По ту сторону имени

Глава 1

Глава 1 Дорога с обратным билетом

Свет в окне не погас даже тогда, когда Анна убрала фотографию в ящик.

В закрытом ящике никто не мог видеть снимок. И всё же утром, когда Анна достала его из-под платка, Михаил ждал, что окно станет тёмным. Тогда нашлось бы объяснение: неудачный угол лампы, усталые глаза, серебро старой бумаги.

Но маленький светлый прямоугольник оставался на месте.

В двухэтажном доме за незнакомой набережной по-прежнему горело одно окно. Остальные были тёмными. Тонкая полоса пересекала камни перед фасадом, и на сгибе фотографии казалось, что она уходит в глубину листа.

— Я не держала её возле огня, — сказала Анна. — И ничего на неё не проливала. Вот чай вчера пролила, но на другой край стола.

Она указала на вытертое пятно с такой серьёзностью, что Михаил поднял глаза.

— Я не собирался тебя обвинять.

— Знаю. Просто вы всё равно стали бы спрашивать. Лучше сразу скажу.

У окна Никита осторожно снял с аппарата небольшую кассету. На столе перед ним лежали два новых отпечатка. Светлое окно было и на них — вместе с заломом, пятном у края и тенью от пальца Анны, случайно попавшего в первый кадр.

Никита поставил отметку на обороте второго снимка.

— Копии готовы. Только не называйте их новыми окнами, ладно? Мы сфотографировали бумагу. Что было на бумаге, то и получилось.

— Я ещё ничего не назвал, — возразил Михаил.

— Зато смотришь уже так, будто собираешься поставить перед каждой по лампе и ждать ответа.

Михаил действительно думал о лампе. Он подвинул к себе ближайший отпечаток, и Никита, заметив это, вздохнул без раздражения, с усталой деловитостью человека, которому предстояло вовремя вернуть чужой прибор.

— Я сравнил их под увеличением. Новые отпечатки обычные. У исходного в этом месте зерно другое, но отчего оно изменилось, я не скажу. И когда — тоже. Мы не снимали его каждую минуту.

— Значит, само изображение изменилось?

— Изменение на исходной бумаге есть. Больше я пока не знаю.

Анна присела к столу. С утра она то садилась, то вскакивала, словно в комнате оставалось дело, о котором все забыли, а вспомнить могла только она.

— А если попросить? — спросила она. — Не прибором. Просто сказать, что мы здесь.

Никита перестал собирать аппарат.

Михаил посмотрел на маленькое окно. Он не сразу решился ответить.

— Попробовать можно. Но мы не знаем, слышит ли там кто-нибудь. И связано ли это с Григорием.

Анна подвинула фотографию ближе. На мгновение её лицо стало совсем неподвижным; только пальцы сжали край скатерти.

— Гриша, — произнесла она негромко. — Если это ты... Я получила письмо. У меня всё хорошо.

За стеной стукнула посуда. Внизу кто-то позвал дворника. Обычные утренние звуки вдруг сделались неприлично громкими.

Анна ждала.

Михаил поймал себя на том, что считает удары часов, и перестал: назначить срок ответу было так же бессмысленно, как требовать его. Светлый прямоугольник оставался ровным. Никакая тень не пересекла его, ничего не проступило на стекле.

— Я ещё вчера говорила, — призналась Анна. Она подняла голову и попыталась улыбнуться. — Долго. Только вам не хотела рассказывать.

Никита отвёл взгляд к раскрытой сумке. Михаил остался сидеть напротив.

— Можешь рассказывать. Даже если ничего не произошло.

— Вот это и хуже всего. Я понимаю, что фотография не обязана отвечать. Но потом думаю: вдруг он там стоял, а я не то сказала?

— Мы не нашли способа разговаривать через неё, Анна. Ты ничего не испортила.

Она кивнула, не вполне поверив. Тогда Михаил убрал со стола один из новых отпечатков, оставив перед ней исходный. Анна провела по белой кромке ногтем и отодвинула снимок от чашки.

Никита застегнул сумку. Его ждали в оптической мастерской, и он уже торопился.

— Записи оставлю Софии вечером. Если понадобится повторная съёмка, напишите заранее. В пятницу у нас приёмка.

Он помедлил, придерживая сумку, чтобы та не ударилась о косяк.

— И не трогай эмульсию даром. Пока больше нечего сравнивать.

— Не буду.

Никита присмотрелся к нему, будто проверяя качество обещания, и ушёл. По лестнице он спускался быстро; внизу шаги сбились, раздалось тихое ругательство — старая ступень всё ещё качалась. Михаил машинально посмотрел на свою правую руку. Серебристая сеть под кожей едва различалась при дневном свете.

Ступень он мог бы укрепить.

Потом вспомнил записку плотника на двери и вернулся в комнату.

Анна уже достала из шкафа свёрток. На стуле лежали шарф, маленькая жестяная коробка, платок и тетрадь без обложки. Вещи были выложены с промежутками, как будто каждому предмету предстояло отдельно объяснить, зачем он нужен.

— Шарф новый, — сказала она прежде, чем Михаил успел спросить. — Я не думаю, что там всё ещё зима. Просто у воды бывает холодно. Ты ведь возьмёшь?

— Конечно.

— Я вчера решила не класть. Вдруг он теперь носит другие. А потом подумала, что глупо: шарф и есть шарф.

Она расправила мягкую шерсть, сложила вдвое и тут же развернула.

— Этот цвет ему шёл. Раньше.

Михаил сел. В этом негромком «раньше» он впервые ощутил расстояние между Анной и её братом.

Она помнила, как тот вышел за билетами. События после этого разрослись в месяцы чужих расследований, в даты, которым нельзя было доверять без проверки. Для неё самой разлука всякий раз начиналась у одной и той же двери.

— Положи шарф, — сказал Михаил. — Если ему будет жарко, уберёт до холодов.

Анна с благодарностью посмотрела на него: простой ответ оказался полезнее утешения. Затем открыла жестяную коробку.

В ней лежали иглы, две катушки и несколько пуговиц.

— Это не из нашего дома. Здесь купила. Но он никогда не умел пришить так, чтобы не стянуло ткань. Говорил, что держится — и довольно. Ходил потом с воротом наискось, сердился, когда я поправляла.

Михаил улыбнулся.

— Передам, что ворот нужно проверить первым.

Анна тоже улыбнулась, но через мгновение закрыла коробку.

— Нет, не говори так. Он подумает, я всё та же: едва увидела — сразу придираюсь. Хотя ты его увидишь, не я...

Она замолчала и взяла тетрадь. На первой странице виднелись несколько зачёркнутых строк.

— Я уже три письма написала. В одном только спрашивала, почему он не вернулся. Прочитала утром — будто обвиняю. Во втором получилось, что я совсем не сержусь. Тоже неправда.

— Не обязательно выбирать что-то одно.

— Тебе легко сказать. Ты отвезёшь конверт, а он будет читать моим голосом. Я знаю, как он читает: сначала конец, чтобы понять, насколько всё плохо, потом с начала. И если в конце будет «не тревожься», он как раз начнёт тревожиться.

Теперь она говорила о нём живее, почти сердито, и Михаил впервые увидел за именем человека, способного раздражать сестру. До этого Григорий был прежде всего тем, кого следовало найти.

Анна выбрала конверт из-под тетради. Он был запечатан, но клапан держался плохо; по краю остался след повторного вскрытия.

— Вот это передай. Адрес и всё, что поможет его найти, я переписала отдельно. Про чайник тоже. Если надо будет проверить, спросите. А письмо целиком, пожалуйста, никому не показывайте.

Она подняла на Михаила глаза, заранее готовая уступить, если он объяснит необходимость.

— Софии можно знать, что там есть, — поспешно добавила Анна. — Я ей доверяю. Просто там про нас. Не про дорогу.

— Я передам закрытым. Если для поисков понадобится что-то ещё, сначала спрошу у тебя.

— Даже если из-за этого придётся ждать?

— Будем искать другой способ проверить. Здесь уже есть адрес, свидетели, квитанция. Твоё письмо не единственная зацепка.

Анна убрала тетрадь в шкаф. Михаил заметил, как расправились её плечи, и только теперь понял, сколько усилий стоила просьба, которую она считала неудобной.

— Я всё-таки не поеду, — сказала она, обернувшись. — Наверное, ты ждал, что утром передумаю.

Михаил не ответил. Он представлял, как Анна первой узнает брата в толпе у причала, и от этого её решение казалось неокончательным.

— Мне хочется, — сказала она. — Очень. Но если я сейчас сяду на корабль, то всю дорогу буду думать, что опять не смогу вернуться. Мне здесь только начали говорить: до завтра. В лавке, на лестнице. Вчера попросили помочь разобрать бельё на следующей неделе. Никто не спросил, буду ли я ещё существовать к четвергу.

Она посмотрела на занавески с мелкими жёлтыми цветами. Та, что была короче, теперь висела над горшком с недавно посаженным растением.

— Я хочу дождаться его здесь. В своей комнате. Это ведь не значит, что я мало хочу его увидеть?

— Нет, Анна.

Она медленно выдохнула.

— Хорошо. Тогда не объясняй ему, что я испугалась. Я сама написала. Только... если он спросит про комнату, скажи, что светлая.

Михаил взял свёрток. Коробка оказалась тяжёлой для такого маленького предмета.

— Скажу.

Анна придержала его за рукав.

— А если он изменился?

Михаил замер, ещё не понимая вопроса.

— После того, что пережил? Наверное, что-то изменилось.

— Не так. — Она отпустила ткань и спрятала ладонь в другую. — В письме он знает, к кому обратиться. Знает, какой корабль уйдёт раньше. Пишет: оставил вторую копию, проверяй через мастерскую. Я читаю и радуюсь: он сумел. А потом думаю — когда он научился всему этому без меня? Кого он там знает? С кем пьёт чай?

Она села на край стула.

— Вдруг я жду человека, который вышел за билетами, а придёт совсем другой? Не чужой, нет. Я не про подмену. Он. Только я не буду знать, о чём с ним говорить.

Михаил опустил свёрток обратно на стол.

Ему вспомнилась рука Алексея на его плече в прихожей. Знакомый жест после разговора, в котором привычное слово «отец» стало вмещать две разные правды. Он тогда боялся даже собственного голоса: вдруг произнесёт имя иначе и этим выдаст всё, с чем ещё не справился.

— Иногда узнаёшь о близком то, чего не знал раньше, — сказал он. — И кажется, прежних разговоров больше не будет. Я не умею сказать, сколько нужно времени. Но не обязательно сразу найти правильные слова.

Анна смотрела на него внимательно, не задавая вопросов о его семье.

— А если он не захочет рассказать?

— Сначала я его найду. Посмотрю, как он живёт. Попрошу написать тебе самому.

— Ты мне правду скажешь? Не «всё хорошо», пока не решишь, что я готова услышать остальное?

— Скажу то, что узнаю. А чего не буду знать, не стану за него придумывать.

Она ещё немного держала его взгляд, потом встала и затянула узел на свёртке. С первой попытки он вышел кривым. Со второй — тоже. Анна оставила как есть.

Провожая Михаила, она неожиданно рассмеялась:

— Только коробку пусть вернёт. Я все свои иглы положила. Теперь даже занавеску не подшить.

— Купим тебе другие.

— Другие я и сама куплю. Эти пусть вернёт.

Он обещал передать и это. На лестнице коробка тихо звякнула внутри свёртка, и Михаил уже видел, как Анна отбирает её у брата на пороге, сердится на пропавшую иглу и наконец обнимает его.

В этой картине всё было так убедительно, что он даже не заметил, когда перестал сомневаться в её конце.

* * *

В лазарете пахло мокрой шерстью и лекарственной горечью. Перед дверью осмотрового кабинета спорили две женщины; одна доказывала, что её привели только показать бумагу, другая объясняла, что бумага не посинеет от холода, а пальцы уже посинели.

Вера услышала последние слова из комнаты, где закрывала дорожный ящик. Пальцы замерли на застёжке.

Михаил стоял у стены со свёртком Анны и старался не мешать.

За дверью заговорила старшая лекарка, которой Вера передала смены. Голос у неё был низкий, чуть хриплый:

— Вначале осмотрим руку. Справку пока оставьте у себя. Нет, повторно очередь занимать не нужно. Пройдите сюда, пожалуйста.

Вера медленно защёлкнула ящик.

— Она заберёт малый кабинет, — сказала она.

— Это плохо?

— Там должны были разбирать записи. Я вчера оставила распоряжение.

В коридоре передвинули стул. Женщина, до этого спорившая, вдруг заплакала — коротко, со злостью на саму себя. Лекарка заговорила тише, и Вера опустила руку, уже потянувшуюся к двери.

— Записи могут подождать, — произнесла она.

Михаил благоразумно промолчал. Вера заметила его выражение.

— Не смотри так. Я всё ещё считаю, что в малом кабинете плохой свет.

У поста её остановила помощница с тетрадью поставок. Вера прочитала строку, взяла карандаш, затем посмотрела на подпись заместителя внизу страницы и вернула тетрадь.

— Уже согласовано. Передавайте счёт по этой подписи.

На мокрой мостовой отражалось светлое небо. Михаил предложил понести ящик до экипажа, и на этот раз Вера отдала его без спора.

До отъезда оставался день. Город жил своей жизнью; никто не требовал отложить дорогу ради последней незаменимой подписи.

В архиве София передавала ключ второму хранителю. Женщина с чернильным пятном на манжете пересчитала связку и удивлённо подняла самый маленький.

— От внутреннего ящика тоже?

— Там оригиналы, ещё не внесённые в общую опись. При выдаче записывайте, кому и для чего. Если человек не разрешил копировать личное письмо, оно остаётся здесь.

София коснулась ключа пальцем, повернула бородкой к замку, но в руку не взяла. Хранительница спрятала связку в карман и пошла открывать читальную комнату. На поясе Софии осталась светлая потёртость.

— Кажется, будто что-то потеряла, — призналась она Вере. — Сейчас начну искать.

В дорожную папку легли зарисовки Александра, береговые измерения и старые записи об ответе с другой стороны. Михаил отдал Софии копию снимка. Подлинник, с разрешения Анны, лежал в жёстком конверте у него под пальто.

— Опять смотрел, не изменилось ли окно? — спросила София.

— Один раз по дороге.

— Я бы посмотрела два.

Из читальной комнаты донёсся щелчок отпертого замка. София повернула голову на звук и лишь потом закрыла папку.

* * *

У Егора спорили о том, кто имеет право объявлять вещь ненужной.

— Вот этот зажим, например, — сказал он, вынимая из дорожного ящика Михаила инструмент с длинными губками. — Для чего?

— Удерживать плоское соединение, если поведёт край.

— А этот?

— Для того же, но под углом.

Егор положил оба рядом. Между ними на верстаке уже лежали три струбцины, моток проволоки и запасной вороток.

— Миша, ты едешь за человеком или открывать в Лиге филиал?

— Ты сам говорил, что там могут быть другие размеры креплений.

— Именно поэтому тащить отсюда все неправильные размеры не нужно. Универсальный оставь. Второй тоже. Этот идёт обратно на полку — я им сегодня работаю.

Он забрал зажим раньше, чем Михаил успел возразить. На рукаве Егора светлела полоска свежего клея; в волосах застряла стружка. Он выглядел человеком, у которого есть неприятности, ни одна из которых не требовала проверки права на существование.

Из соседней комнаты вышла Варвара с подписанными мешочками для мелочи. Пока она укладывала их в ящик, Егор вернул один из зажимов, только что объявленных лишними. Михаил заметил движение, но промолчал.

В мастерскую заглянул мальчишка из приюта, спросил про петлю и исчез, получив обещание прийти после обеда. Егор проводил его взглядом.

— Та дверь держится, — сказал он. — Это другая. Не надо такого лица.

Михаил невольно усмехнулся. Егора радовала возможность поймать его на тревоге о двери почти так же сильно, как когда-то — обыграть в карты.

— Я хотел спросить, как вы сами.

— Мы сами? — Егор задумался. — Крыша течёт там, где уже заплачено за починку. Варвара говорит, полезно читать договор до оплаты.

— А ещё мы устали, — добавила она. — Когда вернёшься, приходи поесть. Без списка неисправностей. Нам тоже есть что рассказать.

Егор смотрел на неё с такой неосторожной нежностью, что Михаил отвёл глаза.

— Приду.

Егор проводил его до ворот. На улице перестали работать пилой, и тишина после мастерской показалась неожиданно глубокой.

— Ты мне пиши, — сказал Егор, придерживая створку. — Не только когда понадобится прислать что-нибудь тяжёлое. Как там пахнет, что за люди. Еда приличная или опять всё варёное.

— Почему опять?

— Заранее возражаю. Чтобы ты не ограничился отчётом.

Он поправил Михаилу ремень ящика, который цеплялся за пуговицу, и вдруг посерьёзнел.

— И не обещай им с порога, что всё исправишь. Я знаю, ты умеешь. Только иногда человек ещё рассказать не успел, а ты уже считаешь, какой толщины нужна опора.

Егор стоял в воротах собственной мастерской и не хотел снова ждать известий о том, выжил ли друг.

— Постараюсь сначала выслушать, — ответил Михаил.

Егор кивнул, удовлетворившись ответом без гарантии.

Когда Михаил обернулся на углу, тот уже спорил с поставщиком. Варвара вышла следом и положила ладонь ему на спину, отодвигая от середины проезда. Оба одновременно посмотрели на колесо телеги, застрявшее в выбоине.

Михаил пошёл дальше.

* * *

Наутро гавань была полна тумана и резких звуков. Цепи звенели в белой пустоте; где-то совсем близко ругались грузчики, хотя самого причала за ограждением почти не было видно. Высоко над пакгаузами медленно уходил к городу воздушный корабль. Его ходовые огни некоторое время висели над водой, словно кто-то забыл снять фонари с невидимой улицы.

Борис ждал у трапа морского судна. Вместо прежней родовой печати на папке темнело маленькое чернильное пятно.

— Подпиши здесь, — сказал он Михаилу. — Транспорт, размещение, связь с портом. Расходы на местные разрешения отдельно, по квитанциям. Если понадобится менять маршрут, обсуждаем до оплаты.

Михаил пробежал глазами договор.

— Ты уже заплатил за резерв багажа?

— Из аванса. И собираюсь получить эти деньги обратно. Не смотри с таким удивлением: обещал работать проводником, а не внезапно разбогатеть.

Пальцы Бориса слишком плотно держали папку. Михаил поставил подпись и вернул договор. Борис проверил число, спрятал свой экземпляр во внутренний карман и заметно расслабился.

У экипажа ждала Анастасия. Она приехала без сопровождения и держала узкий пакет под мышкой, прикрывая от мороси.

— Полномочия и заверенные копии. Оригинал не отдавайте первой же канцелярии, которая захочет оставить его до понедельника. Там ясно указаны поиск, переговоры и исследования по согласованию с местными службами.

Михаил развернул верхний лист.

— Если его удерживают?

Анастасия посмотрела на него поверх бумаги.

— Тогда выясняете, на каком основании, получаете его собственное заявление и добиваетесь рассмотрения. Это не разрешение входить в иностранную лечебницу с требованием всех отпустить. Я оставила адреса тех, кто сможет помочь с обращением. Борис получил второй список.

— Не собирался я штурмовать лечебницу.

— Хорошо. Тогда мы с тобой одинаково понимаем написанное.

Усталость в её голосе была заметнее иронии. Михаил спросил о ближайшем заседании комиссии. Анастасия убрала мокрую прядь со лба.

— Состоится. У меня есть твои показания, у следователя — вопросы к тем, кто ещё не ответил. Отъезд четырёх человек не прекращает дело. Если понадобится уточнение, направим запрос.

Она помедлила, будто собиралась добавить ещё одну юридическую оговорку, но вместо этого сказала:

— И пришли хоть раз письмо без слова «срочно». Можно даже с жалобой на погоду. Я с удовольствием отвечу на жалобу, с которой ничего нельзя сделать.

Михаил улыбнулся и пожал ей руку.

София уже поднялась на палубу. Вера разговаривала с судовым служащим о месте для лекарственного ящика. Анна простилась с ними дома: на причал она ехать не захотела. Перед выходом долго поправляла узел своего свёртка, потом велела Михаилу прекратить стоять в дверях, потому что так невозможно отпустить человека.

Теперь он поставил этот свёрток рядом с дорожной сумкой. В кармане лежали письмо Екатерины, записка Алексея с домашним адресом — будто он мог его забыть — и закрытый конверт для Григория.

Когда убрали трап, берег не исчез. Он оставался совсем рядом, почти доступный для шага, и от этого движение корабля сначала казалось ошибкой. Потом промежуток воды расширился. Анастасия подняла руку. Михаил ответил, хотя уже не мог различить её лица.

* * *

К полудню туман растаял, и Петербург остался за кормой.

В небольшой столовой пахло кофе, влажным деревом и горячей краской возле труб. Борис разложил бумаги между сахарницей и пустой тарелкой. Михаил держал тарелку, чтобы она не ползла по столу при качке, и слушал, как тот объясняет разницу между оплаченным местом и обещанием агента придержать каюту.

— Обратный рейс предварительный. Даты можно сдвинуть, но не бесконечно. Четыре наших места подтверждены. Пятое оформлено как резерв. За окончательное имя пассажира и документы придётся отвечать отдельно.

Вера, сидевшая у окна, подняла голову.

— Пятое — для Григория?

— Михаил просил.

Борис закрыл папку. Взгляд его скользнул от Веры к Михаилу, задержался на сахарнице.

— Я уточню у старшего помощника время приёма сообщений. София, пойдёшь? Нужно договориться о хранении полученных оригиналов.

София допила кофе и встала. По тому, как аккуратно она поставила чашку, Михаил понял, что их оставляют вдвоём, и заранее рассердился.

Вера не спешила говорить. За окном проходила длинная полоса солнечного света. Корабль чуть повернул, полоса исчезла, и стекло сделалось серым.

— Если место не понадобится, его можно вернуть, — сказал Михаил. — Борис только что объяснил. Не вижу, что здесь обсуждать.

— А я ещё не спросила.

— Но собиралась.

Вера посмотрела на его руку, удерживавшую тарелку. Он поставил её на край стола с излишней осторожностью.

— Я собиралась спросить, написал ли ты об этом Анне. Она знает дату обратного рейса?

— При ней называли. Приблизительно. Я не обещал привезти его в определённый день.

Он услышал собственную раздражённую точность. Вера отодвинула чашку и повернулась к нему всем корпусом.

— Миша, я не ищу, к чему придраться. Мне тоже хочется, чтобы он приехал. Просто ты сейчас говоришь так, будто нам осталось добраться, показать письмо и собрать его вещи.

— А что я должен был сделать? Не оставлять места? Найдём человека, которому нужна помощь, и скажем: прости, не подумали, что ты захочешь домой?

— Оставить место — разумно. Решить, что оно ему обязательно понадобится, — другое. Мы даже не знаем, может ли он ехать сейчас.

— Потому и едем выяснять.

Вера кивнула. Это согласие почему-то раздражило сильнее возражения. Михаил отвернулся к окну.

Он понимал, что спорит не о билете. У него перед глазами всё ещё стояла Анна у шкафа с шарфом в руках. Сказать ей, что брат может не захотеть возвращаться, было бы жестоко. Но Вера и не предлагала ей этого говорить. Она сидела напротив него, терпеливо справляясь с качкой, и ждала ответа на вопрос, который он сам предпочёл пропустить.

— Она попросила правду, — произнёс он наконец. — А я вышел от неё и уже знал, как всё должно закончиться.

Вера смягчилась, однако не попыталась немедленно избавить его от неловкости.

— Я тоже знаю. Он входит, она плачет, потом сердится, что так долго не приходил. Мы тихо уходим и довольны собой.

— У меня она сначала требовала вернуть иголки.

— Это лучше, чем у меня.

Они улыбнулись. Михаил потёр ладонью лицо. Ночью он спал мало; теперь усталость мешала удерживать даже простую мысль, что чужая жизнь могла продолжаться за пределами их ожидания.

— Если он там один и ему плохо, билет пригодится, — сказал он уже спокойнее. — А если у него работа... Не знаю, Вера. Меня пугает, что я не представляю второго случая. Письмо говорит об опасности. Анна ждёт. Всё остальное как будто не помещается.

— Посмотрим, когда приедем. Я ведь тоже принесла Анне образцы светлой ткани и была уверена, что помогаю выбирать. Мне её комната уже виделась готовой. А она всё трогала эти жёлтые цветочки и спрашивала, не слишком ли ярко.

Вера провела ногтем по выщербленному краю блюдца.

— Я бы повесила своё, и она, наверное, поблагодарила бы. Вот это мне до сих пор неприятно вспоминать. Можно сделать всё очень бережно и даже не заметить, что тебя не просили.

Михаил достал свой дорожный список. Внизу под расходами стояла короткая строка: «Григорий — обратно».

Он посмотрел на неё дольше, чем требовалось. Затем дописал: «Место предварительное. Обсудить с ним».

Это не исправляло всё заранее, и оттого запись неожиданно показалась полезной.

— Если я начну торопить его, напомни про занавески, — сказал он.

— Не обещаю, что ты тогда оценишь удачность сравнения.

— Уже не оценил.

Вера рассмеялась, наклонилась и накрыла его руку своей. Её ладонь была прохладной.

Некоторое время они сидели молча. Михаил чувствовал лёгкое движение пальцев на запястье и впервые за утро не пытался вспомнить, всё ли сделал до отъезда.

— Мне страшно, — сказала Вера. — Ты заметил?

Он посмотрел на неё.

— Заметил. Думал, из-за лазарета.

— И из-за него. Но больше из-за того, что мне хочется ехать дальше. Очень хочется. Удобнее было бы сказать, что я только сопровождаю тебя и везу лекарства.

Она перевела взгляд на море.

— Там может оказаться что угодно. А я смотрю на воду и радуюсь. Потом мне стыдно: Анна не спит, брат её неизвестно где, а мне хорошо оттого, что мы уехали вместе.

Михаил сжал её пальцы.

— Мне тоже хорошо. Когда перестаю придумывать, что случится к вечеру.

— Долго получается?

— Сейчас почти минуту.

Вера чуть придвинулась к нему. Солнце осветило её щёку и прядь у виска. Михаил поцеловал её туда, где волосы щекотали кожу. Она повернула лицо, задержала его на мгновение ближе к себе и только потом отстранилась.

— Пойдём на палубу, пока никто не принёс срочную бумагу, — сказала она.

* * *

Бумагу принесли вечером следующего дня.

К этому времени море изменило цвет, ветер усилился, а судовой служащий успел дважды объяснить Борису, что сообщения передают по очереди и личное беспокойство пассажира не делает очередь короче.

Ответ пришёл через портовую связь с отметкой Сен-Ореля. Борис сам нашёл Михаила у борта и молча протянул лист.

Запрошенная мастерская существовала. По указанному адресу ремонтировали измерительные приборы. Имя Григория обнаружилось в расчётных книгах; он получал оплату за выполненные работы. В настоящее время числился сотрудником Института устойчивых сигнатур. Для уточнения встречи предлагалось обратиться в техническую часть.

Михаил прочитал всё дважды.

— Нашли, — сказал он. Ветер унес слово, и пришлось повторить громче: — Он там есть.

Борис кивнул, но лист не отпустил сразу.

— Дочитай примечание. Я попросил узнать и про выезд. Пока только предварительно, без оформления.

Внизу другим почерком была переписана строка из ответа института:

«Выезд сотрудника допускается по завершении передачи смены утверждённому заместителю».

Михаил пробежал глазами остальной текст. Даты не было.

К ним подошли Вера и София. Под порывом ветра бумага выгнулась; пришлось уйти к стене надстройки, где горела закрытая стеклом лампа. В её свете чернила казались красноватыми.

— Когда смена заканчивается? — спросила Вера.

— Я запросил, — ответил Борис. — Сказали, срок передачи не назначен.

— Может быть, он ещё не подавал заявления, — произнёс Михаил.

София взглянула на него, потом на строку.

— Может быть. Нам пока передали формулировку, а не его объяснение. Завтра попросим сохранить ответ целиком.

Она убрала лист в папку. Борис отправился готовить следующий запрос, Вера задержалась рядом с Михаилом.

Он смотрел на тёмную воду. До этой минуты его пугало, что в Сен-Ореле никто не знает имени, которое Анна столько раз произносила вслух. Теперь имя нашлось. Вместе с работой, жалованьем и адресом, на который можно отправить обычное письмо.

И это почему-то не делало последнее предупреждение Григория менее страшным.

В каюте Михаил достал исходную фотографию. Окно всё ещё было светлым. Он положил рядом новый отпечаток: тот же дом, тот же залом, тот же крошечный прямоугольник. Разницы почти не было видно.

На обороте дорожного списка Михаил записал вопросы для первой встречи. Последний не удавалось сформулировать без упрёка. «Почему не приехал?» звучало так, словно ответ уже известен и оправдания не принимаются.

Он перевернул лист.

Среди вещей Анны тихо звякнула коробка. Михаил развязал свёрток, чтобы переложить её глубже. Под шарфом лежал конверт с именем, написанным старательно, чуть крупнее остальных букв: «Григорию».

Он не стал его трогать.

Снаружи мерно работала машина, и на столе вздрагивал свет. В фотографии свет оставался неподвижным.

У человека, которого они искали, была смена, после которой разрешалось уйти.

Никто пока не смог назвать день, когда она закончится.