По ту сторону лифта

ПРОЛОГ. СИДЯЩИЙ НА ДЕРЕВЕ..

Незнакомый звук встревожил тишину...

Ничто вокруг не выдало своего присутствия: ни качнувшейся веткой, ни опасным шорохом... Но за мгновение до того, как в просвете просеки появился человек, лес неуловимо изменился, насторожился словно зверь перед прыжком.

А уж затем, мгновением позже, на ветке ухнул и удивленный хранитель сосен — лес неуловимо предупредил его об неизвестной опасности...

Много звуков слышал и знал сидящий на дереве. Но обитатель сосен — не бог этого места.

Лишь хвойный стиравший границу между временами лес — только он помнил и знал все звуки, когда-либо звучавшие среди его деревьев.

Бесконечные эпохи самых разных голосов… Эпохи молчания, сосредоточенного и невидимого шуршания в кустах, времена устрашающих громоподобных рыков, подвергавших в дрожь вековые сосны...

Первые дикие оркестры млекопитающих, и, наконец, ещё невнятная человеческая речь…

Жизнь в лесу то замолкала, то кричала что есть силы, но не прекращалась никогда.

Но даже все слышавший и все знавший лес никогда не слышал раньше этого звука...

Что уж говорить о нём, простом обитателе деревьев?

В просвете просеки, преодолев бугор, появился человек.

Люди днём редко появлялись на этой тропе. Чаще всего они приходили ночью, вершили в лесу одну из своих мрачных тайн, и возвращались туда, откуда пришли — к людям, под свет дневного солнца.

Редко заходил сюда днём человек... Тем более человек с красноватой, нарушавший лесную гамму коляской.

Неужели один из тех папаш, пришедший подышать воскресным хвойным воздухом?

Но — чем ближе подходит человек, тем меньше он походит на молодого счастливого папашу.

Желая поближе разглядеть катившего коляску, живущий на деревьях, тяжеловато хлопая крыльями, приземлился на соседнюю сосну.

Коляска ослабляла бдительность, расслабляла, отвлекала внимание. Человек с коляской не вызывает дурных мыслей. И сам не может замышлять ничего дурного.

Так думали люди. И очень часто ошибались.

В такой коляске, повстречавшийся кому-нибудь на безлюдной опушке, могут обнаружиться вещи пострашнее детей.

Живущий на соснах знал это особой врожденной памятью — памятью, которую давал не личный опыт, а принадлежность к племени — пережитая кем-то из племени и как бы сохранявшаяся в чём-то природном, напоминавшем технологию облака, она становилась общей для всех, кто мог назвать себя частью говорливого птичьего племени.

И память эта, много раз обрываемая камнем, палкой, стрелой и, наконец, пулей и выстрелом, подсказывала — очень часто невинные вещи, попав в нечистые человеческие руки, становились опасней лисьих клыков…

Достигнув развилки, мужчина развернул коляску на другую просеку. Эта была ещё более дикая, ещё более нелюдимая тропа, ведущая, к странному, похожему на жилище бабки Ёжки строению — ни то старой кирпичной голубятне, ни то заброшенному посту ГАИ — видимо, построенному для того, чтобы штрафовать за превышение скорости глухарей и белок.

Сидящий на дереве перелетел ещё чуть ближе — быть может, человек вез в коляске что-то съедобное. Что-то годное для птичьего желудка? Бывало редкие люди, приходя в лес, оставляли на тропе для него мелкие гостинцы. Бывало — и на целую трапезу…

Напротив ограды из носатых обломанных суков человек остановился.

Странное место...

Как будто местная бабка Ёжка, хаживая тропой, всякий раз оставляла здесь клюку, как будто желая попугать случайного путника, напомнить ему о том, другом, обычно скрытом с глаз людей мире.

И клюк теперь накопилось на целую оградку.

Должно быть, сюда и брёл все это время странный человек.

Редко, но приходили сюда люди. Тогда, в темноте ночи здесь горели костры, стояли крики и звуки, каких не слышал лес даже в прежние доисторические времена.

Вот и сейчас, должно быть, человек с коляской отодвинет тент, откроет полог, и, как уже однажды это делали какие-то люди, что-то вывалит сюда... Что-то чем потом полакомятся лисы и, если останется, белки...

После шумных диких ночей здесь оставалось много того, что приходилось долго прятать.

Это было бы понятно обитателю леса — люди в этом месте не раз делали так.

Но одна странность притягивает другую — странный негласный закон природы.

И человек продолжал стоять, не шелохнувшись.

С каждым новым перелётом, с каждым хлопком крыльев — всё больше вопросов...

Уже не боясь быть подстреленным, неуклюже перелетев на дерево, обитатель сосен, наконец, обогнал человека, сел на сосну впереди него...

Откуда было видно не только коляску и человека.

Но и его глаза...

В голубоватом словно окутанном дымом взгляде стояло жутковатое спокойствие. В его бездумной глубине — лишь небо и резкие словно вырезанные из темноты макушки сосен.

Птичий взгляд перебежал на коляску — быть может, там всё-таки что-то съедобное?

И обитатель сосен, наконец, увидел…

Хрипло гаркнув, хранитель леса всколыхнулся, тяжело переместился на соседнее дерево и ещё на одно.

Глухое шипение, распирая зоб, помимо воли вырывалось из горла...

Наконец, оттолкнувшись от ветки, пополз по небу, — прочь от странного человека и странного места.

Долго ещё стоял у того места человек... А затем неторопливо покатил коляску дальше — неизвестно что, неизвестно куда…

РАЗДЕЛ I: НАДПИСИ В ЛИФТЕ. Глава 1. Улика первая. Четвертая спичка.

...лифт замер, не дотянув несколько метров до шестого этажа.

Мутный засиженный мухами плафон, помигав на прощание, погрузил Андрея в темноту.

Под ненадежным вздрагивающим под ногами полом — шесть этажей опасной пропахшей мазутом темноты.

Пока люди заметят пропажу света, загремят лестничными клетками, полезут в щитки, кричать бесполезно — все это время он должен будет провести здесь, наедине с темнотой и тишиной.

Наедине с участившимся дыханием и призраками, которые беспощадная память выкапывает из могил, известных только тебе...

Пальцы забегали по карманам в поисках спичек, зажигалки.

В ореоле загоревшейся спичечной головки — прожжённые кнопки этажей.

— Диспетчер, диспетчер... — вдавив красную кнопку, заговорил Андрей в решетку приемника, — Демакова, 1. Второй подъезд.

— Щ-щ-щ-щелестова... лпшбр-ш, Щ, Щ, реч-ш-ш-куно-ш-ш-ка... ще-щелештова...лпшр-ш-ш... — глухие шепчущие голоса помех заполнили кабину.

— Что, что? — кричал Андрей в решетку.

— Ш-ты ш-слелуюш-щи, — почти ясно прошипел приемник и замолк.

Опять наедине с темнотой, в которой, казалось, ещё шелестели невнятные змеиные голоса.

Андрей не любил не темноты, не лифтов. И они отвечали ему взаимностью.

Сегодня цель его визита находилась на седьмом и потому принцип можно было оставить неприкосновенным... Но вот, что называется, дёрнул леший...

Андрей снова услышал в темноте свое дыхание.

Вспыхнула новая спичка, осветив темное тесноватое как брюхо кашалота пространство.

Стена лифта — словно прозрачная грань какого-то соседнего пространства.

Андрей прислушался из темноты: снаружи было пугающе тихо. Неужели остаток дня и ночи придется провести здесь, в этом нехорошем месте, где, как многие думают, все и случилось?

На стене, словно в каком-то соседнем потустороннем пространстве, замер размытый маслянистый огонек. В его свете — чье-то лицо. Угрюмые впадины носа, глаз, рта... Оно смотрело на Андрея словно сквозь толстое мутное стекло.

Спичка погасла.

В новом кружке размытого света, вспыхнувшего в руках, озарились буквы на стене, намалеванные комками, чем-то темным и потекшим.

«Я ВЕРНУЛАСЬ. СВЕТЛАНА».

При виде надписи огонек в руке невольно дрогнул.

«Таинственное исчезновение...», «... в доме на улице Демакова пропала...».

— вспомнились мелькавшие два года назад заголовки НГС и Вечёрки.

«...известная журналистка»,

«...исчезла в лифте? Растворилась?»,

«... ни следов, ни свидетелей»,

«... ключи на полу и брошенная рядом газетка — все, что осталось от Светланы».

«...Бермудский лифт???», «...или призрак?».

«Бермудский лифт: куда пропала новосибирская журналистка?» — этот, последний, принадлежал перу Андрея.

Статья под его именем, вышедшая в «Ведомостях Сибири», была первой, а уж потом в цепочке бесконечных рерайтов, как полагается, появились, верней, додумались, детали вроде лежащей на полу лифта газеты и другие яркие «факты».

Где зажигалка? Куда подевалась?

Третья спичка всколыхнула темноту.

Вот что было в той его статье, опубликованной два года назад по горячим следам исчезновения:

«Светлана Селестова пропала в начале августа 2009 года. По официальной версии — во втором подъезде дома по улице Демакова один, где снимала квартиру. В ночь исчезновения никто из соседей не слышал в подъезде ни крика, ни подозрительного шума.

Накануне, по словам сына, она собиралась к кому-то на встречу. Видимо, намереваясь вернуться прохладной ночью, кроме сумки взяла с собой олимпийку.

Вернулась Светлана, или нет, неизвестно. Ночью в лифте были обнаружены только ключи от ее квартиры».

Сухие «скучные» факты, а публике с известных пор требуется что-то повеселей. Ведь «криминал» — традиционно самая посещаемая рубрика в газете.

Четвертая спичка.

Но, отнюдь, не дело Светланы Селестовой, так и ходившее в глухарях, привело сюда Андрея — а вот эти вот рисуночки.

Эти жирные красные надписи, ставшие появляться в нехорошем подъезде и в нехорошем лифте некоторое время назад.

Как будто кто-то, не удовлетворившись таким исходом дела, с неясной целью решил воскресить одного из самых громких Академовских «глухняков».

В Академовском лесу, как известно, водится много глухарей...

Глава 2. Улика вторая. Токующий глухарь...

Андрей чиркал выдыхающейся зажигалкой. Снопы коротких искр выхватывали из темноты багровые буквы...

«Я вернулась. Светлана».

Казалось, буквы жили... Их основная жизнь приходилась на невидимую глазам Андрея темноту, а вспышки искр выхватывали лишь ее отголоски.

С каждой новой вспышкой буквы, словно картины в ночной комнате, чуть сдвигались, чуть меняли свое положение.

«Светлана», распластавшаяся у потолка текучей медузой, пускала вниз кровавую слезу.

С каждой вспышкой слеза становилась длиннее, все ближе к Андрею.

Ещё чуть-чуть и он ощутит на черной искусственной коже своего плеча эту густую липкую прохладу.

Эти буквы... эти надписи...

Как они снова нашли его? И его ли искали?

Все началось с одного звонка. С одного теплого дружеского звонка.

Позавчера ему позвонил капитан Щепетов — участковый в микрорайоне «Щ», державший район от улиц Арбузова до Демакова.

Старый добрый «Капитан»... Погоны — уже давно с крупной, чуть сдвинутой к краю, майорской звездой, но прежнее молодежное погоняло так и приклеилось к образу. Однажды они с «капитаном» здорово выручили друг друга. Но та история, что называется, «для служебного пользования».

Едва «капитан» заговорил Андрей явственно увидел (не услышал) в темноте зелёный как будто доисторический полумрак... И где-то в нем глухо и настороженно затоковал глухарь. Как будто уже и не надеялся увидеть человека.

«Так вот», голос капитана пробил густую зеленую полутьму, «в среду, позавчера, поступил звонок с Демакова...»

«С той самой, Дюх, с Демакова. С того подъезда. Из той самой тридцать седьмой...».

Проживающая там вместе с сыном гражданка по фамилии Коваленко жаловалась не некие «агрессивные», «жуткие» надписи, которые с недавних пор обметали в подъезде все стены. Люди, уборщица их стирают, а они, словно назойливые юношеские угри, вскакивают снова... В самых неожиданных местах...

Надписи в лифте и других местах она еще терпела, но когда одна из них запятнала стену у самой ее квартиры, она не выдержала, позвонила.

Щепетов явился на вызов, раздумчиво погулял по этажам, поглядел на надписи.

«Хочешь исчезнуть — спроси меня как...».

«Это сделал он...»

«... я вернулась»

Надписи как надписи, хоть и выглядят жутковато. Только все это — краска. Настоящая кровь (даже более густая — артериальная) давно бы стекла на пол.

В мусоропроводе (с кое-каким другим реквизитом) обнаружил пустую банку из-под краски — преступник, будь он из местных, вряд ли стал бы так подставляться.

«Состава преступления, Дюх, ноль.

Тем не менее, кое-что заставило насторожиться. То, что мне сразу бросилось в глаза.

Они, эти надписи, как будто стремятся обратить на себя внимание. Только не общее, а чье-то конкретное. У них — определенный адресат.

Их кровавые щупальца «совершенно точно» тянутся в 2009, в одну нехорошую почти сатанинскую дату...

09.09.09...

Тебе, Дюх, думаю, не стоит ее напоминать.

Вот только кто? Кому понадобилось притягивать к себе ментов?

Я почему-то сразу подумал на соседа, бывшего наркомана — живет через квартиру, на этой же площадке... в тридцать четвертой. Один раз уже сидел за распространение. Но зачем ему это? В родные пенаты потянуло?

Преступления как такового — нет. Максимум — хулиганство, порча казённого имущества...

А «гражданочка» — вся неровно дрожит как осина. «Помогите, говорит, вдруг нам угрожает опасность?».

Тут и вспомнил про тебя.

Знаю, говорю, одного хорошего журналиста. Преданного профессионала. В свое время, когда Вокзалку... ну Вокзальную площадь... все обходили за километр, он, тогда еще юный газетчик, писал про «Эсмеральду»... Помните такое казино? Про ее темные бандитские делишки. Эта смелость едва не стоила жизни, но дела своего он не бросил. Так что, говорю, не пройдет он мимо такой новости, не сможет. А для этого, говорю, нужно что бы вы ему, или хотя бы мне, хоть что-то рассказали.

Но ни чего особого Коваленко мне не рассказала...

Надписи появляются раз-два в неделю. Чаще всего — ночью. Первая надпись появилась около месяца назад. Никто в подъезде (ни тогда, ни сейчас) ничего подозрительного не видел и не слышал.

«А мальчишка?», спрашиваю, «он что-нибудь видел?»

И уже к нему напрямую: «Видел что-нибудь?»

Мальчишка как не слышит... Поднял на меня глаза и дальше — в телефон. Там у него какие-то звереныши бегают, как бы накладываются на реальный фон.

Вижу, смутилась мамаша.

«Вы, говорит, моего мальчика сильно не тревожьте. Он привыкает к новому городу, к новой школе. Да и не видел он ничего».

Собрался я уходить, обуваюсь у порога. За стеною — загремел лифт.

И тут заметил я взгляд мальчишки. Оторвался таки наш вундеркинд от мобилы, вскинул глаза в сторону гремящей старым железным чудищем шахты

Короткое, почти незаметное движение...

Но мне было достаточно.

Он что-то знает, Андрюх...

Но почему-то молчит. Надо тебе его как следует разговорить».

Глава 3. Надпись вторая. «ЭТО МОЯ КВАРТИРА».

Что должен чувствовать человек, застрявший в лифте, в котором два года назад убили человека?

В обступившей со всех сторон темноте, знающей все твои тайны и страхи…

Прислонившись спиной к стене, Андрей вглядывался в беспросветную кротовую темноту.

Воскрешая призраки воспоминаний, она прикасалась бледными невесомыми пальцами и что-то тихо шептала на ухо, вызывая в сердце стылый пожар.

Но встреча с самим собой — тем собой, от которого хотелось бы скрыться, страшнее тихого шепота, страшнее пальцев, бледным пауком подползающим к воротнику.

К немеющему горлу...

— Вы там живые?

Квадрат ослепительного белого света упал на лицо Андрея, заставив зажмуриться.

— Потерпи, родимый, минуту, я сейчас.

Лифт медленно приподнялся, поровняв кабину с лестничной площадкой, и Андрей, наконец-то, встал на твердый пол.

— Ты один? — встретил на площадке пожилой добродушный механик — я думал, ты там с девушкой застрял.

— Что случилось с лифтом? — не поддержал Андрей шутки.

— Лебедка в порядке, механизм тоже, — механик полез в карман за пачкой сигарет, — наверное, пробки выбило.

На верхней площадке — щелчок раздавленной семечки.

— Стоять! Стрелять буду! — шутливо прикрикнул Андрей.

На лестницу сверху спустился двенадцати-тринадцатилетний мальчуган в домашних тапочках.

— Это местный, — представил механик, — пока я с лифтом возился, он тут все ошивался.

— С какой квартиры? — спросил Андрей.

— Тридцать седьмой, — исподлобья отозвался мальчишка.

— Фамилия?

— Коваленко, — пробурчал мальчик.

— Это с вами я договаривался?

— … вы тот самый журналист?

— Надеюсь, что да. Андрей развернул корочки.

Спустившись, мальчишка взял удостоверение в руки, — а вы про нас книгу напишите?

— Ну, не совсем книгу… — уклончиво ответил Андрей, — не совсем про вас.

— А про что?

— Про ваши эти художества в подъезде. Это, кстати, не вы с друзьями развлекаетесь?

— У меня нет друзей

— А свет… Давно погас?

— Я не следил...

— Оно и видно. Не следил он. А был бы у тебя обычный модем — сразу бы за всем стал следить.

— …не то слово, — поддержал механик, — все они сейчас…

— Отец, — Андрей к механику, — Я тебе что-нибудь должен?

— Спичку... И сигаретку... коль не жалко.

Андрей раззявил пачку «Кента».

— Бери. А вот спички я все спалил.

Андрей и мальчишка остались одни.

— А что ты тут делал? — первым спросил Андрей.

— Покемона искал.

— Я тоже покемона ищу.

— А покажите?

— Это очень коварный покемон. Не думаю, что ты захочешь с ним познакомиться.

— А чем он опасен?

— Он оставляет всякие дурацкие надписи на стенах и пугает людей.

Мальчишка с интересом посмотрел на Андрея.

— А вы богатый?

— С чего ты взял?

— Писатели…они же рано или поздно становятся богатыми.

— Во-первых, я не писатель, я журналист — это немного разные вещи. А во-вторых, кому-то надо меньше сидеть в сети.

— Я думал, вы богатый.

— Ладно, герой, веди. Итак опаздываем.

Пятый, шестой, седьмой...

За время, что Андрей здесь не был, подъезд сильно изменился. От сделанного несколько лет назад косметического ремонта не осталось и следа. На стенах, поверх свежей краски, расцвели рисунки и другое народное творчество: у кнопки вызова появились глубокие царапины, а белизну потолка разъедали черные фурункулы с торчащими из них погорелыми спичками, которые, приклонив обугленные головешки, словно горевали о чьей-то заблудшей душе.

На стене перед тридцать седьмой квартирой — лоскутом инородной не прижившейся кожи — заплатка светло-зеленой краски.

— Здесь?

Мальчишка кивнул.

Сквозь светло-зелёный слой ещё виднелись алые сбегающие до самого низа кровоподтеки букв.

«...ЭТ О МОЯ КВА Р ТИРА...».

Андрей надавил кнопку, похожую на выжженные бельмо.

Дверной глазок, судя по исчезнувшей иголочки света, обрел зрение, но дверь не открывалась — их внимательно изучали с той стороны.

Светлана тоже никогда не открывала сразу — долго, как будто не доверяя зрению, смотрела в глазок...

— Кто там?

— Андрей Стариков, «Сибирские ведомости».

Раскрытые журналистские корочки легли на глазок.

— Мама, открывай.

Щелчок снимаемой цепочки.

— Опять ты выходил в подъезд, — В потоке сумрачного света стояла молодая простоволосая женщина, — я же просила... Это опасно.

— Мама, ну я же...

— Иди к себе в комнату. И не спорь.

На полу перед порогом Андрей заметил бурые, похожие на родимые пятна, потеки. Странный нефизический холодок, как будто протянув щупальце из лифта, снова забрался к Андрею под пальто.

— Проходите, проходите, — голос женщины, — это осталось с надписи.

Душноватый обморочный воздух квартиры — сочетание запаха больницы и царапающего аромата простывших духов — шагнул навстречу.

На мгновение что-то ударило в голову, сердце заколотилось. Лоб обретало влагой.

Андрей прислонился к косяку.

— Вам плохо?

— Нет, сейчас пройдет. Плохо спал сегодня.

— Идите в ванную, умойтесь.

Андрей уверенно шагнул в темноту, но вдруг остановился, вопросительно посмотрел на хозяйку.

— По коридору направо.