будут, а я останусь дома? Нет уж! Кажется, мой лимит уступчивости на сегодня закончился.

— Не могу, — беззаботно отозвалась я. — Хватит с тебя одолжений.

— Тогда хотя бы постарайся быть в поле моего зрения.

Он отпустил мою руку, а я поняла, что наш разговор по душам окончен.

— Обещаю, что не стану препятствовать тебе держать поле своего зрения рядом со мной, — подмигнула я ему и, осознав, что обещанного поцелуя сегодня все равно не предвидится, открыла дверь и вышла из машины.

Лазарев терпеливо дождался, пока я сяду в «Лексус», нажму кнопку старта, пристегнусь и, включив Fighter Кристины Агилеры на магнитоле, рвану вперёд, и только тогда поехал следом.

Я же, выезжая с парковки суда под динамичный бит из колонок, поражалась тому, как всего один разговор с Лазаревым вернул в мой мир прежние краски.

Глянула в зеркало заднего вида на его «Харриер». «Лэнд» был гораздо привычнее и подходил жёсткому и надёжному Дэну больше. Но моё настроение было столь беспричинно хорошим, что, пожалуй, для моих целей и эта машина подойдёт.

Остановившись у белой линии на светофоре, я увеличила громкость. «Харриер» затормозил на второй полосе — я умышленно поймала взгляд Лазарева и, обворожительно ему улыбнувшись, подмигнула.

Он тоже не сводил с меня глаз, но его улыбка была при этом снисходительной. Так взрослый смотрит на шалости ребёнка — покровительственно и мягко, дескать «чем бы дитя ни тешилось».

Я усмехнулась, глядя на обратный отсчёт светофора. Как только зажёгся жёлтый, убедилась в отсутствии препятствий — и резко нажала на газ, заставив «Лексус» рвануть вперёд. Мысленно я видела, как Лазарев, оставшийся позади, театрально закатил глаза.

А, поняв, что он тоже увеличил скорость и, обходя пару легковушек по второй полосе, приближается ко мне, расплылась в довольной улыбке. Дэн принял правила игры. Отлично.

Закусила нижнюю губу от азарта, вспыхнувшего внутри, будто маленький жгучий огонёк. Выкрутила колёсико громкости на максимум и, увидев, что дорога впереди абсолютно пуста, увеличила скорость ещё больше.

Прошлогодняя Ева так бы не сделала, но новая периодически позволяла себе подобные безрассудства. Иногда, чтобы справиться с бушующими эмоциями, которые вместе со мной стали гораздо ярче и сильнее. Иногда, чтобы получить заряд адреналина. Иногда, как сейчас, чтобы поставить на место одного заносчивого адвоката, который считал правильным решать всё за нас обоих.

Резко выкрутив руль, я легко обошла «Харриер» на повороте и умышленно некрасиво подрезала, снова концентрируя всё внимание на дороге. Внутри царило донельзя приятное ощущение драйва и энергии, резко переполнившей меня до краёв.

Лазарев отстал. Специально ли давал фору или поддавался? Или и правда не мог догнать?

— Cause it makes me that much stronger, makes me work a little bit harder, it makes me that much wiser, so thanks for making me a fighter, — во весь голос подпевала я.

Дэн ведь действительно за этот год сделал меня сильнее, устойчивее, увереннее. В этот момент мне вообще казалось, что не существует во всем мире силы, способной меня сломить.

Я громко расхохоталась от ощущения безграничного счастья, переполнявшего меня, словно лёгкий гелий в воздушном шарике, и медленно сбавила скорость —любезно позволила чёрному «Харриеру» поравняться со мной, чтобы поймать улыбку его водителя, выехавшего вперёд. И на повороте к полицейскому участку его автомобиль мигнул аварийными стоп-сигналами на прощание.

Глава 6. «Несовершенство»

Короткий разговор с Лазаревым у здания суда и последующая гонка по городским улицам подействовали на меня неожиданно положительно. Несмотря на то, что Дэн предпочёл сохранить причины своего поведения в тайне, теперь у меня была определённость: не всё между нами кончено. Хотя наши отношения так и остались неразрешимым ребусом, я знала, что это временно. И что теперь он должен мне поцелуй.

Этого хватило, чтобы в моем воображении за спиной — в тех местах, что успели за несколько дней зарубцеваться бурой неровной коркой, — выросли новые крылья. Не такие красивые и сильные, как были, конечно, а маленькие, скажем, как у цыплёнка.

Остаток дня прошёл спокойно и тихо. Я, не откладывая в долгий ящик, заехала к экспертам, предупредив их, что экспертиза, о которой мы вчера говорили, вскоре будет назначена судом, и попросила по возможности не затягивать с заключением.

Дэн, у которого, по словам Юлии, была запланирована проверка показаний в следственном комитете, вернулся в бюро через пару часов после меня, а вскоре к нему приехал один из клиентов. Я уже встречала его пару раз, но лично была не знакома. Представительный мужчина, точно разменявший пятый десяток, напоминал Станислава Викторовича — такой же подтянутый, гордый, не скрывающий седину в волосах, вопреки новым модным веяниям. Он привёз Дэну какие-то документы, и следующий час они провели в переговорной.

— Это кто? — негромко полюбопытствовала я у Юли, когда она вернулась, отнеся мужчинам кофе.

Лидия что-то печатала в своём кабинете, в тишине долетающий до нас стук её длинных ногтей по клавиатуре компьютера напоминал треск дятлов в летнем парке. Но в целом атмосфера в бюро была расслабленной и истинно-пятничной. Слишком утруждаться работой не хотелось, и можно было позволить себе негромко побеседовать в холле без ущерба для собственной репутации трудоголика.

— Владимир Безуглов — мажоритарный акционер «РМП», — громким шёпотом ответила Юля, которая, как когда-то Зелёная в S&L, знала всё и про всех. — Денис Станиславович дружил с его единственным сыном, Демидом, но тот разбился при крушении вертолёта полгода назад. Видимо, поэтому Лазарев и не отказывает ему в помощи, хотя положение у «РМП» плачевное, как я слышала.

Вот, значит, почему Дэн так рьяно защищает пароходство. О Демиде я впервые услышала только тогда, когда Лазарев ездил на его похороны, но фамилией погибшего друга так не поинтересовалась. Этот факт объяснял, почему вокруг общества вились стервятники типа Земскова.

— Разве плачевное? — переспросила я, вспомнив, что Дэн говорил прямо противоположное.

— Так говорят. За что купила, за то и продаю, — пожала плечами Юля. — Спроси подробнее у Лиды, она помогает Денису Станиславовичу с какими-то документами по этому делу и наверняка знает больше моего.

Но интересоваться о чём бы то ни было у вертихвостки с повадками Шерон Стоун не хотелось.

— Да я просто так спросила, мне, в общем-то, не принципиально, — отмахнулась я, а секретарь, видимо, почувствовав мою нервозность, понимающе перевела тему разговора:

— Уже выбрали платье для воскресного вечера, Ева Сергеевна?

Я отрицательно качнула головой:

— Нет ещё, на выходных займусь этим, наверное.

— Вчера в витрине «Гламура» несколько красивых вывесили: ярко-красное, чёрное и зелёное с пайетками, — мечтательно протянула Юля. — Я живу рядом, постоянно мимо хожу, любуюсь.

Упомянутый салон располагался в самом центре, но я ни разу в нём не была, а собственное несчастливое свадебное платье покупала в другом месте.

— Загляну туда завтра, — решила я.

В этот момент разговор был прерван появлением из переговорной Безуглова и Лазарева, и мы молча наблюдали, как адвокат провожает акционера «РМП» к выходу, а тот дружески похлопывает его по плечу и пожимает руку. Дэн мало кому позволял подобную фамильярность, и этот жест говорил о многом.

Затем Лазарев, дав Лидии какие-то указания, уехал, сообщив, что до вечера в офисе уже не появится. И я сначала тоже собиралась домой, а потом поняла: не хочется. Когда там никто не ждёт, туда и не тянет. Как там Контра, интересно? Скучает по мне так же, как я по ней? Вряд ли.

Кажется, скоро начну до истечения обозначенных Дэном двух недель дни в календаре зачёркивать. И с чего он взял, что я не сумела бы убедительно сыграть расставание с ним? Да и вообще, при чём тут я? Если и есть какая-то опасность, то она связана с «РМП» и относится к Лазареву, а не ко мне. Даже Земсков своим явлением сюда планировал втянуть в это бюро, чтобы давить на Дэна, а не на меня. Я же продолжала чувствовать себя объектом его манипуляций, и мне это не нравилось.

Вместо того чтобы отправиться домой, я приехала в дальний угол набережной, неподалеку от нашего недостроенного дома. Желающие купаться давно разъехались, а любители прогулок предпочитали более облагороженные места.

Здесь, кроме меня и пары других машин на большом расстоянии друг от друга, не было никого. Тихо шумели волны прибоя, перебирая гладкие, обкатанные водой камешки. Закатное солнце вызолотило на морской глади длинную полосу до самого берега. Пахло солью и водорослями.

Когда-то мы приезжали сюда с Дэном. Открывали багажник его «Лэнда» и подолгу сидели прямо в нём, болтая свешенными вниз ногами, разговаривали, попивая кофе. С ним никогда не было скучно, и я могла доверить ему все на свете. А теперь просто ждала, пока моя жизнь снова вернётся на круги своя.

Интересно, а звонить Лазареву можно? Или не звонить — тоже часть этой непонятной игры? Я глянула на пустой экран смартфона с фото зевающей во всю пасть Контры на заставке, привычным движением разблокировала, а пальцы сами собой нашли в справочнике контакт «Любимый».

Но звонить не стала. Есть же у меня гордость, в конце концов. Ещё и переименовала контакт в «Лазарев», решив таким образом принять участие в его дурацкой игре.

Домой приехала, когда стало смеркаться, а на крыльце собственного подъезда снова столкнулась с Матвеем.

— Привет, Евик, — поздоровался он.

Сегодня бывший выглядел чуть получше. Одетый в белую футболку, плотно облегающую жилистый торс, серые джинсы и кеды, он уже не казался столь бледным и дёрганым, а, широко улыбаясь, напоминал себя прежнего. Того, который когда-то мне нравился. Но не настолько, чтобы понравиться снова.

— Привет, — нахмурилась я, остановившись. — Ты что здесь делаешь?

— Не бойся, не за тобой слежу, — усмехнулся Мотя. — В гости к другу заходил. Ты что, живёшь здесь теперь?

— Живу, — ответила я, хотя и понимала, что не очень хочу, чтобы ему стало известно место моего жительства.

— Прогуляемся? Погода хорошая.

— Не сегодня, Моть. — Я понадеялась, он поймёт, что это такое завуалированное «никогда».

Матвей лукаво прищурился и взъерошил рукой тёмные волосы.

— А чего? Неправду, что ли, пишут, что ты рассталась с этим своим адвокатом?

Я сухо ответила:

— Раз пишут, значит, рассталась. — И, сгладив собственную резкость, добавила: — Конец недели, устала. Это ты теперь целый директор, а я так, рабочая лошадка.

Он пожал плечами — кажется, не уловил доли сарказма в последней фразе. А Дэн бы точно уловил. На том мы с Мотей и распрощались.

Вечер провела за чтением «Зова разлома» Ольги Титовой, увлёкшись настолько, что вспомнила о сне только во втором часу ночи. А серым утром, за завтраком листая новостной телеграм-канал, вслух прочла:

«В ночь на первое сентября произошло возгорание стоящего у причала БМРТ „Капитан Лыков“, принадлежащего ПАО „РМП“. Отсек, в котором произошёл пожар, был своевременно обесточен и загерметизирован. Производится разведка очага. Находящийся на борту траулера экипаж эвакуирован, пострадавших нет».

Я задумчиво прожевала кусочек бутерброда с грудинкой. Вряд ли Дэн спал этой ночью. Он, будучи спасателем по натуре, привык в любое время оставаться на связи и вызволять своих клиентов из передряг, в которые они с завидным постоянством попадали. В противовес ему, я постоянно нечаянно пропускала звонки даже при наличии смарт-часов, дублирующих вызов. И как нас с ним, таких разных, могло притянуть друг к другу?

Я надела лёгкое тёмно-синее платье в мелкий горошек с рукавами-фонариками, понимая, что через пару недель носить его станет уже не по сезону, и такого же цвета босоножки на тонкой шпильке. Спустилась к машине, приветственно пиликнувшей, едва я коснулась дверной ручки.

— И тебе привет, Леечка, — пробормотала я, в глубине души верящая, что автомобиль всегда слышит меня и понимает.

Мысли о ночных новостях не оставляли меня всю дорогу до салона. Возгорание на борту «Капитана Лыкова», конечно, могло быть случайностью, однако почему-то в это не верилось. Связывая произошедшее со словами Дэна об опасности, я склонялась к тому, что это вполне мог быть поджог. С другой стороны, мне-то что? Лазарев вообще просил в это не лезть. Однако не думать о случившемся, не искать причины и виноватых получалось плохо.

Около одиннадцати я вошла в магазин свадебных и вечерних платьев «Гламур», чья витрина действительно пестрела яркими нарядами всех цветов радуги. Мне понадобилась пара часов, чтобы перемерить двадцать из них, крутясь на подиуме, с трёх сторон окружённом высокими зеркалами.

Я надевала и те самые, о которых рассказывала Юля, но все они казались неподходящими: в одном плечи выглядели несоразмерно большими, другое зрительно уменьшало рост, в третьем, внешне красивом, пайетки так сильно кололись изнутри, что его беспрестанно чешущуюся хозяйку вместо праздника могли сопроводить в кожвендиспансер.

Тёмно-красное платье с узкими длинными рукавами из мягкой, напоминающей бархат ткани выглядело неплохим. Мелкие блёстки сверкали, напоминая усеянное звёздами летнее ночное небо. Полукруглое декольте выгодно подчёркивало грудь, а вырез сзади открывал половину спины. Разрез на подоле при ходьбе демонстрировал правую ногу. Платье хорошо сидело по фигуре и не требовало постоянных нервных одергиваний и сомнений: а не оголило ли оно где-нибудь больше необходимого?

— Это идёт вам больше других, — с улыбкой заверила девушка-консультант, до того молчаливо наблюдавшая за моими муками выбора со стороны.

А я ответила, озвучив всего один из собственных страхов:

— Переживаю, что шлейф будет мешать.

У платья действительно имелся сзади красивый сверкающий шлейф. Не настолько длинный, чтобы его за мной должны были нести десять специально обученных слуг, но достаточный для того, чтобы в нём запутаться и, скажем, эпично рухнуть на пол во время какого-нибудь танца. Хотя на возможность потанцевать с Дэном завтрашним вечером я возлагала большие надежды и рухнуть именно в его объятья не отказалась бы.

— Его можно закрепить сзади, чтобы не мешал. — Консультант подошла ближе и осторожно пристегнула шлейф незаметной пуговкой на подоле, расправив ткань красивыми мягкими воланами.

И всё же в окружении зеркал я казалась сама себе очень уязвимой и далёкой от идеала. Понимала, что в сравнении с той же Анфисой Славиной выгляжу недостаточно эффектно — будто бы не дотягиваю до её уровня холёности и совершенства. И фигура у меня не настолько стройная, и лицо не столь гладкое, и глаза не такие огромные, а нос не точёный — обычный. Это, наверное, никаким платьем не исправить.

Но тёмно-красный наряд всё же взяла, дополнив туфлями в тон, а подходящая сумочка-клатч у меня уже имелась. Уложила пакеты с покупками в багажник и прогулялась за клубничным рафом до ближайшей кофейни по набережной Первого озера. Всего озёр в городе имелось три, и, кажется, у них даже были какие-то официальные названия, однако жители привычно именовали их по номерам.

Первое располагалось в центре города, и по его зеленоватым водам до сих пор скользили разноцветные катамараны. Второе находилось на выезде и было самым большим из троицы. На его берегу до самых холодов привычно сидели в ожидании карасей рыбаки, а летом в нём пестрели розовыми цветами кувшинки.

Но я больше любила Третье. Не только потому, что оно располагалось ближе к моему дому, хотя и поэтому тоже. С ним у меня были связаны самые тёплые воспоминания — о том, как зимой, когда я только получила водительские права, Дэн учил меня ездить по льду на его «Лэнде».

Очень ярко помнила ощущение огромной, почти неуправляемой машины, несущейся по гладкой и скользкой поверхности. Снег, в темноте разлетающийся из-под колес. Альбом The Offspring, включенный на полную громкость, полосы яркого света фар. Рука Дэна, лежащая на моей поверх переключателя коробки передач, и мурашки от восторга и беззаботного счастья, искрящихся внутри, словно золотистые пузырьки шампанского. Говорят, в одну реку нельзя войти дважды, но ту ночь мне очень хотелось повторить.

Вернувшись домой, я дочитывала следующий том «Зова разлома», а перед сном снова листала в новости, надеясь найти что-то об «РМП», но больше ничего не обнаружила и, решив, что это, пожалуй, к лучшему, отправилась спать.

В прежние времена Контра разбудила бы меня с рассветом, но, оставшись одна, я проспала почти до обеда, опомнившись лишь от стука в дверь около двенадцати дня.

Открыв глаза, я вначале попыталась сообразить, где вообще нахожусь: «Точно, в своей квартире, а не у Дэна. А с ним у нас новая дурацкая игра». — Мне приходилось напоминать об этом самой себе по утрам, чтобы не пытаться сонно нащупать его рядом с собой и прижаться поближе.

Я накрылась одеялом с головой, намереваясь ещё поспать, но Аллочка, не дожидаясь, пока я открою, воспользовалась своим ключом и уже снимала обувь в прихожей.

— Ясенева, ну ты и сурок! Не рановато ли в зимнюю спячку впала? Вставай давай, пришла фея-крестная, чтобы превращать тебя из тыквы в принцессу!

— Из тыквы была карета, а принцесса — из Золушки, — зевая поправила я из-под одеяла, хотя и понимала, что нужно вставать, если действительно хочу попасть на благотворительный вечер.

— Тебе виднее, это же ты по ночам сказки читаешь, вместо того чтобы спать. — Аллочка без интереса пролистала оставленный мной вчера на журнальном столике «Зов разлома» и положила на место.

Вообще-то, я вчера не так уж и поздно легла, просто тревоги последних дней не давали нормально выспаться и уставший организм решил взять своё.

— Давай хотя бы чаю попьём сначала, — предложила я, завернулась в одеяло и отправилась чистить зубы.

— Ты, конечно, можешь пить, а у меня всего три часа, и потом я уеду на УЗИ.

Умываясь, я слышала, как она раскладывает на столике принесённую с собой косметику и все-таки ставит чайник.

— Какая у меня замечательная многофункциональная подруга, — искренне обрадовалась я, выходя из ванной.

Меня уже ждали чай с бутербродами и Аллочка во всеоружии, готовая превращать свою подопечную во что бы то ни было, используя знания всех посещённых ею бьюти-курсов.

Говорят, не бывает человека талантливого во всём, но моя подруга, пожалуй, являла собой исключение из правил, потому что у неё получалось, кажется, всё, за что бы она ни бралась.

— А вдруг я просто корыстно жду, пока мне понадобится твоя адвокатская помощь? — лукаво хихикнула она, принимаясь расчёсывать мне волосы, пока я потянулась за первым бутербродом.

— Тогда ты ждёшь слишком долго, — рассмеялась я в ответ, делая глоток чая.

Если бы Аллочке действительно понадобилась помощь, я с удовольствием помогла бы, однако именно ей она почему-то никогда не требовалась, поэтому я просто мысленно записала её содействие в и без того необъятный список моего неоплатного долга перед ней.

За разговорами и подготовкой к вечеру время пролетело незаметно. Перед уходом Аллочка осмотрела меня придирчивым взглядом и, кажется, осталась довольна результатом своих трудов.

— Теперь ты просто обязана всех там затмить, — усмехнулась она. — И не забывай слать мне фотки.

— Спасибо тебе, — поблагодарила я искренне. — А ты обязательно расскажи мне о результатах УЗИ.

Мы тепло попрощались. После её ухода у меня оставался ещё целый час, чтобы надеть и оправить платье, при этом не потревожив макияж и красиво собранные наверх локоны, а потом вызвать такси.

В ожидании машины я ещё раз глянула в зеркало: Аллочка постаралась на славу. Искусный макияж сделал лицо более утончённым. Причёска подчеркнула изящный изгиб шеи. Украшения сверкали в свете лампы. Теперь я выглядела элегантно и женственно — достойно светского общества, частью которого никогда себя не считала.

Я встретилась взглядом с собственным отражением, стараясь мысленно придать себе уверенности. В прошлый раз я была на подобном вечере с Дэном, а сегодня буду одна. И, какой бы плохой актрисой, по его словам, я ни была, мне предстояло ничем не выдать собственного разочарования по этому поводу. Тем не менее я никогда не боялась трудных задач. Справлюсь и с этой.

Глава 7. «Ревность»

Выходя из такси, я чувствовала себя героиней старого кино, где она сначала изящно выставляет из салона машины одну ножку в красивой туфельке, потом вторую, а потом появляется сама. В этот момент на краю площади, огороженной сегодня от посторонних, одновременно вспорхнули в небо десятки голубей, перелетевших с места на место, словно огромное серое облако, с шумом хлопающих крыльев.

Величественный, не так давно отреставрированный Дом культуры, построенный ещё в советские времена, походил на сказочный дворец. Красивый, бело-голубой, с уходящими ввысь необъятными колоннами, он встречал гостей благотворительного вечера длинной тёмно-синей ковровой дорожкой, яркими софитами, уже зажжёнными, хоть ещё и не стемнело, и юркими фотографами, обступившими вход со всех сторон, чтобы не пропустить ничего интересного.

Моя скромная персона удостоилась лишь пары фотографий и привлекла бы гораздо больше внимания, споткнись и растянись я на дорожке. В конце концов, мою личность не так сильно обсуждали, как личность Лазарева, впрочем, не уверена, что хотела бы заслужить такое внимание.

Интересно, Дэн уже приехал? И приедет ли вообще, учитывая вчерашнее происшествие в «РМП»?

Всеми силами удерживая на лице бесстрастное выражение, я прошествовала к ряду высоких двойных дверей. Из холла доносился один из ноктюрнов Шопена, задавая нужную атмосферу. Прибывшие гости уже разбились на группы и пили шампанское, разбирая бокалы из пирамиды у входа.

Официанты в одинаковых ливреях разносили миниатюрные закуски. Начищенные до блеска многоэтажные золочёные люстры сверкали сотнями новеньких лампочек. У пресс-волла выстроилась очередь из желающих сделать фото в качестве подтверждения, что они присутствовали на столь статусном мероприятии.

Я огляделась, понимая, что пока не готова примкнуть ни к одной группе присутствующих. Будучи не знакома ни с кем из них, осторожно взяла бокал с шампанским, скорее, просто чтобы занять руки, чем действительно собираясь пить. Зная собственные натянутые отношения с алкоголем, я продолжала относиться к нему с опаской.

— Скучно, да, Ясень, — услышала я знакомый голос и улыбнулась, увидев Зелёную. Она тоже нарядилась по случаю, хотя её платье и было, на мой взгляд, коротковато.

— И не говори, — согласилась я.

Большинство присутствующих «сильных мира сего» были явно старше. С постными лицами они обсуждали деловые вопросы. Сопровождающие их женщины выгуливали бриллиантовые украшения и служили наглядной рекламой собственных косметологов. Поэтому мы с Крис не очень-то вписывались в местный колорит.

— Хочешь, проведем «Дуракиаду»? — усмехнулась она, скептическим взглядом оглядывая гостей.

Я демонстративно испугалась:

— Нет уж! Такое лучше оставить в прошлом. Не думаю, что местные снобы сумеют оценить наше «развлечение для избранных» по достоинству. Ты с кем приехала?

— Со Славиной. Лазарев, кстати, прибыл вместе с нами и от Анфиски не отходит. Вроде бы дела обсуждают, но улыбаются они друг другу очень двусмысленно.

На этих словах моё бесстрастное выражение лица дало трещину, а к щекам прилила краска, моментально вспотели сжимающие сумочку и бокал с шампанским ладони.

Ёшкин кодекс! В пятницу Дэн так искренне просил ему доверять, обещал, что нужно потерпеть всего пару недель, чтобы между нами снова всё было хорошо, а теперь сам, запретив мне ехать на этот благотворительный вечер, приезжает на него вместе со своей шикарной бывшей!

— Да не расстраивайся ты, Ясень. Согласись, они и правда гораздо лучше друг другу подходят. Идеал должен быть с идеалом. Давай лучше выпьем! — жизнерадостно предложила Кристина. — Пусть, как говорится, сдохнут все, кому мы не достались...

И, дотянувшись своим бокалом до моего, Зелёная дождалась звонкого «дзынь» — и выпила. А я, пытаясь прийти в чувство и хоть чем-то смочить пересохшее горло, тоже сделала несколько глотков, стараясь не оборачиваться. Я и без напоминаний знала, как хорошо Лазарев и Славина смотрятся вместе.

Вскоре было объявлено об открытии торжественной части, и всех гостей вечера пригласили в огромный актовый зал с накрытыми фуршетными столами и точно такими же пирамидами шампанского, как в холле. Ноктюрны Шопена сменились его же прелюдиями, играющими негромким фоном. Зелёная убежала приветствовать кого-то из своих подружек, а я снова осталась одна, всё-таки не сумев отвести взгляд от Дэна, когда случайно наткнулась на него в толпе.

В отличие от меня, Лазарев в идеально скроенном чёрном костюме с высокомерным выражением лица вписывался в круг приглашённых лучше многих, выглядя образцом аристократизма и воплощением модного нынче «успешного успеха». Как и Славина, висящая на локте Дэна блестящей белокурой пиявкой.

Разглядывая их пару, достойную обложки глянцевого журнала, я пропустила мимо ушей приветственные обращения ведущего и городского главы, почтившего благотворительное мероприятие своим присутствием.

— Добрый вечер, Ева Сергеевна, — неожиданно поздоровался со мной импозантный мужчина, в котором я узнала Безуглова из «РМП», которого позавчера видела в нашем бюро.

Я сдержанно улыбнулась:

— Здравствуйте, Владимир. К сожалению, мы не знакомы лично и ваше отчество мне не известно.

— Степанович. Но за пределами собственного офиса я легко обхожусь и без него, — отозвался акционер «РМП». — Действительно, ни старший, ни младший Лазаревы отчего-то не сочли нужным представить нас с вами друг другу.

Я искренне удивилась:

— Вы и со Станиславом Викторовичем работали?

— Во времена существования S&L именно он лично вёл юридическое сопровождение всех крупных сделок «РМП», не посвящая в них помощников, однако уже тогда я был наслышан о вас как об очень талантливом и перспективном юристе. И рад, что вы продолжили работу с Денисом.

Почему-то всегда, когда я слышала о том, как тепло отзывался обо мне старший Лазарев, становилось грустно. И оттого, что человека, который так заботился обо мне, больше нет, и оттого, что эти слова когда-то причиняли боль Дэну.

— А я рада, что он продолжил работу отца и теперь тоже работает с «РМП», — ответила я.

Мы стояли бок о бок, повернувшись в сторону сцены, где в этот момент выступал с речью один из гостей, но не вслушивались в программу мероприятия. Меня просто радовали возможность отвлечься от мыслей о Лазареве и Славиной и сам факт того, что среди всей этой светской тусовки я могу поговорить хоть с кем-то кроме Зелёной.

— Мне жаль ваш сгоревший пароход, — искренне призналась я, но Безуглов с улыбкой отмахнулся:

— У «РМП» таких ещё восемь, к тому же благодаря Денису его уже отбуксировали на судоремонтный завод и скоро начнут приводить в порядок.

Когда Безуглов говорил о Дэне, в его голосе слышались теплота и гордость. Я полностью разделяла его чувства.

— Вы давно знаете Дениса?

— С детства, — улыбнулся Владимир Степанович. — Они росли вместе с Дёмой, ходили в один класс, а после — в яхт-клуб. Когда Денис ушёл из дома в четырнадцать, он пару недель жил у нас, а потом совсем исчез. Стас тогда места себе не находил, да и я думал, что пропадёт мальчишка, а он все-таки взялся за ум и вон каким уважаемым человеком и незаменимым адвокатом вырос.

Снова, не удержавшись, я скользнула взглядом по широкой спине Дэна, стоящего впереди. Лазарев не любил откровенничать о том периоде. Не знаю, с чем ему пришлось столкнуться, но догадываюсь, что хорошего было мало. Пожалуй, это оставило свой отпечаток в его характере.

Безуглов, легко угадав направление моего взгляда, продолжил предаваться воспоминаниям:

— Я в те годы сам был капитаном рыболовецкого судна, а чуть позже стал одним из акционеров «РМП», выкупив контрольный пакет акций у предыдущего владельца. Стас Лазарев тоже был акционером, и его доля перешла к Денису, как к наследнику...

Я упустила нить нашей беседы, когда Анфиса, поднявшись на носочки, принялась шептать что-то на ухо Дэну. Глядя на то, как её ладонь собственнически касается его плеча, я чуть было не сломала хрустальную ножку своего бокала.

Лазарев повернул к Славиной голову и что-то ответил со сдержанной полуулыбкой, при этом их губы оказались настолько близко друг к другу, что казалось, будто он сейчас её поцелует. Я застыла, чувствуя себя полной дурой. Задумалась: «Не ошиблась ли я, посчитав, что мы с Дэном на одной стороне?»

Ревность мощным кулаком ударила под дых, расползлась тяжестью в желудке, мешая трезво соображать. Весь огромный зал сузился до пятачка передо мной, где стояли они. Будто не было рядом нескольких сотен гостей, шума музыки, ведущего, яркого света. Только Лазарев и Славина. И я, вынужденная смотреть на них, не в силах отвести взгляд.

Я с трудом вернулась к реальности, выравнивая дыхание. Моргнула, чтобы сфокусировать зрение на иной картинке, не столь ранящей и болезненной.

— ...Пожалуй, пора принять участие в благотворительной лотерее, чтобы не казалось, что я пришёл сюда просто так, — добродушно усмехнулся Безуглов, не заметив резкой перемены моего настроения или тактично не подав вида. — Был рад знакомству, Ева.

— Взаимно, Владимир, — выдавила я улыбку. — Удачи вам в лотерее.

Он растворился в толпе, оставив меня наедине с ревностью. И чтобы не утонуть в её непроглядной пучине, я пригубила шампанского, показавшегося мне горьким, как микстура от кашля. Оно не принесло ни ожидаемого спокойствия, ни облегчения.

Лотерея тоже не заинтересовала, хотя сама её идея была неплохой. Организации, выступающие спонсорами мероприятия, предоставляли в распоряжение фонда призы и подарочные сертификаты, вся прибыль от продажи которых затем распределялась между теми, кто нуждался в помощи.

Гости развлекались, общались, заводили полезные знакомства, делали щедрые пожертвования. Спонсоры получали рекламу и упоминание собственных компаний в СМИ, как участвующих в благотворительной деятельности. И всё это ради благого дела — оплаты дорогостоящих операций для детей-инвалидов, сборов в школу малышей из малообеспеченных семей, приобретение нового оборудования для больниц.

Сама я ограничилась пожертвованиями, решив, что всё равно вряд ли стану использовать, к примеру, выигранный в лотерее сертификат к незнакомому косметологу или абонемент в фитнес-клуб, но многие гости с азартом приняли участие в розыгрыше.

Когда слышала краем уха, как ведущий завуалировано и с юмором описывает очередной лот, мой взгляд против воли раз за разом останавливался на Дэне. На том, как Славина в разговоре по-хозяйски поправляет ему и без того идеальный узел галстука или смахивает с лацкана пиджака невидимые пылинки. Зная педантичность Лазарева, пылинок на нём априори быть не могло, разве что Анфиса, увиваясь вокруг него ужом, собственной перхоти насыпала… Она просто хотела его касаться и касалась. И Дэн ей это любезно позволял. Грош цена всем его прошлым словам после такого зрелища...

— Так и знал, что встречу тебя здесь, — знакомый голос, неожиданно раздавшийся позади, заставил меня резко обернуться.

Кажется, вечер переставал быть томным. Встретить на подобном мероприятии Матвея Соколова я совсем не ожидала, пусть даже в последние дни мы и без того пересекались чаще, чем хотелось бы.

Я не сразу узнала его в представительном мужчине, одетом в тёмно-серый костюм-тройку стального цвета, сорочку и галстук-бабочку. Всё в нём сегодня позволяло причислить его к местному обществу: от начищенных до блеска туфель до уложенных в модную причёску тёмных волос. Лишь лукавая улыбка выдавала в старом знакомом прежнего искателя приключений.

— Ты в последний раз на выпускном так выглядел, — отметила я его внешний вид, отчего собеседник заливисто, по-мальчишески рассмеялся.

— Рад, что ты помнишь. В тот день мы с тобой танцевали вальс и были самой красивой парой из всех.

Я тоже усмехнулась, отвлекаясь от мыслей о Дэне, жалящих душу, как раскалённые иглы.

— На память не жалуюсь. Поэтому всё, что было после этого я тоже отлично помню, Моть.

Соколов помрачнел, подтвердив тем самым, что он-то об этом предпочёл забыть.

— Мне жаль, что так случилось. Я уже извинялся перед тобой и могу извиниться ещё, если нужно.

— Не утруждайся.

Боль от его предательства прошла, как и злость, осталось лишь равнодушие и приобретённый ценный опыт.

Скользнув взглядом по толпе впереди, я заметила, что Славина наконец отстала от Дэна, зато её место занял Михаил Сушков. Мужчины о чём-то беседовали. Внешне всё оставалось в рамках приличий, но, судя по напряжённой спине Лазарева и натянутой улыбке бывшего партнёра S&L, разговор был не из приятных.

Шампанское, кажется, все же начало действовать, но вместо приятного расслабления принесло чувство опустошения и апатию. Захотелось развернуться и уйти. Уехать домой и, наевшись клубничного мороженого, забраться под одеяло, а потом плакать долго-долго, пока не усну.

Сегодняшний вечер не шёл ни в какое сравнение с таким же прошлогодним, когда я беззаботно развлекалась, чувствуя себя рядом с Дэном, не отходившим от меня ни на шаг, уверенно и спокойно. Тот вечер был сказочным. Этот — кошмарным.

— Почему? — вернул меня к реальности Матвей. — Как у вас говорят, «чистосердечное признание и раскаяние облегчают наказание», разве нет?

— У нас говорят, что прощение предателя равносильно ожиданию нового удара в спину, — мрачно ответила я, не уверенная, что говорю сейчас о нём, а не о Лазареве. — Тем не менее, если совесть не даёт тебе уснуть по ночам, можешь спать спокойно: я тебя простила.

— Спасибо, — ответил он, но я уже развернулась, собираясь последовать плану с мороженым и одеялом:

— Была рада встрече, но мне пора, Моть.

— Постой. — Он удержал меня за локоть и заглянул в лицо.

Я помнила, как когда-то тонула во взгляде его карих глаз, вызывавшем внутри приятную дрожь, но сейчас он не произвёл на пустоту внутри меня абсолютно никакого эффекта.

Матвей обаятельно улыбнулся:

— Ещё ведь так рано, всё веселье впереди. Или Золушке пора домой, пока карета не превратилась в тыкву?

И этот о том же. Хотя стоило признать, что его знание деталей сказки куда лучше Аллочкиного. Я представила себе, что «веселье впереди» подразумевает необходимость снова наблюдать, как Анфиса виснет на Лазареве, и внутренне содрогнулась. «Можно не надо» мне такого веселья?

— Кажется, в тыкву превратился бал и Золушке стало скучно. Она решила предпочесть компанию мышей светскому обществу, — отозвалась я с печальной улыбкой, умолчав, что ситуация «принц не обращает на Золушку внимания, будучи увлечённым очаровавшей его злобной ведьмой» — главный недостаток вечера.

Но Матвей все ещё слегка придерживал меня за локоть. При желании я могла бы вырваться, однако почему-то не стала.

— Не могу не согласиться, — пожал плечами он. — Но давай хотя бы дождёмся первого танца, который вот-вот начнётся. Потанцуем, как в старые добрые времена, а потом, выполнив «программу-минимум», поедешь домой. Я даже до такси тебя провожу.

— Что такое «программа-минимум»?

— Это фото у пресс-волла, шампанское и танец, — объяснил Матвей и добавил с улыбкой: — А «максимум» — фото, шампанское, лотерея, танец и пьяная драка.

Действительно, грустно и унизительно было бы на радость Славиной и Лазареву сбегать с благотворительного вечера почти в самом начале, поддавшись неконтролируемым эмоциям. Потанцую, а потом под шумок уеду домой, не привлекая к себе лишнего внимания. Тем более, что лотерея уже подошла к концу, ведущий награждал активных участников под звуки фанфар, учредители фонда благодарили гостей и рассказывали, на какие цели будут потрачены вырученные средства.

— А ты собирался дождаться «максимума»? — полюбопытствовала я у Матвея.

Его рука всё ещё касалась моего локтя. Легко, почти невесомо, перестав вызывать прежнее раздражение.

— Ты же меня знаешь, я вполне мог бы стать гвоздём программы, — бахвалясь, пожал плечами Соколов.

Я знала, что правда мог бы. В драках Мотя всегда был зачинщиком, а в конфликтах — агитатором и идейным вдохновителем. В годы беззаботной юности меня, отличницу и пай-девочку, привлекали отношения с главным смутьяном и бунтарём, а наш разрыв я восприняла очень болезненно. Но, может, спустя столько лет он перерос ту юношескую глупость и стал серьёзным? Или люди не меняются, а внешний вид бывает обманчив?

Когда объявили первый танец, он спросил:

— Ну что, Евик, готова тряхнуть стариной?

— Готова. Но боюсь споткнуться о шлейф, — призналась я, почему-то смутившись.

— Я подхвачу. Или ты мне не доверяешь?

— Конечно, нет, — призналась я. — Хотя танцевал ты когда-то гораздо лучше меня.

И в подтверждение этих слов Матвей галантно протянул ладонь на первых нотах Шопеновского вальса и склонил голову в лёгком полупоклоне. А в прошлом году играл Чайковский. Что же, Шопен моему сегодняшнему состоянию явно подходил больше.

— Раньше мы, кажется, танцевали под что-то другое, — нахмурился Соколов, когда я вложила пальцы в его ладонь и вздрогнула, едва его вторая рука коснулась обнажённой спины в глубоком вырезе.

Матвей не особенно разбирался в музыке и то, что он сумел отличить Шопена от вальса Евгения Дога, под который мы танцевали на выпускном, можно было считать достижением.

— Вальс можно танцевать под любую музыку, такт которой подходит под счёт «раз, два, три», — объяснила я, касаясь ладонью его плеча, хотя он, кажется, не нуждался в объяснениях, потому что тут же уверенно повёл в танце.

Остальные гости тоже разбились на пары и закружились вместе с нами. Я старалась не смотреть на них, зная, что Дэн точно будет танцевать со Славиной так же, как год назад танцевал со мной. Будет так же касаться её талии и с нежностью смотреть в глаза, сжимать её пальцы в своей широкой и тёплой ладони, шутить и говорить комплименты. Воображаемой картинки оказалось достаточно для того, чтобы внутренности снова скрутило в морской узел.

— Ты стала совсем другой, Ева.

Не столько слова, сколько неожиданное из уст Матвея обращение, вернуло меня в реальность. Он тоже стал другим, и обращение «Мотя» с ним сегодня как-то не вязалось.

— Какой? — спросила я тихо.

— Ухоженной, сильной, уверенной. Хотя разве могла та целеустремлённая и амбициозная девочка, получавшая одни пятёрки, стать другой?

Могла, наверное, останься она рядом с двоечником и разгильдяем. Хотя насчёт сильной и уверенной он, пожалуй, погорячился. В последние несколько дней я жила с ощущением, что моя жизнь катится под откос, а все достижения — мнимые и несущественные на фоне провала в личной жизни. Но признаваться в этом вслух в мои планы не входило:

— Это твоё отсутствие так благотворно на меня повлияло.

— Возможно, — кивнул Матвей, а выражение его лица стало задумчивым и серьёзным. — Может, будь ты рядом, смогла бы благотворно повлиять на меня, и моя судьба сложилась бы иначе.

— Мне кажется, у тебя и без меня дела идут неплохо.

Он улыбнулся, но глаза его остались серьёзными. Так, словно Матвей хотел рассказать о чём-то, но не стал.

— Может быть.

— Или я ошибаюсь, и ты снова ввязался в какую-то авантюру?

Раньше так было всегда. Соколов находил себе проблемы, а я переживала за него, пытаясь найти способы их решения.

— Не волнуйся, у меня действительно всё в порядке. Просто иногда накатывает ностальгия по времени, которое мы провели вместе, только и всего.

Я наткнулась взглядом на Лазарева и Славину, именно в тот момент, когда Дэн и сам пристально смотрел на меня. Его лицо осталось бесстрастным, но и ожидаемого веселья и радости на нём не было.

А когда Матвей, ведя в танце, развернул меня в другую сторону, я выхватила из толпы ещё одно знакомое лицо. Земсков. Он не танцевал — стоял в стороне, привычно опираясь на чёрную трость, и беседовал с незнакомым мужчиной. Земсков тоже уставился именно на нас с Матвеем и даже будто с ухмылкой подмигнул. Или это у меня на фоне общей нервной обстановки паранойя начинается?

— Ностальгия — это не плохо, — пожала плечами я. — Даже классно, что у нас остались общие приятные воспоминания.

Я поняла в этот момент, что у нас и правда осталось много весёлых и интересных картинок совместного прошлого.

— А тебе не хотелось бы пополнить эту коллекцию?

Вопрос был задан негромко, как раз в тот момент, когда музыка стихла. Но вместо того, чтобы отойти на шаг, Соколов, наоборот, сделал полшага вперёд, и его рука снова скользнула по моей спине, так что это напоминало объятия. Матвей пристально смотрел мне в глаза, ожидая ответа.

— Мне достаточно тех, что есть, — ответила я, сделала шаг назад и осторожным движением освободила пальцы из его ладони. — Программа «минимум» выполнена. Я еду домой.

Глава 8. «Доверие»

— Пойдём провожу, как обещал, — не желал отставать Матвей, когда я стала осторожно пробираться сквозь толпу гостей, готовящихся к следующему танцу.

— Как хочешь, — бросила я.

Свет в актовом зале был приглушён, и те, кто не желал вальсировать, беседовали у фуршетных столиков, попивая шампанское из постоянно пополняемых официантами запасов.

Уже выходя из зала, я услышала, как гомон и смех оборвала новая мелодия. Соколов шёл следом, еле поспевая за мной. Оказалось, когда мне очень не хочется где-то быть, я умею ходить почти так же быстро, как Лазарев.

— Ты сказала, что не доверяешь мне. Почему? — задал Матвей вопрос, показавшийся странным и неожиданным.

Вокруг о чем-то переговаривались гости, не обращая на нас никакого внимания. Кто-то всё ещё фотографировался у пресс-волла, кто-то говорил по телефону, кто-то, как и я, собирался домой.

— А должна? — пожала плечами я, выходя в распахнутые двери на улицу, где закат окрасил небо розовыми красками. — Да и для чего это тебе?

— Просто не хочу расставаться на отрицательной ноте.

На крыльце среди подпирающих крышу необъятных белых колонн было почти безлюдно. Вдалеке за ограждениями продолжала кипеть городская жизнь: сновали туда-сюда машины и спешили по делам прохожие — но здесь царила тишина, резко контрастирующая с шумом внутри Дома культуры.

Я обхватила руками плечи, ёжась от вечерней прохлады:

— Раньше тебя это не волновало.

— Наверное, я изменился, — ответил Матвей задумчиво. — Или просто изменилось моё отношение к тебе. Мы могли бы начать всё сначала, Ева.

Вот как чувствовала, что к этому шло. И понимала, что ничего начинать сначала не стану. Но ранить Матвея так, как он в своё время ранил меня, тоже не хотела.

— Не нужно, — коротко ответила я.

— Но ты можешь хотя бы дать мне шанс?

Я вымученно вздохнула.

— Для чего, если я знаю, что у нас ничего не получится?

— Мы могли бы...

Не то чтобы я сильно хотела узнать, что именно мы с ним могли бы, но это так и осталось тайной, потому что из-за колонны вышел Лазарев, и было неясно, как давно он покинул Дом культуры и как много из нашего разговора успел услышать.

— Кажется, одного «нет» было достаточно, — угрожающее произнёс он, сверля Матвея недовольным взглядом.

Соколов грустно усмехнулся и перевёл взгляд на меня. А я посмотрела сначала на одного, потом на другого, совершенно не представляя, чего от обоих ожидать и пытаясь в уме просчитать, кто из нас троих здесь остался здравомыслящим.

— Не припомню, чтобы спрашивал об этом у тебя, — вскинулся мой отвергнутый бывший, и я видела, что он готов подраться с Лазаревым и сделает это с превеликим удовольствием.

И это, кажется, было взаимно.

— Меня не надо спрашивать. Я без всяких вопросов могу посоветовать тебе свалить отсюда на хрен, — ответил Дэн с ухмылкой, не предвещающей оппоненту ничего хорошего.

Он шагнул к нам, излучая почти осязаемую опасность. Таким я его ещё ни разу не видела. Во взгляде тёмно-серых глаз не было ни спокойствия, ни рассудительности. Лишь угроза и намёк последовать его совету и держаться подальше. Я не была уверена в том, что Денис, особенно в этом своём идеально сидящем костюме, буквально источавшем лоск и роскошь, способен ударить. Но, надо признать, выглядел он по-настоящему грозно.

Возможно, именно поэтому, а может, потому, что всё ещё была зла на Лазарева, я обратилась не к нему, а к Матвею:

— Моть, давай обойдёмся без «программы максимум»? — попросила я и добавила: — Пожалуйста.

Он смерил Дэна, который выжидательно скрестил руки на груди, уничижительным взглядом.

— Исключительно для того, чтобы подтвердить, что ты можешь мне доверять, Ева, — произнёс Соколов и, отвернувшись, ушёл обратно в Дом культуры, встретивший его громкой музыкой и гомоном разговоров.

Пока он удалялся, мы молчали, но напряжение между нами усиливалось с каждой секундой.

— «Моть»? — скривившись, передразнил Лазарев, а я почувствовала в себе нарастающую агрессию. — Кто он и по какой причине позволяет себе подобную фамильярность?

— А тебе до этого какое дело? — сверля Дэна взглядом, процедила я. — Шёл бы и дальше обниматься со своей Анфиской! Она там, наверное, уже валяется на полу, потому что, по-моему, без тебя не умеет стоять!

Лазарев скрестил руки на груди. Он тоже был зол и тяжело дышал, не скрывая собственных чувств. Благо на крыльце кроме нас больше не было никого, способного оценить столь редкую для Дэна эмоциональность.

— Я просил тебя оставаться в поле моего зрения, а не обниматься с кем попало, — выплюнул он.

— Что-о?! — опешила я.

Он мог бы извиниться, мог попробовать оправдаться, но предпочёл тактику «лучшая защита — нападение».

— Да пошёл ты, Лазарев! Когда ты просил меня подождать пару недель, ты не уточнил, сколько унижений мне за это время придётся стерпеть!

— Между прочим, я говорил тебе, что лучше не приезжать, — сухо заметил он, однако это не только не успокоило меня, но разозлило ещё сильней: я всегда предпочитала знать, видеть и делать выводы, а не жить в счастливом неведении.

— Нет, Дэн, я забираю своё обещание назад. Не хочу больше быть в поле твоего зрения! Не хочу больше быть твоим партнёром по бюро! И пешкой в твоей игре, правил которой не знаю, тоже быть больше не хочу!

Почти крикнула эти слова Лазареву в лицо, понимая, что они могут ему не понравиться, и планировала тактически отступить. Иными словами, сбежать в такси и уехать домой, а там уже плакать, страдать и иными способами предаваться унынию.

Но Дэн не собирался меня отпускать. Он сделал шаг, отрезая путь к бегству. Я вынужденно отшатнулась, ощутив обнажённой спиной холодный камень колонны. Упёршись ладонями по обе стороны, он не дал мне ни единого шанса.

— Ты не пешка в этой игре, Ева, — произнёс он негромко. — Ты её смысл.

Когда я снова встретилась с ним взглядом, сердце рухнуло куда-то вниз и забилось в несколько раз быстрее. Дэн больше не злился. В его грозовых глазах теперь была лишь болезненная решимость. И через мгновение все моё тело сковало вязкой беспомощностью, а его губы накрыли мои в поцелуе, который заменил сотню ненужных слов и пьянил сильнее выпитого шампанского, отсекал все мысли о сопротивлении или побеге, хотя и желания бежать или сопротивляться тоже больше не было.

Этот поцелуй не был нежным. Он был безжалостно-упоительным, заставляющим желание растекаться по телу горячей волной.

Его руки переместились на мою талию, а потом коснулись обнажённой спины, вызывая приятную дрожь. Прикрыв веки от удовольствия, я обхватила его за плечи, чтобы чувствовать опору.

— Дэн, — тихо выдохнула я в его полураскрытые губы, — как это вяжется с твоим планом?

Хотя, пожалуй, следовало спросить: это тот поцелуй, что он был мне должен, или какой-то другой? Лазарев легко поцеловал меня в кончик носа и всё-таки отстранился с лукавой улыбкой.

— Никак. Пора признать, что это был дурацкий план, — прошептал он, обжигая дыханием кожу у виска. — Поехали отсюда, Клубничка.

— И ты мне всё расскажешь? — с недоверием усмехнулась я.

Зная Лазарева, о таких вещах стоило договариваться «на берегу». И он нехотя пообещал:

— Расскажу.

Губы жгло от поцелуя, и мне хотелось продолжения. Я не сопротивлялась, когда он сжал в ладони мои пальцы и потянул за собой по ковровой дорожке туда, где за ограждением ожидали несколько свободных машин такси.

Голуби вспорхнули серым облаком в закатное небо. Ярко-алый в золотистых лучах шлейф платья, отчего-то всё же отстегнувшийся от пуговки на подоле, стелился позади, однако я понимала, что вряд ли ещё надену его когда-нибудь, даже если шлейф и не оторвётся. Привычное тепло руки Дэна снова вернуло мир на круги своя, а внутри воцарились гармония и спокойствие, как всегда бывает в его присутствии.

И всё же на краткий миг кольнула тревога, заставившая настороженно обернуться на сияющий огнями софитов Дом культуры. Будто бы чей-то пристальный взгляд провожал наш с Лазаревым побег. Но обернувшись, я не заметила ничего подозрительного и постаралась не придавать значения плохому предчувствию. А потом совершенно выкинула из головы, когда мы продолжили целоваться на заднем сиденье такси. Долг по поцелуям Дэн вернул с процентами, и мы оторвались друг от друга, лишь когда автомобиль остановился у его дома.

Как добрались до квартиры Лазарева, я помнила плохо, погруженная в ощущение эйфории, вызвавшей приятное головокружение. Все тревоги, волнения и обиды забылись, затаились, отошли на второй план.

Тем не менее, оказавшись в знакомой прихожей, чувствуя, как пальцы Дэна касаются молнии на платье, намереваясь её расстегнуть, я собрала всю имеющуюся волю в кулак и поймала его руку.

— Нет, — произнесла я твердо, хотя распухшие от поцелуев губы и распалённый желанием мозг требовали сказать «да» и повторять его ещё много-много раз в течение сегодняшней ночи. — Сначала ты мне всё расскажешь.

Лазарев нехотя отстранился и внимательно вгляделся в моё лицо, видимо, чтобы проверить, не сошла ли я с ума, говоря подобное. И мне пришлось изобразить максимально возможные решительность и твёрдость.

— Это запрещённый приём, ты знаешь? — На его губах расцвела озорная улыбка.

— Знаю, — с усмешкой кивнула я. — Но с некоторых пор информацию из тебя приходится вытаскивать клещами, и мне это не нравится. Вот и приходится изощряться всеми доступными способами. А, как говорится, в любви и на войне все средства хороши.

Теперь задорные искорки коснулись его глаз, казавшихся почти чёрными из-за расширенных зрачков. Дэн снова склонился к моему лицу и произнёс:

— К счастью, это правило работает в обе стороны, Ева.

Он не дал возможности ответить, запечатав мои губы своими и прижав к себе. Мне пришлось капитулировать перед его самодовольным упрямством. Сама не заметила, как замок на спине платья всё-таки был расстегнут. Пальцы Дэна с ловкостью спустили с плеч узкие рукава, и мой сверкающий наряд легко соскользнул вниз, растёкшись у ног красивой лужей искрящейся в полумраке ткани.

Оставшись в одних трусиках, поскольку иного белья платье не предусматривало, я скинула туфли за ненадобностью и с удовольствием приняла правила новой игры, где каждый делает то, что хочет.

— Это всё из-за пароходства, да? — выдохнула я куда-то в шею Лазарева, терпко пахнущую лосьоном после бритья.

— Из-за него, — хрипловатым шёпотом подтвердил Дэн, любезно позволяя снять с его плеч пиджак, который через мгновение постигла участь платья.

Сумрак прихожей делал ощущения острее и ярче. Каждое касание губ, прикосновение к коже, каждый вздох и шёпот вызывали приятную дрожь и трепет.

— И в чём с ним проблема? — с трудом концентрируя внимание на разговоре, задала я свой следующий вопрос.

Дэн неохотно ответил:

— Моё участие в защите его интересов кому-то очень невыгодно.

— Кому? И почему? — Я прильнула к его часто вздымающейся в такт тяжёлому дыханию груди, ослабляя тугой узел галстука, пока его руки то блуждали по моей спине, то почти до боли сжимали ягодицы.

— Если бы я это знал, было бы гораздо проще, Клубничка.

За этими словами последовал новый поцелуй. Требовательный и горячий. Во время него я обхватила ногами торс Дэна и крепко обняла руками за шею, чтобы позволить донести меня до спальни, по пути в которую Лазарев сшиб спиной пару дверных косяков.

Кровать прогнулась под нашим весом, когда мы упали на неё, потревожив безмятежно спавшую Контру.

— Ты подозреваешь Земскова? — спросила я шёпотом, пока мои пальцы, путаясь, безуспешно пытались расстегнуть пуговицы его сорочки.

Вскоре и они потерпели поражение, будучи частично расстёгнутыми, частично оторванными вместе с тканью, а рубашка улетела куда-то на пол.

— В том числе, — прерывисто дыша, отозвался Лазарев, отвлёкшись на мгновение для того, чтобы расстегнуть ремень брюк, который, звякнув на прощание пряжкой, последовал за сорочкой. — Проблема в том, что он не один. Есть и другие, кому невыгодна моя помощь «РМП» и нужна поддержка их позиции. Земсков самый наглый из них, но не единственный.

— А остальные...

Он не дал договорить. Успев стянуть брюки и швырнуть их в сторону, Дэн снова с жаром поцеловал меня, а оторвавшись, прошептал:

— Тш-ш-ш, под каждого из них я сейчас вынужден копать, но давай прервём допрос, Клубничка. — И я почувствовала, как дыхание от его усмешки коснулось губ приятной щекоткой. — Сейчас я хочу, чтобы ты шептала только моё имя, а всех остальных временно выкинула из головы.

С очередным жарким выдохом он избавил нас обоих от оставшегося белья и перехватил мои запястья. Новый поцелуй не позволил сказать хоть слово против, хотя я, пожалуй, и не планировала.

Все тело и без того горело и плавилось, вынуждая прогибаться в спине от ярких всполохов желания и нетерпения, бьющих в позвоночник разрядами молний. Прикрыв глаза, я тянулась за каждым прикосновением, за каждым новым поцелуем, не желая разрывать контакт ни на мгновение.

— Дэн, — простонала я, задыхаясь, понимая, что сейчас не смогу внятно озвучить обуревающие меня чувства.

— Так-то лучше, — шепнул он.

В следующее мгновение новая волна наслаждения заставила закатить глаза от ощущения наполненности и блаженства, тяжести его горячего тела и прохлады простыней под моей спиной.

Он понял меня без всяких слов, двигаясь в нужном ритме, резкими глубокими толчками, покрывая лицо, шею и плечи горячими поцелуями. Напряжение внутри нарастало с каждой секундой, заставляя податливо прогибаться и снова, и снова, раз за разом повторять его имя.

Стоило пальцам Дэна отпустить запястья, как я, погруженная в восхитительные ощущения близости, схватила его за плечи, вонзаясь ногтями, клеймя гладкую золотистую кожу красными отметинами.

Затуманенное страстью сознание выхватывало из царящего вокруг полумрака лишь смазанные силуэты и лунные блики, блеск глаз и капелек испарины на наших телах. И то, как мои стоны, всхлипы и его тяжёлое прерывистое дыхание разрывали тишину.

Я растворялась в этой одержимости и долгожданном моменте обладания Дэном, позволив волне удовольствия затопить меня изнутри, словно раскалённой лаве, гореть в пламени, охватившем нас обоих, а в финале почти одновременно сотрясти наши тела невыразимо сладкой дрожью.

Где-то вдалеке у Дома культуры загрохотали фейерверки, осветив яркими вспышками ночное небо, когда я вскрикнула имя Дэна в последний раз, а он глухо выдохнул моё, сжимая в объятьях так, словно хотел стать со мной единым целым.

Какое-то время мы молчали, пытаясь отдышаться. Перевернувшись на спину, Лазарев притянул меня к себе. Расслабленно устроившись у него на груди, я слушала как где-то там гулко, замедляясь, в такт с моим стучит его сердце.

— С тобой я изменился, Клубничка. Ты стала моей слабостью, — задумчиво признался Дэн, пока его ладонь рассеянно скользила по моей спине. — И те, кто желает получить контроль над «РМП», об этом знают.

— И ты решил, что, если расстанешься со мной, это что-то изменит?

Я расслабленно зевнула, прикрыв рот ладонью. Теперь план Лазарева выглядел простым, понятным, но от того не менее дурацким. И я боялась себе представить, каким будет новый.

— Все эти дни я чувствовал себя загнанным в ловушку зверем, ощущая неясную угрозу со всех сторон. При этом я отлично понимаю, что мне самому вряд ли кто-то осмелится причинить вред, но вот тебе, чтобы манипулировать моими действиями, — запросто. Появление Земскова в бюро тому пример. А я не смогу себе простить, если по моей вине с тобой что-нибудь случится.

— И кроме неясных угроз других предпосылок не было?

Лежа на тёплой, часто вздымающейся груди Лазарева, ощущая ласку его рук и слушая тяжёлое дыхание, я находилась в том замечательном состоянии, когда казалось, что теперь всё всегда будет хорошо, а все проблемы выглядели надуманными и несущественными.

— Были, — его плечи нервно дёрнулись. — К примеру, в офисе нашего бюро обнаружились три подслушивающих устройства. Поскольку за пару дней до этого Лидия приходила на собеседование, я решил принять её на работу для того, чтобы понять, замешана она в этом или нет.

— И как, понял?

Внутри лениво всколыхнулась досада. Ёшкин кодекс! И из-за этого я пережила столько боли? Из-за какой-то прослушки? Всего-то? И ладно бы у этого был бы толк.

— Не понял, — хмуро отозвался Лазарев. – И продолжаю подозревать не только Лидию, но и Юлю.

Вертихвостка была более очевидным кандидатом в шпионы, но я не стала озвучивать Лазареву свои выводы, потому что в подобных расследованиях он уже поднаторел. К тому же Дэн сам предпочёл перевести тему:

— Ты не ответила, кто такой этот «Мотя»?

И хотя я придерживалась мнения, что нынешним о бывших знать не следует, все же вкратце поведала историю о том, как когда-то встречалась с Соколовым, который расстался со мной по собственной инициативе.

— Я рад, — резюмировал Лазарев мой рассказ с озорной улыбкой.

— Чему? — Не видя в описании всех моих злоключений ни единого повода для радости, я подняла голову с его груди и уставилась в расслабленное лицо Дэна, а он, лукаво прищурив глаза, ответил:

— Тому, что благодаря его глупости твоя жизнь сложилась именно так, как сложилась, и я встретил тебя.

— Тогда я тоже рада, что ты расстался со своей Анфиской и благодаря этому достался мне, — призналась я, не сумев сдержать смущённую улыбку. — Хотя тот факт, что идеальный ты предпочёл неидеальную меня идеальной ей, до сих пор иногда не даёт мне покоя.

Лазарев рассмеялся:

— Во-первых, я далеко не такой идеальный, как ты думаешь. Та же Фиска говорила, что не знает человека душнее меня. Хотя твоё мнение очень льстит. А вообще, людей, зацикленных на собственной идеальности, любить неинтересно. На них можно смотреть как на картину, и это не вызывает никаких эмоций. Я люблю тебя за неидеальность, за несерьёзность, которой мне самому недостаёт, за каждый изъян.

— Это очень сомнительный комплимент! — притворно возмутилась я.

На самом деле это неожиданное признание польстило, и, осторожно приподнявшись выше на локте, я дотянулась губами до подбородка Дэна, успевшего покрыться почти невидимой, но колючей щетиной.

Он притянул меня ещё ближе и крепко поцеловал.

— Какой есть. И раз уж ты оказалась такой догадливой и уберечь тебя при помощи ложного расставания не вышло, я намерен сделать это иным способом.

— Надеюсь, он не предусматривает настоящего расставания? — скривилась я. — Если так, то я в этом не участвую.

— Вовсе нет, он будет намного более приятен для нас обоих, Клубничка.

Прозвучало многообещающе, однако я лично видела, как Дэн в суде умел описать страшное преступление такими словами, что оно выглядело как весёлый аттракцион, поэтому заранее обольщаться не стоило.

— Что мне нужно будет для этого делать? — уточнила я.

И Лазарев не разочаровал:

— Почти ничего, моя сладкая. Быть со мной, как раньше. Засыпать и просыпаться вместе. Целовать меня почаще. Но главное — никуда отсюда не уходить до тех пор, пока я со всем не разберусь.

Глава 9. «Созависимость»

Будильник не ставила. Зачем, если, как оказалось, на работу теперь не нужно?

Вчера, пусть и не без боя, это почётное право было передано Дэну, который, как партнёр в бюро, имел право вести мои дела.

И хотя такой поворот событий не обрадовал, Лазарев нашёл аргументы, чтобы меня уговорить. Убеждение всегда было одной из его сильных сторон, а при выяснении отношений в горизонтальной плоскости у меня априори не было шансов.

Теперь, понимая, что подскакивать и бежать куда-то больше не нужно, я лишь теснее прижалась спиной к Дэну, словно безупречно подходящий ему кусочек пазла.

Тонкие рассветные лучи просачивались сквозь щель в плотных шторах, высвечивали разбросанную на полу одежду, пытались дотянуться до смятой постели. Я наслаждалась тем, как мерное дыхание Лазарева приятно щекочет волосы на затылке и смирилась с необходимостью отказаться от работы на какое-то время: он того стоил, в этом не было никаких сомнений.

Я любила его настолько сильно, что иногда казалось, будто эта любовь с трудом умещается внутри меня. Она заставляла сердце биться чаще. От неё хотелось вспорхнуть в небо, словно ко мне ниточками привязали тысячи бабочек. Она делала меня самой счастливой на свете.

Но, несмотря на обещание, данное ночью Дэну, имелся один червячок сомнений, который с самого пробуждения грыз мою покорность изнутри. Он с почти ощутимым хрустом откусывал от неё по кусочку, изводил и нервировал, не давая поддаться ощущению защищенности, уверенности и гармонии, раствориться в удовольствии от долгожданного присутствия Лазарева рядом.

Этим червячком было первое назначенное на сегодняшнее утро судебное заседание, в котором я представляла интересы потерпевшей, а интересы подозреваемого защищал никто иной, как Анфиса Славина. С ней я должна была встретиться через пару часов, а в итоге вместо меня с ней встретится Лазарев.

Денис убеждал, что бывшая, как бы шикарно ни выглядела, нисколечко его не интересует, но проблема в том, что, Лазарев отчего-то интересовал саму Анфису.

Так и не сумев спокойно лежать, я обернулась: до лица Дэна все-таки добрался настойчивый солнечный луч. Он скользил по широким бровям, дрожащим во сне ресницам, чётким скулам и прямому носу, остановившись на красивых губах.

Во сне черты его лица разгладились, выражая безмятежность и умиротворение. Но я видела, как сильно его вымотали последние дни.

Осторожно, чтобы ненароком не разбудить, я коснулась кончиками пальцев спутанных светлых волос, чувствуя, как сердце тонет в волне безграничной щемящей нежности. Такой, от которой перехватывало дыхание. Ночью Дэн несколько раз повторил, как сильно я дорога ему и на что он ради меня готов. Я легко скользнула губами по его тёплой скуле, прошептала еле слышно:

— Я тоже люблю тебя так сильно, что на всё готова ради нас.

Его губы дрогнули во сне, но Дэн не проснулся, подтвердив мой вывод о собственной усталости и измотанности. Значит, я поступаю правильно.

Сделав над собой усилие, я решительно отодвинулась, взяла смартфон Лазарева с тумбочки и ввела пароль — свою дату рождения. Точно так же мой собственный телефон был запаролен датой рождения Дэна. Я внезапно поняла, что после долгих лет пользования айфоном понятия не имею, как пользоваться андроидом. Пришлось постараться, но я всё же отключила будильник за две минуты до того, как он должен был зазвонить.

В полутьме я не стала тратить время на поиски нижнего белья. Напоследок ещё раз, не выдержав, оглянулась на спящего Дэна и на носочках вышла из спальни, прикрыв за собой дверь.

Не стала даже кофе себе наливать, чтобы шум кофемашины его не разбудил: все равно не сварю любимый клубничный раф так же вкусно, как Лазарев. Поэтому привычные утренние процедуры ограничились лишь тем, что я плеснула в лицо холодной водой из-под крана и почистила зубы.

А потом, собираясь наконец одеться, вынуждена была вытряхивать из собственного платья Контру, свернувшуюся внутри мохнатым рыжим клубком.

— Кыш! — шикнула я, но если она не слушалась меня даже в тот период, когда я была её полноправной хозяйкой, то теперь, когда она считала себя любимицей Дэна, моё «кыш» пролетело мимо её украшенных кисточками ушей.

— Слезай давай! — Я потянула платье на себя, вынужденная всё-таки потревожить её сон, ибо другой одежды, в которой я могла бы отсюда уехать, не имелось.

Контра недовольно открыла жёлтые глаза и сверкнула ими, словно фарами дальнего света, вытянула вперёд лапы, потягиваясь, изогнула дугой спину и всё-таки соизволила встать, хотя её морда и выражала крайнюю степень недовольства.

Я торопливо вытянула платье и надела после нескольких безуспешных попыток очистить его от светло-рыжей кошачьей шерсти.

Вызванное через приложение такси обещало подъехать через несколько минут.

— Пока, красотка, — шепнула я Контре. — Помурчи Дэну, чтобы ещё поспал и не злился. Я съезжу в суд. Вернусь часа через три, уже насовсем.

Эти мысли вызывали улыбку. Да и вообще, после сегодняшней ночи я снова чувствовала за своей спиной огромные белые крылья, которые Лазарев вернул так же легко и быстро, как и забрал.

Теперь я понимала Дэна как прежде, надеясь, что мы сумеем и дальше обойтись без тайн, выстраивающих между нами непреодолимую стену.

«Люблю тебя. И скоро вернусь» — написала я на верхнем листке блока для записок и, специально мазнув по губам помадой, оставила вместо подписи след от поцелуя.

Когда телефон, поставленный на беззвучный режим, завибрировал от сообщения о прибытии такси, я уже надевала туфли. Закрыла дверь своей связкой ключей, обнаруженной на привычном месте, и спустилась на первый этаж, раздумывая над тем, правильно ли сделала. Дэн ведь официально мне ключи не давал. Хотя, если уж на то пошло, он мне и уходить не разрешал.

— Доброе утро, Ирина, — заглянула я к консьержке, попивающей кофе и занятой разгадыванием огромного сканворда.

Возраст давно предполагал называть её по имени-отчеству, но я знала, что она этого не любит.

— Доброе, Евочка, — тепло улыбнулась женщина. — Не подскажешь слово: предпочтение одного варианта другому, пять букв, последняя «р»?

Учитывая мои собственные утренние сомнения и муки, ответ нашёлся легко:

— «Выбор», наверное. А можно я у вас ключи для Дениса оставлю? Передадите?

— Оставляй, конечно, — добродушно отозвалась Ирина. — Давно тебя видно не было, уезжала куда-то?

Я кивнула с улыбкой, стараясь не думать о том, какое впечатление произвожу на почтенную даму, сбегая от Лазарева утром в понедельник в усыпанном кошачьей шерстью вечернем платье:

— Уезжала. Но уже вернулась и теперь никуда не денусь.

Я выбежала на улицу, дышащую осенней прохладой. Лёгкий ветерок нёс пожелтевшие листья. Первое сентября в этом году выпало на субботу, поэтому учебный год начинался сегодня — третьего, в «день прощаний», когда, если верить Шуфутинскому, «горят костры рябин».

Размышляла об этом, разглядывая просыпающийся город из окна такси. Для нас с Дэном это, пожалуй, «день воссоединения». Вряд ли он сильно обидится за мой утренний побег. В любом случае мне хотелось самой собрать необходимые вещи и забрать машину. Ну и суд со Славиной был весомым поводом. Объясню Лазареву всё, когда вернусь, и он поймёт.

Эйфория снова сделала меня уверенной в себе и довольной жизнью.

Времени на сборы было мало, поэтому, оказавшись дома, я сложила в спортивную сумку несколько комплектов белья и одежды, решив, что при необходимости об остальном попрошу Аллочку. Интересно, вчера на УЗИ им с Сашкой рассказали пол их будущего малыша? Нужно будет позвонить и узнать чуть позже.

Я наскоро приняла душ, выпила сладкого чая с бутербродом и, облачившись в бежевый деловой костюм с алой блузкой, дополнила образ ярко-красными туфлями-лодочками на высоком каблуке. Пусть это и будет моё последнее судебное заседание перед вынужденным уходом в отпуск, присутствие на нём Славиной не давало расслабиться.

Напоследок взглянув на себя в зеркало, я с брелока сигнализации завела машину. День начинался просто прекрасно. Тем не менее, когда я вышла из подъезда и устроилась на водительском сиденье, меня ждало неприятное открытие: топлива в бензобаке наличествовало всего на пятьдесят километров. Времени до судебного заседания оставалось совсем немного, и я запланировала заехать на заправку сразу после него.

Опавшие листья разлетались в стороны из-под колес моего ярко-красного железного коня. По дороге стелился лёгкий белый туман. Искрилась от солнца роса на сырой обочине.

В пути я всё ещё крутила в голове наш ночной разговор с Дэном. Про ощущаемую им угрозу, казавшуюся надуманной. Желание Земскова и иже с ним насолить Лазареву и «РМП». Наличие в офисе бюро кого-то, сливающего информацию о нашей работе. Я была уверена, что Дэн сумеет со всем разобраться, однако всё равно не могла не переживать за него.

С утра на парковке у здания суда свободных мест было немного, но я все же обнаружила одно, словно специально оставленное для меня, почти у самого входа и припарковалась за пять минут до начала заседания. Пронеслась мимо приставов, уже хорошо знающих меня в лицо и не ставших проверять документы на входе. Не дожидаясь лифта, взлетела на третий этаж по лестнице и, кивнув потерпевшей, ожидающей в коридоре, оказалась у кабинета аппарата нужного судьи за минуту до нужного времени.

Коротко постучала в дверь, чтобы, открыв, услышать манерный растягивающий слова голос Славиной:

— Просто у них в бюро пунктуальностью отличается только Лазарев.

Оппонентка была уже тут как тут и, кажется, использовала моё опоздание в качестве повода лишний раз перемыть мне косточки. Я начала понимать, почему она с таким удовольствием взяла в свои помощницы Зелёную — они же два сапога пара. Но распирающее меня изнутри ощущение безграничного счастья, не успевшее улетучиться после прошедшей ночи, не позволило ни обидеться, ни оскорбиться от услышанного.

— Неправда, — елейно улыбнулась я присутствующим в кабинете девушкам. — Моя пунктуальность ничуть не хуже. Доброе утро.

Сопровождаемая внимательными взглядами трёх пар удивлённых глаз, уверенно стуча набойками каблуков, я прошагала к столу секретаря и положила на него собственный ордер и адвокатское удостоверение.

Специально поймала взгляд Анфисы. Лицо красотки выглядело помятым и припухшим. Гуляла до утра или оплакивала побег Дэна, на котором весь вчерашний вечер так старательно висла?

Не сдержав эмоции, я победно улыбнулась, позволив Славиной самой додумать причины этой улыбки. Судя по её кислой мине, Анфиса, как знаменитая птица-говорун, «отличалась умом и сообразительностью».

Судебное заседание прошло спокойно и без эксцессов. Дело о дорожно-транспортном происшествии, в котором моя подзащитная получила тяжкие телесные повреждения, было рассмотрено за пару часов. И единственное, о чём мы спорили, — сумма компенсации, подлежащая выплате потерпевшей за понесённые на лечение расходы и причинённые страдания.

Дожидаться в холле приговора мы остались вдвоём со Славиной, пока её подзащитный, перенервничавший за время суда, убежал курить.

— Он ведь уехал вчера вместе с тобой, — скорее сообщила, чем спросила Анфиса. Мы стояли на расстоянии пары шагов, не глядя друг на друга и старательно делая вид, будто не знакомы.

— Может быть, — отозвалась я, хотя могла и не отвечать. — Тебе-то что? Ты ведь сознательно выбрала другого. И как? С другим не сложилось?

Слишком много боли мне вчера принесло поведение Славиной, чтобы я упустила столь замечательную возможность кольнуть её в ответ.

— Тебя это не касается, — поджала пухлые губы собеседница. — Просто недоумеваю со стороны, что он вообще мог найти в такой, как ты?

Я пожала плечами, а потом перевела на неё уверенный и вызывающий взгляд:

— Даже не знаю. Верность? Преданность? Мозги? Чего ещё он мог не найти в тебе?

Нервно постукивая по полу носком дизайнерской туфельки, Славина усмехнулась одними губами.

— Радуйся-радуйся, Ясенева, пока получается. Такая созависимость, как с Денисом, в конце концов всё равно надоест одному из вас. Захочется глотнуть свободы. И, кто знает, возможно, ты найдёшь кого-то в его постели, а возможно, и он кого-то — в твоей.

«Созависимость» — вот как она охарактеризовала наши с Дэном отношения. Или свои? Я не могла с уверенностью сказать, что именно только что описала Славина, по слухам, увлекающаяся популярной психологией, но ответила, с демонстративным удивлением приподняв брови:

— Судя по вчерашнему, ты надеешься стать той, кого я там найду? Я бы на твоём месте на это не рассчитывала. Ты глотнула свободы — так и наслаждайся ею. А меня вполне устраивает наша «созависимость», только мы оба называем её иначе.

Мы называем её любовью. И за этот счастливый год, проведённый с Лазаревым, я ни разу не ловила себя на желании «глотнуть свободы». Мне было хорошо и комфортно. Не знаю, сколько правды было в словах Дэна о том, что я слишком увлеклась работой, но, расставляя приоритеты, я теперь точно предпочла бы его всему остальному.

И с улыбкой подумала, что с удовольствием проведу несколько недель взаперти, как он того просит, если каждый вечер Лазарев будет возвращаться ко мне. Использую это время для того, чтобы, скажем, научиться готовить. Или пройду какой-нибудь из давно рекомендованных Аллочкой курсов.

— Как бы вы её ни называли, это со временем надоедает, — выплюнула Славина, но у меня её фраза вызвала лишь новую усмешку.

— По себе судишь, — отозвалась я и вошла в зал судебного заседания, куда секретарь пригласила нас на оглашение приговора.

Слушали мы его стоя и молча. Подсудимый, стараниями Славиной, получил справедливое наказание, а я лишь раз отвлеклась на вибрацию смарт-часов, чтобы увидеть звонок от Дэна и вынужденно сбросить. Лазарев наконец проснулся и, не обнаружив меня рядом, очевидно, был недоволен.

Но, когда я перезвонила сразу же после того, как освободилась, он не взял трубку. Ладно, всё равно с делами на сегодня покончено — можно ехать к Дэну. В надежде, что ещё успею его застать, я уже представила его подтянутую фигуру, скрытую лишь обмотанным вокруг бёдер полотенцем, и с мокрыми после душа волосами. Завела машину.

— Ёшкин кодекс, — пробормотала я, заметив оповещение о кончающемся бензине.

За время судебного заседания я успела забыть, что с утра собиралась заехать на заправку. Мысленно перестроив собственный маршрут, я выехала с парковки суда.

К обеду распогодилось. Небо стало безоблачно-голубым, а солнце успело согреть своими лучами тёмный салон машины. Я бросила жакет на пассажирское сиденье поверх сумочки и папки с документами, включила резко дунувший прохладным воздухом в лицо кондиционер на максимум.

Пальцы постукивали по кожаной оплётке руля в такт звучащей из колонок песне Animals группы Nickelback.

Почему Дэн не перезвонил? Не наказывает же он меня этим за утренний побег и сброшенный звонок? Это на него не похоже. Скорее, он взял бы трубку и высказал всё, что думает о моем поведении.

Почему-то захотелось как можно скорее оказаться рядом с ним. Внутри заскреблась неясная, абсолютно ничем не объяснимая тревога. Беспричинная, но вызвавшая череду неприятных мурашек вдоль позвоночника. Неожиданно стало холодно, и я выключила кондиционер. Поёрзала на сиденье в ожидании, пока светофор на перекрёстке загорится зелёным. Время тянулось медленно.

— Ёшкин кодекс, кажется, у меня и правда от Лазарева зависимость. Без него начинаю чувствовать себя не в своей тарелке, — пробормотала я самой себе, нервно усмехнувшись.

Но беспокойство отчего-то никуда не уходило. Оно настойчиво пульсировало внутри, словно маленький проблесковый маячок, мигало красным, гасло — и снова вспыхивало.

К счастью, на заправке к нужной колонке с сотым бензином не было очереди. Я аккуратно припарковалась в положенном месте и заглушила машину. Мотор с привычным мурлыканьем затих. Щёлкнула клавишей, открывающей бензобак, взяла с сиденья сумочку и вышла на улицу, резко пахнувшую в лицо первой осенней прохладой.

Но, подходя к колонке, заметила, как в этот момент на заправку въехали два почти полностью идентичных чёрных джипа без номеров. Обе машины остановились чуть поодаль, явно не собираясь заправляться. Будто чего-то ожидая. Пассажиров за полностью тонированными стёклами видно не было. Я не сводила с подозрительных автомобилей взгляда, когда тянулась к колонке за пистолетом.

Увидев, как в джипах открылись сразу задние и передние дверцы, явив на свет пятерых мужчин в чёрных масках, я так и не сняла пистолет с крючка на колонке. Меня давно не пугали сотрудники правоохранительных органов в балаклавах и специальной униформе, даже боевое оружие за год адвокатской практики перестало производить хоть какое-то впечатление, потому что я понимала: эти люди исполняют закон, который я знаю ничуть не хуже их. Применив ко мне силу, они станут первыми, кто в этом случае не оберётся проблем.

Но эти пятеро были не в униформе. Они были в обычных спортивных костюмах и тёмных футболках. В отличие от «черепашек-ниндзя» с пистолетами на верёвочках, к которым я успела привыкнуть, эти пятеро не исполняли закон — они его нарушали.

Мне хватило ума и опыта понять, что от них вряд ли можно ждать чего-то хорошего, а у меня вполне достаточно бензина, чтобы доехать до следующей заправки.

Быстрым щелчком я закрыла бензобак и в несколько шагов влетела на переднее сиденье собственной машины. Одновременно с нажатием кнопки переключила рычаг коробки передач на «D» и резко рванула вперёд, игнорируя писк датчиков, ругающих за непристегнутый ремень безопасности.

Одной из прелестей «Лексуса», помимо безусловной красоты и гибридного двигателя, была возможность быстро развить хорошую скорость. Впервые я так радовалась этому преимуществу. Вцепившись пальцами в руль, я быстро выехала с негостеприимной заправочной станции на главную дорогу, где от греха подальше обошла по пустой встречной полосе несколько других автомобилей.

Поняв, что лоб покрылся испариной, повернула колёсико климат-контроля на минимум. Рвано выдохнула, пытаясь успокоиться. Вовремя я заправиться решила, ничего не скажешь. Нервно передёрнула плечами, понимая, какой опасности только что избежала.

В этот момент внутри все заледенело, потому что, глянув в зеркало заднего вида, я поняла, что оба чёрных джипа точно так же, как только что я, обходя машины по встречной полосе, едут следом за мной. В мыслях моментально возникли все предупреждения Дэна, которые я не так давно сочла преувеличенными, а тревога переросла в панику.

Я сильнее нажала на педаль газа, увеличив скорость, обогнала пыльный грузовик. Мигом взмокшие ладони скользнули по кожаной оплётке руля, а собственные мышцы показались застывшей сварочной проволокой.

Звонить в полицию в подобных случаях было бессмысленно, поскольку главным принципом работы дежурной части испокон веков являлось «убьют, тогда и приходите», так что я поднесла к дрожащим губам смарт-часы, отчётливо попросила голосовой помощник позвонить любимому.

— Не знаю, кто ваш любимый, — безразличным голосом ответила Сири, которой было, в общем-то, плевать на все, свалившиеся на меня, неприятности.

Ёшкин кодекс, я же его переименовала в справочнике, когда мы расстались. А как переименовала? Сумбур в голове не давал вспомнить.

— Позвони Дэну, — сказала я наугад.

Глянула в зеркало заднего вида: оба джипа, один за другим, приближались в потоке машин. Я нервно сглотнула, смачивая пересохшее горло.

Впереди темнела дорожная пробка, конец которой терялся где-то далеко за пределами видимости. Чертыхнувшись, я резко развернулась на кольце и поехала в сторону объездной трассы, понимая, что в пробке мои и без того невысокие шансы сбежать приблизятся к нулю.

— Номер «Дэн» в справочнике отсутствует, — отрезал бесстрастный голосовой помощник.

Как назло, датчик бензина перестал показывать количество километров, которые я могла проехать на оставшемся в бензобаке топливе. На том месте, где только что были цифры на табло, теперь виднелась лишь полосочка прочерка рядом с горящей оранжевой иконкой.

Проголодавшаяся машина будто сошла с ума. Приборная панель пестрела предупреждениями, непрерывно пищали датчики. Непристегнутый ремень, выезд за разделительную полосу, кончающийся бензин. Умный компьютер «Лексуса» не понимал причин сложившейся ситуации, а я, хоть и понимала, не видела из неё выхода.

Чтобы заглушить нервирующий писк, включила музыку погромче. Nickelback снова загремел из колонок в такт учащённому паникой дыханию. Внезапно меня осенило:

— Привет Сири, позвони Лазареву.

— Набираю номер «Лазарев», — послушно выполнил команду голосовой помощник, и вскоре вместо музыки на громкой связи раздались протяжные гудки.

— Дэн, ответь, ну же.

Но гудки оборвались, снова сменившись музыкой, а вызов так и остался без ответа.

Включив магнитофон на полную громкость, я ещё сильнее выжала педаль газа, заставив машину рвануть вперёд. Объездная трасса всегда была полупустой, поэтому я могла, как следует разогнавшись, оторваться от погони. Лексус, обходя попутные автомобили, покорно нёс меня вперёд со скоростью, в несколько раз превышавшей разрешённую. И ведь, как назло, по пути не встретилось ни единого поста дорожно-патрульной службы.

Пальцы покалывало от напряжения. Я старалась внимательно, не моргая, смотреть перед собой, чтобы успеть среагировать на любое внезапное препятствие, и глаза быстро заболели. Музыка продолжала грохотать из колонок, усиливая выброс адреналина. Мозг выхватывал из песни какие-то слова, не давая сосредоточиться ни на одном.

Внезапно показалось, что я почти оторвалась, что в зеркале заднего вида лишь пустая дорога и я сумею доехать домой, рассказать о случившемся Дэну и, выслушав лекцию о собственной глупой беспечности, привычно позволить ему со всем разобраться.

Но в следующий момент машина замедлилась, несмотря на то что я продолжала изо всех сил вдавливать педаль газа в автомобильный коврик. Успела лишь резко крутануть руль и свернуть на широкую пыльную обочину, прежде чем Лексус совсем остановился. Бензин все-таки закончился. Ёшкин кодекс, как же не вовремя!

Я с силой ударила ладонями по ни в чем не повинному рулю. Музыка продолжала играть от аккумулятора, заглушив несколько нервных всхлипов, вырвавшихся из моей груди.

Логично было бы думать, зачем я нужна преследователям, но я почему-то думала о Дэне. О ночных разговорах. О жарких поцелуях. О том, что он не простит себе, если со мной, что-нибудь случится.

Я щёлкнула кнопкой, открывающей багажник, решительно вышла из машины, обошла её и достала розовую бейсбольную биту. Кажется, её звёздный час был не тогда, когда я рушила с её помощью строительные леса недостроенного дома. Он вполне мог быть и сейчас.

Два чёрных джипа уже показались вдалеке, когда я, примерившись, ухватила рукоять поудобнее. Захлопнула багажник и, в несколько шагов оказавшись у капота, скинула неудобные туфли, чтобы устойчивее стоять на ногах. А биту убрала за спину.

Прохладный осенний ветер развевал волосы и трепал лёгкую блузку. Пыль обочины была тёплой, а мелкие камешки кололи босые ноги. Где-то в начавшей желтеть траве стрекотали кузнечики, совершенно не вписываясь в происходящее.

Момент, когда оба джипа приблизились и затормозили, подняв шинами пыль с нагретого солнцем асфальта, тянулся целую вечность. И всё это время казалось, что кислорода не хватает, а сердце бьётся так оглушительно, что каждый его удар отчётливо слышен не только мне, но и всем вокруг.

Но даже вечность может закончиться. Дверцы джипов распахнулись одновременно и те же пятеро в масках, которых я уже имела неосторожность видеть ранее, побежали в мою сторону.

Первого, оказавшегося самым беспечным, удар битой по голове сбил с ног, заставив упасть в пыль и зарычать от боли. Второй успел резко отскочить, так что оставшиеся трое замерли и переглянулись.

Я трезво оценивала свои шансы и уровень физической подготовки. Бита почти не давала преимуществ перед более сильными противниками. Страх сковывал мышцы, но я знала, что без сомнений ударю того, что подойдёт следующим. А потом — посмотрим.

Мужчины в масках разошлись — видимо, решили окружить добычу — поэтому я опасливо сделала шаг назад, коснувшись голенью нагревшегося на солнце бампера «Лексуса».

В этот момент звучащая из машины музыка резко прервалась сигналом входящего телефонного звонка. Мелодия песни Hurt с некоторых пор вызывавшая в памяти один памятный вечер с медленным танцем, была установлена лишь на звонке одного человека.

Я понимала, что сейчас Дэн уже не сможет ничем помочь, но всё равно очень хотела услышать его голос — понять, обижается ли он на мой утренний уход? Почему-то это казалось мне сейчас важным, хотя я и осознавала, что этот факт ничего не изменит.

— Ответить, — произнесла я дрожащим голосом, снова приблизив к губам смарт-часы.

Один из мужчин шагнул ко мне, и я замахнулась битой. Но вместо того, чтобы схватить меня, он внезапно снял собственную маску. И когда я увидела перед собой Матвея, моя рука замерла. Я почему-то не ударила.

— Ева... — приглушено раздалось из колонок машины.

В следующее мгновение я сама ощутила сильный удар по голове откуда-то сбоку — не успела даже понять, что это было: тяжелый кулак или какой-то увесистый предмет. Голова просто взорвалась изнутри ослепляющей вспышкой боли.

Бита выпала из мигом ослабевших рук, и я соскользнула вниз, но упасть не успела, будучи подхваченной кем-то из пятёрки в масках.

И в затухающем сознании перед тем, как всё вокруг окончательно поглотила кромешная тьма, билась мысль: «Дэн не злился. Его голос был полон тревоги и беспокойства. Вполне, надо сказать, обоснованных в этот раз».

А после я потеряла сознание.

Глава 10. «Боль»

Первой связной мыслью, чётко оформившейся в голове, стало осознание: ужасно болит левая часть лица от виска до подбородка. Ещё хотелось пить. Однако возможности, равно как и необходимости сказать об этом хоть кому-нибудь не было абсолютно никакой: рот оказался заклеен полоской скотча.

Медленно открыла глаза и, поморщившись от боли, снова закрыла, так и не поняв, где именно нахожусь. Чувствовала я себя крайне паршиво: сознание было мутным, а мысли метались в голове, словно беспокойные кузнечики, запертые в стеклянной банке.

Я осторожно пошевелила челюстью, снова ощутив боль, но не такую, которая свидетельствовала бы о переломе. Просто сильный ушиб. Запястья, крепко стянутые за спиной, и мышцы рук успели затечь, начиная неметь без движения.

Резкий запах нашатырного спирта ударил в нос и заставил сначала сильно зажмуриться, а потом снова распахнуть глаза.

— Говорил же, очнулась. Да и Лёха сказал, что ничего серьёзного, — хохотнул незнакомый мужской голос, и я получила возможность рассмотреть его обладателя, темноволосого и заросшего неаккуратной щетиной. Он походил на колоритного бандита из старых вестернов и вероятно был одним из тех пятерых, что участвовали в моем похищении.

Страха, который я теоретически должна была испытывать, учитывая сложившиеся обстоятельства, отчего-то не было. То, что я до сих пор была жива, немного обнадёживало, поскольку хотели бы убить — не стали бы заморачиваться с доставкой сюда, но и не было никаких гарантий, что планы похитителей не поменяются в одночасье.

Полулёжа на большом кожаном диване с грязной засаленной обивкой, я осторожно осматривалась вокруг. В просторном, точно жилом помещении когда-то, вероятно, было красиво и даже уютно, а теперь царили разруха и грязь. Кирпичный камин. Несколько обитых кожей диванов и кресел. Низкий журнальный столик, уставленный немытой посудой с остатками какой-то еды и пустыми картонными коробками из-под пиццы. На огромном ЖК-телевизоре, украшающем стену, светлела сеть трещин. Цветы в крупных напольных горшках давно засохли, а мебель покрывал видимый невооружённым глазом слой пыли и грязи.

Помимо «героя вестернов» в комнате присутствовал ещё один незнакомец — высокий и светловолосый. У него не было двух передних зубов, что он продемонстрировал, усмехнувшись словам своего подельника. Судя по неаккуратно перевязанной бинтом голове, битой от меня получил именно он, а возможно и зубов лишился тогда же.

Зато человек, с вальяжным видом сидящий на диване напротив, был мне неплохо знаком. Земсков, закинувший одну ногу на столик с посудой, лениво разглядывал меня в ответ. Его пальцы небрежно поигрывали тростью, а сам он будто бы рассуждал, что же со мной теперь делать.

— Скотч с неё снимите, — отдал приказ он.

Однако, как оказалось, в комнате находился ещё один человек, который до этого стоял за спинкой дивана и по этой причине остался мной незамеченным. Он-то, шагнув ближе, и сорвал одним резким движением скотч, мешавший говорить. Кожу в месте отрыва тут же болезненно засаднило, и я непроизвольно поморщилась.

— Сорри, Евик, медленнее было бы больнее, — произнёс Матвей, хотя ни грамма раскаяния в его голосе не ощущалось.

— Воды дайте, — хмуро пробормотала я, снова получив возможность говорить, однако мои приказы, в отличие от приказов Земскова, исполнять никто не торопился.

Олег усмехнулся, а трость в его пальцах, раздражавшая своим хаотичным мельтешением, остановилась.

— Да уж, Ева Сергеевна, — с явно притворным сожалением вздохнул он, умышленно выделяя интонацией отчество. — Задали вы с Лазаревым нам загадку. Заставили думать, нужна ты ему или нет. Ставки делать, правда ли вы расстались или это очередной его хитрый ход. Чуть было все планы не пошли по...

Я сглотнула сухой ком в горле, мешающий говорить, и, с трудом собрав блуждающие в больной голове мысли в кучу, перебила:

— Вы никак не сможете повлиять на Дениса через меня, только зря тратите время.

— Лжёшь. — Матвей обошёл диван вокруг и уселся, закинув ногу на ногу. — Я больше чем уверен, что Лазарев уже готов на всё, чтобы тебя вернуть. Смотри, как его расстроило твоё отсутствие.

Он хвастливо ткнул мне в лицо экран собственного смартфона, где в одном из новостных телеграм-каналов бросилось в глаза яркое фото моей машины на покрытой серой дорожной пылью обочине. В открытую водительскую дверцу можно было рассмотреть мужчину, полубоком сидящего внутри. Пусть лицо и не попало в кадр, я и без того узнала бы его из тысячи других по развороту плеч, гордому прямому силуэту и аккуратно уложенным золотистым волосам… по моим красным туфлям, которые он крепко держал за каблук. Тот, кто сделал это фото, подловил Лазарева в момент крайней уязвимости и подавленности.

С усилием оторвав взгляд от снимка, я сконцентрировала его на расположенных ниже буквах. Разобрала лишь несколько слов — «странная погоня» и «брошенная машина».

— Вы всё ещё можете избежать проблем, если отпустите меня, — пробормотала я, но прежней уверенности в голосе не было. — Статья о похищении предусматривает специальный вид освобождения от уголовной ответственности в случае добровольного освобождения похищенного лица. Я готова забыть обо всех причинённых мне страданиях и подтвердить, что иной состав преступления в ваших действиях отсутствует. Воспользуйтесь предоставленным вам законным правом. Пока не поздно.

Моей убедительности мог бы, наверное, позавидовать даже Дэн, но Земскова не так-то просто было впечатлить. Он отбросил трость на диван и, сняв ногу со столика, уставился на меня, упёршись локтями в колени. Взгляд его был колючим. Удивительно, что карие глаза вообще могут сквозить подобным холодом.

— По-твоему, я так легко откажусь от удачи, которая настойчиво плывёт ко мне прямо в руки? Похищение лишь часть идеально продуманного и успешно реализуемого плана. Отпустить тебя, забыв про слежку за вами обоими, подкуп секретаря вашего бюро и уйму полезной информации, добытой в процессе? Я не идиот, чтобы поступать столь опрометчиво.

— И чего вы теперь хотите? — с деланным безразличием полюбопытствовала я.

— При самом благоприятном исходе — чтобы Лазарев помог мне отобрать контрольный пакет акций «РМП» у Безуглова, при менее благоприятном — отдал собственные акции и хотя бы не мешал. А пока ты у нас, первый вариант наиболее вероятен, Ева.

Значит, Дэн оказался абсолютно прав, говоря, что я — отличный предмет для шантажа. Он, как всегда, продумал всё наперёд, а я, как всегда, всё испортила. К досаде и боли добавилось чувство вины, улёгшееся тяжёлым камнем где-то на уровне груди. Я не нашлась, что ответить.

— Нужно снять с неё что-нибудь ценное, серёжки или белье, чтобы отправить Лазареву, — отдал приказ учредитель «Техностроя».

Матвей, оказавшийся самым исполнительным, бесцеремонно коснулся моего подбородка, заставив повернуть голову из стороны в сторону.

— Серёжки мелкие слишком и обычные какие-то, — недовольно констатировал он, продолжая оглядывать меня сверху до низу.

— Часы сними, Сокол, они приметней, — подсказал «ковбой». — Я видел, когда руки связывал.

И через мгновение «Сокол», он же Мотя, не церемонясь, дёрнул меня за плечо, заставив согнуться пополам от боли в вывернутой руке. И пока он стягивал с моего запястья магнитный ремешок смарт-часов, я зажмурилась от жжения в затёкших мышцах.

Экран часов был оплетён паутиной тонких трещинок и больше не светился. Хотя от них без оставленного в машине телефона все равно не было никакого толку.

— Что же, прощай Ева, поработать у нас не получилось, но даже так твоя польза для моего дела неоценима, — вкрадчиво произнёс Земсков, поднявшись с дивана, после того, как часы легли в протянутую им ладонь. — Больше я здесь не появлюсь: Лазарев и без того слишком пристально следит за мной, но твои часы я ему отправлю — с предупреждением, что следующими пришлю пальцы.

Вместо ответа я лишь проводила его прихрамывающую фигуру недовольным взглядом.

— Подождите, Олег Викторович, я ящики из машины заберу, — увязался следом за Земсковым «ковбой», взяв в помощь своего беззубого товарища с перебинтованной головой. Мы с Мотей остались вдвоём.

К раскалывающейся голове присоединилась ноющая боль в руках, а жажда только усилилась, но я прекрасно понимала, что церемониться со мной никто не будет. Интересно, сколько времени я провалялась без сознания? Настенные часы показывали половину шестого, но за окнами было всё ещё светло.

— Где мы? — хриплым от жажды голосом спросила я у Соколова, когда тот уселся рядом, скрипнув пружинами дивана.

— В пределах города. В одном из элитных районов, между прочим. Поэтому не надейся, что кто-нибудь сумеет тебя здесь обнаружить.

Естественно, именно на это я и надеялась, но вслух признаваться не стала — облизнула пересохшие губы и спросила скучающим тоном:

— И как дом в элитном районе превратился в это?

— Перешёл «Технострою» за долги по расписке. Однако пока ещё формально принадлежит бывшим хозяевам, поэтому никому и в голову не придёт тебя здесь искать. Ты не первая такая гостья, — грубовато хохотнул он, сделав акцент на последнем слове.

Я не стала спрашивать, что стало с этими хозяевами, как и интересоваться судьбой предыдущих «гостей».

— Хочешь, развяжу? — спросил вдруг Матвей.

Я смерила его недоверчивым взглядом:

— Неужто за просто так?

— Все равно ведь не сбежишь, — пожал он плечами и снова дёрнул меня за локоть, разворачивая спиной к себе, однако ради того, чтобы наконец получить возможность пошевелить обездвиженными руками, я согласна была потерпеть временные неудобства.

— Почему не сбегу?

— Вон, видишь решётку? — указал он в сторону дверного проёма, когда узел верёвки, стягивающей запястья, наконец был развязан и я со стоном растирала покрасневшую кожу.

Там была просто открытая дверь.

— Не вижу.

— Сейчас парни ящики занесут, закроют — и увидишь, — с довольным видом объяснил Матвей. — Открыть её можно только снаружи. В окно тоже не выберешься, так что я бы на твоём месте не рассчитывал.

Это, на мой взгляд, было и без того очевидным. Я коснулась виска, пульсирующего тупой болью, в тщетной попытке её облегчить.

— А на что бы рассчитывал? — спросила я.

Матвей вздохнул:

— У нас с ребятами чёткие указания на твой счёт, Евик. Если завтра Лазарев не соглашается на условия Олега и появляется на собрании акционеров на стороне Безуглова, мы действительно начнём присылать ему тебя по частям, это не шутка.

От услышанного в висках запульсировало. Звуки вокруг будто стали глуше — на то, как вернулись Ковбой и Беззубый нагруженные ящиками, я почти не обратила внимания: всегда была крайне впечатлительной, поэтому воображение тут же переполнилось жуткими картинками. Собственная фантазия нарисовала и то, как я болезненно лишаюсь пальцев, на месте которых остаются страшные кровавые обрубки, и то, как Дэну присылают мою отрубленную голову в коробке, которая выпадает оттуда и катится по чистой плитке подъезда, словно голова Берлиоза по трамвайный путям.

Нервно дёрнув плечами, я попыталась снова сконцентрировать внимание на трёх похитителях. Прежде я сочла бы их колоритными, может даже придумала про них какие-нибудь относительно остроумные шутки. Но сейчас не хотелось.

Матвей успел подойти к коробкам и, разрезав сверху одну из них перочинным ножом, восхищённо присвистнул:

— Абсент? Нормально. Во всех?

— В нижней — виски, отозвался беззубый, потирая ушибленную голову.

Кажется, я действительно услышала звон пересчитываемых бутылок. Они глухо соприкасались толстыми стеклянными боками, а мужчины бормотали что-то одобрительное. Голова продолжала раскалываться на части, не давая нормально соображать, и я снова помассировала больной висок кончиками пальцев.

Пока похитители занимались ревизией содержимого коробок, я осторожно встала с дивана. Сделала несколько шагов — и тело повело в сторону. Пришлось торопливо ухватиться за пыльный комод, чтобы восстановить утерянное равновесие.

Большая комната, когда-то служившая гостиной, теперь выглядела грязной и давно нежилой. Помимо пыли на это указывали кружева потолочной паутины, затоптанный грязными следами ламинат на полу, царапины и сколы на мебели. Повсюду валялись личные вещи, смятая одежда, документы, обрывки ткани, испачканной в чем-то буром. Я тут же поёжилась, потому что буйная фантазия мигом нашла этим пятнам самое логичное и не самое приятное объяснение.

Никто не препятствовал моему передвижению, и я подошла к окну. За мутным, давно немытым стеклом была установлена светло-серая металлическая решётка, но, если не брать её в расчёт, вид открывался прекрасный: за высоким кирпичным забором вдали стояла пара домов и виднелись желто-зеленые сопки. Эта картина не дала абсолютно никакой подсказки о месте моего нахождения. Таких скоплений коттеджей в нашем городе пруд пруди, и меня действительно не найдут, если не будут точно знать где искать.

Я разочарованно отвернулась. Взгляд упал на узкую приоткрытую дверь, которую я почему-то не заметила сразу. За ней оказался грязный санузел с разбитой душевой кабиной, усеянной тёмными пятнами. Подавив брезгливость, я все же подошла к раковине, плеснула в лицо холодной водой и, собрав руки лодочкой, напилась из-под крана.

Отражение в большом осколке зеркала выглядело плачевно. Кожа вокруг губ покраснела в том месте, где была заклеена скотчем. В месте удара от виска до скулы темнел синяк. На лбу красовалась чёрная отметина грязи, которую я осторожно оттёрла смоченными водой пальцами, прежде чем вернуться в комнату.

Трое мужчин закончили разглядывать содержимое коробок и, кажется, куда-то засобирались.

— Матвей, — обратилась я к бывшему, когда он уже подошёл к выходу из гостиной. — Нет таблетки обезболивающего?

— В аптечке глянь, она на диване лежит, — махнул он с безразличием.

И вышел, закрыв решётку на двери с противным лязгом, громыхнувшим в больной голове, словно гулкий звон колокола. А когда голоса похитителей совсем затихли, я поняла, что осталась в доме одна.

В аптечке обнаружились лишь флакон засохшей зелёнки, полуразмотанный бинт, растрескавшийся жгут, вата и нашатырный спирт, при помощи которого меня приводили в чувство. Никаким обезболивающим там, естественно, и не пахло.

Подавив брезгливость, я свернулась в углу засаленного дивана, зажмурилась и обхватила пульсирующую от боли голову руками.

Ёшкин кодекс, разве могла я когда-нибудь подумать, что столкнусь с чем-то подобным? Такому не учат в институтах и школах. Не рассказывают на курсах. Откуда мне знать, что вообще теперь делать?

Перед глазами снова возникла фотография Дэна. И это ему ещё мои разбитые часы не прислали, чтобы вынудить сделать выбор между мной и «РМП». Лазареву ведь сейчас почти так же больно, как мне. И что он сделает? В том, что я ему важнее, сомнений не было. Вот только поможет ли его отказ от защиты интересов пароходства спасти меня?

Мне даже не верилось, что считанные часы назад я ощущала себя самой счастливой на свете — непобедимой и уверенной. Насколько же хрупкой оказалась эта неуязвимость. Думать, что всё будет хорошо, — самая большая ошибка, которую может допустить человек. Хорошее имеет свойство заканчиваться, причём чаще внезапно.

Вскоре в комнате начало темнеть. Наступающий вечер медленно отбирал у мебели чёткие очертания, превращая её в серые смазанные контуры. Поскольку время на настенных часах так и не изменилось, я поняла, что они, как и большая часть обстановки гостиной, давно сломаны.

И теперь моей главной задачей было не поддаться окружающей обстановке и не сломаться самой.

Глава 11. «Паника»

Мутные, путанные сны разорвал резкий и грубый хохот. Яркий свет потолочной люстры заставил зажмуриться, но это не помогло. Сознание медленно и безжалостно вернуло меня к неприятной реальности.

— Как спалось, Евик? — насмешливо полюбопытствовал Соколов, неуклюже падая на диван рядом.

Голова уже не так сильно болела, но это не улучшило моего состояния. После сна в неудобном положении все тело ныло, а в глаза словно насыпали песка. Линзы дискомфортом напоминали мне, что перед сном их следовало снять.

Матвей и Ковбой внезапно ворвались в место моего, надеюсь временного, заточения вдвоём. Оба оказались пьяны. Не так сильно, чтобы быть совсем в неадеквате, но настолько, чтобы их беспричинно хорошее настроение бросалось в глаза.

Решив не отвечать, я поднялась с дивана и от греха подальше отошла в сторону: сейчас лучше лишний раз не провоцировать похитителей. На носочках прошла босыми ногами по холодному полу и села на край пыльного широкого подоконника, обняв себя руками за плечи. За покрытым грязными разводами стеклом стояла непроглядная темнота, но о том, который час, оставалось только догадываться. Ночная прохлада проникала сквозь щели в центральной раме, а лёгкая блузка совсем не помогала согреться.

— Что, не царское дело с нами посидеть? — хмыкнул Ковбой, бросив в мою сторону колкий взгляд.

— Ага, — хохотнул Мотя. — Куда уж нам, простым директорам, до матерой адвокатши и невесты самого Лазарева.

Внезапно сумбурные мысли в моей голове сошлись в один простой вывод, о котором мне стоило догадаться гораздо раньше.

— Ты директор «Техностроя»… — пробормотала я.

— Только дошло?

Стоило давно понять, но я была слишком поглощена разрывом с Дэном. Теперь настойчивость Соколова и наши постоянные, якобы случайные встречи прямо указали на определённый мотив. И Матвей, словно прочитав мои мысли, подтвердил:

— Олег попросил втереться к тебе в доверие, узнав, что мы когда-то встречались. И, кажется, у меня неплохо получилось.

Ковбой не церемонясь убрал с грязного стола посуду прямо на такой же грязный пол и раскрыл на столешнице картонную коробку. В следующий миг гостиную наполнил запах горячей пиццы. Рот тут же наполнился слюной, напоминая, что я давно ничего не ела.

— Не получилось, — нахмурившись ответила я.

— Ой ли?! — притворно удивился он, оторвав от пиццы один треугольный кусок, за которым соблазнительно потянулись ниточки сыра, и откусил от края. — Тогда почему не ударила, когда могла?

Я и сама не знала. Пожалела, может? Может, опешила от неожиданности? Может, вспомнила, что он просил доверять ему, и поверила? А может, отвлеклась на голос Дэна, прозвучавший в тот момент по громкой связи из динамиков машины? Кто теперь разберёт?

— Зря не ударила. — Я поджала губы от досады и перевела пустой задумчивый взгляд на темноту за оконным стеклом.

— Кто ж спорит, зря, конечно, — хмыкнул Матвей. — Иди поешь, а то из-за собственной гордости с голоду раньше времени помрёшь.

Есть действительно хотелось, поэтому я вернулась к журнальному столику. Садиться рядом с кем-то из похитителей желания не было — оторвав от пиццы кусочек, я осторожно присела на край подлокотника одного из диванов. Когда в мой рот попало горячее тесто, желудок довольно заурчал, но пицца, которая только что выглядела так аппетитно, показалась безвкусной и пресной. Мотино «раньше времени» наводило на определённые мысли, но я понимала, что задавать вопросы о собственном будущем бессмысленно.

Мужчины ели молча, довольно сопя и откашливаясь. Я тоже не нарушала тишину. Вскоре голод сменился лёгкой тошнотой, поэтому я отказалась от идеи взять ещё один покрытый застывающим сыром треугольник.

— Вероятнее всего, Лазарев согласится на наши условия, — произнёс Ковбой, скорее мне, чем Моте, но сказать с уверенностью я не могла, и поэтому отвечать не стала. — Его стараниями вся информация, связанная с похищением, исчезла из СМИ. И заявления о пропаже в полицию не поступало. Значит, наверное, и с пароходством поможет.

— И тогда вы меня отпустите? — с надеждой в голосе спросила я, уже представив, что в таком случае смогу завтра целой и невредимой вернуться домой.

Но усмешка Матвея, расплывшаяся на масляных от пиццы губах, обнадёживающей не выглядела.

— Не будь такой наивной, Евик. — продолжая жевать, он откинулся на спинку дивана и положил ноги в не первой свежести кроссовках на столик рядом с коробкой пиццы. Я искренне порадовалась, что есть мне больше не хочется. — Земсков не отпустит тебя в любом случае, даже если Лазарев его об этом на коленях умолять будет.

— Почему? — голос предательски дрогнул. Днём было гораздо проще сохранять присутствие духа и смелость, а сейчас они куда-то улетучились. — Он ведь сказал...

— Он сказал, что ты просто поможешь ему в исполнении его плана, отпустить тебя Олег не обещал. К тому же у твоего адвоката был шанс обойтись малой кровью и уступить сразу после того, как мы во вторник ему тачку сожгли, но он не стал. Он, видно, у тебя не самый понятливый.

Лазареву сожгли машину? В тот самый злополучный вторник? Да уж, паршивый у него выдался день рождения. Вот почему он отправил «Лэнд» в ремонт и взял в прокат «Харриер». Тогда Дэн, видимо, решил, что расставание с ним убережёт меня от опасности. Да оно, пожалуй, и уберегло бы, не будь я столь беспечна и самонадеянна.

— Ты знаешь, что Олег и Лазарев когда-то были друзьями? Давно, ещё в школьном возрасте. Потом их пути разошлись: один стал влиятельным бизнесменом с хорошими связями в криминальных кругах, а другой предпочёл быть белым и пушистым адвокатом.

— Это же он сломал Земскову ногу, — ухмыльнулся Ковбой и взял из коробки последний кусок пиццы, ничуть не побрезговав грязной обувью Соколова, откусил и продолжил с полным ртом: — Там такой перелом был, что коленную чашечку раздробило и кость из кусочков собирали. Олега отец в Корею на лечение отправлял, но даже там не смогли полностью вернуть подвижность, вот он и хромает теперь. Вряд ли он об этом забыл, так что с удовольствием отомстит Лазареву таким способом.

— Каким? — севшим голосом спросила я, догадываясь, что ничего хорошего меня не ждёт и в лучшем случае мне, руководствуясь принципом «око за око», сломают ногу.

Матвей встал и неторопливо прошёл к одному из ящиков с алкоголем, достал оттуда бутылку виски, с характерным бульканьем поболтал содержимое, вернулся к столику и уселся на скрипнувший под его весом диван.

— Он вряд ли оставит тебя в живых, — будничным тоном ответил Соколов, а я судорожно сглотнула, понимая всю серьёзность произнесённой фразы и то, что это не было шуткой или способом запугать.

То, как просто он об этом сообщил, наводило на мысли, что для каждого из них убивать не в новинку и, когда от Земскова поступит соответствующий приказ, они его выполнят не раздумывая.

— Тогда почему я ещё жива?

— Ну, цыпа, ты ж юрист, разве не догадываешься? — поднял брови Ковбой.

Он дожевал пиццу и теперь с удовлетворением наблюдал, как Соколов неспешно разливает янтарную жидкость в два пластиковых стаканчика.

— Потому что любая ваша экспертиза покажет, посмертно от тела отрезали конечности или прижизненно. И в первом случае твой Лазарев вряд ли захочет помогать Олегу, — подсказал Матвей то, что мне, изучавшей когда-то судебную медицину, почему-то и в голову не пришло.

Интересно, Дэн тоже это понял? Или надеется, что отказ от помощи Безуглову позволит меня спасти?

Не став продолжать тяжёлый разговор, я вернулась к окну и, усевшись на край подоконника, опёрлась спиной о пластиковый откос. Долго невидящим взглядом смотрела в темноту, не понимая, что делать дальше. Впервые я оказалась в ситуации, в которой моя собственная жизнь от меня не зависела.

То, что информация о похищении исчезла из СМИ, вовсе не означало, что меня не ищут. Я знала, что Лазарев будет искать меня. Задействует все свои возможности. Только вот найдёт ли? Земсков не дурак и скорее всего не хуже Дэна просчитал наперёд все варианты.

Мотя и Ковбой до самого утра пили и о чем-то негромко разговаривали, но я не вслушивалась, посчитав, что и без того узнала более чем достаточно. Слабая надежда на то, что они уснут, не оправдалась, потому что, когда начало светать, оба уехали, а звонкий лязг захлопнувшейся решётки напомнил мне: сбежать через неё не получится.

Я долго размышляла о том, как вообще Дэн мог когда-то дружить с Земсковым, соотнеся это с тем периодом жизни, о котором он рассказывал очень неохотно. Да и то, как спокойный и уравновешенный Лазарев мог в ярости сломать кому-то ногу, даже с моей неуёмной фантазией представлялось слабо. Не то чтобы мне было жаль Земскова. Учитывая все его злодеяния, ему и вторую ногу сломать бы не помешало. Просто безупречный Лазарев, являвшийся всегда воплощением здравомыслия, сдержанности и терпения неожиданно открылся мне с другой, ранее неизвестной, стороны. Но он продолжал нравиться мне любым. И я ужасно скучала по нему и надеялась, что когда-нибудь мы всё же ещё увидимся.

В конце концов я так и уснула на подоконнике, не проснувшись даже тогда, когда солнце уже стало пригревать сквозь стекло своими тёплыми лучами. Меня разбудил лязг дверной решётки: приехал Беззубый и, смерив меня недовольным взглядом, молча уселся на диван, тут же уставившись в собственный смартфон.

Поскольку он пренебрёг вежливостью, я тоже не стала здороваться или что-то ему говорить — зевая, отвернулась к окну, за которым со вчерашнего дня ничего, кроме погоды, не изменилось. Осень была сухой и тёплой, а день — солнечным и ярким, совершенно противоположный моему внутреннее состоянию.

Через полчаса я встала и отправилась в ванную, чтобы умыться. Взгляд остановился на синяке, успевшем сильно потемнеть.

За прошедший год я привыкла любую ситуацию воспринимать через призму вопроса «А что скажет Дэн?», и тёмная отметина на скуле наверняка не сделала бы меня краше в его глазах. Хотя изменилось бы что-то для того, кто видел меня сонной, пьяной, больной, грустной, весёлой и вообще знал обо мне, кажется, больше, чем я сама? Всё же интересно, доживу ли я до того момента, когда синяк изменит цвет и сойдёт с моего лица?

Зря мне о судебной медицине напомнили. Казалось, по окончании института все эти знания благополучно выветрились из головы и забылись как страшный сон, но нет: они просто ожидали подходящего момента, чтобы напомнить о себе. Картинки обезображенных трупов, одним из которых вскоре с большой долей вероятности стану я сама, заставляли меня мрачнеть и кривиться, а по спине то и дело пробегали неприятные мурашки.

Я в красках представила собственное тело на столе патологоанатома, бесстрастно описывающего его как: «Труп молодой женщины, правильного телосложения, удовлетворительного питания, холодный на ощупь, с отсутствующим или присутствующим трупным окоченением мышц...» Он установит причину и давность наступления смерти, локализацию и степень тяжести телесных повреждений, наличие или отсутствие прижизненных увечий, характерных для борьбы и самообороны.

А есть ли смысл бороться? Разве я справлюсь? Разве сумею противостоять хоть одному из сильных взрослых мужчин или всем сразу? Да и ради чего? Ради того, чтобы судмедэксперт сказал, что, перед тем как погибнуть, я сопротивлялась? Чем и кому это поможет? Чем успокоит тех, кто явится на опознание? Кто это будет? Мама? Аллочка? Я ведь так и не узнала о результатах её УЗИ. А теперь, наверное, и не узнаю.

Всё-таки, скорее всего, это будет Дэн. Он всегда с завидным хладнокровием работал по убийствам или ДТП со смертельным исходом — наверняка приобрёл иммунитет к такому ещё во времена службы в следственном комитете. Лазарев легко относился к чужим смертям, научился не пропускать их через себя. Вот только будет ли он столь же невозмутим, если труп перед ним будет моим?

Я выключила кран, отгоняя жуткие мысли. И когда шум воды стих, до моего слуха донёсся голос Беззубого. Он говорил не со мной, а, кажется, по телефону:

— ...Не буду! Я ж не мясник тебе. Надо ей башку прострелить — прострелю, без базара, а резать не хочу. Пусть доктор режет — зря, что ли, ему деньги платят? Звони Лёхе, хай приезжает…

У меня внутри всё похолодело. Кажется, те леденящие душу картинки и жуткие мысли, которые я с таким трудом отгоняла от себя, могут воплотиться в реальность быстрее, чем я думала.

Сердце подскочило к самому горлу и забилось быстро-быстро, мешая дышать, а перед глазами завальсировали белые пятна.

Я резко захлопнула дверь уборной, от всей души жалея, что металлическая щеколда кем-то давно выломана — остались лишь ржавое пятно да отверстия от гвоздей. Вцепившись в ручку мёртвой хваткой, до побелевших пальцев, я принялась судорожно соображать, что могу предпринять в сложившейся ситуации..

В голове в сумбурном хаосе метались мысли, но ухватиться ни за одну не получалось. И несмотря на нежелание расставаться ни с пальцами, ни с жизнью, моих сил не хватит, чтобы сопротивляться.

Беззубый, судя по наступившей тишине, завершил звонок, но подходить к двери не стал: прекрасно понимал, что никуда я не денусь. А я так и стояла за дверью, до нервной дрожи сжимая ручку. Панический ужас сковал мышцы и расплылся по телу замогильным холодом. Несколько слезинок скатились по щекам от отчаяния.

В этом безмолвии, нарушаемом лишь моим громким дыханием и стуком капель воды по треснувшей раковине, прошло какое-то время. Я не могла сказать, час прошёл или пара минут, но тревожное ожидание неизбежной боли или даже смерти растянулось в целую вечность.

В конце концов мышцы всё же устали, и я перестала сжимать дверную ручку так сильно. Прислонилась к стене, позволив холоду кафельной плитки проникнуть не только под одежду, но и, кажется, куда-то под кожу. По щекам снова скользнули горячие слезы, скатились по шее — и потерялись в вороте блузки. А вскоре я уже плакала навзрыд.

Обрывки мыслей о собственном прошлом — о маме, смыслом жизни которой я была, о Дэне, утверждавшем, что не простит себе, если со мной что-то случится, — не давали успокоиться. Я думала обо всем, что мне дорого. О Контре, которая, наверное, даже не вспомнит обо мне. О собственных мечтах, которым никогда не суждено осуществиться. О том, что кроме воспоминаний, я больше ничего после себя не оставлю. Просто исчезну, а жизнь других людей будет течь своим чередом.

Лязг решётки вырвал из раздумий и заставил схватиться за дверную ручку с новой силой. Замереть, тревожно прислушиваясь к происходящему в гостиной:

— ...Да поняли мы всё. Надо — значит, будет. Олег, не кипишуй, — донёсся голос Матвея. — Дежурство у него. Сменится через полчаса — и приедет. А после этого Лазарев точно сделает всё как тебе надо... Понял я, понял. Давай.

Из горла вырвался сдавленный всхлип, пока я продолжала слушать: судя по хлопку, Соколов пожал Беззубому руку, а тот сообщил ему о моем местонахождении.

— Евик, ну что за детский сад, — нервно рассмеялся Мотя. — Давай по-хорошему. Не вынуждай меня ломать дверь: она уже столько лет простояла...

Я не услышала звука шагов, но почувствовала, когда он резко дёрнул за дверную ручку с другой стороны. Адреналин, кипящий в крови, видимо придал сил: у меня получилось удержать дверь! Ответом стал раздраженный смешок:

— Ясенева, открой дверь! Я все равно тебя оттуда достану.

Он снова с силой дёрнул, а я упёрлась ногой в косяк. Дверь хоть и приоткрылась на мгновение, но тут же закрылась.

По дереву ударил тяжёлый кулак. Неожиданный грохот заставил меня вздрогнуть: нервы и без того были натянуты до предела — и сердце снова отчаянно забилось в груди.

На третий раз сил все же не хватило. Соколов, чьи попытки сопровождались насмешливыми замечаниями Беззубого, дёрнул дверь и успел просунуть в образовавшуюся щель ногу в кроссовке.

Образовавшегося отверстия оказалось достаточно, чтобы Матвей наощупь схватил меня за локоть и резко дёрнул, заставив налететь на косяк щекой. Рот наполнился металлическим привкусом, а перед глазами на мгновение потемнело.

Этой секунды Соколову хватило, чтобы сделать щель в двери больше. Я оглушительно завизжала от боли, страха и отчаяния, когда он схватил в кулак мои волосы и с силой потянул на себя. Кожу на щеках снова обожгло слезами, но это вызвало лишь новый смешок Беззубого и довольную ухмылку Матвея.

— Давай, Евик, это не так страшно, как ты думаешь. — Он потащил меня за собой, но я, вырываясь, задела цветочный горшок; тот перевернулся и с грохотом покатился по полу, засыпав его комьями земли. — Осторожнее!

Матвей швырнул меня спиной на диван, где эстафету принял Беззубый: одной рукой он обхватил меня сзади, а другой крепко сдавил мне горло.

Каждое прикосновение чужих рук казалось неприятным до омерзения, заставляло вздрагивать от ощущения отчаяния и беспомощности.

— Не сопротивляйся, тебе же проще будет, — выдохнул Беззубый в самое ухо. — Скоро приедет доктор и сделает все в лучшем виде.

Я могла бы поспорить с ним и насчёт «проще», и насчёт «лучшего вида», но не стала. Вместо этого я судорожно глотала ртом воздух, с трудом поступающий в лёгкие, молотила руками и ногами, стараясь попасть ими по Соколову или по лицу Беззубого, чтобы заставить отпустить. Извивалась ужом, чтобы выкрутиться из болезненного захвата, но и этому слабому сопротивлению пришёл конец, когда Матвей схватил меня за ноги.

— Хватит! — рявкнул он. — Лазареву своему спасибо скажи. Собрание акционеров «РМП» перенесли, и он явно к этому причастен. Олег не позволит ему тянуть время.

Я остановилась, тяжело дыша. Большой разницы в том, умру я с пальцами или без в общем-то не было. И если кому и говорить спасибо в сложившейся ситуации, так это Земскову, Матвею и иже с ними.

— Ненавижу тебя, — прошипела я, но он лишь осклабился в ответ.

— Всегда пожалуйста, Евик. Рыжий, лей успокоительное.

Беззубый, чьи волосы точно не были рыжими, сжал моё горло сильнее. А когда я попыталась сделать новый вдох, у губ, больно стукнув о зубы, оказалось стеклянное горлышко бутылки. Через мгновение рот обожгло чем-то травянистым с привкусом алкоголя. Жидкость попала не в то горло, и я закашлялась.

В висках болезненно стучало, будто с грохотом сходила лавина. Вкус абсента я узнала сразу, и это показалось насмешкой судьбы: именно его мы пили с Аллочкой, когда я убивалась из-за расставания с Матвеем. И именно его я вынуждена, отплёвываясь, глотать теперь.

— Сама, — прохрипела я, поняв, что иначе просто захлебнусь.

И, как ни странно, Беззубый ослабил хватку — видимо, осознал, что такими темпами, я всё равно больше проливаю, нежели пью.

Я глубоко вдохнула спасительный кислород, стараясь успокоиться.

— Ну, давай сама, — усмехнулся Матвей, которого забавляла сложившаяся ситуация, но мои ноги не отпустил.

Рыжий, который не рыжий, а Беззубый, подал тяжёлую бутылку с ярко-зелёным содержимым. И правда, абсент.

Я снова глубоко вдохнула и выдохнула. Отодвинулась от Беззубого, успевшего вместе со мной облиться абсентом. У меня весь ворот блузки был мокрым и прилип к груди. Его белая футболка тоже пестрела зелёными каплями.

За окном сгущались вечерние сумерки, касаясь мебели золотистыми лучами и делая обстановку вокруг сказочной. Вообще всё вдруг показалось каким-то ненастоящим, словно игрушечным, даже собственная жизнь стала не такой важной, как за мгновение до того. Только адреналин все ещё стучал в висках да пятна света плясали вокруг яркими бликами.

И под настороженными взглядами похитителей, понимая, что отвертеться всё-таки не получится, я сделала несколько глотков.

Пряно-травянистый вкус и запах алкоголя почему-то напомнили о столь же пьянящем, сводящем с ума аромате Дэна.

И, кажется, после этого моё сознание всё-таки дало сбой.

Глава 12. «Забвение»

Несколько часов спустя.

Очнулась я в сверкающем чистотой подъезде Лазаревского дома. Грязные босые ноги оставили следы на сером керамограните. Пошатываясь, я смотрела за тем, как сонная вахтёрша Ирина выбегает ко мне, отбросив в сторону сканворд:

— Евочка, может скорую вызвать?

Карандаш, которым она до этого вписывала буквы в пустые квадратики, оглушительно громко, как мне тогда показалось, свалился на пол. И с глаз окончательно спала мутная пелена.

— Не надо скорой, — пробормотала я.

Голос отчего-то был охрипшим. Я не имела ни малейшего представления о том, как и почему вообще здесь оказалась. Сильно хотелось пить. Каждая мышца в теле ныла, я с трудом стояла на ногах. Верхние пуговицы испачканной блузки были оторваны, оставив после себя дырки с нитками, как и половина правого рукава. Цвет юбки, ещё позавчера светло-бежевой, трудно поддавался определению.

— Точно? — переспросила она, ни на секунду не прекращая качать головой. — Тогда ключи возьми, Денис оставил. Сказал отдать тебе, когда ты вернёшься.

Когда. Лазарев верил, что я вернусь. А я не верила. И до сих пор не понимаю, как мне это удалось.

— Точно, — эхом повторила я. — Давайте ключи.

Вахтёрша торопливо вернулась к столу и, со звоном покопавшись в верхнем ящике, выудила знакомую связку, которую я сама передала ей только позавчера утром. Казалось, с того момента целая вечность прошла.

Ключи приятной прохладой легли в мою исцарапанную и грязную ладонь. Кивнув в знак благодарности, я поднялась наверх по ступенькам, с трудом переставляя ноги.

Открыла входную дверь квартиры, которую открывала до этого сотни раз за прошедший год — без преувеличения самый счастливый в моей жизни.

Внутри оказалось тихо, темно и пусто. На зажжённый в прихожей свет из гостиной выглянула сонная кошачья морда. Заметив меня, Контра подошла поближе, с интересом понюхала пальцы моей ноги, чихнула, тряхнув белесыми усами, и убежала обратно, дёргая пушистым хвостом.

— Знаю, — согласилась я. — Мне тоже не нравится.

В носу, во рту и вообще где-то глубоко-глубоко в самых лёгких засел въедливый запах гари, пропитавший, кажется, меня с ног до головы.

Я прошагала в ванную, оставляя на ламинате тёмные следы, скинула грязную одежду на пол и вошла в душевую кабину, встав под струю ещё не успевшей согреться воды — настолько хотелось смыть с себя следы пребывания в доме, который я каким-то непонятным образом сумела покинуть.

Собственная память почему-то не давала ответов, предпочтя утаить их в тёмной глубине сознания, как и воспоминания о том, каким образом я добралась до дома Лазарева.

Вскоре вода стала теплее, но это ничуть не помогло расслабить напряжённые мышцы. Я подставила под тугие струи голову — волосы тут же облепили тёмной паутиной шею и плечи. Жёсткой мочалкой тёрла и без того исцарапанную и саднящую кожу, желая стереть отпечатки чужих пальцев — несмываемые следы-синяки. Втянула воду носом и ртом, чтобы оттуда, наконец, вымылся удушливый аромат гари. Выплюнула, закашлявшись. Едкий запах, кажется, вместе с травяным привкусом абсента впечатался прямо в мозг, не желая оттуда выветриваться.

Состояния алкогольного опьянения я не чувствовала, координация была нормальной, а сознание казалось донельзя ясным, хоть в нём и отсутствовали воспоминаний о последней паре часов.

За шумом воды я не услышала щелчка дверного замка и тихих шагов, а резко открыла глаза лишь тогда, когда Денис оказался в ванной. В тёмно-синем деловом костюме, белой рубашке с парой расстёгнутых верхних пуговиц у воротника и отсутствующим галстуком, он стоял напротив, глядя на меня внимательно и обеспокоено. Я видела, что он подмечает каждый синяк, порез и царапину. И эта вынужденная ревизия моих повреждений приносит ему гораздо больше боли, чем я могла предположить.

«Нет. Вряд ли он смог бы быть бесстрастным и сдержанным на моем опознании», — подумала я, и почему-то эта дурацкая мысль даже польстила.

Чтобы прекратить моральные терзания Дэна, я хотела выйти из душа к нему, но он шагнул в душевую первым, прижав меня к груди с такой силой, словно намеревался сломать.

И только привычный аромат крепкого кофе, смешанного с его парфюмом, наконец вытеснил гарь из лёгких, и я позволила себе прикрыть глаза, обнять Дэна за шею и утонуть в его объятьях.

Словно напряжённая пружина, которая все это время дрожала внутри, вдруг распрямилась, слезы покатились по щекам из-под закрытых век, а через мгновение я уже плакала навзрыд, чувствуя, как он осторожно гладит меня по спине и мокрым волосам.

— Я здесь, — долетал до меня его шёпот. — Я с тобой, Клубничка. И я люблю тебя, что бы ни случилось.

Я молчала, не в силах выговорить ни слова и не понимая, что вообще говорить. Я растворялась в тепле воды и нежности его рук — в ощущении, что страшное позади и теперь у нас точно всё будет хорошо, гладко, правильно. А о том, что произошло, следует забыть. Хотя моя память уже стёрла, кажется, несколько неприятных воспоминаний.

Неизвестно, сколько мы простояли вот так, вдвоём, в душе. Я успела выплакать все слезы и немного успокоиться, а одежда Лазарева – вымокнуть до последней нитки. Теперь дыхание прерывалось и дрожало, вырываясь неконтролируемыми всхлипами, но плакать больше не хотелось.

Дэн скинул с себя мокрый костюм на полу душевой. Завернув меня в большое мягкое полотенце, унёс в спальню и уложил в прохладную чистую постель, где ревизия моих физических повреждений была начата им с начала.

Его губы с нежностью коснулись каждого из моих синяков, поцеловали непонятно откуда взявшуюся царапину на шее, обожгли горячим дыханием ссадины на запястьях. На смену апатии пришло привычное ощущение тепла и безопасности.

— Хватит, — с улыбкой потянула я его за плечи, чтобы лёг рядом.

И он послушно лёг, но нахмурился:

— Тебе больно? Или неприятно?

Я легко провела губами по заросшему светлой щетиной подбородку и выдохнула тихо:

— Приятно, даже очень, просто вижу, что за каждую царапину ты винишь себя, а я бы этого не хотела.

Лазарев приподнялся на локте, пристально глядя в глаза своими грозовыми омутами, заставляя на мгновение забыть о сути нашего разговора. Я надеялась, что он спросит, чего бы я хотела, и беседа свернёт в то русло, которое мне нравилось гораздо больше. Но вместо этого Дэн серьёзно спросил:

— А кого мне ещё винить?

— Земскова, — ответила я, не раздумывая ни секунды. И неожиданно спросила: — Это правда, что это ты сломал ему ногу?

Казалось, нахмуриться ещё больше было нельзя, но Дэн сумел.

— Правда. А надо было — шею, чтобы этого всего не произошло.

Бросив взгляд на тумбочку, я увидела на ней мои разбитые часы, записку с обещанием вернуться и распечатанное фото с благотворительного вечера, на котором я в красивом вечернем платье позировала фотографам у Дома культуры. Лазарев переживал за меня. И несмотря на то, что я теперь была рядом, это беспокойство никак не могло его покинуть.

Я прильнула к нему, чтобы хоть немного успокоить, провела пальцами по гладкой коже на его груди. Дэн резко выдохнул и приобнял меня одной рукой, прижимая ближе.

— Я жива, относительно здорова и со мной всё в порядке. А сядь ты в тюрьму за убийство Земскова, мы бы с тобой не встретились.

— Ничего с тобой не в порядке, и с утра мы поедем в травмпункт фиксировать телесные повреждения, — строго произнёс Лазарев тоном, не допускающим возражений.

Я глянула на светящееся табло электронных часов, показывающее час ночи. Спать не хотелось.

— Я не поеду, Дэн, — ответила я тоном, не терпящим возражений. — У меня есть опыт в подобных делах, и мне совсем не хочется быть потерпевшей: таскаться по экспертизам и судам. Просто хочу жить спокойно, забыть всё это как страшный сон и не вспоминать никогда.

Я думала, Лазарев начнёт настаивать — напомнит, что всегда следит, чтобы каждый из его клиентов соблюдал правило об обязательной фиксации любых телесных повреждений, которые потом смогут помочь ему повернуть любое дело в свою пользу. Скажет, что Земскова и остальных нужно привлечь к уголовной ответственности, наказать за содеянное. Но Дэн с тяжёлым вздохом неожиданно согласился:

— Хорошо, Клубничка, как скажешь.

В благодарность за уступку, я тепло улыбнулась и снова тронула губами его колючий подбородок.

— Откуда ты знал, что я вернусь? — спросила я, вспомнив слова вахтёрши.

— Не знал, — произнёс Дэн задумчиво. – Но ты обещала, поэтому я надеялся. А ещё не прекращал искать тебя ни на секунду, знаешь? Но нашёл этот дом только тогда, когда тебя там уже не было.

Я удивлённо взглянула в его лицо, показавшееся отрешённым и задумчивым. Кажется, моё присутствие рядом хоть и не сразу, но всё же позволило Лазареву расслабиться. Его грудь мерно вздымалась под моей ладонью. Пальцы с нежностью провели по кельтским узорам татуировки.

— Ты нашёл этот дом, — повторила я эхом, будто не веря, потому что, пока была в руках похитителей, мне казалось, что отыскать меня — непосильная задача.

— Нашёл, — подтвердил он. — Это было несложно, но долго и муторно. Я знал, что они тебя не отпустят, и задействовал свои связи, чтобы запросить биллинг телефона Соколова, с которым постоянно связывался Земсков. И я прибыл туда через пятнадцать минут после пожарных, когда второй этаж дома уже успел обрушиться от огня.

Пожарных? Огня? Вот откуда этот въедливый запах гари, который сам собой снова возник в голове, как только Лазарев упомянул о пожаре. О пожаре, не оставившим в памяти никакого следа.

— Я не помню пожара, Дэн, — призналась я с тревогой в голосе. — Вообще ничего не помню до того момента, как оказалась в подъезде твоего дома. Вот я была там, а вот я здесь. А между этими двумя событиями будто тёмное пятно.

— Может и к лучшему, что не помнишь, Клубничка, — со вздохом ответил Лазарев. — Вряд ли на месте этого пятна было что-то хорошее. То, что достали пожарные из-за решёток дома, было зрелищем не для слабонервных. Какое-то время я считал, что ты тоже там… И об этих мгновениях я предпочёл бы забыть, честно говоря.

Сказанное Лазаревым в какой-то мере объясняет его тревогу, но ничуть не помогает понять, что произошло.

— А кто там был? И что с ними стало?

— Соколов и ещё один прихвостень Олега. Сейчас оба в реанимации Краевого ожогового центра.

Вот почему Дэн спокойно лежал рядом со мной, а не бежал сворачивать шеи моим похитителям. Но масса иных вопросов продолжала пчелиным роем жужжать в голове, и я положила голову ему на плечо, почему-то смущаясь смотреть в глаза.

— А кто вызвал пожарных?

— Ты.

— Я? — удивил он меня.

Где я вообще взяла телефон? Почему не позвонила Лазареву? Это же гораздо логичнее.

Дэн кивнул, отчего его плечо дернулось под моей щекой, и повторил:

— Ты. Позвонила в службу спасения, а потом, судя по записи камер видеонаблюдения на пропускном пункте коттеджного посёлка, вышла.

Этого я тоже не помнила, поэтому сообщённые Дэном сведения вызвали внутри лишь замешательство.

— Такое чувство, будто я с ума схожу. Это же ненормально, что несколько часов выпали из жизни?

Дэн наклонился ближе и поцеловал меня в макушку.

— Твоё сознание просто вытеснило воспоминания, вызывающие сильный стресс. Это разновидность диссоциативной амнезии. Не мучь себя попытками вспомнить — засыпай лучше, — с этими словами он щёлкнул выключателем у кровати, погрузив комнату в полумрак.

Но адреналин всё ещё бурлил в крови, мешая уснуть, поэтому я спросила:

— Что ты не поделил с Земсковым, Дэн? Давно, ещё до «РМП».

Лазарев молчал почти минуту, рассеянно поглаживая меня пальцами по спине, водил по позвоночнику вверх и вниз, будто это движение помогало ему сосредоточиться. И я подумала, что он ограничится чем-то обтекаемым вроде «разошлись во мнениях», но он неожиданно произнёс:

— Когда сбежал из дома в знак протеста — отец решил жениться почти сразу после смерти мамы — я какое-то время жил на улице, пока не примкнул к одной из местных преступных группировок. Их в то время было по штуке на район. Старшими в ней руководил Витя Земсков по прозвищу «Сиплый», а среди таких как я негласным лидером был его сын Олег. Тогда мы и познакомились.

— У младшего Земскова тоже была кличка? — спросила я.

Дэн усмехнулся, дёрнув плечом, на котором все ещё покоилась моя голова:

— Его звали «Холера» за мстительный и злобный характер, и чем больше носов он разбивал, пытаясь отделаться от не самого приятного прозвища, тем сильнее оно к нему прилипало.

Я знала, что в девяностые наш город славился в первую очередь борьбой преступных группировок. Об этом даже какую-то передачу по телевизору показывали. Однако меня мало волновали подобные истории. До этого дня.

— И чем вы занимались?

— Ничем хорошим, Клубничка, — даже в темноте я ощутила по голосу, что Дэн нахмурился. Он явно не гордился своим прошлым, однако оправдываться было не в его характере. — Мелкое хулиганство, воровство, иногда доходило до грабежей. Морально-этическая сторона вопроса в тот момент мало меня волновала. Сыт, одет-обут — и хорошо.

— Тем не менее через год ты почему-то вернулся, — тихо напомнила я.

— Через год мы с отцом случайно встретились на кладбище у могилы мамы, куда оба, но обычно в разное время носили цветы. Он — покупал, а я — воровал в цветочных ларьках. Мне хватило одного аргумента: «Маме бы не понравилось, кем ты стал».

Эти слова, произнесённые Лазаревым в тишине, многое сказали о нём. Я и без того знала, как болезненны для него разговоры о семье, которой у него больше нет, просто надеялась, что семья, которую мы создадим вместе, сможет сделать его счастливым и полноценно заменить утраченную.

Заметив, что Лазарев замолчал, я напомнила о себе вопросом:

— После этого ты вернулся домой?

— Не совсем. С улицы ушёл, но позволил отцу отправить меня в Америку учиться по обмену. А потом, вернувшись, уступил его уговорам и подал документы в юридический вуз.

— А Земсков?

— Олег посчитал, что наличие «своего человека» в следственном комитете, где я тогда только проходил практику, станет хорошим подспорьем в его нелегальных делах. Земсков стал угрожать и попытался шантажировать, мол, из группировок либо не уходят, либо уходят туда, откуда не возвращаются. А я объяснил, что не согласен с этим неписаным правилом.

Я в который раз поразилась. Дэн в привычной ему манере описал конфликт, возможно даже вооружённый, так, будто это была светская беседа.

— Тогда ты и сломал ему ногу? — догадалась я, и он кивнул.

— По-другому он не понимал, а с ногой вышло гораздо доходчивей. Но, справедливости ради, я тогда тоже месяц пролежал с сотрясением, потому посчитал, что мы квиты.

Теперь замолчала я. Очевидно, Земсков считал иначе и ждал повода отомстить.

— Разочарована? — по-своему истолковал моё молчание Лазарев.

Но его исповедь не заставила меня в нем разочароваться, просто добавила кусочек пазла к головоломке под названием «Дэн» в моей голове, и теперь понять его становилось гораздо проще. Тот жестокий амбициозный подросток, о котором он рассказал, каким-то образом уживался в одном теле с сильным и уверенным в себе мужчиной. И это сочетание в нем не только не отталкивало, а даже почему-то привлекало.

— Нет, — искренне ответила я. — А правда, что из группировок не уходят?

— Не правда, конечно, — усмехнулся Дэн, и я заметила облегчение в его голосе. Похоже, мой ответ был ему действительно важен. — Множество ныне уважаемых людей в госструктурах, администрации и Думе вышли из криминальных кругов, просто предпочитают об этом не упоминать. К примеру, судья Кислицын тоже был в нашей группировке, под кличкой «Кислый», как и первый заместитель главы администрации, которого чуть не посадили за вымогательство.

Потом Дэн рассказал ещё несколько историй о том времени. Я представила себе этот период его жизни ещё чётче, и контраст между прошлым Лазаревым и Лазаревым настоящим стал ярче и притягательнее.

— Ты спать-то вообще собираешься? — вспомнил он, когда на часах высветилось три — десять. — Кажется, мои «сказки на ночь» на тебя не действуют.

— Так это ты меня так усыпить хотел? — улыбнулась я. — Ёшкин кодекс, Дэн, для этого в твоём арсенале есть куда более действенные и приятные способы.

Он зарылся лицом в мои всё ещё влажные волосы и с сомнением протянул:

— Для действенных и приятных у тебя выдались слишком напряжённые дни, тебе не кажется?

И правда, напряжённые. Я думала, что умру и никогда его не увижу. И как раз поэтому сейчас жить хотелось в десять раз больше обычного, как и получать от жизни все имеющиеся удовольствия.

Поэтому в следующее мгновение, напрочь забыв о синяках и ссадинах, я приподнялась на локте и сама поцеловала Дэна долгим, горячим поцелуем.

— Не кажется, — чувственно выдохнула я в его губы, прежде чем поцеловать снова.

Мои веки закрылись, концентрируя внимание только на его умопомрачительном запахе, мягких губах, ласковых прикосновениях рук к обнажённой коже.

Той безудержной страсти, что сжигала нас обоих одну ночь назад, не было. Сегодня движения были медленны и неторопливы, выражая лишь трепетную нежность. В каждом касании Дэна я чувствовала, что он тоже боялся навсегда потерять меня. То, как наши губы не могли оторваться друг от друга, заставляя кровь в венах замедлять свой темп, лучше любых слов говорило, что мы чувствовали.

В следующее мгновение Лазарев оказался сверху и на несколько секунд я открыла глаза, чтобы полюбоваться тем, как красиво лунные лучи скользят по его гладкой коже и спутанным золотистым волосам, придавая им холодный голубоватый оттенок, касаются лица, высвечивая довольную улыбку.

— В таком случае я тоже голосую за действенные и приятные, — прошептал он и коснулся языком чувствительных ямочек в основании ключиц, сорвав с моих губ стон.

А потом я позволила себе раствориться в ощущениях, словно клубничный сироп в горячем кофе, потерять контроль в объятьях Дэна, позволить желанию растечься по венам.

Пожалуй, эффективность этого способа тоже можно было поставить под сомнение, поскольку в следующий час уснуть я так и не смогла — лишь, плавилась в его руках, жадно вдыхая воздух, позволив телу выгибаться и извиваться, подстраиваясь под каждое движение.

Тем не менее, когда табло часов показало четыре, мы оба, откинувшись на подушки смятой постели, уже спали, так и не разомкнув объятий.

Глава 13. «Торг»

Не слышала, как утром сработал будильник Дэна, а сам он, проснувшись, тихо собрался и уехал, оставив меня одну. После этого его подменила Контра, устроившись в ногах. Кошка свернулась тёплым рыжим клубком, и вместе с ней я сладко проспала до одиннадцати.

Позавтракав, хотя время и было почти обеденным, обнаружила на прикроватной тумбочке свой айфон. Предусмотрительный Лазарев успел принести его из машины, как обычно, наперёд подумав обо всём, что может мне понадобиться. Его забота и раньше казалась мне неоценимой, но сейчас стала ещё дороже. Мне хотелось погрузиться в неё целиком, как в густой сладкий мёд. Тонуть, чувствуя безмятежную защищенность.

Я позвонила маме и заверила, что со мной всё в порядке, заодно выяснила: не так уж сильно она переживала, поскольку Дэн во время моего отсутствия умудрялся не только продолжать работать и искать меня, но и делать вид, что держит ситуацию под контролем. Очевидно, на маму его самоуверенность действовала ничуть не хуже, чем на меня.

— Хороший он у тебя, надёжный, — сказала она с теплотой, а я не видела смысла её разуверять, потому что была полностью с ней согласна. — Вы ведь помирились, да?

— Угу, — неопределённо отозвалась я. Не знала просто, как точно охарактеризовать стадию наших нынешних отношений.

— А со свадьбой-то что?

Не скрою, замуж за Лазарева хотелось безумно, но сейчас момент казался не самым подходящим —возможно, даже хуже случая с пневмонией. К тому же свадебное платье я в порыве гнева сожгла и теперь нужно искать новое. Радужное настроение немного подпортилось.

— Мамуль, Дэн же просил не доставать меня этими вопросами, — напомнила я, зная, что уж кого-кого, а его она слушает беспрекословно.

— Просил, — усмехнулась мама. — И я не достаю. Не тяните только, а то такого как Денис уведут и не заметишь.

— Не будем.

Если бы только от меня что-то зависело. В вопросах верности я доверяла Лазареву, даже несмотря на его показное общение со Славиной на благотворительном вечере. Искренность Дэна я чувствовала интуитивно и сама была полностью честной с ним.

Попрощавшись с мамой, я позвонила Аллочке, чтобы поболтать и с ней, но ответа так и не дождалась, а потом вспомнила: по средам подруга посещает курсы для будущих мам, где беременные девушки вроде неё обсуждают подготовку к родам, делают гимнастику и учатся пеленать игрушечных младенцев. Что же, значит, перезвонит, как освободится.

Других дел я себе не придумала и какое-то время просто лениво листала телеграм-канал с городскими новостями. Оттуда и правда была удалена новость о позавчерашней погоне за моим лексусом, как и та самая фотография Дэна, от которой обречённостью веяло за километр. Но и без этого нашлось на что посмотреть.

К примеру, на видео с камер наблюдения знакомый чёрный «Лэнд Крузер» широким бампером сносил шлагбаум пропускного пункта коттеджного посёлка «Лазурный», который нерасторопный охранник не захотел перед ним открывать.

Комментарии пестрели возмущениями на актуальные темы — «мажорам закон не писан» и «права купил, а ездить не купил». Интересно, когда Дэн успел забрать сожжённый «Лэнд» из ремонта и когда собирался рассказать мне о собственных ночных приключениях?

Я и сама стала героиней новостей: два автомобильных регистратора засняли, как я заторможено, словно зомби, шагаю по обочине босиком. Побоялась заглядывать в комментарии, предпочтя остаться в счастливом неведении относительно того, что думают о моем странном поведении возмущённые горожане.

Нашлись новости и о пожаре в том самом доме. Второй этаж действительно обвалился, тлея серым дымом. На фоне догорающей части пристройки мелькнула мрачная фигура Лазарева, говорящего с кем-то по телефону.

Пожарные в этот момент бросили все силы на то, чтобы вырезать металлическую решётку на окне и достать двух выживших, отличить которых друг от друга можно было с трудом из-за обгорелой одежды, висевшей неаккуратными клочьями и жутких красно-бурых ожогов, покрывавших тела почти полностью. Задумчиво смотрела в записи, как обоих погрузили в машины скорой помощи и увезли. Пыталась понять, что чувствую по этому поводу, но так и не смогла.

Что теперь будет? Сдастся ли Земсков? Признает собственное поражение или предпримет новую попытку насолить Дэну? И если предпримет, то какой новый способ придумает изобретательный мозг человека, которого когда-то за мстительность прозвали «Холерой»?

Ёшкин кодекс, у Лазарева ведь тоже должно было быть какое-нибудь прозвище. В группировках ведь без этого никак. Интересно, а как называли его?

Решив спросить об этом при случае, я написала сообщение Дэну — полюбопытствовала, как у него дела. Он, вероятно, был занят в суде по одному из моих дел, потому что не ответил.

Я попыталась занять себя чтением, но как назло в Лазаревской библиотеке не нашлось ничего, что могло бы заинтересовать. Биографии казались скучными, детективы — однотипными, а ужасов я и без того не так давно успела насмотреться в реальности.

Перебрала вещи, принесённые Дэном из багажника машины, но их оказалось не так уж и много, чтобы надолго меня отвлечь: погода на улице была просто замечательной для начинающейся осени, тёплой и солнечной, с безоблачно-голубым небом и отсутствием малейшего ветерка. Такие идеальные дни принято называть бабьим летом, потому что когда-то их наступление означало окончание женских полевых работ. Я же, не занятая ни полевыми работами, ни какими-либо ещё, откровенно скучала.

В конце концов, устав разглядывать хорошую погоду в окно, я надела чёрные спортивные штаны и лёгкую футболку, всунула в уши наушники и, взяв с собой только ключи от дома, да и те оставив у вахтёрши, чтобы не звенели в кармане, вышла на улицу, чтобы пробежаться вокруг Второго озера, расположенного неподалеку.

Весной мы бегали здесь вместе с Дэном по утрам или гуляли по вечерам, обсуждая события прошедшего дня, споря об интересных решениях из судебной практики или мечтая о будущем.

Кувшинки уже отцвели. Рыбаки привычно сидели на берегу с удочками, пестря разноцветными шляпами. Рыбы всем хватало: её в озере было столько, что иногда она серебрилась у самой поверхности — выпрыгивала, создавая иллюзию, что её можно поймать руками.

Дорожка, проходящая вдоль берега прямо рядом с проезжей частью, считалась велосипедной, однако велосипедисты обычно предпочитали более длинную — расположенную в другом районе, а эту приметили любители побегать вроде меня. Других желающих заняться спортом в обеденное время не было.

Я посчитала это хорошим знаком: воробушек-социофобушек внутри меня не очень-то желал с кем-то общаться после всего, что произошло накануне. Быстрым шагом я двинулась в сторону дорожки, по пути выбирая нужную песню.

Однако, когда я встала перед пешеходным переходом, рядом остановилась патрульная машина с выключенными проблесковыми маячками. Дверца заднего сиденья открылась, и из автомобиля вышел мужчина, чьё лицо показалось мне смутно знакомым. Когда он обратился ко мне, пришлось выключить музыку и вытащить один наушник из правого уха.

— Ева Сергеевна, — повторил мужчина, поняв, что первую сказанную им фразу я попросту не услышала, и вытащил из нагрудного кармана удостоверение. — Моя фамилия Черкасов, я оперуполномоченный городского отдела по раскрытию тяжких преступлений...

— Здравствуйте. — Когда собеседник назвал фамилию, я его вспомнила. Буквально неделю назад передавала ему документы по делу одной из своих подзащитных для приобщения к материалам проверки. — Чем обязана?

Он откашлялся, прежде чем произнести следующую фразу, и, кажется, даже смутился:

— Вы должны проехать с нами в отдел следственного комитета, прямо сейчас. — То, как он отвёл при этом взгляд в сторону, мне не понравилось, и я нахмурилась.

— Для чего?

— Вас подозревают в совершении преступления, предусмотренного пунктом «Б» части третьей статьи сто одиннадцатой.

Это напоминало глупый фарс. Я видела в своей жизни несколько доставлений, и ни одно из них не происходило подобным образом.

Солнечный осенний день. Оживлённая улица. Люди, спешащие по своим делам. Я абсолютно беззащитная, в спортивном костюме. У меня даже телефона с собой нет. Очевидно, оперативник, бывший моим ровесником, тоже ощущал себя не в своей тарелке. Он то и дело скользил сконфуженным взглядом по сторонам, словно смотреть на меня ему не хотелось.

Я мысленно открыла Уголовный кодекс на нужной странице, воспроизводя в голове содержимое. Статья сто одиннадцатая предусматривала ответственность за причинение тяжкого вреда здоровью. Пункт «Б» добавлял в качестве квалифицирующего признака «в отношении двух и более лиц». Санкция — до двенадцати лет лишения свободы. Исключительно «посадочная» статья.

Ёшкин кодекс, так не бывает! Это абсурд какой-то! Меня же похитили! Ещё ночью я говорила, что не хочу становиться потерпевшей, а в итоге, кажется, стану подозреваемой.

Сердце в груди замерло на мгновение, а потом забилось как бешеное. Ладонь, держащая наушник, моментально вспотела. Чувствуя себя сбитой с толку, я перевела недоуменный взгляд на такого же растерянного оперативника.

Словами не передать, как сильно не хотелось терять свободу, которая в свете последних событий стала особенно ценной.

— Догоните сначала, — негромко произнесла я.

И, не дожидаясь, пока он осознает суть услышанного и что-нибудь предпримет, побежала, вставив в ухо второй наушник и снова включив музыку.

Кажется, патрульная машина развернулась прямо на пешеходном переходе и поехала следом, но я не оборачивалась. Понимала, что в конце концов буду вынуждена подчиниться и окажусь на допросе. Но сейчас мне требовалось время, чтобы с этим смириться: в голове творился полнейший сумбур и каша из сотни вопросов, которые я задавала сама себе, не находя ответов.

Что вообще произошло? Теоретически Соколов и Беззубый-Рыжий получили вред при пожаре, к которому я не имею абсолютно никакого отношения. Да и они сами сейчас вряд ли могут давать показания из реанимации. А кто тогда так рьяно защищает их права? Или так рьяно стремится нарушить мои? Неужели опять происки Земскова? Я ведь сама пострадавшая сторона. Как именно это можно доказать? Что противопоставить доводам следствия?

Я увеличила громкость музыки и собственную скорость, едва успевая переставлять ноги. Барабанный ритм бил в уши, но о нём во весь голос молил кипящий в крови адреналин.

Естественно, догонять меня бегом никто не стал —видимо, несолидно для суровых правоохранителей. Просто патрульная машина, стараясь не терять меня из виду, ехала позади. Наверняка, отправляясь за мной, опера не рассчитывали на какое бы то ни было сопротивление. Разве можно ожидать, что хрупкая девушка и серьёзный адвокат станет вести себя столь опрометчиво?

Тем не менее, кажется, они меня сильно переоценили. Сейчас я чувствовала себя воплощением опрометчивости, абсолютно не понимая, что делать, и осознавая, что, как только остановлюсь, буду вынуждена всё-таки поехать в отдел следственного комитета, где уже появлялась сотню раз, но как подозреваемая — ни разу.

Жар прилил к лицу. Я бежала явно быстрее, чем планировала и вообще, чем бегала обычно. Подошвы кроссовок с силой стучали по прорезиненной поверхности дорожки. Кажется, даже шнурок развязался, но я не обратила на это внимания.

Хотелось лететь вперёд со скоростью ветра, пока сознание в ускоренном формате проходило стадии принятия, переходя от отрицания к гневу, от него — к торгу и, наконец, депрессии, при которой из глаз выкатились несколько слезинок.

«Just can’t make it all alone, I’m holdin’ on, I can’t fall back, I’m just a con about to fade to black», — кричал в ушах Дамиано из Måneskin и я была с ним полностью согласна.

Мне нужен Лазарев. Мне, как никогда прежде, нужен Лазарев. И, ёшкин кодекс, я даже телефона с собой не взяла, чтобы сообщить ему о случившемся. Ладно. В конце концов, у меня будет право позвонить ему при задержании и заявить ходатайство о допуске Дэна в качестве защитника. Он ведь поможет мне, как всегда помогал? Спасёт, как всегда спасал, правда ведь?

Я была совершенно сбита с толку. В голове царил полнейший сумбур. Эмоции перемешались в огромный разноцветный клубок, спутались в нём и бились где-то внутри в такт громкой музыке и отчаянному стуку сердца.

Сама не заметила, как берег озера закончился. Перебежала через дорогу, несясь по изрезанной волнами кромке пустого морского пляжа. В его конце был тупик. И я понимала, что буду вынуждена остановиться, но продолжала бежать. Дыхание давно сбилось. Носоглотка горела, как в огне. Футболка и волосы стали мокрыми от пота, он же жёг покрытую ссадинами и раздражением кожу на лице.

Но смирение и принятие так и не пришло. Пришло осознание, что всё это лишь стадия торга. Как будто, если я добегу — я победила, но это иллюзия. Когда я добежала до конца пляжа и остановилась, упёршись рукой в нагретый солнцем камень, чтобы восстановить дыхание, поняла, что, наоборот, проиграла.

Патрульная машина припарковалась поодаль, но оперативники не спешили бежать ко мне, даже из автомобиля не выходили.

Я устало осела на песок и бездумно уставилась на море. Морские волны в нескольких метрах от меня лизали обточенные водой камни. От моря веяло приятной прохладой, и я уткнулась лицом в согнутые колени, тяжело дыша и пытаясь сохранить внутри это ощущение мелких, почти невидимых, солёных капелек, долетающих до кожи, запах водорослей и свободу, которой я, кажется, вскоре лишусь.

Подумать только, а я ведь год назад ещё о свободе в отношениях рассуждала. Считала, что необходимость менять свои планы в угоду какому-нибудь мужчине лишит меня её. Да я сейчас всё бы отдала за то, чтобы быть с Лазаревым и подстраивать собственные планы под любую его прихоть. Ёшкин кодекс, это опять торг, да? Когда там уже принятие будет?

Кажется, моя судьба стояла в сторонке и хихикала, тыча в меня узловатым наманикюренным пальцем, дескать, «что там эта дурочка о свободе говорила?»

Не могла сказать точно, сколько времени просидела так и до какой стадии дошла, когда наконец поняла, чего именно ждали оперативники в патрульной машине. Точнее, кого.

На краю тупика остановился знакомый чёрный «Лэнд», и я снова вернула взгляд к морской глади. Он приехал. Но означало ли это решение моих проблем в данном случае?

И когда Дэн в синем клетчатом деловом костюме сел на песок рядом со мной, я поняла: не означало. Но все же стало немного спокойнее, просто от того, что он рядом.

Я прислонила голову к его плечу. Если Лазарев приехал сюда, бросив все дела, значит он всё знал. И так же, как и я, не мог этому противиться.

— Что теперь будет? — спросила я тихо, едва громче шелеста волн, но Лазарев услышал.

— Поручение о твоём доставлении в отдел отдали всего час назад. Из краевого центра сюда едет Прокопьев, который расследует уголовное дело о причинении тяжкого вреда здоровью Соколова и Резникова, к которому отнесли их ожоги третьей степени. В городском отделе подробности никому не известны. Сами потерпевшие показаний пока не дают, их интересы защищает Костенко — как понимаю, с подачи Земскова. Опера позвонили руководителю городского отдела комитета, он позвонил мне, я приехал.

Дэн говорил таким безэмоциональным тоном, будто диктор новостей на федеральном канале, что я поняла: дело плохо. Обычно Лазарев всегда был полон уверенности. Когда год назад Прокопьев заявился к нему самому с обыском и намерением его задержать, Дэн своей язвительностью едва не довёл того до нервного срыва, но теперь был зол и подавлен не меньше моего. Тогда у него был план, а сейчас ни один из нас толком не знал, что произошло.

И все же он успокаивающе коснулся моей влажной от пота руки, с нежностью провёл большим пальцем по центру ладони, вызвав внутри привычный трепет, но так и не посмотрел мне в глаза. Лазарев чувствовал себя виноватым в произошедшем, хотя виноват не был.

— Нужно — значит, поехали, — уверенно произнесла я.

Дэн первым поднялся с песка и подал руку, а когда я тоже встала, так и не отпустил мои дрожащие от напряжения пальцы.

— Денис Станиславович, — обратился Черкасов, когда мы начали возвращаться на дорогу. — Ева Сергеевна должна поехать с нами в следственный комитет...

Сегодня явно был не его день.

— Она туда поедет, — почти прорычал Лазарев, смерив его таким взглядом, что тот даже отступил. — Только со мной.

И перечить ему в таком состоянии даже я бы не стала.

На блестящем чёрном бампере «Лэнда» светлела длинная царапина, напоминающая о ночных приключениях Дэна, но я почти не обратила на неё внимания, будучи поглощённой собственными переживаниями. Лазарев открыл передо мной дверцу переднего пассажирского сиденья, а после сам сел за руль.

Едва наша машина тронулась, как патрульный автомобиль двинулся следом, сопровождая к месту назначения. Ехали молча, сцепив пальцы рук на подлокотнике между сиденьями. Лазарев уверенно держал руль и смотрел прямо перед собой, а я отвернулась в сторону: боялась встречаться с ним взглядом.

Это раньше, когда я опасалась его и за глаза называла Деспотом, он мог спрятать от меня эмоции под безразличной маской. Теперь всё изменилось. То, что Дэн переживал за меня и, несмотря на показное равнодушие, тоже был растерян, было не скрыть: мы слишком сблизились за этот год. Болезненно сблизились, словно нас друг с другом нитками сшили.

Когда-то, рассуждая о свободе и собственной самодостаточности, я смеялась над словосочетанием «вторая половинка» и уверенно утверждала, что каждый человек изначально цельный и должен таковым оставаться. Теперь смеяться больше не хотелось: Лазарев стал той самой недостающей частью, которой мне не хватало. Тем, кто слышит мои мысли до того, как я их озвучу. Тем, кто может прочесть настроение по мельчайшим изменениям мимики. Тем, кто знает меня непозволительно хорошо. И это, кажется, работало в обе стороны.

Лишь когда мы остановились на парковке у следственного комитета, Дэн осторожно коснулся пальцами моего подбородка и повернул лицом к себе.

— Всё будет в порядке, Клубничка, — произнёс он тихо, но уверенно. — Я постараюсь со всем разобраться.

— Ты ведь не знаешь, что случилось? Я и сама не знаю. Как можно разобраться в том, чего не понимаешь? — спросила я, не удержав взволнованного всхлипа.

Наши лбы соприкоснулись.

— Брось, адвокаты чаще всего работают вслепую, не зная всей правды, а ради тебя я на всё готов и хочу, чтобы ты это знала. Вместе мы со всем справимся, слышишь?

Я кивнула, не в силах что-либо ответить, и подалась к нему, когда его губы нежно коснулись моих в теплом успокаивающем поцелуе. Но когда привычно прикрыла веки, из-под них покатились горячие, щиплющие щеки, слезы.

Глава 14. «Бравада»

С момента моего появления в отделе следственного комитета, происходящее почему-то воспринималось, словно в тумане.

Я столько раз бывала здесь раньше, но теперь чувствовала себя совершенно иначе — не могла скрыть собственную растерянность и уязвимость, будто находилась в вакууме. Голова категорически отказывалась соображать, и неожиданно накатила слабость, как в рекламе про розового зайчика, у которого сели батарейки.

В памяти несколько часов, проведённых в знакомом кабинете, отразились рваными яркими вспышками. Картинками, отпечатавшимися в воспалённом сознании, деталями, за которые мозг ухватился, чтобы сохранить иллюзию стабильности на фоне рушащегося словно карточный домик привычного мира.

Сочувствующие взгляды молчаливого Кирилла Серегина и остальных следователей, которых я успела неплохо узнать, без слов говорили, что им меня жаль, но ничем помочь они не могут.

Дрожание пластикового стаканчика в моих пальцах, отчего вода каплями пролилась на спортивные штаны.

Ругань Дэна и Прокопьева, снова встретившихся, словно два врага на поле боя, только в этот раз яблоком раздора стала я. И вместе с представителем адвокатской палаты, уведомлённом о моём предстоящем задержании, вынуждена была смотреть на это ожесточённое противостояние в первых рядах.

Тем не менее, потратив полчаса на оскорбления и проклятия, они все же перешли к околоюридическому диалогу:

— Закон на моей стороне, Лазарев! И я докажу её виновность, а ты не сумеешь мне помешать! — шипел Прокопьев, на эмоциях вскочивший с кресла.

Похожий на суслика краевой следователь уже ощущал себя победителем и мысленно ставил галочку в своём плане отомстить Лазареву за всё, чего натерпелся якобы по его вине. Хотя основными причинами неудач Прокопьева, скорее, были его собственная зависть, самонадеянность и глупость.

— Да о какой виновности ты вообще говоришь? — рычал Лазарев в ответ. — Ты ей сто одиннадцатую вменять собрался! Там максимум сто восемнадцатая, да и то ты её доказывать замучаешься! И эта статья не предусматривает ни задержания, ни заключения под стражу в качестве меры пресечения.

Я видела, что Дэн, в отличие от своего оппонента, пытался сдерживать эмоции. Но удавалось ему плохо: серые глаза Лазарева сверкали свинцовым оттенком, острые скулы были очерчены резче обычного — так, словно о них можно порезаться. Руки то и дело сжимались в кулаки — последний довод, который он приберёг для Прокопьева.

— Суд разберётся в квалификации, Денис, — с мерзкой улыбочкой выдал следователь, довольный тем, что ему удалось вывести невозмутимого адвоката из себя. — И, скажу по секрету, прокуратура негласно согласилась с моим мнением — они поддержат ходатайство об избрании Ясеневой заключения под стражу. Как видишь, в отличие от тебя, я не действую наобум.

— В отличие от меня, ты идиот, Игорь, — ядовито выплюнул Лазарев. — И считаешь, что таким образом сумеешь свести со мной старые счёты. Это неправильно и глупо.

Тот в ответ лишь гаденько усмехнулся и произнёс почти нараспев:

— Я всего лишь выполняю свою работу.

Откровенно говоря, если бы эти двое всё же сумели договориться, это впору было бы назвать чудом. Но чуда не произошло.

Прокопьев оформил протокол моего задержания и допросил в качестве подозреваемой. Пришлось ещё раз пережить обстоятельства похищения и рассказать всё в подробностях. Собрать в одну кучу полупрозрачными призраками блуждающие в голове мысли, чтобы грамотно изложить собственную версию событий, понимая, что это единственное, что я могу противопоставить доводам следствия.

Лазарев в качестве моего защитника всё это время был рядом. Мрачный и хмурый. Так же, как и я, смирившийся с безнадёжностью происходящего. Его присутствие и тепло от плеча немного успокаивали и не позволяли мне снова расплакаться.

Тем не менее всё вокруг казалось нереальным. Случившимся будто бы не со мной, а с кем-то другим. Словно я смотрела фильм или театральное представление, не имеющее ко мне самой никакого отношения.

И в то же время хотелось оказаться как можно дальше отсюда — вернуться в ночь с воскресенья на понедельник, когда всё в моей жизни ещё было хорошо. А проснувшись утром, остаться с Дэном, прижавшись к нему, раствориться в ощущении эйфории и защищенности и никуда не уходить.

— Замечания к протоколам будут? — осклабился Прокопьев, протягивая распечатанные документы на подпись.

Я перевела взгляд на Лазарева, который, забирая у него стопку листов, даже не успев прочесть содержимое, мрачно отозвался:

— Будут. А ещё будет ходатайство о приобщении к допросу видеозаписи с камеры автомобильного видеорегистратора, зафиксировавшего момент похищения.

Полностью доверяя Дэну, я не глядя подписывала знакомые бланки протоколов, которые он передавал мне. Буквы все равно мелькали перед глазами, сливаясь друг с другом и расплываясь серыми пятнами. В некоторых Лазарев сам писал замечания, где-то указывал на ошибки или неточности, требуя перепечатать как следует.

Когда с документами было покончено, Прокопьев, потирая руки, обратился к оперативникам, кивнув на меня:

— Уводите.

Я поднялась с пластикового стула, на котором сидела, и встретилась взглядом с Лазаревым. В стальных глазах всего на мгновение мелькнула боль, тут же сменившаяся привычной бесстрастностью.

— Я приеду через пару часов, — произнёс он, а я не смогла ничего ответить, боясь выдать страх и беспомощность.

Сегодня Дэн из-за меня и так пропустил половину рабочего дня и теперь вынужден разрываться между помощью мне и кому-то из клиентов бюро.

Кивнула и отвернулась, смиренно позволив оперативникам сковать запястья в холодную сталь наручников. Вряд ли от меня ожидали нового сопротивления, скорее соблюдали процедуру доставления задержанного в изолятор временного содержания.

На улице похолодало. За то время, что я провела в стенах следственного комитета, ветер принёс с севера тяжёлые тёмные тучи, цвета глаз Лазарева. Резкие порывы трепали футболку, пока сопровождающие вели меня к патрульной машине. Хотелось обнять себя за плечи, чтобы согреться, но сцепленные железными обручами запястья этому препятствовали.

Всю дорогу до изолятора я бездумно смотрела на черно-серые наручники, ярче остального иллюстрирующие отсутствие у меня теперь свободы. Они казались гораздо тяжелее, чем были на самом деле. Да и мысли в голове блуждали самые мрачные: я прекрасно представляла себе, что меня ждёт, не испытывая на этот счёт никаких иллюзий. Слишком хорошо знала, как работает правоохранительная система изнутри.

«Решить» проблему малой кровью можно было до возбуждения уголовного дела, а теперь механизм запущен — мне не отвертеться. Возможно, Дэн сумеет добиться изменения квалификации на более мягкую, но и это вряд ли спасёт. И система, функционирующая столько лет, пережуёт меня и выплюнет за ненадобностью.

— Выходим, — выдернул меня из раздумий голос Черкасова, когда машина остановилась у здания полиции.

Я вышла и прошагала между ними мимо дежурной части, склонив голову и понуро опустив плечи. Щеки пылали от стыда. Хотелось съёжиться и исчезнуть, провалиться сквозь землю, но нужно было идти вперёд, кожей чувствуя на себе любопытные взгляды.

Изолятор временного содержания на цокольном этаже полиции ассоциировался у меня с подземельем какого-нибудь средневекового замка, и холодные каменные стены узких коридоров, выкрашенные в грязно-зеленый цвет, только усиливали это неприятное впечатление. Столько раз я подсознательно сочувствовала своим подзащитным, попадавшим сюда, а теперь внутренне сжалась от жалости к самой себе.

— Новенькую привезли, — произнёс Черкасов, довольный возможностью наконец передать меня из рук в руки, когда мы оказались у будки дежурного.

— Документы давай, — хмуро отозвался тот, принимая сопроводительные протоколы и мой паспорт в нежно-розовой обложке с цветочками, а потом, внимательнее оглядев меня, добавил с удивлением: — Ева Сергеевна? Неожиданно.

— Для меня это не меньший сюрприз, — отозвалась я, выдавив безрадостную усмешку.

Дежурный ответил тем же, но беззлобно, в отличие от многих сотрудников полиции, которые, увидев меня в наручниках, открыто злорадствовали.

— Да вы не переживайте, у нас здесь не так страшно, как может показаться.

— Мне ли не знать.

Он хмыкнул и замолчал: стал проверять, правильно ли заполнены документы, а по окончании внес данные обо мне в специальный журнал.

— Ева Сергеевна, а почему вас в комитете не дактилоскопировали?

— Не знаю. Забыли, наверное, — пожала плечами я, сама совершенно забыв, что это тоже часть формальностей.

— Ещё бы! Краевикам вечно не до этого. Надя! — зычно позвал он. — Принимай новенькую. — А когда вызванная сотрудница изолятора выглянула из соседнего кабинета, добавил уже мне: — Что же, добро пожаловать, Ева Сергеевна.

Я кивнула, ощутив сарказм, которого он, возможно, и не вкладывал, И пошла следом за Надей — грузной женщиной лет сорока. Большая связка ключей на её портупее позвякивала при каждом шаге.

— Это тебя в комитете так отделали, Ясенева? — деловито спросила Надя, пропуская меня вперёд.

Ну вот, стоило попасть в изолятор, как привычное уважительное «вы» куда-то подевалось, канув в лету вместе с обращением по имени-отчеству.

— Нет, — ответила я честно, но уточнять, где именно, не стала: меня и мои синяки сейчас лучше всего характеризует фраза «где взяла, там больше нет».

Надя, к счастью, не планировала лезть ко мне в душу.

В странной комнате с неаккуратно прибитыми к полу стульями и небольшим столом личный досмотр она произвела практически молча, ограничившись лишь командами и вопросами, без которых не обойтись, вроде:

— Шнурки из кроссовок вытащи и ценности все с себя сними, они в сейфе храниться будут.

Я послушно сняла и положила на стол три серёжки, кулон из белого золота на тонкой леске и помолвочное колечко, которое Дэн ночью снова надел на мой безымянный палец. Кажется, оно оказалось столь же несчастливым, как и сожжённое свадебное платье. И, наконец, вытащила пресловутые шнурки из кроссовок. Это, видимо, чтобы я на них не повесилась «на радостях».

— Вещи твои где?

— Позже привезут.

Пользуясь тем, что Надя сняла наручники во время досмотра, я все же обняла себя руками и растёрла замёрзшие предплечья.

— Руки давай, — скомандовала женщина. Пришлось подать ей обе ладони, чтобы она, обмакнув специальный валик в чёрную краску, закрасила по очереди подушечку каждого пальца.

После этого Надя с силой, давя до боли, пересняла следы в дактилоскопический бланк, где чёрные завитушки напомнили о кельтских узорах на груди Дэна.

Чем больше я запрещала себе думать о Лазареве, чтобы окончательно не расклеиться, тем чаще мысли о нём возникали в голове. Всё вокруг вызывало навязчивые ассоциации с Дэном — от мрачно-серого цвета стен до воспоминаний о том, что он сам год назад был на моем месте. И не сдался, а вышел победителем. Может, мне стоило бы взять с него пример?

Пользуясь моим задумчивым смирением, Надя нанесла краску на мои ладони и отпечатала их следы тоже.

— Вон там руки отмой, и в камеру пойдём, — кивнула она на железную раковину в углу.

Кран был перепачкан чёрной краской, однако мои руки были не чище, поэтому я, закрыв глаза на неуместную брезгливость, осторожно открыла воду.

— Холодная, — прокомментировала я, поёжившись, когда прозрачная струя загрохотала по эмалированной поверхности раковины.

— Это да, — согласилась Надя, которой, кажется, нравилась моя реакция на весь дискомфорт, предоставляемый изолятором. — До пятизвездочного отеля мы немного не дотягиваем. Краска, успевшая забиться под ногти, совершенно не желала смываться обглоданным почерневшим обмылком, а от ледяной воды начало сводить мышцы.

Тем не менее холод отрезвил меня и привёл к мысли, что сдаваться нельзя: я же не виновата, в конце концов, а справедливость в этом мире ещё осталась, да и защищает меня лучший в городе адвокат — значит, справимся. Нужно собраться с силами и выстоять. И не доставлять врагам удовольствия, впав в уныние.

— Полотенца нет, — заявила Надежда в ответ на мой вопросительный взгляд. — Постоянное иметь не положено по санитарным нормам, а одноразовые кончились.

Отсутствие полотенца на фоне окружающего меня апокалипсиса уж как-нибудь переживу. Я стряхнула руки над раковиной, отчего на ней остались тёмные капли. Отмыть руки мне всё же не удалось.

Ну ничего, справлюсь. Приедет Дэн, мы обсудим позицию защиты и вместе выберемся из этой во всех отношениях неприятной ситуации. Я ведь вчера успела с жизнью попрощаться, но осталась жива — значит, и сейчас выстою. Безвыходных ситуаций не бывает. Прочь упаднические мысли!

— Нет так нет, — ответила я, ещё раз для вида тряхнув руками над раковиной. — Ведите.

Надя явно удивилась внезапной перемене настроения не меньше меня самой.

— Ну, пойдём, — хмыкнула она, снова надев на меня наручники.

Я мысленно провела аналогии изолятора с детским лагерем: там тоже условия были так себе и уходить не разрешалось, да ещё и веснушчатый мальчишка из второго отряда за косички дёргал и кормили отвратительно. Но я же тогда как-то вытерпела.

Интересно, а здесь с едой как? Внезапно разыгравшийся аппетит дал о себе знать недовольным ворчанием в желудке, когда я бодро шагала следом за Надей, найдя в себе силы не отчаиваться и пережить пребывание в этом «детском лагере для взрослых» как страшный сон.

— Иван Константиныч, мы закончили. — Сотрудница изолятора протянула дежурному дактокарту и оформленные документы.

— Хорошо, — отозвался он, приняв бумаги. — В пятую её определи, к Самохиной. Как вы, Ева Сергеевна?

— В порядке, — проговорила я, искренне улыбнувшись в ответ на его участие. Радовало, что хоть кто-то в этом угрюмом подземелье ещё не забыл об уважении и субординации.

Дежурный кивнул, и я чинно проследовала за Надей дальше по узким коридорам, разделенным тяжёлыми решетчатыми дверьми. Тусклое освещение и спёртый воздух усиливали гнетущую атмосферу. Свет из узких окошек у самого потолка почти не проникал. Судя по всему, на улице наступили пасмурные сумерки, и успевшая заволочь солнце серая хмарь не пропускала его лучей в эти мрачные катакомбы.

— Пятая, — зычно озвучила Надя, когда мы подошли к одной из дверей. — Тебе сюда, Ясенева.

Я кивнула и остановилась, наблюдая за тем, как она с грохотом отпирает тяжёлую дверь. За ней оказалась маленькая бетонная комнатушка с зарешеченным окном.

Я смело вошла внутрь и смогла выхватить взглядом две кровати, стол, туалет и раковину, пусть внутри и было темновато. На одной из кроватей полулежала девушка с обесцвеченными до желтизны волосами, стриженными в каре, одетая в чёрный спортивный костюм с белыми полосами по бокам.

Я собралась поздороваться с вынужденной соседкой, но в этот момент сзади захлопнулась решетчатая дверь, и этот звук, в точности напомнивший грохот решётки в доме, где держали меня похитители, в одну секунду смел всю мою браваду, словно ураган, унёсший домик Элли в волшебную страну Оз.

Он прозвучал резко, словно выстрел. После него в глазах неожиданно потемнело, а я была вынуждена схватиться за холодную стену, чтобы устоять на ногах. Одновременно с этим звуком из воздуха внезапно исчез кислород, а стук сердца болезненно и гулко забился в висках. И в темноте, окружившей меня со всех сторон, я как на замедленном видео смотрела картинки забытых часов вчерашней ночи, словно сторонний наблюдатель.

Сделав несколько глотков абсента, я ни с того ни с сего перехватила бутылку за горлышко и со всей силы ударила по голове Беззубого. Его глаза закатились, и мужчина обмяк на диване, словно сломанный манекен.

Матвей в тот же миг испуганно отскочил, выставив вперёд руки. И только по этой причине та я, чей взгляд казался со стороны совершенно безумным, промазала и его не постигла участь товарища.

Соколов, крича что-то неразборчивое, вскочил на ноги, а когда я приблизилась, предпринял безуспешную попытку схватить меня за запястья. Это тогда от блузки с треском оторвался рукав, а я, с непонятно откуда взявшейся силой, вывернулась из захвата и снова замахнулась импровизированным оружием.

Неподдельный страх в глазах Матвея контрастировал со столь же подлинным сумасшествием в моих: он меня боялся. От ужаса расширились его зрачки, стучала кровь в жилах на шее, судорожно поднимался и опускался острый кадык, и лицо стало пепельно-бледным. Хотя я бы и сама на его месте, наверняка, испугалась. Та девушка, которую он видел перед собой, абсолютно не контролировала ни себя, ни собственные поступки.

На короткое мгновение Соколову удалось схватить меня за шею обеими руками. Я резко рванула ухваченный им ворот и с новой силой замахнулась бутылкой, на этот раз попав в цель. Стекло с хрустом раскололось при ударе о голову, залив волосы Матвея приторно пахнущей зелёной жидкостью. Он схватился за рану и осел на пол, а я смотрела на свои дрожащие пальцы, продолжавшие крепко сжимать стеклянное горлышко с острыми, словно кинжалы, краями.

Но вместо того чтобы, получив долгожданную свободу, сбежать, я со звериным рыком, пнула коробку в основании пирамиды из таких же коробок — пирамида посыпалась, и бутылки начали биться друг о друга, трескаться и наполнять гостиную крепким запахом алкоголя. Виски смешивалось с абсентом и лужами растекалось по грязному полу, стекало по мокнущему картону бурыми реками.

А потом, прежде чем уйти и с оглушительным лязгом захлопнуть за собой дверную решётку, я чиркнула зажигалкой, обнаруженной на столе, возле полной окурков пепельницы. Алкогольные водопады, что продолжали вытекать из коробок, моментально занялись ярким синим пламенем, и я нынешняя, почему-то оставшаяся внутри дома, задыхаясь от дыма, смотрела в спину себе прошлой.

Пламя уже занялось, когда она позвонила в службу спасения по телефону из прихожей и разгорелось ещё сильнее, когда на выходе из дома столкнулась с незнакомым парнем — высоким, словно длинная жердь. Они с минуту смотрели друг на друга, а потом она сказала ему всего одно слово: «Уходи».

На этом видение из забытого прошлого оборвалось, а настоящее обрушилось давящим жжением в груди, пятнами в глазах и учащённым пульсом. Зрение фокусировалось медленно и неохотно, словно изображение сериала при плохом интернете.

Моё тело конвульсивно билось в чьих-то сильных руках. И когда я сумела, наконец, сфокусировать взгляд, из окутавшего меня тумана проступило обеспокоенное лицо Лазарева.

Глава 15. «Вина»

От его присутствия стало легче. Сердцебиение из ритма автоматной очереди медленно превратилось в тяжёлый барабанный бой и постепенно стихло, успокоилось рваное хриплое дыхание.

— Дэн, это и правда я, — выдохнула я, посчитав, что сообщить о своей вине в пожаре важнее, чем выяснять, как он вообще здесь оказался.

В лёгких до сих пор чувствовались дым и копоть.

Лазарев осторожно сжал мои плечи, приводя в чувство, и отрывисто пробормотал:

— Потом.

— Денис, вам лучше переместиться в слежку. —Посторонний голос напомнил о том, что в холодном полумраке коридора мы не одни.

— Понял, — отозвался Дэн и, видя, что мне уже лучше, помог подняться.

Голос принадлежал незнакомому мужчине в форме сотрудника полиции. Его выражение лица тоже было серьёзным и полным беспокойства, но в отличие от Дэна он вряд ли переживал за меня. Его скорее волновала перспектива навлечь на себя проблемы нарушением местного распорядка.

— Я не стал вызывать скорую, понимая, чем ей это грозит, — произнёс сотрудник изолятора, обращаясь к Лазареву, когда мы вместе шли за ним к кабинетам, в которых обычно производили допросы. — Но, если нужно, могу зафиксировать факт ухудшения самочувствия.

— Нет, — коротко бросил Дэн, найдя мою руку и сжав её в своей. Тепло от его ладони растеклось по коже, проникло внутрь приятным ощущением комфорта и безопасности, абсолютно чуждым окружающей обстановке. — И даже в случае, если это повторится, будет лучше, если ни одного рапорта об этом в её личном деле не будет.

Постепенно возвращаясь к действительности, я поняла, о чем они говорят: любые сомнения в моем психическом здоровье вызовут необходимость назначить психолого-психиатрическую экспертизу, и, как следствие, отправить меня на принудительное лечение в качестве наказания.

Обыватели ошибочно считают это лучшей участью, нежели грозящее тюремное заключение, но я живо представила себя накачанной седативными препаратами пациенткой психиатрической больницы и испуганно поёжилась.

Дэн перевёл на меня внимательный взгляд, но вряд ли понял причину моего страха.

— Хорошо, скажу ребятам, — согласно кивнул сотрудник, открывая перед нами дверь следственного кабинета. — Наручники надевать не буду, но все остальное по протоколу, не обессудь.

Квадрат три на три метра вмещал в себя клетку с серыми решётками, стул со столом за её пределами и ещё один стул внутри. Одной лампы под потолком было достаточно, чтобы осветить все это сомнительное «великолепие», а в малюсенькое окошко под потолком проглядывало беззвёздное вечернее небо.

— Спасибо, Сань, — устало поблагодарил Дэн.

Оказавшись внутри клетки, заставившей меня посочувствовать животным зоопарка, я без сил опустилась на деревянный стул. Саша, кем бы он ни был, наконец, оставил нас вдвоём.

— Я был на допросе в полиции, когда позвонил начальник изолятора и попросил срочно прийти. Мы с ним учились вместе, — ответил Дэн на мой невысказанный вопрос. — Как ты?

Он тоже сел, привычным жестом одёрнув брюки и пристально уставился на меня, пытаясь оценить степень паршивости моего состояния по внешнему виду.

— Это по моей вине начался пожар, — слабым голосом повторила я, поскольку именно этот факт сейчас казался самым важным. — Когда за моей спиной захлопнулась решётка, я всё вспомнила. Я и правда виновата, Дэн.

— Для меня это не имеет значения, Клубничка, — ободряюще усмехнулся он. — Мне гораздо важнее то, как ты себя чувствуешь.

И я уже хотела признаться, что чувствую себя скверно, нажаловаться на все «пятьдесят оттенков дискомфорта», которые успела испытать в изоляторе временного содержания за несколько часов, но почему-то слова застряли у меня в горле.

Во взгляде Лазарева, в его напряжённой позе, в широких бровях, сведённых на переносице, было столько вины, что я не смогла усугубить его боль. Он и без того грыз себя изнутри.

Поэтому я произнесла, стараясь быть максимально убедительной:

— Лучше, чем могло быть. А тебе разве не нужно на продолжение допроса, который ты прервал, сбежав ко мне?

— Подождут, — отмахнулся он. — Скажи лучше: что тебе привезти?

— Ещё один спортивный костюм, пару комплектов белья. Ну и предметы первой необходимости по разрешённому списку.

— Может хочется чего-то не из списка?

Даже сейчас Дэн привычно окружал меня заботой и комфортом, но в данный момент мне не хотелось абсолютно ничего. Нельзя сделать этот суррогат существования нормальной жизнью. Даже приблизительно. Даже имея предметы, хоть как-то способные его скрасить. Но озвучить это вслух я тоже не осмелилась и лишь пробормотала первое, что пришло на ум:

— Общую тетрадку и ручки. Сгущёнку. И зелёные осетинские яблоки.

— Хорошо. — Он поднялся со стула и, прежде чем уйти, подошёл к клетке и приник к решётке всем телом. Поняв его без слов, я сделала так же.

Наши пальцы соприкоснулись и сплелись крепко-крепко. Холод железных прутьев, уколовший кожу через тонкую ткань, быстро сменился теплом. Я ощущала горячее участившееся дыхание Дэна на своих волосах, чувствовала стук его сердца в груди совсем рядом.

Его рука сквозь прутья скользнула по моей спине и прижала с силой, почти до боли. Дэн глубоко прерывисто вдохнул, словно отпечатывал мой запах в собственной памяти, вычленял его из душного воздуха, и я интуитивно чувствовала, что ему сейчас это нужно, что Лазарев и сам далеко не в порядке.

Я подняла голову, поймав лёгкое касание губ, и поморщилась от неприятного чувства, вызванного трением холодного металла решётки об украшенную синяком щеку.

— Я вытащу тебя отсюда, — жарким шёпотом выдохнул Лазарев прямо в губы, зарываясь пальцами в мои волосы.

От его слов внутри что-то надломилось. Я еле удержалась от желания расплакаться прямо сейчас и умышленно позволила этому щемящему чувству смениться холодной злостью. Верхняя губа нервно дёрнулась, а в голосе прозвучала сталь:

— Лучше затащи сюда Земскова.

Дэн не стал давать новых обещаний, лишь с мрачной решительностью кивнул и ушёл, оставив меня дожидаться тех, кто отконвоирует до камеры. Весь путь я продолжала чувствовать тёплое дыхание Лазарева на своих губах, стараясь сконцентрироваться на ощущении, чтобы не исчезло как можно дольше. Словно огонёк, оно освещало путь в полутьме и не давало окончательно упасть духом.

Лязг дверной решётки, закрывшейся за спиной, к счастью, не вызвал нового приступа панической атаки или наплыва страшных воспоминаний. За время моего отсутствия кто-то принёс и оставил на пустующей кровати свёрнутый в трубочку грязно-серый матрас, такого же цвета подушку и одеяло. Рядом нашёлся застиранный комплект постельного белья.

— Повезло же, что из всех возможных сокамерниц ко мне подселили припадочную, — фыркнула обесцвеченная соседка, с первой фразы обозначив наши отношения как «изначально не задавшиеся».

Я же, не испытывая особого разочарования по этому поводу, отозвалась в тон:

— Ага, так что лучше не подходи, а то покусаю.

Я нехотя принялась заправлять постель, искренне ненавидя это муторное занятие. Живя одна, всегда предпочитала одеяла без пододеяльников, а переехав к Дэну, привыкла делегировать ему эту сомнительную привилегию.

— Дерзкая типа? — хмыкнула сокамерница.

В отличие от меня, девица чувствовала себя в здешней атмосфере вполне вольготно. Она свесила с кровати ногу, обутую в потрепанный кроссовок без шнурков, и задорно покачивала ей из стороны в сторону, а поняв, что я не желаю отвечать, продолжила:

— И не простая, судя по всему, раз такой кипишь из ничего устроила. А этот блондинчик — кто? Адвокат твой? Ничего такой, горячий. Я бы тоже такого хотела.

— Смотри не обожгись, — отвлеченно бросила я, мучаясь с пододеяльником, и чертыхнулась, поняв, что всунула в него одеяло не той стороной, которой следовало.

Обесцвеченную мои безуспешные попытки только веселили, а меня злило понимание того, что я стала для неё способом отвлечься от скуки. Настроение и без пододеяльника было настолько паршивым, что хотелось пнуть ножку кровати, подтвердив звание припадочной, но я не стала.

— Эх ты, безрукая, давай помогу, — неожиданно смилостивилась она и, подойдя ближе, отобрала у меня многострадальное одеяло. — Меня Аня зовут.

— Ева, — глухо отозвалась я, нехотя принимая непрошенную, но очень своевременную помощь. — Спасибо.

Сокамерница тем временем справилась с пододеяльником без видимых усилий, заправив его меньше чем за минуту. Небрежно бросив одеяло на кровать, она как ни в чём не бывало вернулась к своему незатейливому занятию — покачиванию ногой — и. полюбопытствовала:

— И за что ты сюда попала, Ева?

— Как все — ни за что, — отшутилась я, не желая изливать новой знакомой душу.

— Эвона как. Я вот, например, «за что», — усмехнулась она. — Сожитель мой в драке на нож упал, а я этот нож в руках держала.

Судя по довольной улыбке, Аня не испытывала по этому поводу абсолютно никаких сожалений. И я, не став выяснять, чем закончилось для её сожителя столь печальное стечение обстоятельств, прокомментировала, пожав плечами:

— Так это тогда ты безрукая, а не я.

Разговор оборвался открывшимся дверным окошком. Надя принесла ужин, состоящий из гречневой каши, странного вида котлеты, нескольких кусочков хлеба и чая, с плавающими в кружках чаинками.

Мой изголодавшийся организм готов был съесть что угодно, но даже так вся еда показалась безвкусной, словно пенопласт прожевала. Однако голод исчез.

Но не успели мы допить чай, как за дверью раздались шаги, а когда она с лязгом открылась, на пороге появился тот самый Саша, который по словам Дэна, с ним учился.

— Ясенева, принимай передачу и вот здесь подпиши, — протянул он мне спортивную сумку и бланк с описью.

Видя, что его суровость скорее напускная, я не глядя подписала документ: в нём ещё до меня всё сто раз проверено.

— А за какие такие заслуги Ясеневой начальник изолятора лично передачки носит? — возмутилась Аня, однако тот резко оборвал её:

— Не лезь не в своё дело, Самохина, целее будешь. — И, забрав подписанный документ, ушёл.

Я же, допивая чай, расстегнула замок сумки и заглянула внутрь. Там были сменная одежда и белье, предметы личной гигиены и немного продуктов из разрешённого списка.

Вытащив из прозрачного пакета на самом верху пару яблок, я положила одно на стол перед Аней: не хотелось оставаться в долгу; та перевела на меня ошарашенный взгляд:

— Яблоко? Целое?

Я не поняла её удивления. Ну яблоко, ну целое, не на половинки же его делить. Сполоснула своё в раковине, поразившись тому, насколько оно красивое, без единого изъяна, хоть клади перед собой да натюрморты рисуй.

Самохина скривилась, и из следующих её слов мне стало ясно, что её так ошарашило:

— Мне вчера передали продукты в виде какого-то оливье: всё было порезано — что колбаса, что конфеты. Яблоки даже потемнеть успели. Так вот и скажи мне, Ясенева, с кем надо спать, чтобы тебе начальник ИВС лично целые яблоки в передачах носил?

— Почему обязательно спать? — Я с хрустом откусила кусок от сочного фрукта, вкус которого, в противовес недавнему ужину, оказался настолько ярким, что я даже зажмурилась от удовольствия.

Аня глянула на меня, потом на своё яблоко, словно мысленно взвешивая: есть его сейчас или оставить до лучших времён — и, наконец, решившись, тоже отправилась к раковине.

— Да уж явно не искусно пододеяльники заправлять, — язвительно отозвалась она.

— Зря завидуешь, — пробормотала я беззлобно. — Вот закроют меня в СИЗО и всё хорошее отношение кончится — буду как все. Так что пользуйся, пока не расселили.

Мы улеглись каждая на свою кровать и под аккомпанемент хруста яблок, продолжили начатый разговор. Аня спросила:

— Да кто ж тебя закроет с таким адвокатом?

А я почему-то чувствовала, что закроют. Ощущение обречённости уже успело поселиться в груди, будто кто-то насыпал туда тлеющих углей. Они до боли жгли внутренности осознанием, что Дэн хотя и лучший из всех, но не всемогущий.

— Некоторые вещи не зависят от адвокатов… — пробормотала я. — И вырваться из наручников после задержания чаще всего можно лишь после рассмотрения уголовного дела в суде.

— Разве исключений не бывает? — удивилась сокамерница.

— Бывают, но на то они и исключения. А в девяноста процентах из ста случается наоборот.

Однако сказанная мной фраза ничуть не уменьшила её оптимистичный настрой:

— Надеюсь, ты ошибаешься. Буду проецировать во вселенную положительное. Обычно я так делаю, и всё сбывается.

— То есть ИВС ты тоже себе напроецировала?

Я доела яблоко, оставив от него малюсенький огрызок, и улеглась обратно на кровать.

— Да ну тебя, Ева, — отмахнулась она. — Откуда ты взялась такая душная? Скажи лучше: как твоего адвоката зовут? Я и его представлять буду.

Нахмурившись, я лишь буркнула в ответ:

— Сожителя своего представляй, а адвоката моего не трожь.

— А чего тебе? Жалко, что ли? Если бы не я, он бы может сюда и не пришёл. Когда ты на пол упала и задыхаться начала, я сразу на помощь позвала. А он через несколько минут примчался, никому к тебе прикасаться не позволил и сам в коридор вынес. А жаль, я бы его ещё поразглядывала... — мечтательно протянула Самохина.

Я решила не отвечать на её провокации, поэтому, отвернувшись, сделала вид, что уснула. Какое-то время так и лежала, бездумно уставившись в стену и слушая, как на улице грохочет гром, далёкий и гулкий, будто бормочущий на непонятном языке. А вскоре, когда зашумели первые капли осеннего дождя, сон все же сморил меня по-настоящему.

Утро после завтрака и очередной перепалки с соседкой началось с новости о том, что ко мне пришёл посетитель. Чинно позволив заковать себя в наручники и прошествовав за конвоиром к следственному кабинету, я была удивлена, увидев там Серегина, поскольку моё дело расследовал не он и посещать меня ему вообще-то незачем.

— Привет, — произнёс он и, проводив меня взглядом, сел на стул, почему-то уставившись на собственные руки.

— Привет, Кирилл. Какими судьбами?

— Подозреваемого своего допрашивал, решил к тебе заглянуть — узнать, как дела.

Подобное счастливое стечение обстоятельств выглядело слишком уж неслучайным. Формально ко мне, закреплённой за определенным следователем и допускать-то никого не должны были кроме него и адвоката.

— Да ладно? — Я скрестила руки на груди. — Не темни, Кирь, говори, зачем пришёл.

Он вздохнул:

— Меня включили в следственно-оперативную группу по твоему делу. Завтра с утра у тебя в суде рассмотрение ходатайства об избрании меры пресечения. Весь характеризующий материал уже собран, так что могли бы рассмотреть и сегодня, но сегодня Прокопьев хочет рассмотреть в суде ходатайство об отводе Лазарева.

— Это ещё почему? Оснований-то никаких, — пожала плечами я. — Мало ли, что он хочет.

Уголовно-процессуальный кодекс предусматривает перечень обстоятельств, позволяющих отстранить адвоката от участия в конкретном деле, но ни под одно из них Дэн не подходил.

— Он сегодня утром Прокопьеву нос сломал, — сообщил Кирилл и виновато поджал губы.

Что же, я получила ответ на вопрос о том, может ли Дэн ударить, но легче от этого не стало.

— Ёшкин кодекс! — вырвалось у меня. — За что хотя бы?

Тем не менее, положа руку на сердце, и я, и Серегин прекрасно понимали, что давно уже было за что. Из причин, по которым это следовало сделать, получился бы список листов на десять.

— Из материалов дела исчезла предоставленная в твою защиту видеозапись. Точнее, он её приобщать не стал. Ну а там слово за слово, и нос у Прокопьева теперь повернут влево.

Я устало провела рукой по лицу. Сам факт того, что этот сусликоподобный гад наконец получил по заслугам мог бы меня обрадовать, если бы я не понимала, что это, во-первых, грозит Дэну проблемами, а во-вторых, наглядно демонстрирует, что Лазарев, обычно сдержанный и правильный, полностью утратил самоконтроль. — Но это ведь тоже не основание для отвода… — пробормотала я с надеждой в голосе.

— Тоже, — кивнул он. — Это скорее дополнение к жалобе в адвокатскую палату и надеждам на то, что за подобное его лишат статуса.

Зараза. По закону подлости, когда кажется, что ситуация не может стать ещё паршивее, она обязательно становится таковой.

Принято считать, что хороший адвокат должен быть зубастым — эдакой акулой в галстуке, способной сожрать оппонента живьём. Дэн был таким, но я успела понять, что успешным его делало отнюдь не это качество. Гораздо важнее было то, что он всегда был хозяином положения и умел взять любую ситуацию под контроль. Но не в этот раз.

Я же ещё вчера видела, что с Дэном что-то не так. Что в моём заключении он винит себя. Что Лазарев слишком напряжённый и нервный для человека, привыкшего держать себя в руках и прятать эмоции за бесстрастной маской.

Мы ведь оба с ним изменились за этот год. Дэн сделал меня сильнее, увереннее и решительнее. Но я сама сделала его уязвимей. Теперь Лазареву без меня плохо, а чувство вины в происходящем кошмаре постепенно сводит его с ума.

«С тобой я изменился. Ты стала моей слабостью», — сказал Дэн несколько дней назад в той, счастливой жизни, в которой мы были рядом и могли наслаждаться друг другом, путаясь в прохладных шелковых простынях.

Воспоминания об этом крошили моё мировосприятие в острые обломки и вызывали прилив вины. Почти осязаемой, тяжёлой, покалывающей внутри, словно тупой ржавый нож, заставившей до крови закусить нижнюю губу.

План действий складывался в голове из разрозненных кусочков и я не была до конца уверена в том, что поступаю правильно.

— У тебя есть лист и ручка, Кирь? — спросила я.

Серегин перевёл на меня удивленный взгляд:

— Есть, а тебе зачем?

Он послушно вытащил из папки белый лист формата А4 и ручку и подал их мне в специально предусмотренное для этих целей окошко клетки.

— Нужно, — ответила я. — Прокопьев капитан по званию?

— Майор, — поправил Кирилл. — Ева, что ты задумала?

Я притянула листок к себе вместе с папкой Серегина, чтобы удобнее было писать.

Он молчал, сопровождая внимательным взглядом ручку, которая скользила в моих руках по бумаге. Заворожённо, будто смотрел интересный фильм.

Я мысленно сформулировала, что хочу написать. Стандартное заявление, которое могла без запинки продиктовать любому из подзащитных, царапнуло сознание острой болью.

Меня всегда хвалили за почти каллиграфический почерк, но сегодня я выводила буквы с особым старанием. Указала в «шапке» должностные регалии Прокопьева, свои собственные в графе «от» и, озаглавив заявление, написала:

«Я, Ясенева Ева Сергеевна, отказываюсь от услуг защитника Лазарева Дениса Станиславовича и желаю, пользуясь правом, предусмотренным ч.1 ст.16 УПК РФ, осуществлять защиту своих интересов самостоятельно».

Ниже — дата и подпись.

— Зарегистрируй в вашей канцелярии, пожалуйста. И чем быстрее, тем лучше.

Кирилл быстро пробежал взглядом по написанному и сделал большие глаза:

— Ты в своём уме, Ева?

— Не уверена, но так сейчас будет лучше для всех.

Серегин тяжело вздохнул и нервно произнёс:

— Он ведь спросит меня, почему ты это сделала. Что мне сказать?

— Так и скажи про «лучше». А ещё... — голос всё-таки дрогнул, но я продолжила: — А ещё попроси ко мне не приходить.

Из последних сил я сохраняла непреклонное выражение лица, дававшееся с большим трудом. Казалось, ещё немного таких объяснений, и я разревусь.

— Иди, Кирь, не теряй время.

Серегин в последний раз посмотрел хмуро и оценивающе, но потом всё-таки ушёл.

А я до конца дня пролежала на кровати, которые здесь называли шконками, тупо уставившись в потолок и игнорируя ехидные выпады соседки.

Всё. Кажется, ситуация стала паршивее некуда.

Теперь я понимала, как скверно чувствовал себя Дэн, вынужденный расстаться со мной, чтобы защитить. Оказавшись на его месте, я хотела волосы на себе рвать от отчаяния и боли, разрывавшей сердце на мелкие кусочки. Вина кислотой разъедала внутренности, пузырясь и булькая, отравляя кровь. Но так действительно будет лучше.

Чтобы затащить Земскова в тюрьму, нужен тот Дэн, которого когда-то прозвали Деспотом.

А иного способа вернуть его я не знала.

Глава 16. «Одиночество»

Аппетита не было. Спала я паршиво и вместо завтрака, зевая, молча ковыряла ложкой мерзкую, напоминавшую клейстер, серую массу, которую здесь прозвали кашей.

— Что, волнуешься? — с пониманием полюбопытствовала Самохина, уплетавшая противную субстанцию за обе щеки.

Тем не менее именно волнения я как раз не испытывала. Вместо него внутри царили вялость и уныние. Мною овладела странная апатия. Но, не желая вдаваться в подробности собственных переживаний, я кивнула.

— Я тоже волнуюсь, — сказала она. — У меня на после обеда назначено. Вот и посмотрим, кому из нас повезёт. Должно же хоть кому-нибудь из нас повезти, как думаешь, Ясенева?

— Угу, — вяло отозвалась я, проглотив вместо каши ком в горле, мешающий говорить.

На самом деле я подозревала, что не повезёт никому, — настолько была поглощена ощущением безысходности, вины перед Дэном, собственной неполноценности и несправедливости происходящего.

— А если тебя выпустят, ты мне яблок таких ещё передашь? И конфет. Кстати, ты кашу не будешь? Можно я доем?

Я молча подвинула ей собственную тарелку и, переодевшись, принялась ждать, когда конвой сопроводит в суд. Время тянулось медленно. В голове сонно ворочались печальные мысли, а пасмурная погода давила и заставляла зевать с удвоенной силой.

Тем не менее я дождалась не совсем того, чего ожидала.

— Ясенева, на выход, к тебе посетитель.

Кто, интересно? Внутри, несмотря на все мысленные блоки, которые я старательно ставила, затеплилась надежда, что это Дэн. Что он пришёл поговорить со мной, отчитать и привычно сделать всё по-своему. Но это опять оказался Серегин и я не сдержала печального вздоха, вырвавшегося из груди по этому поводу.

— Я тебе копии документов привёз для ходатайства о замене заключения под стражу на домашний арест, — хмуро произнёс Кирилл, который ещё вчера ободряюще мне улыбался, а сегодня смотрел исподлобья, как на врага народа.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Знаешь же, что не мне нужно это говорить, — нахмурился следователь.

— Знаю. Как Денис?

— Нормально. Сказал, что принял твой выбор. Хотя лично я считаю это предательством.

— Лично тебя я об этом не спрашивала, Кирь, — мрачно отозвалась я: мне было неважно, что об этом думает он, а что думает Дэн я знала и так.

Он винит себя и добавил моё заявление в копилку собственных обвинений. А может злится. Но пусть лучше так — пусть лучше злится на меня, чем совсем впадёт в отчаяние.

— Не спрашивала, но я же вижу. Ты знаешь, что он теперь по ночам в комитет приезжает и помогает следователям разбирать дела прошлых лет?

Вот значит, как. Я могла понять, зачем он это делает — продолжает копать под Земскова, выполняя данное мне обещание.

Я выдавила усталую улыбку:

— Теперь знаю. Только ты об этом не говори больше никому, ладно?

— Не буду я ничего никому говорить. И тебе тоже не буду, — обиженно ответил Серегин и ушёл, а я осталась дожидаться суда.

Настроение после его ухода испортилось ещё сильнее: теперь я знала, что Дэн не придёт и не поможет и рассчитывать могла лишь на собственные силы.

Тот факт, что Прокопьев, наверняка, от него отстанет, а значит, Лазарев сохранит адвокатский статус и возможность помочь мне в дальнейшем, почему-то не успокаивал. Как не успокаивало и осознание того, что Дэн страдает от последствий моих решений и действий точно так же, как страдаю из-за них я.

Вскоре под конвоем меня в компании ещё двух подследственных доставили в суд в мрачном кузове автозака, словно рыбок в консервной банке. После этой некомфортной во всех отношениях поездки у меня почти час кружилась голова.

А о том, как прошёл суд, я вообще предпочла бы забыть, если бы могла.

Прокопьев, чувствовавший себя «победителем по жизни», несмотря на сломанный нос, представил мой рассказ о похищении как «версию защиты с целью избежать уголовной ответственности», давя на то, что о моем исчезновении не было заявлено в полицию, а телесные повреждения были зафиксированы лишь при попадании в изолятор.

Потерпевшие Соколов и Резников, умудрившиеся дать показания из больницы, заявили, что я сама пришла в дом на Лазурной и причинила вред им обоим из чувства мести Матвею и теперь оба боятся давления, которое я смогу на них оказать. В суде их интересы представлял ухмыляющийся из-под кустистых чёрных усов, адвокат Костенко, предоставив мне наконец возможность рассмотреть того, кто написал на меня анонимку в адвокатскую палату.

Я вынуждена была наблюдать за происходящим из клетки и осознавать, что чужие интересы защищать куда проще, чем свои собственные. Будто это не я совсем недавно так легко отстаивала правоту своих подзащитных в этом самом зале.

И знала ведь, что Земсков и иже с ним повернут ситуацию по-своему, но такой наглой лжи не ожидала. Аргументы, что я приберегла в собственную защиту, рассыпались в голове, словно мелкий бисер и раскатились в разные стороны так, что не соберёшь.

Я растерялась и не сумела убедить суд, что домашний арест станет достаточной мерой пресечения, которая сможет обеспечить все необходимые следствию и суду цели.

В итоге судья, оценив представленные доказательства, ожидаемо избрал заключение под стражу, а я, понуро опустив голову, вернулась в изолятор.

Самохина, всё утро старательно проецировавшая в космос мечты об освобождении, в камере отсутствовала. Видимо мы разминулись и теперь её ожидало то же разочарование, которое я успела ощутить сама.

Пообедав, записала в тетрадке собственные мысли о том, как могла бы добиться справедливости по уголовному делу, однако заметки выходили путаными и не подводили к однозначному выводу о моей невиновности или хотя бы о необходимости назначить наказание, не связанное с лишением свободы.

Как ни крути, было непросто подтвердить даже сам факт похищения, который лишь косвенно объяснял, как я оказалась в доме на Лазурной, об остальном и говорить нечего. Мне бы свидетеля. Но где его взять, если все, кто был в этом доме помимо меня — свидетели обвинения?

— Ясенева, на выход, — гаркнула в дверное окошко сотрудница изолятора, заставив меня подскочить от неожиданности. — Опять к тебе посетитель.

Кто на этот раз? Дэн пообещал не приходить, а Серегин обиделся. Оставался всего лишь один посетитель, который мог ко мне явиться, но говорить с которым я не испытывала абсолютно никакого желания.

Действительно. В следственной комнате меня ожидал Прокопьев. Его довольное выражение лица со свёрнутым на бок носом было полной противоположностью моего душевного состояния.

— А чего кислая такая, Ева Сергеевна? — демонстративно удивился он, с плохо скрываемым злорадством. — Я ведь говорил тебе, что от Лазарева не будет толку, и рад, что ты, наконец, это поняла.

Ещё один забыл об этикете, с тех пор как я оказалась в наручниках.

— Зачем явились, Игорь Владимирович? Посплетничать о Лазареве я и с сокамерницей могу.

Он хмыкнул:

— Допросить тебя дополнительно пришёл. А избранная сегодня судом мера пресечения — хороший повод растерять дерзость и понять, что сотрудничество со следствием — единственный выход меньше получить.

Он надеялся, что в отсутствии рядом Дэна я изменю показания. Может даже признаю вину. Зря.

— Пришли допросить — допрашивайте, не тратьте ни своё время, ни моё.

— Неужто у тебя здесь его такая нехватка? — усмехнулся Прокопьев, а видя, что я проигнорировала выпад, продолжил, ради допроса перейдя на уважительное обращение: — Что же, давай начнём. В каких отношениях вы состояли с Матвеем Соколовым?

Я скрестила руки на груди. Этот вопрос он уже задавал на первом допросе. Неужели считал, что в отсутствии Дэна я отвечу иначе?

— Мы встречались в школе и на первом курсе института, потом расстались и с тех пор не состояли ни в каких.

— То есть ранее состояли в романтических? — уточнил следователь. — Он утверждает, что у вас был повод для мести, что вы преследовали его. Масса свидетелей видела вас вместе на воскресном благотворительном вечере «Крыльев».

Ёшкин кодекс! Как Соколов всё в свою сторону повернул. Мне бы научиться так виртуозно врать.

— В таком случае, подождём, пока состояние здоровья позволит Матвею присутствовать на очной ставке, — ответила я хмуро. — Там и разберёмся.

— Само собой, — елейно улыбнулся Прокопьев, однако именно такая улыбка делала его смешным и жалким. — А что вы можете рассказать о бейсбольной бите, обнаруженной в ходе осмотра вашей машины?

— Играла ею в бейсбол.

— Правда? А повреждения на ней говорят о другом. Как и отсутствие мяча.

— Мяч потерялся, — со скучающим видом пожала плечами я. — А повреждения, кто знает, откуда они взялись? Я забыла об обстоятельствах.

Прокопьев с демонстративной задумчивостью постучал пальцами по столу:

— Может тогда, когда вы нанесли ею удар по голове Резникова?

— Нанесла, а потом сама себя похитила, оставив биту в машине? — усмехнулась я.

— Не нужно отвечать вопросом на вопрос и устраивать клоунаду. Как вы вообще нашли этот дом? Как продумали свою месть? При чём здесь вообще Резников, если мстили вы Соколову?

Мне со своей стороны клоунадой казался каждый вопрос Прокопьева.

— Никому я не мстила. Я отвечу в последний раз: меня похитили и держали взаперти в доме на Лазурной. Планировали давить с помощью меня на Лазарева, а потом убить. Мне удалось сбежать, но каким образом загорелся дом — понятия не имею. Иных показаний я давать не намерена и на ваши вопросы отвечать отказываюсь.

— Желаете воспользоваться правом, предусмотренным статьёй пятьдесят первой Конституции?

— Нет. Пятьдесят первая предусматривает право не свидетельствовать против себя или своих близких, а я просто не желаю разговаривать конкретно с вами.

И действительно, я вдруг отчётливо поняла, что от этих допросов не будет толку. Особенно до тех пор, пока я не определюсь с позицией защиты. А потому и от сомнительного удовольствия общаться с Прокопьевым вполне могу отказаться.

— Дежурный! — крикнула я, зная, что через дверь и решётку меня услышат в дежурной части изолятора. — Мы закончили.

Обычно об этом сообщал следователь или адвокат, но и держать подозреваемых в следственной комнате без их на то согласия было нельзя. Явившийся для моего сопровождения сотрудник с недоумением посмотрел на Прокопьева, прожигавшего меня недовольным взглядом.

— Мы закончили, — повторила я с нажимом. — Проводите в камеру, пожалуйста.

— Ты об этом пожалеешь, — процедил следователь, с мрачным видом наблюдая за тем, как открывается клетка и меня заковывают в наручники. — Это здесь ты такая смелая и дерзкая, а когда тебя этапируют в СИЗО станешь гораздо покладистей, тогда и поговорим.

Я не стала отвечать: понимала, что это он так сам себя успокаивает, и надеялась, что хотя бы, когда предъявят обвинение, сумею определиться со стратегией и тактикой защиты. Что смогу побороть растерянность и смятение. Что действительно стану «смелой и дерзкой», перестав быть испуганной и тревожной.

После этого меня вывели во внутренний двор на короткую прогулку, а когда я вернулась в камеру, Самохина уже лежала на своей кровати, отвернувшись к стене, и, судя по подрагивающим плечам и всхлипам, не спала.

Я без слов поняла, что её мечты о скором освобождении тоже не сбылись и вселенная осталась чуждой ко всем отправленным туда проекциям. Успокаивать сокамерницу не было ни сил, ни желания, поэтому я тоже лежала, тупо уставившись в побелённый потолок.

Думала о маме. Она наверняка переживает и волнуется. И даже будь у меня возможность поговорить с ней, я вряд ли бы ей воспользовалась: не сумела бы ни успокоить её, ни объяснить произошедшее, только зазря разбередила бы душу нам обеим.

Думала об Аллочке. Я так и не узнала о результатах УЗИ, не спросила, как дела, не рассказала о собственных злоключениях. Пожалуй, даже короткий разговор с ней действительно помог бы мне немного восстановить утраченное душевное равновесие.

Я знала, что заключённые разными способами передают друг другу телефоны и прячут сим-карты, чтобы держать связь со внешним миром, но не была уверена, что трехминутный разговор с подругой стоит того, чтобы получить взыскание за нарушение режима.

Больше всего я думала о Дэне. Переживала за него. Представляла, чем он может быть занят. Размышляла, сильно ли он зол на меня и сумеет ли простить, когда всё закончится? Сможет ли понять, что я поступила точно так же, как поступил он сам, расставшись со мной из желания защитить?

Собственное сознание издевалось надо мной, подсовывая болезненные мысли о том, что Славина может воспользоваться моментом уязвимости Лазарева и попытаться его вернуть. Рисовало картинки того, как я, когда в конце концов выберусь, узнаю, что они вместе и я ему уже не нужна.

Я помотала головой, отгоняя образ. В нём счастливая Анфиса, одетая в то самое свадебное платье, которое я не так давно сожгла стояла рядом с Дэном в городском ЗАГСе. Эти почти осязаемые видения вызывали желание лезть на стену от бессилия и злости.

В изоляции от общества, без возможности узнать, что происходит в мире, без телефона и интернета, приходится остаться наедине с собственными мыслями. Я крутила их в голове то так, то эдак, предавалась счастливым и не очень воспоминаниям, заново переживала и переосмысливала какие-то события, тоже жила, но будто бы внутри собственной головы, абстрагировавшись от происходящего.

— Это правда, что твой адвокат — тот самый Лазарев и ты от него отказалась? — спросила Самохина после ужина, проведённого в тягостном молчании.

К вечеру она устала предаваться унынию и к ней постепенно возвращалась привычная жизнерадостность.

— А ты откуда знаешь? — удивилась я, отодвинув от себя почти полную тарелку безвкусного ужина.

Видимо, в отличие от меня, не имеющей никакой связи с внешним миром, любопытная Аня умудрялась откуда-то узнавать новости.

— Адвокат мой мне сегодня рассказал. Так правда или нет?

— Правда, — не видя причин отнекиваться, отозвалась я, достав из сумки ещё пару яблок — для себя и для неё.

— Ты сумасшедшая, да?

Я не стала спорить, прекрасно понимая причину подобных умозаключений:

— Наверное.

Помыв яблоко и усевшись на кровать, я прислонилась спиной к холодной стене. Ела его маленькими кусочками, прикрыв веки, растягивая удовольствие, чувствуя, как кисло-сладкий сок щиплет губы и оставляет медовое послевкусие во рту.

Прокопьев был прав: попав в СИЗО, я лишусь и этих малюсеньких островков комфорта, напоминающих о нормальной жизни. И что со мной тогда станет? В кого я превращусь в итоге? Убьёт это меня или сделает сильнее? И сумею ли я когда-нибудь стать прежней?

Самой ужасной была мысль о том, что все это только начало неизвестного и сложного пути, а где его конец и каким он будет — оставалось лишь догадываться.

Я выкинула огрызок, почистила зубы и улеглась обратно. Время здесь тянулось невыразимо медленно. Иногда казалось, что оно совсем застывает на месте и не движется. Как если бы песок в песочных часах сыпался по песчинке в час.

За окном снова зашумел дождь. В камере быстро стало темно и сыро. Но шум капель успокаивал тревогу внутри, превращая её в апатию.

В конце концов я уснула, однако сон ожидаемого успокоения не принёс. Он вернул в неприятные воспоминания о той ночи в доме на Лазурной. Любезно напомнил о пожаре, случившемся по моей вине, которая и без того во сне и наяву постоянно точила мои мысли. Я снова стояла за решёткой в комнате, объятой ярким и горячим пламенем. Снова смотрела со стороны на саму себя, уходящую прочь.

Горящая мебель во все стороны сыпала искрами, огонь гудел и шипел. А я бессильно трясла прутья, пытаясь сбежать, задыхалась от гари, разрывающей лёгкие изнутри, и кричала до хрипоты, надеясь, что кто-нибудь придёт на помощь.

И не поняла, проснулась ли я от собственного крика или от яростного стука Самохиной в дверь:

— Эй! Уберите от меня эту сумасшедшую! Я спать спокойно хочу! — вопила она.

Я попыталась прийти в себя, обхватив руками до сих пор гудящую голову, восстанавливая участившееся дыхание и успокаивая сердцебиение.

А через полчаса, вняв настойчивым просьбам Самохиной, дежурный распорядился перевести меня в одиночную камеру.

Послушно перенеся собственные вещи на новое место, я снова улеглась на кровать и уставилась в темноту перед собой. Спать теперь не хотелось. Возвращаться в кошмар было страшно и почти осязаемо больно. Слишком уж он был яркий и жуткий. Теперь я осталась в одиночестве. Ну, всё, что ни делается, — к лучшему.

Но под утро, когда всё в камере стало серым и зыбким, словно в тумане, я все же уснула и, вопреки страхам, мне приснился Дэн. Словно вместо жёсткой шконки я снова сплю на мягкой кровати с ним рядом. Прижимаюсь к нему спиной и ощущаю, как его мерное дыхание щекочет мне волосы. Вдыхаю полной грудью запах кофе и геля для душа и чувствую тепло ладоней, обнимающих меня во сне.

Видимо, моё сознание решило, что без этого краткого мига счастья, пусть и иллюзорного, я действительно перешагну грань безумия слишком быстро. Потому что после завтрака стало известно, что сегодня меня этапируют в СИЗО.

Глава 17. «Апатия»

Полтора месяца спустя.

— Сто пять!

— Принимай!

— Два, два, четыре!

— Дома!

Пора бы уже привыкнуть к чужим голосам, не дающим спать каждую ночь, но я, как обычно, накрыла голову подушкой, в надежде, что это хоть немного приглушит постоянный шум, шёпот, металлический лязг решёток и шорох шагов.

Судя по сопению соседок, обе видели десятый сон, не отвлекаясь на подобную ерунду, а я почему-то не могла. И не столько потому, что этот гул отвлекал, — просто боялась снова провалиться в знакомые кошмары, перечень которых стал за этот период гораздо разнообразнее.

Иногда я привычно оказывалась в горящем доме на Лазурной, задыхаясь от дыма и чувствуя, как жар огня обжигает кожу. Иногда до боли в пальцах сжимала дверную ручку, снова переживая тот момент, когда Матвей пытался вытащить меня из ванной. Иногда вынуждена была смотреть в собственные глаза, в которых читалось откровенное безумие.

Но теперь к ним добавилось ещё два, и героем обоих был Дэн. В первом он женился на Славиной, которая радостно кружилась в свадебном платье и чувственно целовала его в губы, обхватив руками за шею. Во втором Лазарев просто смотрел на меня бесстрастным, ничего не выражающим взглядом, а я звала его, пыталась дотянуться до него рукой, но не могла, из-за холодных прутьев разделяющей нас решётки.

Каждый из таких снов заканчивался тем, что я просыпалась в слезах, иногда — от собственных криков и всхлипов, однако в СИЗО это не стало причиной поместить меня в одиночную камеру. Но, поскольку здесь никто не был связан обещанием оставить факт моей психической нестабильности в тайне, эта информация быстро дошла до Прокопьева и он, не откладывая в долгий ящик, назначил психолого-психиатрическую экспертизу.

Именно в её ожидании я и томилась в местных застенках, поскольку остальные следственные действия с моим участием были выполнены.

Время по-прежнему будто замерло и упорно не желало течь вперёд. Каждый новый день стал как две капли воды похож на предыдущий. Менялись лишь рубашки и галстуки Прокопьева, а ещё иногда радовали передачи от мамы или Аллочки. От Дэна, как назло, не было ни весточки. Отсутствие новостей о нём изматывало куда больше остального, ведь именно о Лазареве мне хотелось знать хоть что-то, хотя я и понимала, что эти знания вряд ли порадуют.

Раньше я считала одиночество и свободу взаимоисключающими понятиями, но теперь у меня не было ни того, ни другого. Осталась одна апатия, беспросветная и тёмная, как беззвёздная осенняя ночь, когда ветер стучит в окна ветками голых деревьев и гулко завывает в вентиляционных трубах.

— Чего не спишь, Евка? — Оксана села на кровати, зевая и потягиваясь.

Она оказалась в нашей камере первой и дожидалась суда за мошенничество в сфере кредитования. Вообще-то по её статье обычно избирают более мягкую меру пресечения, однако обстоятельств её появления здесь я не выясняла. Да и допытываться о подобном было не принято правилами местного «этикета».

— Не спится что-то, — пробормотала я хрипловато и облизнула пересохшие губы.

Тяжелее всего было от отсутствия каких-либо личных границ и необходимости проявлять вежливость даже тогда, когда хотелось побыть одной.

Судя по отдалённому гомону голосов и шуму, время было предрассветным. Ложиться спать уже не имело смысла, да и не хотелось.

— А я выспалась. И уже есть хочу, скорее бы завтрак, — снова зевнула она, прикрыв ладонью рот.

Оксане было уже за сорок, она была самой спокойной, уравновешенной и неунывающей из нас. Её терпеливо ждали муж и две дочери, которые постоянно писали и переживали. Заметив моё привычно печальное настроение, Оксана прокомментировала:

— Грустишь опять? Не стоит, Евка. Всё проходит, и это пройдёт.

Она встала, неловко потянулась и отправилась умываться, осторожно шебурша у раковины рыльно-мыльными принадлежностями, чтобы не разбудить Иру — третью жительницу камеры.

А я достала наполовину исписанную общую тетрадь с собственными заметками, мыслями и письмами Лазареву о том, как сильно скучаю, которые я точно никогда ему не отправлю.

Эти письма, наряду с умением абстрагироваться от происходящего и, закрыв глаза, проматывать в сознании воспоминания о Дэне, словно потёртые кадры старой киноплёнки, помогали не сойти с ума и удержаться от отчаяния.

Я пролистала тетрадку в поисках нужной страницы. «Нужен свидетель» — значилось на последнем листе, и надпись столько раз была обведена в овал, что ручка почти протёрла дыры в тонкой бумаге.

После того как мне предъявили обвинение, я точно знала позицию Прокопьева. Выходило так, что я, умышленно продумав план мести Соколову, заманила его в дом на Лазурной, где, опоив и вырубив, подожгла вместе со случайно оказавшимся там Беззубым-Резниковым. И всё это выходило у них настолько складно и доказательно, что иногда я сама готова была поверить, что так оно и было, каким бы абсурдом не являлось на самом деле.

Пока размышляла об этом, принесли завтрак. Всё лучшее познаётся в сравнении — я успела понять, что в ИВС еда была вполне сносной. К тому, что подавали здесь, даже прикасаться не хотелось. Сегодня один только запах подгоревшего молока вызвал у меня тошноту.

— Не будешь? — полюбопытствовала Ира, она только что проснулась. — А чего? Сегодня каша на удивление съедобно выглядит.

Чтобы удостовериться в её словах, я глянула на эту кашу — и тут же, вскочив с кровати, унеслась за перегородку с туалетом. Меня стошнило, едва я успела над ним согнуться. Я закашлялась, пытаясь исторгнуть из себя содержимое желудка, которого и без того было не так много.

— Блин, теперь и мне что-то не хочется, — меланхолично протянула Ирка.

— Извини, — пробормотала я, склонившись над раковиной и полоща рот, чтобы избавиться от привкуса рвоты.

Оксана кивнула, продолжив есть с присущей ей невозмутимостью, а Ира отмахнулась:

— Забей. Не спала небось опять, вот и довела себя до нервного истощения.

— Угу. — Я потянулась за крепким чаем, желая запить першение в горле.

Чай и правда немного улучшил самочувствие. За то время, что я находилась в неволе, у меня точно ушло несколько килограммов. Щеки впали, а под глазами чётко вырисовались тёмные круги, под футболкой теперь выделялись ребра, а штаны спортивного костюма держались на мне и не слетали лишь благодаря выступающим гребням подвздошной кости.

— А ты случаем не беременная, а? — задумчиво спросила Оксана, тщательно пережёвывая кашу. — Тебя уже третий раз за неделю по утрам тошнит.

— Очень смешно, — выдавила я, сделав ещё один глоток чая; внутри растеклось приятное тепло. — Если только беременность от Прокопьева воздушно-капельным путём не передаётся. Я тут уже столько времени торчу — кроме него и конвоиров света белого не вижу.

Но Оксана пристально оглядела меня с ног до головы и, проглотив кашу, произнесла:

— Так и токсикоз вообще-то не у всех сразу проявляется. У меня вот во вторую беременность так и было.

— Так — это как? — полюбопытствовала Ирка.

Она была моложе нас обеих. Судя по рассказам, девушка выросла в детдоме и сейчас находилась под следствием по статье о распространении наркотиков, на которые успела подсесть благодаря своему сожителю.

Пожалуй, ей даже пойдёт на пользу то, что она находится в СИЗО — без возможности употреблять что-нибудь запрещённое: поначалу нервная и дёрганая, Ира с каждым днём становилась всё адекватнее. И это радовало бы, если бы не тот факт, что наказание за совершенное ею преступление было предусмотрено достаточно суровое — ей точно предстояло провести в местах лишения свободы несколько лет.

— Так — это через полтора-два месяца, — охотно объяснила умудрённая опытом Оксана, а я попыталась вспомнить, когда у меня в последний раз были критические дни. И не вспомнила.

Этот вопрос уже однажды возникал в моей голове, но я отмахнулась от него, списав сбившийся цикл на нервное напряжение и резкую потерю веса. Но сказанное Оксаной заставило задуматься.

— Что замолчала? Я права, да?

— Не знаю, — честно ответила я.

Вообще-то постельные темы не рекомендуют обсуждать в СИЗО, да и вообще с малознакомыми людьми, но других людей у меня рядом не было. Хотя не факт, что я стала бы обсуждать возможную беременность, к примеру, с мамой: не те у нас отношения и обстоятельства сейчас тоже совершенно неподходящие.

К счастью, наш разговор был прерван резким окриком:

— Ясенева, на выход!

С выходом здесь была связана целая церемония, включающая в себя «лицом к стене» и вот это вот всё. Я привычно, но с плохо скрываемым раздражением выполнила нужные действия, понимая, что кого-кого, а Прокопьева видеть не готова.

Но непрошеная надежда на приезд Дэна заставляла каждый раз выходить из камеры и встречать полным разочарования взглядом мерзкого, похожего на суслика следователя.

В этот раз его рубашка была белой, а галстук — узким и чёрным. Даже нос, сломанный Лазаревым, кажется, выглядел ровнее обычного. Вероятно, следователь успел прибегнуть к какому-то медицинскому вмешательству, чтобы выглядеть хоть немного привлекательнее.

Я смерила Прокопьева взглядом, ожидая от него пояснений о цели визита.

— Пляши, Ясенева, завтра на экспертизу поедешь, — объявил он, хотя я не видела в этом большого повода для радости. — С новым постановлением ознакомься, в нём вопросы изменились.

Я взяла протянутые листы. Вопросов было всего два: «Страдает ли обвиняемая психическим заболеванием? Если да, то каким именно?» и «Нуждается ли обвиняемая в применении принудительных мер медицинского характера?»

Сама я казалась себе абсолютно адекватной, хотя и допускала что все сумасшедшие думают точно так же и вряд ли сомневаются в себе, поэтому считала, что экспертиза поможет определить правду более объективно.

Из головы не уходили мысли о возможной беременности. Я пыталась посчитать, сколько прошло дней с последней ночи, проведённой с Дэном. Или предпоследней. Или одной из почти сотни предыдущих.

Я помнила каждую. Эти воспоминания грели душу здесь, за забором из колючей проволоки. Каждое нежное слово и трепетное прикосновение. Каждый горячий поцелуй и любящий взгляд. Каждое признание, сказанное чувственным шёпотом. Всё это — мои сокровища, которые помогали удержаться на плаву.

Почему-то мы с Дэном, оба прагматики до мозга костей, никогда прямо не обсуждали вопрос о детях. Их появление в будущем казалось естественным и правильным следствием нашей любви, но мы никогда не планировали конкретно «сколько», «когда» и «какого пола». Как будто это вообще можно планировать.

— Ева Сергеевна, долго ты ещё будешь дебет с кредитом сводить? Там два вопроса всего. Или успела настолько деградировать, что читать разучилась? — недовольно напомнил о себе Прокопьев, но я так и сидела, застыв с постановлением о назначении экспертизы и ручкой в онемевших руках.

Ёшкин кодекс, а если я и правда беременна? Может ли вообще родиться здоровым ребёнок, зачатый и выношенный в условиях непрекращающегося стресса? Паршивая еда, отсутствие витаминов, недосып и нервотрёпка вряд ли могли положительно сказаться на моем здоровье.

— Ясенева! Ау! Мне вообще-то работать надо.

Я перевела взгляд на Прокопьева, словно увидела его впервые, и пробормотала:

— Протокол давайте.

Подписала документ об ознакомлении и молча отдала следователю, наверняка удивив собственным смирением.

Мысли в голове блуждали самые противоречивые: «Стоит ли вообще проверять факт беременности или лучше жить в счастливом неведении?», «Ребёнок после тех условий, в которых меня содержат, просто не может родиться без отклонений», «Срок содержания под стражей мне недавно продлили и есть немалая вероятность родить за решёткой» и «Стоит ли в таком случае рожать?»

— Ты здорова? — смерил меня странным взглядом Прокопьев, прежде чем уйти.

— Эксперты разберутся, — нервно бросила я, послушно подставив конвоиру руки для наручников.

Мысленно я была где-то далеко отсюда. Мой мир, который несмотря на всё происходящее вокруг только-только начал становиться стабильным, снова в одночасье перевернулся с ног на голову. Ребёнок. Неужели судьба способна шутить таким образом?

Погруженная в раздумья, я быстро шагала по длинному коридору, не поднимая головы.

Это было одним из неписаных правил из серии «не верь, не бойся, не проси». Ни на кого не смотреть, лишнего не говорить, ничего не спрашивать. И то, что я беспрекословно следовала им, уже успело уберечь меня от множества потенциальных проблем.

Но в этот раз я почему-то его нарушила: между лопаток зачесалось. Кожей ощутив на себе чей-то цепкий взгляд, я резко подняла голову и осмотрелась по сторонам. Людей вокруг было не так много, поэтому, чтобы понять, кто именно на меня смотрит, мне не потребовалось прилагать особых усилий.

Я встретилась с ним глазами и сразу узнала, несмотря на отсутствие привычного лоска, дорогой одежды и начищенных туфель. Несмотря на изменившееся выражение лица. Земсков выглядел совершенно иначе в чёрном спортивном костюме и кроссовках, без своей ониксовой трости, на которую привык величественно опираться. Без шлейфа непоколебимой самоуверенности. И все же это без сомнения был он.

Я не сдержала улыбки, глядя на то, как он первым отводит зло прищуренные глаза.

Дэн сдержал обещание. Он отправил Земскова за решётку. И хоть пока учредитель «Техностроя» находится в том же подвешенном и неопределённом состоянии, что и я, само его присутствие здесь уже о многом говорило.

Лазарев справился! А вот я — пока нет. Но гордость за его успех почему-то придала сил мне самой.

— Чего такая довольная? — полюбопытствовала Ирка, увидев мою улыбку, когда я вернулась в камеру. — Неужели на этот раз не следователь приходил?

— Следователь, — усмехнулась я, сама не понимая причин счастья, затеплившегося в груди.

Последние полтора месяца я улыбалась так редко, что сокамерницы не могли не заметить столь резкую перемену настроения.

— И с каких пор его визиты вызывают у тебя прилив радости?

Так странно было осознавать, что встреча с неприятным человеком в неприятном месте может обернуться неожиданной радостью. Наверное, это как в математике, где минус на минус даёт плюс.

— Он тут ни при чём, просто знакомого встретила.

— Хорошего? — лукаво подмигнула Оксана, когда я села на кровать напротив, а заметив, что я отрицательно качнула головой, продолжила: — Или это у тебя на фоне беременности гормоны буйствуют?

Напоминание о возможном ребёнке заставило меня тяжело вздохнуть и стёрло улыбку с лица. Вид Земскова в наручниках вытеснил эти тревожные мысли из моей головы, а теперь они вернулись.

Всё же нужно как-то узнать, существует ли в действительности ребёнок или это плод Оксанкиной фантазии.

— Девочки, а мог бы кто-нибудь из вас попросить своих передать сюда тест на беременность? — спросила я, переводя взгляд с одной на другую.

Ирка удивлённо подняла брови:

— А чего сама не попросишь?

— Чтобы мама с ума сошла от беспокойства? — ответила я вопросом на вопрос, нервно закусив губу.

Аллочку я бы тоже просить не стала, понимая, что она из благих побуждений точно ляпнет об этой новости Сашке, а тот, в свою очередь, растреплет Лазареву. А Дэну об этом пока знать нежелательно: сначала я сама должна получить какую-то определённость.

— Без проблем, — отозвалась Оксана. — Старшую дочь попрошу, она в ближайшие дни передаст. А сама-то ты как думаешь, беременна или нет? Такие вещи обычно интуитивно знаешь, ещё до тестов.

Наверное, так оно и было. Каждая женщина должна чувствовать зарождение в себе новой жизни. Точно знать, что внутри твоего организма отныне бьётся не одно сердце, а два. А я не знала. Интуиция коварно молчала, не желая подавать никаких знаков, поэтому я пожала плечами.

Но мысли, до этого дня вяло скрипевшие, словно вековые деревья в лесу, сейчас забурлили с новой силой. Апатия улетучилась, уступив место тревожному ожиданию перемен, которые в скором времени обязательно должны были наступить.

Глава 18. «Ясность»

— Простите… — всхлипнула я, вытирая слезы, лившиеся из глаз непрерывным потоком.

Во время экспертизы пришлось рассказать о себе всё, начиная с детства. Вывернуть душу наизнанку перед суровой комиссией из эксперта-психолога и эксперта-психиатра.

Последним оказался суровый мужчина с кустистыми седыми бровями. Ему бы ещё длинную бороду, и был бы Дед Мороз. Вот только вместо новогодних подарков пришлось стерпеть от него несколько неприятных личных вопросов, призванных, видимо, вывести меня из равновесия.

Потом я в который раз рассказала о том, что произошло со мной после похищения. Не зная, удалось ли мне утаить тот факт, что пожар в доме на Лазурной произошёл по моей вине: слишком уж каверзными были вопросы. Иногда об одном и том же перефразировано спрашивали по нескольку раз и под конец я совсем запуталась. И, хотя я изо всех сил старалась держать лицо, под конец все же разревелась.

Никогда не плакала в присутствии чужих людей. Даже когда в первом классе сломала руку, упав с велосипеда, я, стиснув зубы, терпела все врачебные манипуляции, не проронив ни единой слезинки. А тут нервы неожиданно для меня сдали.

В круг «не чужих» в нынешних обстоятельствах входили только мама, Аллочка и Дэн. И осознание того, что я нарушила столь важное для себя правило, отчего-то заставило расплакаться ещё горше.

«Дед Мороз», как и большинство мужчин не переносящий женских слез, тут же сообщил, что материала для дачи заключения у него достаточно и ретировался, а моложавая блондинка-психолог подвинула ближе ко мне картонную упаковку с бумажными салфетками.

— Ничего, — произнесла она с искренним участием. — Тут многие плачут. Обстановка, видимо, располагает.

Да уж, можно и так сказать.

— Теперь точно напишете в заключении, что я ненормальная? — печально улыбнулась я, выдернув салфетку, и шумно высморкалась.

Блондинка ободряюще улыбнулась:

— Не напишу. И Степан Федорович, думаю придерживается того же мнения. Случившееся с вами определённо вызвало посттравматическое стрессовое расстройство, однако оно не свидетельствует о необходимости назначения принудительных мер медицинского характера.

Я благодарно кивнула, поскольку это немного успокоило. Тот факт, что я не сошла с ума, а мои кошмары и провалы в памяти просто следствие сильного стресса радовал.

А психолог продолжила:

— Вы мне лучше скажите, Ева, почему вы, как адвокат, не догадались добавить вопрос о наличии или отсутствии у вас состояния аффекта в момент причинения повреждений потерпевшим?

— Потому что подобная формулировка вопроса являлась бы косвенным признанием вины, — отозвалась я, на мгновение перестав плакать. — А ещё потому, что доказать аффект, аморальность и противоправность действий потерпевших в моем случае было бы проблематично.

— Зря вы так считаете. Эксперты ведь исходят в своём заключении не столько из прилагаемых следователем копий протоколов, сколько из показаний испытуемого. Сейчас ни я, ни психиатр не выйдем за пределы вопросов, указанных в постановлении, но ничего не мешает впоследствии назначить дополнительную экспертизу. И я почти не сомневаюсь в том, что она даст чёткий ответ: аффект в вашем случае присутствовал.

— Спасибо, — удивлённо поблагодарила я, понимая, что мне только что дали неплохую подсказку и шанс получить более мягкое наказание, пусть и косвенно признав вину.

— Не за что. У вас есть ещё десять минут, чтобы успокоиться, а затем я позову конвоиров: меня ждёт следующий испытуемый. Удачи вам, Ева.

После этого она вышла из кабинета, оставив меня одну, что было вообще-то неправильно и не очень профессионально с точки зрения процесса производства экспертизы, однако очень человечно. За это я была благодарна психологу даже больше, чем за ценную информацию, которую она только что сообщила.

Предоставленного времени хватило, чтобы привести себя в порядок, выровнять дыхание и высушить салфетками мокрое, распухшее от слез лицо. Плакать больше не хотелось — хотелось действовать.

Мысли в голове лихорадочно зашевелились, и я пожалела, что под рукой нет заветной тетрадки, чтобы записать всё, до чего я успела додуматься. Сознание стало ясным, как небо в погожий день. И, трясясь на неудобном сиденье холодного этапного автозака, я старалась не выпустить идеи из собственной головы.

— Как прошло? — участливо спросила Ирка, когда я вернулась в камеру.

— Неплохо, — отозвалась я и тут же улеглась на кровать, раскрыв тетрадку на странице с собственными заметками и схемами.

Теперь у меня был ещё один вариант действий и собственное положение больше не казалось таким безвыходным, как раньше. Я даже поужинала с небывалым аппетитом и спала без успевших приесться кошмаров.

Однако с утра снова мучилась тошнотой, вызванной одним только запахом завтрака, казавшимся теперь не просто неприятным, а буквально непереносимым. И вместо того чтобы есть, спрятала нос в рукаве спортивной куртки, но это не помогло и меня все равно стошнило, а внезапная слабость, почему-то накатившая после этого, заставила пластом пролежать на кровати почти до самого обеда.

Возможно, я лежала бы и дальше, если бы из-за двери не раздалось:

— Ясенева, на выход.

Ёшкин кодекс, вот только Прокопьева мне сейчас для полного счастья не хватало!

— Может, если меня стошнит на одну из его паршивых рубашек, он перестанет практически ежедневно ко мне наведываться? — проворчала я, заставив усмехнуться Ирку. Она, вероятно, представила себе эту развесёлую картину.

Я с трудом поднялась с кровати и подошла к выходу из камеры. Вышла, встав лицом к стене, протянула руки и дождалась щелчка наручников. Вяло переставляя ноги, отправилась вслед за конвоиром, обдумывая в голове, какой колкостью могу поприветствовать Прокопьева. Но всё заранее заготовленное ехидство застряло у меня в горле, и я замерла на пороге следственной комнаты: ещё до того, как подняла голову, буквально кожей ощутила присутствие того, кого совершенно не ожидала увидеть. Почувствовала лёгкий аромат пряно-травянистого парфюма, вызывающего ассоциации с летним лесом.

Дыхание участилось, а сердце забилось чаще обычного. Лазарев. Он пришёл тогда, когда во мне не осталось ни капли надежды на его появление. Когда я поняла, что после моего отказа сама не решусь попросить о помощи. Он будто почувствовал, что нужен мне.

Дэн, как ни в чём ни бывало, сидел на стуле для посетителей и в ожидании моего появления привычно читал «Вестник Федеральной Адвокатской палаты». Как обычно, одетый в деловой костюм с иголочки, с идеально уложенной причёской, с часами, блеснувшими на запястье, он казался не соответствующим окружающей обстановке. А главное — не соответствующим лично мне.

— Ева, — кивнул он, заметив моё присутствие, скользнул по мне взглядом, показавшимся почти незаинтересованным, и вернулся к газете дочитывать статью.

На фоне его безупречности мне вдруг стало стыдно за собственный спортивный костюм, потрепавшийся за полтора месяца непрерывной носки, за отсутствие маникюра и макияжа. Я осторожно села напротив, рассматривая адвоката. Мы так долго не виделись, но всё, чего я удостоилась при встрече, это короткий холодный взгляд? Однако, дочитав, Лазарев отложил газету и тоже внимательно всмотрелся в моё лицо.

— Дэн, — выдохнула я неуверенно, словно ещё не до конца поверила, что передо мной действительно он. Хотела сказать что-то ещё, но он, покачав головой, строго оборвал:

— Выглядишь скверно, Ева. Ты вообще ешь что-нибудь?

Дэн нахмурился, ожидая ответа, а я растерялась и ожидаемо расстроилась, услышав подобное от того, кто всегда говорил, что я для него прекраснее всех на свете.

— Ты здорова? Может нужны какие-нибудь лекарства? — продолжил Лазарев в ответ на моё молчание.

«Ага. Тест и витамины для беременных» — подумала я, а вслух тихо сказала:

— Не нужны.

Понадобилось время, чтобы понять: Дэн тоже изменился за эти полтора месяца. Чтобы затащить Земскова за решётку, нужен был Деспот, но, кажется, мой отказ сделал из Лазарева кого-то гораздо более жёсткого, категоричного и неуступчивого. И я понятия не имела, каким экзорцизмом изгнать теперь из него всё вышеперечисленное. И нужно ли это делать.

— Почему ты пришёл? — осторожно спросила я.

Понимала, что вряд ли он явился просто оценить, как потрепано я выгляжу спустя полтора месяца с нашей последней встречи и позлорадствовать по этому поводу.

— Думаешь, не стоило? — ответил Лазарев, склонив голову к плечу. — Ева, я уступил тебе, предоставив возможность самой со всем разобраться, но срок следствия подходит к концу и тот финал, к которому всё идёт, не устроит ни тебя, ни меня, если ты не планируешь остаться за решёткой ещё на десяток лет, конечно.

Вот, значит, как. Он явился, чтобы помочь. Однако язвительность, с которой Лазарев эту помощь предлагал, мне не понравилась.

— Я вижу ты хорошо осведомлен о ходе расследования по моему делу, раз так хорошо судишь о результатах? — съязвила я. — Уверен, что разбираешься в ситуации лучше всех?

Я блефовала, конечно. Полтора месяца апатии привели к тому, что похвастаться мне было особо не чем. Но и признавать собственное поражение я не спешила. Судя по его самоуверенности, зря:

— Серегин всё ещё в следственно-оперативной группе, поэтому, да, я осведомлен о ходе расследования лучше твоего. Единственный результат, которого ты добилась за это время, — знатно потрепала нервы Прокопьеву, нельзя не признать. В остальном я не понимаю: чего ты ждёшь?

Этот властный преподавательский тон и суровый взгляд из-под нахмуренных бровей вернули меня в период, когда я была его помощником. Я отмахнулась от ударивших в голову флешбэков того времени. Времени, казавшегося теперь счастливым и практически беззаботным.

— Жду ознакомления с материалами дела, — с показной беспечностью произнесла я, пожав плечами. — Но раз уж ты с ним уже знаком — буду рада, если поделишься сведениями.

— Было бы чем, — хмыкнул Дэн и недовольно скрестил руки на груди. — На данный момент оно выглядит так: все, кому не лень обвиняют тебя во всех смертных грехах, а ты молчишь и открыто противодействуешь следствию, подтверждая его позицию в том, что ты именно такой монстр, каким тебя пытаются представить.

Пожалуй, я примерно так себе всё и представляла, но, когда это произнёс Лазарев, отчего-то стало обидно.

— Я не монстр… — пробормотала я.

— Знаю, — усмехнулся Дэн. — Но в суде сидят не экстрасенсы.

Это я тоже понимала, поэтому тяжело вздохнула, соглашаясь с его правотой.

— Защищать других было гораздо проще, — вынужденно призналась я. — Всегда вспоминалась масса нужных аргументов и примеров судебной практики, всегда находилась уверенность в том, что каждый человек достоин защиты. А когда дело коснулось меня самой, я оказалась пресловутым сапожником без сапог.

— Знаю, — повторил Дэн. — Поэтому я и пришёл.

Я встретилась с ним взглядом, на мгновение утонув в радужках цвета грозового неба. Вообще в его присутствии стало вдруг тяжело собраться с мыслями и усмирить собственные противоречивые чувства. Радость от его неожиданного появления. Томительное желание хотя бы раз к нему прикоснуться. Сомнения из-за перемен в его поведении. Необходимость смириться с ними. Но, видя холодную отстранённость Лазарева, я взяла себя в руки.

— Есть три варианта развития событий, — начала я, придав голосу побольше уверенности. — Первый, как ты мне любезно напомнил, — предстать перед судом монстром и получить десяток лет лишения свободы по сто одиннадцатой статье. Изменить квалификацию на сто восемнадцатую не получится, потому что неосторожностью там и не пахло. Я своими руками подожгла дом, Дэн, и если рассказывать правду, то иного разговора, кроме как об умысле, не будет.

Лазарев демонстративно скривился, давая понять, что этот вариант точно не подходит.

— Второй — попытаться доказать наличие аффекта и изменить статью на сто тринадцатую, получив в итоге наказание до двух лет лишения свободы. Эксперт-психолог предложила назначить дополнительную экспертизу, поскольку с большой долей вероятности на вопрос о наличии аффекта дала бы положительный ответ.

Он с сомнением пожал плечами. Этот жест показался таким родным и привычным, что резко выбил меня из колеи. Весь остальной мир вокруг вдруг исчез, оставив нас вдвоём. Пропали посторонний шум и напряжённая обстановка следственного изолятора. Складывалось ощущение, будто мы разговариваем о чем-то отвлечённом, абстрактном, а не о том, что напрямую касается моего будущего. Нашего будущего. Наверное. Или теперь у каждого из нас своё?

— Это будет означать для тебя признание вины и не гарантирует переквалификацию, что может снова привести к первому варианту, вот только менять что-то уже будет поздно, — произнёс Лазарев, возвращая мои мысли к предмету обсуждения.

— Тогда остаётся третий вариант — попытаться доказать наличие необходимой обороны как фактора, исключающего преступность деяния. Но для этого мне нужно обосновать факт моего похищения, которое следствие пытается представить враньём и способом защиты, призванным помочь избежать ответственности. Значит, мне нужен свидетель.

— И кто же это будет? — лениво осведомился Дэн.

— Ты.

Но Лазарев резко и отрицательно качнул головой:

— Нет, — ответил он тоном, не допускающим возражений. — Допрос в качестве свидетеля исключит моё участие в деле как твоего защитника, а судя по двум предыдущим судебным заседаниям, касающимся избрания и продления твоей меры пресечения, сама ты с собственной защитой не справляешься.

Я не стала спрашивать, откуда он всё знает. С его-то количеством связей это было ожидаемо.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю четвёртый вариант. Судя по показаниям Резникова и Соколова, момент поджога не видел ни один из них. Есть лишь экспертиза, что поджог стал причиной пожара, да и то вывод в ней — вероятностный. То есть указание на твою вину косвенное. И если мы сумеем доказать факт похищения, то правомерность побега доказывать не придётся. Но для этого действительно нужен свидетель, и возможно не один. В похищении, помимо Соколова и Резникова участвовали другие люди. Мне нужно, чтобы ты вспомнила о них хоть что-то, чтобы дать мне зацепки и возможность их найти.

Это все звучало складно и красиво, но было далеко от действительности.

— Они были в масках, Дэн, — почти простонала я. — Без маски кроме Матвея и Резникова я видела всего одного, но ничего о нем не знаю, кроме того, что он похож на ковбоя из вестернов. Но это ведь никак не поможет, да?

— Посмотрим, — нахмурился он. — Я попробую узнать кто он, но не уверен, что получится. А ты подумай над этим ещё и расскажи мне, если что-нибудь вспомнишь, хорошо?

Я кивнула, напрягая память, но на ум больше не приходило никаких зацепок. А поняв, что Дэн собрался уходить вот так просто, без обещаний, нежных слов и прикосновений, я быстро попросила:

— Подожди. — И, заметив, что он опустился обратно на стул, продолжила: — Я видела Земскова в изоляторе. За что он здесь?

Лазарев мельком глянул на часы, так, словно куда-то торопился, и быстро произнёс:

— За одно из его старых преступлений, по которому почти истекли сроки давности. Однако я надеюсь, что мне удастся доказать его причастность к убийству хозяев дома на Лазурной. Пока Олег здесь, у него почти нет влияния на тех участников группировки, что остались на свободе. И нам это на руку.

Затем он снова встал, а я дёрнулась в попытке ухватить его за руку, чтобы не уходил, но лишь дотронулась до края рукава и неуверенно убрала дрогнувшие пальцы. Почему-то очень хотелось, чтобы Лазарев остался ещё хоть ненадолго. Видимо, я успела так соскучиться по нему, что мне было его мало. Не насмотрелась на него, не надышалась им. Или я и правда беременна и всему виной изменившийся гормональный фон.

— Не уходи, Дэн, побудь ещё немного со мной, пожалуйста.

— Мне правда пора, Клубничка, — улыбнулся он. В его улыбке проскользнуло что-то тёплое, прежнее. И это вдруг позволило моей памяти зацепиться за новую идею.

— Я вспомнила ещё одного. У них был доктор, который, судя по всему, практикуется где-то в больнице, потому что они упоминали, что он должен приехать после окончания дежурства. Кажется, его называли Лёхой. Моего возраста или младше. Худой, коротко стриженый и пришибленный какой-то, — выпалила я на одном дыхании, вспомнив ещё одного участника собственных кошмаров.

— Умница, — ободряюще усмехнулся Лазарев и в третий раз поднялся со стула, давая понять, что сейчас точно уйдёт. — Постараюсь заехать завтра.

И напоследок он лёгким успокаивающим жестом коснулся моей руки, заставив на мгновение задержать дыхание. От этого прикосновения и от обещания завтрашней встречи по телу словно пронёсся вихрь колючих маленьких искорок. Я стиснула ладонь в кулак и прижала к груди, глядя ему вслед.

— Евка, у тебя всё в порядке? — спросила Оксана, когда я снова оказалась в камере. — Ты странная какая-то.

Ко мне и к Ире она относилась по-матерински заботливо, объяснив это тем, что мы временно заменили ей дочерей, по которым она успела соскучиться.

— Всё хорошо. — Я не смогла сдержать счастливую улыбку.

Но и рассказывать о том, кто ко мне приходил и зачем, не хотелось. Одного «выворачивания души наизнанку» в день вполне достаточно — лимит исчерпан. Оксана, надо отдать ей должное, не стала выяснять подробностей и произнесла лишь:

— А мне, пока тебя не было, передачку принесли. И тест твой. — Она протянула мне продолговатую бело-синюю упаковку.

— Спасибо, — отозвалась я, глядя на тонкий конвертик с тест-полоской, которая могла помочь мне наконец узнать правду.

— Ты только лучше до утра подожди — так результат вернее будет.

— И нам расскажи, да или нет, а то тоже интересно, — усмехнулась Ирка, ставшая невольной свидетельницей нашего разговора.

Я кивнула и спрятала конвертик под подушкой. Да уж, какое тут личное пространство. Вот же точно, ни одиночества, ни свободы.

Вечером долго лежала без сна, представляя перед глазами лицо Дэна и пытаясь понять причину перемены его настроения. Может он был зол или обижен? Непохоже. Эти тёплые нотки в его голосе сбивали с толку. Встревожен? Сконцентрирован? Насторожен? Обеспокоен? Озадачен?

Я так и уснула, не получив ответов на вопросы, продолжив терзаться ими уже во сне.

А утром тест показал две полоски.

Глава 19. «Надежда»

Месяц спустя.

Дэн так и не пришёл. Ни в тот день, что обещал. Ни на следующий. Ни через неделю, ни через две. Просто не пришёл.

А зная, что он из тех, кто всегда выполняет обещания, я места себе не находила от тревоги. Каждый раз, слыша: «Ясенева, на выход» — мчалась в надежде, что вот сегодня моим посетителем станет именно он. Но Лазарева не было. Вместо него снова и снова пытался удивить меня новыми рубашками и галстуками Прокопьев.

Я успела ознакомиться с заключением психолого-психиатрической экспертизы, оказавшимся таким, как я и предполагала — посттравматическое стрессовое расстройство не исключало вменяемости и не свидетельствовало о необходимости назначения принудительных мер медицинского характера.

Успела получить копию нового постановления о предъявлении обвинения по той же статье, в котором придирчивый к мелочам Прокопьев решил изменить несколько слов.

Успела изучить материалы двух томов уголовного дела в ходе ознакомления с ними по завершении следствия.

Успела получить копию обвинительного заключения, свидетельствующего о том, что мучения Прокопьева со мной окончены и он, с чувством выполненного долга, направил уголовное дело в суд.

Но так и не дала новых показаний: всё ещё надеялась, что Дэн сможет что-то изменить, хотя неизвестность, связанная с его отсутствием, и сводила меня с ума.

Впервые за всё время в неволе я пожалела, что у меня нет телефона и отсутствует любая возможность узнать о происходящем в мире за стенами СИЗО.

Тем не менее конвоиры каждый день сменяли друг друга, продолжали приходить передачи, солнце вставало утром и садилось вечером. Мир не рухнул, хотя мог бы, учитывая, что Лазарев не исполнил своё обещание.

Тот факт, что я снова оказалась в камере-одиночке изолятора временного содержания в родном городе, говорил, что на ближайшее время назначено судебное заседание по моему делу. А ещё то, что я снова оказалась в отправной точке своего пути к восстановлению справедливости.

Вот только станет ли эта точка окончательной, замкнув этот порочный круг? Или будет началом нового этапа — исполнения наказания в виде лишения свободы за преступление, вины в котором я до сих пор не чувствовала.

У меня было достаточно времени для философских рассуждений на тему того, виновата ли я в произошедшем и заслужила ли всё, что со мной происходит. В какой момент жизнь свернула с гладкой утоптанной тропинки в дремучие дебри тёмного леса, полного опасностей и чудовищ, подстерегающих за каждым поворотом? Однозначного ответа на этот вопрос я так и не нашла.

Возможно поэтому я до сих пор сомневалась, стоит ли давать показания и какими они вообще должны быть: не хотела больше брать на себя ответственность за неправильный выбор. По этой же причине, наверное, до сих пор ждала, что Лазарев сделает этот выбор за меня.

Надеялась, что в изоляторе смогу встретить кого-то, способного рассказать как дела у Дэна. Однако и этот план оказался невыполнимым: все сотрудники, с которыми я успела столкнуться с момента возвращения, были незнакомыми и малообщительными.

— Ясенева, передачу прими. — Громыхнуло дверное окошко, и чья-то рука просунула в него небольшой пакет и опись.

Отправителем значилась Аллочка. Это радовало. Поставив подпись в нужном месте, я вернула опись сотруднику, а сама заглянула в пакет в надежде, что найду там какую-нибудь записку от подруги. Но записки не было.

Зато был новый спортивный костюм, непрактично белый, брендовый и явно дорогой, без слов говоривший, как сильно Аллочка хотела меня поддержать и порадовать. И кроссовки, тоже белые, с липучками вместо шнурков. Ещё нашла внутри упаковку шоколадных конфет и печенья и на минуту предалась ностальгии по нашим с ней посиделкам с любимыми вафельными тортами.

Красивый костюм решила оставить для суда, а сама, зевая, улеглась обратно на кровать.

Токсикоз, к счастью, закончился, сменившись постоянной сонливостью, беспричинной раздражительностью, нервозностью и беспокойством, хотя последнее, пожалуй, могло быть следствием происходящих событий, а вовсе не беременности.

Первое время я запрещала себе думать о ребёнке или привязываться к нему, готовя себя к худшему. С учётом происходящего впереди вполне мог ждать выкидыш или аборт. Однако что-то внутри изо всех сил сопротивлялось принятому решению, как и признанию вероятности подобных исходов.

Я ловила себя на том, что постоянно кладу руку на живот, будто бы для того, чтобы согреть, стараюсь двигаться осторожней и мягче и даже мысленно разговариваю с тем маленьким человечком, который, судя по результатам теста уже несколько месяцев должен жить внутри. Все матери так делают? Или лишь те, что сходят с ума от безысходности и одиночества?

Я успела задремать, когда неприятный металлический лязг двери резко выдернул из состояния сонливости.

— Ясенева, к тебе посетитель.

Я встрепенулась и вскочила с кровати так резко, что даже голова закружилась. Поскольку дело передано в суд, кроме Дэна ко мне прийти некому.

— А кто? — спросила я, отчего-то не выдержав неизвестности, пока надевала кроссовки.

И получила от сотрудницы изолятора, звякающей связкой ключей, ответ, которого совсем не ожидала

— Следователь.

Прокопьев? После передачи дела в суд ему здесь нечего делать, да и приходить незачем. Может Серегин? Что же, стоит сходить хотя бы из любопытства.

Но в следственной комнате меня ожидал не Прокопьев и не Серегин, а совершенно другой мужчина.

— Здравствуйте, Ева Сергеевна, — вежливо кивнув, поздоровался он, пока я, стараясь понять, зачем он пришёл, усаживалась на потрепанный деревянный стул напротив.

Рассматривая гостя сквозь прутья разделяющей нас решётки, осторожно произнесла:

— Добрый вечер.

— Мы раньше не сталкивались с вами в работе. Я следователь городского отдела следственного комитета — Скворцов Захар Евгеньевич. И мне нужно допросить вас в качестве потерпевшей.

Я нахмурилась. Статья о похищении относится к делам публичного обвинения, их должны возбуждать даже без заявления похищенного лица или его родственников. Прокопьев в своё время выделил копии нужных документов из материалов уголовного дела, вот только после этого он с ухмылкой заявил, что такую чушь никогда не возбудят и результатом проверки был отказ. Потом ещё отказ. А потом я перестала следить за развитием ситуации. Как оказалось, зря.

— По материалам о похищении возбудили уголовное дело? — скептически скрестив руки полюбопытствовала я, хотя и понимала, что раз этот Скворцов пришёл меня допрашивать, то вопрос, скорее риторический.

— Краевая прокуратура дала указания на возбуждение после вашей жалобы, — пожал плечами Скворцов, словно это было само собой разумеющимся.

Вот только я не обжаловала отказы. Зато вполне догадывалась, кто мог сделать это от моего имени, даже не посчитав нужным сообщить о собственных действиях. Дэн. Что же, победителей не судят. Спросила только:

— То есть это вы вызвали меня в ИВС для допроса?

— Вызвал судья, который завтра начнёт рассматривать ваше дело, а я просто воспользовался случаем, чтобы не ездить ради одного допроса в СИЗО.

Я кивнула. Вообще-то о дате рассмотрения меня тоже должны были уведомить. Ну просто день сюрпризов какой-то, причём, не сказать, чтобы очень приятных.

По окончании допроса я вспомнила, как когда-то не хотела быть потерпевшей, мечтая забыть произошедшее как страшный сон. Оказалось, весь кошмар был впереди, а участь потерпевшей не так уж плоха по сравнению с участью подозреваемой, обвиняемой и подсудимой.

Следователь Скворцов был вежлив, тактичен и предупредителен. Он слово в слово записал ответы на вопросы и даже без лишних просьб и уговоров вручил копии документов, подтверждающих возбуждение дела и мой по нему процессуальный статус, чтобы я могла предоставить их в суд.

Попрощавшись, я вернулась в камеру и поужинала, а затем лежа в кровати, с удовольствием ела присланные Аллочкой конфеты, привычно пристроив ладонь внизу еле заметно округлившегося живота.

Размышляла о происходящем. За возбуждение дела о похищении можно было смело добавлять плюсик к успехам Лазарева. Однако, где бы ни был Дэн, он почему-то не спешил ко мне за благодарностью.

На допросе у меня чесался язык спросить о нём у Скворцова, всё же они вращаются в одних кругах, но я почему-то постеснялась, поэтом теперь мне оставалось только гадать, куда он мог запропаститься.

Вскоре меня окутала уютным коконом привычная сонливость. От ладони шло приятное тепло. Наверное, это было самовнушение или фантазия, но иногда я чувствовала ту самую новую жизнь. Словно внутри распускал лепестки маленький и хрупкий розовый бутон вишнёвого цветка.

Я ведь так и не рассказала никому о беременности. Не сообщила даже местному врачу, упустив возможность получить «улучшенные бытовые условия», предусмотренные законом для женщин в положении. Дополнительная ложка каши-клейстера по утрам, лишние пять минут прогулки и пара аскорбинок того не стоят.

Отсутствие рядом Дэна избавило от моральных терзаний на тему того, что он тоже не знает о ребёнке. Если суды по делу затянутся, у меня вряд ли получится скрывать свою тайну до самых родов, но всё же я предпочитала решать проблемы по мере поступления.

С тем и уснула, а во сне снова горела в доме на Лазурной. Кошмары стали настолько привычными, что я уже почти не плакала из-за них. Пережитое уже стало частью меня и не кровило открытой раной — не зажило, но зарубцевалось. Лишь тяжёлое дыхание и испуганный взгляд выдавали, что мне ещё не всё равно.

Грязно-серый рассвет наступил раньше, чем хотелось бы. С ним пришло ощущение неотвратимости неприятных событий: после завтрака придётся отправиться в суд — и я, зная об этом, с трудом заставила себя подняться, насилу съела пару ложек каши, пытаясь собраться с мыслями и определиться с тактикой собственного поведения.

Помня обещание Лазарева защитить меня, я должна буду заявить ходатайство о допуске его в качестве адвоката и теоретически суд, не имея права отказать, должен будет отложить рассмотрение дела.

Отложит, допустим. Однако в случае неявки заявленного адвоката в течение определенного срока, мне предложат пригласить другого защитника, а никто другой был не нужен. Но где гарантия, что Дэн всё-таки явится, если целый месяц от него ни слуху ни духу?

За размышлениями я не заметила, как у тарелки показалось дно. Не то чтобы было вкусно, просто я слишком сильно нервничала. Неопределённое будущее пугало и раздражало, вызывало тревогу, заставляло нервно кусать губы и заламывать пальцы.

Ладно, в случае чего я дам показания и попытаюсь доказать аффект. Всё-таки, между двумя годами маячащего впереди наказания и двенадцатью есть существенная разница.

Я надела присланный Аллочкой костюм и привела себя в порядок настолько, насколько это было возможно. Я справлюсь. В любом случае. С Дэном или без.

Однако надежда на его своевременное появление ещё теплилась в груди и во время того, как меня под конвоем вели к ставшему уже привычным автозаку, и пока я тряслась на неудобных сиденьях в пути, и пока поднималась в лифте на нужный этаж суда. Она трепетала внутри маленькой яркой искоркой, заставляла оглядываться по сторонам, выискивая знакомый широкоплечий силуэт.

Но Лазарева не было.

Входя в клетку для подсудимых в зале судебного заседания, я понуро опустила глаза на подрагивающие от напряжения руки. Резко выдохнула, собираясь с силами. Значит придётся действовать по плану «Б», каким бы рискованным он ни был.

Я решительно сжала кулаки. В этот раз от моей решительности зависело не только моё будущее, но и будущее моего ребёнка.

Судья Кислицын в чёрной мантии, развевающейся за спиной, вошёл в зал судебного заседания, и я встала с деревянной скамейки у стены клетки. Вместе со мной поднялись секретарь, помощник прокурора и адвокат Костенко, представляющий интересы потерпевших.

Ни Матвея, ни Резникова не было. Либо состояние здоровья не позволяло, либо их адвокат решил не рисковать и не проводить в суде их допрос, поскольку моё обвинение строилось преимущественно на их лживых показаниях.

Внимание расплывалось, рассеивалось на тысячи разных вопросов и предположений, мешая сконцентрироваться на словах судьи. Он громким хорошо поставленным голосом объявил, что сейчас рассмотрению подлежит дело по обвинению Ясеневой Евы Сергеевны в совершении преступления, предусмотренного пунктом «Б» части третьей статьи сто одиннадцатой уголовно процессуального кодекса.

В этот момент огонёк надежды почти погас, любезно уступив место смятению и неуверенности. Жар прилил к лицу, не давая сосредоточиться на голосе Кислицына.

В противовес ему, голос секретаря, докладывающего о явке лиц, участвующих в судебном заседании, звучал глухо и почти неразборчиво. Слова долетали будто издалека.

Хорошо зная порядок заседания, в нужное время я по требованию судьи рассеянно назвала свои фамилию, имя и отчество, дату и место рождения, образование, семейное положение, место жительства и род занятий. Ответила положительно на вопрос о вручении обвинительного заключения. Выслушала разъяснение собственных прав, которые я и без того знала наизусть, и вскоре планировала воспользоваться одним из них.

Поэтому, когда судья спросил о наличии или отсутствии у кого-либо из участников ходатайств и заявлений, я, сделав шаг к прутьям решётки, произнесла:

— У меня есть ходатайство, ваша честь. Желаю, чтобы с этого момента мою защиту в рамках данного уголовного дела осуществлял адвокат Лазарев Денис Станиславович.

Судья Кислицын, не скрывая собственных эмоций по поводу заявления, демонстративно скривился:

— Вы ведь ранее сочли, что можете защищать себя самостоятельно? Что изменилось, Ева Сергеевна?

Я прекрасно понимала, почему он не хочет удовлетворять моё ходатайство, хотя обязан: Лазарев отсутствует в зале, а значит, судебное заседание придётся отложить, пока он не явится. Вот только Кислицын, вероятно, желал рассмотреть дело побыстрее.

— Передумала, — пожала плечами я. — Насколько помню, закон не лишает меня такого права.

— Вы ведь уже отказались от услуг Лазарева — может мы могли бы пригласить кого-то другого, кто справился бы с защитой ваших интересов?

А вот это уже прозвучало подозрительно и заставило непроизвольно напрячься. Теоретически судье должно быть фиолетово, какой именно адвокат будет меня защищать. Так почему не Лазарев? Или он знал что-то, что не знаю я сама?

Заметив, как судья сделал знак секретарю сделать паузу в аудиопротоколе, я решительно отмела сомнения и произнесла:

— Ваша честь, другой адвокат мне не подойдёт. Мне нужен только Лазарев и я настаиваю именно на его участии.

Участники судебного заседания переводили внимательные взгляды с меня на судью — и обратно так, словно мы с ним играли в теннис и между нами летал туда-сюда невидимый мяч. Или так, словно и они тоже знали что-то, неизвестное мне одной. И я внутренне сжалась от беспокойства.

— Ну затянете вы рассмотрение ещё на неделю, потом скатаетесь в СИЗО и вернётесь обратно, смысл? — устало произнёс Кислицын, подперев рукой гладко выбритый подбородок. — У меня стопка отложенных дел с участием Лазарева уже выше моего роста. Представьте себе, ни один из его подзащитных не хочет заменить адвоката. Они извращаются всеми возможными способами, чтобы затянуть сроки и дождаться его. А теперь вы хотите, чтобы два тома вашего дела венчали эту пирамиду?

Жар прилил к щекам от осознания смысла его слов. Значит, Дэн не участвует в защите остальных клиентов бюро. Я откашлялась и переспросила:

— Дождаться?

Кислицын удивлённо вскинул брови, правильно истолковав причину моего недоумения:

— Лазарев уже месяц в краевой больнице после криминального огнестрела. И когда он появится, решительно не известно.

Я сжала пальцами холодные прутья решётки, чтобы почувствовать опору, потому что пол неожиданно ушел из-под ног. Почему-то я даже допустить не могла, что с самоуверенным и непотопляемым Дэном может что-то случиться, приняв как данность его слова, что никто ему ничего не сделает.

— Вы же понимаете, что удовлетворить ваше ходатайство я обязан, — продолжил тем временем Кислицын свои попытки меня переубедить. — Но вы ведь больше других заинтересованы в справедливом приговоре, разве нет? Может быть, мы начнём рассматривать дело с кем-то другим? Хотя бы огласим обвинение и исследуем доказательства?

А у меня всё поплыло перед глазами. Тревога усилилась во сто крат.

Криминальное огнестрельное ранение. Тут даже фантазия особая не нужна, чтобы понять при каких обстоятельствах Дэн его получил. Беспокойство о нём заглушило все мысли: у кого из нас тут ещё бедственное положение…

Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, но кислорода в воздухе не хватало. Ещё и болезненно затянуло внизу живота. Ёшкин кодекс, ну что за невезение!

— Нет, ваша честь, — пробормотала я, подразумевая это как ответ на все заданные Кислицыным вопросы.

— Значит, будем откладываться, — недовольство так и сквозило в его тоне, а следующий вопрос был преисполнен скепсиса: — Неужели надеетесь, что присутствие Лазарева в судебном заседании спасёт вас от грозящего тюремного срока?

Как минимум, оно помогло бы мне унять участившееся сердцебиение, предательский тремор в руках и точно немного улучшило бы упавшее ниже плинтуса настроение. Я хотела было ответить, что в любом случае буду настаивать на том, чтобы моим защитником был именно Дэн, но не успела.

— Бросьте, Степан Петрович, моё присутствие спасало и не от такого, — резко прозвучало, со стороны дверного проёма и Лазарев уверенно вошёл в зал.

Глава 20. «Вера»

Я, несколько раз удивлённо моргнула, чтобы удостовериться, что происходящее — не плод воспалённой гормонами фантазии.

Но ошеломление читалось и на лицах остальных присутствующих.

Умение Дэна эффектно появиться в который раз заставило моё сердце биться чаще.

— Надеюсь, я не опоздал? — деловито осведомился Лазарев, встретившись взглядом с изумлённым судьёй.

Но в следующий момент Кислицын преодолев замешательство, усмехнулся:

— Опоздал, конечно, Денис. На месяц. Надеюсь, ты готов к тому, что мы будем теперь ежедневно только твои дела рассматривать?

Судья демонстративно закатил глаза, но по улыбке и фамильярному обращению непохоже было, чтобы он злился.

О том, что Лазарев был в больнице, без слов говорила его левая рука, висящая на перевязи поверх тёмно-коричневой жилетки костюма-тройки, а накинутый на плечи пиджак в тон не позволял диагностировать на его теле ещё какие-нибудь повреждения.

— Отлично, — отозвался Дэн, остановившись у одного из столов, выставленных в ряд возле моей клетки. — Только пока вы не возобновили аудиопротокол, мне нужно переговорить с подзащитной. Дайте нам пару минут.

Он не спрашивал — ставил в известность. Непривычно бледный и измученный вид Лазарева был обманчив: он продолжал считать себя хозяином положения, где бы ни находился.

— Ладно, но не больше: мы и так задержались, — сдался без боя Кислицын и вышел в совещательную комнату, при ходьбе махнув чёрной мантией, словно Зорро плащом.

Остальные присутствующие тоже покинули зал заседаний, чтобы дать нам возможность поговорить «наедине и конфиденциально», как предусматривал закон.

Я замерла напротив Дэна; он сделал в сторону клетки ещё один шаг. В тишине огромного помещения, в котором мы остались вдвоём, казалось, стук моего сердца отражается гулким эхом от высоких потолков и деревянных стенных панелей.

— Знала, что ты придёшь, — выдохнула я.

Мы стояли так близко друг к другу, почти касаясь железных прутьев с обеих сторон, что я чувствовала его дыхание на своей коже, плавилась под взглядом глаз цвета грозового неба и ощущала, как ароматы его парфюма и лосьона для бритья окутывают меня, заполняя лёгкие.

— Знала? Тогда почему такая бледная? — улыбнулся Дэн, осторожно касаясь моих пальцев, что всё ещё сжимали решётку.

— Не бледнее тебя, — фыркнула я и призналась: — Дэн, я себе места не находила от беспокойства.

— Знаю, я тоже переживал за тебя. И очень соскучился.

Мне хотелось расплакаться, но я знала, что нельзя. Не удержавшись, дотянулась рукой до его волос, скользнула по лицу, и Дэн сам потёрся щекой о мою ладонь.

— У нас мало времени, Клубничка. Вечером приеду к тебе и всё расскажу, а пока запомни: ты не даёшь никаких показаний до окончания исследования доказательств. Скворцов передал тебе копии документов по делу о похищении?

— Ты и об этом знал?!— возмутилась я. — Не мог передать через него, что с тобой всё в порядке и что ты придёшь?

Дэн с улыбкой поймал мою руку у своего лица и сжал пальцы в сильной тёплой ладони.

— Чтобы ты ещё больше переживала? К тому же я сам не был уверен, что успею и не хотел зря обнадёживать. Не волнуйся, теперь я здесь и всё будет хорошо.

Убежденность, сквозившая в его голосе, не позволяла мне сомневаться. Я передала Лазареву копии документов, а он, напоследок коснувшись губами моих пальцев, отпустил руку и я, сделав пару шагов назад, села на деревянную скамейку.

Судебное заседание возобновилось, но теперь я чувствовала себя не участником, а зрителем, наблюдая за мастерством Дэна.

С тех пор как получила адвокатский статус и перестала быть его помощником, я была лишена этой возможности. А теперь в который раз убеждалась, что для него это не работа, а призвание. Не столько адвокатская деятельность, сколько виртуозное решение чужих проблем.

— Нет, я настаиваю на явке Соколова и Резникова, — безапелляционно отозвался Лазарев на предложение рассмотреть дело в отсутствии потерпевших. — К тому же, они очень кстати сейчас находятся в ИВС и обеспечить их явку на завтрашнее судебное заседание не составит труда.

Так я совершенно случайно узнала, что оба моих обидчика теперь на равных условиях со мной и, несмотря на ожоги, тоже содержатся под стражей в том самом изоляторе, где и я.

Соколова и Беззубого-Резникова на судебном заседании не было, поэтому в остальном оно получилось коротким: прокурор огласил обвинение, а суд — установил порядок исследования доказательств.

— На завтрашнее заседание планируйте целый день, — поджал губы Кислицын. — Если успеем рассмотреть — к вечеру выйдем на приговор.

— Хорошо, — кивнул Лазарев, и добавил уже мне, когда приставы собирались вывести меня из зала: — Ева Сергеевна, я заеду вечером.

В этот раз кивнула я, а уходя увидела, что Дэн направился к судье, и что-то негромко ему сказал.

Появление Лазарева изменило ситуацию, словно по волшебству. Теперь я снова верила в то, что всё будет хорошо. Это, пожалуй, было главным качеством, делающим из Дэна великолепного адвоката — того, к кому шли с любыми проблемами. Люди знали, что он сделает всё, что в его силах, чтобы их решить. А когда решал — приходили с новыми.

Сама я таким качеством не обладала и была, скорее усидчивым теоретиком и бюрократом, который любит и умеет возиться с документами, а это совершенно разные вещи.

— Он ведь справится, правда? — спросила я в тишине одиночной камеры, привычно положив руку на живот.

Тянущее ощущение доставляло дискомфорт ещё час после того, как я вернулась из суда, но теперь прошло без следа. Осталась лишь смесь из беспокойства и любопытства. Я ждала, когда придёт Лазарев, но время текло невыразимо медленно, тянулось тонкими, как древесная смола, ниточками.

И, свернувшись калачиком на неудобной кровати, я уснула без сновидений, не обращая внимания ни на шум, ни на сырость, ни на затхлый воздух. Видимо правду говорят, что человек одинаково быстро привыкает ко всему — и к плохому, и к хорошему.

— Ясенева, на выход, — раздалось одновременно с лязгом металлической двери, и я резко открыла глаза, силясь понять, сколько времени прошло.

Я поднялась, пытаясь согнать сонное оцепенение и заторопилась к выходу, осознавая, кто ждёт меня в следственной комнате.

Он действительно ждал и встретил внимательным взглядом.

Усевшись на стул напротив Лазарева, я, не удержавшись, зевнула.

— Разбудил? — извиняющимся тоном спросил Дэн. — Извини, Клубничка, только освободился.

Я ужаснулась, представив себе, сколько наших общих дел свалилось на него по возвращении из вынужденного «отпуска» длиною в месяц, но ответила с показной небрежностью:

— Ничего. По закону подлости время в ожидании течёт медленнее. А когда спишь, вроде как ломаешь систему.

— А я не мог здесь спать. Поэтому, наверное, оно и тянулось вечность. — Я тоже первое время не могла, — пожала плечами я, — а потом, кажется, привыкла.

Он нахмурился — видимо, подумал о том, что хоть мы и оба побывали в местном ИВС, сроки нашего содержания под стражей несопоставимо разные.

Заметив, что радужка его глаз из стальной стала тёмно-свинцовой, а во взгляде снова промелькнула вина, я быстро перевела тему разговора:

— Может, расскажешь, как умудрился схватить пулю? Уверена, это очень увлекательная история.

Дэн усмехнулся одними уголками чётко очерченных губ:

— Более чем, но не думаю, что тебе стоит знать подробности. Скажу только: пуля была предназначена не столько мне, сколько твоему Ковбою-похитителю. Земсков, поняв что ему грозит, попытался избавиться от него. Но благодаря тому, что одну из пуль поймал я, у нас теперь есть ещё один свидетель защиты.

Вот же! Рубрика «Удивительное рядом». Я знала, что Дэн умеет быть убедительным, но, чтобы переманить Ковбоя на другую сторону баррикад?

Хотя, если подельникам Земскова светит серьёзное наказание, то они наперегонки побегут, чтобы первыми заключить досудебку.

Я полюбопытствовала, чтобы утвердиться в собственных подозрениях:

— А что грозит Земскову?

— На нём висят организация преступного сообщества и целый перечень преступлений на пол-листа, в том числе несколько убийств. В саду возле дома на Лазурной провели эксгумацию и обнаружили останки четырнадцати человек. Его группировка несколько лет использовала этот дом в качестве своеобразной перевалочной базы — может и к лучшему, что ты его сожгла, — глухо ответил Дэн, закусив край нижней губы.

В такое количество легко верилось, если вспомнить разговоры похитителей.

— Он до сих пор снится мне в кошмарах… — призналась я, отведя взгляд. — Будто я горю в нём вместе с Соколовым и Резниковым, запертыми за решёткой, задыхаюсь в дыму и чувствую жар от огня.

— Мне тоже, — пробормотал Лазарев тихо. — Только мне снится пустая глубокая яма в саду, которую они успели выкопать для своей следующей жертвы.

Я сглотнула и нервно дёрнула плечами, без труда сведя дебет с кредитом. Именно я должна была остаться в холодной рыхлой земле у дома, став пятнадцатой по счёту на этом импровизированном кладбище. Лазарев никогда не нашёл бы меня… и не узнал о ребёнке.

Решив, что говорить ему об этом сейчас, явно неуместно, я перевела тему:

— Ты сказал, про свидетеля «ещё один». Их много?

— Не очень, но достаточно, чтобы попробовать отстоять в суде нашу позицию.

— Расскажешь подробности?

— Зачем? — пожал плечами Лазарев. — Вспомни, как ты любила наблюдать за судебными процессами со стороны. Представь, что происходящее тебя не касается и наслаждайся.

— Не могу… Из клетки не лучший вид, — попробовала пошутить я, но тут же мой голос дрогнул, а из горла вырвался сдавленный всхлип. — Иногда мне кажется, что я… что я никогда отсюда не выберусь…

Дэн глубоко и шумно вздохнул. Потом медленно встал и подошёл к клетке со стороны двери, прижавшись к ней широкой грудью так же, как в тот день, когда я впервые оказалась здесь. Я тоже подошла ближе, чтобы позволить ему через прутья с силой притянуть меня здоровой рукой.

— Знаю, тебе плохо, Клубничка, — успокаивающе прошептал он, щекоча подбородком мою макушку. — Знаю, что страшно. Знаю, что устала. Потерпи ещё совсем немного, пожалуйста.

Я подняла голову, встречаясь с ним взглядом, ловя горячее дыхание, видя, как ещё сильнее темнеет радужка его глаз.

— Я понимаю, после того, как я столько раз подвёл тебя, это сложно, но доверься мне сейчас, ладно? — продолжил он.

— Ты ни разу меня не подводил, — качнула головой я, опустив взгляд: понимала, что вряд ли смогу его переубедить.

— Если бы не мои проблемы и моё прошлое, ты никогда бы здесь не оказалась… — ответил он устало, и я поняла, что это лишь часть того, что мучает его. — А оказавшись, должна была покинуть это место на следующий день. Однако ты здесь до сих пор. По моей вине.

— Не по твоей! — искренне возмутилась я. — Исключительно по своей собственной! Или Земскова и иже с ним. И ты всегда говорил, что вместо того, чтобы думать о том, кто виноват, лучше думать о том, что делать.

— Я и так думаю только об этом. Всё будет хорошо, верь мне.

Я кивнула и он притянул меня к себе ещё ближе, будто не было между нами холодных металлических прутьев, не было разлуки и почти осязаемой вины, не было тайн, разделяющих нас стеной, высотой с Великую Китайскую.

Чувствуя, как его ладонь блуждает по спине с почти грубой настойчивостью, я снова подняла голову, встречаясь с ним взглядом. В серых глазах, кажущихся темнее обычного, читался невыразимый словами контраст сожаления и желания.

Я поняла, что ощущаю то же самое. Хочу привычно плавиться от его прикосновений и захлёбываться пряно-травяным ароматом, — моим личным наркотиком, — ощущать тепло его губ на своих губах.

Поэтому я сама потянулась за поцелуем, но из-за разделявшей нас преграды вышло лишь лёгкое касание. Тяжёлый рваный выдох Дэна без слов сказал о взаимности наших чувств, а когда его ладонь зарылась в волосы, расплетая неаккуратную косу, в которую я их собрала, я неуверенно прошептала:

— Дэн, тут камеры вообще-то.

— Вряд ли мы с тобой интереснее нового сериала про малолетних бандитов, который смотрят на планшете дежурный и его помощница, — с усмешкой ответил он, пока его пальцы приятно щекотали кожу на затылке, вызывая ощущение эйфории.

Я уже успела забыть, каково это… Прикрыла веки, чувствуя, как разливается вокруг меня невесомость, тёмная и гулкая, и лишь рука Дэна, словно страховочный трос скафандра, удерживала от того, чтобы раствориться в ней без следа.

Я не сопротивлялась, позволив этим ощущениям взять верх над здравым смыслом, однако в Лазареве здравого смысла оказалось больше, потому что через несколько мгновений он нехотя отстранился:

— С удовольствием остался бы с тобой подольше, но мне нужно готовиться к завтрашнему судебному заседанию. Кислицын надеется рассмотреть дело за один день и к вечеру выйти на приговор.

Зная, как Дэн не любит работать с документами, я много отдала бы за то, чтобы иметь возможность помочь ему — например, как раньше напечатать надиктованный им заранее текст прений или ходатайств. Теперь этим, наверное, занимается вертихвостка Лидия? При мысли о ней в груди укололо болезненной ревностью.

— Он сказал тебе своё мнение по делу? — спросила я, чтобы отвлечься от неприятных мыслей. — Ты ведь за этим к нему подходил?

— Ничего от тебя не скроешь. Он настроен скептически — намерен учесть смягчающие обстоятельства и впаять тебе лет пять, но сказал, что выслушает мою позицию. Уже что-то.

Пожалуй, что так. Если Дэн видел в этом повод для надежды на лучшее, я предпочла ему верить.

Шагнув назад, Лазарев нежно скользнул пальцами по моей щеке, уверенно повторив:

— Всё будет хорошо, Клубничка. Доброй ночи.

— И тебе, — выдохнула я, с сожалением глядя ему вслед.

Когда меня в наручниках вывели из следственной комнаты, я столкнулась в коридоре с ещё одним узником ИВС, не сразу его узнав.

Половина лица Соколова оказалась обожжена огнём. Злополучным огнём, искру которому дала я — в доме на Лазурной. Кожа на лице стала пунцовой и бугристой, словно лунные кратеры. В этой же части отсутствовали волосы, ставшие на другой половине тёмным коротким ёжиком. Он зло сощурился, перехватив мой заинтересованный взгляд, а искривившиеся в оскале ненависти губы зашевелились. Слов я не разобрала. Да и не стремилась разобрать: Матвей не скажет мне ничего хорошего.

Я отвернулась, поймав себя на том, что совершенно не ощущаю перед ним чувства вины. Мотя получил что хотел. Будь то карма, или мой умысел, подверженный состоянию аффекта, он получил по заслугам. За то, что пришлось пережить мне и Дэну. И за то, чего не пережили те четырнадцать человек, которых нашли в саду злополучного дома на Лазурной.

Вернувшись в камеру, я не могла уснуть — размышляла, правильно ли поступила, не сказав Дэну о ребёнке. Но это ведь только усилило бы его чувство ответственности за происходящее, которое и без того грозило поглотить Лазарева с головой без возможности выбраться, разве нет?

К тому же, меня грыз червячок сомнений по поводу наших отношений, но я старательно отгоняла от себя неприятные мысли, надеясь, что в будущем, каким бы оно ни было, всё как-нибудь разрешится.

Рядом с Дэном было спокойно и хорошо, но, когда он ушёл, тревога вновь заняла привычное место, улёгшись тяжёлым камнем на грудь, как когда-то Контра ложилась на меня и мурлыкала, а я не в силах была её согнать, хотя от её тяжёлой мохнатой тушки становилось трудно дышать.

Завтрашнее заседание решит мою судьбу на ближайшие годы. Я либо поеду отбывать наказание в виде лишения свободы, либо наконец-то вернусь домой. Пан или пропал.

Будущее страшило, но ещё больше раздражала неопределённость: хотелось поскорее узнать, что ждёт впереди. Всё моё самообладание держалось лишь на вере в Лазарева. Он несмотря на приступы самобичевания, ещё ни разу не подвёл, сколько бы раз ему ни приходилось вытаскивать меня из проблем, в которые я влипала с завидным упорством.

Этой ночью я почему-то совсем не могла уснуть. Закрывая глаза, видела перед собой описанную Дэном яму, которую похитители успели для меня вырыть. Кажется, я стала слишком впечатлительной и теперь к огромному перечню кошмаров добавился ещё один, новый. Поэтому морозным утром, когда автозак увозил меня в суд, я вынуждена была зевать, уткнувшись в собственное плечо, ибо прикрывать рот скованными руками оказалось затруднительно. Зевала и сидя в клетке, когда Кислицын продолжил рассматривать дело.

Дэн в отличие от меня собранный и уверенный, ходатайствовал о допросе сначала Резникова, потом Соколова. По очереди они занимали места во второй клетке, поскольку, хоть и были потерпевшими, тоже содержались под стражей. Обо выглядели жалко, и если допрос, устроенный прокурором, они худо-бедно выдержали, то на грамотно поставленных вопросах Лазарева версия о моём умышленном появлении в доме на Лазурной дала сбой, посыпавшись, словно карточный домик.

— Я не стану ему отвечать! — вспылил, наконец, Матвей, стукнув кулаком по решётке.

Но Дэн лишь усмехнулся в ответ:

— Не выйдет, Соколов, в деле Ясеневой вы — потерпевший, так что за отказ от дачи показаний вас ждёт уголовная ответственность.

Похожий на вредного дядю Вернона, усатый Костенко, представляющий интересы обоих потерпевших, попытался вступиться за подзащитных:

— Он может воспользоваться статьёй пятьдесят первой Конституции!

Улыбка Дэна стала ещё шире:

— Использовать право не свидетельствовать против себя, чем косвенно подтвердить свою вину во всём, что вменяют ему по другим делам? Всегда пожалуйста.

Смотреть за их противостоянием было занимательно, но я перевела взгляд на судью и так и не сумела понять его отношения к происходящему. Кому он верил? Мне или этим якобы потерпевшим, которые вот-вот превратятся в подозреваемых?

Настала очередь и для допроса свидетелей. Первым вызвали Ковбоя, фамилия и имя которого, тут же выветрились из моей головы несмотря на то, что были озвучены несколько раз.

Заключив досудебное соглашение о сотрудничестве, он подробно рассказывал, как и для чего Земсков организовал похищение, а также поведал, какое будущее ждало бы меня в итоге, назвал всех причастных и подтвердил отсутствие у меня плана мести, выдуманного Соколовым.

— Вам известно, кто именно и с какой целью поджёг дом? — спросил у него прокурор.

— Не знаю. Возможно, Земсков, когда понял, что у него ничего не получилось. Вдруг он хотел избавиться от пацанов так же, как и от меня?

— Протестую, домыслы, ваша честь! — тут же подал голос Костенко, вскочив с места.

— Крыса ты, Серега! — выкрикнул из своей клетки Резников. — Мусорам продался!

В ответ Ковбой лишь хмыкнул, не пожелав озвучивать собственных соображений на этот счёт. Он сдавал всех и спасал себя, посчитав инстинкт самосохранения лучшим стимулом, чем все воспеваемые в блатных песнях преступные идеалы.

Судья стукнул ладонью по столу, сурово добавив:

— Резников, после следующего замечания я удалю вас из зала заседания.

Тот замолчал, и процесс продолжился вызовом для допроса того самого Лёхи, которого я постоянном видела в собственных кошмарах. Он был их частью: огонь отбрасывал на его вытянутое лицо жутковатые тени, а в его испуганных глазах отражался мой сумасшедший взгляд.

Яркие лампы в зале заседаний развеяли наваждение. Врачом, на которого похитители возложили ответственную миссию по отрезанию моих пальцев, оказался молоденький парнишка — студент медицинского вуза, проходивший практику в хирургическом отделении местной больницы.

Он подтвердил, что осматривал меня сразу после похищения, пока была без сознания. Подтвердил, кто и для чего меня похитил. Рассказал, что видел меня на выходе из горящего дома на Лазурной и что я сказала ему лишь одно слово: «Уходи».

Следом допросили пожарных, дежуривших в ту роковую ночь. Они сообщили, что в службу спасения действительно позвонила девушка и сообщила, что в горящем доме остались люди, поэтому, если бы не этот звонок и их своевременное прибытие, Соколова и Резникова вряд ли удалось бы спасти. Они же и обосновали заключение экспертизы, не дающей однозначного ответа на вопрос, что именно послужило причиной пожара.

Слушая показания свидетелей, я заворожённо разглядывала мелкие пылинки, кружащие в одиноком солнечном луче, который чудом прорвался сквозь тяжёлые серые тучи. Пока я находилась за решёткой, тёплая осень успела превратиться в начало морозной зимы.

— Подсудимая, вам так скучно с нами? — не скрывая сарказма полюбопытствовал Кислицын, когда я, действительно, чуть было не задремала на стадии исследования доказательств.

— Прошу прощения, ваша честь, — не стала спорить я и зевнула.

Дэн обеспокоено обернулся, а я выдавила в ответ усталую улыбку. Бессонная ночь давала о себе знать.

По Лазареву же понять, что он тоже, скорее всего, не спал, не получалось. Во всяком случае, это никак не влияло на его концентрацию и эффективность работы.

Закончив с оглашением характеризующего материала, Кислицын поднял взгляд на меня и произнёс:

— Ну что, Ева Сергеевна, теперь вы готовы дать показания?

Поскольку это было последней возможностью рассказать собственную версию произошедшего, я кивнула и позволила Дэну приступить к допросу.

Никогда не любила экспромты. И, пожалуй, вместо того, чтобы разговаривать вчера обо всём подряд, нам стоило подготовиться — обсудить вопросы и нужные ответы на них.

Однако я успела забыть, что в экспромтах Лазарев хорош как никто другой. Он задавал вопросы в таком порядке, что я без лишних слов понимала, к чему он клонит, и могла уверенно ответить на каждый из них.

— Что вы можете сказать о моменте, когда покинули дом, в котором держали вас похитители? — спросил он, когда допрос был почти завершён.

— Этого момента я не помню, — уверенно ответила я. — Наличие частичной амнезии в результате посттравматического стрессового расстройства зафиксировано в заключении психолого-психиатрической экспертизы.

— Помните ли вы, был ли в доме пожар, когда вы его покидали?

— Не помню. На моменте, когда меня насильно заставили выпить абсент, воспоминания обрываются.

— У меня всё, ваша честь, — Дэн перевёл взгляд на задумчивого Кислицына, а тот, шумно захлопнув второй том уголовного дела, произнёс:

— Тогда сделаем перерыв, а в шестнадцать часов встретимся снова, завершим судебное следствие и перейдём к прениям сторон.

Часы в этот момент показывали четырнадцать.

— Мы успеем поговорить? — шепнула я Дэну, чья широкая спина возвышалась передо мной, отгораживая от враждебного окружающего мира.

— Мне нужно в полицию на допрос, поговорим позже, — напряжённо ответил он и умчался.

А я осталась, понимая, что возможно к вечеру, наконец, получу ту определённость, которую так хотела. Но вот уверенности в том, что решение Кислицына мне понравится, не было абсолютно никакой.

Глава 21. «Любовь»

Прения получились жаркими, несмотря на то что я в них участия не принимала.

— Факты, свидетельствующие об умысле, не нашли подтверждения в материалах дела, — рычал на Костенко Дэн. — Как и факт поджога.

Но усатый оппонент тоже не желал сдаваться, честно отрабатывая гонорар.

— Зато факты нанесения подсудимой ударов, привёдших их в беспомощное состояние, потерпевшие видели собственными глазами!

— У неё были для нанесения этих ударов веские основания. Это была чистая необходимая оборона, без превышения пределов. Ясеневу хотели убить, а она всего лишь ударила, — Дэн демонстративно развёл бы руками, но левая, всё ещё висела на перевязи.

— И следом подожгла дом!

— А вот это как раз не доказано, — парировал Лазарев. — В деле нет ни единого прямого доказательства вины моей подзащитной в поджоге, как и вообще доказательств того, что пожар начался с него, а не явился результатом случайного возгорания алкоголя, по показаниям свидетелей находившегося в комнате в огромных количествах.

Кислицын смотрел на обоих со скучающим видом, подперев рукой щеку и понимая, что пока они ругаются на тему уголовного дела, а их доводы не повторяются, закон не позволяет ему их остановить.

На самом деле, в большинстве случаев, к моменту прений приговор уже почти готов и судье требуется лишь несколько минут для того, чтобы допечатать туда пару строк с необходимым, по его мнению, наказанием. Тем не менее, в части аргументов, подтверждающих верную для каждого версию, и Лазарев и Костенко оказались крайне изобретательны и их запала хватило почти на целый час.

— Подсудимая, желаете сказать последнее слово? — осведомился судья, когда за окнами начало темнеть, а прения были, наконец, окончены.

— Желаю, ваша честь. Пусть справедливость и является очень субъективным понятием, надеюсь, что мой приговор будет справедливым, — чётко проговорила я.

Не «законным», нет, а именно «справедливым», потому что справедливость в данном случае казалась наиболее важной. Сама не знала, в какой степени я виновна в сложившейся ситуации и решила, что, если с учётом имеющихся обстоятельств, получу несколько лет лишения свободы в качестве приговора — постараюсь с этим смириться. Определение виновного является прямой обязанностью судьи. Вот пусть он и решит, чего я достойна в рассматриваемом случае.

Когда Кислицын удалился в совещательную комнату, меня тоже увели в специальный кабинет, где подсудимые обычно дожидаются своей участи. В отличие от изолятора, здесь, как и в зале судебного заседания, можно было смотреть в окно, пусть и зарешёченное. Именно этим я и занималась в освободившееся время.

На улице успело совсем стемнеть и с беззвёздного неба посыпались первые снежинки, искрящиеся в тусклом свете уличных фонарей. В жилых высотках неподалёку зажглись уютным жёлтым светом окна домов, говоря о том, что их жильцы вернулись с работы.

За несколько месяцев обычный вид из окна успел стать для меня недосягаемой роскошью. Как и возможность, к примеру, целый час отмокать в горячей ванне, вместо того чтобы быстро принять едва тёплый душ под пристальным взглядом специально выделенного для этого сотрудника изолятора. Как и чтение чего-то не из изоляторской библиотеки, в которой помимо классики не было ничего интересного. В отсутствии любимого фэнтези, трижды перечитала «Мастера и Маргариту» Булгакова, не найдя для себя больше ни единой подходящей книжки.

Я изменилась за эти несколько месяцев. Не могла не измениться после стольких лишений и унижений, через которые пришлось пройти. Но Дэн изменился тоже, и именно чёткое осознание этого факта было той самой мыслью, что я так старательно отгоняла от себя. Что если вот такие, новые, мы больше не подходим друг другу так же безукоризненно, как раньше? Что, если мы больше не идеально сочетающиеся кусочки пазла, а словно вода и масло, не смешиваемся вообще?

Дэн любил меня разной. И его неуверенной и робкой помощницей, и его самонадеянной и немного заносчивой партнёршей по бюро, и больной, и слабой, и грустной, и весёлой, и бесшабашной, и злой. Но какая я теперь? И нужна ли ему такой?

За подобными невесёлыми размышлениями я коротала время до приговора, а дождавшись, вернулась в клетку знакомого зала заседаний. На улице к тому времени совсем стемнело, а снег посыпался с неба крупными белыми хлопьями, пушистыми, как вата.

При оглашении приговора присутствовали лишь я, двое сопровождавших меня приставов, секретарь судьи, адвокаты Костенко и Лазарев.

Вместо того, чтобы слушать приговор, стоя у скамейки, как это, по моим наблюдениям, делало большинство подсудимых, я стояла у решётки, прямо за спиной Дэна, который тоже подошёл к металлическим прутьям ближе необходимого. Пожалуй, я даже могла бы коснуться Лазарева, протянув руку, но понимала, что подобное поведение будет неуместным.

Все присутствующие стояли молча, а голос Кислицына звучал громко и чётко. Каждое произнесённое слово в его исполнении казалось гвоздём, вколачиваемым в мою свободу, и било по натянутым нервам, словно по клавишам низких нот, играя что-то вроде реквиема. В действительности лишь шелестели листы приговора, которые судья после прочтения убирал на стол за ненадобностью.

Вместо того, чтобы смотреть на него, я уставилась на спину Лазарева, настолько прямую и напряжённую, словно он проглотил шест. За всё время оглашения Дэн, кажется, даже не пошевелился — застыл, словно мраморная античная статуя.

Я же никак не могла встать ровно, то и дело перенося вес тела с одной ноги на другую. На фоне нервного напряжения то чесался локоть, то выбившаяся из косы прядь волос щекотала лицо, то неприятно тянуло внизу живота.

По началу приговора, как обычно, нельзя было предсказать, каким он будет. Кислицын зачитал текст обвинения таким, каким его представил прокурор, потом перешёл к оглашению части с доказательствами, прозвучавшими монотонным гулом: их я сегодня уже тоже слышала. Но когда он произнёс «вместе с тем» и начал почти слово в слово повторять позицию, высказанную Дэном в прениях, я замерла, забыв обо всех признаках дискомфорта и неудобств. Сердце забилось ещё чаще, напоминая барабанную дробь. Пульс глухим набатом застучал в висках и мгновенно пересохшем горле.

Дэн понял первым. Его плечи, наконец, расслабились, а поза стала менее напряжённой.

— ...учитывая изложенное, — продолжил судья абсолютно безэмоциональным тоном, — в действиях Ясеневой Евы Сергеевны отсутствуют признаки состава преступления, предусмотренного пунктом «Б» части третьей статьи сто одиннадцатой Уголовного кодекса Российской Федерации, а выводы о её виновности, приведённые государственным обвинителем, носят предположительный характер, в связи с чем по делу должен быть постановлен оправдательный приговор.

Я задержала дыхание и вцепилась пальцами в прутья решётки.

— Ясенева Ева Сергеевна имеет право на реабилитацию, а также право на возмещение имущественного и морального вреда, — монотонно зачитывал с заключительного листа Кислицын. — Гражданские иски потерпевших Соколова и Резникова о взыскании с Ясеневой денежной компенсации морального вреда в размере трёх миллионов рублей, рассмотрению не подлежат. Вещественные доказательства...

Дальше я не слушала, потому что происходящее казалось нереальным. Зал заседаний словно утонул в густом белом тумане и мне понадобилось время, чтобы снова сконцентрироваться на реальности.

«Оправдал» — загорелось в голове сверкающими неоновыми буквами и всё остальное стало вдруг ничего не значащим фоном.

Когда я подтвердила, что приговор мне понятен, и подписала необходимые документы, меня просто выпустили из клетки. Я вышла из зала заседания вместе с Лазаревым так, будто я снова его помощник, и мы возвращаемся в бюро после очередного успешно завершившегося суда.

Вот только это было совсем не так.

— Пойдём, отвезу тебя домой, — проговорил Дэн будничным тоном, словно ничего не случилось. Словно я не была только что в клетке, как несчастные еноты в контактном зоопарке.

— А ты что, за рулём?.. — растерялась я. — У тебя же рука ранена.

— Ну так левая, а не правая, — отозвался он отстранённо, первым входя в кабину лифта.

В тот момент я чувствовала себя настолько уязвимой, что шагала следом за ним на автопилоте. У меня не было с собой вообще ничего, кроме паспорта, который вернули после оглашения приговора. Не было телефона, денег и ключей от квартиры или машины, не было куртки, которую я беспечно оставила в изоляторе. Не было никакого плана дальнейших действий.

Пока кабина лифта с тихим гулом ехала вниз, мы оба молчали. Я хмурилась, понимая, что так не должно быть. Мы ведь столько времени были порознь, скучали друг по другу, а сейчас стояли на расстоянии шага, словно чужие люди.

— Ты так и приехала? — спросил Дэн, нахмурив брови и окинул меня оценивающим взглядом перед тем, как выйти на улицу.

— Куртку в изоляторе забыла.

Знал ведь, что я редко одевалась по сезону, предпочитая тёплой одежде лёгкие пальто и кардиганы, даже зимой. Лазарев решительно снял пиджак и накинул на мои плечи.

Мы вышли на заснеженную улицу, и я словно оказалась на ней впервые. Мороз обжёг кожу и это было приятно. Все чувства вдруг обострились и стали ярче, будто раньше я находилась под непроницаемым куполом, а теперь его неожиданно убрали, а все звуки, цвета, запахи и ощущения обрушились разом. От этого даже дух на мгновение захватило.

— Не мёрзни, Клубничка, бегом в машину, — строго произнёс Дэн, но левый уголок его губ приподнялся, выдав еле заметную усмешку.

Чтобы он и сам не замёрз без пиджака, я заторопилась следом к силуэту чёрного «Лэнд Крузера», занесённого тонким слоем только что выпавшего снега. При ближайшем рассмотрении он оказался из трехсотой серии.

— Опять новая машина? — усмехнулась я, понимая, что во время моего отсутствия жизнь Лазарева, в отличие от моей, не стояла на месте.

Я рассеянно коснулась кончиками пальцев снежинок, лежащих на блестящем чёрном капоте. Холод уколол кожу и, мигом достав до нервных окончаний, заставил дёрнуть плечами.

Это вдруг показалось очень символичным: меня выпустили именно в день первого снега, словно чтобы я могла забыть обо всём и начать жизнь с чистого листа. Жаль, что это так не работает.

— «Двухсотку» всё-таки добили — пришлось купить новую машину. К счастью, она была предусмотрительно застрахована от подобных эксцессов.

Да уж. Дэн, оказывается, без меня тоже не скучал: поджоги, перестрелки, больница, а ещё ведь надо было продолжать работу в бюро. Но в этом и был весь Лазарев — он воспринимал подобные ситуации как весёлые приключения, плывя на волне адреналина туда, куда она его вынесет. По крайней мере, пока эти приключения не касались меня.

— Жалко её, хорошая была, — задумчиво протянула я, когда он галантно открыл дверь переднего пассажирского сиденья; внутри пахло знакомым ароматизатором.

С «двухсоткой» у меня было связано много воспоминаний, в основном — хороших, таких как совместные поездки куда-нибудь или катание по льду на замёрзшем озере. А теперь все они остались в прошлом. Но Дэна, кажется, не беспокоили подобные мысли, потому что он ответил:

— Эта ничуть не хуже.

Так странно. Будто нам больше поговорить не о чем, после долгой разлуки. Я, нахмурившись, замолчала; зарычал мотор машины.

— Твои телефон и ключи в бардачке, — продолжил Лазарев. — Завтра я заберу вещи, оставшиеся в изоляторе, и завезу тебе, там ведь нет ничего незаменимого?

Он сказал «завезу тебе», не «привезу домой».

— Нет, — растерянно отозвалась я и нахмурилась ещё сильнее, обняла себя руками за плечи, сжав пальцами ткань Лазаревского пиджака. — Я бы, если честно, вообще ничего оттуда не забирала, кроме своей тетрадки с заметками.

Дэн привычно вёл машину одной рукой, уверенно глядя перед собой, а я с каждой минутой мрачнела всё больше и больше, находя в его отстранённом поведении подтверждение всем своим тяжёлым мыслям: «Ему сейчас рядом со мной так же неуютно, как и мне с ним», «Мы стали слишком разными, чужими» и «Я больше ему не нужна».

Шины скрипели по свежевыпавшему снегу, шумели дворники, сметая капли, в которые превращались снежинки на лобовом стекле. Дома с горящими жёлтым светом окнами проплывали мимо, сменяясь цветными неоновыми вывесками магазинов и кафе.

— Тебе лучше отдохнуть какое-то время, прежде чем снова возвращаться к работе, — проговорил Лазарев, заметив, что я молчу. — С твоими делами я справлюсь сам.

— А как же Лопатины, которых представляем мы оба? — напомнила я.

— Лопатины примирились сразу после твоего задержания. — Я услышала в его голосе усмешку. — Оба передают привет и переживают, а Света привезла для тебя огромную корзину сладостей.

Вот, значит, как. Ну, эта новость, скорее хорошая. Выходит Дэн был прав в своём мнении об их отношениях, а я ошиблась. Может, точно так же я ошиблась и в наших?

Когда машина остановилась у крыльца моего подъезда, я щёлкнула кнопкой бардачка, и в нем действительно обнаружился мои айфон и ключи. Взяв их, я не спешила выходить, но и что сказать тоже не знала.

Нельзя сейчас говорить, что люблю его, или рассказывать о ребёнке. Это заставит его сделать выбор в мою пользу, даже если он сам хочет сбежать подальше и никогда больше со мной не встречаться. Так было бы неправильно и нечестно: Лазарев этого не заслужил. Не после того, как он в который раз спас меня.

— Дай мне немного времени, Клубничка, — тихо попросил Дэн в ответ на моё молчание.

— Хорошо. — Я расстроено выдохнула и, не глядя на него, защёлкнула бардачок.

Наверное, отпустить любимого человека тогда, когда нужно — это тоже одно из проявлений любви.

Я вдохнула напоследок аромат его парфюма, с сожалением скинула пиджак, оставив на пассажирском сиденье, и вышла на улицу под продолжавшийся снегопад. Постояла на крыльце, дождавшись, пока Лэнд не скроется из поля моего зрения, а потом буквально на цыпочках прокралась в свою квартиру и постаралась тихо открыть дверь, чтобы щелчок дверного замка не потревожил Аллочку и не заставил её ко мне прийти.

Я обязательно поговорю с ней, но позже: сейчас хотелось побыть одной в тишине собственной квартиры, набрать горячую ванну с пеной, забраться в неё и плакать, плакать, плакать.

И я чётко следовала плану, пока не кончились слёзы. Потом, завернувшись в махровый халат, побродила по гостиной и обнаружила в пустом холодильнике запечатанный пакет молока, не успевший испортиться. Подогрев его в микроволновке и добавив мёда, с удовольствием выпила несколько стаканов.

Покупкой продуктов и прочими обыденными для простых смертных хлопотами решила заняться с утра, а вечером смотрела в окно — на снегопад, на машины, буксующие на подъёме к дому напротив, на соседей, спешащих с работы домой.

Телефон даже включать не стала: не готова была общаться в этот момент с кем бы то ни было, — так что он просто лежал то ли севший, то ли выключенный.

Несмотря на то, что Дэн ушёл, оставив меня одну, внутри было спокойно. Наверное, нам и правда лучше какое-то время побыть порознь. А может, у него действительно не только машина новая, но и невеста? Глупости. Не стал бы он тогда так со мной возиться. Или стал бы, из чувства ответственности и вины за произошедшее?

Налюбовавшись ночным городом, я уснула на диване, укутавшись в халат и шерстяной плед. И даже сны решили в эту ночь оставить меня в покое.

Тем не менее, утром моя индульгенция от общения с людьми закончилась с приходом Аллочки, привычно открывшей дверь своим ключом.

— Ясенева, спишь? — спросила она настолько громким театральным шёпотом, что умудрилась разбудить.

Высунув голову из-под одеяла, я глянула на часы и недовольно буркнула:

— Конечно нет, кто ж спит в шесть утра?

— Сейчас второй час дня, а у тебя часы встали, —рассмеялась она, разуваясь в коридоре, хотя я не видела в остановившихся часах повода для особой радости.

Зевая, я села на кровати. Наверное, спала бы ещё, если бы не неожиданный визит подруги. Я оглядела её изменившийся с нашей последней встречи внешний вид, неуклюже выразив собственное удивление словами:

— Ого, какая ты... стала.

Теперь её беременность была видна невооружённым глазом.

— Ага, — кивнула Аллочка, занося в комнату большую корзину и мою тетрадку из изолятора. Она пожаловалась: — Теперь приходится ходить походкой пингвина, а сапоги обуть, так вообще — целый аттракцион...

— Дэн приезжал? — догадалась я по корзине и тетрадке.

Аллочка подошла ближе и, усевшись рядом, тепло обняла меня. Со вздохом я обняла её в ответ, только сейчас поняв, как сильно мне её не хватало.

— Он заезжал утром, — подтвердила подруга мои догадки и передала ещё и прозрачный зип-пакет с украшениями, которые я сняла с себя в первый день пребывания в ИВС. — Припарковал твою машину под домом, а вещи и ключи занёс мне. Сказал, тебе не дозвонился и решил не будить.

«Или просто не захотел лишний раз встречаться», — подумала я с грустью, разглядев среди своих украшений помолвочное кольцо. Надевать его теперь или нет?

— Как ты? — спросила подруга, вряд ли поняв причину моей печали, и я отмахнулась от ненужного сейчас сочувствия.

— Нормально. Всего так сразу и не расскажешь. Спасибо тебе за передачи, они меня очень выручали.

Она улыбнулась:

— Подруги для этого и нужны вообще-то.

— Может быть, — согласилась я. — Только обычно это ты меня выручаешь, а я лишь пользуюсь твоей добротой. Пока ты не бросилась меня разуверять, лучше скажи пожалуйста, у кого ты стоишь на учёте по беременности?

Это заставило Аллочку удивлённо округлить глаза, а когда я сказала, что тоже в положении, она ещё долго ахала и качала головой. Потом, однако, всё же поделилась со мной контактом своего врача и тут же, не приняв возражений, позвонила ей и записала меня на завтра.

Теперь мне было не отвертеться. Если бы она просто сообщила нужный телефон, далеко не факт, что я позвонила бы по нему в ближайшую неделю или месяц, но подруга, успевшая за столько лет узнать меня как облупленную, не оставила мне выбора.

Мы проговорили несколько часов, потом вместе пообедали и я наконец дошла до ближайшего супермаркета и закупилась продуктами. С удовольствием побродила по отделам торгового центра на соседней улице, разглядывая прилавки со сверкающими новогодними игрушками и гирляндами. Ещё только начало декабря, но бессмысленный и беспощадный маркетинг уже не даёт покупателям расслабиться.

В моё отсутствие мир не стоял на месте, события шли своим чередом. Все вокруг отмечали праздники, веселились, грустили, а у меня целых три месяца просто выпали из жизни. Но прошли ли они бесследно? Вряд ли.

Вечером, поедая сладости из переданной Лазаревым корзины, несколько часов проговорила по телефону с мамой. Мир постепенно вставал на круги своя, и моя жизнь входила в привычное русло. Вот только без Дэна, который за весь день даже не соизволил позвонить, это русло казалось неправильным.

Когда я включила телефон, пропущенные вызовы от него отсутствовали, лишний раз подтверждая догадку о том, что он не звонил.