По ту сторону чужой реки

1. Меч и факел

– Доброго успеха, господин! – взволнованно пожелал Арла́нд.

– Да будет осиян ваш путь, – прибавил Эуха́р, расправляя незаметные складки одежды.

– Благодарю, – отозвался Тальфаре́н рассеянно. Мыслями он был уже на испытаниях. – Приготовь лавандовую ванну к вечеру.

Независимо от исхода отбора этим вечером нужно будет снять душевное напряжение, расслабиться и выкинуть все заботы из головы. Даже если это будут заботы о новом дорогом платье и предстоящих путешествиях через Мидгард в личной охране короля. Тем более, если это будет поражение.

Он нетерпеливо дернул плечом. Такой исход маловероятен. Об этом лучше не думать.

С удовольствием осмотрев себя в высоком зеркале с тяжелой резной рамой, Тальфарен вздернул слегка выступающий острый подбородок. Зеркало отражало гордого, точеного эльнора в тунике цвета глубокого, исчерна-зеленого мха с бордовыми вставками и серебряным шитьем.

Кивнув слугам и выслушав напутственные слова двоих компаньонов, он легким шагом покинул особняк Броттенсва́ллетов. Сад до сих пор не зацвел, но дорожки были безупречно расчищены, а вокруг поросших мхом и охряным лишайником гранитных валунов, оставленных здесь еще отступающим ледником, пробивалась настоящая зеленая трава. Непривычно, но жизнеутверждающе после полугодовой зимы. Особенно после тех жестоких зим, что обрушились на мир в последние века.

Быть может, короткий утренний дождь, заставивший мокро блистать камни, а вкрапления слюды вспыхивать невыносимым светом, приободрит и цветы, заставит их скорее пробудиться от долгой спячки.

Массивная гранитная ограда особняка осталась позади. Навершия балясин изображали застывшее в камне пламя факелов – один из символов Дома.

Самым серьезным противником является Адалька́нт, напомнил Тальфарен себе. Стоит лишь опередить Адальканта по баллам. В конце концов, он готовился к этому несколько лун. Упражнялся часами с лучшими мечниками Сегелска́рета, проводил долгие вечера в кабинете за тяжелыми книгами в тисненых кожаных переплетах, над иллюминированными страницами в дрожащем желтом свете от служивших подсвечником разветвленных оленьих рогов.

– Господин! – окликнул его вскоре за оградой голос эльна́йри. – Господин Тальфарен! Постойте!

Тот обернулся. Горный ветер растрепал вьющиеся волосы, которые он перевязывал шелковой лентой. Самые короткие локоны не желали держаться в узле, выбиваясь и создавая вокруг головы платиновый ореол.

– Вот, господин, – улыбнулась служанка, протягивая ему брошь. На серебряном щите под оленьими рогами перекрещены меч и факел из бордово-зеленого турмалина – герб Броттенсваллетов. – Вы забыли. Думаю, оно должно быть сегодня с вами.

– Благодарю, Ромальта, – расстроганно проговорил он. – Можешь взять тот бархатный кошелек, расшитый смолёвками(1) и оленями. Он на столе в моей спальне. Выложи все из него, и он твой.

_________________

1. Смолёвка бесстебельная – растение арктической тундры с бледно-фиолетовыми или розовыми цветками, образует «подушки» или «коврики»

Как заботливый сын хозяина, Тальфарен знал, что любят слуги дома, и охотно оказывал им милости. В свою очередь слуги, верные и преданные своим господам, души не чаяли в будущем молодом хозяине, амбициозном, особенно тяготеющем к изысканной роскоши, но всегда открытом, отзывчивом и приветливом.

Ромальта просияла, сжав перед собой руки. Удержавшись от долгих благодарностей лишь чтобы не задержать господина, она побежала назад. Тальфарен рассеянно улыбнулся вслед.

Приколов брошь к груди, он продолжил путь. За массивными оградами особняков знати, рассчитанными на нападение пещерных медведей и горных троллей, лаяли собаки.

Изогнутые истерские корабли с косыми циновочными парусами привозили загадочный, созвучный цветам Дома Броттенсваллетов турмалин от юго-восточного побережья жаркого, сказочно-опасного Инда. В Скерсалоре, прибрежном королевстве по западную сторону Хребта Дракона, камень выгружали с множеством иных причудливых заморских товаров: черное, как обсидиан, эбеновое дерево и душистый сандал, невиданные сухие цветы, дивных засушенных ярких бабочек с размахом крыльев размером в ладонь и чудовищ-скорпионов, по которым назвали гигантские арбалеты. Были шкуры огромных пятнистых котов и чешуйчатая, шипастая кокодрилья кожа, жгучие специи, острые соусы, шелка, фарфор и многочисленные самоцветы. Далее предстоял недлинный, но трудный и опасный переход через Хребет Дракона. С ценной поклажей торговым караванам предстояло преодолевать горные непогоды в виде резкого леденящего ветра, дождей и туманов. Коварные ущелья раскинулись среди гор, где водились свирепые пещерные медведи и горные тролли.

Чудно ли, что заморские товары ценились столь высоко! Лишь самые обеспеченные эльнарай могли позволить себе турмалин. Дом Тальфарена сделал его использование в Сегелскарете практически своей привилегией.

Картины одна ярче другой невольно кружили голову, хотя выучка воина неотступно одергивала: не празднуй преждевременно победу! Тальфарен нетерпеливо мотнул головой. Состоять в ближайшей свите Его Величества, сопровождать на всех церемониях с Сумеречными и Летними Дворами, стоять у монаршего плеча, сделаться одним из ближайших, вернейших его соратников... При мысли об этом сердце замирало.

– Твое честолюбие – это хорошо, – говорил отец, когда учил Тальфарена, еще совсем маленького эльфенка, владению оружием. – Умей лишь правильно применять его. Если оно не идет во благо – особенно общее благо – отбрось. Не торжествуй, не достигнув цели. Таланты твои должны найти лучшее применение, чем поиск восхищенных взглядов.

– Я будю п'именять их во благо! – пылко обещал эльфенок, высоко поднимая затупленный кинжал, и отец смеялся и качал головой.

Уже с детства у Тальфарена был такой взгляд: глаза большие, ясные, невинно распахнутые, как у пугливой лани. Только разрез их был лисьим, с удлиненными с обеих сторон острыми уголками. Отчего-то именно этот невинный вид более всего вызывал смешанные чувства. «Хитролисые твои глаза!» – говорила ему прапрабабка Эрлега́рда, леди-воительница времен Тьмы Морозной. А когда он посылал насмешливо-снисходительный взгляд из-под полуопущенных ресниц, то точно напоминал молодого лиса с обаятельной мордочкой.

Миновав защитную стену из мощных каменных глыб и восторженно запрокинув голову, Тальфарен достиг взглядом вершин Вельна́рского замка. Эльнор у подножия казался особенно хрупким и крошечным, но это вызвало в нем лишь живое восхищение. Порыв весеннего западного ветра охладил разгоряченную кожу, снежно-белую, как у всех нордов. Тонкие губы тронула мечтательная улыбка.

Владыки эльнара́й часто строили у самых гор, ибо не было под небом надежнее оплота, чем непоколебимые громады камня, древнего, как сама Земля. И все же он, Тальфарен, сын Крина́льда, лорд Первого Дома Броттенсваллетов, стремился сейчас прочь из-под этой спасительной сени. Но не из юношеского безрассудства, как то нередко случалось со срывающимися в авантюры собратьями.

Бесспорно, жажда приключений и познания мира влекла Тальфарена не меньше. Но он страстно мечтал о заслуженном месте, а не просто поездке, которую свободно мог себе позволить.

– Ты и так в королевской свите, – скептически хмыкнул Варэ́льк, закидывая руки за голову и вытягивая ноги в сбитых от подъема в гору старых сапогах. Расстеленная на скале тюленья шкура защищала от холода гранита, расцвеченного седым, красным и желтым лишайником, и напитанного сыростью темно-зеленого мха. – Что за радость таскаться через Мидгард в каждую дипломатическую поездку? Грязь, твайлийские плащи в страхе разоблачения, разбойники и воры, порты со всеми прелестями. Уверяю тебя, зима-другая, и тебя затошнит.

Тальфарен глянул на него со снисходительной усмешкой:

– Это, друг мой, совсем другое дело. – Присутствие в свите для наследника Первого Дома столь обыкновенно, что не стоит излишнего внимания. Зато открывшееся в королевской охране место дало бы послужить Снежному Двору как никогда прежде. – Не в каждом поколении Дому Броттенсваллетов выпадала такая честь.

По правде сказать, не каждый стремился к ней. Почетных должностей при Дворе было достаточно, и далеко не всегда добывались они соревнованием. Тем ценнее делалась эта цель для Тальфарена, тем слаще представлялась победа. Честолюбивый юноша всеми силами рвался на испытательный отбор.

– Да-да, скажи вслух: мне не понять твоих высоких порывов. Я всего лишь отброс своего Дома, к негодованию отца и недоумению матери отвергший карьеру дипломата. – Варэльк повернулся набок и подмигнул Кейридвéн, разливавшей по вырезанным из березы пузатым низким кружкам дымящийся травяной отвар. Та задорно улыбнулась в ответ.

Как и Тальфарен, Варэльк принадлежал к Первым Домам Сегелскарета, однако предпочел непритязательный плащ обычного городского дозорного, что не мешало крепкой дружбе двоих эльноров.

– Не понять, – вздохнул Тальфарен, протягивая Кейридвен жесткую ржаную лепешку с тонко нарезанной вяленой олениной, присыпанной травами. От другой он откусил сам. – Я первый за несколько поколений принес бы Броттенсваллетам эту честь. – Серо-голубые глаза с темным ободком выразительно расширились. – А впоследствии, достойно показав себя словом и делом, можно войти в Верховный Совет. Или, – сухой ветер растрепал платиновые кудри, и Тальфарен вдохновенно запрокинул голову, отбрасывая их назад, – стать канцлером.

– Небо и звезды, – простонал Варэльк. – Нужно было догадаться, куда это ведет. Мне придется называть тебя «лорд канцлер», ты будешь путаться в тунике в пол, а вокруг будут толпиться юристы и чиновники с кипами бумаг.

– А купаться на озеро нам придется бегать по ночам... – звонко продолжила Кейридвен, салютуя Тальфарену кружкой.

– Чтобы никто не видел твоего позора, – чокаясь со всеми, со смехом заключил Варэльк.

– Потому что дни ты будешь проводить в государственных делах, – голос девушки, поначалу шутливо-укоризненный, взвился от нового приступа смеха, и Тальфарен невольно расхохотался с друзьями. Кейридвен в походной тунике до колен сидела на тюленьей шкуре, скрестив ноги в охотничьих кожаных штанах и обеими руками держа кружку душистого отвара, и бледно-пшеничная коса спадала ей на грудь, а юное личико светилось весельем.

Непринужденно склонив голову набок, Тальфарен всплеснул руками. Улыбнулся задорно и вкрадчиво:

– На должность канцлера я, право сказать, не тороплюсь. Нужно же сперва нагуляться. Однако лорд Норла́нн находит время и на охоту, и на ярмарки, и на покровительство художникам.

– А пока люди в портах будут свистеть тебе вслед, – назидательно изрек Варэльк.

Выдающаяся, загадочная, изящная красота, коей так или иначе обладают все эльнарай. В Университете потрясенных студентов предостерегали, как может влиять она на людей, далеко не всегда ко благу. Свежее лицо Тальфарена, с чертами тонкими и одновременно мягкими, придавало ему того обаяния, что уже проявило себя и в Северных Королевствах.

– Пусть свистят, – пожал плечами юноша. – С собой у меня меч и кинжал. Переживу.

Будучи компаньоном одного из тайр-лордов, он горячо просил войти в положение, и тот позволил броситься в подготовку к отбору с головой.

С самого начала Тальфарен был сильным претендентом, однако более всего его волновал Адалькант. Тоже из Первого Дома, тоже отличных способностей и безупречной репутации. Симпатия к нему со стороны короля не меньше. Луну тому назад Его Величество одарил Адальканта особым вниманием на приеме, и в животе у Тальфарена похолодело от мысли, что даже при прочих равных король может отдать предпочтение сопернику. С Адалькантом они никогда не были друзьями, однако всегда пользовались взаимным уважением. Заслуг соперника на поле боя и при дворе не оспорить. А будучи скоро трехсот зим отроду, тот просто гораздо более успел!

Задумавшись в такие моменты, Тальфарен забывал, что давно сидит над книгой, устремив взгляд за слюдяное стекло стрельчатого окна, где голые весенние ветви призрачно маячили в густом тумане. Как доказать необходимость своего присутствия в личной охране короля, когда недавно разменял от своей жизни лишь первую сотню? Если бы что-то случилось с Адалькантом... Ничего серьезного или угрожающего, разумеется.

Быть может, внезапный вызов куда-то за пределы Сегелскарета.

Или он мог растянуть ногу перед испытанием.

Тальфарен одернул себя, впервые заметив эту, изворотливой скользкой змеей проскользнувшую в сознание мысль. Отряхиваясь от гадкого ощущения, эльнор поежился и даже помотал головой. Орочьи желания!

Однако в самом темном уголке души он оставил кусочек этой мысли, представляя как, одетый в драгоценные каменья и золотое шитье, с вышивкой личной королевской охраны на груди и плече, стоит у кресла Его Величества в ослепительном зале Вьельтаэ́ра или Нафонко́ра.

Нет-нет, пожелать даже вскользь собрату, любому эа́ру, да хотя бы животному, самого небольшого увечья непростительно и гнусно. Но ведь Адальканту может воспрепятствовать и нечто безобидное. Не связанное со страданием, затруднением и болью.

Возвращаясь к этой идее, Тальфарен всякий раз отвергал ее с негодованием, как яд, маскирующийся под пиршественную чашу. Вот и сейчас, досадливо тряхнув головой, юноша пересек двор и поспешил в Вельно́рн, где претенденты на должность уговорились собраться прежде испытаний. Беседа с остальными придворными в одном из залов была в разгаре, когда он приблизился.

Претендентов старались всячески поддержать. Кто-то угостил глотком ярко-желтого, густого яичного ликера, кто-то скороговоркой озвучил ненавязчивые напутствия, скрасив напоследок волнение непринужденной шуткой. Позже общее напряжение выплеснется в дружеском собрании в таверне, где будут делиться пережитым и чествовать победителя.

– Пора, друзья, – сообщил наконец лорд Одре́т Фаледа́р, обводя своих товарищей-соперников твердым открытым взглядом.

– Пусть победит достойнейший! – воскликнула леди Ирле́нна, и многие вразнобой повторили пожелание.

– Да будет так. – Одрет прощально поднял руку. – Да не погаснет ваш очаг, господа.

Проходя украшенным колоннами полутемным коридором, Талфарен заметил знакомый силуэт за приоткрытой дверью. Он невольно отстал от стайки обменивающихся впечатлениями товарищей и остановился.

Адалькант сидел к двери спиной, склонившись над книгой. Должно быть, повторял некие сведения о Мидгарде или новшества, введенные в язык Свери́гг с приходом их прошлого короля. Соперник слишком ответственен, чтобы опоздать. Наверняка вот-вот захлопнет книгу, бросив задумчивый взгляд в пространство, и поднимется. Следует, однако, окликнуть его, пригласить пойти в Дом Правосудия вместе.

Дверь была приоткрыта, и взгляд притянул засов. Юноша зачарованно смотрел на него, а затем тяжело сглотнул. Пора идти. Отчего же ноги будто приросли к полу? Несколько тягучих гулких мгновений Тальфарен колебался, даже занес руку и опустил ее.

Не возможность ли это? Никто не пострадает.

В смятении он поднес сжатый кулак к губам, затем коснулся груди.

Должность Адальканта при Дворе уже весьма достойна и хороша. О ней мечтали бы многие.

Сердце забилось чаще.

Жалобно сведя брови, Тальфарен вновь поднял изящную раскрытую ладонь и, затаив дыхание, как во сне, мягко надавил на дверь.

Засов тихо щелкнул, запирая покои.

Разумеется, Адалькант услышал это. Услышал и Тальфарен, как соперник ударил в дверь обеими руками, не таясь.

– Кто это? Кто здесь? Откройте!

Отшатнувшись и похолодев, испытывая к себе неодолимое отвращение, Тальфарен заспешил прочь. Голос и стук запертого в западне Адальканта несся ему вслед.

Сейчас эта часть замка пустынна. Запертого найдут к вечеру, когда исход отбора уже будет решен. Ведь у него нет ключей... Почему-то мысль эта не доставила Тальфарену удовольствия.

«Вернись, открой, исправь, пока не поздно!» – кричал внутренний голос, и в ужасе от содеянного юноша только стремительнее сбежал вниз по широкой главной лестнице. В висках стучали тревожные молоточки. Уже во дворе он заставил себя сбавить шаг. Явиться на отбор раскрасневшимся и растрепанным было бы подозрительно.

2. Отбор

Он успел вовремя. Остальные оживленно переговаривались, шутили, чтобы побороть волнение. Один Тальфарен стоял в гулком и пустынном сводчатом коридоре подавленный, растерянный. Ему казалось, что извалялся он в помоях и не достоин находиться среди других кандидатов. Это должно быть заметно – его заостренные, как у собратьев, уши, пылающие от стыда, то и дело виновато опускающийся взгляд – ведь смотреть в глаза честным эльнарай было невозможно.

Не хотелось более победить на отборе. Не хотелось стоять на посту в дорого украшенной тунике за креслом короля – да как посмеет он взять оружие для защиты Его Величества в эти руки, оскверненные немыслимой подлостью?

Отчетливо представилось, как Адалькант до сих пор кричит и бьется в дверь, зовет, мечется по покоям, обводя их обреченным взглядом. Двери в замке и особняках знати делались надежно. Даже если бы отчаявшийся эльнор решился ее выломать.

Тальфарен стоял среди других кандидатов, терзался и... ничего не предпринимал. Часы на городской башне над Домом Правосудия пробили Час Надежды.

– Не видел ли кто лорда Адальканта? – все громче начали вопрошать друг друга и товарищи, и судьи.

– Не может быть, чтобы он опоздал сюда.

– Еще вчера был он здоров и не отлучался из города!

– Я встречал его поутру!

Когда вопрос дошел до Тальфарена, тот беспомощно развел руками.

На поиски послали нескольких слуг. После затянувшегося ожидания решено было начинать.

По старшинству Домов Тальфарена вызвали первым. Владение собой в ответственный момент давалось ему превосходно: юноша вошел в просторный зал твердым шагом, с высоко поднятой головой.

Раз уж ради достойной должности решился он на предательство, необходимо оправдать этот шаг. Он поклонился королевской чете и канцлеру с тремя высшими советниками, затем судьям близ королевского возвышения, и гордо распрямился.

– Я готов, Ваши Величества.

Даже на челе его, должно быть, заметна метка предателя. Он чувствовал, как та горит.

Воспроизводя возможные события в дороге, на Тальфарена по очереди напали с десяток эльноров. Целью его было защитить исполнявшего роль короля подле себя.

«Как в кнефтафе́ле», – мимолетно подумал юноша, вспомнив игру виртуозно вырезанными фигурками на расчерченной полями доске. Защита короля – главная цель. От нее зависит исход игры с любым набором правил.

Каждый следующий нападающий был еще полон сил, в то время как Тальфарен понемногу начинал уставать. Судьи и король решат, когда показанное мастерство и выносливость окажутся достаточными, чтобы остановить испытание. В действительности эльнор с меньшей вероятностью остался бы на защите Его Величества один, однако пренебрегать нельзя и самыми нежеланными вероятностями. Людей же из числа неприятелей может оказаться непростительно много.

– Довольно, – сквозь звон клинков достиг слуха Тальфарена голос короля.

Юноша немедленно развернулся к возвышению и ответил глубоким почтительным поклоном. Грудь его часто вздымалась, растрепались выскользнувшие из перехватывающей ленты завитки волос, а на чистой мраморно-белой коже проступил легкий румянец.

Не успел он перевести дух, как разыгрывая возможные повороты событий, те же эльноры начали осыпать его, вместо атак и выпадов, расспросами на всех мидгардских языках, могущих пригодиться в путешествии.

«Куда держите вы путь?»

«Кто с вами? Откуда прибыли?»

«Расскажите о себе!»

«Верно засиделся его величество на троне?» – раздавалось на франкском, альбионском и неспокойных северных наречиях, где изменения и разделения происходили еще буквально сорок зим назад (2).

_________________

2. Пора, когда шведский язык обрел многие современные черты.

Времени на подозрительное раздумье не давалось. Люди бывают весьма жестоки по отношению к своим, что говорить о чужаках. В любой опасности королевский защитник не имеет права терять голову, и объясняться обязан с той же непринужденностью и изяществом, как на балу в родном королевстве, будь даже он преследуем, побит, изранен или болен.

Притом ответ не всегда должен быть прямым. Без навыков дипломатии о выезде в Мидгард нечего и думать. Путники не обязаны отчитываться перед лихими людьми и каждым встречным, а порой лучше не показывать, что знаешь язык местного окружения. Сложности добавляла неспособность эльнарай ко лжи. Выбор необходимо делать быстро, изящно и точно.

– Превосходно! – негромко одобрил король.

Таких слов не бросают на ветер.

Экзаменующие с учтивым кивком отступили.

Тальфарен вновь изысканно, глубоко поклонился сидящим на возвышении и победоносно вскинул голову. Сердце пронзило яркое, горячее торжество. Он сделал это! Он достоин сопровождать короля в новом качестве! Другие еще покажут себя, но всерьез из соперников рассматривал он лишь одного.

Став ближним спутником короля, он загладит проступок своей верной службой. Потом он даже признается Адальканту и попросит если не простить, то понять. Позже, когда время сгладит остроту поражения последнего. А когда-нибудь, снискав славу и честь в новом качестве, откроется и королю. Пусть тот распорядится судьбой верного защитника, как пожелает. О, это многого стоит!

Окруженный эльнарай, купаясь в лучах благосклонного внимания Их Величеств, Тальфарен торжествующе улыбался.

– Мой король!

Тревожный, испуганный возглас разорвал царящее в зале оживление. Это вскричал, вбегая, один из вельнарских слуг. Похолодев, все стремительно обернулись к нему. Вереница догадок промелькнула за один миг в каждой прелестной белокурой головке снежного народа. Орки? Тролли? Где-то обрушение? Кого-то задела лавина в горах?

– Мой король, – громко, упавшим голосом повторил слуга, переводя дух, – ваш сын...

– Что он? – Нордоáльт приподнялся с резного кресла. Королева уже оказалась на ногах.

– Его Высочество Армане́д хотел спасти лорда Адальканта. Лорд едва не упал с карниза, а так как было слишком высоко, а время уходило, Его Высочество один полез наверх. И сорвался...

Улыбка победителя гримасой застыла на лице Тальфарена. Он смотрел перед собой остекленевшим взглядом, и очнулся лишь когда в следующий миг все сорвались с мест.

* * *

Не смотреть бы, не видеть, слишком страшно. У подножия замка...

«Нет-нет... Это не я...» – беспомощно металась в груди горячечная мысль. Он знал, что это бред отчаяния: из-за спин эльнарай открылось Тальфарену одно из самых кошмарных доселе зрелищ. Тягаться с ним могли картины битв, но только здесь корнем бедствия явился он сам.

Принц Арманед лежал раскинув руки, в окружении лекарей и придворных. Адалькант с белыми губами был тут же, он помогал остановить кровотечение, но Тальфарен не слышал ни звука. На камнях была кровь, она обагрила ладони и рукава пытавшихся спасти истончившуюся жизнь. Его толкали, устремляясь к Его Высочеству.

Очнувшись от глухого оцепенения, Тальфарен тоже пробился вперед.

– Чем можно помочь? – Ему самому было дурно, но он двигался, как механическая кукла, не сознавая этих движений.

Склонившись над принцем, увидел мертвенное, неподвижное лицо. Из безукоризненно белой кожа приобрела синеватый отлив, сгущающийся вокруг глаз и в уголках губ, как тени на снегу долгими зимними сумерками. И светлые волосы, густо пропитанные алым...

Небо и звезды, чем здесь еще поможешь?

Грудь сдавило.

Кто-то отодвинул его, одним легким движением, бесцеремонно, как котенка. Краем глаза Тальфарен заметил самого короля. Прежде чем опуститься рядом с сыном, Его Величество все же кратко, но крепко, признательно сжал плечо Тальфарена и на миг заглянул в глаза. Это был взгляд полного доверия и даже поиск поддержки. Отец всего Сегелскарета, олицетворение самой власти и величия королевства подарил взгляд, который Тальфарен менее всего заслужил.

– Это моя вина, Ваше Величество, – ошеломленный горем Адалькант опустился на колени. – Принц хотел спасти меня. Я не должен был...

– Как все случилось? – глухо перебила его королева. Она удерживала голову Арманеда в неподвижном состоянии, и выражение ее оставалось ровным, а глаза сухими, но в глубине застыла безнадежная боль. Нордоальт держал сына за руку и полностью сосредоточился на нем. Лицо монарха заострилось, сжатые губы побелели от напряжения. Он делился своей жизненной силой с тем, кому однажды в радости подарил жизнь.

– Собираясь на отбор... – Адалькант отрывисто втянул воздух и прикрыл рот дрожащей ладонью. – Я решил посвятить еще немного времени чтению... Должно быть, дверь захлопнул сквозняк. Меня никто не слышал. – Тальфарен до боли прикусил изнутри щеку. – Отчаявшись выбраться, я вылез в окно.

Тальфарен беззвучно охнул. Когда покидал он Вельнорн, карнизы крыш и оконные скаты, камни, барельефы и горгульи были мокры от недавнего дождя. Два чудовищно высоких замковых этажа...

– Я спустился на карниз... и соскользнул. Ухватился за фиал. Там все поросло лишайником... – Рассказ явно давался Адальканту с трудом. – Его Высочество оказался во дворе. Он немедля взобрался ко мне и помог найти надежную опору. Но при том... Это моя вина. Я недостоин сопровождать вас, мой король, или смотреть вам в глаза.

– Нет, – раздался глухой безжизненный голос, и Тальфарен с подрагивающим подбородком отодвинул соперника. – Это моя вина. Я нанес эти увечья принцу, Ваши Величества.

* * *

– Итак, лорд Тальфарен, сын Кринальда из Дома Броттенсваллетов, вы отказываетесь от защиты перед судом?

Солнце падало сквозь решетчатые остроконечные окна округлого зала, разрезая теплую духоту, и в белых снопах света обильно летали пылинки. Тяжелая мебель из темного дерева – судейский и обвинительный стол, кресло судьи, поднимающиеся ярусами скамьи – казалась сейчас особенно мрачной, щетинилась хищными фиалами на спинках, резьбой на ребрах. Двери были распахнуты. Толпящиеся здесь эльнарай не помещались в зал, но никто не нарушал печальной тишины.

Выведенный на середину Тальфарен держался на ногах нетвердо. Он провел сутки в камере с цокольным окном, и, хотя ему дали есть, не смог притронуться к подносу. «Что слышно о принце?..» – срывался он с узкой жесткой койки, едва заслышав шаги стражи в отдалении. «Жив сейчас», – каждый раз звучало в ответ.

Сейчас жив, значит, это все, что можно сказать. Все так же неподвижен, не приходит в себя, не отвечает на прикосновения и звуки. Только дышит – слабо, поверхностно, почти незаметно. Как когда лежал у ног Тальфарена на окровавленных камнях. Картина эта стояла перед глазами, открывал тот их или закрывал. И услышав очередной ответ, понуро возвращался на койку, где сидел остальное время, скорчившись, закрыв лицо руками.

Кошмар содеянного сковал его, быть может, хуже, чем после первой битвы. Тогда он поднял руку на врага, что покушался на родные Королевства, и отнятие чужой жизни все же представлялось страшной ценой, которую приходилось платить всякий раз. Даже привычка не заглушала в эльнарай до конца осознания всей трагедии искажения мира. Теперь одним движением той же самой руки осуществил он вероломное предательство собрата и покалечил своего принца. Пока неизвестно, убил ли.

Стража находилась в начале коридора и менялась нечасто.

Входя под конвоем в большой Зал Правосудия, Тальфарен вспомнил о чем-то и замедленными, деревянными движениями отстегнул с груди брошь с гербом Броттенсваллетов. Горе и бесчестье, нанесенное им Дому, не умалится от того, однако выставлять на позор благородные символы непростительно. Вина лежит на нем одном. Сейчас, стоя перед судом под серьезно-печальными взглядами, растрепанный и с бледными губами, он бессильно сжимал перед собой руки до хруста в пальцах.

«Я приму все, все. Лишь бы Его Высочество выздоровел».

Свет резал воспаленные глаза: полторы суток Тальфарен не спал. С каждым частым, непривычно тяжелым ударом сердца, отдающимся в голове и в горле, приближался закономерный приговор.

Где-то здесь члены его Дома. Тальфарен не искал их взглядом. Не знал, чьего душевного отклика страшится более, их или своего.

– Да, – прозвучало хрипло. – Да, отказываюсь.

Вид у него был столь потерянный и уничтоженный, что ведущая допрос майстрет распорядилась подать ему воды.

* * *

Лишенный признаков статуса – перстней, воинского пояса, стоял он на виду всего города на слабых от потрясения ногах. С него сняли серьги, браслеты, медальон, тяжелую серебряную цепочку с шеи.

Руки стали затекать от плеч до кончиков пальцев, но жгучий стыд не давал показать свое неудобство, пошевелившись. Свисавшие с вершины позорного столба кандалы позволяли поочередно опускать и поднимать то одну, то другую прикованную над головой руку.

Его остригли сразу в зале суда. Первое публичное унижение и потрясение, от которого, казалось, невозможно оправиться. Длинные волнистые пряди мягко падали у его ног одна за другой, и каждый раз сердце испуганно сжималось. Он лишался частичек себя. Слишком много себя – чести, статуса, душевного равновесия, невиновности, облика.

Обесчещен... обесчещен... обесчещен... – клацали ножницы, и в подтверждение приговора новая белокурая прядь опадала на пол.

В штанах и одной нижней сорочке вместо туники, босой, остриженный на четыре пальца выше плеч, Тальфарен ощущал себя обнаженным и беззащитным перед глазами горожан. Вокруг него на площади образовалось обширное пустое место – в редких случаях, когда к позорному столбу приковывали осужденных, тех невольно обходили по широкой дуге. Это еще сильнее выявляло отчужденность первых, отпадение от собратьев.

Поднимающееся солнце все безжалостнее жгло белую кожу. Опустив ресницы, он испытал некоторое облегчение. По крайней мере, не будут слезиться глаза. Но солнце ли тому виной? Высвечивает, открывает миру его преступления.

Печальные, недоуменные, испуганные взгляды пробивали его насквозь.

Несмотря на нервический жар, морозом по спине продрала мысль о застигнутых дневным светилом твайлари. Все же он обречен не на медленную мучительную смерть – только на заслуженное наказание.

Безутешно поникший эльнор почувствовал чье-то приближение.

Кейридвен, задержавшаяся в Сегелскарете, чтобы поддержать его перед отбором.

– Как ты мог, Тальфарен?..

Тот поднял на нее потерянный взгляд. Ее лицо серьезно и печально, тень горя в светло-голубых глазах. В правом глазу фрагмент орехового цвета, привлекший его внимание при первой встрече. Едва вступившая в совершеннолетие эльнайри на балу Иснало́ра...

– Я не знаю. Все случилось так нежданно. Знала бы ты, как сожалею теперь. Желание затуманило мне голову... Лучше бы это я сорвался с карниза.

– Не говори так.

Он распахнул глаза, прошептал:

– Отчего?

Не ожидая ответа, вспомнил, как держал это тонкое лицо в ладонях, утешая, а длинный шрам на ее щеке еще был глубокой черно-багровой раной. «Все пройдет, – негромко уверял он. – Верь мне, даже если сейчас кажется, что так будет всегда».

– Ты должен жить.

– Его Высочество...

Она успокаивающе подняла ладонь, видя, как Тальфарен вскинулся, а во взгляде его вспыхнуло исступленное отчаяние.

– Все пройдет, – тихо, проникновенно произнесла Кейридвен, словно мягкая рука касалась обожженного солнцем лба. – Даже если сейчас кажется, что это навечно. – Она склонилась ближе. – Послушай... Его Высочество был очень добр ко мне. Но твоя ноша несоизмерима; он твой принц. И все же есть доля надежды в непоправимом. Я верю в тебя: ты исправишь возможное. Ты искупишь...

– Его Высочество проснулся?

– Нет... Тальфарен...

– Это навечно! Что я сотворил, останется навечно. – Он покачал поникшей головой. – Не надо. Я не стою твоих сил, Кейриннэ́.

Шли часы. Отбиваемые на башне Дома Правосудия удары гулко отдавались у прикованного эльнора в груди. Отсутствие воды и пищи настигло внезапно – должно быть, кончились остававшиеся в запасе силы. Привалившись спиной к позорному столбу, Тальфарен пытался дать отдых ногам. Мускулы мелко подрагивали, а голова разболелась, отзываясь на каждый громкий звук, стук копыт и колес по камням. Еще с утра его начала мучить жажда, а с полудня к ней наконец присоединился притупленный до того острый голод. Внезапно вечернее солнце скрыли рваные тучи; сразу похолодало, стемнело.

Позорный столб – орудие провидения. Какая погода выпадет осужденному, ту и до́лжно со смирением перенести. Либо за содеянное, либо ради будущего; а быть может, в утешение.

От хлынувшего ливня ослабленный Тальфарен быстро продрог. Темное беспокойное небо плыло над головой. Если бы в то утро не было дождя... Но не вода, посылаемая Создателем, чтобы напитать землю, повинна в преступлении. Облепившая тело сорочка обещала не один особенно неприятный час, если не поднимется сухой ветер. Но потребность тела в воде не исчезла, эльнор понял это по характерному головокружению. Он запрокинул голову, ловя ртом холодные капли.

3. Должен принять

Остриженный, обесчещенный, Тальфарен опустился на колени. Весь род собрался вместе ради этого вовсе не праздничного события, но и не чтобы упрекнуть или побранить – проститься.

Отценачальник ­Бертраба́н шагнул вперед. Суровое, холодное лицо в сети тонких мимических морщин почти невозмутимо. Родившегося в один год с первым королем Норе́г Харальдом Прекрасноволосым и одновременно с наименованием самой Норег, отценачальника трудно удивить на пороге седьмого прожитого им века. Но самообманом было бы считать, что глава Дома, старейший из Броттенсваллетов, не тронут происшествием.

– Ты наказал себя сам. Родового имени не сниму с тебя, ибо это единственное, что останется от нас, куда бы ни пошел ты.

– Балгодарю, отценачальник, – прошептал Тальфарен.

Одиноко и неуютно. Тоска и беспокойство терзали душу, будто уже теперь остался он совсем один, оторванный от Дома, близких и королевства. По сути, это уже свершилось, хотя телом он еще здесь.

Маленькая племянница Ке́льда тихо всхлипывала, держась за руку матери. Малышка встретилась ему в непривычно переполненном особняке этим утром первой.

– Дядя Тайфаен, – она растерянно затеребила собственные кудряшки, стараясь подобрать слова. – Где твои волосы?..

– Остригли, – сдавленно шевельнул губами тот, пытаясь улыбнуться.

– Патиму?

– Я поступил очень нехорошо. Я не думал, что... – Желание оправдаться – с отвращением одернул он себя – после всего? – Из-за того произошло что-то ужасное.

– А меня тозе... подст'игут, если я 'азобью зе'кало с 'акушками?

– Что ты, маленькая. Так делают только за взрослые проступки. Самые тяжелые, очень-очень редко. – Он опустился на корточки и взял ее за плечи. – Не бойся.

Но Кельда испуганно смотрела то в лицо, то на его волосы, и казалось, могла заплакать в любой миг.

– Знатит, тебя наказют? – Он кивнул. Дети должны знать эту сторону жизни, однако так скоро и таким образом он не планировал преподнести любимой племяннице урок. – А как?.. Сьто ты сделал?

Тальфарен помедлил.

– Пойдем, маленькая. – Появившаяся из покоев Рийя подняла дочку на руки. – Ты все увидишь.

Тальфарен благодарно кивнул сестре. До ее решения он не был уверен, колеблется ли над ответом больше из заботы о душевном состоянии Кельды, или от стыда. Рийя ответила печальным взглядом. Она знала, как наказали и еще накажут брата.

Вечное изгнание. Вред, нанесенный принцу, был непрямым и непреднамеренным. Оттого Его Величество проявил великую милость, не подвергнув виновного избиению плетью на главной площади.

Сейчас юноша не видел Кельду, но та была единственной кроме отценачальника, кого он слышал.

Бертрабан накрыл его голову узловатой ладонью. Тальфарен зажмурился, чтобы удержать слезы.

– Встань, – сурово повелел отценачальник, и когда юноша повиновался, коснулся рукой его лба и груди. В древних выцветших глазах ­­Бертрабана промелькнуло нечто наподобие отеческого чувства и сочувствия, но слишком быстро. От него не следовало ждать большего. – Иди и будь впредь достоин оставшегося у тебя. Чего бы тебе это не стоило.

Члены рода подходили по очереди, и Тальфарену вспомнился День совершеннолетия, такой светлый и многообещающий, полный восторга, амбициозных стремлений и надежд. Тогда каждого по старшинству обходил он сам, оказывая должное почтение, и принимал ободряющие напутствия. Войти в семерку лучших выпускников Двора Перехода – большая честь.

За каждые объятия, которые получал от родных, Тальфарен хватался, как за спасительную ветвь над головой утопающего. Утешение, ободрение, еще немного почувствовать надежное плечо, теплую поддержку! Но объятия казались слишком короткими, и вновь и вновь оставался он в холоде одиночества, не имея опоры в ставшем чуждым и враждебным мире.

Не все смогли обнять его, и Тальфарен не мог их винить.

Зарывшись лицом в платиновые волосы отца, он ощущал, как ускользает последняя ниточка, связывающая его с семьей. Глаза широко распахнуты, он не может позволить себе закрыть их – так он потеряет еще один кусочек дома, который исступленно впитывает и вбирает всеми чувствами.

– Прости, отец. Твой наказ я нарушил.

В поле зрения за плечом отца появилась мать, она раздавлена известием, судом и предстоящей разлукой, но держится, как подобает леди.

– Мама... – горло перехватил спазм, не удалось закончить фразу.

Тальфарен потянулся к ней рукой, сжимавшей до того плечо отца, и они обнялись все трое, замолкнув, пытаясь остановить неумолимое течение времени. Когда объятия распались, он сделал последнее умоляющее движение, и мать откликнулась, вернулась.

– Как же не обниму я свое дорогое дитя?

Прислуга собралась во дворе в полном составе, чтобы проводить несостоявшегося хозяина. Ромальта с неверием сжимала на поясе темно-зеленый бархатный кошель, искусно расшитый смолёвками и оленями. Губы ее дрожали.

– Мне так жаль, господин Тальфарен...

– Нет, это мне жаль. Благодарю за добрую службу.

Поступок его тоже смогли принять не все.

Старший принц Сегелскарета, королевский Двор, Варэльк, компаньоны и приятели, тяжкие объяснения и прощания проносились перед глазами дурным сном, но принц Арманед так и не проснулся. Эльнарай заплели волосы и покрыли головы в знак траура.

Он не мог даже заплести волос.

В походной одежде, ощущая вместо струящейся на плечи платиновой волны непривычную, неуютную легкость, Тальфарен оставил особняк позади. Вслед несся плач Кельды, которая, похоже, внутренним чутьем поняла, насколько серьезной будет разлука, и пока отец не подхватил ее и не унес в дом, все не желала отпустить руки и одежду дяди. Ему подвели коня.

Сознания коснулось еще одно сожаление – Орион будет вырван из родной среды незаслуженно, разделив приговор хозяина.

Теперь с ним могли отправиться только слуги.

И они отправились, исполняя долг, двое верных – Арланд и Эухар. Один холостой, один в зрелом возрасте, с тяжестью на сердце оставляющий супругу.

Изгнанник мог просить подданства другого короля. В таком случае тот отправит почтового ворона прежнему королю просителя, и основываясь на полученном ответе вынесет решение. Немаловажным, разумеется, являлся сам прием – возможность для изгнанника убедить Его Величество в своем исправлении и пользе для нового дома.

Тальфарен направился в Сульгваре́т, на родину матери. Бесславным и порочащим оба достойных родительских рода был этот визит, однако иного юноша не мог и помыслить. Все же Торнастъе́рны – родная кровь, что течет в его жилах равно с кровью Броттенсваллетов. Появление его доставит горести и неудобство, но к кому еще обратиться, когда уходит из-под ног земля? Род матери должен принять.

И те, конечно, приняли. Длинный путь по долго нетающему снегу под сенью Сумрачного Леса был тяжел и небезопасен. Ожидая ответа короля, Тальфарен не находил себе места. Вина жгла его ночью и днем, но эльнарай способны жить по одиночке лишь осознанно приняв это решение. Остальные нуждаются в собратьях. И пока он не мог никому смотреть в глаза, то надеялся, что в новом доме исправит, что еще возможно. И однажды вновь обретет душевный мир и согласие с окружающими.

«Я буду полезен вам, Ваше Величество. Я докажу...»

Король Глайде́н выдал ему денег и разрешение остаться в Сульгварете на седмицу – отдохнуть, собраться с мыслями, решить, что делать дальше. В подданстве Тальфарену было отказано.

Из приемного зала вышел он на негнущихся ногах, потерявший было обретенную опору, оглушенный. Что же дальше? И зачем?

Вокруг ходили эльнарай. Работали, гуляли, переговаривались, смеялись. Они жили. Дважды отвергнутый Тальфарен ощущал себя выброшенным на берег обломком корабля, чуждым прежнему окружению. Будто он умер для всех, и забытой тенью скользит по земле. Остриженные волосы выделяли его из их среды явственнее клейма: тяжкий преступник, изгнанник, обесчещенный. Видя его, сульгваретцы отводили глаза. Нечем было покрыть злополучного пятна: королю их такой как он оказался негоден.

И эти ворота тоже закрылись за ним, отрезая от источника тепла, поддержки и надежды возвратиться хотя бы однажды, путем долгого труда и искупления, к полноценной жизни.

Свершилась справедливость, но принимать ее было больно и горестно.

– Куда направимся, господин? – Эухар придержал желавшего пуститься в путь чалого коня.

К скалистому предгорью за рвом Сульгварета подступал Сумрачный Лес. Сухое карканье воронов далеко разносилось в тонком воздухе. Непостоянная весна обернулась утренним заморозком: дыхание превращалось пар.

– В Мидгард.

Слуги глянули на него с изумлением и недоверием.

Тальфарен как можно более непринужденно пожал плечами:

– Эльнарай не приняли меня, так примут люди.

4. Ошибка

– Не может быть, – разочарованно выдохнул он.

– Что вы хотите сказать, гер Эрик? – фру Э́бба И́варсдоттер мгновенно похолодела голосом, хотя что только что была более чем мила.

– Все это долгое красивое предисловие, интригующие уловки, недомолвки и секреты... ради... вот этого. – Он не скрывал своей досады.

Эбба поняла вдруг в полной мере провальность своей затеи. Действительно, казалось, никто не был достаточно хорош для него. Капризный, но обезоруживающе обаятельный юноша с безупречными манерами и кошачьей грацией напоминал скорее светлого альва из легенд, чем человека. Охотно принимая восхищение, он ни к кому не выказывал особенной привязанности или симпатии. Вернее, будучи утонченно учтив и равно одаряя окружающих своим неотразимым обаянием, поистине филигранными намеками давал понять, что ни одна женщина не может надеяться на его взаимность. Эббе казалось, что стоит лишь постараться, и исключение будет сделано для нее.

– Зачем? – Почти как ребенок, с любопытством развернувший преподнесенный сверток и обнаруживший там шерстяные носки вместо долгожданной игрушки. Даже губы надул, а на удивительно белом тонком лице проступило выражение искренней обиды. Похоже, он и не понимал, на что пришлось пойти Эббе, чтобы устроить все это в тайне – покои, угощение. Цветы, ценные и редкие пасхальные лилии(3) из Ско́не(4), так напоминающие его самого – белые лепестки и солнечная сердцевина.

_________________

3. Нарцисс ложный.

4. Ныне самый южный лен Швеции, в общих чертах соответствующий одноименной исторической провинции, которая на тот момент принадлежала Дании.

Воистину неземное существо, даже после долгой охоты благоухающее чем-то неуловимым, с тонким оттенком ландыша, мяты и свежей травы. То умело манипулирующее окружающими, что только рады исполнить его прихоти, то наивное, по-юношески восторженное и открытое, витающее в своих облаках, не замечая возни простых смертных.

Эбба предприняла еще одну попытку. И выбежала вон, все еще слыша сдержанно вибрирующий мелодичный голос: «Нет же, будь вы даже трижды не замужем!»

За одним из углов полутемного беленого коридора она остановилась, глядя перед собой. То, с каким неизменно учтивым, сдержанным равнодушием отстранился он от нее, как изящный мотылек от назойливой мухи, так и стояло перед глазами.

Правда, сначала он говорил что-то еще, несколько высокопарных красивых фраз. Немного снисходительно, с обезоруживающей прямотой. «Я не принадлежу вам. Вы не принадлежите мне. Более того, вы принадлежите другому. Как вы себе это представляете?» Будто так и отказывался понимать, будто человеческое ему незнакомо и чуждо... Неважно, притворство все это, обычное лицемерие надменного, избалованного вниманием лжеца.

Она была слишком, рискованно любезна с ним все это время – насколько позволял еще хороший тон. Слишком много для него делала. Не мог молодой мужчина не понимать, либо он склонен к другим интересам. Или это скрытая издевка. Ведь он пошел, пошел с ней, не иначе, чтобы вот так откровенно отвергнуть! Эбба вытерла слезы, прежде чем выйти туда, где ее могли увидеть.

* * *

Тальфарен в сердцах выскочил из столь гостеприимного обычно дома, оказавшегося коварной западней. Не зря не стал он личной охраной короля, – резануло по сердцу острое воспоминание. Несмотря на обучение в Университете, некоторый собственный опыт и рассказы других эльнарай, прочитанные без цензуры человеческие сочинения, он все равно поверил!

Юноша не замечал, что уже размашисто шагает по мощеным бугристым булыжником улицам, горестно сдвинув густые брови и безотчетно сжимая фамильную подвеску Броттенсваллетов на шее. Он поверил, потому что фру Эбба не лгала. Вероятно, как можно усерднее силясь завуалировать свои притязания, молодая женщина безотчетно использовала формулировки столь осторожные для себя самой, что даже чуткий ко лжи эльнор не мог быть уверен, в чем важность и секретность встречи, к которой она его столь настойчиво склоняла. Быть может, осведомленная о его успехе в обществе и в фехтовании, искала она поддержки ввиду сгущающегося напряжения между королем и знатью?

В неспокойное время Тальфарен прибыл в Верхнюю Палату. Среди а́делей(5) росло глухое недовольство действиями короля. Существенное ограничение власти аристократии, заключение единокровного брата Ю́ана в Гри́псхолмской крепости, суеверность, неустойчивый нрав и чрезвычайная подозрительность короля, всюду ищущего колдовство и заговор, а также растущее количество его соглядатаев заставляли обсуждать некоторые темы исключительно шепотом, с проверенными людьми. Особенно потрясло многих публичное и жестокое унижение молодого родовитого дипломата.

_________________

5. Adel (швед.) – аристократия, дворянство. Здесь также: представитель этого сословия – авторский термин, введенный по аналогу с «нобиль» чтобы избежать умножения сущностей в виде adelsman (дворянин) и adelsdam (дворянка, букв. дворянская дама).

Тогда понятны становились и желание фру Эббы остаться без лишних ушей и взглядов, и даже тайна от мужа. Из гордости тот мог не признать нужду в союзнике. Не то чтобы Тальфарен стремился заключить с кем-то союз... Или фру Эбба лишь желала о чем-то предупредить его самого? Ведь в людях нужно видеть лучшее.

Эльнор нервически рассмеялся.

И здесь ему не место. Здесь все чужое, пусть привычка начала наконец заступать место постоянных усилий. Будучи закаленным в походах воином, он свыкся с пищей, уступающей яствам Королевств, с неудобствами в подходе к личной чистоте, с забавной, но нелепой модой. Но самое главное – в Королевствах не нужно было бояться удара в спину – образного и буквального. А еще здесь Тальфарен бесконечно одинок.

Остановившись посреди улицы, он покачал головой. Городской шум отдалился и потонул в воспоминании.

Полгода назад в Верхнюю Палату прибыл молодой человек, как туманное видение, навеянное горным ветром, как капризный тепличный цветок, хрупкий мотылек над рассветным лугом. Когда он выбрался из кареты и обвел взглядом площадь, на него сразу обратили внимание. Ресницы столь густы и черны, что издали глаза кажутся подведенными углем. Этот взгляд запомнился всем, по-детски любопытный и открытый, и в то же время ироничный, расчетливо-оценивающий. Быть может, разрез глаз придавал юноше этого противоречия.

Пока он грациозно ступал по неровной булыжной мостовой, словно по гладкому полу, ему оборачивались вслед. Двое слуг, ведущие следом лошадей, были ему под стать. Многие желали услужить незнакомцу, показать путь. Так встретил он фру Э́лин с супругом Ту́ре Столстрёмом, принявших его у себя и ставших ему первыми друзьями. Как вскоре выяснилось, почти единственными.

– Эй, Хо́кон! – разбил картину прошлого зычный окрик совсем рядом. – Хорошо пошла репа?

– Паршиво, – отвечал хриплый бас. – Корни померзли, вкуса не будет!

– А и верно, холодает! – согласился первый голос. – Уж который год как (6). Капусте зато нипочем.

_________________

6. Начало второй фазы Малого ледникового периода.

– Капуста, знаешь ли...

Загрохотали деревянные ящики и железная посуда.

Тальфарен очнулся, сообразив, что стоящим посреди дороги как вкопанный привлекает гораздо более внимания, и резко свернул по кривой узкой улочке, чтобы обойти людную Воловью площадь. Иные прохожие все так же оборачивались на него. Относительно неузнанным чужак мог оставаться только ночью, когда тьма и слабое зрение людей делали свое дело. В остальное время, если не прятался в радушно выделенных ему покоях или под низко надвинутым козырьком берета в злачном заведении, он постоянно был на виду.

На него глядели как на слишком дорогое изысканное лакомство, недосягаемый приз. Соперничая за его внимание, адели льстили, делали двусмысленные предложения, желали видеть украшением своих приемов. А также с неприязнью смотрели вслед, пробовали на прочность, пытались втянуть в свои интриги. Помимо друзей обрел он завистников и недоброжелателей. Ведь все ему давалось непринужденно и с блеском: танцы и игра на инструментах, охота и искусство дуэли.

Для самого Тальфарена лоск придворной жизни Мидгарда быстро померк, будто надкушенное с удовольствием яблоко оказалось гнилым изнутри. Интриг, зависти и особенно лжи вокруг встречалось даже более, чем эльнор ожидал. Поначалу это забавляло как вызов, игра, потом начало утомлять, потом подавлять.

Интриги, зависть, ревность и ложь, море лжи.

– Клянетесь ли вы, что по чести участвовали в охоте? – еще этой весной в лицо ему сказал Маттс Бьёрнху́вуд в окружении приглашенной знати.

– Не верите? – изумился Тальфарен. – Зачем бы мне лгать?

– А для чего лгут все люди?

– Ума не приложу. Вам недостаточно слова аделя?

Маттс откашлялся.

– Я не изволю знать вас достаточно долго, – церемонно сказал он.

– А я вас. Однако Создатель не велел клясться, и слово Его для меня превыше вашего.

– Чем объясните вы тогда столь выдающийся итог?

«Соревнования в меткости слегка увлекли меня, и я более положенного показал в обращении с копьем и луком».

Юноша безотчетно заложил большие пальцы за ремень, украшенный серебром, продолжая удерживать на лице благожелательное оживление.

– К примеру, возрастом.

– Ах, молодость, гер Маттс, – покачала седеющей головой фру Марта Йорансдоттер, желая смягчить обстановку. – Она способна творить чудеса.

Тальфарен скромно опустил глаза. Он охотился в лесотундре задолго до появления фру Марты на свет. А еще тонкий слух заостренных ушей. Зрение, уступающее лишь полуночным хищникам. Кошачья грация и скорость. Эльнарай – прирожденные охотники.

Собеседник не был убежден.

– Поскольку мы не всё увидели, как именно...

Тальфарен изящно раскланялся, вызвав несколько очарованных улыбок:

– Уверяю, даже когда вы отвернулись, в почтении не было отказано ни вам, ни вашему родовому зверю(7).

Послышались одобрительные смешки.

_________________

7. Фамилия Бьёрнхувуд означает «медвежья голова».

Однако гер Матс не оценил того, что для него казалось невежливой шуткой, а для эльнора хотя и не чуждым юмора, но естественным и очевидным. В тот раз попались охотникам вместо одного целых три медведя, и мало кого из людей подобный поворот обрадовал. Стало не до то того, чтобы внимательно следить друг за другом.

– И все же я просил бы...

– Как я и ответил, – лучезарно улыбнулся Тальфарен.

– ...ради амбиций всех участников...

– И моей чести, почтенный гер, – прозвучало уже с предостерегающей вкрадчивостью.

– Так вы признаете нечестную игру?

– Вы не там ищете ложь, уважаемый гер Бьёрнхувуд, – не удержавшись, легкомысленно сорвалось с губ.

– Что вы хотите сказать? – Маттс немедленно подобрался.

– Не более, чем что взывание к близкому знакомству и родственным узам не гарантия от угрозы обмана.

Тальфарен хотел откланяться, но собеседник его начал покрываться красными пятнами. Разговоры вокруг понемногу стали стихать.

– Вы определенно что-то хотели сказать, гер Эрик, – напряженно хмурился Маттс. Тон его также переменился. – Вы намекаете на что-то?

– Ничуть! – Тальфарен весело развел руками. Двойные игры разных сословий начали утомлять его. Теперь, как потревоженный снег на крутом склоне, неосторожно брошенных слов было не остановить. – Хотя мог бы.

Прямее выразить предупреждение не давало многое. Ведь эльнор распознавал человеческую ложь не только в отношении к себе. Геру Маттсу следовало большее внимание обратить не только на жену и друга, но и на дела своего поместья, к которым те были причастны. Однако тот иначе расценил намек.

– Напрасно вы, гер Эрик, выставляете дело так, будто оскорблена ваша сторона. Я лишь заметил, что здравым является проявлять доверие к ближним и недоверие к остальным.

Тальфарен широко раскрыл серо-голубые глаза с темным ободком, демонстрируя тот самый невинный лисий взгляд, приводящий женщин в совершенное умиление, а мужчин сбивающий с толку.

– Истинно так, гер Маттс! Но порою опрометчивым.

– Теперь все присутствующие признают, что оскорбление касается моей стороны! – воскликнул тот, окончательно краснея, и схватился за эфес. – Я требую удовлетворения!

Воспоминание назойливо билось сейчас в голове Тальфарена. Это предупреждение ему самому: выдержка начала подводить. От притворства одним из них, от игр по чужим правилам. От того, что приходится тщательно прятать уши под волосами и отзываться на чужое имя. Временами непроизвольно он делал привычное движение, чтобы откинуть на спину платиновый поток локонов, и озадаченно замирал. Лишь недавно они вновь достигли хотя бы лопаток. И что же – их приходилось неизменно собирать в пучок, ведь в нынешний век мужчинам в Мидгарде носить и столь скромную длину было не принято.

Даже архитектура удручала. Совершенно плоские по всей поверхности фасады каменных зданий с прямоугольными окнами выступали практически неукрашенными, темнели толстые бревна многочисленных домов горожан.

В Королевствах, ввиду близости гор, большинство зданий простоэльфинов и те возводились из гранита.

Тальфарен задыхался, словно здесь ему не хватало воздуха, и с сожалением понимал, что тоска по обществу эльнарай растет день ото дня.

В Верхней Палате собратьев теперь не было. По отзывам дворян он убедился, что кто-то из Глаз Королей пребывает в Гётеборге и Стокгольме. Догадывались ли те в свою очередь о нем?

Исполняя повеления своих монархов, Глаза не всегда могли сорваться в поездку ради любопытства и частных интересов. Не зря же, повинуясь чутью и руководствуясь осведомленностью лорда Первого Дома, избрал он своею целью именно этот человеческий город, свободный от эльнарай. И не раз успел пожалеть об этом.

Тальфарен вздохнул, гоня поднимающуюся в душе жалость к себе. У него нет короля. Он одинок, никому не служит, ненужный и отброшенный, как дерево, не приносящее плода (8).

_________________

8. Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь (Мф.7:19).

– Неправда ли, – говорили между собой дворяне, – он весьма похож на античную статую?

– Да, нос и профиль безупречны.

– Только еще изящнее...

Они думали, их не слышно, ведь слух людей соперничает в слабости с их же зрением. Они привыкли всех судить по себе.

Поколебавшись, Тальфарен прошел мимо пивного погреба «Медуза» и устремился на берег Са́ла-о́н(9). Вид и звук текущей воды успокаивал. Он устал, неизмеримо и парадоксально, как если бы все прошедшие полгода работал в руднике. Оказывается, можно устать, ничего не делая.

_________________

9. С конца 1600-х годов – Фю́рис-о́н. Элемент [о́он] (ån) – определенная форма слова «река» (å).

«Праздность, – пробормотал Тальфарен сквозь зубы, спускаясь ближе к реке. – Праздность убивает. Тщеславие...»

Не задумываясь, как будет выглядеть, когда поднимется, он сел в черных бархатных шаравонах прямо на землю. Кому пришло в голову делать штаны столь мешковатыми и пузырящимися наподобие пышной юбки? Притом столь короткими, что под них приходится носить нелепые чулки выше колена?

Под лучами весеннего солнца быстро сделалось жарко. Он с раздражением расстегнул плотный, тяжелый жесткий черный дублет, расшитый золотой нитью. В воду полетел подвернувшийся под руку камешек. Раздался гулкий всплеск.

Река была свободна. Она несла свои воды от Даннемо́ры в озеро Ме́ларен, не смущаясь придворными интригами и прочей возней смертных. Волны рассеивали извечный солнечный свет, а на другом берегу играли выдры.

Справа за плечом высился грандиозный кафедральный собор. Еще правее, вдалеке, на холме Ка́со́сен над всем городом возвышалась белая крепость с двумя бастионами – будущее олицетворение приоритета королевской власти. Замки Севера прошлых веков нередко крепки и неказисты, но добротны, с массивными неуклюжими башнями и стенами из серого булыжника. Но эта крепость была иного толка. Построенная по флорентийскому образцу, она несла веяние нового времени, что добралось наконец и в столь удаленный Мидгард. Первые жилые помещения в ней только подоспели.

А с ними подоспело и решение.

5. Наттва́ндраре

Он пережил зиму. Многое передумал в одиночестве. Пора возвращаться – уже не домой, но чтобы найти дом и сюзерена в лице нового короля. Однако стыд и чувство отверженности продолжали терзать Тальфарена, пока тот направлялся, теперь рассеянно и неспешно, к резиденции гера Столстрёма.

Кроме того, боялся он услышать о принце Арманеде. Что если тот уже не жив? Если лежит до сих пор?

Эухар с Арландом пожелали господину мирного сна и удалились в смежные покои. Раздеваясь, Тальфарен заметил на гофрированной манжете рубашки небольшое смазанное бурое пятно. Задумавшись, пребывая в волнении или не в духе, он бессознательно начинал расцарапывать кожу вдоль линии ногтей. Изящная и узкая аристократическая рука смотрелась не слишком благородно с полузасохшими вокруг ногтей ранками. Чтобы отделаться от новой привычки, он старался везде носить перчатки, но все равно снимал их, либо забывшись, либо подчиняясь необъяснимой тяге.

Задув свечу, Тальфарен вытянулся на постели.

Мучается ли принц Арманед? Спит без сновидений? Скитается ли душа его где-то по кромке этого света или заперта в бесчувственном, бездвижном теле?

С вечера, в предоставленных гером Туре и фру Элин покоях, мысли эти беспрепятственно бередили душу. Вновь и вновь представлял он во всех подробностях тот роковой ход событий у Вельнорского замка.

Светлые на фоне стены волосы повисшего на одной руке Адальканта – первое, что видит принц, появляясь во дворе. Он изумлен, но время вопросов – после. Звать помощь тоже неразумно – возможно, счет идет на мгновения, и подбежавшим с растянутым крепким полотном слугам уже некого будет ловить.

С одним эльнарай свойственной скоростью и ловкостью принц Арманед взбирается по фасаду Вельнорна, находя опору для пальцев рук и носков тонких кожаных сапог в щелях гранитных блоков и оконных рамах, в кружевной резьбе, лепнине, выступах каменных фигур. Вот он уже рядом с пытающимся ухватиться за скользкий карниз Адалькантом.

– Дай руку!

Пальцы смыкаются, Арманед вытягивает Адальканта на уступ, держась за шею волка со сложенными совиными крыльями. Пускай запачкались немного дорогие одежды. Губы растягиваются в довольной улыбке: успел.

Принц отодвигается, давая ошалелому от всего случившегося подданному больше места рядом, и стремительно срывается вниз с покрытой влажным после дождя мхом покатой спины химеры. В руке Адальканта остается лишь обрывок тончайшей кружевной манжеты.

Часто снилось Тальфарену, как пытается он удержать соскальзывающего с карниза Вельнорна принца, или поймать падающего, но все усилия остаются тщетными. Он неизменно приближался к лежащему в луже крови телу, и кровь эта уже остыла.

* * *

– Небо и звезды, нет!

Тальфарен заморгал, восстанавливая сбившееся дыхание, недоуменно посмотрел в потолок, обвел взглядом покои. Закрыл лицо руками. Мидгард.

Кошмар не то чтобы кончился, просто повис в неизвестности.

Просыпаясь в холодном поту после очередного тягостного сновидения, он не мог более сомкнуть глаз. Провалявшись в постели еще какое-то время, со вздохом встал. Ночь месяца цветения, что люди от Хребта Дракона до земель за Проливом Сирен почти без исключения называют майской, так светла, что без свечи можно найти в покоях с окном мелкую вещь. Тальфарен отыскал стопку тонких платков, таз и кувшин с водой, чтобы смыть с себя этот липкий холодный солоноватый морок.

Привычно проскальзывая мимо спящих комнат, он отправлялся бродить по улицам до пробуждения города.

Одинокий и изящный хорошо одетый силуэт неизменно привлекал внимание искателей легкой наживы. Таковые терпели неудачу лишь потому, что по незнанию опрометчиво избирали жертву.

Среди городских кварталов вскоре появилась легенда о призраке в виде прекрасного дворянского юноши, что соблазняет грабителей своей богатой одеждой, чтобы проучить. Лицо его смертельно бледно, он движется совершенно беззвучно и видит в темноте. Внешний облик обманчив: призрак ловок, как кошка, а для своего телосложения необычайно силен.

Начались белые ночи, но спокойнее горожанам не стало.

Легенда быстро разнеслась по городу. Женщины боялись появляться на улице ближе к вечеру. Спрос на амулеты с охранительными заговорами среди суеверных горожан возрос пуще прежнего. Встречали призрака и изрядно припозднившиеся добропорядочные люди, и обычные выпивохи. Легенда обрастала подробностями и предположениями.

– Точно говорю, его ограбили и убили в одном из переулков! – доказывал приятелям Йорн-башмачник в душной таверне «Синий грифон», опрокинув кружку пива. – Бродит он в округе, ищет своего убийцу.

Остальные невольно вжали головы в плечи, словно ожидая, что сейчас на пороге покажется окутанный ночным туманом тонкий благородный силуэт в коротком черном плаще, чтобы продолжить свой неутомимый поиск уже внутри таверны.

Свеном Наттва́ндраре, Ночным Скитальцем успели прозвать его.

– Т-ты не торопись... – остановил приятеля портной Турд. Вид у него был важный, как у человека, который хочет подойти к вопросу основательно, но впечатление подпортило количество выпитого.

– Точно говорю! – Йорн поднял вверх мозолистый указательный палец.

Нескольких сальных свечей хватало чтобы немного рассеять над столом прогорклый мрак с запахом ржаного хлеба, пива и овощной похлебки, да осветить неровным желтоватым светом лица.

– Зазнобу свою он ищет, – возразил О́ке, сын кровельщика. – Это ее оприходовали и убили, когда та сбежала ночью из дому на свиданку. На ее могильной плите начертали охранительные руны, а на его нет. Он утопился с горя в Сала-он, вылез и ходит призраком...

– Чай не драу́г(10)! – перебил Ивар-мясник.

– Это йенго́нгаре(11)! – веско припечатал кровельщик-старший. – Слыхали, как он Хромого Монса по зубам хрястнул! Неповадно чтоб было руки-то свои к чужому добру тянуть. А отпустил ведь!

_________________

10. Драуг – в скандинавской мифологии неупокоенный мертвец. Имеет следы разложения, источает отвратительный запах. Страж сокровищ могильных курганов или утопленник. Необыкновенно силен, жаден и вечно голоден, может нападать на людей, животных или жилища.

11. Йенгонгаре – по поверьям, человек, погибший насильственной смертью или в результате несчастного случая. Преследует своих убийц, но иногда и невиновных. Буквально «ходящий опять», аналог французского ревенанта.

Турд смотрел каждому говорящему в лицо, мигая, и временами открывал рот, но только согласно кивал и жевал губами.

– Суеверия это все, – возразил другой Йорн, подперев щетинистый подбородок кулаками. – В деревнях пускай продолжают чертить охранительные руны, коли неймется, а помощь свыше на что?

– Все вместе оно надежнее как-то... – пристыженно пробормотал Оке.

– Ага, и тем, и этим? Врагам рода человеческого? Вот и утащат тебя не́кки(12) в Сала-он! – Оке подскочил и испуганно замахал руками на говорившего. – Двум господам служить нельзя (13). Да кто вообще прознал, что это йенгонгаре?

_________________

12. Некки – в североевропейском фольклоре злокозненные существа, связанные с водоемами, в англоязычном контексте никсы.

13. Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне (богатству) (Мф.6:24).

Старший кровельщик выразительно нахмурился:

– А кто ж?

– Добрый человек ходит, стережет улицы. – Возразить другому Йорну взялись несколько приятелей сразу, но тот опередил, когда они как по команде раскрыли рты. – Он зло чинил кому? Нет, – Йорн начал загибать пальцы. – Грабителям разве, когда они сами наперво лезли. А посудомойка Агда подтвердит: припозднилась она давеча, больную тетку ходила проведать. Недалеко там. Подворотнями еще ближе. И увязался за ней... негодяй. Она уж кричать взялась, когда он ее за руку-то... Да выйдет кто ночью на помощь? А этот вышел. Скиталец который. Расправился как – сама Агда-то перепугалась, жуть! А ее он не тронул.

– У него сила нечеловеческая, – возразил Ивар. – Сам как хорек быстрый. И зачем бы доброму ночами ходить?

– А это еще неизвестно, – проворчал Йорн, – какая потребна сила, чтобы лихих людей бороть. Ночью оно все другим кажется.

6. Свои и чужие

Находиться среди людей стало еще тяжелее. Муж фру Эббы по привычке пригласил Тальфарена в городскую резиденцию четы с резко и необъяснимо охладевшей к гостю хозяйкой. Последние ограничились между собою парой натянутых улыбок и фраз. За спиной, возможно, пойдет молва, но заботиться об этом более не хотелось. Скоро он покинет это место.

В ожидании ужина в отдельной комнате накрыли бреннви́нный стол. Здешний бреннви́н тоже отличался от привычного по Королевствам, однако, немного. В конце концов огненная вода тем и узнаваема. На большом плоском блюде лежало несколько видов нарезанного хлеба, в миске рядом – потче́c, смесь натертого сыра, смешанного в кастрюле с молоком, специями и тем же бреннвином. Обычные сыры и другие угощения пестрели, привлекая к себе взгляд мало заинтересованного в общении эльнора.

Тальфарен отверг бутыль с приправой из полыни – рецепт, следующий инструкциям персидского врачебного светила Авиценны. Горечи ему в последнее время и так хватало. Пока он выбирал между бреннвином с тмином и с укропом, гости накладывали себе на тарелки маринованную сельдь, нарезанную колбасу, вяленое мясо. Затем они расходились по комнате, беседуя, кто-то сидел, кто-то ел стоя и поглядывал в окно. За круглым дальним столиком шла настольная игра. Вздохнув, Тальфарен взял маринованного сырым лосося.

Среди аделей вскользь и недомолвками всплывали темы неудачного сватовства короля к иноземным королевам и принцессам, а также его связь с Ка́рин Монсдоттер – уфре́льсе(14), да еще финкой, обладающей, однако, милым нравом и имеющей на него благотворное воздействие.

_________________

14. Сословие простолюдинов, несвободное от налогов; также представитель такого сословия.

– Вы слышали? – перевела разговор фру Сесилия. – На городском кладбище ищут могильную плиту без охранных рун, что может принадлежать таинственному ночному скитальцу.

– Суеверия неискоренимы в народе, – качнул головой гер Столстрём.

– Скорее нашли бы! – жалобно поежилась фрёкен Гунилла. – Как только начинает смеркаться, мне делается страшно.

– Он бродит лишь по городу, дитя мое, – Сесилия покровительственно улыбнулась. – Вас в вашей резиденции он не тронет.

Кто-то осторожно встал за спиной Тальфарена; прошуршала тяжелая бархатная юбка.

– Гер Эрик, – раздался тихий голос. Сигрид, дочь фру Элин, появилась рядом, будто бы невзначай. – Отойдемте на немного. Я выйду сейчас через ближнюю дверь, а вскоре вы с другой стороны. Встретимся за поворотом коридора.

– О, благодарю покорно, почтенная фрёкен, – сдержанно проронил тот. – Я так больше не хожу.

Она искоса глянула на него с удивлением, потом на лице отразилось понимание и безмятежность.

– Вы чистый горный поток. Отдохнуть бы рядом, послушать, полюбоваться в сени, а более ничего и не нужно.

– В таком случае простите меня великодушно! – Тальфарен прижал ладонь к груди, будто поправляя гофрированный воротник. – И в мыслях не желал бы так оскорбить вас, однако приглашения уединиться кроют в себе коварный расчет.

Сигрид с улыбкой качнула головой в дорогом уборе. Ей, незамужней, позволялось носить вместо чепца украшенный жемчугом девичий венец. Оба изображали заинтересованность угощениями на столе, покрытом льняной белой скатертью.

– Все же вы удивительно похожи на светлого альва, но не из обычных саг. Порою я чувствую в вас циничного старика, порой невинного восторженного юношу, а порой ребенка... Я хотела предупредить вас, – наклоняясь, чтобы положить себе нарезанного хлеба и сыра, проронила она. По серым рукавам-буфам тянулись светлые рюши.

Тальфарен беззвучно рассмеялся.

– Ах, вы все же желаете предупредить!

– Недовольство вами растет. Нелепые обиды, счеты. Думаю, вам не стоит находиться тут. Простите за прямоту. При дворе ходят дурные слухи. В случае обострения, боюсь, многие будут предоставлены сами себе.

По возвращении в городской дом Столстрёма его ждали новые известия. Прислуга не поделила меж собой Эухара, о чем тот узнал в последнюю очередь. Ранее та же неприятность уже случилась с Арландом. Обстановка в резиденции накалилась еще с тех пор, хотя держались все в присутствии господ особенно чинно.

– Вы не обязаны здесь оставаться, господин, – не раз напоминал Тальфарену Эухар, раскладывая по утрам вычищенную одежду на постели. Вопреки обычаям Мидгарда Тальфарен в основном одевался сам. Он сочувствовал слугам, что оказались здесь лишь из-за его падения. Те не оставляли господина, хотя также терпели неумеренное любопытство и непонимание: трое мужчин, избегавших слишком тесного общения с женщинами?

– Ты прав, добрый Эухар, – заметил Тальфарен на этот раз. Ночь прошла в очередных кошмарах с участием принца Арманеда, а затем он долго успокаивал рыдающую Кельду, которая испуганно хваталась за его руки и одежду, а вокруг сгущался зловещий сумрак. – С нас хватит. Я впутал вас в это, я и освобождаю теперь. – Заметив беспокойство на лице слуги, Тальфарен предупреждающе поднял точеную ладонь. – О нет, не прогоню. Вы послужите мне, но я желаю прежде наградить вас за верность. Отправляйтесь в горное убежище, что в Бергсла́генском лесу(15). Если оно заброшено, оставьте мне весточку и найдите новое. – Тальфарен вздохнул, натягивая на расцарапанные пальцы перчатки. – Подготовьте приют. Я приду вслед за вами, как окончу здесь все дела. Не хватало только исчезнуть внезапно – разговоров и расследований хватит на несколько зим. – Он неодобрительно тряхнул головой. – Ждите меня через луну, быть может, через три-четыре. Кто знает? Я желаю оставить все в достойном виде.

_________________

15. Бергслаген – лесистый горнодобывающий регион в центральной Швеции. Добыча руды началась еще в бронзовом веке.

– Господин мой, – с опаской заметил Эухар. – Кто будет служить вам здесь?

Тальфарен пожал плечами.

– Найму человека. Он не растеряется среди своих.

* * *

Новое расставание прошло тяжелее, чем представлялось.

– Не стоит, господин, как же останетесь вы здесь? Пусть хотя бы один из нас сопровождает вас и дальше! – уговаривали слуги.

– Не желаю вас более мучить. Докажете свою верность заботами о лесном приюте. – Он заставил себя беспечно улыбнуться, хотя от предстоящей разлуки теснило в груди.

Как добрым Арланду с Эухаром ни претило оставлять своего господина в Мидгарде, но тот оставался непреклонен. Слишком много злоключений уже претерпели они из-за него.

Теперь лишь вся глубина одиночества обступила, сдавила, как тяжелые, холодные темные воды. Только Орион молчаливо утешал верным взглядом или с тихим фырканьем тыкался мордой в плечо хозяина.

– Жаль, нельзя вводить тебя в дом.

Прикрыв глаза от ветра, эльнор смотрел на город, открытый для него как на ладони, открытый для его чутья неправды, но от того не менее непонятный и чужой. Он стоял наверху, на холме, откуда видна была вся Верхняя Палата с кривыми улицами и провалами Воловьей и Рыцарской площадей. За спиной белая крепость теплилась в лучах полуденного солнца. Сала-он тянулась по правую руку.

В недавней беседе адели решили, что Свен Наттвандраре все же утопился.

«Не дождетесь», – злорадно подумал Тальфарен.

Осталось достать денег, чтобы заплатить долги, одарить вниманием нескольких человек, что были к нему бескорыстно добры, съездить в Ве́стерос(16) по делу, как обещал, и Мидгард можно покинуть.

_________________

16. Город, расположенный на берегу озера Меларен. Название происходит от Ве́стра А́рос (Западное Устье), постепенно слова слились в одно.

– Где же ваши очаровательные слуги? – вопрошали адели. – Мы не видели их уже несколько дней.

– Не желаю более держать их рядом.

– Выгнали? – ужаснулись некоторые дамы, а господа выразили легкое удивление.

– Можно сказать.

– Где же они теперь?..

– Полагаю, далеко, – сдержанно ответил Тальфарен, показывая, что не намерен продолжать эту тему.

Он не знал еще, куда пойдет, но привыкал к мысли, что придется растоптать свою гордость, переступить через горечь обиды и просить подданства, если нужно, вновь и вновь. Составлял список северных королей, кто с большей вероятностью согласился бы взять его под свое крыло. Думать о Республике Вереска не хотелось, но в самом безнадежном случае та являлась последней его альтернативой жить среди эльнарай.

Предстали перед мысленным взором картины другого города, где он никогда не бывал. Среди холмов Изумрудного Острова, затерянный в глуши... Наспех построенные в разных стилях кварталы поделены меж нордами, ве́стери и твайла́ри. Последним приходится особенно тяжко: как ни странно, именно в Республике с ними считаются меньше всего.

С ними и многочисленными полукровками. Разве не должны эти воплощения собственного общественного устройства наслаждаться его благосклонностью? Вместо того никто не может вполне считать их своими. Большинство их формируют отдельные кварталы. Городские патрули от каждого района ревностно защищают свое право заступать без опозданий. Порой слишком ревностно, что выливается в стычки.

Единство, братство, взаимопомощь и общие решения. А также разделение, колеблющиеся в разные стороны решения, долгие споры на собраниях, хрупкий, неустойчивый баланс на кромке компромиссов и постоянная смена трибунов вместо надежной власти королей.

Нет, лучше обойдет он все Королевства По Эту Сторону Мидгарда.

* * *

Над городом тяготело странное, тягучее напряжение. Что-то недоброе случилось накануне в крепости. В окрестностях Верхней Палаты разыскивали сбежавшего короля.

Этим вечером Тальфарен засиделся в таверне «Синий Грифон».

Правы эльнарай, что в Мидгарде тоскуют по дому. Только дома у него больше нет.

Подвыпившие голоса звучали фальшиво и резали слух, растравляя чувство одиночества. На месте опоры в душе лишь сосущая пустота. Скоро Арланд и Эухар достигнут убежища глубоко в Бегрслагенском лесу. Если же люди в расширяюшемся поиске ценных руд уже заставили хозяев покинуть прежнее место, вокруг рудников найдутся неприметные, одним эльнарай доступные знаки, рассказывающие, где теперь ждать приюта странникам, охотникам и всем забредшим слишком далеко в чащу.

Несколько дней назад Тальфарен заметил за собой излишний интерес, следующий по пятам, но не придал тому значения. Очередная людская суета. Они, должно быть, воображали себя искусными в маскировке. Правда, фрёкен Сигрид предупредила его, и следовало быть настороже, но ничего предосудительного он не совершал. Просто в «Синем Грифоне» отбиваться от непрошенного внимания можно не считаясь с правилами высшего круга. А низко надвинув на глаза берет и устроившись у дальней стены, открыто предупредить о нежелании общества.

Пытаясь залить скверное чувство на душе, он совсем потерял бдительность. Когда его обступили семеро вооруженных людей, Тальфарен, каверзно улыбаясь, поднял на начальника отряда слегка плавающий мутный взгляд.

– Пришли сразиться со мной, гер?.. Кто больше?.. Вам меня не перепить. – Он развязно рассмеялся. Между тем врожденное эльнарайское чутье и отточенные боевые навыки взяли свое. Смех еще не замолк, когда холеная белая ладонь незаметно сомкнулась на рукояти рапиры.

– Именем короля вы арестованы, гер Седергрен! – сурово объявил начальник стражи.

Сбежать удалось бы легко. Возможно, будь движения чуть точнее. И не стой многочисленная стража на улице у каждого выхода.

7. Мы не любим загадок

Тальфарен вздрогнул, широко раскрывая глаза. В первый миг показалось – они все еще закрыты. Сел, оглянулся. Темнота была непроницаемой. Запах затхлости и плесени. Он ощущал над собой высокий, грузный сырой свод. Чувствовалось, что неподалеку, в провалах арок есть или недавно был кто-то еще, но чуткое восприятие эльнора притупилось понятным недомоганием.

Вскочив и не обращая внимания на ударившую в голову пульсирующую боль, он устремился туда, где вместо глухой стены чувствовалось открытое пространство. Руки уперлись в решетку.

Вчерашний вечер.

Его волокли по улицам, как тряпичную куклу. Говорить с ним не стали. Ребра и плечо все еще ныли от последствий стычки. Если бы не опрометчивый поиск уединения у всех на виду... Небо и звезды, столько способов сбежать! И кто надоумил людей принять столь крутые меры!

И конечно, огненного фрукта не было с ним. Он его съел. Медленно, с удовольствием, пока сочная медово-ягодная на вкус мякоть еще не засохла и не растеряла часть своих свойств. То есть, не пробыв в Мидгарде и двух лун. Конечно, и сушеный огненный фрукт на что-то бы сгодился, но к чему непрестанно ожидать подвоха, вздрагивая от собственной тени? Люди и так очарованы. А излишние волнения вредят доброму сну.

Как же он был самонадеян.

* * *

Конвой вывел из подземелий в крепость. Вскоре они попали в голую, неблагоустроенную комнату с кирпичными сводчатыми стенами и самым простым жестким стулом посередине. В глубине ее располагался стол из темного дерева, за которым восседали два человека важного вида. Одним из них был фогт(17) А́рвид Ю́лленборг, достойный вдумчивый мужчина среднего сложения, с густой короткой бородой и заметной проседью. Другого, высокого и с залысинами, Тальфарен не знал. Фогт называл его гер Кнут.

_________________

17. Судебный/замковый пристав, чиновник.

Сразу завершив переговоры, люди повернулись к вошедшим.

– Гер Эрик Седергрен? – фогт чуть наклонил голову.

– И вам доброго дня, гер Юлленборг. – Изобразив легкий поклон обоим, Тальфарен опустился на негостеприимный одинокий стул грациозно и небрежно, как принц на трон, непринужденно закинул ногу на ногу. – Прежде всего я хотел бы знать, чьему ходатайству обязан нахождением здесь.

Гер Кнут чуть поморщился, словно лизнул лунный фрукт.

Фогт наблюдал за арестованным с неожиданным для самого себя интересом. Вернее, интересом его всегда являлось благоденствие государства, а следовательно, и выведение на чистую воду всех являющих тому угрозу. Однако этот молодой адель представлял недюжинный интерес и собственной персоной. Как предупредили надежные люди, он очень хорош в обращении с оружием – успел показать себя на охоте и дуэлях. Дворяне особенно подчеркнули последнее.

Потому выслеживали его со всей тщательностью и взяли сильно пьяным в злачном заведении под названием «Синий грифон». Даже при том имущество «Синего грифона» оказалось сильно попорчено, а немало кнектов (18) либо все еще с трудом несут повседневную службу, либо отлеживаются.

_________________

18. Стражник, наемный пехотинец. От нем. «кнехт».

Вся история эта была уже известна фогту и пересказана несколько раз. Двое почтенных аделей подсказали начальнику стражи, как следует подготовиться к аресту.

– Возьмите с собой как можно больше людей, – настаивали они.

– Малого отряда вполне хватит, почтенные геры, – с достоинством ответствовал тот. – Мы знаем свое дело.

– Но вы не знаете, за кого взялись! – перебил один. – Пусть ангельский облик этого Седергрена не вводит вас в заблуждение, в качестве противника это сущий тролль! Человеку недоступны такие приемы и скорость. Он изворотлив, как угорь.

Нетрудно догадаться, чем гер Седергрен так очаровал двор и усыпил закономерные подозрения. Даже теперь, после пары дней в темнице, кожа свежа и бела как мрамор, а платиновые локоны изысканно вьются над виском. Словно самая утонченная античная статуя сидела перед ними. Манеры и осанка безупречны, однако, как припоминал фогт по редким встречам в общем кругу знати, всегда смотрелись несколько чужеродно. Несомненно, – кивал он теперь, поглаживая темно-русую бороду, – обвиняемый принадлежал к знати, но к какой?

– Кто же оклеветал меня? – словно действительно ожидая отчета, обманчиво мягко осведомился Седергрен.

Юнец, – отметил про себя фогт. – Внутри это все же обыкновенный самоуверенный юнец, – и тут же столкнулся со взглядом арестованного. С требовательным, холодным взглядом опытного и жесткого мужчины, полного жизни, и одновременно старшего и самого фогта, и гера Кнута вместе взятых. Такой имел право приказать, ему закономерно было подчиниться.

Что-то еще было в этих ставших бездонными серо-голубых глазах. Развернулось светлеющее предрассветное небо, растаял в нем крик белой совы. Неуловимо пахну́ло откуда-то северным ветром. Лязг металла и далекие голоса эхом возвестили ожесточенную битву среди скал, невысоких извилистых берез и темных елей.

Фогт недоуменно моргнул. Морок развеялся.

...Все-таки просто юнец, несомненно, хорошо подготовленный, с великолепной выдержкой.

Фогт зябко повел плечами, заставляя себя вновь принять бесстрастный вид. Что это было? Недосып в связи с государственными делами? Но почему тогда гер Кнут заметно напрягся?

– Здесь задавать вопросы будем мы, гер Эрик. Надеюсь, вы понимаете, куда попали, и что в ваших интересах давать честные ответы, дабы не усугублять своего положения.

Юноша насмешливо приподнял густую, четко очерченную бровь.

– Каково же оно, мое положение?

– Вы обвиняетесь в измене, шантаже и заговоре против королевства.

В ответ послышался бархатный смех.

– Не слишком ли много всего? И кому столь основательно перешел я дорогу?

«Так держатся лишь те, за кем стоит большая сила, – раздумывал фогт, скрытно подмечая мельчайшие движения задержанного, – но где же она? Когда откроет себя? Или он столь умело вводит нас в заблуждение? Играет, бравирует с целью пустить пыль в глаза? Неужели совсем не напуган?»

Следовало осадить эту самоуверенность.

– Ваш небрежный тон неуместен, гер Эрик. Если мы не получим признания обычным путем, прибегнуть придется к более суровым мерам. – Фогт многозначительно посмотрел на него, чтобы убедиться: обвиняемый все понял верно.

Затем он заглянул в бумаги.

– Итак, ваше имя – Эрик Седергрен, вы потомок древнего рода, и прибыли в Верхнюю Палату около полугода назад? Кто из ваших предков получил привилегию дворянского сословия указом короля Магнуса в А́лснё? Кто свидетель, что при коронации его величества Эрика XIV получили вы графство?

По его подсчетам с момента пленения прошло двое суток. Все это время его держали в сырой заплесневшей темнице, а стражи два раза в день приносили скромную еду. Тальфарен был очень голоден.

– Да будет вам известно, уважаемые геры, что не далее как неделю назад был я тяжко оскорблен неким аделем, что, в свою очередь, на мой справедливый ответ затаил обиду. И вот спустя всего неделю я здесь.

– Расследование показало, что вы не тот, за кого выдавали себя. Кто вы? Как ваше настоящее имя?

О, он не выдавал себя ни за кого. Просто рассказал в двух словах о некоем роде фре́льсе (19) и о своем благородном происхождении. Слушатели сами заполнили недостающие пробелы.

_________________

19. Cвободное от налогов, привилегированное сословие, сравнительно незадолго до описываемых событий ставшее аристократией. Сформировано из сочетания «fri hals» – «свободная шея».

Зато это означает, что расследование могли начать до того, как фру Эбба его оскорбила. Сбор сведений требует времени.

– Титул ношу я по законному праву, уважаемый фогт.

– Против вас свидетельствуют важные люди, в чье доверие вы успели войти и чьи жизни успели расстроить.

Тальфарен откинулся назад с обаятельной полуулыбкой, всем своим видом источая учтивое любопытство. Рука небрежно свесилась, вспыхивая перстнями в свете окна.

Под этим взглядом допросчики ощущали себя скверно разыгрывающими фарс лицедеями бродячего театра. Фогт откашлялся. Молодой, как они полагали, человек не лгал о принадлежности к высшей аристократии. Въевшиеся под кожу с первых лет жизни манеры невозможно подделать. Однако подчеркнутый вызов и отказ от признания отнюдь не шли ему на пользу.

– Верните мне мое оружие. Где сейчас мой конь, кто заботится о нем? Так и быть, я прощу клевету и доставленные мне неудобства, если требования мои будут удовлетворены тотчас же.

Он умел говорить властно и с достоинством. Казалось, это он был хозяином положения и этой комнаты, а фогт и родсгер (20) – оплошавшие просители. Фогт поймал себя на забытом ощущении из раннего отрочества, когда наставник по фехтованию отчитывал его за существенную ошибку. Захотелось так же, по-мальчишески, исполнить повеление старшего и заслужить одобрение. Но вместо старшего сидел перед ним юноша лет восемнадцати от роду, по-видимому, не испытывая подавленности и неуюта.

_________________

20. Рус. ратман – чиновник, избранный член городского управления (совета), доверенное лицо.

Чтобы избежать наваждения, фогт уткнулся в бумаги.

– Ваш слуга Андерс подтвердил, что слышал, как обсуждали вы недовольство королем с неизвестными.

Тальфарен качнул головой:

– Что вы говорите?

– Ваш слуга говорит.

– Слугу этого нанял я здесь и совсем недавно, когда даровал отдых собственным верным слугам и отпустил их от себя.

– Они отправились готовить мятеж? – подавшись вперед, живо вопросил гер Кнут. – Отвечайте!

Не расцепляя сомкнутых на колене рук, Тальфарен выпрямился на стуле и отчеканил прохладно:

– Но, по-видимому, понятия честного служения незнакомы ему, и он продался. Выяснить, кто заказчик, дело ваше. Иных ответов вам от меня не добиться, ибо я говорю правду.

– Чему, однако, противоречит свидетельство вашего слуги.

Он слегка улыбнулся:

– Testis unus – testis nullus (21).

_________________

21. «Один свидетель – не свидетель» (лат.). Положение римского права.

– Отчего же не призвали вы оскорбившего вас аделя к ответу? Мне ничего неизвестно о конфликте или дуэли за эту неделю.

– Я не мог. Ведь речь идет о женщине.

Гер Кнут зашевелился и сказал резким неприязненным голосом:

– Обвинения почтенной фру или фрёкен отягчают вашу вину еще более.

В ответ Тальфарен одарил его высокомерно-снисходительным взглядом. «Что знаете вы о моей вине?» – словно вопрошал он.

Выразительное, подвижное юное лицо, и до сих пор ни следа тревоги.

– Этот мальчишка смотрит на нас, как на мальчишек, – шепнул недовольно гер Кнут. Допросчики много людей повидали за свою службу и умели распознавать скрытое.

Фогт глубокомысленно соединил перед собой кончики пальцев.

– Мы ходим с вами по кругу, – сказал Тальфарен спустя приблизительно час. – У вас нет новых вопросов, у меня новых ответов. Я рассказал вам уже и о детстве моем, и об отрочестве. Что еще ждете вы?

– Правды! – чуть повысив голос, родсгер приподнялся на стуле. Сдерживаемое возмущение закипало в нем, а самообладание Тальфарена особенно выводило из себя. – Все ваши показания сплошная ложь!

– Укажите хоть одну.

– Как выяснилось следствию, вы не принадлежите к упомянутому вами старинному роду, что сейчас пребывает на севере: они о вас и не слыхали!

– Я сказал – я имею к нему отношение.

Однажды путешествующая вдали от дома Рийя заслышала в лесу детский плач. Найденная по звуку маленькая девочка представилась как Э́стрид Э́скилсдоттер и рассказала, как заблудилась, отойдя от дома поиграть. Судя по всему, это водил лес. Ее счастье, что первыми на плач не подоспели лесные тролли! Пока Рийя вела Эстрид к людям, угостив дорожными припасами и весело шутя, ребенок рассказал о своей семье, что позволило впоследствии выяснить принадлежность к тому самому старинному роду. Для Тальфарена связь была налицо.

– У нас есть протокол допроса, – тихо напомнил фогт.

Тальфарен приглашающе кивнул:

– Огласите.

Снова прозвучало так, будто это он по праву распоряжается здесь. Гер Кнут метнул на писаря грозный взгляд. Тот перебрал записи. Закивал:

– Так и выходит, вашмилость.

– Но вы не являетесь наследником этого рода, – подчеркнул фогт. Они с гером Кнутом начали путаться.

– Я являюсь наследником древнего благородного рода.

– Какого же? Кто вы?

– Повествованием о моей персоне только и занимался я здесь битый час. – Тальфарен картинно стянул перстни, перчатку, и осмотрел свои ногти, будто ювелир обработанный им кристалл.

– Вы с нами словами играете, гер Эрик, – гер Кнут встал и нетерпеливо прошелся вдоль стола. – Водите за нос. Кругом недомолвки, ловкачество. Мы не любим загадок!

«Тем хуже для вас, что взялись за таковую», – будто промелькнуло в невозмутимых ланьих глазах. Или лисьих?

Фогт отодвинул в сторону бумаги. Юноша с легким вызовом вскинул голову. Закачалась в ухе висячая серьга из жемчужины и бордово-зеленого турмалина.

– Итак, вы отрицаете обвинения?

– Целиком и полностью.

Допросчики многозначительно переглянулись. Как почувствовал Тальфарен – ничего доброго этот жест не предвещает.

Он позволил провести себя назад в камеру, двигаясь неторопливо и вальяжно, словно сопровождаемый почтительной свитой принц на прогулке. В то же время проницательные глаза метались по сторонам, отмечая ориентиры, выходы, расположение коридоров. Нужно было согласиться на обратный путь, чтобы увидеть его с обеих сторон.

Спустя сутки, когда за ним пришли для более обстоятельного допроса, Тальфарен ждал их.

8. Особое решение

«Вот и дорога, дитя, – негромко проговорила Рийя, когда светлый проблеск забрезжил среди еловых стволов. – Видишь людей?»

Эстрид закивала. Сумерки сгущались в наступающем из леса тумане, но солнце еще слабо светило, озаряя беспокойно движущиеся возле запряженной повозки фигуры. Это господин Эскил с женой и двумя слугами не решался ехать дальше, боясь пересечься с отправленными на поиски бондами(22) вместо того, чтобы ожидать дочь в относительной близости от дома.

_________________

22. Крестьяне (швед.)

«Там мама и папа».

«Хвала Создателю! Иди же к ним, дитя. И помни, никогда не выходи в лес одна».

«А ты?»

«Я за тобой».

Шурша травой и треща кустарниками, ребенок начал пробираться к дороге. Родители бросились навстречу.

«Эстрид! Небеса благословенные! Где же была ты? Тебя мог разорвать медведь! Как мы волновались!»

«Мама, папа, меня привела белая дева, красивая-красивая, как из сказки!»

Взрослые недоуменно устремили взгляды туда, куда указала детская рука. Но на границе темнеющего неподвижного леса лишь текли серебристые, призрачные языки тумана.

* * *

Один кнект остался по ту сторону решетки. Позвякивая заготовленными кандалами, второй вошел внутрь вместе с фогтом. Тальфарен шагнул в сторону, занимая удобную позицию. Он не имел намерения познакомиться ближе с инструментами пыточной камеры, что предложили ему в прошлый раз.

– Гер Эрик, – начал фогт, – я пришел к вам сюда, чтобы убедиться...

Двумя точными ударами он оглушил обоих. Как и ожидал, первый кнект ворвался в камеру. К досаде Тальфарена тот успел закричать. Эхо пронеслось по коридору, отскакивая от покатых стен.

Пинком отшвырнуть упавший факел подальше от людей и соломы. Алебарду и кинжал с собой. Эльнор метнулся в темноту навстречу шуму за поворотом. Главное – прорваться наверх.

Там оказались сразу четверо. Загородили весь проход. Он не стал тратить на них времени. Развернувшись, побежал в обратном направлении. Второй кнект, выбравшись из камеры, попытался перехватить его, но Тальфарен оказался быстрее и, обезоружив, оттолкнул от себя под ноги преследователям. Первый кнект, попытавшийся выбраться из темницы в коридор, гулко встретил лбом возникшую перед глазами железную дверь и упал на месте.

Крики и топот ног метались под сырыми сводами беспорядочным эхом. Второй кнект звал подмогу.

Единственным, что играло сейчас против, было незнакомое место. Узкий проход наверх, лестница – то, что ему нужно. Сунувшись в один коридор, Тальфарен уперся в каменный мешок. Он потерял время, возвращаясь. Не дал кнектам загнать себя в эту ловушку, но выскользнул у них из-под самого носа. Чьи-то пальцы прошлись по спине, едва не захватив скользкую гладкую ткань дублета. Лучшее расстояние для удара в спину.

Пришлось встретить их лицом.

Рыжие всполохи факелов позади черных, наступающих друг на друга фигур. Ближайший кнект, высокий и сильный, пытается выбить алебарду из рук эльнора. Тот уворачивается; тычок заостренным нижним концом древка в грудь и живот человека. Без защитного нагрудника удар грозил бы смертью. Влетев спиной в ряды товарищей, кнект уступает им место.

На Тальфарене доспеха нет.

Из черного провала подземелья выступает в мечущемся свете то одна, то другая кирпичная стена. Чадящий запах гари и холодный сырой – плесени. В нише, куда его загнали, они могут подходить только спереди, если не повезет – с боков. Алебарда вращается наподобие крыльев мельницы у Волчьего брода. Люди замирают, наблюдая за тусклыми вспышками металла. Ищут способа подступиться к этому тяжело рассекающему воздух вызову.

Еще одна попытка выбить у эльнора оружие. Он принял выпад древко на древко, как на щит. Сухой звонкий стук. Удар отдает в локти и плечи, но стройный легкий эльнор крепче, чем кажется. Молниеносный разворот алебарды-мельничного крыла. Она бьет человека по плечу сверху вниз, дважды. Этот скрючивается и валится на стену. Тальфарен уже разворачивается к противнику справа. Выпад в его сторону сверху вниз, на возвратном движении выпад левому снизу вверх. Удар ногой тому, кто прямо. Шаг вперед, шаг назад, уворачиваясь и атакуя.

«Мне нужно наверх, наверх».

Кнекты мешали друг другу, пытаясь достать его. Свет факела слепил их, не давал примериться издалека: пленник нужен живым и достаточно здоровым для допроса. Слишком легко промахнуться. Длинное оружие препятствовало и самому беглецу перейти в ближний бой. Это случилось внезапно: скрещенные алебарды сцепились, практически столкнув противников лбами. Горячо обдало запахом пота и перегара. Вывернув древко, Тальфарен через плечо противника ударил кнекта, маячившего позади. Пропустил сбоку удар по ребрам.

Впервые за битву дыхание сбивается, рвется из груди рывками. Согнуться не дают сомкнутые на древке на уровне глаз руки. Пропустил удар сбоку в грудь. Темнеет в глазах. Где-то там наверху солнце и вольный ветер. Рывком высвободился. Вновь закрывшись на уровне пояса, тем же древком подцепил ногу нападающего, резко дернул. Человек грузно рухнул на своих товарищей. Тальфарен вскинул на них взгляд и лицо его застыло.

* * *

– Мы окончательно убедились в вашем превосходном владении оружием, поразительной быстроте и ловкости. Вас долго и усердно готовили... Для чего?

Фогт пристально разглядывал прикованного за запястья к столу пленника. Длинный свежий порез на щеке. Пятно копоти. Блестящая платиновая прядь упрямо вьется, падая на слегка влажный после драки лоб. Нахально спокойные глаза.

Одолели его количеством. Навалились со всех сторон, осыпая ударами плашмя в живот, спину и ребра, а когда согнулся, скрутили и заковали. Сам фогт вынужден был привести себя в порядок и почиститься после того, как упал на грязный, присыпанный несвежим сеном пол темницы. С помощью гера Кнута и кнектов он вновь чувствовал себя согласно своему положению, однако неудачный визит в темницу и не улегшееся еще головокружение отдавали возмущением и стыдом: гер Арвид пожелал убедиться, что благородного пленника держат в приемлемых условиях.

Юноша откинулся назад, будто не в кандалах, а на не слишком формальном приеме у бреннвинного стола.

– Прекрасно подготовленный мятежник и соглядатай в дым напивается в заплеванном трактире и позволяет взять себя городской страже?

Фогт покачал головой из стороны в сторону, словно признавая некоторую справедливость этих слов, а затем развел руками:

– Errare humanum est (23).

_________________

23. «Человеку (humanum) свойственно ошибаться». Латинское крылатое изречение.

Тальфарен отозвался горькой усмешкой. Не только humanum.

– Я невиновен. Разве то, что я только что сохранил всем вам жизнь, этого не доказывает?

Гер Кнут возразил скрипуче:

– Вы могли сомневаться в успешности побега. Убийства усугубили бы вашу вину.

– Я не оставляю дела на середине.

Фогт благосклонно кивнул:

– Так поведайте нам о ваших делах.

– Кто заботится о моем коне? – осведомился эльнор. Он все еще смотрелся непринужденно и слишком свежо. Только одежды подрастеряли былую ухоженность.

– Это меньшая из ваших забот.

– Отнюдь. Это мой собственный конь, и я желаю знать, что с ним. Не вознамерился ли клеветник прибрать его себе?

– Вы повинны в заговоре, гер Седергрен!

Развести прикованными руками было невозможно, и Тальфарен повел плечами:

– У вас нет и не может быть никаких состоятельных доводов против меня.

– Раз вы так считаете, – глубокомысленно заметил фогт, – мы вынуждены добыть их.

Когда закручивали тиски на пальцах, Тальфарен сжимал побелевшие губы, натянутый и судорожно прямой. Не пристало эльнору, тем более лорду Первого Дома, поддаваться боли.

– У вас появилось, что сказать? – осведомился гер Кнут, в очередной раз наклоняясь к юноше.

– Я невиновен, – прерывающимся голосом прошептал Тальфарен. – Меня оклеветали недоброжелатели. Я ничего не замышлял.

– Седергрен – ваше настоящее имя?

– Так меня называют.

– Что это значит? Вы солгали о своей родовой принадлежности. Надо думать, и о титуле. Отчего же вы молчите?

Так как ответа не последовало, пыточное орудие медленно начало новый виток.

– С какими целями явились вы к нам? Откуда?

– Я говорил уже... – Тальфарен вздрогнул и беззвучно резко втянул воздух; фогт дал знак палачу. Тот ловко раскрутил тиски.

Облегчение было коротким. В кончиках тонких изящных пальцев пульсировала пронизывающая огненная боль. Механические устройства уже не требовались, чтобы продлить ее.

– У вас красивые руки, – вкрадчиво заметил гер Кнут. – Благородная фрёкен позавидует таким. Не желаете, чтобы они превратились в корявые крючья? Можно ведь и суставы раздробить.

– Мы даем вам еще одну возможность признаться, гер Эрик, – вступил фогт. – Начнем с начала.

Он не мог выдать Королевства, ни свое происхождение. Из многочисленных примеров обращения людей с новыми землями были Изумрудный Остров и обнаруженная среди пучин морей Антилия. Богатства Сокрытых Королевств привлекут желающих, а сами эльнарай, будучи порабощенными – те же сокровища, только из плоти и крови. На собственном опыте издревле довелось им узнать, что среди людей, способных вознестись на высоты Духа, к общению с Создателем, находились также и уподобившиеся в своих злодеяниях оркам.

– Хорошо, – на выдохе, чтобы не подвел голос, решился он. – Я скажу вам больше. В Верхнюю Палату я прибыл, будучи в некоторой тесноте. То моя личная скорбь, ничем не связанная с делами королевства. Скитание в поисках себя. Здесь я желал лишь переждать зиму и двинуться дальше. У меня и в мыслях не было кусать кормящую меня руку. В отличие от моего кратковременного неверного слуги.

– Ваш слуга Андерс...

– Оклеветал меня! – перебил Тальфарен, вскидывая горящий взгляд. – Запуган или продался.

– А слуга гера Столстрёма подтвердил, что вы сказали одному из ваших пропавших слуг, как хотите видеть на троне другого короля.

Ноздри Тальфарена затрепетали. Какая мелочная, подлая месть!

– Отвечайте, гер Эрик. Что планируют другие заговорщики прямо сейчас? Если успеют они что-то начать, участь ваша несравненно ухудшится.

– Вы не имеете права... – выдохнул Тальфарен.

– Ошибаетесь, – заявил гер Кнут мрачно. – По вашему поводу риксдаг(24) вынес особое решение.

_________________

24. Имперский сейм, законодательное собрание.

Эльнор потрясенно умолк. Он осознал вдруг, что не просто одинок и оторван от эльнарай – он один на один с целым чужим королевством, безжалостным, непонимающим. Эта повозка не остановится. Можно ли рассчитывать на друзей? Или они друг другу слишком чужие?

– Понимаете вы, что дальше будет только хуже? Вы производите впечатление неглупого молодого человека.

– Мне нечего больше добавить, – бросил юноша глухо и отрывисто.

– Кто подослал вас? – насел гер Кнут, повышая голос, отчего тот зазвучал резко, почти пронзительно. – Кто еще состоит с вами в сговоре против короны? В чем заключается план?

– Никто. Нет никакого сговора, по крайней мере, мне оно не известно.

Выждав, фогт снова кивнул палачу.

То была боль совершенно другой степени. Она вспыхнула по всей кисти, а в пальцах сделалась столь нестерпимой, что впервые исторгла у Тальфарена сдавленный стон.

Они искалечат его. Кости эльнарай тонки, а орудия эти рассчитаны на людей. Под ногтями выступали капли крови – одна за другой. Должно быть, только он услышал, а может, скорее почувствовал хруст, а руку пронзило до плеча и глубже, остро и страшно кольнуло в груди. И тогда отрывистое восклицание сорвалось с губ.

Фогт остановил палача. Тальфарен крупно дрожал. Пот струился по вискам, горло сжимало спазмом. Эльнор потерянно обвел неприветливую голую комнату взглядом из-под дрожащих ресниц. Быть может, хотя бы потянуть время? Но к чему? Ведь на помощь никто не придет.

В глубине души Тальфарен еще надеялся, что кто-то из аделей вступится за него, встанет против клеветы, поручится за его невиновность. Ведь многие так восхищались им, желали держать в ближайшем кругу.

Но минуло уже достаточно дней. Быть может, конечно, ему лишь не сообщают этого, а кто-то ведет с риксдагом трудные переговоры об условиях освобождения?.. Не смешно ли?

От напряжения в теле сводило все мускулы, во рту скопилась горечь.

– Вы готовы говорить?

Не столько боль заставила его проявить малодушие, которого он уже стыдился, но неготовность так внезапно и вместе с тем осознанно потерять нечто слишком важное. Вспомнилось острижение волос, прощание с близкими. Очередная утрата.

Мучители вскоре покинут этот мир, а он будет жить еще века, но не сможет более хорошо сыграть на мандолине или арфе, и возможно, не возьмет уже в руки меч для защиты приютившего его королевства. Тальфарен точно знал, что в кости появилась первая трещина. Она еще может зажить без следа. Но если пытку продолжат, придется справляться не только с болью. Он даже не может солгать, чтобы отвести подозрения.

Последняя мысль заставила эльнора стиснуть челюсти в отвращении. Более он не допустит в себе преступных движений души. И предательской слабости тоже. Численность людей, мощь их орудий и страсть к покорениям губительнее орочьей орды: Тальфарен видел в действии запрещенное оружие, изрыгающее дым и огонь. Это было бы хуже измены, худшая участь для Королевств, не считая орков. А значит, он найдет в себе силы.

– Мы слушаем вас, гер Седергрен.

С мыслью, что может найти в бою увечье или смерть, Тальфарен свыкался задолго до своего первого похода. Как для лорда, путь его был предрешен. Восхождение по придворной карьерной лестнице должно сочетаться с оборонительными дозорами, а если придется, и с большими сражениями.

К вероятности плена их тоже готовили. Просто Тальфарен был слишком далек от всего этого именно сейчас. Слишком неожиданно. Попасть под пытки до последнего казалось невозможным. Впрочем, значения это не имеет. Он исполнит свой долг, защищая Королевства. Даже если это будет стоить ему раздробленных пальцев.

Он опустил взгляд чтобы запомнить их такими – гибкими, длинными и тонкими. Должно быть, перстни снимут, если захотят калечить суставы. А пока они красовались на нем – двухцветный турмалин, аметист, гранат, звездчатый сапфир... Самой простой работы и огранки, чтобы не возбуждать подозрений в Мидгарде.

– Посмотрите сюда, гер Эрик. Вы слышите?

Так как Тальфарен не поднимал головы, гер Кнут склонился к нему сам. В этом слишком красивом лице с покрасневшими глазами изначально было что-то не то. Словно вместо человека перед ними предстал светлый альв из легенд. Но сходство с легендами не должно вызывать тревоги.

Действительно, кто не слыхал однажды слов, посвященных юной деве, подобной златокудрой Фрейе в своей красоте? Иного юношу уместно сравнить с Фрейром(25). Но кто не сознавал, что белоснежная кожа их не в самом деле белоснежна, лица не столь обворожительны, а тела грациозны, как давали понять сравнения – и кто посмел бы упрекнуть их в этом?

_________________

25. Фрейя и Фрейр – в германо-скандинавской мифологии близнецы, славящиеся своей несравненной красотой, божества, связанные в т. ч. с процветанием, любовью и фертильностью.

От догадки по спине гера Кнута пробежал холодок. Сходство с мраморной античной статуей не просто удивительное – пугающее. Та же гладкость кожи, только живой. И что за рука вылепила эти черты? Ощущение человека терялось рядом с ним – даже запах навевает мысли о летнем луге. И это после нескольких дней в темнице!

Гер Кнут обеими руками повернул голову пленника к себе, чтобы рассмотреть – скорее так проверяют на подлинность чеканку монеты – и вздрогнул.

Тальфарен внутренне сжался, выступили желваки на скулах. Небо и звезды, зачем явился он в этот Мидгард! Что теперь будет с ним? Что будет с Королевствами? Быть может, все еще обойдется...

Почти с испугом родсгер отдернул руку, убрал волосы Тальфарена назад. Взглядам людей предстало ухо, изящное, как произведение искусства, под стать внешности владельца. Они нигде не видывали таких ушей. Верхний кончик его был необычно заострен – отчетливо вытянутый и плавно сужающийся, пока не сойдет на нет. Под стать ему будто вырезана вся ушная раковина.

Оба человека наклонились еще ближе в недоумении. Что это – скрытое уродство в пику выдающейся красоте?

– Недобрый знак, – проронил гер Кнут.

Прочитав в лицах мучителей еще неоформившиеся мысли, Тальфарен обреченно застыл, как приговоренный к казни.

Другое ухо оказалось таким же.

– Сколько дней провел он в заточении? – вопросил гер Кнут странным тонким голосом.

– Скоро седмицу, – прошептал фогт, и взяв Тальфарена за подбородок, повернул на тусклый свет окна. В другой руке он уже держал стоявший на столе масляный фонарь.

Люди переглянулись. Заметно было, как стремительно составляют они для себя картину из разрозненных лоскутов. Странное наваждение, охватывавшее их порой на допросах. Выдающиеся успехи, тайна появления, нечто чуждое сквозит во всем облике. Совершенно гладкое, чистое лицо, не выбритое за неимением необходимого в темнице – похоже, не знавшее и следов бритвы. А лисьи глаза...

Гер Кнут отшатнулся.

Прежде чем фогт успел что-либо сказать, его соратник вытянул в сторону Тальфарена указующий перст и провозгласил высоким голосом:

– Наружность эту получил ты колдовскою силою!

– Вы бредите, – с неприязнью ответил Тальфарен. – От отца и матери, и милостью Создателя.

– Вот это?.. – желчно улыбнувшись, гер Кнут вновь бесцеремонно ткнул в него пальцем, словно указывал на опасную ядовитую гадину. – Если это так, – скороговоркой заметил он палачу, – зовите стражу. Нужно искать метку.

Вскинув на говорящего расширившиеся глаза, Тальфарен отшатнулся, насколько позволяли кандалы.

– Но я... Н-нет... Вы не можете!..

Он сопротивлялся с безрассудным, исступленным отчаянием. Царапался и кусался, когда другого не осталось. Но люди с давних пор брали количеством. Он снова был один против многих, теперь безоружен, и поврежденные пальцы мешали действовать. Одежду срывали, сыпались на пол пуговицы и крючки-застежки. И хотя самое необычное, что показал осмотр, были две маленьких родинки у него на пояснице, столь ожесточенный отпор только убедил всех в его виновности.

– Запишите это, – повелел гер Кнут писарю, прячась за широкими спинами стражи.

Обхватив руками голые плечи, Тальфарен забился в дальний угол помещения, бросая оттуда затравленные взгляды. Что там позорный столб! Жестокое унижение, которому подвергли его ко всему прочему на глазах стольких людей, граничило с надругательством.

Исцарапанная, покусанная стража отвечала суеверным страхом пополам с гневом и любопытством. В первые мгновения люди взглянули изумленно, даже слегка отступились, будто не поверили своим глазам. Казалось, никто не решался поднять руку на существо, целиком вылепленное из снега и лунного света столь тонко, неправдоподобное, немыслимое в помещении, сразу показавшемся особенно грубым и грязным. Но потом очнулся гер Кнут. Увещевая не поддаваться мороку и не бояться применить силу, он растормошил кнектов, теперь ожесточенных тем, что их пытались заморочить.

– Дикарские повадки! – тихо бросил в сторону ближайший кнект. – А еще адель!

– Кабы не превратился этот укус после захода солнца в волчий! – пробормотал тот, кто не удержал пленного, потряхивая пострадавшей рукой. – Ишь, глазами сверкает!

– Надобно проследить, – предложил третий, – обратится ли он в четверг в вервольфа!

Из разбитой губы по подбородку Тальфарена стекала струйка крови, придавая вид затравленного, загнанного в угол хищного зверя.

– Сомнениям нет места, – взбудораженно говорил тем временем гер Кнут, – ходя по комнате от стены к стене. – Изменник и колдун... Вы сами видите, гер Арвид. У нас разрешение. У нас нет выхода.

* * *

Все ответы сходились к одному. Тальфарен-изгнанник получил отказ короля Сульгваретского, после чего скитался вдоль Хребта Дракона, более нигде надолго не задерживаясь, и, видимо из гордости, не стал просить подданства других. После приобрел он платье по моде Мидгарда, обменял золотые норские статеры и серебряные звезды на свенские марки и исчез. С Варэльком и тремя Броттенсваллетами Кейридвен объехала не одно королевство, однако след друга найти не удалось.

Жив ли он? Куда направился через людские земли и зачем?

– Он не мог поселиться в Мидгарде. – Варэльк требовательно устремил взгляд на Ранфара Броттенсваллета. – Скажи мне, что даже ему не могла взбрести в голову столь вздорная мысль.

Однако Ранфар слишком хорошо знал троюродного кузена, чтобы категорично что-то отрицать.

Письма Глазам Королей разрешалось отправлять с во́ронами лишь по вопросам государственной важности: эльнарай и без того постоянно рисковали навести на себя подозрения.

Оставалось искать самостоятельно.

Воробьи весело щебетали за воротами Халлькадора, и вторили им высокие трели цветянок, порхавших у границы Леса. Рыжевато-каштановые мордочки с влажными черными носами шевелились, нюхая весенний воздух, а переливчатые пестрые крылья оживляли вместо цветов темную зелень хвои и жухлую прошлогоднюю траву. Сбегали ручьи по склонам. Путники не сговариваясь подставили лица солнцу прежде чем повернуть к мелодиям черных дроздов и елям на опушке.

В Сумрачном Лесу веяло сыростью и холодом. Колючие ветви норовили попасть в глаза. Кейридвен шагала наравне с негромко спорившими о чем-то эльнорами, стараясь избегать в земле нор и отворачиваясь от бормотавшего за стволами и валунами маленького народца. Вздохнув, она подняла голову. Ближайшие дни пройдут привычно: привалы, охота, кажущиеся все более тщетными поиски.

– Где же ты, Тальфарен-изгнанник? – задумчиво проговорила Кейридвен, озирая густой ельник Сумрачного Леса. – Где же ты?

9. Многие бы вам позавидовали

– Видите ли вы это, гер Седергрен? – глухо осведомился фогт.

Палач поднес раскаленный с загнутого конца металлический прут совсем близко. Из черного металл переходил в красный, оранжевый, и светлел до свечения. – И все же отказываетесь отвечать?

Тальфарен запрокинул лицо, дрожа от немыслимого унижения. Втянул воздух, горло вновь предательски сжало спазмом. Предстать пред столькими людьми после отвратительнейшей процедуры поиска колдовской метки по всему телу, стало пределом. Раздетый донага, прикованный за запястья к цепи над головой, он пытался сохранить остатки достоинства, высоко подняв голову, а затвердевший подбородок чуть насмешливо дрогнул в ответ на попытку запугать. Кончики пальцев налились тяжелым пульсирующим огнем, от чего на глазах выступали слезы. Будь руки опущены, пришлось бы гораздо хуже. По крайней мере, пока он может справиться с лицом.

– Гер Эрик! Мне не хотелось бы этого делать.

– В чем должен сознаться я теперь?

– Ответ мы надеемся услышать от вас.

– Не находите ли, что таковые методы заставят и оклеветать себя? Стоит подумать о попавшихся вам несчастных людях...

– От вас требуется только признать свое.

– Говорю же: я невино... Аааааа!..

Спину обожгло будто режущим льдом, затем пожирающим пламенем. Нестерпимый жар стремительно ринулся внутрь тела, вспыхнув в груди, и в тот же миг свел неистовой болью даже кисти рук. Безотчетно рванувшись в кандалах, Тальфарен захлебнулся собственным дыханием и рвущимся из горла криком.

Вопросы посыпались вперемешку с каленым железом.

– Кто послал вас? В чем состоял замысел? Назовите сообщников!

– Как получили вы колдовскую силу? В каком ритуале?

– Побойтесь Создателя! – выдохнул Тальфарен, когда гер Кнут начал расписывать ужасающие предположения, очевидно, почерпнутые из книг, к которым эльнарай не захотели бы и прикоснуться. Ноги дрожали, мутило от жары и жажды, но в первую очередь от запаха собственной горелой плоти и невыразимой боли.

– Слышите? Вы слышите? – Сделав знак рукой, фогт приблизился к повисшему на цепях узнику. – Закончим на сегодня, – не дождавшись ответа, предложил он.

Пленного растянули лицом вниз на лавке у стены, и приглашенный для допроса цирюльник приступил к обработке ожогов. Пребывавший в полуобмороке Тальфарен дернулся и снова закричал.

– Привяжите, – раздалось недовольно над головой. – Он мешает.

* * *

Мечась в глухом жгучем бреду, Тальфарен слышал иногда человеческие голоса, гулко и издали, словно со дна сырого колодца. Или это сам он лежал на дне.

– Умрет, – говорил незнакомый. Что-то касалось горящей щеки и лба, быть может, пробуя жар. – Слишком худ, слишком слаб. В чем душа держится.

– Нет, нет, – зашептал Тальфарен сдавленно, перехватывая чужую руку и вцепляясь в нее. Он не узнал своего голоса и едва сознавал, что ломкий надорванный хрип этот исходит от него. – Я хочу жить... Жить...

– Жить вы и должны, пока не расскажете о своих злодеяниях.

Озноб. Оранжевый дрожащий свет факелов во мраке подземелья.

– Пленник слишком ценен. Он может многое поведать нам. – Этого человека Тальфарен уже знал. Благообразное серьезное лицо всплыло в сознании и растворилось в багровой полутьме. – Сделайте все, что в вашей компетенции.

– Гм! Разве что при переводе в лучшие условия можно рассчитывать на краткое прояснение ума перед смертью. – Говорящий жестоко отцепил пальцы Тальфарена от своего рукава; эльнор протяжно всхлипнул. Пыточные тиски все еще ощущались под ногтями.

Тьма еще раз немного прояснилась, и причиной тому были не факелы, а бледный свет откуда-то сверху и сбоку. Сознание то зажигалось, то гасло. Перед глазами мелькали кирпичные стены, пол, ступени. Потом он успел увидеть новый коридор, дверь, испуганно прижавшуюся к стене юную служанку. Все потонуло в новом приступе лихорадки.

* * *

Не желая тратить времени на расспросы, фогт вошел в комнату. Воздух здесь был суше и чище, чем в подземелье. Имелось даже забранное крепкой решеткой окно. Задачей приставленного к геру Седергрену цирюльника было навещать того, дабы не пропустить кратковременного улучшения самочувствия, на которое допросчики так надеялись. Сейчас по лицу цирюльника понять было невозможно: подопечный пришел в себя? Или мертв?

Фогт остановился. Накануне он видел гера Седергрена в безнадежном положении. Спину покрывали нагноенные волдыри, влажные ожоги, кровь и участки дотемна сожженной кожи. Его терзала лихорадка, а единственными смутно понятными словами были мольбы о воде и помощи.

На жесткой кровати все так же ничком лежал сильно измученный, но живой юноша, глядя на вошедших запавшими глазами. Но главное, на обнаженной спине остались неровные, подживающие струпья.

Гер Кнут проследовал следом за фогтом, и тот молча повернул к нему изумленное лицо.

– Не может быть! На что это похоже, гер Арвид?

Фогт наклонился к Тальфарену, настойчиво ловя взгляд.

– Гер Эрик. Кто исцелил вас?

– Создатель. – Тальфарен закрыл глаза.

– Это колдовство! – слышал он уже в полузабытьи, не находя сил ответить. – Подумайте только – на середину лета (26).

_________________

26. Праздник летнего солнцестояния. В XVI веке он приходился на 12 июня по действующему календарю.

– Все же я сомневаюсь, – проговорил фогт задумчиво, в который раз пристально вглядываясь в Тальфарена, словно мог найти ответ.

– Изволите шутить, гер Арвид? Где это видано: он уже умирал!.. А спина...

Явь перешла в тяжелый сон.

* * *

Незнакомая комната была пуста. Из мебели только жесткая кровать, на которой он лежал, стул и прикроватный стол со склянками и тряпками, голые стены.

Цирюльник, заметив пробуждение, поднялся со стула и начал перебирать склянки.

– Не подходите, – выговорил Тальфарен негромко. – Вы меня уже едва не угробили.

Тот поджал губы.

– Уходу, вам оказанному, многие бы позавидовали. Экстракт из коры ивы взяли из лучших запасов, и масло совсем свежее.

– Вы смазывали ожоги маслом? – ужаснулся Тальфарен. – Диво ли, что воспаление протекало столь тяжко!

– Масло было свежим, – хмуро повторил цирюльник.

– Никогда более, слышите, не вздумайте смазывать ожоги маслом. Оно запечатывает под собою жар и распространяет болезнь. Следует использовать его лишь когда плоть начнет подживать. И не прокалывайте волдыри. О пытках позаботятся другие, ваша же задача не умножать, а исцелять их.

– Как известно, Парацельсус...

– Только не говорите, что использовали на мне это! – от рывка оставшиеся струпы на спине натянулись и потрескались. Пришлось судорожно замереть, вцепляясь в матрас и прикрывая глаза с сардонической гримасой. – Медвежье и кабанье сало с червями и волосы повешенного, снятого в полнолуние!.. Тви ва́ле!(27)

_________________

27. Междометие, выражающее сильное отвращение или неприязнь (швед.).

Цирюльник хотел ответить что-то, но тут грохнуло за дверью, и кнект по ту сторону протолкнул через створку по полу поднос. Прикрыв глаза, Тальфарен терпеливо молчал. Лежать лицом вниз опостылело и становилось все более неудобным, однако менять положение было рано. Кто-то приходил ночью к двери его комнаты, но юноша не в состоянии был озаботиться этой загадкой. Главное, ему дали немного покоя. Он переборол недуг, но истратил слишком много сил, и нуждался теперь в отдыхе и обильной питательной еде.

Относились к пленнику с большим недоверием. Как только он начал с трудом, через боль подниматься с кровати, вместе с цирюльником в комнате толпилось пятеро кнектов. Выздоровление шло пугающе быстро: к этим взглядам, как на готовую ужалить мантикору, он уже привык.

Оставаясь один, Тальфарен вспоминал семью и балы в Сокрытых Королевствах, время с Варэльком и Кейридвен, окружение тайр-лорда, чьим компаньоном являлся. То была ускользающая отрада: он знал, что должен исцелеть лишь настолько, чтобы не умереть на новом допросе. Во всяком случае, пока не расскажет то, чего от него желают добиться.

Заслышав в коридоре незнакомые шаги, юноша тревожно вскинулся.

Ужели за ним пришли мучители?

Бледное любопытное лицо показалось в дверном зарешеченном оконце. В памяти всплыл смутный образ – его волокут к двери по полутемному коридору, юная девушка в одежде прислуги прижимается к стене. Та самая служанка, что встретилась ему на пути сюда? Серые глаза, вздернутый нос, две светло-русые косы спускаются из-под чепца.

С усилием он поднялся, приблизился с другой стороны, осторожно накинув на плечи плащ. Так оба молча смотрели друг на друга какое-то время. Тальфарен ждал.

Наконец девушка заговорила, негромко и серьезно.

– Вы околдовали меня, ваша милость?

– Нет. Нет, я не колдун.

– Тогда зачаровали? Гер фогт говорил, вы светлый альв.

Юноша приподнял бровь в слабом удивлении:

– Он тебе это сказал?

– Как же, станет он, – проворчала та. – Прислуживала я им, да и услыхала.

– А что думаешь ты?

– Как знать, ваша милость. Что-то в вас есть.

Тальфарен склонился ближе к оконцу.

– Что?

– Не знаю... – Служанка напряженно мотнула головой. – Не знаю. Простите, ваша милость.

Присев, она торопливо подобрала юбку и пустилась бежать по коридору.

10. Диалог о тьме и красоте

Тальфарен всегда был миниатюрным ребенком, и достигнув к совершеннолетию среднего роста, до девяноста зим напрасно надеялся еще подрасти. Зато он очень гордился своими широкими плечами в сочетании с типично узкими, как у каждого эльнора, талией и бедрами. Однако сейчас само тело его использовали в качестве унижения, наказания. Наготу как способ лишить защиты и полностью сломить, боль, чтобы довести начатое до крайней меры.

Второй раз в застенке не потряс неожиданностью, но в отличие от первого, Тальфарен слишком хорошо знал, что его ожидает. Едва исцелившийся юноша не успел окрепнуть, и ноги ступали нетвердо, нутро сводило спазмом, а на виске лихорадочно билась жилка, пока проходил он под конвоем лестницы и коридоры. Спускаться во тьму ступеней было равносильно погружению в свежие воспоминания.

Теперь, когда список обвинений пополнило колдовство, свидетельства вдруг хлынули потоком. Компаньоны по охоте, адели из круга знакомых, раскланивавшиеся с ним в гостях и желавшие видеть у себя. Садовник гера Хаммарфе́лта, младший гер Нильссон и оба Ягерхъёльда, робкая круглолицая фру Маргарета – все видели себя жертвами. Стоило немного подумать, и оказывалось, что после небольшого спора с обвиняемым у гера Нильссона захворала охотничья собака, а приняв из рук обвиняемого брусничную настойку на застолье, гер Ягерхъёльд весь следующий день промучился головной болью.

Важно ли, что собака захворала лишь четыре дня спустя, оттого что слуга Нильссонов разбил во дворе горшок, на осколок которого она наступила? И что головные боли после застолья случаются по естественным причинам, а вещи порой теряются?

Кто-то потерял ценную бумагу или украшение после встречи. Что значит после? Не менее чем в течение недели. Быть может, двух, но тут же все понятно.

«Он меня как насквозь видел, – свидетельствовали слуги и адели. – Глянет своими колдовскими глазами, и не скроешься».

«Околдовал мою дочь. Она теперь только о нем и думает. Извелась, есть стала мало. И у фру Йорансдоттер то же».

Отложив бумаги, фогт вышел из-за стола и встал напротив Тальфарена. На лице чиновника читалось сдержанное ожидание, обычная ровная озабоченность государственными делами, а еще чуть заметное сожаление.

– Так вот чем занимались вы гер Юлленборг, пока я находился между жизнью и смертью. – Губы Тальфарена скривились в желчной усмешке. – Собирали клевету тех, кто искусен и бесстрашен в наглой лжи.

– Вы упрекали нас, гер Эрик, в недостатке свидетелей. Видите, как много их против вас выступило. Лучше признаться, и нам не придется прибегнуть к крайним мерам.

– Не задавались ли вы вопросом, гер Арвид, – тихо осведомился Тальфарен, стараясь не замечать раскаленного железного прута в руке палача, – отчего все они поступили лишь когда геру Кнуту вздумалось обвинить меня в посредничестве делам тьмы? Если подозрения имелись и ранее, что же все молчали? Я был желанным гостем, почтенный фогт. Как быстро меняется настрой толпы, не правда ли?

Мысль весьма резонная. Какой преступник не станет убеждать в своей невиновности во избежание кары? Однако клеветы и корысти обвинителей в судебном деле тоже исключать нельзя. Были ли у столь необычного человека недоброжелатели и завистники? Несомненно были. Если бы не остальные обстоятельства, закрыть глаза на которые невозможно... И главное из них – отказ отвечать на важные вопросы.

Долг представителя закона – беспристрастный суд.

Гер Юлленборг рассудительно повел рукой:

– Прежде те не знали...

– Что все можно валить на меня?

«Будто мысли читал. Знал наперед, что кто сделает».

Чувствуя ложь, Тальфарен стремился избегать ее неприятных последствий и не видел причины не уберечь при возможности других. Не так много случаев, но от внимания преследовавших через ложь свои цели это не укрылось.

«Посмотрел на ребенка, и тот вскоре упал».

К его утешению, не все прежние знакомые клеветали. Не было среди лжесвидетелей и семьи гера Столстрёма. Должно быть, это большее, что те могли сделать, и Тальфарен был благодарен. Защита мнимого колдуна и изменника обошлась бы добрым людям слишком дорого.

За спиной фогта гер Кнут рвался к допросу и негодующе кривил губы на каждую фразу. Дождавшись своей очереди, он восторжествовал.

Пока Тальфарен пытался справиться с первым ожогом, ловя ртом воздух и вскидывая лицо, чтобы выступившие слезы не стекли по щекам, гер Кнут вещал, расхаживая перед прикованным.

– Ваш слуга доподлинно слышал речи против короля. Где тот неизвестный, с которым вы вели их, и о чем договорились? – он выдержал паузу, ожидая ответа.

Юноша с усилием повернул голову к писарю:

– Что вы там все время строчите? Я же не сказал ничего! – Тот сделал вид, что обращение его не касается, и заскрипел пером еще усерднее. Несколько мгновений Тальфарен наблюдал за ним, что-то соображая, потом его осенило. – Ах, так вы вообще все записываете? И мои крики? Каким интересно, образом... Тезисно, художественно, посредством невм, мензуральной нотации (28)?

_________________

28. Невмы – знаки, используемые для записи музыки с эпохи Каролингского Возрождения (IX век) примерно до XIII века. Мензуральная нотация пришла на смену невменной и использовалась до XVII века, когда ее заместила современная пятилинейная тактовая нотация.

Запал угас: эльнор опустил глаза и закусил губу. Здесь не он задавал вопросы, и едва ли с ним собирались шутить.

– Если слуга... так хорошо слышал... отчего не опознал неизвестного?

– Он не решался войти к вам, вы не давали приказа. А вот пропавшим вашим слугам вы поручили некое задание. Какое?

– Я пожалел их, – Тальфарен резко выдохнул. – Они подвергались нападкам и непристойному вниманию.

Что за ирония – волосы отрасли после позорного острижения, чтобы теперь их закидывали ему через плечо, открывая спину для раскаленного прута.

– Мы еще поговорим о непристойностях, гер Эрик, – пригрозил гер Кнут. – По вам вокруг все непристойны, кроме вас самих.

– Не все.

– В чем кроется истинная причина? Невелика беда для мужчин оказаться предметом внимания.

– Вы так считаете, гер Оксенъелм? Часто ли вам не давали проходу, не слишком считаясь с вашими желаниями? А ведь отпор нужно давать достойно.

На лице допросчика промелькнуло смущение и непонятная досада.

– Слуги? Достойно? – резко и неприязненно бросил он.

– Я г-говорю о внутреннем достоинстве. – Голову вновь пришлось запрокинуть: волнообразный жар в области ожога только усиливался, уже без участия прута. – Которое... доступно каждой душе без исключения.

– И вы так легко расстались со своими верными слугами? Из-за малых неудобств? – настаивал фогт. Его соратник закивал с откровенным злорадством.

– Да. Я рассчитывал отправиться дальше в дорогу с ними, н-но у меня оставались еще долги... за которые они не должны быть в ответе. Я так и не расплатился, почтенные геры.

Гер Кнут многозначительно усмехнулся. Пока они обсуждали вопрос, железный прут бездействовал, и Тальфарен говорил прерывающимся от острого жжения голосом в надежде избежать неизбежного.

– Какая трепетная забота об уфрельсе.

– Долг слуг – заботиться и служить своему господину, его же долг – покровительствовать им. Я удивлен, что вас это удивляет.

– Ваш долг – сознаться в страшных преступлениях, – перебил гер Кнут, суровея. – Говорите же, бесстыжий соблазнитель!

От неожиданности Тальфарен осекся.

– Пока не раздели вы меня, был я всего лишь хорош собой.

– Многих девиц из числа служанок и знати морок не оставил по сей день.

– То обычная человеческая влюбленность, гер Кнут... Подмечено, что длится она от месяцев даже до трех лет. Вам должны быть известны такие вещи.

Уроки старших курсов Университета пригодились неожиданно. Тальфарен знал, что нельзя указывать людям на их невидимые заплечные мешки из желаний, печалей, страхов и забот, что со временем сгибают их спины, зато в вопросах человеческих взаимоотношений осведомленность лишь приветствовалась.

– И чем объясните вы столь повальную влюбленность, если не колдовством?

– Да я же само очарование! – вскричал Тальфарен, теряя самообладание в ответ на издевательский взгляд. Нервный надрыв, несправедливость и свежая жженая рана наконец взяли свое. – Как могли бы они устоять?

– Вот вы и выдали себя! – Гер Кнут торжествующе оглянулся по очереди на фогта и писаря. – Пользуясь колдовским...

– Вы, похоже, не понимаете, о чем говорите... – По вздернутым напряженным рукам прошла судорога, и то, что они онемели, не спасло от резкой боли. Втянув воздух сквозь зубы, Тальфарену пришлось сбавить тон. – Похож я на безумца? Лишь в сказках волшебники безвредно творят свое волшебство. Ни одно тленное временное благо, полученное от тьмы, не стоит бессмертной души и цены, которой придется расплачиваться вечно, – через силу выговорил он, опуская ресницы.

– Разве не предлагают темные силы колдунам покровительство за верную службу?

Тальфарен покачал головой, уголки рта болезненно дернулись.

– Вы не можете быть столь неразумны. Ах. Это тоже допрос? Душою я далеко не совершенен, однако предоставить сведения в делах спасения мой долг.

Допросчик подался вперед:

– Вы готовы раскрыть детали заключенного вами контракта?

Опять на людей будто глянул кто-то старше и опытней, теперь не властный и самоуверенный, а усталый от прожитых лет и увиденного, изможденный страданием. Прежняя безупречная полуулыбка сменилась тенью горькой усмешки в напряженных уголках тонких губ.

– Вам любопытно, гер Кнут? А вам, фогт? Испытываете меня на наличие духовной гнили? Или желаете уже сейчас заглянуть за край? Там бездна. Тьме нечего предложить, кроме себя самой. Ведь все творение Создателя она отвергла. Располагай она любыми истинными благами, ее исчадия употребили бы те в для самих себя. Но не имея покоя в своей вечной злобе и муке, тем более не допустят они малейшего блага для возлюбленных детей Создателя, столь ненавистных им после собственного отпадения. Обман, обольщение – сколько угодно, если это доставит падшим духам единственное оставшееся удовольствие – увлечь души за собой. Подумайте, какой опыт в делах погибели обрели бессмертные порождения тьмы за эти тысячелетия.

– Вы очень много знаете о природе тьмы, – прошептал в повисшей тишине гер Кнут, многозначительно приподнимая брови.

– Всего лишь открытое через Писание и Предание. Их необозримый жизненный опыт, а еще как свой, так и многих других. Я снова удивлен, что этого не знаете вы.

Допросчик скривился.

– Если не прекратите оскорблять представителей закона поучениями, гер Эрик, это вам дорого обойдется. – Он внезапно встрепенулся, вспомнив что-то, и бросился к бумагам. – А ведь окружение ваше свидетельствовало, что за вами замечены еретические воззрения и склонности! Вы католик?!

– Нет.

Гер Кнут торжествующе потряс бумагами, возвращаясь.

– Тогда другой еретик!

– Нет, не еретик.

– Все колдуны еретики, – вмешался фогт, видя в допросе уклонение от основной темы. – Давайте докажем или опровергнем сначала первое обвинение, гер Оксенъелм, и после перейдем к богословским вопросам. Час уже поздний.

Юноша улыбнулся сведенными судорогой губами, как резанул кинжалом:

– Торопитесь в дом с добрым ужином и мягкой постелью, гер Юлленборг? А вы, гер Оксенъелм?

Небеленные кирпичные своды в красных отблесках печи, а в особенности ощеренные изгибами и остриями пыточные инструменты воистину не добавляли помещению уюта. Скорее походило оно на мрачную пещеру, где горело зловещее пламя. Или то были отблески еще более грозного, неугасаемого огня... Гер Кнут чуть склонил голову, собираясь с мыслями – его репутации повредил бы спор с фогтом в присутствии пленника.

– Напомню, мы расследуем здесь ваши преступления, от которых вам не увильнуть. Вы отказываетесь пока говорить: что же. Бесспорным свидетельством против вас служит уже сам облик...

Тальфарен вскинул взгляд из-под упавшей на лоб платиновой пряди.

– Желаете сказать, внешность моя порочна?

Пытаясь облегчить покалывание в затекших руках и ломоту в запястьях, он пошевелился. Это послало колебание вверх по цепям к закопченной балке, с которой свешивались и другие цепи, иные с крючьями. Гер Кнут невольно отступил на пару шагов, чтобы зловещие орудия не двигались над ним.

– С ее помощью творили вы свои мерзкие дела.

Тальфарен дернул уголком губ. Над головой его медленно вращался потревоженный ржавый крюк.

– Красота – обоюдоострое оружие. Из факта, что я владею им, не следует злоупотребление. Достаточно разочаровать кого-то, наделенного толикой власти – и вся сила моего обаяния направлена против меня же.

Гер Кнут негодующе фыркнул.

– Ясно как день! Rara est adeo concordia formae atque pudicitiae*. Через этот облик ваш легче легкого извести и совратить...

_________________

29. «Воистину редок союз красоты и целомудрия» (лат.), т.е. красота и целомудрие редко встречаются вместе (римский писатель-сатирик и оратор Ювенал, II век н.э.)

– Совратить, почтенный гер, пытались разве что меня.

– Сама невинность! – он всплеснул руками, не догадываясь, насколько прав. – Вас!

Тальфарен обратил взгляд к фогту.

– Виновен ли цветок в том, что его хотят сорвать?

– Посмотрите, гер Арвид, – с издевкой подхватил гер Кнут, – этот изворотливый лис делается все бесстыднее. Этот изменник, мятежник и колдун смеет лицемерно уподоблять себя безобидному цветку. Поистине порочная натура!

Обычай эльнарай сравнивать мужчину с цветком была ему явно незнакома. Непонятно, в чем находят люди препятствие, когда даже у них многие мужские имена носят значение цветов.

Но вот порочность... «Хитролисые твои глаза», – всплыл в голове Тальфарена голос прапрабабки Эрлегарды, как если бы это она стояла перед ним, высокая и тонкая, с копной платиновых кос и тонким шрамом через красивое, но резкое лицо. Присказку подхватили многие из его окружения.

Порочная натура. Быть может, это правда? Он отмечен?

Но не глаза совершили злодеяние тогда. Взгляд повинуется душе. Сама душа его возжелала неправды, победы и почестей бесчестной ценой. Тальфарен судорожно сглотнул.

Он отверг все это. Он больше не вернется туда. Все это время он стремился загладить, исправить содеянное. Теперь еще и новую свою ошибку. Но права защищаться у него никто не отнимал.

Тальфарен прямо взглянул в лицо геру Кнуту.

– И лис невиновен в том, что человеку приглянулась его шкура. Создатель сотворил мир совершенным. Зло не красота, но извратившееся стремление завладеть ею любой ценой вместо того, чтобы созерцать с благодарностью.

– Красота и сама бывает коварна, – возразил фогт.

– Увы. Такое же искажение падшей природы, гер Юлленборг, только в обратную сторону.

Гер Кнут медленно покачивал головой с улыбкой презрения и отвращения. Но слова звучали жестко, в них зрел сдерживаемый гнев.

– Значит, носитель неумышленно покорившей стольких девиц, совершенно невинной красоты! Что за непомерная, тщеславная гордыня.

– Я лишь признаю очевидную данность. Отрицать ее было бы ложным смирением.

– Оставьте же вы уже посягательства на философский диспут. Когда обвиняют вас в весьма конкретных делах, не смейте прикрываться смирением!

– А мне, – мрачно усмехнулся Тальфарен, – больше нечем.

– Да кто бы не пользовался вашим преимуществом в известных целях!

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Палач скучал, вокруг источников света колебались шершавые черные тени, выступавшие из беспросветных углов застенка.

– Так это вы себя выдали, почтенный гер, – медленно проговорил эльнор. – Не приписывайте мне своих наклонностей.

Гер Кнут начал багроветь на глазах. Негодование его готово было обрушиться на дерзеца, но он все еще сдерживался.

– Вас слишком трогает эта тема, – негромко продолжал Тальфарен, и человек ощутил на себе описанное свидетелями: будто обвиняемый просвечивает его своим странным взглядом насквозь. – Кто-то из мнимых пострадавших вам особенно небезразличен?

Пауза.

– Как вы смеете, – сдавленно выговорил гер Кнут, поправляя должностную цепь на шее. В глухом черном дублете сделалось вдруг особенно жарко. Мятежник не мог знать... Догадался? А колдун мог. Или это сплетни? Что подумает гер Юлленборг... Другие члены риксрода... – Эта грязная болтовня оскорбляет всех. Хотя блуднику и не чуждо...

– Что, простите? – прервал Тальфарен окрепшим голосом. – Кто-то напрямую признался в якобы совершенном со мною смертном грехе? Вам?

Тот раздраженно и беспокойно поджал губы, а фогт нахмурился. Слишком неподдельно, непосредственно и для умело подготовленного притворщика вырвалось у пленника смешанное с недоверием негодование. Он даже выпрямился, а взгляд стал пытливо-требовательным, как у человека, желавшего окончательно убедиться в наглости говорившего.

Признанием ту неприглядную сцену можно было назвать с натяжкой. Например, фогт не считал бы таковым внезапную вспышку чувств свидетельницы, злые слезы и сбивчивые слова об известных ей самых предосудительных случаях. Похоже, вырвавшееся напугало ее саму, ибо бросало тень на нее или других женщин при дворе. Следом пошли невнятные, частью противоречащие только что сказанному объяснения о чьих-то служанках и невозможности обсуждать далее столь постыдную тему. Однако гер Кнут принял все крайне серьезно.

– Да, нам признались! – отвечал он с вызовом.

Тальфарен отчетливо фыркнул, страдальчески поморщился и отвернулся, всем видом выражая презрение. Ложь, но не беспочвенная. Как минимум кто-то намекнул. Он был бы удивлен, если то не фру Эбба наградила его в отместку за сорванное свидание.

* * *

Сохраняя бесстрастно-задумчивый облик, фогт Арвид Юлленборг впервые за долгое время службы констатировал самому себе, что зашел в тупик. Вина гера Седергрена неоспорима, иначе ему нечего было бы скрывать. Но в чем именно заключается она, фогт ломал голову до сих пор.

Начать с того, что подсыл столь заметного, выдающегося внешне заговорщика обещал ненужное внимание. А если он не заговорщик, но колдун, достаточно ли столь косвенных имеющихся доказательств? «Здесь все не сходится, – думал фогт, разглядывая оскорбленного пленника. – Ни у него, ни у нас».

– Итак, – начал диктовать гер Кнут, обращаясь к писарю. – Запишем несомненное. Колдун исцелился на середину лета, получив через этот особый день большую силу.

– А отчего избрали вы для моих истязаний столь неудачную дату? На середину лета исцелился я, – с плохо скрываемой насмешкой заметил Тальфарен, – оттого что пытали вы меня в конце мая. Сделай вы это раньше или позже, исцеление случилось бы до или после середины лета, представляете ли? И кто же виноват? Я скажу больше: не взбреди вам в голову эта дурная мысль, мне даже не пришлось бы хворать.

– Заметьте, он еще обвиняет следствие! – пропел гер Кнут угрожающе и мстительно продолжил: – Второе доказательство налицо. Наружность подтверждает испорченность и развратное поведение обвиняемого, в коих он неоспоримо уличен. Третье...

– Тогда бордели наполнены прекраснейшими людьми королевства?

После этого Тальфарен долго не мог говорить, только кричать, срывая голос. Там, где излишне чувствительную кожу лишь накануне почти перестало беспокоить прикосновение сорочки, расползались прожженные пятна, сводя на нет две с небольшим седмицы мучительного исцеления. Его перекрикивал гер Кнут, порой вмешивался фогт, но видимо считал крик неподобающим аделю методом допроса. Наконец он выждал момент, когда гер Кнут отошел выпить воды, и подступил к Тальфарену. Устремив взгляд в пустоту, последний дышал тяжело и прерывисто. Струйки пота стекали по коже, оставляя блестящие дорожки. Свет факелов и масляной лампы выхватил лихорадочно блестящие глаза – не то напуганной лани, не то затравленного лиса, с расширенным от боли зрачком.

– Поверьте, то, что происходит здесь – вынужденная для нас неприятность. Признайтесь вы, и пытки прекратились бы тотчас. Но вы упорствуете, обвиняя других, и нам более ничего не остается.

Растрескавшиеся губы шевельнулись чуть слышно. Фогту пришлось напрячь слух, чтобы уловить ответ.

– Я отказываюсь от своих слов.

Допросчик выпрямился с великим изумлением.

– Так вы признаете, что лгали следствию?

Гер Кнут подскочил к Тальфарену, чтобы самому услышать, как медленно, с хрипами, тот выталкивает из себя:

– Я... отказываюсь... от... обвинений...

Пытка на больное, не успевшее восстановиться тело, закономерно оказалась сокрушительнее первой. Однако в проблесках снова подводящего сознания Тальфарен испытывал почти странное облегчение, что ему не поверили ранее.

Свидетельства его привели бы в застенок новых людей. Стоит только представить дальнейшее: кто-нибудь наверняка заговорит. Ему назначат сообщников. Все новые адели со слугами начнут свидетельствовать друг на друга в попытке отвести подозрения от себя, запустив порочный круг, остановить который смогло бы лишь чудо.

Если это еще возможно, пусть все остановится на нем.

Последней перед обморочной дурнотой он поймал мысль, ускользавшую от него зловещей тенью с самого начала.

Разрешение на пытки означает, что он уже приговорен к казни.

* * *

– Записали признание? – торжествующе обратился к писарю гер Кнут. – Это третье свидетельство. Мы почти раскрыли дело.

Выражение лица его омрачилось: бесчувственный юноша слабо встрепенулся в кандалах. Пытаясь опереться на неустойчивые ноги, тот выделывал шагами неровный круг, осью которого служила уходящая к потолочной балке цепь. У фогта мелькнула мысль, что в толпе на площади кому-то такое было бы потешно. Но возвратившееся дыхание вырывалось из ободранного горла отрывистыми сиплыми стонами, а из-под растирающих запястья кандалов сочилась кровь. Пытка продолжалась и в бездействии палача, заставляя пленника искать опору.

– Призн-нание... нет... невиновен...

– Вы сделали это только что! – Гер Кнут вновь рассердился. – Сознались, что лгали, следовательно, признаете обвинения против вас! Он опять виляет, гер Арвид, снова какая-то игра!

– Гм! – вежливо заметил фогт, поглаживая бороду и отходя в относительную прохладу к темной арке. Так и ему казалось на прошлом допросе, пока в ход не пошло каленое железо. Едва ли в данном состоянии пленник способен на игры. Сознательно ли подкидывает он следствию логические загадки? – Отказаться от своих слов не равносильно признанию в чужом обвинении. Так я понимаю это.

Ему хотелось немедленно покинуть мрачное помещение с нависающим сводом, заполненное жаром, запахом крови, металла и жженой плоти. Но он убедил себя вернуться назад.

– Действительно, отчего вы говорите загадками, гер Седергрен? Тем усложняя все для себя и для нас.

Но Тальфарен исчерпал на возражение последние ресурсы. Голова упала на грудь, а по натянутым рукам, на которых он обессиленно повис, стекала кровь из растертых запястий.

– Верните гера Седергрена, откуда взяли, и наблюдайте пристально, – велел фогт, игнорируя недовольное движение гера Кнута. – Посмотрим, наступит ли чудесное исцеление и на этот раз.

11. Волчий брод

– Я требую удовлетворения! – воскликнул, хватаясь за эфес, гер Маттс, а внимание окружающих аделей целиком обратилось на стычку.

– Это едва ли поможет делу, почтенный гер Бьёрнхувуд, – с изысканным полупоклоном отвечал юнец со светлыми лисьими глазами. – Впрочем, извольте.

Дуэль назначили у мельницы на Волчьем ручье, у брода через Сала-он, к северо-востоку от города.

– Не исключено, что он опоздает, – заметил гер Маттс в облачке пара своему секунданту. Оба прибыли еще до рассвета и дожидались Тальфарена с гером Столстрёмом в синевато-серой хмари утренних заморозков.

Место было выбрано не случайно. Белесые от инея камни вокруг являлись свидетелями событий темных и древних, уходящих за пределы человеческой памяти, но что-то сохранилось в хрониках и преданиях, что-то в самой местности. Также белесая, вокруг камней пробивалась первая трава ранней весны. Сотни лет назад здесь располагалась узловая точка викингских сообщений по воде – прежде чем из-за повышения земли, освободившейся от груза ледника, берега начали мельчать, как и в других краях Севера.

Где-то на полпути между Верхней Палатой и ручьем, в стороне, лежал Старый город – столица древней династии Инглингов с великими курганами, из которых три крупнейших долго приписывали Фрею, Тору и Одину. В округе были разбросаны захоронения с погребальными ладьями, Тингсхёген – холм-могила короля Домара Инглинга, рунические камни, место Общесвейского Тинга, где конунги созывали сборы военных отрядов, а народ гулял на ярмарках. Старой Верхней Палатой стала называться она, когда перемещение католического архиепископства в новый город, а позднее пожары и переход короля Густава к учению Лютера положили конец ее расцвету.

– Даже умышленно опоздает, и взглянет этак невинно прямо в глаза... – скорее сам себе буркнул гер Маттс.

От Верхней Палаты до Волчьего брода было около получаса езды легкой рысью. Небо на востоке просветлело – первые теплые тона, еще бледные, будто неуверенные, разливались из-за горизонта. Вокруг темнели леса. Тишину нарушал изредка сухой шелест травы да движения людей, желавших согреться. Вскоре послышался негромкий стук копыт. Из тумана, просвечиваемого первыми рассветными лучами, словно тени, выплыли смутные фигуры. Всадники спешились, привязали лошадей к уходящему вдоль дороги низкому покосившемуся деревянному частоколу.

Приближаясь, первая фигура обратилась изящным силуэтом в коротком черном плаще. Прибывший ступал легко, грациозно. Будто само воплощение уходящей зимы посреди своей стихии, юноша с мраморно-белой кожей приветственно коснулся сдвинутого набок бархатного берета, из-под которого вились убранные в пучок платиновые локоны. В глазах мерцали искорки, как на льду, покрывшем реку. Даже нос не покраснел от холода.

Сплетники не могли решить между собою, мажет ли он лицо кислым молоком или свинцовыми белилами. Все равно что богатая кокетка, стыд-то какой!

– Хочу чтобы вы знали, гер Бьёрнхувуд, – дружелюбно заметил он тем временем, – я не имел желания оскорбить вас и сожалею, что так вышло.

– Вы готовы принести извинения за свои слова? – Гер Маттс успел слегка замерзнуть, и ответ прозвучал неприветливее желаемого.

– За форму, да, – мягко улыбнулся наглец. – Не за содержание.

Гер Маттс скрипнул зубами.

– Чего мы ждем? – спросил он своего секунданта резче, чем собирался.

Сухие формальности были исполнены. Тальфарен снял берет, плащ и был занят последними застежками дублета. Противник в стороне возился с тем же.

– Право, мне жаль, что пришлось втянуть вас в это, – обратился эльнор к геру Столстрёму. – Здесь связи, устанавливавшиеся годами, – он освободился от жесткого гофрированного воротника, – и внезапный разлад в моем лице. – Одернув сорочку, он повел плечами и начал разминать кисти рук.

Секундант помолчал. Когда этот юноша встретился им с супругой недалеко от въезда в город, то источал скрытую надломленность, несмотря на безупречные манеры и отменное самообладание. В ореоле собственного очарования, он привлекал взгляды и казался скорее хозяином Верхней Палаты, вернувшимся к своим владениям, но что-то незримое, даже не тень, а отголосок ее, свидетельствовало о внутренней потерянности. Быть может, потому из всех он и принял помощь именно гера Столстрёма и фру Элин – сердца их затронуло искреннее участие.

Вступив в беседу, он очаровательно смеялся, но оставался насторожен, как если бы попал не в незнакомый город – скорее так описывали легенды угодивших в зачарованный лес отважных знатных юношей. Позже и это сравнение стало недостаточным. Уже приютив путника у себя, супруги подобрали подходящее сравнение. Выдавали мерцающие, слишком внимательные, лисьи – метче не скажешь – глаза с напряженно расширенным зрачком.

Дикий зверь, прикормленный, привыкший к присутствию людей. Это вальяжное спокойствие обманчиво. Оставаясь внутри гордым, свободолюбивым, такой не подпустит слишком близко. Одно неверное движение – вскинется и умчится столь же легко, как шел на зов.

– Я прежде обдумал ваш поступок, гер Эрик, – тихо поделился гер Столстрём наконец, отступая от частокола, на который аккуратно повесил дублет Тальфарена. – Вы оказались проницательны. Вам также хватило смелости озвучить то, на что я не решился. Рассудив, признал я за собою, что на месте гера Маттса жаждал бы жестокой правды – не желая, однако, никогда оказаться на его месте. – Он посмотрел многозначительно: – Решение поддержать вас было единственно верным.

А когда юноша направился занимать позицию, гер Столстрем от души пожелал тому победы. Приютив гера Эрика по доброте душевной, впоследствии супруги решили оставить его у себя как можно дольше – несмотря на некоторую странность, тот стал бы отличной партией для повзрослевшей Сигрид.

Тальфарен чуть балансировал на носках, в стойке ожидая сигнала. Азартные искры в глазах разгорались ярче. Это была новая игра, а эльнарай любят игры. Он ничем не рисковал – так ему тогда казалось, и любой противник здесь имел лишь подготовку человека. Если тот окажется искусен в фехтовании, тем интереснее будет ход игры.

Атаковать первым, подкрепив репутацию наглеца? Или учтиво уступить инициативу человеку, мыслящему себя старшим?..

Гер Бьернхувуд бросился в атаку.

Выпад, выпад, выпад, блок. Сброс чужого клинка разворотом запястья. Острие рапиры Тальфарена просвистело у горла противника. Тот мрачно кивнул и предпринял новую попытку. Выпад, блок, выпад. Тальфарен увернулся, подняв мерцающее облако инея. В левой руке кинжал. Танец, легкие ноги пружинят на промерзшей земле. Напряженное лицо гера Маттса все больше каменело, как если бы осознавал он некое открытие, требующее особой решимости. Рапира его пронзила воздух над левым плечом Тальфарена, затем у левого бока, но так и не достигла цели.

Гер Маттс был потрясен. Только боевая закалка не позволила ему показать этого, хотя внутри все леденело. Противник будто заранее знал каждый его ход, без видимых усилий отражал приемы, отточенные десятилетиями. Поначалу была мысль пожалеть мальчишку. Сделать его поражение не слишком позорным. Но тот, по-видимому, решил прямо обратное: заставить противника опустить руки в бесчестном изнеможении и заколоть ослабевшего. С нечеловеческой выносливостью продолжал он сражаться, когда и зрелому, и молодому дуэлянту впору изнемогать от нагрузки. Сами движения его нарушают положенные природой человеческому телу границы.

Человек оказался интересным противником, – констатировал меж тем для себя эльнор. Вот что значит опыт! Ему удалось даже разорвать Тальфарену рукав. Теперь кромсать сорочку гера Маттса можно без угрызений совести. В конце концов, ее уже легче выбросить, чем заштопать. Клинки скрестились со звоном, и дуэлянты оказались нос к носу.

– Тролль, – с той же тихой решимостью проговорил противнику в лицо запыхавшийся гер Маттс, грузно наваливаясь вперед.

– Отнюдь, – возразил Тальфарен. Чуть было не сказал: «Наоборот». Не желая опозорить противника быстрой победой – и к собственному развлечению – он позволил безболезненно разойтись, хотя мог бы ударить рукоятью по лицу или в горло, локтем в грудь, надежно обездвижить человека, пнув в голень или колено. Но запоздало сообразил, что увлекся: человек задыхался уже слишком сильно. Вот-вот рухнет наземь.

* * *

Дождавшись неожиданной ошибки клеветника, гер Маттс сделал решающий выпад. Клинок ослепительно вспыхнул перед его глазами, поймав луч выглянувшего из-за деревьев солнца, и в этом свете что-то дернуло кисть руки. Только затем ощущения подсказали: он ранен во внешнюю сторону плеча. Рапира лежала шагах в пяти, на искрящейся инеем траве. Но чья?

Он не сразу понял: все закончилось. Молодой, неопытный противник победил. Стоя левым плечом к правому плечу проигравшего, тот держал оружие в волоске от его шеи, и дышал легко и ровно, чуть учащенно. От него ощутимо исходил жар и летучий, еле уловимый аромат не то мяты, не то ландыша.

– Полагаю, вопрос можно считать исчерпанным?

Острие клинка касалось горла, и говорить в таком положении было затруднительно.

– Хотите поиздеваться напоследок?

– Я не намерен калечить или убивать вас.

– Так вы трус?

– Дуэль была вашей инициативой, гер Маттс. Не я даровал вам жизнь, не мне и распоряжаться ею. Ответ на притязания вы уже получили. – Тальфарен выразительно указал глазами на клинок.

– Трус и нарушитель уговора.

– Ах, почтенный гер, – вырвалось у юноши с досадой, – вам точно нет резона торопиться туда. – Он вздохнул. – Что мешает сказать вам, что уговор наш был до первого ранения? А сколь оно существенно – вопрос вкуса.

– И вы полагаете, что можете нанести мне оскорбление, посмеяться, и просто уйти?

– Так мало дорожите своей жизнью, гер?

– Я дорожу своей честью! – побагровел тот.

– Радуйтесь. У вас будет без числа возможностей доказать ее в будущем, как и умение разбираться в людях. Участие в честном поединке – не позор, но доблесть. – Юноша деликатно понизил голос, чтобы секунданты не слышали следующих слов: – Я не враг вам; удивляюсь, что вы не заметили. Стоило принять мое неосторожное замечание как добрый совет, чем он и являлся.

А ведь брошенное неосторожно замечание породило пересуды. Бросило тень на почтенное семейство. И он еще пытается выставить все добрым советом?

– Не вам – мальчишке – меня учить.

Геру Маттсу показалось, что в глазах противника промелькнула ирония. Тот изящным вычурным жестом отнял от его горла острие рапиры и изысканно коснулся виска, отступая.

– Благодарю за поединок, гер Бьёрнхувуд. Я желал и желаю вам только блага.

На этом расстались. Озвучив формальные слова прощания, прибывшие вновь направились к лошадям. И вовремя: проигравшему не хотелось, чтобы видели они, как привалился он спиной к стволу дерева, едва держась на дрожащих ногах и все еще пытаясь отдышаться. Секундант накладывал повязку на его плечо, пострадавшее не столь тяжело, сколько зрелищно.

– Вопрос не исчерпан, – застегивая криво надетый дублет, пробормотал гер Маттс, пока стройная, точеная фигура удалялась, небрежно повесив плащ на одно плечо. – И откуда взялся этот выскочка? – проговорил он в воздух.

12. Мед и миндаль

– ...Что мешает ему притворяться? Колдун может отводить от себя вредоносное воздействие.

– Вы считаете, гер Оксенъелм, – рассудительно протянул фогт, – все видимое и обоняемое нами недостаточно убедительным?

Как ни странно, цирюльник прислушался к словам Тальфарена. В этот раз воспаление и лихорадка прошли с меньшими осложнениями, хотя в целом по изнуренному пленнику это было едва ли заметно. Он не мог говорить, пока сорванный голос не начал восстанавливаться, медленно и трудно.

Двое людей стояли над ним, беседуя, словно о предмете не вполне понятного назначения.

– Я тоже схожусь к тому, что его подослали датчане, – размеренно говорил фогт, поглаживая бороду. – Однако догадка все чаще приходит мне на ум, и нарушает общую картину. – В ответ на выжидательный взгляд он с сомнением помолчал. Видно, озвучить эту мысль казалось нелепым ему самому, но и утаивать ее более не имело смысла. Он все же продолжил: – Что если это светлый альв?

– Вы верите в альвов, гер Арвид? – Гер Кнут, казалось, подозревал шутку.

Фогт только развел руками.

– Как видим, результат исцеления... Остальные свойства гера Седергрена, пожалуй, также подкрепляют предположение. Согласитесь, здесь слишком много необычного, чтобы довольствоваться приземленными объяснениями.

– Колдовство – самое подходящее из них, – возразил гер Кнут кисло. Кнекты с любопытством прислушивались к разговору, пытаясь сохранять безразличный вид. – Почему же тогда светлый альв не освободился от оков и не сбежал?

– Почему не освободился колдовством, если им владеет? Что-то ослабляет его силу, – предположил фогт.

– Простите, уважаемый гер Арвид, но я не вижу достаточных доводов в вашу пользу.

Тальфарен слушал разговор, замерев и уткнувшись лицом в тонкую подушку. Заманчивым было бы признать неожиданную догадку и возможно, сделаться из обвиняемого существом, перед которым бы люди раболепно повинились. Возможно, они просили бы у него золота, процветания, успехов в делах – путая с героями собственных легенд, частично основанных на столкновениях с эльнарай.

Невозможно признаться в том, кем не являлся. И Королевства бы это не защитило, скорее сподвигло людей искать новых встреч. А из разряда светлых альвов слишком легко перейти в злонамеренные эльвы(30), насылающие болезни на людей и скот, сводящие с ума своим пением, причину ночных кошмаров. О них предупреждал в своей «Истории северных народов» епископ Ола́ус Магнус. Собственно, таковым, по сути, его и видят сейчас.

_________________

30. Швед. älvor (эльвы, что по сути ближе к фэйри) версус alver (эльфы)

Подойдя вплотную к кровати, фогт уселся на стул.

– Вы светлый альв? Скажите нам, гер Эрик. Быть может, это изменит что-то в вашем положении. Вы прибыли из Юсальвхейма(31) и потому не желаете открывать своего происхождения?

_________________

31. Др.сканд. Ljósálfheimr – Светлый Эльфхейм, от «свет» – ljus. Место обитания светлых альвов в древнескандинавской космогонии.

– Только не уклоняйтесь еще и в язычество, гер Арвид. – Бесчувственный слабый голос отдавал заметной хрипотцой. – Как и ересь, это путь погибели.

– Вы будете учить нас благочестию, – негодующе выступил вперед гер Кнут. – Вы, мальчишка!

– Раз Создатель держит меня в живых, – утомленно заключил Тальфарен, – я еще зачем-то нужен. Могли бы и прислушаться. Гордыня не делает вам чести.

– Слова закоренелого гордеца.

– Увы – в других мы замечаем то, что носим в себе сами.

Осмыслив, что довод бьет в обе стороны, гер Кнут стиснул зубы и поспешил придать лицу невозмутимое выражение. А выходя, бросил стоявшим наготове кнектам:

– Пока не сознается, кормите меньше.

* * *

Через забранное толстой решеткой окно он увидел, что наступило лето. Еще в прошлый раз, впервые пробравшись через комнату к окну, заметил, как зеленые кущи набирали силу; теперь же они пришли в полный цвет. Длинный пологий склон почти от самого подножия крепости сбегал в Сала-он. На другом берегу лепились немногочисленные постройки и расстилались поля, а дальше все тонуло в лесах.

Тальфарена тянуло туда, на простор, бродить среди пробудившихся деревьев, слушая их ликующий шелест, позабыв обо всем, беззаботно танцевать с другими эльнарай на лесных полянах, празднуя короткое яркое северное лето. С венком из цветов кислицы, грушанки, солнцелунов и ароматного дикого бальзама в волосах встречать рассветные и закатные лучи, пить вино из яблоневых лепестков, смеяться и играть светлую ночь напролет под треск костра.

Пока он неспособен был не только на танцы – добраться до отхожего места казалось подвигом. И все же, после двух попыток, оставшись один, он обшарил каждый локоть своей комнаты в безумном, иррациональном стремлении найти хоть малейшую лазейку. Временами собственные руки с почерневшими ногтями начинали двоиться перед глазами. Тогда он пережидал головокружение, опустив ресницы и размеренно дыша.

Тщетно. Из крепостной комнаты на высоте трех этажей было лишь два выхода – в окно и в дверь. Взявшись за оконную решетку, он со всей силы дернул ее на себя. В голову вступило. «Быть может, Траэрда́ль Кузнец и сгибал в узел железные прутья, – отдышавшись, слабо усмехнулся Тальфарен, – но не ты». Новая крепость вряд ли могла предоставить пленнику такую роскошь, как проржавевшие решетки и крошащиеся проемы.

– Кто бы мог подумать, что ты станешь моей тюрьмой. – Он прислонился к стене рядом с окном и обессиленно запрокинул голову.

* * *

Блики Сала-он нестерпимо резали глаза, отражая солнечные лучи.

Эльвенарай – «живущие у рек». Должно быть, потому-то так близок им живительный плеск воды. Рассеянно пробираясь ночами из резиденции Столстрёма к реке, он натыкался на разных людей и действовал соответственно случаю, но влекла и всецело владела вниманием его Сала-он. Только на ее берегу находил он настоящее утешение. Так непохожая на Не́рнларэ́львен, чей шум в горном русле слышался Тальфарену иногда во сне, но река, и потому бесценная.

Главная мысль пробивалась в этот раз сквозь горячечный полубред, пока тело боролось за жизнь: его предали, предали! Перед глазами мелькали, искажаясь, двоясь и хохоча, знакомые образы. Те, кто привечали и любезничали. Кто недовольствовал, но улыбался в лицо. С отступлением горячки осознание росло, прорастало сквозь обожженные ребра колючими побегами. Нетвердой походкой пробираясь от постели к окну и назад Тальфарен силился упорядочить то, что доселе вмещалось в понимание лишь в рассказах, но не в действительности.

Надежда на чье-нибудь заступление очень скоро обернулась наивно-жалкой и смешной: любого дерзнувшего просто записали бы в сообщники мятежника. Иных он раздражал одним своим существованием, и возможно, не всегда беспочвенно. Но топтать упавшего? Ужели действительно все они поверили в его колдовство?

Семья Столстрёма – не предатели, напоминал он себе утомленно. За одно то, что приютили опасность в своем доме, они могли теперь обвинить его в чарах, лишь бы обелить себя. Одурманил, воспользовался доверием, обворовал, в конце концов. Но от них и немногих других допросчики не озвучили ни единого навета.

Хорошо, что на плече его не нашлось следа от привитой гранитовой оспы. Вот что непременно отнесли бы к колдовской метке. Будучи совсем ребенком Тальфарен подвергся болезни, но та пощадила его – одна из остаточных волн уже минувших страшных поветрий. Эти, слабые и непродолжительные, еще пугали эльнарай, но не в силах были учинить опустошений. Хотя, одергивал он сам себя, разве избавило его отсутствие метки от прямых обвинений?

И вновь приходил в чувства у окна, жадно вглядываясь сквозь кусочки мутного стекла в зеленые кроны. В исступленном сознании безотчетно начинала повторяться по кругу детская песенка-считалка. Он цеплялся за нее, чтобы удержаться на плаву.

Ворон, ворон, черный глаз,

Слушай первый мой наказ:

Лес бескрайний облети.

Все, что встретишь на пути –

Гроздья ягод, круг грибной,

Да лишайник весь седой,

Трут и гнезда примечай.

Возвращайся, отвечай,

Чтоб из темени густой

Живым выйти нам с тобой...

Когда отказывалось подчиняться больное тело, но прояснялись мысли, он вновь и вновь перебирал планы побега.

Заболтать, отвлечь внимание тюремщиков. Притвориться больным, затаиться за дверью и выскользнуть или с боем прорваться в коридор, украсть ключи. Все это оказывалось невозможным в следствие единственного неудачного случая в самом начале, после чего конвой являлся в количестве не менее шести-десяти кнектов. Такое не обойти, не одолеть. Тем более, ослабленному. И кто-нибудь из них непременно заметит попытку завладеть ключами или кинжалом. Хорошо еще, кнекты не проводили с ним целые дни и не оставались ночевать в той же комнате. Даже использовать количество для их же суматохи более не выйдет: они лишь перегородят проход.

Ворон, ворон, легкокрыл!

Там, где ельник глух и стыл,

Поднимись над головой,

Окинь взглядом древостой:

Где бы можно мне пройти?

И не сбиться бы с пути.

Сядет солнышко за край –

Ты меня не потеряй

Среди веток, нор и скал,

Что являют свой оскал.

Это мой второй наказ:

Бурелом так желтоглаз...

О том, чтобы запрятать лекарства или подпоить стражу, не могло быть и речи. Его слишком боялись, чтобы вступать в любое взаимодействие, позволять держать что-то в руках, даже лишний раз прикасаться. Он чувствовал их страх, отправляясь на допрос, получая через затворяющееся на уровне пола оконце еду в деревянной посуде. Будь кнектов хотя бы трое, возможно, удалось бы справиться с ними и голыми руками или запрятанной маленькой деревянной ложкой, но в этой роскоши, как и в купании, ему было отказано.

Возвращаясь из застенка, он и сам был рад опереться на подставленное плечо, чтобы не упасть, если в тот момент удавалось ясно мыслить.

Подкупить кнектов или цирюльника Тальфарен боялся. Что если те сообщат чиновникам или сами, сговорясь, просто отнимут у него все украшения, лишив единственного и самого дорогого, что еще осталось? Цирюльник готов был дать ножницы, чтобы подравнять отросшие ногти, но один из кнектов резко осадил его. Эльнор тогда одарил людей чрезвычайно любезным взглядом. После второго допроса он пришел в себя уже с обкорнанными ногтями на руках и ногах.

Еще несколько раз цирюльник подходил с предложением самому подстричь ему волосы, «как аделю приличествует». Надежда вырвать ножницы и заставить открыть ему дверь разбивалась о неизменное присутствие кнектов, и Тальфарен слал его далеко в лес. Пока удавалось обосновать ответ нежеланием лишний раз иметь дело с тюремщиками, однако риск подозрений в том, что волосы его хранят колдовскую силу, нарастал.

Оставалось попробовать положиться на темноту, выманить кнектов из дверного проема и проскользнуть мимо, еще лучше, захлопнув дверь снаружи. Однако для сильной темноты нужно дождаться окончания месяца негаснущего дня, а в планы Тальфарена не входило провести в замке столь долго.

Прометавшись в своей небольшой тюрьме до изнеможения, от окна к двери и назад, эльнор уселся на кровать, прислонившись затылком к стене.

«Думай, – сказал он сам себе и в нетерпении слегка побился головой о равнодушный кирпич. – Думай. Думай».

* * *

Ячменная каша, твердая настолько, что ее можно резать ножом, подсохший черный ржаной хлеб и вода сделались обычной пищей. Если бы еще ее хватало! Прознай тюремщики что эльнарай едят в среднем даже больше людей, то остались бы только довольны: голодающий пленник скорее сознается во всем, что до сих пор упорно утаивает.

Немного выручала парадоксальная выносливость его рода. Приходилось черпать глубинные ресурсы, хотя и те близились к истощению. К нынешним условиям были существенно приближены привычные походные тяготы и ранения в сочетании с холодом. До холодов даже было целое лето и быть может, начало осени. У него осталось не так много положительных мыслей, на которые можно отвлечься.

Служанка появилась неожиданно после вечернего обхода стражи, явно таясь. Все так же смотрела, то любопытно, то хмурясь.

– Ты пришла освободить меня?

– Нельзя вас освобождать, ваша милость. Вы мятежник и колдун.

– Ложь. Меня оклеветали.

Она оглядела его с сомнением. Потом попятилась, словно желая уйти.

– Постой! – окликнул он. – Как твое имя?

– Ингрид, ваша милость. – Девица присела.

– Ингрид. Не видала ли ты за последние седмицы в окрестностях вишневого коня? Он хорош статью и горд, выделяется среди других.

Со вспыхнувшей надеждой Тальфарен взялся за решетку оконца и служанка вздрогнула от неожиданности: несколько ногтей были черными, как сажа. Возможно, это соответствовало ее представлению о колдунах, или она вынесла умозаключение на месте. В серых глазах явственнее отразились опаска и любопытство.

– Не припомню. Мало ли коней во дворе бывает.

– Этого бы ты запомнила. Он очень красив. У него темные крылья и ремень вдоль хребта, черные чулки, а на морде звезда с проточиной. – Говоря, он все больше падал духом. Разбирается ли замковая служанка в лошадях?

– Крылья, ваша милость?

– Так называют отметины на лопатках.

Какое, должно быть, разочарование: конь и тот не волшебный.

– Может, и был такой конь, покуда я на кухне да в комнатах.

Теперь она смотрела то в лицо Тальфарену, то на его руки, и похоже, помимо почерневших подногтевых гематом отметила и сами ногти, овальные, вытянутые (пришлось кое-как подровнять их, с возмущением обкусав), и узкие ладони с длинными тонкими пальцами, и массивные перстни. Возможно, другой снял бы их, но Тальфарен черпал крупицы утешения, нося на себе предметы, сделанные эльнарай, словно они несли отголосок поддержки, тепла и защиты.

– Посмотри, если придется бывать на дворе, – с чувством потерянной надежды проронил он и отпустил решетку.

Борясь с тянущей пустотой в желудке, Тальфарен пытался представлять, как охотятся вместе на гагар, соревнуясь и перешучиваясь, Варэльк и Керидвен, а потом отдыхают на поросшей изумрудным мхом поляне среди колышущихся стеблей осоки и смотрят в небо. Белеют то тут, то там мелкие зонтики болотного багульника с дурманящим запахом, ползут по расцвеченным лишайником камням извивающиеся ветви полярной ивы, карликовая береза, кустарники.

...бегает по лугу Кельда в шелковом платьице, собирая белые с желтой сердцевиной, как у пасхальных лилий, цветы куропаточьей травы, сон-траву и пушицу, а над ней плывут пышные летние облака. Отец с матерью...

Отчего-то никак не удавалось удержать их образы, занятые чем-то безмятежным. Они стояли перед глазами такими, как видел он их в последний раз, прощаясь.

Особняк Броттенсваллетов перейдет его младшему брату, отсутствовавшему тогда в Сегелскарете. Пусть. Горько лишь, что даже обменяться парой слов не удалось. Будет ли тот рад? Вдобавок к особняку Тальфарен оставил Дому тень бесчестья и много горя.

Едва ли не больнее сжималось сердце при мысли о королевской семье. Быть может, Сегелскарет теперь носит траур по безвинно погибшему принцу.

Взгляд натыкался на голые, наспех побеленные стены и выступающие квадраты кирпича – эта часть замка была незавершена.

Ингрид вернулась тем же вечером, когда шумные шаги кнектов стихли вдалеке.

Чуткий нюх уловил среди привычных запахов пыли, человеческих следов, пота и извести нечто невероятное, невозможное.

– Я вам есть принесла.

Она достала из кармана передника большой душистый медовый крендель, усыпанный тертым миндалем. От полноты аромата у Тальфарена закружилась голова. Свежий, еще теплый, недавно из печи! Давясь слюной, он прижался к прутьям решетки, но напрягся внезапно:

– Это ведь не твое?

Ингрид замялась.

На лицо Тальфарена упала тень.

– Ты украла это, так?

Она с вызовом вскинула голову:

– Обвините меня?

Он с усилием сглотнул, отвел глаза.

– Нет. Но брать не стану. Благодарю, но не такой ценой.

Служанка бросила с обидой в голосе:

– Я ж для вас его украла. Чего мне делать теперь?

– Прости, не могу взять. Лучше верни.

– Вы вон голодный какой. Вам есть надо.

Надо просто уйти, скрыться от запаха, дурманящего сильнее болотного багульника, пьянящего, как крепкий сладкий тарглинт.

Тальфарен вернулся к постели и медленно, чтобы не разбередить подживающие ожоги, улегся ничком.

13. Испытание водой

– Стоит ли продолжать использовать железо? – Гер Кнут обратился к фогту с видом деловой озабоченности. – У меня сложилось мнение, что оно не берет негодяя.

– Правда, гер Оксенъелм? – учтиво осведомился фогт.

– Мы только и говорим об этом, гер Арвид. Всего две с половиной недели, и что мы видим?

Тальфарен привык, что во время выздоровления ему отведена роль бессловесного предмета. Еще колола гордость, но для возмущений он был слишком слаб.

– Я бы не утверждал бессилия железа, – с сомнением отвечал фогт. – Мы видели весьма нехорошие ожоги. Их заживление проходило под нашим наблюдением. Несомненно, необъяснимо быстро – признал он, отметив выражение лица собеседника.

Сказать им, что это всего лишь врожденное свойство тканей, так же, как одним рубцам от природы свойственно оставаться гладкими, а другим выпуклыми?

Вопросов станет только больше, если ему даже поверят.

– Не является ли это лишь некой исключительной живучестью... В конце концов, известны случаи выживания при ранениях в голову и в сердце.

– Учитывая все свидетельства, коими располагает следствие? – Гер Кнут многозначительно покачал головой. – Нам лучше проверить эти предположения в скорейшем времени. Тогда мы будем знать, относится ли живучесть его к определенным инструментам или ко всем.

Тальфарен похолодел от последних слов. Что с ним могут сделать, он представил довольно хорошо – на старшем курсе Университета юные эльнарай проходили «Молот ведьм». Пальцы, с которых не сошли еще черные гематомы под ногтями, безотчетно смяли край подушки. Лучше бы ему не слышать этого. Он только начинал полноценно спать.

– Коль скоро огонь не берет его, попробуем воду.

* * *

Шаги разбудили его – не грузные шаги кнектов в тяжелых сапогах, а осторожно ступающие небольшие башмаки.

Ингрид приподняла светильник над головой и заглянула в оконце. Тальфарен привскочил, с затаенной надеждой бросая взгляд в ответ. На сей раз с собой у нее был настоящий кусок колбасы. Протянув руку через решетку, он схватил подарок, жадно раздувая ноздри, с закрытыми глазами втянул запах, поднес к губам.

В следующий миг он недоверчиво вскинул глаза на Ингрид.

– Что это?

Он еще надеялся ошибиться.

– Кровяная колбаса, ваша милость.

Застонав, пленник отправил подношение назад и откинулся затылком на прутья оконца.

– Своя она, не ворованная, – заверила служанка грубовато.

Он устало опустил веки.

– Или не знаете вы, что не должно вкушать крови?

Ингрид стояла за дверью, обиженно хмурясь.

– Трудно вам угодить, ваша милость.

– Я лишь прошу не нарушать данный свыше закон.

– Вы есть будете? Я для вас старалась.

– Нет. Я ценю твою заботу, но не могу принять... такого дара. – Тяжело сглотнув, он оторвался от решетки. Налившее тело воодушевление исчезло, забрав с собой и немногие оставшиеся силы. До постели он добрался, волоча ноги, и лег, как больной пес, съежившись, безутешно прижавшись щекой к подушке.

Его подняли до восхода солнца, в четыре с небольшим часа светлой северной пополуночи. Вытянули из пут сонного морока, в котором он пытался заглушить голод, еще слабому и растерянному после сна заковали и для верности связали руки за спиной. Ноги сковали цепью, ограничивающей шаг.

Тальфарен держал голову высоко, взирая на кнектов, как мидгардский господин на пришедших одеть его к завтраку слуг, но внутри все сжималось и холодело. На сей раз в воздухе ощущалось нечто непривычное.

Его не поведут в застенок.

Но куда? И хорошо ли это?

Едва ли.

Пустые, пыльные коридоры и переходы. Он терялся в догадках, хотя одна лежала на поверхности с тех пор, как слышал он совещавшихся над ним людей. Кнекты вокруг тяжело ступают, пыхтят, сопят, даже будучи не в теле. Запах, почти как в таверне «Синий грифон», и он отбрасывает назад в тот день, напряженный, подобно затаившемуся грозовому облаку. Когда все могло пойти иначе.

Сердце затрепетало часто-часто, и Тальфарен не определил бы сам, чего в этом трепете было больше – страха или ликования. Его вывели из замка.

Как же остро осознал он теперь пыльную духоту своей тюрьмы, что осталась позади! Ветер обвевал Касосен сладковатой предутренней прохладой. Казалось, над холмом до сих пор витал дым многочисленных костров, что жгли ночь напролет в летнее солнцестояние. Было довольно свежо: в Час Волка выступает роса. Запрокинув голову, Тальфарен полной грудью вдыхал аромат травы, земли и остывающего камня. Глаза защипало от переполнивших чувств, от живого, мягкого колебания воздуха на лице. Он догадывался, что будет дальше, но это мгновение принадлежало ему.

Захотелось испустить высокий, мелодичный переливчатый крик, каким переговаривались эльнарай на больших расстояниях. Тем же способом созывали меховых коров с горных пастбищ; вечерами склоны и долины Королевств заполнялись древним, печально-прекрасным, стремящимся в высь бессловесным многоголосием. Звуки дома обволокли вуалью воспоминаний.

Что если действительно крикнуть? Если кто-то услышит?..

Тычок в больную спину заставил вернуться из грез в действительность с ее кандалами, ожогами, тесной толпой кнектов, будто собирались они удержать пещерного медведя. Споткнувшись и опуская глаза, Тальфарен неловко сделал новый шаг.

Ясно как днем. Особенно светлое за Сала-он, небо теплело. По левую руку, у подножья крепости, начинался город. У юго-западной стены – он заметил вперед конвоя – ждали гер Кнут и писарь. Фогта не было, и хотя особой милости тот не проявлял, сердце вновь будто сжала холодная рука. Сделалось вдвойне не по себе. Родсгер двинулся вперед, так что обменяться с ним фразами не удалось.

В плотном окружении кнектов эльнор начал спускаться по извилистой, повторяющей неровности Касосена дороге следом. Он угадал. Оплакивая надежду сбежать, вышел он скованной кандалами походкой к берегу Сала-он за городом.

Над рекой поднимался туман. Казалось, будто над водою в призрачных вуалях танцуют эфемерные, как сама стихия, силуэты. Не хватало только песни. Можно представить, сколь холодна эта вода.

– Вы изыскали способ дать мне искупаться! – с тонким смешком заметил Тальфарен, наконец поравнявшись с гером Кнутом. – Я ценю широкий жест, однако, право, хватило бы и большой лохани; кроме того, кнекты ваши имели невежество потревожить мой сон.

– У утреннего часа золото во рту (32), – отозвался тот, закладывая руки за спину и поглядывая на едва различимый сквозь туман противоположный берег. Вид у родсгера был весьма бодрый и решительный.

_________________

32. Morgonstund har guld i mund (швед.). Более понятный эстонский аналог средневековой поговорки – «Ранний час – золотое время».

Тальфарен позволил себе выразить легкое презрение неуместной поговорке, приподняв бровь. Его начинало потряхивать, и возможно, не только и не столько от пробирающей предутренней свежести.

– Должно быть, приятно, когда у кого-то так легко на сердце, – обронил он.

– Быть может, гер Седергрен, – в почти оживленном настроении повернулся к нему родсгер, – вы желаете облегчить свою совесть признанием вместо зубоскальства?

Стало вдруг особенно неприятно от этих манер, от того, как по-хозяйски он держался, будто у себя дома, на этой реке, чьи берега Тальфарен изучил, куда спускался с радостью в любую погоду и время суток. Чужеродный, неуклюжий, бесцеремонный, не умеющий слушать утро, воду и туман, говорить с ветром и распознавать десятки оттенков запахов – да умел ли этот человек хотя бы плавать?

Всплеск ревности пришлось погасить: река действительно принадлежит геру Кнуту и другим людям. И даже не имеет истока на Хребте Дракона. Это он, эльнор из Сегелскарета, здесь чужой.

– Отчего же не показать хорошие зубы, гер Оксенъелм? Тем более, что в обвинениях ваших я как был, так и есть невиновен.

– Проверим, – коротко ответствовал тот, и кивнул кнектам: – Приступайте.

Тальфарен инстинктивно отступил, хотя понимал, что это бесполезно. Его мгновенно затошнило. Тело сковал липкий страх. Снова попытка держаться достойно, хотя его, как куклу, бесцеремонно вертят, снимая кандалы и раздевая, связывают руки за спиной теперь одной веревкой, но крепко, даже слишком.

«Это вода, – успокаивал он себя, – не огонь. Она не калечит». Если бы еще не спазмы в горле, что могут помешать набрать в легкие достаточно воздуха.

– Отчего же вы одни, почтенный гер Оксенъелм? – выдавил Тальфарен, с удивлением отмечая, что голос почти не подводит. – Ужели гер Юлленборг позволил себе столь некрасиво опоздать?

Укол попал в цель: как ни пытался гер Кнут сохранять невозмутимость, уверенности в нем поубавилось.

– Ах, – продолжил Тальфарен тихо и проникновенно, – похоже, он не знает? Вы не согласовали со своим соратником судебной процедуры, запрещенной в здравомыслящих государствах уже не раз?

Один из кнектов разматывал канат, которым к берегу была привязана лодка.

– Счастливо оставаться, гер Оксенъелм, – попрощался Тальфарен прежде чем лодка отчалила. Теперь связали и ноги, так, что не проплыть даже на манер сирен с их рыбьим хвостом. «Дыши», – напомнил он себе. Что это – холодный пот или оседающий туман?

Поперек груди обвязали длинной веревкой. Хорошо.

Туман танцевал вокруг, касаясь кожи невесомыми бледными пальцами. Над холмами и равнинами стояла потрясающая тишина, однако здесь, по мере углубления лодки в пучину закручивающихся вуалей, отсутствие звуков закладывало уши.

«Здравствуй, старый друг».

С тихим плеском лодка выходила на середину реки. Эльнор пытался держать дыхание глубоким и размеренным. Правила довольно просты. Удержись на плаву – и тебя объявят виновным. Осквернен тот, кого не принимает вода.

– Небо и звезды. Нужно было догадаться, куда это ведет. Мне придется называть тебя «лорд канцлер», ты будешь путаться в тунике в пол, а вокруг будут толпиться юристы и чиновники с кипами документов.

Внезапно пришло в голову, как давно не видел он своего отражения. Но вода неспокойна, и все что можно уловить на поверхности – дрожащее белое пятно.

– А купаться на озеро нам придется бегать по ночам...

Если же вода примет... Для того и припасена длинная веревка.

– Чтобы никто не видел твоего позора.

Он так глубоко ушел в свои мысли, что оказался сброшен в воду слишком неожиданно.

Ах!

Всплеск, закладывающий низкий гул в ушах.

Река принимала в свои живоносные – или смертоносные объятия. Он не собирался удержаться на плаву, лишь расслабиться. Однако каждый мускул сводило: Тальфарен мог пытаться скрыть тревогу от окружающих, но не от себя.

Зимой он купался здесь в проруби с Арландом и Эухаром. Знакомое, привычное место. Стихия, питающая мир. Холод не пугал. Правда, условия теперь совсем другие. Что на уме у гера Кнута, он не знал доподлинно, но люди в подобных испытаниях порой и тонули.

Воздух уже заканчивался в легких, когда веревка врезалась в ребра. Скорей, – мысленно торопил Тальфарен. Его едва хватило дождаться, пока вода разошлась над головой, чтобы сделать резкий вдох. И он уже знал, что для верности геру Кнуту потребуется второй раз.

Теперь Тальфарен был готов. Лишь не успел как следует отдышаться.

Он медленно погружался в холодную темноту, рассекая тяжелую толщу воды – белый блик среди причудливо искаженного пространства. Конечности онемели, должно быть, затекли от крепкого пережатия, и он все вернее шел ко дну. Течение тоже влекло его; в грудь вновь врезалась веревка, не пуская дальше.

Сейчас его вытащат. Сейчас...

Пузырьки воздуха потянулись к поверхности, переплетаясь и танцуя. Там, высоко над головой, ходили мерцающие бесплотные узоры. Красиво. Но слишком трудно.

В глазах потемнело внезапно: он перестал понимать, где верх и низ, будто ослеп. Выброс страха в кровь разогнал ее по холодеющему телу, но легким отчаянно не хватало дыхания.

Где же кнекты, чего ждут?

Только теперь Тальфарен ощутил всю беспомощность своего положения. Не удастся грести даже ногами или подать знак, дернув за веревку – словно лишенный конечностей, бессловесный, недвижимый, как камень. Не осталось оформленных мыслей. Легкие разрывало непереносимое, разрастающееся жжение. Оно заполнило все сознание, все существо, сдавило грудь. Как если бы каленое железо настигло и здесь.

Сейчас... Сейчас...

Создатель...

Далее выдержать было невозможно. Цепляясь за жизнь, тело заставило его сделать глубокий, жадный вдох. Но вместо живительного воздуха легкие наполнились тяжелой холодной водой. Пытаясь освободиться от нее, он лишь усугублял свое положение, захлебываясь в затянувшейся судороге. Должно быть, он забился, уже не отдавая себе отчета. Одна мучительная агония, стремящаяся к закономерному концу.

Вдруг чернота перед глазами рассеялась. Каким-то образом он оказался лежащим на берегу, сотрясаясь в конвульсиях и страшно хрипя. Где же воздух?..

Кто-то перерезал веревки на руках и ногах; Тальфарен скорее почувствовал инстинктивно, чем ощутил это. Конечности все еще не слушались, он пытался собрать их последним усилием предсмертного отчаяния, и наконец с чьей-то помощью это удалось. Приподнявшись на четвереньки, он согнулся к земле. Вода хлынула из легких, освобождая их. Понемногу начало проясняться сознание.

Дрожащие руки и ноги подломились. Ударившись подбородком о землю, он лежал ничком в луже воды и грязи, отплевываясь и надрывно кашляя. Дыхание сделалось не меньшей пыткой, чем только что его невозможность, и все же Тальфарен жадно, судорожно, с протяжными хрипами втягивал воздух, а с каждым мучительным вдохом все существо его вновь заполняла жизнь. Но небо и звезды, как же больно в груди!

Потом вернулись окружающие звуки.

– Это варварство, – произнес фогт.

* * *

– Процедура была вынужденной, гер Арвид, – оправдывался родсгер. – Мы с вами договорились опробовать новые методы, коль скоро старый не принес результата. А время на согласование подробностей, как вы понимаете, не ждет.

Фогт вынужденно отступил с клочка залитой земли в траву, одолеваемый все новыми противоречиями. У ног его корчилось нечто хрупкое, иссиня-белое – не то свежий живой утопленник, не то выброшенный на сушу ва́ттена́нде(33); морской юноша или марменнил(34). Под тонкой кожей проступил синий узор сосудов. Волосы подобно серебристым водорослям облепили острые худые лопатки. Пятна ожогов на них или следы чешуи?

_________________

33. Букв. «водный дух» (шв.). Собирательное название для таких мифологических существ, как наяды и нереиды, русалки, сирены, никсы, некки и т.п.

34. Существо исландского фольклора, с мужской верхней и рыбьей нижней частью тела. Часто попадается в сети, может предсказывать будущее.

Язык не поворачивался назвать это человеком. Колдуном почему-то тоже.

– Метод ваш осуждаем многими как неразумный и запрещенный.

– На этого преступника получено разрешение риксрода. К тому же, судите сами, метод древний, благородный, judicium aquae frigidae (35).

_________________

35. Испытание холодной водой (лат.)

Туфли фогта все же промокли – не из-за пленника, но от обильной росы. Он перевел взгляд с них на гера Кнута в сдержанном негодовании.

– И чего добились вы? Вода приняла его. Это отменит обвинения в ваших глазах?

Гер Кнут нехотя признал неудачу. Ведь все вопросы следствия остались открыты.

– Выходит, вы все одно считали бы его виновным в колдовстве? Тогда к чему процедура?

Из-под ног послышались новые, глухие отрывистые звуки. Люди не распознали, приступ ли то кашля или подобие нервического смеха.

– Гер Кнут так хотел покончить с вашими сомнениями... фогт... – задыхался Тальфарен. – Разом. Но догадка его... кх... не под-твер-ди-лась.

Опершись на слабые руки, он приподнялся и медленно повернул к людям лицо, шевельнув синими, как у утопленника, губами. Белки глаз сплошь в алой сетке сосудов, веки и нос покраснели, как если бы он долго плакал.

– Видеть реку из окна было мне утешением. Но и это утешение вы запятнали. Как же мне будет трудно простить вас...

– В вашем прощении мы не нуждаемся, – буркнул гер Кнут.

– Ошибаетесь, – Тальфарен опустил голову, тяжело дыша и собираясь с силами после сказанных фраз. – Когда душа разлучится с телом, каждая неправда, каждая непрощенная обида будет затягивать вас все глубже в преисподнюю.

Родсгер что-то ответил, но смысл ускользнул и рассыпался в тумане. Тальфарен понял только, что не сможет произнести более ни единого слова.

«Развязан, – все настойчивее твердил проясняющийся разум. – Свободен. Встань и беги. Нужно только встать».

Размоченная водой почва прямо перед глазами, и дальше трава. И где-то там спасительная сень деревьев.

До чего он беззащитен и жалок, мокрый, дрожащий. Он давится дыханием, которого еще слишком мало.

«Кнекты не угонятся.

Или бросься в воду! Никто не ждет этого. Едва ли один из них превзойдет тебя в скорости. Плыви».

Пальцы погружаются в холодную мокрую грязь. Крупная дрожь сотрясает, но стоит лишь преодолеть эту слабость... Свобода будет наградой.

Он попытался встать, но с усилием приподнявшись на колени, рухнул назад в лужу грязной воды.

– Укройте же кто-нибудь гера Седергрена плащом и несите в замок, – с легким раздражением заметил фогт.

14. Inter spem et metum (36)

_________________

36. «Меж надеждой и страхом» (лат.)

Теперь он, наверное, готов был съесть даже ворованное. Испытание обострило все слабости, истощило и выжало. Тот крендель в тертом миндале виделся в тяжкой дреме вперемешку с заливающими запертую комнату талыми речными потоками. Покашливая, Тальфарен кутался на узкой постели в потерявший вид бархатный плащ, ловил ускользающий сон. Пусть тяжелый, пусть тревожный, но неуместные в нем образы неотступно звали к себе.

Круглый пирог с румяной, еще исходящей паром корочкой. На золотистом, смазанном яйцом тесте оттиснут узор листьев и плодов. Легко хрустнув, корочка ломается, а под ней источает аромат маринованная лосятина с белыми грибами, травами и мелко молотым перцем.

Он стоит в выложенной красным кирпичом комнате по колено в ледяной воде, что поднимается все выше. Дверь заперта. Окна не разбить.

Лицо Тальфарена страдальчески исказилось, он заворочался, натягивая плащ на плечи, отвернулся от видения, пытаясь защититься. Вернуть бы тот калач или пирог! Хотя бы горсточку крошек.

Он резко сел на постели, хватаясь за грудь. Словно что-то нарушилось с тех пор в легких, не полностью вышла холодная вода. Потребовалось несколько протяжных затрудненных вздохов, чтобы освободиться от этого чувства.

За дверью в закатных ярких сумерках слабо трепетал фонарь. Ингрид ничего не принесла.

От разочарования свело скулы, но он совладал с собой. А когда заговорил, голос был ровен, с нотками ненавязчивого любопытства.

– Что сделала ты с тем кренделем?

– Съела, – с вызовом ответила она. – Чего добру пропадать.

Тальфарен приподнял брови с невинным выражением:

– Полагаешь, оно бы пропало?

Девчонка хмыкнула, но тут же подавила улыбку и задрала нос.

– Господам все одно, кренделем больше, кренделем меньше. И не заметят.

– Дело не в том, что заметят они, а что дела наши остаются с нами.

Ингрид нахмурилась и посмотрела исподлобья, но промолчала. Все-таки с ней говорил адель, пусть и заключенный. Да будь кем угодно, смотрела бы на него хоть весь день.

– Вы сами, – буркнула она, – как крендель тот пахнете.

Он удивленно склонил голову набок. Ужели до сих пор? Ароматическая смесь, которой по обычаю эльнарай Тальфарен натирался по утрам, держалась несколько дней. Ландыш, мята и свежие луговые травы. Естественный запах молока и меда от кожи не выветривается. После первых пыток и горячки сделался он слишком резким и тяжелым, но нюх людей, по-видимому, слабо различал такие тонкости. Или сказалось вынужденное купание. Любопытно, только и далее обсуждать пищу не хватит сил.

– Никто не заподозрил, что ты снова здесь?

– Я вру старой Брите, что на свиданку бегаю. – Ингрид вдруг густо покраснела. – С сыном пекарским. Она прикрывает меня.

Легкость, с которой люди говорили и совершали некоторые вещи, не поддавалась пониманию. Казалось, это какая-то шутка, притворство ради куража. Похоже, он тогда до последнего ожидал, что даже фру Эбба вот-вот отступит от него и засмеется, приглашая оценить нелепый розыгрыш. Нельзя ведь так спокойно идти дальше, сознавая, что идешь к пропасти? И тем самым, вероятно, оскорбил ее сильнее, когда ожидания не оправдались, и пришлось выворачиваться из ее рук. Однако никто не ставил Тальфарена судить, и он лишь дивился.

– Тебе так хорошо известно время каждой стражи. Откуда?

– А у меня отец кнект. В страже и служит.

Он понимающе откинул голову назад, разглядывая Ингрид из-под ресниц.

Выходит, ключ на свободу находился все это время прямо под рукой? Он зря подвергся истязаниям лишний раз, когда можно было лишь постараться убедить служанку лучше. Тень острой горечи коснулась измученного лица эльнора, заставив напрячься брови и уголки губ. Но следом взошло солнце надежды.

Ингрид не согласилась тогда, потому что не привыкла к нему. Люди не верят друг другу. Нужно создать между ними двумя это доверие.

– Вот как, – уронил Тальфарен мягко. Кто же это из них? Тот кнект, которого он укусил за руку тогда, при поиске метки, и вырвался из захвата? Тот, кто первым преградил путь к побегу? Кто бесцеремонно потащил из пыточной, содрав рукавом обожженную плоть на лопатке, или кто принес за пазухой лишний кусок хлеба к ячменной каше, явно от собственного обеда? Не случилось ли, что он, Тальфарен, все же укусил кормящую его руку, правда, загодя, но зато буквально?

– Как зовут твоего отца?

– Ульвом, ваша милость.

– Ингрид Ульвсдоттер, – протянул он. Та присела. Символично: волки стерегут лиса (37). – И нравится ему служба?

_________________

37. Имя Ульв на древнескандинавском означает «волк».

– Нравится не нравится, да жить-то надо. – Девица шмыгнула носом и потеребила русую косу. – Жалованье оно всегда к месту.

– Особенно, должно быть, жалованье в новом королевском замке.

– Пф. Све́ннеёля (38) кувшинов дюжина, све́ннебрёд (39)... Господским да фогтовым не чета.

_________________

38. Воинское пиво (svenneöl) – сорт, предназначенный для стражи и большинства слуг замка. В нем содержалось меньше солода и хмеля, чем в более ценных господском и фогтовом пиве.

39. Свеннебрёд – соответственно, хлеб более низких и грубых сортов, предназначавшийся простолюдинам.

«Да отчего же, – с досадой подумалось Тальфарену, – речь так и переходит на съестное». Вслух же он скрыл свои чувства смешком.

– Зато отведала ты здесь господских сладостей, а я свеннебрёда. Удивительно выплетается наша жизнь.

– Может, и так. Господам виднее. Нам недосуг про жизнь много думать. Работать надо.

От нее исходили противоречивые посылы: любопытство и недоверие, опаска, симпатия, неприветливость и желание продолжить разговор. Весь этот сумбур, что в обилии носят люди в своих невидимых заплечных мешках. Что же, последним посылом он и будет руководствоваться.

Тальфарен обхватил пальцами прутья оконца. Долго сходят подногтевые гематомы даже у эльнарай. Он даже привык к такому виду своих рук, благо что боль давно утихла.

– А что мой конь? Помнишь?

– Помню, ваша милость. – Служанка нахмурилась сильнее. – Не видала. Есть там красивые кони, так они до вас еще были. Да и недосуг все на двор бегать.

Эльнор разочарованно вздохнул. В конце концов, он и не ждал большего. Быть может, гер Столстрём оставил Ориона у себя и заботится о нем. Иначе слишком трудно дышать. И говорить больше не хочется, хотя отсутствие новостей придает его отрезанности от мира окончательный, всеобъемлющий характер. Но и не волнуют его человеческие дела и новости, разве что самые значительные, те, что могут повлиять на всю Сверигг и на него самого...

Мысль обрисовалась стремительно.

– Нашли короля?

– Чего? – Озадаченное лицо ее прояснилось. – Нашли! – возбужденно оглянувшись, будто кто-то мог скрываться во мраке коридора, Ингрид подалась к самой решетке и доверительно прошептала: – Говорят, не в себе он!

Внезапно изменившись в лице, она застыла, не отрывая взгляда, и в глазах ее эльнор прочел то, что уже знакомо ему было по другим человеческим женщинам. Особенно по одной. Ничего доброго из того не вышло, и не могло бы.

– Иди спать, – велел Тальфарен, отстраняясь первым.

* * *

Единственное, чего он желал теперь – вернуться. Назад, к собратьям. Не нужны никакие почести. Только жить без боли и страха, быть хоть немного нужным и желанным, но не так, как в Мидгарде.

«Создатель, если только это случится! – исступленно шептал он бессонными ночами, когда сердце гулко стучало в висках и под ребрами, или замирало в пустой тишине. – Я обойду все Королевства, каждого монарха буду просить, молить о подданстве, пока хоть кто-то не соблаговолит принять меня... Если нужно, я пойду за Пролив Сирен, лишь бы один, один из них, любой король откликнулся! О, я докажу ему свою верность и исполню присягу...»

Одиночество мерялось в своей жестокости с последствиями допросов. Да и сколь легче было бы переносить их, находись рядом друг! Пустоту не заполнить ничем: еще будучи свободным, Тальфарен остро тосковал по дому и собратьям. Любое общество людей внезапно становилось в тягость. Только Орион да река утешали его тогда.

Отрывисто вздохнув, эльнор прижал к губам ставшие более свободными на пальцах перстни. Холодный металл и отшлифованные руками собратьев каменные грани.

На реку он не мог пока даже смотреть из окна. Орион пропал. Одиночество, холодное и сосущее под ложечкой, сводило с ума.

Он заметил их однажды. В поместье одного из аделей, стоя за выходом на открытую галерею. Группа из пятерых эльнарай проездом заглянула к своему знакомому – и попала на прием. По отзывам людей они, вероятно, могли догадаться, что в Сверигг открыто пребывает кто-то еще из собратьев и должно быть, дивились отсутствию стремления к себе с его стороны.

Они ошибались. Тальфарену так не хватало их! Прервав общую послеобеденную беседу, выбежал он в коридор, угадав, почувствовав, внутренне ликуя – и осекся.

Уши запылали от стыда.

Он видел их сверху, из-за шторы. Слышал чистые, мелодичные гортанные родные голоса, хотя говорили они на чужом языке. «Друзья! Возьмите меня с собой!», – хотелось вскричать, сбежав к ним по ступеням.

Но как представиться им?

«Я тот изгнанник, по чьей вине жестоко пострадал мой бывший принц, пока предательством пытался я отнять место у моего соперника»?

Хозяин дома предлагал остаться, но трое эльноров и две эльнайри со смехом благодарили, объясняясь спешкой. Лишь краткий, чтобы не задержать хозяина, обмен новостями, которые можно будет с вороном передать и в Северные Королевства.

Похоже, собратья почувствовали взгляд. Несколько раз каждый из них поднимал голову, обращаясь ровно туда, где Тальфарен стоял, но неизменно стыд толкал его назад, за штору. Посмев выглянуть из-за нее мгновениями спустя, он находил сородичей слегка озадаченными, но за прежней сердечной беседой.

Они были веселы и легки, как мотыльки, не отягощенные бесчестным преступлением. Он так и не решился выйти к ним.

Когда эльнарай прощались, Тальфарен вздрогнул и даже сделал несколько скорых безотчетных шагов из-за шторы – спуститься к ним, оказаться рядом... Как отбившийся от стаи лебедь, метнулся вслед за удаляющимися голосами, на родной, отрадный зов. И в глубоком смятении, понурив голову, застыл.

Ужели он столь труслив и малодушен?

Сердце тянулось за ушедшими, надрывалось от тоски и одиночества. Но последнего, решающего шага он не сделал. Когда за окном послышался удаляющийся стук копыт, что-то оборвалось внутри.

* * *

– Ну и дыра, – натянуто заметил Тальфарен, переступая порог знакомой полутемной пыточной. – Я ожидал, гер Юлленборг, что однажды еще смогу прогуляться на свежем воздухе к бегущей воде.

– И убежать? – подхватил гер Кнут с презрением.

Тальфарен ответил ему тем же взглядом.

– А вам бы молчать, злоупотребитель полномочиями. Вы еще легко отделались, не угодив в соседнюю со мною камеру. – Сталь высокомерно-властных ноток взрезала застоявшийся воздух. – Только с вами бы не церемонились долго. Ведь вы не представляете и в половину того интереса, что я.

Пока пожелтевший от возмущения гер Кнут силился найти сдержанный и отрезвляющий ответ, Тальфарен повернулся к фогту.

– Не опостылело вам еще, гер Юлленборг? Все видите себя поборником справедливости?

– Вы не оставляете нам выхода, гер Седергрен, – тот встретил прямой взгляд эльнора, хотя в лице мелькнуло что-то – слишком быстро.

– Понимаю вас. Однако сочувствовать не могу. Обхождение не располагает.

Фогт сделал приглашающий жест:

– Если бы вы только согласились говорить.

Тальфарен смотрел на него, чуть покачивая головой, с каким-то задумчивым, скрытым сожалением, как наставник на заблудшее дитя.

– Вы сами загнали себя в эту ловушку, – произнес он тихо. – «Но да будет у вас: «да, да» и «нет, нет», дабы вам не подпасть осуждению» (40) – сколь просто и благо бы было прохождение земного пути, держись вы добрых советов. Но вы с упорством отвергаете их всякий раз. Из-за того никто не может чувствовать себя в безопасности. Отвергнув небесные пути, ищете своих, земных: сочиняете всевозможные клятвы, клянясь тем, чем не должно и сметь, ибо не в вашей оно власти, а вы прах перед ним – и делаете себя клятвопреступниками.

Ухищряетесь в изобретении пыточных орудий, умножая пищу демонов – боль и страх. Искусство творчества – вложенную в души часть Творца – обращаете на соработание тьме, что только рада поглотить вас. И что же, достигли вы цели? Можете ли ручаться, что вырванные клещами признания правдивы?

_________________

40. Послание Иакова 5:12.

– Вижу, гер Эрик, – осведомился фогт осторожно, будто поддерживая чинную беседу у бреннвинного стола, – в вашем обществе принято иначе?

– Вам не будет это и дальше сходить с рук! – вмешался высоким голосом гер Кнут. Тальфарен осадил его слишком оскорбительно, в присутствии фогта и кнектов. Самое неприятное, слова прозвучали так, что действительно заставили смутиться. – Вы не смеете так говорить с представителями закона, короля и благородных семейств в виду...

– Смею, – отрезал Тальфарен, бросив взгляд через плечо. – Я сам прах и запятнан душой. Но не вам указывать мне на благородное происхождение.

Фогт чуть заметно предостерегающе качнул головой соратнику: не прерывайте, быть может, пленник выдаст что-то в запале. Но Тальфарен достаточно владел собой. Он замолк, вздернув острый подбородок. В уголках губ таилась уже привычная горькая ирония.

Гер Кнут в который раз поправил должностную цепь, стремясь подчеркнуть свою власть вместо того, чтобы убежденно положиться на нее. Казалось бы, невозможно принимать всерьез того, кого ты видел у своих ног, обнаженным, мокрым, захлебывающимся и дрожащим. Он и не принимал. Но что-то в этом пленнике заставляло если не опасаться его, то временами робеть от этого странного несоответствия внутреннего и внешнего, от несоответствия с самим этим миром, и... ожидать чего-то.

Особенно после того допроса, где обличил он гера Кнута в пристрастии к одной из пострадавших от колдовского дурмана особ, последний постоянно был как на иголках. На писаря еще можно повлиять, но принял ли эти слова всерьез фогт? Не получит ли дело огласки? Такое обвинение могло стоить репутации и геру Кнуту, и самой пострадавшей. Как же дерзко и бесцеремонно расстроил этот белокурый юнец с лицом светлого альва весь размеренный, привычный уклад здешней жизни!

Об обостренных отношениях между королем и знатью, выливающихся в пытки и казни, о душевном расстройстве короля, приведшем к резне в этом самом замке накануне ареста мятежника, и о длящейся уже пятый год войне с датчанами в такие моменты думать не хотелось. Это тоже их дела – быть может, за исключением состояния короля Эрика – привычные и понятные. А этот, непостижимый, чужеродный как летний снег, со своими глазами... Его не удавалось подчинить или запугать. Мятежник был белым пятном на краю карты, которое помечали предупреждением «Здесь обитают львы».

А то и вправду похож на цветок, – озарило родсгера. Слишком хорош собой для окружающей действительности, тонок и хрупок – легко смять. Но на лепестках может таиться яд, а под листьями – шипы. И даже если наденешь перчатки из прочной кожи, как знать, не отравил ли он тебя одним своим ароматом?

Горькая насмешка в глазах мятежника заставила вздрогнуть. И еще вспомнилась геру Кнуту диковинка из поездки в Европу. Земной глобус с начертанием, помимо знакомых границ, Нового Света. На глобусе, почти в центре странной, диковинной Азии значилось более грозное предупреждение: «Здесь водятся драконы».

– Скоро вы заговорите по-другому. – Он обратился к кнектам: – Что стоите! Приготовить пленника!

* * *

– Вы упоминали как-то, что этот кинжал ваш серебряный.

– Только рукоять.

– Стоит попытаться. Позже мы испробуем и серебряное лезвие.

Так как фогт сомневался, гер Кнут настоятельно убеждал его, пока тот не достал кинжал из ножен с видом человека, который не уверен, спит или бодрствует.

– Нет-нет-нет, – запротестовал Тальфарен, насколько возможно, отстраняясь от появившегося под рассеянным светом кинжала. – Раз уж вы собрались резать, клинок нужно очистить огнем!

– Колдовской обряд? – с неприязнью осведомился гер Кнут.

– По-видимому, я лучше разбираюсь в лекарском деле, – заметил Тальфарен язвительно. – Или неведомо вам, что и добрые походные лекари, прежде чем резать, инструмент прокаливают в огне?

Гер Кнут прошипел с презрением:

– Сравнили грязные цирюльнические инструменты и кинжал почтенного фогта!

– Мне не доложили, как обращался почтенный фогт со своим кинжалом, однако если лезвие не очистить, оно вызовет грязнокровие и я умру, особенно стараниями ваших мастеров лекарского искусства. И вы не получите ни ответов, ни удовлетворения жестокости вашей, ни зрелища в виде казни.

Слова срывались с губ невозмутимо, как если бы говорил кто-то другой. Только во рту пересохло.

– Да вы же не хотите отвечать, и казни тоже?

– Но этого хотите вы. И рискуете расстроить собственные планы. Серебряное лезвие бы еще сгодилось.

Тем временем фогт обдумал что-то и отступил назад. Отвернувшись, как если бы вспомнил важное и решил лишний раз заглянуть в бумаги, вытер лоб платком с вышитыми на нем инициалами «A.G.» и мазнул по ним пустым взглядом. Он, разумеется, не исполнил бы работу палача, но уговоры будто это подразумевали.

* * *

Люди отложили кинжал и вскоре уселись за свой стол, но это не успокоило Тальфарена. Всеми болезненно обостренными чувствами пытался он уловить подвох. Опыт отучил ожидать от допроса приятных поворотов.

Чего они ждут? Зачем привели и заковали, если бездействуют? Несомненно, пытка уже началась – позой и неизвестностью. Тальфарен ощущал в висках и в горле, как учащается сердцебиение.

– Ведь вы понимаете, что руки в таком положении сильно затекают? – дружелюбно осведомился он, шевельнув запястьями.

Новые минуты шли в молчании. По виску Тальфарена стекла капелька пота. Чем дальше, тем более зловещие картины подкидывало ему разыгравшееся воображение. Пусть бы уже все началось.

– Что-то случилось? – негромко обратился наконец к родсгеру фогт.

– Или колдун вмешался.

Дверь пыточной распахнулась. Помещение вновь заполонили кнекты, а среди них шествовал немолодой солидный мужчина. Чиновники сразу встали ему навстречу. Все трое в черных бархатных дублетах, что у фогта и новоприбывшего расшиты золотом по канту, с двуслойными гофрированными воротниками и в светлых чулках, они напомнили Тальфарену важных черноклювых гагар или других схожих оперением птиц. Быть может, он даже улыбнулся бы, не своди губы мелкой судорогой. Впрочем, со стороны это можно было принять за улыбку.

– Гер Вете́ус, – приветствовал фогт, радушно протягивая к тому руку. – Мое почтение. Как прошла ваша поездка? Было ли путешествие спокойным?

– Благодарю вас, гер Юлленборг. Гер Оксенъелм. Эти свирепые дожди вызвали наводнение у Волчьего брода. Повозка же так и вязла в грязи всю дорогу. Весьма сожалею о задержке.

– Полно вам, casus fortuitus (41). Мы прождали совсем недолго. – (Тальфарен красноречиво округлил глаза). – Как поживает ваша супруга?

_________________

41. Форс-мажор (лат.)

– В добром здравии, просила передать фру Катарине поклон с пожеланием благословений и благоденствия со всем подобающим. Я привез от нее также письмо.

Наблюдая за этим неторопливым излиянием любезностей, Тальфарен укоризненно покачивал головой. Можно подумать, в закопченном застенке разворачивается милейшая встреча старых знакомых.

– Взгляните, гер Ветеус, – пригласил наконец фогт, – о чем мы писали к вам.

Имя латинизировано. Священник либо ученый муж.

– Пройдите, – подхватил гер Кнут, – полюбуйтесь на монстра (42).

Предмет интереса только тут понял, что все это время его практически не было видно за кнектами и чиновниками.

________________

42. Долгое время монстрами называли животных или людей с уродствами, врожденными дефектами; таковые считались недобрым предзнаменованием. С конца XIV века значение слова распространилось на мифических существ-химер, таких как кентавры, киноцефалы, русалки, грифоны и пр.

Новоприбывший охотно повернулся к Тальфарену и замер от неожиданности. Эльнор почувствовал скользнувший по позвоночнику неприятный холодок. Несмотря на изумление, отразившееся у гера Ветеуса в лице, так оценивает расчетливый мясник предлагаемую ему тушу диковинного зверя.

Второе. Похоже, медик.

– Мы с гером Юлленборгом разошлись во мнениях, – объявил гер Кнут почти торжественно, делая широкий жест в сторону пленного. – Но уж вы-то, гер Ветеус, непременно разберетесь, что оно такое.

Опять стыд, унижение, еще один человек, перед которым предстал он раздетый, закованный и почти обездвиженный. Сердце билось у Тальфарена где-то в горле, хотя он выпрямился и вызывающе поднял голову навстречу неизвестному.

Адели приблизились вплотную.

– Лучше всего произвести осмотр здесь и сейчас, – предложил фогт. – В конце концов, это наиболее удобно и безопасно.

Пряча страх, Тальфарен состроил ему высокомерную желчную гримаску.

– Доброго дня, гер Ветеус, – проговорил он раздельно, негромко и обманчиво бархатно, заставляя себя держать подбородок высоко и твердо глядя прямо в светлые, испытующие глаза медика. К горлу подкатывала тошнота. – В своих ученых трудах позабыли вы подобающие аделю манеры?

– Поучает всех, – заметил от стола гер Кнут. – Отвратительнейшее свойство.

Должно быть, смешно и нелепо требовать благородных манер, стоя в таком виде, особенно перед людьми, что имели над ним практически неограниченную власть. Вдобавок ко всему давно не знавшие гребня волосы спутались после испытания водой еще сильнее, хотя, немного отойдя от потрясения, пытался он расчесать их пальцами и заплел в косу.

Возможно, правильнее было встречать людей исполненным достоинства молчанием. Так наверняка поступили бы многие эльнарай из тех, кого он знал, чьей стойкостью восхищался. Однако он, Тальфарен Броттенсваллет, похоже, эльнор иного толка. Порченый, – всплыло слово из недавних сомнений. Как бы то ни было, ему не удавалось смолчать. Если он замолкнет, перестанет иронизировать над пожирающим душу страхом, останется совершенно беззащитен. Должно быть, звук собственного голоса немного успокаивал его – единственный родной звук, что приходилось теперь слышать.

– Доброго дня, – внезапно проговорил гер Ветеус, неторопливо и с расстановкой. Будто не решил еще, отнестись к приветствию от осужденного как к детскому лепету, незначительному шуму или чему-то большему.

Нигде и никогда его не рассматривали так. Даже сравнение с мясником на площади оказалось слишком приятным. Высоко удерживаемые кнектами фонари светили в глаза.

– Вот эти ожоги были оставлены на гере Седергрене двадцать три дня тому. – Фогт показал. – И то же было в конце мая. Три дня назад подвергся он judicium aquae frigidae. Два погружения, второе едва не окончилось смертью.

– А вот что обнаружилось при поиске колдовской метки, – подхватил родсгер. – И еще вот, – он почти торжественно приподнял не удержавшийся в косе платиновый локон, открывая ухо, чем поверг гера Ветеуса в новый профессиональный ступор. На скулах Тальфарена резко выступили желваки. Он медленно начал поворачивать голову к геру Кнуту. Отдергивая руку, тот отскочил с неприязнью и плохо скрываемым страхом. – Осмотрите и судите сами, – на тон выше положенного заключил он, – хотя и наружность его вопиет о многом.

Когда медик зашел Тальфарену за спину, очевидно, внимательнейшим образом изучая все упомянутое чиновниками, эльнор не сумел подавить нервической судороги. Волоски на затылке зашевелились, подобно встающей дыбом шерсти на холке. Чутье лесного зверя кричало о невозможности оставлять опасность за незащищенной и еще заживающей спиной. Родсгер и медик обсуждали возможную «метку» – две маленькие родинки на пояснице, о существовании которых он сам бы никогда не узнал, если бы в детстве мать ласково не указала на них. «Как охотничьи собаки Звездного Стража» (43), – говорила она. Наконец гер Ветеус обошел эльнора вокруг и глубокомысленно покивал.

_________________

43. Созвездие Гончих Псов при Волопасе.

– Весьма необычно... Случай, бесспорно, требующий особого внимания... Вы говорите, за двадцать три дня...

Родсгер подал медику лежавший на столе кинжал, который последний без напоминаний прокалил.

– Надеюсь, вы не намерены пускать мне кровь? – чрезвычайно язвительно осведомился Тальфарен, бросив взгляд на лезвие. – Ее из меня уже выпустили сверх всякого здравого смысла.

– Берегитесь, гер Ветеус, – предупредил, обходя с другой стороны, гер Кнут, – эта дрянь кусается.

Кнекты толпились вокруг, алебарды наизготове. Кто-то достал и собственный кинжал, заняв предупредительную позицию.

– Прикатите же еще пушку, – предложил Тальфарен вибрирующим тоном. – Зря что ли стоят они у вас во дворе, направленные на безоружную резиденцию архиепископа. Проявите во всей красе свою доблесть. В конце концов, вас всего дюжина против одного, раздетого и прикованного. Воистину отважные мужи окружают меня здесь.

– Отвратительно болтлив, – прибавил гер Кнут, с досадой потирая локоть одной руки ладонью другой. – Все там, где не нужно.

Тем временем гер Ветеус умело нанес на плечи и грудь Тальфарена несколько надрезов разной длины и глубины, и обтерев лезвие, вернул кинжал нахмурившемуся фогту. Гер Кнут наблюдал за процессом с жадным вниманием; правда, он всего лишь искал подтверждения своим ожиданиям. И остался разочарован первым этапом опытов.

Тальфарен молча перенес особенно болезненную на сведенные мускулы экзекуцию, сжав губы, а теперь следил за медиком пристальным взглядом.

– И не жгло вам руки?

Тот факт, что против него применили серебро, как против нечисти, тоже ранил, хотя в свете всего следствия это был лишь еще один штрих.

– На что вы намекаете? – немедленно отозвался гер Кнут.

Эльнор многозначительно выгнул брови.

– Серебряная у этого кинжала именно рукоять.

– Лучше бы вы так готовы были облегчить свою совесть перед следствием, гер Седергрен, – качнул головой фогт, – как скоры сейчас на остроты. – Он был немного бледен и убирал кинжал в ножны с тенью отвращения.

– Негодный мальчишка, – констатировал гер Кнут. – Постыдились бы присутствия почтенных людей!

Тальфарен пожал обнаженными плечами:

– Стыд – это, похоже, уже не про меня.

Медик невозмутимо приступил к осмотру. Попробовал рукой лоб Тальфарена, сжав виски ладонями, начал поворачивать его лицо, пристально разглядывая. Юноша не желал открыть себя через взгляд, как делал это с фогтом и гером Кнутом, а поддерживать даже зрительную связь с новым мучителем, изучающим его как диковинную скотину или шкатулку с потайным дном, было отвратительно. Но эльнарайский лорд не станет малодушно избегать взгляда.

– Обвиняемый не совсем здоров, – объявил гер Ветеус. – У него наблюдается легкий жар.

– Какая неожиданность, – съязвил Тальфарен. – Отчего бы?

От одного ощущения по-хозяйски вертящих его голову чужих рук едва не вывернуло. По правде говоря, он предпочел бы, чтобы его вообще никто не касался.

– Должно быть, остатки допроса, – предположил фогт терпеливо.

Пусть гадают. Эльнор не намеревался облегчать им задачу.

Медик деловито заглянул ему в глаза, отвернул веки. Слишком поспешно отвел взгляд. Особенно скрупулезно осмотрел и ощупал каждое ухо и заглянул в него. Затем повелел:

– Откройте рот.

Тальфарен вскинул брови, всем видом выражая оскорбленность и возмущение.

– Делайте, что говорят вам, – раздраженно бросил гер Кнут. – Или и это потребно выбивать у вас каленым железом?

Скрипнув зубами, Тальфарен повиновался.

– Превосходные зубы, – отметил медик. – Я бы сказал, исключительные. Покажите язык.

Обдав гера Ветеуса обжигающим взглядом, юноша выполнил и этот приказ. Не торопясь, медик вынул из оставленного поверх бумаг на столе ящика инструменты, постоянно бросая на эльнора изучающие взгляды.

Он внимательно выслушивал спину и грудь Тальфарена специальной трубочкой.

– Это вы блистательно додумались, – не сдержался тот, пока конец трубки пристраивался между свежими надрезами. Мускулы сводило от каждого касания. Медик недовольно пошевелил бровями. Человека, в руки которого Тальфарена передали, едва ли стоило злить. Но юноша сознавал, что если будет молчать, то сдастся.

Наконец гер Ветеус обратил лицо к допросчикам, сам оставаясь повернутым к Тальфарену, как более интересующему его из всех присутствующих объекту.

– Я настоятельно просил бы не сжигать его на костре.

Затаив дыхание, не веря своим ушам, Тальфарен насторожился.

Быть может, он ошибся? Поспешил отнести нового человека во враги? Тот нанес ему порезы из свойственной своему ремеслу жажды знаний, но более не сделал пока ничего действительно дурного. Знания же не добываются из праздного любопытства. В конце концов, предназначение лекаря – облегчать страдания, подражая Врачителю душ и телес. Но обладает ли гер Ветеус достаточной властью?

Лихорадочные мысли помимо воли уже метались в голове Тальфарена, просчитывающего возможности. Он опустил глаза, чтобы не выдать случайно идущей внутри борьбы.

Явно знатен, возможно, риксрод, и несомненно имеет хорошие связи. Хватит ли его заступления, чтобы вырвать из застенка этой крепости?

Не удержавшись, исподлобья, не поднимая головы, Тальфарен вперил в лекаря недоверчивый взгляд – не менее изучающий, чем ответный.

Чиновники переглянулись удивленно и озадаченно.

С затаенной надеждой эльнор не заметил, как перестал дышать.

Ужели заступится?

Фогт начал поглаживать бороду, гер Кнут недовольно скрестил руки на груди. Сердце Тальфарена пропустило удар.

Ужели среди этого кошмара нашелся один, пусть не друг, но достаточно благородный душой, отзывчивый человек, готовый защищать его?

Кнекты вытянули шеи, считывая напряжение присутствующих, но один Тальфарен сделался сплошной натянутой струной, оголенным нервом.

«Не отдавайте меня им».

Гер Ветеус вновь медленно обошел замершего Тальфарена вокруг, скрупулезно оглядывая.

– Пускай отдадут мне еще живым или повесят. Такой кадавр (44) чрезвычайно пригодился бы для опытов.

_________________

44. Буквально «мертвое тело» (лат.), используемое в научных целях

Фогт поднял брови.

– Мы не можем обещать, почтенный гер, – медленно констатировал он. – Скорее всего, ответ будет отрицательным. Однако я донесу ваше пожелание до риксдага.

Небо и звезды!

Тело скрутило спазмом, глаза невольно распахнулись, а с губ сорвался беззвучный вздох. Нить оборвалась, даже не будучи сплетенной.

Тальфарен застыл, оцепенел от услышанного поворота, отчаянно жалея, что хотя бы на миг поверил, будто хоть кто-то здесь может оказаться достойным его доверия.

С нарастающей силой зазвенело в ушах. Похоже, люди начали обсуждение. В глазах замелькали черные точки. Он вернулся в настоящий момент лишь когда гер Ветеус потянул к нему руку.

Терпеть такое вторжение теперь было не просто омерзительно – непереносимо. Закусив губу, он заставил себя не отводить взгляда.

Зато лекаря волновало вовсе не горькое отчаяние пленника. Он не слишком бережно обтер надрезы чистой тряпицей из ящика с инструментами и воззрился на них, словно ожидая, что те начнут затягиваться на глазах.

Фогт адресовал геру Ветеусу учтивый кивок.

– Если позволите, мы начнем допрос. Полагаю, вы закончили на сегодняшний день? Разумеется, можете остаться и вести свои наблюдения.

15. Во мраке

– Воды, – взмолился Тальфарен.

– Вы готовы признаться?

– Воды!..

– Расскажите наконец, что замышляли против короля, и получите воду. – Гер Кнут налил из кушина в грубую глиняную кружку и поднес к лицу эльнора. Тот всхлипнул, с усилием поднимая изможденное лицо. Запах влаги кружил голову, острый и отчетливый. Но едва влага коснулась иссушенных, растрескавшихся губ, как родсгер отдернул руку. Зубы Тальфарена простучали по глиняному краю.

– Назовите имя одного из ваших сообщников, и можете выпить.

Выпить. Пить.

Все вокруг превратилось в грязные размытые пятна. Фигуры допросчиков и палача маячили рядом черными столбами. В ушах нарастал тяжелый гул. Им что-то нужно от него. Иначе не будет воды. Но он не может сделать, что они хотят. Он всего лишь хочет воды, холодной, чистой, живительной, что так кружит голову и зовет, зовет даже издалека.

Голова раскалывается в этом жаре и смраде.

– Прошу, – непослушными губами шепчет Тальфарен. – Делайте что угодно, со мной, но сначала воды...

Или не шепчет, ему только кажется, а пол колышется под ногами, как палуба «Изумрудной Зари». Там под ней, и вокруг, столько чистой холодной воды. Ясный, вольный простор. И брызги... Прозрачные, искрящиеся на солнце. Они обдают свежестью... Правда, морская вода солона? Как и вкус во рту. Не страшно. Это, на губах, густое и вязкое. Металлический привкус не утоляет жажды, лишь еще больше разжигает ее. А вода, плещущаяся за бортом, текуча и желанна.

Тальфарен попытался дотянуться до слепящей прохлады рукой. Запястье жестоко резануло что-то твердое. Он попробовал высвободиться, но только померкло в оранжево-черном мареве свежее сияние. Как больно. Не утихает. Саднит. Течет по предплечью. Обе руки. Тонкий слой чего-то трескается на них, но сверху натекает, облепляя, новое, медленное и густое. Спина горит. Он весь горит.

– Пора остановиться, гер Кнут, – заметил фогт.

– Давайте напоим его и продолжим, – возразил тот. – Мальчишка так упрям, что нам отступать не приходится.

– Боюсь, если мы не отступимся сейчас, будет поздно.

Фогт поднес к лицу повисшего в кандалах Тальфарена фонарь, чей свет почти не отдавал красным, искажая краски. Среди промокших от пота, слипшихся платиновых кудрей виднелось заостренное ухо. Из пунцового оно сделалось серым, с отливом в синеву.

– Помогите, – сказал фогт палачу, делая жест свободной рукой. – Видите? – эти слова были обращены к геру Кнуту. Тот нехотя покивал. – Как полагаете, гер Ветеус, не время ли прекратить?

Тот развел руками: «это вы писали ко мне, сколь необычайно мятежник живуч», и фогт отвернулся с досадой.

Под полуопущенными веками Тальфарена виднелись белки без блеска. С посиневшими, как у утопленника, губами серо-синюшный цвет приобрела и почти вся нижняя часть лица. Вокруг глубоко запавших глаз чернели огромные круги. Кожа натянулась на скулах, уже сухая. Похоже, он пребывал в полуобмороке.

Когда его облили из ведра, он даже не шевельнулся. Только дыхание, хриплое, глубокое и тяжелое, словно с каждым вздохом продирался он сквозь непроходимую чащу, заставляло ребра ходить ходуном.

– Снимаем, – решительно сказал фогт.

– Мальчишка может притворяться, – возразил гер Кнут. – Нужно дожать его.

– Сделайте все возможное, – обратился фогт к гостю.

Тальфарена уже уложили лицом вниз на ту же лавку, где в первый раз его ожоги лечил цирюльник. Теперь настал черед почтенного медика. Требовалось много воды, повязок и особый раствор.

* * *

Чернота, плотная, сгустившаяся, окружает со всех сторон. Он идет на звук, подволакивая ногу в кандалах. Цепь тянется за ним откуда-то из пустоты равнодушно и бесконечно. Она давно уже исчерпала разумные пределы любой цепи. Здесь только чернота, Тальфарен и цепь. И плач Кельды, доносящийся откуда-то издали. Как страшно должно быть ей одной в этом месте!

Совершенно гладкая поверхность не ощущается под ногами. Возможно, там нет ничего. Внезапно он видит Кельду. Вокруг так же черно, и ни один блик света не касается маленького сжавшегося силуэта, что необъяснимо вырисовывается среди этой тьмы. Тальфарен сгребает девчушку в охапку, опускается, сажает к себе на колени. Обнимает, успокаивая.

– Чшш, – шепчет он беззащитной маленькой фигурке, склоняясь к волнистым платиновым волосам, прижимая к груди. – Не плачь, Эльдэ́. Я с тобой.

– Нет, ты не здесь, – рыдает та. – Ты совсем-совсем далеко!

Время загустевает вместе с пространством. Оно не течет, или течет иначе. Проходит много, а быть может, только слова его падают в безвременье. Постепенно, словно со стороны, Тальфарен осознает, что небольшая тяжесть Кельды исчезла с его колен, и не слышно более ее плача.

Не слышно ничего.

Кто-то стоит прямо над ним.

Вскочив, Тальфарен отступает, а увидев, как и Кельду, ясную, ничем не освещенную фигуру, отшатывается, хватая ртом воздух.

– Мой принц!.. Ваше Высочество...

Принц Арманед смотрит на него спокойно и ровно. Прямо в душу, без упрека или удивления. На шее железный ошейник. Крепкая цепь спускается от него, теряясь во мраке. Охотничьи одежды эти Тальфарен не спутает ни с одними другими, а платиновые, как у большинства эльнарай, прямые пряди волос Арманеда пропитаны местами совсем иным цветом.

Тальфарен хочет что-то сказать, но горло не подчиняется.

Он больше не принц Тальфарена. А Сегелскарета?

Главное не облечь в слова. И он собирает в душе всю ту боль, страх, бесполезные, и оттого еще более мучительные сожаления, невысказанные мольбы о прощении, и понимает внезапно, что этот беззвучный ком горя и боли услышан и понят. Хочется припасть к его ногам, рыдать, запоздало уберечь.

«Оставь», – звучит внутри ровный голос Арманеда. Губы не шевелятся.

Как? Как оставить?! Что это за место? Что с принцем?!

Арманед берет цепь Тальфарена и показывает, поднимая, что конец ее оборван.

«Ты свободен, – звучит внутри. – Иди».

16. В ожидании благодарности

Рука, тонкая, прохладно-белая и какая-то изнуренная. Прямо перед глазами на простыне. Сухая кожа обтягивает суставы и костяшки пальцев. Тальфарен медленно закрыл глаза и вновь открыл их. Необычный ноготь – светлая синеватая лунка, а выше совсем черный. В сознании сформировалась закономерность, гораздо более четкая, чем зрительный образ: черный ноготь – пронзительно, сквозь всю руку, и в самое сердце.

Пальцы чуть дрогнули, словно кто-то пробуждался от сна. Здоровые, светлые ногти не мешало бы вычистить от оставшейся под ними грязи – еще неприятная закономерность, леденящая и вязкая. Один серебряный перстень съехал набок, так что камень, цвет которого перетекал от оттенка густого ельника к переливам сочной травы, и дальше в вишневый, оказался не по центру фаланги, а между пальцами – худыми и бледными. Цвета Дома Броттенсваллетов.

Это его рука.

Ваше Высочество.

Где вы?

Скосив глаза на грохот стула по полу, Тальфарен заметил придвигающегося человека. Он запомнил его, хотя видел второй раз в жизни, и человек этот причинил ему боль. Но не завершил дела.

«Ваше Высочество, принц!»

Не в состоянии защититься, он снова сомкнул веки.

Должно быть, минуло несколько суток. Притворяться слишком слабым для разговоров более не представлялось возможным; на обожженных местах начали появляться темные струпья, свидетельствующие о начале заживления. Постоянная жажда была поначалу злой и острой. Утоляя ее, он чувствовал себя как выброшенный на берег морской юноша, дождавшийся спасительного прилива. А следом – страх, почти до судорог – что кружка с водой более не появится.

Когда его, словно безвольную куклу, сажали на постели несколько кнектов, из глаз Тальфарена беззвучно и неожиданно для него самого пролились слезы. Однако он быстро справился c собой, тем более что те тотчас иссякли. Для устойчивости ему помогли опереться боком о кроватную спинку.

Впервые после последнего допроса он сидел, что все же стоило трещин на покрытой подсыхающей коркой из крови, гноя и сукровицы спине. Сравнение с куклой прочно запечатлелось в сознании – в конце концов, все что Тальфарен в последнее время делал, он делал не сам. Это его переносили, перемещали, меняя под ним тонкий матрас, лечили, кормили, теперь сажали и одевали, не спрашивая. От него требовалось лишь глотать воду и принесенную полужидкую пищу. Перед глазами и внутри головы слегка плыло, как если бы он вынырнул на поверхность после морского шторма. Ходить самостоятельно в таком состоянии тоже не выйдет.

Гер Ветеус напоил его горькой настойкой из деревянной кружки, и вскоре восприятие притупилось. За мутным слюдяным окном серел пасмурный, но довольно светлый день.

Снова дотошный осмотр, начиная с лица и ушей, будто строение их могло измениться за эти седмицы. Мелко сглатывая, Тальфарен ждал, пока медик исследует то, что осталось от надрезов на груди.

– Удивительно!.. – пробормотал человек.

Говорить, должно быть, придется. Но Тальфарен не сделает и движения навстречу. Уже взяли для исследования мочу, и теперь он равнодушно следил, как его кровь стекает из разреза на сгибе руки в заготовленную склянку.

Покончив с перевязкой, гер Ветеус сделал кнектам знак отступить и уселся на стул перед Тальфареном, изучая его не менее пристально, чем в прошлый раз. И отвел взгляд первым.

– Доброго дня, гер Эрик.

Должно быть, тень издевательской усмешки в серо-голубых глазах с темным ободком ему почудилась.

– Меня предупреждали, однако теперь я воочию убедился, сколь удивительно вы пошли на поправку. Как вы понимаете, я здесь, чтобы задать вам некоторые вопросы. Чем объясните столь скорое заживление вашего тела?

Единственная одежда – помятые черные бархатные шаравоны с золотым позументом и перекрученные, неаккуратно подвязанные кнектами черные чулки, подчеркивала мертвенную бледность Тальфарена. Будто снег перед мглистым серым рассветом и холодные синеватые тени. Он сидел неестественно прямо, неподвижно, страдальчески сжав губы. Но вопреки облику жертвы, безвольной и подчинившейся, упрямый воспаленный взгляд исподлобья стал выжидательным и изучающим.

– Я хочу одеться, – ответил юноша, и в этом хриплом шелесте крылась требовательность, почти вызов.

С согласия медика на плечи заключенному накинули запятнанную несвежую материю.

Пребывая в Мидгарде, Тальфарен не видел повода изменять своим привычкам. В заданных местной модой рамках он одевался дорого, изящно и со вкусом, хотя на нем смотрелся бы выиграшно даже посредственный костюм. Еще две луны назад это была белоснежная сорочка из тонкого льна, с изысканным воротником-стойкой и глубоким узким вырезом на шнуровке. Сейчас воротник потерял вид, а вырез надорван. Судорожно вытянувшись от прикосновения ткани, Тальфарен свел на груди рукава мятой сорочки с гофрированными манжетами. Пока ее было не надеть по-настоящему.

Почти не поворачивая головы, он обратил на кнекта снизу вверх такой взгляд, что тот ощутил себя осрамившимся перед всей Верхней Палатой невеждой. За рубашкой последовал черный бархатный плащ, и хотя лицо юноши исказилось от боли, он оправил спереди складки, будто путник в холодную погоду.

Так как медик явно наведывался сюда регулярно, надеяться на дальнейшее молчание не стоило. Собираясь с силами, Тальфарен провел ладонями по лицу. Кожа сухая, непривычно стянутая. Растресканные губы в жестких комочках засохшей крови.

– Назовите хоть одну причину, отчего бы мне отвечать вам.

Похоже, надтреснутым он слышит теперь свой голос намного чаще, чем ясным.

– Моими трудами были вы спасены от верной смерти.

– Дабы успеть попасть к вам на разделочный стол.

Тальфарен говорил устало и ровно, будто о погоде за окном.

Гер Ветеус помолчал.

– Пока вы представляете интерес живым.

– Чем же возвратили вы меня к жизни?

– Не думаю, что это существенно... молодому человеку столь располагающей для женского полу наружности.

Безжизненный голос сделался живее, в нем начала проглядывать тень иронии.

– Вы меня сейчас назвали щеголем-вертопрахом? Да будет вам известно, что до вас меня лечили уже мудрым методом Парацельсуса. Что это было теперь, гер медик – ногти утонувшего в полдень, хвост мантикоры, жабий помет, тертые зубы летучего ежа?

Гер Ветеус удивленно приподнял брови

– Вовсе нет. Я пользовался менее спорными, зато действенными методами.

Тальфарен прищурился:

– Сахарно-соляной раствор?

Удивление медика проявилось отчетливее.

– Откуда такая проницательность? Вы колдун?

– Нет. А вы?

– Что?

– Колдун?

– Я образован, – сказал гер Ветеус веско.

– Не все же вам одному.

– Не припомню, чтобы слышал о вас в своих кругах. Зачем же человеку... – он остановился, подбирая слово.

– Моей наружности, – подсказал Тальфарен.

– ...медицинское образование? – Гер Ветеус не потрудился даже изобразить смущение.

– Пришел к убеждению, что на кудрях моих величаво будет смотреться лавровый венец (45).

Человек решил пропустить этот ответный укол.

_________________

45. Исторически лавровые венки служили атрибутом ученой степени магистра. В другой традиции лавровым венком могли также венчать всех выпускников.

– Вы сообщили следствию, что вернулись из долгого путешествия. Вы учились в Падуанском университете? В Сорбонне?

– Что мешало мне учиться с собственными преподавателями?

– Значит, частные уроки. Гм. Кто же вам преподавал?

– Имена вам ничего не скажут.

– Вижу, самочувствие ваше улучшилось? – заметил гер Ветеус, подразумевая возвращающиеся к мятежнику иронию и кураж. Он кивнул на опустошенную деревянную кружку на столике.

Тальфарен с сомнением приподнял бровь.

– Я бы все же не хвалил лауданум (46).

_________________

46. Игра слов. Лауданум – изобретенная Парацельсом спиртовая настойка опиума. До осознания ее разрушительных свойств рекомендовалась в том числе как обезболивающее. Название происходит от лат. laudare – «хвалить».

– Так кто же преподавал вам? Не может быть, чтобы я не знал имен, если только то не были безвестные шарлатаны.

– А что насчет известных шарлатанов?

– Каких же?

– Это я вас спрашиваю.

– Вы не в том положении, гер Эрик.

– Для вас – гер Седергрен.

– Кто преподавал вам, гер Седергрен? – недовольный дерзостью, нетерпеливо повысил голос медик. – Чему вы учились?

– Тому же, чему и вы, полагаю. Только мои преподаватели опирались на собственный опыт и методы.

– Например, в создании философского камня?

Тальфарен тихо рассмеялся и тут же замолк, вытянувшись; красивое лицо исказило болью.

Недовольство гера Ветеуса росло. Слова вылетели у него сами, открыв пленному мятежнику интерес, что следовало оставить в тайне, пользуясь высотой своей властной позиции.

– Мы не искали философского камня. На что он нам?

– Еще бы, – с подчеркнутым безразличием заметил медик, вставая. Полученные жидкости необходимо исследовать, пока они свежи.

* * *

Когда Ингрид пришла после обхода ночной стражи, Тальфарен встретил ее старательной, вымученной улыбкой. Прислонился к двери, чтобы не упасть, если ноги не удержат, и рассказал ей о медвежьей охоте, что стала причиной дуэли с гером Матсом.

Просить еды не позволяла гордость. Служанка знает, как плохо кормят его и должна понимать, как он болен. Если обиделась после двух неудачных попыток, то не его вина. А если дело в опасности, настаивать нет смысла. Но главное – он ожидал гораздо большей услуги. Рискуя попасться на воровстве и якшании с мятежником, та могла решить, что уже сделала достаточно.

Еще одна ночь – Тальфарен говорил о крае, где родился и вырос, о приключениях и охоте с друзьями, опасных путешествиях. С упоением вспоминал детали, переносясь в воспоминания, и слабый голос креп, а лицо озаряла искренняя, безмятежная юношеская радость. Ингрид слушала, раскрыв рот от восторга. А ведь он опускал все, что могло указать на расположение Сокрытых Королевств или дивную природу их обитателей.

– Так бы и осталась тут с вами на всю ночь, ваша милость! – горячим шепотом воскликнула служанка, когда Тальфарен окончил рассказ о морском путешествии к Острову Льда и встреченных на пути чудовищах. – Да спать пора, уж скоро за работу.

Он мягко улыбнулся. Напряженные от постоянной, но уже терпимой боли лицевые мускулы можно было заставить сложиться в иллюзию горько-сладкой полуулыбки. Сейчас стоило просто постараться чуть больше.

– Тебе нравится?

– Так нравится, ваша милость! Хоть бы и слушать всегда! Я как с вами все сама увидала.

«Так что же ты, – огорчился Тальфарен, – хотя бы не накормишь меня из добрых чувств?» Вслух же он промурлыкал, растягивая улыбку:

– Я знаю, как ты можешь отблагодарить меня.

– Как?

Он задумчиво приложил тонкие пальцы к решетке, разглядывая сочетание хрупкого, белого, живого – и темного, бездушного, несгибаемого железа.

– Принеси мне ключ от этой двери. Его не нужно воровать. Ночью, пока все спят, либо ты, либо я сам верну его на место. Ведь в моих интересах, чтобы пропажу не заметили.

Восторг на лице Ингрид сменился насупленностью. Голос из высокого девичьего стал низким и хмурым.

– Нельзя мне. – Она скрестила руки на груди.

– Все еще веришь, что я мятежник и колдун?

– Почем знать, ваша милость. Да только нельзя.

– Ведь и раньше ты нарушала запрет, – заметил он вкрадчиво. – Но здесь речь идет о воистину правом деле. Спасти невиновного.

– Не могу я.

Торопливо присев, она развернулась и ушла.

17. Дилемма терминологии света

Осмотр гера Ветеуса повторился с завидной точностью. Черные круги под глазами придавали Тальфарену особенно болезненный вид, но сухо поблескивавший взгляд оставался цепким и жестким.

– Все еще небольшой жар, – констатировал медик с сомнением. Он вновь попробовал лоб Тальфарена и нахмурился. – Без сомнения. Продолжается жар.

Так мог говорить только человек, чьему телу от природы свойственна бо́льшая прохлада.

– Сухой, горячий, – бормотал скорее для себя гер Ветеус, продолжая осмотр. – Вспыльчивость, вызов, амбиции... Кровь подтвердила?.. Холерик. Да... Огонь. Желтая желчь.

Напоследок медик все вертел голову Тальфарена, поворачивая на бледный свет окна, исследовал уши и ощупывал подбородок и щеки с таким усердием, что не удержавшись, Тальфарен холодно поинтересовался:

– Что вы там ищете?

Тот пожал плечами, уселся на стул (кнекты привычно отступили, убирая подальше заготовленные на случай неповиновения кинжалы).

– Мне встречались юноши, у которых с растительностью на лице было совсем неважно. И даже мужчины немногим удачливее. Однако ваше лицо в этом смысле как... у ребенка, не побоюсь этого утверждения. И даже на свет, под любым углом, кожа столь же первозданна. Какого вы возраста?

– Раз уж вы мой гость, гер Ветеус, – начал Тальфарен, устремив на человека невинный ясный взгляд.

– Заблуждаетесь, гер Седергрен. – В скупой улыбке медика отразилось что-то нехорошее, когда он, вспомнив, наполнил деревянную кружку настойкой лауданума и протянул ее эльнору.

Хотелось поскорее вырвать отраву из бесцеремонных рук, опрокинуть в себя разом, чтобы облегчить боль, но та уже сделалась сносной. А иная возможность едва ли представится. Тальфарен с достоинством отверг кружку.

– Раз уж вы мой гость, гер Ветеус, – повторил он, не смутившись и с некоторым нажимом, – мне следовало бы угостить вас. Однако в силу обстоятельств долг этот переходит на вас же. Я не стану говорить с вами на настоящих условиях.

– Боюсь, вы действительно не понимаете своего положения, гер Седергрен, – внушительно заметил медик. – Вы заключенный в этом замке, осуждены за тягчайшие преступления. Вы в руках правосудия, и говорить с нами в ваших интересах. Ведь тон разговора может измениться, и заметьте – не в вашу пользу.

– И вы уже являете собою правосудие? – слегка насмешливо полюбопытствовал Тальфарен. – Риксрод? Допустим. Не вы ведете следствие. Есть кому этим заняться, как вы имели удовольствие наблюдать. Оставьте пытки палачам. – Гер Ветеус, кажется, хотел возразить, но Тальфарен не дал ему вставить слова. – Вам дано от Господа благородное искусство целительства. Желаете ли выступить медиком – или обычным костоломом?

Хотя гер Ветеус стремился не показать этого, его слегка задели последние слова. Сумка его, разумеется, хранила множество ножничек, скальпелей, зажимов и щипцов. Но пристало ли действительно ему, почтенному медику королевства, прибегать к примитивной грубости, когда пленный мятежник всего лишь просит о ничтожной уступке?

– Вина в том лишь ваша, гер Седергрен, – подчеркнул он, чтобы не казалось, что пленник убедил его так легко.

Уголок запекшихся тонких губ искривился, намекая на усмешку.

– Ах, не пытайтесь напоминать мне о моей вине. Будто бы я мог забыть. В добрые обычаи входит приглашение гостя к столу, однако же вы здесь более располагаете необходимым. Так что могли бы предложить что-нибудь ради хотя бы иллюзии приятной беседы.

Гер Ветеус долго смотрел на Тальфарена, в очередной раз оценивая тактику общения. Одернуть ли, используя свою власть? Ведь гер Оксенъелм оказался прав, и этот загадочный юнец действительно бесстыдно поучает старших. Или же предложить просимое – быть может, тот легко разговорится. Он развел руками:

– Во всем замке распорядились не давать вам пищи более положенного в интересах правосудия. Как гость я ничего не могу поделать.

Тальфарен явственно развеселился.

– Так угостите добрым вином. Как говорят, in vino veritas, in aqua sanitas (47). – Смешок перешел в короткий кашель. Он вскинул к лицу сухую узкую ладонь, чтобы скрыть гримасу боли – малейшее движение или напряжение терзало спину – и продолжил немного севшим голосом: – Совместите с поиском истины ваше высокое лекарское призвание.

_________________

47. «Истина в вине, в воде – здоровье». Латинское крылатое изречение.

– Что же, – еще поколебавшись, медик обернулся к ближайшему кнекту. – Иди на кухню и скажи, что гер Ветеус по полномочию от гера Юлленборга велит подать вина. Принеси сюда.

– И не какого-нибудь свеннеёла, а настоящего господского вина! – Тальфарен вскинул на кнекта запальчивый, требовательный взгляд.

Кнект вернулся вскоре. Вид у него был несколько озадаченный, а в руках, помимо глиняного кувшина, грубоватый бокал из зеленого «лесного» стекла – на слегка сужающейся толстой полой ножке, украшенной неровными округлыми выпуклостями. Такое стекло изготавливали в лесах Богемии с примесью древесной золы и окиси железа – в отличие от тончайшего венецианского, достаточно прочное для суровых северных условий. Оно путешествовало торговыми путями Ганзейского союза, чтобы осесть в самых богатых, самых знатных домах Севера. И здесь, чтобы пить из стеклянных бокалов, требовался особый повод.

Должно быть, на кухне решили угостить воззвавшего к полномочиям фогта высокопоставленного гостя наилучшим образом. А кнект не отказался хотя бы пронести такую ценность по замку, ведь пить из нее он не мог и мечтать. Теперь он, однако, не знал, куда деть бокал. Опасному мятежнику полагалась исключительно деревянная посуда. Разве отдать медику?

– Кто-то из вас полагает, что попробовав ранить одного из вас разбитым стеклом, доживу я хотя бы до полудня? – дружелюбным тоном осведомился Тальфарен в пространство.

Взвесив аргументы, гер Ветеус согласился.

Тальфарен подержал наполненный бокал в руке, словно не веря, поднес к губам и опустил. Тонкие ноздри затрепетали.

– За ваше здоровье не пью, – криво усмехнулся он. – Впрочем, и нездоровья не желаю.

– Премного благодарствую, – отозвался медик желчно.

Маленький, осторожный глоток. И вправду неплохое вино. Вестерийского здесь не ведают, однако для мидгардского вполне. Еще глоток. Бокалы эти называли ре́ммаре (48), в память о vitrum Romarium, осколках стекла из павшей империи, которые когда-то перекупали для дальнейших нужд германские стеклодувы.

_________________

48. Рус. «рёмер».

Гер Ветеус поиграл бровями, когда эльнор жестом велел кнекту подлить из кувшина.

– Гер Седергрен, я надеюсь на ваше благоразумие.

Сделав большой глоток, Тальфарен задумчиво поболтал остатками вина в бокале.

– Дабы не видеть окружающих меня приветливых лиц, готов бы я упиться до беспамятства. Однако никогда это не разрушает ни одной беды. Лишь душу, разум и печень.

Вид у кнекта был определенно несчастный. Сподобиться держать в руках не по чину ценную посуду и напиток, обонять, но не иметь возможности воспользоваться. Медик покачал головой:

– Кто научил вас этому нелепому заблуждению? Вино ценится издревле благодаря его целебным свойствам.

– Все есть яд, и все – лекарство, – продекламировал Тальфарен нараспев. – Дело только в дозе (49). Кстати, как вам нравится, гер Ветеус, что наш «яд» у англичан – это «дар» (50)? Тяжелые были у предков шутки. Что это говорит о мире?

_________________

49. Парафраз изречения Парацельса: «Всё есть яд, и ничто не лишено ядовитости; одна лишь доза делает яд незаметным».

50. Слово gift в английском языке обозначает «подарок», в некоторых других германских языках, например, в шведском и немецком – «яд».

– Несомненно, Парацельсус был прав. Злоупотребление превращает человека в образину, – гер Ветеус многозначительно взглянул на собеседника. «Только я не человек», – с сарказмом подумал тот. – Однако беседы о пагубных привычках – дело церкви. Мне же хотелось бы вернуться к лекарским вопросам, и задавать их буду я, ибо выполнил свою часть уговора. Вы удовлетворены, гер Седергрен?

Тальфарен хихикнул. От голода вино ударило ему в голову, но он старался сохранить трезвую хватку.

– Более, чем недавно.

– Итак, – гер Ветеус положил ногу на ногу. – Каков ваш возраст?

– Сколько вы мне дадите?

Недовольно пожевав губами, медик поддался:

– Если учесть последствия болезни, от семнадцати до двадцати лет.

В мыслях эльнор торжествующе фыркнул. Оценить возраст человека, да еще с точностью до трех зим! Нужно будет запомнить это.

Эльнарай, чей облик едва менялся веками, испытывали большие сложности с определением человеческого возраста. Молодость, зрелость и старость – вот все, что удавалось им выделить, не считая детей. Как понять, сколько придают наружности один-три года, не говоря уже о том, что срок этот сам по себе до смешного мал?

По губам его скользнула самодовольная улыбка.

– Мне нечего добавить.

Выражение гера Ветеуса чуть заметно изменилось. Теперь, не так скованный болью и страхом, Тальфарен мог внимательнее изучить его. Похож на фогта, хотя даже насмотренность в Мидгарде часто изменяла ему, и все люди казались похожими друг на друга в рамках всего лишь нескольких типажей. Коротко стриженные волосы. Виски, усы и короткая аккуратная борода, седеющие с краев. Тяжелые, но вполне гармоничные черты лица. Будучи моложе и стройнее, наверняка производил впечатление.

– Я не пришел сюда играть в загадки, гер Седергрен.

– Ах, и вы не любите загадок, гер Ветеус?

Он понимал, что ходит по тонкому льду, но ничего не мог с собой поделать.

«Издевается», – отразилось на лице медика, однако без свойственного геру Кнуту возмущения. Скорее здесь проявилась тактика змеиного спокойствия. Пусть жертва потрепыхается, пока способна. Ей все одно некуда деться.

– Напротив, в них дело всей моей жизни.

Но, несмотря на поверхностную схожесть, фогт и внутри порядочно-благообразен. Этот же – Тальфарен прислушивался к своему чутью и более не желал смягчать полученной картины – переступит десять таких фогтов и не поколеблется. Эти жесткие морщины под глазами, верно, оттого, что щурится, глядя сквозь составные линзы на свои препараты. И на него, Тальфарена.

Осторожно, чтобы не слишком тревожить ожоги, эльнор склонил голову набок:

– Так что же вам не по душе?

– Я не привык, чтобы со мной играли.

Даже в преклонном возрасте у эльнарай не бывает таких морщин, как у иных нестарых людей вокруг глаз и на лбу. Вот и этот еще не старик. Но видел многое – не в битве – на своих рабочих столах.

И на площадях, – толкнула в грудь внезапная мысль. Не первый же раз за свою практику он просит для лаборатории тело осужденного. А прежде чем получить, наблюдает – каким образом и как быстро. В естествознательных интересах.

– А я не привык к допросам и безобразному отношению, – отрезал юноша заносчивее, чем намеревался. – Как и к тому, что слову моему не верят.

«Зато мы, эльнарай, в восторге от загадок и игр».

Перебрав инструменты в своем ящике, гер Ветеус что-то соображал. Достал ланцет для кровопускания. Умственное напряжение отразилось на крупнолобом лице, словно он пытался поймать постоянно ускользающую мысль. Затем, похоже, не преуспев, вновь откинулся на спинку стула, задумчиво вертя лезвие в руках.

Он тоже очень рисковал. При желании Тальфарену даже в нынешнем состоянии не составило бы большого труда успеть отнять предмет, в котором он видел орудие запугивания, и применить для нападения. Так, что кнекты не успели бы вмешаться. К счастью для обоих, медик этого не сознавал. Придя к какому-то выводу, он решил зайти с другой стороны.

– Вы не занимаетесь лечением или опытами. Что заставило вас изучать медицину?

– То же, что и вас, полагаю. Жажда познать суть вещей, великий замысел Создателя. И желание при случае оказать помощь себе или другим.

– На то есть лекари со слугами.

Тальфарен невинно захлопал глазами:

– К примеру, как цирюльник и вы? Я еще скромно умолчу о том, что даже таких может не оказаться рядом.

– И часто вы перемещаетесь в одиночку? Быть может, – как бы невзначай проронил собеседник, – того требует род ваших занятий?

– Скучно, гер медик, – заглянув в бокал, Тальфарен рассеянно рассматривал осадок на дне. – Вы скатились к все тем же вопросам, что и чиновники. Отрадно хотя бы отсутствие вздора про мятеж и датчан, однако в остальном вы нещадно повторяетесь. Подумайте только, где все эти разговоры уже у меня.

Лекарь развел руками.

– Откуда взяться новым вопросам, когда вы до сих пор не дали ответа на старые?

– Проявите же незаурядность.

– Я надеялся, что мы уже поиграли в загадки, – теряя терпение, заметил гер Ветеус.

– Я не наигрался, – парировал его собеседник дерзко.

– Теперь мне хотелось бы услышать полную и точную дату рождения.

Тальфарен вскинул голову.

– Чтобы вы составили на меня гороскоп?

– Что вас смущает?

– Даже не знаю. Быть может, что вы открыто собираетесь прибегнуть к гаданию, в то время как это я считаюсь здесь колдуном?

Гер Ветеус презрительно скривил губы.

– Не путайте возню деревенских старух с благородным искусством чтения по звездам.

– Благородный метод – judicium aquae frigidae, – передразнил Тальфарен. – Благородное чтение по звездам. Здесь приписывают благородство всему, что на момент удобно.

– В том заключается мудрость.

– Лицемерие, – отрезал эльнор.

– Я был о вашей образованности лучшего мнения.

– Даты моей вы не получите. Я много чем запятнан, но если то в моих силах, не стану участвовать в делах тьмы.

На посуровевшем лице гера Ветеуса показалось подобие улыбки. Он даже отложил лезвие, подался вперед с новым интересом.

– Не подумал бы, что вы боитесь. В конце концов, тьма не означает зло.

– Неужели?

– Эту угрозу придумали люди нерешительные, ограниченные суевериями. Судите сами: без тьмы нет и света.

Тальфарен чуть склонил голову набок.

– И свет во тьме светит, и тьма не объяла его (51). Что же станет со светом, если пропадет тьма? Угаснет он?

– Мы потеряем полноту этого мира.

_________________

51. Ин.1:5.

– Значит, не угаснет. Зато – вообразите: в мире более не будет тьмы. Друг никогда не вонзит кинжал в вашу спину. Никто не возрадуется чужим мучениям и не станет их причиной. Дорогая вам женщина не пострадает от жестоких разбойников. – Он трагически всплеснул руками: – Какая досада! Какая утрата полноты бытия! Не пугайтесь, гер Ветеус, свет и тьма останутся среди нас до Второго Пришествия. Каждый выбирает сам, на чьей стороне хочет оказаться тогда.

– Я подразумевал, гер Эрик, несколько иное трактование тьмы.

– О, разумеется! Мы ведь не говорим о масляной лампе в благоухающей яблоками осенней ночи? Или о ясном утре, которое, как и минувшая ночь, равно отрадно чуткому сердцу? Вы должно быть, согласитесь, что терминология наша касается вещей высшего порядка. Тьма есть отсутствие спасительного света.

– Вы склонны драматизировать, гер Седергрен. Мы имеем дело с понятиями неотъемлемыми, древними, как мир. Их следует просто признать. Ваши тьма и свет – стороны одной и той же монеты. Она ложится то так, то иначе. Все должно находиться в равновесии.

– Кому должно?

– Таков закон мироздания.

– О нет, не отделывайтесь общими фразами. По вашей же логике в первую очередь все ремесло ваше следовало бы упразднить. Ведь болезнь и тлен от грехопадения сопровождают мир. – У Тальфарена вырвался тихий удивленный смешок. – Кто вы такой, чтобы бороться с ними, нарушая равновесие?

Гер Ветеус покачал головой.

– Как сказали вы сами: медиком движет жажда знаний, увеличение своего могущества.

– Вы не услышали меня. Дайте угадаю. Зло должно уравновешивать добро, только приключаться оно должно почему-то не с вами. Просветите же – кстати, видите? Из самих законов мироздания проистекает, что добро взаимосвязано со знанием и светом. Вразумите же меня, кому нужно, чтобы совершалось зло? Кто его желает, кому оно приятно?

Заготовленные вопросы остались без ответов, но в приливе профессионального азарта гер Ветеус позволил себе отложить их. Оппонент вызывал его на формальный диспут.

– Спорно, – заявил он, переходя к соответствующей терминологии. – Что есть зло? Что есть тьма? Вы и сами заглядывали в себя и видели там тьму, не так ли, гер Седергрен? Признайте, что она – часть любого человека. Не разумнее ли принять собственную суть и обратить ее на пользу дела?

Тальфарен скосил глаза на собственное запястье. Дорогая кружевная манжета не вполне скрывала кольца застарелой, истертой раз за разом практически до кости раны.

– Принимая тьму в свою душу, уподобляешься тому, кто сам открывает ворота города противнику. Темная часть души всегда будет стремиться поглотить светлую, ведь суть ее – ненависть и разрушение. Опрометчиво взлелеивать идею о богатстве собственной натуры в сочетании тьмы и света. – Он вскинул заблестевший взгляд. – Этим лишь тешится самолюбие. Многие и сами рады обманываться искусной лестью. Тьма обольщает, заставляя верить, что за занавесью якобы загадки и очарования есть что-то помимо тлена и смрада. Ведь люди во тьме слепы и опираются на косвенные ориентиры. Один объект легко принять за другой. Подумайте сами, чем завлекать в свои сети злу, если не иллюзией утраченного со светом великолепия?

– В работе с веществами каждое задействуется в полной мере, когда все свойства его открыты и каждому найдена задача.

– И задача у зла есть. Но не надейтесь, оно неспособно действовать образом, несовместимым с его сутью, то есть – на благо.

Большинство кнектов, приоткрыв рты, переводило взгляд с одного оппонента на другого: те не замечали ничего вокруг. Расмус, хранитель кувшина с вином, решился извлечь из положения выгоду. Отодвинувшись подальше за спину гера Ветеуса, он украдкой начал поднимать кувшин.

– Грязь тоже часть любого человека, однако же лишь пребывающие в душевном расстройстве предпочитают от нее не избавляться. Должно быть, оттого, что грязь не несет того же флера рокового обаяния. – Тальфарен, поморщившись, вспомнил последнее свое купание. Тогда его все же опустили в лохань на заднем дворе и обливали ненагретой водой – стучащего зубами, ослабевшего до полуобморока, пока не смыли размокшую землю, принесенную с берега Сала-он. Следом очередной застенок, помимо ожогов оставивший на теле соленую корку пота и зуд на коже. – И воротник свой вы отчего-то отбелили.

Снисходительно-высокомерным взглядом, особенно свойственным Тальфарену в заключении, ответил сейчас гер Ветеус ему самому.

– Могу себе позволить.

Эльнор изумленно распахнул глаза.

– Так что-то не заметил я, чтобы вы, гер медик, стремились сдружиться с этим свойством. Весь костюм ваш также вычищен, на манжетах ни пятнышка. А знаете, почему вы это сделали? Я скажу вам, гер Ветеус. Тьма в душе не столь очевидна, сколь грязь на одежде. А главное, от последней легче избавиться. Не удалось отбелить – можно заказать новое.

Он бросил укоризненный взгляд на свои безнадежно испорченные одежды. Мимолетная тень сожаления дала понять, как страдает чистоплотный эльнор от создавшихся условий.

– Откапывая клад, не жаль и запачкать руки, – пояснил гер Ветеус. – Тьма, гер Седергрен, таит в себе самые сокровенные тайны, завладеть которыми боятся слабые и нерешительные.

– Такие, как познание добра и зла? Где-то подобные аргументы уже звучали. И что же? Познали недостаточно? Так все – все до сих пор в многоразличии пожинают эти запретные плоды, изощряясь в познанном зле. Тварь и та стенает и мучится с нами доныне, ибо покорилась случившемуся (52).

_________________

52. Отсылка к Рим. 8:22.

И мы, подумалось Тальфарену. После Огненного Дождя бежавшие в горы прародители эльнарай испугались, что сотворил тот со всем, чего коснулся – ослабил легкие, породил твайлари, исказил Лес. Узрев в Дожде предостережение от погибельного пути, прародители положили потомкам границы в писаном законе. Избегали встреч с большинством людей, и до поры не знали орков. И вот, не будучи даже способными к нарушению иных пунктов этого закона, подпадают под последствия нарушений.

– Незрелая категоричность, – отметил медик. – Должна быть и третья сторона между абсолютным злом и абсолютным добром. Некое разумное связующее звено, в котором равновесие достигается смешением...

– Эта сторона – мы. – Тальфарен плавно повел руками, словно охватывая весь окружающий мир. – Живущие между небесами и преисподней. На арене битвы, где проигравшие навеки отправятся в стихию, с которой не пожелали расстаться. А знаете, почему? Взлелеивающий в себе тьму не войдет в Царство Света. Нельзя оставаться другом злодею и праведнику, ибо будешь предавать либо того, либо другого. На двух берегах не устоишь. Слишком далеко отстоят они друг от друга, а между ними пропасть. Кто думает пребывать в середине – не полномерное зло, но и не всеобъемлющее добро, ради которого нужно трудиться и жертвовать – она поглотит.

Кустистые брови медика шевельнулись, а в голосе отразилось сдерживаемое годами недовольство.

– Таковые рассуждения значительно сужают кругозор и заграждают путь мужей ученых и дерзновенных. Сколько препон возводят они суеверным страхом! В то время как тела после смерти всегда дозволялось вскрывать, при жизни боязливцы покрыли их, ту же самую плоть, сплошной сакральностью! – Он указал на свой раскрытый ящик инструментов. – Отсюда запреты на потребление крови и мочи, применение считающихся колдовскими средств, а также ядов...

– Не сотвори себе кумира, не лжесвидетельствуй, не прелюбодействуй, не убий... – подхватил Тальфарен невинно. – Сплошные неудобства!

Гер Ветеус откинулся назад и пожевал губами, словно решил проглотить следующие слова.

Тальфарен скованно пожал худыми плечами:

– Однако же, на что направить знания свои, как не на стремление к свету? Нет предела восхождению к совершенству! В конце концов, не ради того, чтобы есть, пить, творить произвол и возвратиться в прах приходим мы в этот мир.

Оппонент терпеливо сложил руки на коленях.

– Не задумывались ли вы, гер Седергрен, что не существует истинно черного и белого?

Тот с жаром всплеснул руками:

– Как же, существует!

– Все в смешении красок. В них многообразие законов мироздания. Отчего бы нам благоволить одним, но отворачиваться от других?

– Смешайте многие краски и получите цвет естественных отправлений. Не стану разбираться, что вы там так жаждете познать.

– Напрасно иронизируете. – Медик взмахнул ладонью, словно на лекции перед внемлющими студентами. – Бесспорно, мы говорим вновь о явлениях материального мира, но кто сказал, что он не является всего лишь отражением мира нематериального? Еще Роджерус Бэконус заметил, что свет несамостоятелен, но распадается на разноцветные части, проходя через кристалл. – Тальфарен закусил губу. Доктор Мирабилис определенно не был в этом первым. – Нелепо ограничивать себя детскими страхами. Их отвергают те мудрые, кто стал на путь поиска.

– Софистика ваша лукава. Вы вновь выдаете естественные взаимозависящие положения в образах благих стихий – дня и ночи – за взаимозависимость зла и добра. И светом зовете отблеск огня геенны.

– Видите. Если есть огонь в том, что вы называете тьмой, отчего бы не быть тьмы в свете?

– Оттого, что истинный свет разгоняет тьму?..

Кнекты за спиной гера Ветеуса давно спорили жестами. Одни утверждали, что пить господское вино – подлость и негодяйство. Другие возражали: упускать, должно быть, единственную в жизни возможность никак нельзя. Третьи же настаивали, чтобы если уж пить, то разделить между всеми по-честному. А так как исполнить этого совсем неможно – мятежник заметит и выдаст – то и начинать нечего.

– Хорошо, – вздохнул Тальфарен, повертев в пальцах бокал. – Стекло. Связано с образом сияния, свечения, переливов – в известных нам языках. За исключением самых южных наречий, где оно отсылает к воде. А внутри, – он дал последнему глотку плескаться о стенки, – жидкость. Что-то напоминает. Воспользуемся же полнотой аналогий духовного и материального. Чтобы глаз видел, в него должен пролиться свет. Вновь естество говорит за себя. Не случайны употребляемые нами в речи образы и символы. На них держится весь образ нашего мышления, завязанный на дихотомиях.

Услыхав понятное для себя фразу про условия зрения, один из кнектов вытянул от любопытства шею, забыв спор товарищей.

– Ночь уравновешивает день, а труд – отдых. Должно быть в меру воды и в меру суши... Однако все это явления полезные, откуда и вывод о необходимости их равновесия. Развитие отождествляется с ростом, как тянется к свету росток. Солнечный свет просвещает телесные очи, божественный – сердце и душу. Лица наши озаряет радость и омрачают скорби. Надежда окрыляет, горе же прибивает к земле. Много ли известных вам народных языков, где не нашлось бы закономерности между правой рукой и правым делом, высотой гор и стремлений, низостью в буквальном и переносном смысле?

В этот миг Расмус, не выпуская из виду оппонентов, решился и донес кувшин до рта. Тальфарен перевел взгляд на него: человек подскочил, едва не расплескав вино. От страха быть пойманным на хищении господского имущества у него затряслись руки.

Не поведя бровью, Тальфарен приподнял свой бокал, показывая, что тот слишком долго пустеет.

– Нас влекут тепло очага и души, – продолжил он, как ни в чем не бывало, – отталкивает холод... хотя кто не прочь порезвиться в снегу? Все это – наш modus operandi (53); устроение нашего сознания, хотим мы или нет. Вы же желаете назвать верх низом, а мед полынью, объявляя это широким кругозором. Но поробуйте задать ложный курс кораблю, и тот разобьется о скалы. Ужели забыли мы о доле дегтя в бочонке меда? Или возможно влить помоев в молоко и хвалиться, как сочетает оно в себе две необходимых друг другу грани, пребывая в благом равновесии?

_________________

53. «Образ действия» (лат.). Относится, в частности, к действиям и функциям человека.

– И тем не менее, муж зрелый и мудрый не боится более выйти в темный коридор.

– С той только разницей, почтенный гер Ветеус, что в коридоре собственного дома вы в худшем случае встретите крыс. Во тьме же невещественной обитают неизмеримо более опасные сущности. И они, в отличие от крыс, действительно желают нам зла. Искажая систему, оратор вводит в заблуждение слушателя. Идущий же во тьме не знает, куда идет (54).

_________________

54. Отсылка к Евангелию от Иоанна, 12:35.

– Вы уклонились, гер Седергрен, в философию языка, – холодно покачал головой медик. – Так мы дойдем, пожалуй, и до Кратилуса (55), но я должен признаться, что мало смыслю в таком. Меня волнуют более полезные и приближенные к практике вещи.

_________________

55. Кратил – диалог Платона, затрагивающий в частности рассуждения, являются ли названия вещей естественными, отражающими их природу, или конвенциональными.

Тальфарен предупреждающе приподнял руку. Похвалявшийся перед товарищами безнаказанностью Расмус принял это на свой счет и вздрогнув, вытянулся по струнке. Остальные отшатнулись от него, точно прыснули в стороны застигнутые хозяином у куска сыра крысы.

– На основании того, что довелось слышать о вас, гер Седергрен, – хмыкнул медик, – я весьма удивлен. Мне известны ваша горячность, борьба и дерзость. И вдруг – позиция боязливого человека, не смеющего выйти за рамки. Особенно учитывая вашу молодость... Вижу, вам не освободиться от этих оков, что на себя наложили. Не замечаете ли, как тесно в них вам самому? Однако, я понимаю теперь, отчего вы не занялись медициной сами. На стезе этой требуется особая смелость. Я бы даже сказал – страсть. Страсть к познанию. О которой лишь недавно говорили вы.

– А вам известно, почтенный гер, за какие рамки вы столь безудержно хотите выйти? И что ожидает вас там, с той стороны? Не путайте трусость со здравым смыслом. Так неразумные дети подначивают друг друга опустить руку в негашеную известь и смеются над отказавшимся. Все науки открыты перед нами: монастыри, а затем университеты тщательно собирали это наследие, сохраняя и преумножая. Наш черед продолжать это благородное дело.

– И всегда, – поднял палец гер Ветеус, – всегда находились люди, не желавшие ограничивать себя тем, что вы называете светом.

– И как же плохо они кончали! Пусть даже тьма скрывает различные тайны – отчего вообразили вы, что должны сунуть в них свой нос?

– Vir sapiens fortis est et vir doctus robustus et validus (56), – провозгласил оппонент торжественно и неспешно. – Знание – это власть.

_________________

56. «Человек мудрый силен, и человек разумный укрепляет силу свою» (лат.), Притчей Соломоновых 24:4-5.

– Подмена тезиса. Не передергивайте. Я выступаю здесь вовсе не против разума и знаний, как вы силитесь это выставить. Путь к совершенству бесконечен, и именно ради него и до́лжно ставить границы дозволенного самому себе. Иначе это уже не развитие, но вырождение. Если хотите – развитие наоборот. Власть, делаясь вседозволенностью, растлевает. Есть знания, сводящие с ума. Готовы вы понести последствия не предназначенного для вас знания?

Медик приосанился, окидывая Тальфарена многозначительным взглядом с головы до ног.

– Как можете сами убедиться. Я живу и здравствую. Достиг высокого положения в обществе – уже не по праву рождения, но собственным трудом. И я не намерен останавливаться.

– Вот уж не поменялся бы с вами.

– Не спешите, – произнес гер Ветеус мирно, однако Тальфарену почудился в ответе зловещий помост на площади и кружащее над ним воронье, а затем округлая зала с покрытым простыней столом посередине и тусклый отблеск набора лезвий.

Прикрыв глаза, юноша будто прислушался к чему-то исходящему из-за пределов каменных стен.

– Значит, нет границ?

– Нет.

– Что же, я не удивлен. Люди, не положившие себе границ, испокон веков творят изуверства.

Гер Ветеус только усмехнулся. Снял пылинку с черного бархата дублета.

– Есть необходимое зло. Таковым является, например, допрос преступника и негодяя.

– Допрос, а не вот это... – сглотнув, Тальфарен указал пальцем на пол, под которым несколькими этажами ниже находился застенок. – Все дело в том, что при желании изощренный падший ум найдет тысячу оправданий. Всему, совершенно всему в этом мире. «Только один раз. Меня вынудили. Другие делают и хуже. Ради общего блага». И наконец – лукавая отговорка: «Что есть зло?»

Не веря в свое спасение, Расмус с опаской предложил Тальфарену еще вина. Он ждал, что пленник не упустит удовольствия обрушить господский гнев хотя бы на одного из своих тюремщиков.

– А как же необходимость дать отпор наглецу и разбойнику?

– Это зовется обороной.

С долей брезгливой жалости гер Ветеус проследил, как юноша пригубляет напиток, доставшийся ему чудом.

– Еще немного, и оппонировать вы будете не в состоянии.

– Ах, бросьте, – с иронией тот продемонстрировал человеку тыльную сторону своей раскрытой ладони. – Я же ношу аметист (57).

– Вы многословны, гер Седергрен, однако в делах уже потерпели полное поражение. Куда привели вас ваши убеждения, а меня мои? Подумайте об этом на досуге. Improbatur (58).

Тальфарен криво улыбнулся.

– Закончилось моралите́ (59)?

_________________

57. В античной Греции считалось, что аметист защищает своего владельца от опьянения.

58. Improbatur – от лат. «не одобрено». Характеристика проваленного академического экзамена. На официальном уровне фиксированная система оценок экзаменации, а с ней и с латинские термины, появилась в первой половине XIX века, однако понятия существовали гораздо ранее.

59. Драматический жанр Средневековья и эпохи Возрождения, где действующими лицами являются души, социальные явления, пороки и добродетели, смерть, светлые и темные силы, а сюжетом борьба за спасение или погибель души.

– Закончилось, – подтвердил гер Ветеус.

– Любопытно. Никогда еще мне не ставили improbatur. – Эльнор поднял опустевший бокал, поворачивая его под послеполуденным светом из окна. В лучах танцевали ленивые пылинки. – Бокал этот зиждется на осколках Римской империи, в то время как северные варвары, кем мы являемся для них, пьют из него фогдеёл (60) и белое вино. Не находите ли вы, что это как-то... символично?

_________________

60. Фогтово пиво – по ценности на уровень выше воинского пива, с бо́льшим содержанием солода и хмеля.

– Весьма, – ответил тот сухо. – Новое зиждется на осколках старого, а старое должно быть стерто с лица земли, чтобы дать новому дорогу.

«Вот так скажете вы и про нас».

– Я соглашусь с первой частью вашего тезиса. Казавшееся столь ослепительным, незыблемым – повергнуто в прах. Наследие Рима, разумеется, живет. Великий язык вырождается в разнообразные наречия, как струйки бегут во все стороны из треснувшего кувшина. Наследие это подобно древу, у которого остались корни и листья, когда ствол и ветви засохли. Рушатся империи, крошатся скалы. Однажды и то, что кажется великим сегодня, обратится в песок.

Гер Ветеус пробуравил Тальфарена потяжелевшим взглядом.

– В речах ваших можно усмотреть крамольные намеки на могущество короля Эрика. Особенно учитывая, в чем вас обвиняют.

– В таком случае пусть попробуют осудить само время.

18. Красная тинктура

Куда ни падал взгляд, от великолепия слегка кружилась голова. Латунные кованые светильники причудливых форм рассеивали свет среди изящных белокурых фигур, одетых в шелк, тафту и бархат, отделанные мехами, перьями, самоцветами, кружевом из паутины. Блики отражались, словно стекали, по глади полированных колонн иссиня-черного павлиньего камня с переливами зелени Небесных костров и золотыми прожилками, светлого мрамора, искристого пурпурного порфира. До чего жаль, что у королевской четы нет наследника! Иначе он подарил бы танец вступившим сегодня в совершеннолетие эльнайри.

Каждый шаг сопровождался шорохом ее пошитого для этого бала платья. На атласном корсаже переливались бронзовой нитью узоры: ветви шиповника с распускающимися цветами обхватывали тонкий стан, переходя в ажурные высокие башенки, вышитые на юбке. Дом Каменного Шиповника. Запрокинув голову и раскинув руки, Кейридвен закружилась, чувствуя, как на губах вновь расцветает ликующая улыбка. Бездетность Их Величеств по многим, более весомым причинам оставалась общей скорбью для Снежного Двора Исналора, однако в эти дни все пронизано общим торжеством. И она – одна из тех счастливых, что оставили позади Двор Перехода, присягнули на верность королю Ингеральду III и танцуют теперь на первом в своей жизни настоящем, взрослом балу.

Взгляд выхватил из толпы незнакомого эльнора. Платиновые локоны обрамляли белоснежное лицо, а с тонких губ не сходила ироничная усмешка, пока рассказывал он что-то своим спутникам, пригубляя рубиновый тарглинт из хрустального кубка. Но более всего запомнились Кейридвен глаза незнакомца: серо-голубые с темным ободком, будто бы доверчиво распахнутые. Только острые вытянутые уголки глаз создавали противоречивый облик, в котором не разобрать, чего больше: наивно-беззащитной лани – или хитринки, врожденного кокетства проказливого лиса. Пока Кейридвен пыталась разрешить для себя эту загадку, эльнор, словно почувствовав, повернул голову и посмотрел через зал прямо на нее. Эльнайри поспешно отвела взгляд.

Множество гостей съезжается на большие балы из других Сокрытых Королевств – в поисках будущих супругов, дружбы, полезных связей или приключений, для встречи с друзьями и родственниками. Всех знать невозможно. Хотя как полноценная участница взрослой жизни она, конечно, будет узнавать все больше. Стайка таких же выпускников Двора Перехода окружила Кейридвен, перебивая друг друга. Каждый жаждал поделиться своей радостью.

– Я танцевала только что с самим лордом Иорхейдом Эйторнбренном из ближайшего круга короля! Он прекрасный собеседник, а как остроумно шутит!

– Мы получили приглашение от леди Лэрвен на королевскую охоту!

– Тайр-лорд Трессер обещал показать коготь дракона, которого вел против орков его дед!

Обмениваясь впечатлениями с друзьями, юная эльнайри невольно скользила взглядом по залу: стоит ли тот эльнор еще на прежнем месте?.. Да! Не танцует. Все так же занят беседой, лениво улыбаясь, качает головой. Внезапно тот стрельнул глазами в сторону, и взгляды их с Кейридвен встретились вновь. Эльнайри закусила губу, отворачиваясь. Решил, что она следит за ним? Вовсе нет!

Один из королевских псарей пригласил ее на очередной танец, и в звоне колокольчиков, переливчатых мелодиях флейты и ритме тамбуринов она выполняла заученные на уроках и студенческих балах движения легко и восторженно, целиком поглощенная открывающимся новым миром. Безусловно, в нем ожидали ее не только танцы и торжества, и первые шаги по будущему пути начала она уже с оглядкой на непростой опыт других леди Дома Каменного Шиповника.

Кивнув на прощание партнеру, Кейридвен украдкой повела глазами туда, куда зареклась смотреть. Убедиться, что тот эльнор занят своими делами, а забавный инцидент забыт. Мимо мелькали яркие одежды, сияющие лица выпускников Двора Перехода и старших придворных. Пахло как на ягодной поляне Сумрачного Леса и даже прекраснее.

Музыканты смеялись, споря о выборе следующей песни. Внезапно ее обдало ароматом облепиховой настойки, сливок, меда и миндального молока. Стремительно обернувшись, Кейридвен сняла с серебряного подноса пирожное, благодарно кивнула проходящему слуге, что спешил пополнить угощение, пока музыка не заиграла вновь, и со всем изяществом юной благовоспитанной леди запустила зубы в свой трофей. Танцы пробуждают голод.

Эльнора с его спутниками у стены не оказалось. Вздохнув удовлетворенно, Кейридвен тут же ощутила легкое разочарование. Ушел? Быть может, покинул зал? В танцах он явно не находил интереса. Где же он?

И почти сразу торжествующе улыбнулась про себя: нашла! Теперь он беседовал в другом кругу, у длинного стола с напитками и закусками. Крупная неправильная жемчужина в его ухе покачивалась, переливаясь оранжево-опаловыми бликами свечей. Только сейчас он встретил ее взгляд в упор. В лицо Кейридвен бросился жар. Вот же угораздило! Она уже шла по залу, невесомым шагом лавируя между колонн и придворных так же ловко, как пробиралась в Сумрачном лесу среди уходящих в небо древних стволов.

Теперь он точно что-нибудь подумает. А она всего лишь желала убедиться в обратном. Рассеянно поправив прямые бледно-пшеничные пряди волос, местами закрепленные эмалированными бусинами и замысловато заплетенные от висков к затылку, юная эльнайри не удержалась от беглой улыбки. Следует взглянуть на него последний раз – чтобы не осталось сомнений, что он занят своим делом – и вернуться к друзьям. Иначе тем придется искать ее по всему залу.

Обернувшись, Кейридвен замерла. Перед ней стоял тот самый эльнор. Глаза его смеялись. От неожиданности простые, давно заученные правила вылетели у нее из головы. Первым заговаривает эльнор, выражая почтение эльнайри. Но должна ли та первой подать ему руку?.. Первым заговаривает тот, кто выше статусом... Музыка заиграла в следующий миг.

«Что происходит?» – пронеслось в голове Кейридвен сквозь изумленный смех.

Каким-то образом они уже стояли плечом к плечу, встроившись в большой круг танцоров. Легкий поклон. Несколько плавных, ритмичных шагов вперед, в такт лютне, флейте и тамбуринам. Вместо держания за руки – соприкосновение тыльной стороной запястий. Развернуться друг ко другу лицом, разойтись, не разрывая зрительной связи. Снова сойтись, правые запястья встречаются на уровне талии, танцоры кружат вокруг обозначенной ими оси. Разворот, встречаются левые запястья на уровне плеч, кружение повторяется в другую сторону. Левое плечо к левому плечу, глаза в глаза.

– Как прошел День Испытаний? – мягко поинтересовался эльнор.

Кейридвен просияла.

– О, чудесно, лорд!

Разумеется, по ней заметно, что бал этот ее первый.

Он заинтересованно приподнял бровь. В глазах заиграли задорные искорки. Пришлось вновь разойтись, исполнить красивый сложный узор из шагов. Встретившись, они скрестили руки перед собой – тыльная сторона правого запястья Кейридвен касается запястья эльнора, исполняющего жест зеркально. Шаги боком, двигаясь по кругу.

– Третье место в Испытании Сталью, что пришлось мне по душе более всего! – с открытой белоснежной улыбкой объявила Кейридвен. – Пятое в Испытании Ветром и седьмое в Испытании Огнем. Поутру ветер благосклоннее был к стрелам, выпущенным сильной рукой эльноров, однако баллами своими на Испытании Огнем я вполне довольна!

– Как и я своими, – иронично фыркнул незнакомец. – Полагаю, в основном мастера пожаров, кузнецы, литейщики, стеклодувы и им подобные способны чувствовать себя вольготно в этом подобии жерла огненной горы или раскаленного горна. – Танцоры разошлись на расстояние вытянутых, сцепленных рук, рывком сошлись вновь и продолжали сложный рисунок шагов практически бессознательно. Волнистая прядь закрыла глаз эльнора, и тот шутливо сдул ее с лица. – Право, я не отказался бы лучше от испытания водой, буде менторы Двора Перехода догадались до такового.

Кейридвен понимающе кивнула.

– Переплыть реку на сильном течении.

– Столь искусная в Испытаниях леди наверняка собирается устроить себе карьеру в Академии?

Кейридвен не сдержала восторженного вздоха.

– О да. Я хочу поддерживать наших эльноров в походах на орков и троллей.

Улыбка сделалась чуть печальной, когда он качнул головой.

– Путь этот залит кровью и слезами.

– Если доблестный лорд пожелает поделиться опытом, я буду более чем признательной слушательницей.

– Отчего же. – К нему снова вернулась легкая ирония. Беседовать с ним было удивительно легко; несмотря на своеобразную манеру держаться, в нем ощущалась открытость и понимание. – Мне будет и что показать для пользы дела.

* * *

Давая понять, что не намерен более вдаваться в отвлеченные рассуждения, медик грузно поднялся.

– Вы ошиблись, гер Седергрен, выбирая себе учителей. Выбор определил вашу судьбу. Могло быть иначе.

Вскидывая брови, эльнор тихо рассмеялся, глядя снизу вверх:

– Вы научили бы меня?

Многозначительное молчание было ответом. Человек подошел к окну, чтобы размяться.

– Знаете, что погубило гордых римлян? – Теперь Тальфарен говорил медленно, отрешенно, негромко, задумчиво растягивая слова. – Груз собственного величия и разложение. Оргии, вакханалии, сопровождаемые насилием, бои гладиаторов, встречаемые ревом обезумевшей толпы. Реки крови христианских мучеников, чьи идеалы – честность, сострадание, взаимопомощь, почитание родителей – действовали бы исключительно на благо государства. Десять заповедей – лишь азы. Далее идут заповеди блаженства... Единственной виной их был отказ поклониться идолам. Есть определенная мера зла, которую земля может за отрезок времени понести. Та самая тьма, что защищаете вы, незаметная в великолепии мраморных колонн, пилястров, акведуков, амфитеатров и триумфальных арок, поглотила империю, лежавшую под ярким солнцем, в тепле и изобилии.

– Не заговаривайте меня, гер Седергрен. Вам это не поможет.

«Вам это не поможет», – тяжело отдавалось в голове. Тальфарен потер виски, отмечая дрожь в слабых пальцах. Казалось, с импровизированного диспута прошло много часов, быть может, дней. От постоянного лежания ничком тянуло затылок и шею. Он долго лежал без движения, отрешенно глядя мимо стула на стык небрежно побеленной стены с полом, следя как побелка сереет с приходом сумерек, ощущая, как на плечах, предплечьях и запястьях проступают лиловые кровоподтеки.

«Проявил незаурядность». Вместе с мыслью с губ сорвался короткий вздох.

Он пытался сопротивляться с ожесточенным безрассудством, как в начале заключения. В тот раз к поражению привел численный перевес. Теперь же юношу потрясло не только содеянное с ним, но и осознание; запас жизненных сил иссяк.

C ослабевшим пленником справились унизительно легко. Лелеянная им надежда дождаться осенней ночной темноты и сбежать рассыпалась прахом. Даже если загасить принесенный кнектами фонарь и воспользоваться их скверным зрением, в столь небольшом помещении все придут в помощь товарищам на звук. И через массу эту ему, истощенному голодом и пытками, уже не пробиться.

Волна отчаяния захлестнула грудь, сдавила горло, талым льдом растеклась в худосочном животе. А ведь еще сегодня, пока ярко светило солнце...

...Тень гера Ветеуса перекрыла преломляющийся в стекле кубка свет. Волшебное бледно-зеленое мерцание погасло. Тальфарен вскинул голову.

– Дабы представить себе адское пламя, ничего общего не имеющее с благодатным светом, можно обратиться к картинам нижнеземельского Хиеронимуса-живописца (61). Вы должны были слышать о нем.

_________________

61. Иероним Босх (ок. 1450–1516), один из известнейших мастеров Северного Возрождения.

– Разумеется. – Медик, похоже, вспомнил что-то. Продолжая глядеть через окно на простирающиеся за Сала-он желтевшие поля, он расстегнул верхние крючки бежевого колета, надетого на дублет. Рожь на полях понемногу дозревала, хотя и позже срока, привычного старожилам. – В последний раз мне довелось услышать о нем немало споров на франкфуртской книжной ярмарке.

С живостью любознательного ребенка Тальфарен повел лицом в его сторону, не имея возможности прибегнуть к своим обычным, гибким движениям.

– А работы, довелось вам лицезреть сами работы? Оба триптиха Страшного Суда? Сад сомнительных удовольствий между отсылкой к последним дням сотворения мира и адом. Я настоятельно рекомендую вам разыскать хорошие копии в цвете.

Гер Ветеус пожал плечом.

– Я видел кое-что и остался... в недоумении. Ему удалось обзавестись столь рьяными поклонниками в лице подражателей и коллекционеров, что и посмертная слава, должно быть, угаснет нескоро. Иные даже склонны считать, что гений его побывал в описываемых местах самолично, – гер Ветеус выделил последние слова интонацией.

– Этого мы не знаем. Однако он оставил предупреждение.

– Так и сказал тот книготорговец: «Хиеронимус-живописец картиной своею предрек конец мира».

– Ужели? – Тальфарен вскинул бровь. – Когда же?

Гер Ветеус пожал плечами:

– Разумеется, в тысяча шестьсот шестьдесят шестом году. Живописец не назвал даты. Однако, если конец мира грядет, срок очевиден и без рассуждений. Нам до него осталось девяносто девять лет, коль скоро вам столь любим символизм, так что мы с вами его не увидим.

«Вы-то – увы, я же, напротив, надеюсь застать и пережить эту зловещую дату».

– Можете не надеяться, тогда его не будет.

Гер Ветеус даже оторвался от окна.

– Какая, однако, самоуверенность.

Очень хотелось откинуться спиной на стену, положить ногу на ногу, сцепить руки на колене. Даже забраться в постель с ногами, как эльфенком после долгих занятий, и прижаться щекой к изножью. Но оставалось хранить безупречную аристократическую осанку.

– Ужели столь скоро позабыли люди, что никто не знает ни дня, ни часа (62)? Вспомним хроники Русского царства тысяча четыреста девяносто второго года. Полей не засеяли в ожидании конца мира. Голод. И много вот этих... – Тальфарен наморщил нос, – земляных и золотых яблок из Нового Света. Право слово, оставил бы их Колумбус лучше на месте! – Он покусал губу, вспоминая. – Затем... не далее, как на время завоевания королем... прошу прощения, тогда еще не-королем Густавом (63) Бо́хусле́на, Бле́кинге и Готланда... некто тогда-еще-не-ректор Тюбингенского университета предсказал конец мира от потопа. – Тальфарен возвел глаза к потолку. – И это невзирая на заключенный Завет (64)!

_________________

62. Отсылка к Мф.24:36: «О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, а только Отец Мой один».

63. Густав Ва́са (1496–1560), лидер восстания против Кальмарской унии и первый король независимой Швеции после нее, отец Эрика XIV (1533–1577).

64. Завет между Богом и человеком о том, что более не будет потопа, и радуга как знамение завета.

– Перейдем же от созерцания небесных знамений к гороскопу, – нетерпеливо перебил медик.

– Ах, оставьте. Консенсуса мы с вами все равно не достигнем.

– Бесспорно, – с нажимом продолжал человек, – что расположение звезд, Солнца и планет не менее подлинно, чем явление радуги. Расположение их в час рождения человека управляет дальнейшей его судьбой, ибо есть ли что-то более великое, чем ход небесных тел по небосводу?

– Есть, – мягко подсказал Тальфарен. – Создавший небесные тела запустил их по своим орбитам, нас же наделил свободной волей.

– Во всяком случае, теперь в руках мудрых находится инструмент, способный истолковать значение их хода при помощи двенадцати созвездий зодиака.

– А как же, – неизъяснимой иронией протянул Тальфарен, – Змееносец?

– Простите?

– Змееносец, тринадцатое зодиакальное созвездие, которое ради равенства деления эклиптики просто вычеркнули из зодиакального круга!

– Может быть, теперь вы попытаетесь убедить меня, что сведущи в астрологии? – медленно проговорил гер Ветеус, буравя потяжелевшим взглядом эльнора.

– В астрономии.

– Разница ничтожна.

– Разница принципиальна.

Помрачнев, человек вновь уселся перед ним, упер руки в бока. Выражение его вновь начало светлеть.

– Лекарское обучение. Осведомленность и будто бы ревность о Змееносце. Под знаком его вы и родились, гер Эрик!

Тальфарен фыркнул:

– На связь с Асклепием (65) не претендую.

_________________

65. В античной мифологии сын Аполлона Асклепий – божество медицины. В античном понимании Змееносец – его созвездие и эпитет.

Гер Ветеус довольно погладил бороду.

– Добро же. Я произведу расчеты, пока приблизительные.

– Развлекайтесь. Я думал, вы на мне дыру прожжете, прежде чем вернулись на стул и к благодушию.

– Чей из нас двоих взгляд тяжелее, еще неизвестно, – ответил человек почти примирительно. – Откуда у вас это уродство? – с облегчением продолжал он, указывая на ухо Тальфарена.

– От природы. Сами вы сказали.

– Допустим. Допустим, природа... Однако многое в вас, гер Седергрен, слишком несвойственно природе. К примеру, кожа как у раннего отрока и стремительное ее заживление. Будто носите вы в себе эликсир вечной молодости.

Он внезапно замолчал и посмотрел на Тальфарена, как если бы впервые увидел.

Тальфарен застыл. Желваки выступили на худых бледных скулах.

Звенящая тишина пробрала и кнектов, хотя мало кто не утомился еще в самом начале мудреной беседы аделей.

«Только не это. Небо и звезды, только не это вдобавок!»

Однако, если геру Ветеусу понадобится его, Тальфарена, кровь, если тот сумеет убедить достаточно высоко стоящих у власти, что отыскал пятый элемент эликсира, возвращающего молодость или даже продлевающего жизнь, они найдут способ оставить источник в живых. Разумеется, ради одной лишь цели.

Догадки эти одна за другой одновременно мелькали в сознании как человека, так и эльнора.

По позвоночнику Тальфарена продрал мороз. Что хуже – казнь или существование в столь ужасном качестве, на потребу людям, готовым, как медик и говорил, преступить все границы, удерживающие человеческое существо от превращения в чудовище? Впрочем, иные, верно, просто не захотят знать, что это за красная тинктура (66), компонент эликсира вечной молодости. Ради успокоения своей совести кто-то готов на многое закрыть глаза.

_________________

66. От лат. tīnctus – «окрашенный». Один из частичных синонимов философского камня, с помощью которого алхимики надеялись превращать неблагородные металлы в благородные, и изготавливать эликсир жизни.

А если эликсир не подействует, – Тальфарен с усилием сглотнул, – его, окончательно ослабленного и больного, все же отдадут на расправу геру Ветеусу с учениками.

– Напились, гер Седергрен? – дружественно кивнул медик. – Отдайте бокал кнектам.

Тут только Тальфарен почувствовал, что ладони сделались скользкими от холодного пота. Непривычно и неприятно. И что он мог? Разбить бокал о спинку кровати, в чем зарекся? Использовать как оружие? Он выдавил бледную улыбку, освобождаясь от оцепенения.

– Я ухожу, – беспечный тон не обманул юношу, и гер Ветеус это тоже понял. – И выпью немного перед дорогой.

Слова эти прозвучали теперь слишком двусмысленно. Но не лживо. Медленно Тальфарен протянул человеку пустой бокал. Тот все так же благодушно дал знак Расмусу и выпил – сытый, неторопливый, довольный своей жизнью адель, предвкушающий хороший обед, приятное общение и новые заслуги среди ученых мужей и власть имущих.

– Вы смотрите на меня как на врага, – заметил он, – на своего спасителя. Подумайте на досуге обо всем, что мы здесь говорили.

– Vale (67), – отозвался Тальфарен насмешливо. Проводив человека взглядом, он с кривой улыбкой догнал того у двери репликой, растягивая слова:

– А ведь это вы, чтобы убедиться самому, велели вновь пытать меня каленым железом.

_________________

67. «Прощайте» (лат.)

Он не мог сильно опьянеть от выпитого вина, однако для иссушенного тела и малое обезвоживание быстро обернулось мукой. Знакомая по последнему допросу злая жажда теперь означала смерть.

Сорвавшись с постели, Тальфарен пошатнулся и бросился к двери.

– Воды! – закричал он, цепляясь за решетку оконца, но голос охрип и сорвался. Он из последних сил заколотил в дверь. Та распахнулась неожиданно быстро. Кнекты – слишком много, явно не для того, чтобы просунуть кружку через оконце, цирюльник с мрачным лицом и сумкой через плечо.

Крови забрали слишком много. Еще и потому, что Тальфарену не удалось оказать настоящее сопротивление, но вырываясь, он лишний раз поранился скальпелем и расплескал банку.

Не хотелось думать, что делают теперь с его кровью, но непрошенные мысли лезли в голову сами.

«Столь гордо заявлял ты, Тальфарен-предатель, о своем неучастии в делах тьмы. Как тебе такое участие?»

* * *

Принеси флейту, хотелось сказать ему. Принеси лютню, чтобы я мог хотя бы ненадолго разогнать этот мрак, выползающий из углов, сгущающийся неумолимо, эти образы, каждую ночь все более осязаемо восстающие из мрака.

Мечась в четырех стенах, Тальфарен в мелочах вспоминал свои беседы с медиком, сжимая виски.

«Подумать только, я на вас – на вас трачу блестящий результат своей подготовки к Мидгарду!»

Удалось убедить Ингрид, что одна маленькая, ничтожная просьба не обернется для нее бедой, ведь не в его интересах обнаруживать перед тюремщиками свою связь с кем-то из внешнего мира. Должно быть, эльнарай просто обладают для людей исключительным даром убеждения. Но как показала жизнь, действует он избирательно.

Впервые за несколько седмиц Тальфарен спешил к двери с таким нетерпением.

– Принесла? – по-детски непосредственно сорвалось с губ.

Девушка протянула через решетку неровный кусок мутноватого зеркала размером с ладонь. Знатная фрёкен уронила свое зеркало в городском доме, где работала сестра кухарки. Служанка не стала выбрасывать самые крупные осколки, а отнесла в мастерскую племяннику брата. Тот обработал режущие края точильным брусом. Так у прислуги появилось несколько неслыханных сокровищ, которые на всякий случай тщательно скрывали.

Выхватив у Ингрид вожделенный осколок, Тальфарен одарил ее беглой благодарной улыбкой и отвернулся, ища в неярком свете наилучший ракурс.

Он так соскучился по своему отражению! К тому же, как успокаивающе действовал на него собственный голос, так давно хотелось и увидеть единственное знакомое лицо из прежнего мира.

Тальфарен взглянул в зеркало – и поначалу не узнал себя.

19. По ту сторону стекла

Разумеется, он ожидал увидеть последствия пыток и закономерных недугов. Но полагал, что окажется стойче.

Из зеркала на него смотрел расширенными серо-голубыми глазами с темным ободком кто-то... другой. Возраст эльнарай до определенного порога читается лишь во взгляде. Очень медленно один этап юности перетекает в следующий, затем в молодость, не за одно столетие. Но для отражения в зеркале пройти должны были все четыреста лишних зим. Больные, воспаленные глаза с лихорадочным блеском настороженно вглядывались в каждую черточку, недоверчиво, недоуменно. Теперь, на изможденном, осунувшемся лице они казались еще больше обычного. Такие знакомые глаза напуганной лани, с лисьим разрезом, окаймленные густыми черными ресницами, будто подведенные сурьмой – в темных кругах, а в глубине пропасть, от которой он содрогнулся. А под глазами и во внешних уголках – тончайшие, хрупкие, но заметные штрихи. Первые признаки старения.

Пламя светильника Ингрид подрагивало, подчеркивая и рассеивая тени.

Вокруг уголков покрытых сухими корочками губ легкие намеки на все крики и гримасы боли, всю ту горечь, что он испробовал досыта. И пара длинных линий на когда-то безмятежном матовом челе. Тальфарен заметил, что страдальчески свел брови, разглядывая то, что осталось от себя, и попытался разгладить две заложившиеся складочки. Он даже потер переносицу. Но не слишком преуспел.

– Что это... – прошептал он, поднося дрожащие пальцы к лицу. – Как оно... почему ты мне не сказала?

– Чего, ваша милость? – недоумевала Ингрид.

– Мое лицо... – Тальфарен потерянно потирал скулу, отводя зеркальце в сторону, и снова припал к нему в немом отчаянии.

«Это просто сухая, старая кожа», – сказал он себе, поворачиваясь то одной, то другой стороной, поднося зеркальце то ближе, то дальше. Она сойдет вместе с водой и уж непременно с умывальной пеной, если только ему однажды еще придется умыться. Смешно беспокоиться о сухой коже, рискуя лишиться головы. Но, но!..

Он с детской обидой бросил на служанку надломленный взгляд.

– Почему ты не сказала мне? – голос в конце фразы сорвался на высокой, тонкой ноте.

– Да о чем?

– Ах, ужели ты даже не заметила? – Тальфарен рывком оттолкнулся от двери и прошел к окну, чтобы захватить как можно больше света.

Ингрид хмурилась за дверью, скрестив руки на груди.

– Чего заметить-то? Чай у вас не рог во лбу вырос.

– Это бы я и сам заметил, – отмахнулся он.

* * *

Явился в своей раздражающей манере, констатировал гер Кнут. Невозмутимый сопровождаемый трэллами (68) ярл, делающий окружающим одолжение своим присутствием. Ничего, думал родсгер кисло. Все еще хорохорится, пытается выдавливать улыбку, язвит. Но синевы вокруг глаз все больше, подбородок подрагивает уже с порога.

_________________

68. Представитель бесправного сословия в эпоху викингов; раб.

Сейчас фогт, как обычно, спросит о намерении признаться добровольно.

Выдохнув, словно входя в холодную воду, и одновременно надевая маску непринужденной невинности, Тальфарен развернулся к фогту.

– Что думаете, гер Юлленборг, как должен зваться кентавр, который единорог?

У гера Кнута глаза на лоб полезли.

– Мальчишка просто издевается над нами! Что!

– Вы тоже можете поделиться своими соображениями, – милостиво разрешил Тальфарен. И пока гер Кнут молчал, свирепея, воздел ладонь, будто пояснял непонятливому школяру элементарное: – Кентавр. Торс мужа на конском теле. А во лбу рог, – он показал.

Из ниши в стене донеслось сдавленное хихиканье писаря. Тот, очевидно, попытался вообразить себе это зрелище.

Гер Кнут в ярости повернул к писарю голову, и хихиканье смолкло.

Тальфарен вытянул перед собой руку, рассматривая ногти. За все время здесь изменились они мало.

– Centaurus monoceros (69), само собой. Но право, скучно прибегать к такой банальности. Хочется чего-то более оригинального.

_________________

69. Monoceros (лат.) – «единорог».

– В-видите, гер Арвид, – заговорил гер Кнут, давясь от неслыханной наглости, – вы все жалеете этого негодника... этого мятежника и растлителя, обманываясь его личиной. А он лишь притворяется, что страдает на допросах, и смеется нам в лицо! Все более и более. В то время, как все думы наши направлены на попечение о королевстве, у него на уме одни единотавры... монороги...

Взгляд Тальфарена упал вглубь застенка.

– А! – воскликнул он. – Теперь вы решили приучить меня к веревке!

– Приучить? – удивился фогт.

– Прежде чем та затянется на моей шее, – доброжелательно пояснил юноша, подразумевая обычную практику повешения осужденных в колдовстве и последующее сожжение тела. – Почтенный гер Ветеус не сообщал, заполучить меня ему, верно, уже невтерпеж?

– Не надейтесь на легкую казнь, гер Эрик, – гер Кнут неприязненно потер локоть одной руки ладонью другой, словно ударился об острый угол. – Учитывая все ваши злодеяния, вас сожгут живьем.

Как боль от каленого железа не тотчас достигает сознания, на осмысление этих слов потребовались долгие доли мгновения. Тальфарен беззвучно шевельнул губами. Рот так и остался приоткрытым.

– Это точно? – словно очнувшись, живо обернулся он к фогту. – Это... уже совсем бесповоротно решено?

– Боюсь, что так, – подтвердил фогт. – Если только не откроются полностью меняющие дело обстоятельства.

Родсгер брюзгливо скривил тонкие губы.

– Не жалейте негодяя, гер Арвид. Берегитесь, не то еще и очарование наведет на вас, дабы отклонить от правосудия. Не удивлюсь, если и теперь он отпустит какую-нибудь пошлую шуточку про костер.

Но Тальфарен застыл похолодевшим мраморным изваянием. Впервые в заключении язык будто отнялся, отказался служить при еще дееспособном теле. Один из кнектов подтолкнул глубже в пыточную. Оступившись, юноша безотчетно сделал несколько шагов.

– Как известно, – провозгласил гер Кнут, назидательно поднимая указательный палец, – что не излечивают лекарства, то лечит железо, что железо не излечивает, то лечит огонь. Что даже огонь не лечит, то следует признать неизлечимым (90).

_________________

90. Изречение Гиппократа.

Тальфарен обратился на него с неузнающим взглядом.

«Если только не откроются меняющие дело обстоятельства».

– Что вам известно о философском камне?

Он бессильно прикрыл глаза.

«Оставьте пытки палачам».

И ведь оставил. Негоже почтенному медику королевства пачкать руки самому, разве что в ходе своих исследований.

Запястья связали за спиной спущенной сверху веревкой. Взгляд Тальфарена застыл, сосредоточившись на точке где-то за головами чиновников – вновь широко распахнутый, но остекленевший. Привычные расспросы звучали поверх слов, повторявшихся в голове набатом.

– Вы или кто-то из вашего окружения получили философский камень, добыли его в ходе своих исследований или знаете, где он находится?

Веревка за спиной приподнялась, подтянув за собой запястья.

– Вы ведь пользовались им?

Еще поднятие.

Плечевые суставы его будут преждевременно изношены, как у эльнарай раз в пять-шесть старше. Хотя теперь это все неважно...

– Отвечайте. Вам придется заговорить.

Движение веревки вверх вдавило в спину лопатки.

– Кто создал его? Каков секрет?

Чтобы избежать рези в плечах пришлось подняться на носки.

– Вы пользовались им.

20. Оковы руки (91)

91. Один из кеннингов (разновидность метафоры скальдической, англо-саксонской и кельтской поэзии), обозначающих кольцо. _________________

– Помоги надеть.

– Страсть какая, ваша милость, – прошептала Ингрид, принимая из его рук сорочку.

Она не сразу смогла оторвать взгляд от обширных сине-лиловых кровоподтеков на плечах Тальфарена, точно облитых причудливыми разводами чернично-малиновой смеси, хотя разглядывала, похоже, не только плечи.

В ответ тонкие губы дрогнули в слабой улыбке.

– Какое же это счастье – спать на спине.

О жутком хлопке, с которым кости вышли из суставов, и о пронзительной, невыносимой боли, пока висел он подвешенным за запястья под потолком застенка, Тальфарен старался не думать. По всей длине рук все еще ощущалось покалывание и онемение. Хотя цирюльник справился неплохо и с работой костоправа, плечевые суставы Тальфарен почти не задействовал. Опасался повторного вывиха, пока больные места не окрепнут.

– Что слышно при дворе?

– А также все. Король, говорят, прощения просит.

– У кого?

– А мне почем знать, ваша милость.

Негусто.

Тальфарен снял с пальца перстень с довольно прозаичной для эльнарай, однако изысканной в Мидгарде огранкой крупного полупрозрачного аметиста. По оправе камня и накладке шла узорная резьба.

– Посмотри. Я знаю, на этой руке он тебе нравится более других.

– Вы все ж мысли читаете, ваша милость.

– Я видел, как ты смотришь на него. – Тальфарен взял ее натруженную ладонь в свои и надел тяжелый перстень ей на указательный палец. Ингрид замерла. Даже дышать перестала. Перстень оказался почти впору.

– Он будет твоим.

Все еще ошеломленная, девица разглядывала поистине королевскую ценность с любопытством и восхищением, почти таким же, как самого Тальфарена. Затем лицо ее омрачилось.

– Нельзя, ваша милость. Да скажут еще, украла у кого. У вас кто его видал, тот скажет – с колдуном спуталась.

Тальфарен вздохнул. Расставание с вещами, сделанными руками собратьев, стесняло грудь, как отголосок изгнания, отверженности, неслучившейся встречи с Глазами Королей в поместье знакомого аделя. Снял еще два перстня – один украшал лунный камень, другой – темно-серый звездчатый сапфир. Он повернул сапфир под светом фонаря, который служанка привешивала на край решетки, показывая, как переливается на подобной шелку каменной поверхности мерцающая белая звезда. Ингрид отрывисто вздохнула.

– Я отдам его тебе прямо сейчас, а когда ты принесешь ключ от двери, еще вот эти. Помоги мне!

Драгоценности завораживали ее, а внезапная перспектива не давала мыслить ясно. Протянув руку к лежащим на узкой ладони Тальфарена перстням, она с затаенным дыханием следила за звездой и бледными голубыми с синим и розоватым переливами в молочном тумане лунного камня. Должно быть, оба казались ей самыми что ни на есть волшебными.

Тальфарен тоже перестал дышать.

«Соглашайся же!»

Борьба с сомнениями на лице Ингрид достигла высшей точки. Девица с усилием отдернула руку и покачала головой.

С фамильными перстнями Тальфарен расстаться не мог. Те были не просто красивыми украшениями со славной историей. Это все, что у него осталось от семьи, от принадлежности к своему Дому. Продать родовые украшения, тем более в Мидгард, означало предательство рода.

Он обречен.

Рука взметнулась к уху, где покачивалась серебряная подвеска – крохотный зеленовато-бордовый самоцвет и крупная, неправильная переливчатая жемчужина.

– Это жемчуг, турмалин и серебро. – Едва ли служанка хотя бы слышала слово «турмалин». – Все дело рук искусных мастеров. Четыре великолепных подарка взамен на мою жизнь – разве не славная сделка?

Ингрид переступила на месте, потом шмыгнула носом.

– Казнят меня за такое. Своя голова оно как-то дороже.

Надежда гасла, как пламя догорающей свечи.

– Их можно продать. На черном рынке.

Она с сомнением поджала губы. Погладила оставшийся на пальце аметист и чуть не плача сняла его.

– Там не спросят, откуда.

– Сдадут еще. Сдаст кто-нибудь.

– Только не говори мне, что вы не знаете, как это делается.

– Так то коли свезет.

– А если нет?

– Отнимут, самое малое. Кто станет со служанкой раскланиваться.

– И часто это у вас?

Слабо усмехнувшись, Ингрид потерла лоб, будто от усталости.

– А вам как думается, ваша милость, часто слуги на черный рынок с господскими цацками шастают?

Тальфарен приподнял брови.

– Полагаю, зависит от слуг. Я уже ничему не удивлюсь. Ужели сын пекаря не защитит тебя, коль скоро ты не доверяешь своим... – он едва не сказал «сородичам», – жителям твоего города?

Она промолчала, но по виду ее сделалось ясно: делиться такой тайной с пекарским сыном Ингрид не желает.

Легкие сжал леденящий болезненный спазм. Если он не переломит положения сейчас, далее торговаться будет нечем. Сдаться – значит добровольно подписать собственный смертный приговор.

Рывком прильнув к решетке и вцепившись одной рукой в прут, а другой в предплечье Ингрид (та отшатнулась от неожиданности) Тальфарен горячечно, надрывно зашептал:

– Но что же мне делать? Ты моя единственная надежда! Я совершал ошибки, да, страшные, тяжелые, но никогда колдовство, и никогда не замышлял против королевства. – Отчаянные, лихорадочные огоньки засверкали в его глазах – или то были слезы? – Я просто хочу жить, жить, я еще слишком молод... Посмотри, я готов отдать тебе свои драгоценности. Ужели моя жизнь ничего не стоит? Ты можешь спасти меня! Чего еще хочешь ты?! – Он задохнулся. – У меня больше ничего нет!

В этой борьбе аметистовый перстень, который оба силились передать другому, с грохотом упал на пол коридора.

– Не могу я вас спасти, ваша милость, – бормотала Ингрид, пытаясь высвободить руку из его хватки, не то напуганная, не то ошарашенная. – Я простая служанка...

– Одна служанка имеет влияние на самого короля!

На лице девицы промелькнула смесь страха, возмущения, недоверия. А затем совершенно другое, заставившее Тальфарена разжать пальцы, и она наконец отшатнулась, не сводя с него глаз. Проворно подобрала аметист, и пользуясь замешательством эльнора, с заметным внутренним борением перекинула его на другую сторону.

Тальфарен судорожно сглотнул, пытаясь вернуть себе невозмутимый вид. Он сорвался, показал перед ней отчаяние и слабость. Люди отвечают на такое непредсказуемо. Порой не понимание и сочувствие, а презрение и желание использовать открывшегося в своих целях будит оно. Служанка, получившая власть над господином!

Ингрид, однако, начала пятиться, все так же не отрывая взгляда, а затем как обычно устремилась вместе с растоптанной надеждой в темный коридор.

Это хуже всего. Она уйдет, оставив его наедине с мучительным страхом ожидания новых пыток и отчаянием, а когда вернется, найдет его покорным и окончательно сломленным, готовым на все.

Но на что? Как может использовать служанка заточенного узника, и зачем? Тальфарен не желал бы и думать о таком, но несколько лун заключения убили в нем доверие к любым людям.

Поборов предательскую паническую дрожь, Тальфарен потерянно окинул себя взглядом. Грязная сорочка, пустые опущенные ладони. Ему действительно нечего больше предложить за свою жизнь.

Короткий вздох слетел с губ. Затем на скулах затвердели желваки, а кровь отхлынула от разгоряченного лица, уступая ледяной снежной бледности.

– О, нет, постой. – Тальфарен протянул через прутья изящную руку и поманил девушку, удивляясь, как убедительно и ровно звучит голос. – Подойди ближе.

Неожиданно та послушалась. Вернулась к двери, вопросительно заглянула в глаза. Тальфарен мягко провел пальцами по ее лицу, взял за подбородок и притянул к себе, а затем поцеловал.

Ничего особенного он не почувствовал – в основном слабое любопытство и удовлетворение от успешно осуществленного нового опыта – ведь целовал нелюбимую. Однако вложил сюда весь залог своей надежды на выживание.

«Первый поцелуй», – с сожалением мелькнуло в голове. Обреченный не мог выбирать. Даже страх отступил перед отчаянием, только дрожала где-то внутри туго натянутая, готовая порваться струна.

Когда он отстранился, инстинктивно взмахивая длинными ресницами, Ингрид глядела на него во все глаза, будто никогда раньше не видела. Потом она сорвалась с места и подхватив юбки, бросилась прочь.

Тальфарен постоял у двери еще немного, совершенно опустошенный, а затем отступил, осев на пол, скорчился под дверью и закрыл лицо руками.

21. Коварное отродье

«И чего ожидал ты?»

Он не знал. Просто неистовое желание жить заставило броситься, как в омут с головой, на это обоюдоострое лезвие.

«Никто тебя не заставил, – жестко оборвал внутренний голос, – ты все сделал сам».

Потерянный, измученный Тальфарен обвел покрасневшими от бессонницы глазами свою тюрьму. Преимущество было на стороне Ингрид. Требовалось что-то, способное переломить сложившуюся расстановку сил, перехватить инициативу, точно в ходе отчаянной битвы.

Ингрид не приходила. Неудивительно, ведь он разрушил все, что создавал таким трудом седмица за седмицей. На ее месте он бы совсем более не пришел.

Он не ложился вторые сутки. Недостоин отдаться утешительному отдыху теперь, пусть даже трудно назвать таковым голодный сон на тонком матрасе, в ожидании нового допроса, пока ноют недавно вывихнутые плечи. Безумный, отчаянный порыв, за который он всегда будет себя презирать и ненавидеть, но он видел, какое воздействие оказывает на женщин, и не нашел другого выхода.

«В Мидгарде существуют легенды, как люди соглашались на большую услугу для альвов и фэйри за поцелуй».

«А многие – не за поцелуй», – ехидно заметил голос.

Тальфарен в отчаянии запрокинул голову, уставившись в кирпичный свод. Губы свело судорогой. Бесчестьем покрыл он себя еще в Сегелскарете неспроста. Но теперь, когда последняя, безумная надежда оборвалась столь скверно, сил не осталось даже обращаться к Создателю. Как тянуться оскверненному созданию к неприступной выси?

Свет и тени привычно ползли по комнате.

«Сбёг!» – вскрикнул, заглядывая в комнату, заметивший нетронутую еду и пустую постель кнект. В возгласе слышались нотки суеверной паники.

«Просочился в окно», – сардонически донеслось из глубины помещения. Приходящие кнекты перешептывались, указывая на его ноги – расположение кровати позволяло спрятаться за ней и целиком, было бы желание.

«Вы живы там, ваш' милость?» – окликнул кто-то. Кажется, Расмус.

Вновь и вновь переживая разговор с Ингрид, Тальфарен до хруста стискивал тонкие пальцы.

Его постоянно убеждали в том, что он грязный, порочный. Коварное, лишенное стыда и сострадания отродье, погрязшее в злодеяниях. Ломали, заставляя признаться в том, чего не совершал. И вот что-то сломалось.

Он более ничего не ждал и ни на что не надеялся, убедившись, что вполне заслуживает костра. Преодолевая голодное головокружение, вставал и через силу, как слепой, блуждал по комнате, когда сидеть у холодной стены становилось невыносимо. Тальфарен пытался убедить себя более не сопротивляться участи, но пока живое, тело требовало пищи и хотя бы какого-то движения. Несколько раз подходил он к окну, прижимался к стеклу лбом, и глаза жгли непролившиеся слезы. После испытания водой Сала-он не приносила отрады. Ничто не утешало. Скорее бы окончилось это жестокое ожидание и уже настала казнь!

Вскоре после полуночной стражи в коридоре послышались привычные шаги. Сжавшийся в полудреме Тальфарен встрепенулся, вскочил, и в голову ударила кровь, закладывая уши.

Ингрид принесла два вареных яйца, несколько сморщенных сушеных яблок, кусок черного ржаного жесткого хлеба и аптечную бутыль из темного стекла, куда она налила молока.

Взглянув на угощение, Тальфарен издал глухой горловой звук и как завороженный прижался к двери, не веря происходящему. Заставил себя поднять взгляд девушке в лицо.

– Так годится, ваша милость? – слабо улыбнулась она.

– Просто так? – выговорил он чужим голосом.

Похоже, она не поняла его.

– Просто. А чего?

Тальфарен схватил принесенное, словно боясь, что оно растает в воздухе. Возвел глаза к потолку в просьбе благословить незаслуженный ужин. Голодный желудок требовал наброситься на пищу, давясь и урча, но воспитание лорда победило.

Он только спешил, не в силах более держаться. Съел терпкие мягкие яблоки вместе с семенами, оставив одни плодоножки. Хлеб был черствым и отдавал плесенью, но судя по вкусу предназначался на господский стол. Молоко оказалось свежим. От одного запаха у Тальфарена закружилась голова. Он осушил бутыль в несколько глотков, не обращая внимания на привкус какой-то настойки, очевидно содержавшейся в ней ранее. За эти дни он даже не заметил, как истощил себя переживаниями. Пища наливала тело новыми крупицами сил.

Ингрид с улыбкой следила, как он ест. И Тальфарен почувствовал нужным отблагодарить ее еще одним поцелуем. В конце концов, лишь потому та снова начала кормить его.

– У вас глаза грустные, ваша милость, – заметила она, не отстраняясь.

Одиночество, неизвестность впереди и выматывающий страх с чувством вины переломили в душе еще один барьер. В конце концов, перед ним единственное существо, которое как-то поддерживало во всех муках.

Отрывисто втянув воздух, Тальфарен прислонился виском к решетке.

– Если бы ты знала, какая это боль, Ингрид.

Она просунула руку между прутьев и осторожно, как к хрупкому сокровищу, прикоснулась к спутанным платиновым локонам. Даже потускневшие и слипшиеся сосульками от пота, они сохранили некоторую мягкость и упруго вились под ладонью. Тальфарен опустил глаза. Оттолкнуть это единственное утешение было выше его сил.

Осмелев, Ингрид принялась гладить его по волосам, откровенно разглядывая вблизи и любуясь.

– Бедный вы, бедный.

Признание вырвалось у него совершенно искренне, однако следом в груди затаилось, как тянущее острое нытье поврежденных плеч, ожидание. Что если теперь, под воздействием внезапного, доверительного сближения, служанка наконец решится на поступок, от которого зависит будущая жизнь его или смерть?

Она захлопала глазами, не зная, как помочь в этом горе, и наконец почти радостно выпалила:

– А хотите, я вам пирог принесу?

* * *

Заламывая руки, Тальфарен мерял шагами свою тюрьму, озаренный желтовато-красным отсветом заката.

«Небо и звезды, как же мог я – я! – попасться в столь нелепую ловушку!»

«А кто ты такой?» – ехидно поинтересовался внутренний голос.

«Лорд Первого Дома Тальфарен, сын Кринальда, из рода Броттенсваллетов».

«Лорд-Без-Дома. Тальфарен Изгнанник, горе своего отца, слезы матери и позор рода».

Тальфарен устало потер лицо и прижал веки пальцами.

«Я эльнор».

«Ах, ты не человек, чтобы столь легко оплошать? Полюбуйся же на себя теперь, больного, грязного, малодушно оборачивающегося назад. Когда тебя покинули друзья, близкие, Королевства, титул и дарованные им удобства и привилегии, остался лишь ты сам».

«Справедливо, – шевельнул он одними губами. – Я болен самомнением, что застило мне глаза, ослепило и расслабило. Но и теперь я не лишен всего. Я плоть от плоти, кровь от крови рода Броттенсваллетов. Титул лорда бежит в моей крови, я ношу его в костях и в душе моей. Любовь отца и матери, их наказы и наследие Дома всегда со мной. И я доведу до конца хотя бы то, что еще в моих силах».

«Ты попрал эту любовь, наказы и наследие».

«Не обольщайся, – подхватила поднимающаяся из углов липкая тьма. – Здесь ты совсем один. Никто не проводит тебя до помоста на площади».

* * *

Плотно прикрыв за собой дверь, Ингрид остановилась в сенях, спрятала руки за спину. – Полы выметены, посуда вымыта. С Мертой понянчилась, спит она. Эмиль, сын пекаря, поднялся с лавки навстречу. Он и сам только что сбежал из пекарни – на щеке, веснушчатом носу и в растрепанных пшеничных волосах была мука. – К кому же ходишь ты вместо меня? Ингрид скрестила руки на груди. – Не твоя то забота. И болтать недосуг, в замке дел полно. Эмиль сокрушенно покачал головой. – Видать, больно он тебе люб. Сияешь, что начищенный клиппинг (92). _________________ 92. Скандинавская четырехугольная разрезная монета XVI–XVII веков номиналом в золоте, серебре, меди или свинце.

– Пора мне. – И тайну делаешь. Нешто адель? Али женатый? Девица насупилась. – Ты коли взялся, так не виляй! Что, выдать меня хочешь? Он продолжал смотреть на Ингрид без улыбки, серьезными голубыми глазами. – Ты знаешь, что я тебя не выдам. Благодарствую за помощь матери. Небольшой сверток из льняного полотна перекочевал с лавки через Эмиля к Ингрид. Прижимая пахнущую свежей выпечкой ношу к груди, она без сожаления покинула домик с дерновой крышей, на которой паслась коза, и припустила неровными узкими улицами к Касосену. Сегодня угощение выдастся на славу.

22. По-господски

Фогт подождал, пока прекратятся судорожные рваные вдохи и обратился к растянутому на жутком ложе Тальфарену:

– У вас появилось, что сказать, гер Эрик?

Какое-то время тот молчал, сжимая зубы. Потом медленно, с трудом повернул голову и посмотрел в глаза снизу вверх:

– Осознаете ли, что будут творить с вами в преисподней?

– Он грозит адскими муками, – сообщил Кнут писарю. – Колдун...

– Я не колдун. И не я вас туда направляю. Вы всячески стремитесь сами.

– А вы желаете возрождения Кальмарской унии!

Тальфарен дернул уголком губ.

– Несомненно, сейчас, когда мы действуем в Норвегии... – Гер Кнут взмахнул рукой в такт своим мыслям и резко развернулся: – Прекрасно подготовлен, превосходно обучен... Что же за род вы представляете?.. Брокенхус! – он обличительно ткнул в юношу пальцем.

Из горла Тальфарена вырвался не то смешок, не то стон.

– Круммедиге!.. Скрам!

– Вы нашли весьма неудачное время и место, дабы рассмешить меня. Что за жалость, там наверху это скрасило бы мой досуг.

– Мы отучим вас думать о досуге, распутник!

Держать голову было слишком трудно. Тальфарен устремил взгляд в потолок.

– О делах моих вы ничего не говорите. Сделав меня должником...

Слова фогта прозвучали будто бы почти сочувственно:

– Можете не беспокоиться за ваши долги, гер Седергрен. Они покрыты продажей вашего коня.

Ноздри Тальфарена часто затрепетали. Орион был верным другом и единственной ниточкой, связующей его с дорогим ему миром и прошлой жизнью. Кто владеет им теперь? Как обращается? Вредить столь дорогому и красивому коню в своем уме не станут, но встретит ли он тепло и любовь, или холодную требовательность, как к ценному ресурсу? Столкнется с жесткими поучениями, тычками, требованиями, недовольством. Ведь нового хозяина Орион не признает. А будучи боевым конем, вероятно покалечит тех, кто попробует его неволить. И что тогда, когда кончится терпение человека? Новая смена владельца? Жесткая неволя с единственной целью разведения? Думает ли Орион, что хозяин предал, бросил его?

Нет, Орион должен помнить, что последняя встреча их была теплой, и Тальфарен собирался вернуться.

В горле что-то заклокотало, потом его пережал спазм. Расспрашивать, как обращаются с конем, бесполезно. Тальфарен беспомощно отвернулся.

– Поверьте, гер Эрик, все это не доставляет нам удовольствия. Если бы не преступления, я видел бы в вас кого-то вроде сына.

Он не видел, как бросил на фогта стремительный взгляд гер Кнут, не веря своим ушам.

«С первым пунктом препятствий как раз нет. Загвоздка в другом: я в три раза старше».

* * *

– Вы верно говорите, ваша милость. Вам есть по-господски нужно.

Теперь Ингрид стала кормить его лучше. Он держался в основном благодаря ей, в обмен на поцелуи выторговывая себе пищу. Попытки заговорить о побеге не увенчивались успехом.

Девица не могла часто пропадать с глаз других слуг и пренебрегать делами, однако забегала к Тальфарену по ночам, а иногда даже днем, после обхода стражи.

– Что если у вас начнут искать, куда пропадает еда? – поинтересовался он.

– Недоищутся! – Девчонка вызывающе вздернула нос. – Пускай думают, томте (93) всякие воруют.

_________________

93. В скандинавском фольклоре человекоподобный домашний дух. Носит колпак, может следить за хозяйством или прятать вещи, вредить.

Не удержавшись, Тальфарен прыснул, принимая из ее рук кусок пирога с требухой. Вняв его увещеваниям, большую часть угощений Ингрид начала добывать честным путем – если таковым, помимо помощи жене пекаря по хозяйству, можно было считать общение с ее сыном. Влюбленный парень готов был и безвозмездно угощать Ингрид пирожками и булочками – тем немногим, что удавалось скрывать от отца. Несмотря на возросшее обилие хлопот, появляясь у Тальфарена, Ингрид не казалась усталой. Напротив, глаза ее блестели, лицо оживилось, а дело спорилось в руках. Теперь от нее явственно пахло зубровкой, а косы она, как видно, переплетала перед самым приходом.

– У Карин Монсдоттер слуги, бархатные платья и кружева, да только не завидую я ей, – поделилась Ингрид однажды, ластясь к Тальфарену, насколько позволяло зарешеченное окно. – Король-то все не в себе, а ну как сбежит опять или выкинет чего! А вот наши с вами шуры-муры очень недурственны, ваша милость.

– Особенно учитывая, что я третью луну сижу здесь безвылазно, за исключением разве что застенка, – скосив на нее глаза, промурлыкал тот.

Очевидно, распознав довольно неприкрытый сарказм, девица помялась, но промолчала.

Не этого он хотел, не в таком утешении нуждался. Но другого не было. Вся жизнь измерялась пытками и паузами в них. Слишком короткими, нервозными, надрывными паузами, ведь боль едва отпускала незадолго перед новым допросом. И в пытках этих была правда, а в паузах и утешениях – ложь. Противоестественное для эльнарай состояние удерживает его в живых. С этим Тальфарен не мог смириться, этого не мог пересилить.

Осознание начинало тоскливо глодать сердце, сжимало грудь тугими ядовитыми путами. Каждый раз, стоило проснуться, а зачастую и во сне, эта новая мука не отпускала, оставляя лишь краткие мгновения полузабытья. К стыду Тальфарена, те приходили иногда вместе с Ингрид. Он почти ненавидел ее за то, чему она, бездействуя, позволяла случаться на допросах, себя – за то, что позволял ей, и был признателен за еду и ласку, принимать которые притом было унизительно. Только когда пальцы ее впервые коснулись заостренного уха, готовые отвести в сторону белокурые пряди, он властно одернул: «Не тронь». Но она все равно увидела. Такое не скроешь. Не решалась спросить, но похоже, сделала свои выводы, как про черные ногти. И смотрела с боязливым восторгом.

– Во мне все больше тьмы, – выдавил он, пытаясь уловить в проблесках меж облаков через мутное оконце кусочек ясной сини. – Что если прежде чем тело мое ослабеет и разрушится столь бесповоротно, что не сможет удержать души – что если прежде того душа моя даст трещину и не сможет более удержать в себе вложенного Тобою света?

Возможно, откажись он от тайных встреч и приносимой пищи, и тело бы не выдержало очередной пытки.

В груди ныло теперь не только от тревоги и тоски, но и совершенно осязаемо. Это изнашивается сердце, но требуется много больше, чтобы оно отказало. Тальфарену не хотелось проверять, насколько больше. Однако смерть на допросе становилась все более желанной по мере того, как слабела выдержка – и все еще недосягаемой.

«Это тело, всего лишь тело», – пытался успокоить он себя. Всего лишь прах и снег, что растает и в прах возвратится. Главное подготовить свою душу, что пойдет на суд Создателя по Снежной дороге.

– Я не готов, Создатель, – чуть слышно шептал он в одиночестве угрюмого заката. – Я слишком хочу жить... Я так мало успел... – Он содрогнулся, вспомнив, как сетовал на то же самое, желая обойти на отборе Адальканта. – Так мало успел сотворить добра. Я не выстою пред судом Твоим. Мне не оправдаться пред Тобою, и все дела мои осудят меня. Дай мне еще одну попытку! Я... ох... был так горд!

Осекшись, эльнор прислушался с изумлением, притупившим на миг боль и страх. То не Ингрид, не кнекты. Но что может быть нужно...

Он встал навстречу, настороженно приблизился к решетке. Ждал.

– Я готов бы отпустить вас, гер Эрик, – взвешенно заговорил фогт, и Тальфарен вдруг понял, что как и Ингрид, тот пришел сюда втайне. – Но я по долгу защищаю государство и никогда не нарушу закон.

Эльнор печально улыбнулся.

– Никогда не зарекайтесь. Жестокий урок может постигнуть внезапно.

Вероятно, фогт хотел возразить, но воздержался. Возможно, виной была спешка – то ли покинуть компрометирующее общество, то ли выговорить следующую реплику, пока не передумал. Таким растерявшимся Тальфарен его еще не видел.

– Помогите мне, гер Эрик.

У пленника вырвался хриплый безрадостный смешок.

– Я – вам?

– Я вижу, что и вы защищаете нечто ревностно и самоотверженно, не меньшее, чем то, что защищаю я. Откройте же, что это, и я смогу, по крайней мере, постараюсь освободить вас. Мне нужно знать, что оно не несет угрозы для государства. Если бы вы только предоставили мне возможность, поверьте, я сделал бы все, что в моих силах.

Глаза Тальфарена влажно блеснули в сумерках. Он медленно взялся за решетку, словно примеряя это обещанное освобождение, подался вперед, прошептал:

– Я не могу предоставить вам такой возможности.

И разжал пальцы.

23. Корабли, огни и якорь

– Долго ты еще будешь возиться! – в сердцах взмахнула руками Ингрид.

Слугам уже полагалось спать, а ей незаметно прокрасться к пленному аделю, если бы не Гудрун. Худая высокая женщина с бледными глазами немного навыкате и тощей блеклой косой испытывала ее терпение как никогда. Слишком долго начищала золой закопченный котел в кухне, затем штопала чулки под масляной лампой, стригла ногти на расстеленное на столе льняное полотенце, а теперь вдумчиво и неторопливо собирала их по всему столу.

– Долго, не долго, – протянула Гудрун, приподнимая лампу, чтобы разглядеть дальний край полотенца. – Их все сжечь надобно, чтоб из них не построили Нагльфар.

Перед внутренним взором Ингрид предстал образ, знакомый сначала по обрывкам детских сказок, а после по страшным историям, что пересказывали друг другу слуги зимними и осенними вечерами за работой. Жуткий корявый корабль, весь построенный из неостриженных ногтей мертвецов, выскользает из царства мертвых Хель. Фи́мбулветр (94) уже в разгаре, и в Мидгарде свирепствует голод. Кто-то из слуг всегда прибавлял, что не только из ногтей мертвецов, а из любых оставшихся ногтей, так что нечего их разбрасывать где попало. История на этом месте прерывалась на спор. «Поостеречься оно всяко лучше!», заявляли одни, и другие все-таки согласно кивали, а третьи упирались, что не так раньше сказывали.

_________________

94. В германо-скандинавской мифологии трёхлетняя зима, предшествующая апокалиптическим событиям Рагнарёка.

Когда спорить надоедало, продолжали разворачиваться леденящие кровь ужасы истории. Голод порождал безжалостные войны всех на всех. Одновременно самые противоестественные пороки в людях поднимали голову, а Солнце и Луна меркли, пожранные чудовищными волками Фенриром и Хати. Рушились горы, и Мидгардский змей, извиваясь, выплывал из морской пучины, вздымая и обрушивая на землю исполинские волны, и потоп этот выносил из Хель Нагльфар с войском йотунов (95) на борту. Начинался Рагнарёк.

_________________

95. В скандинавской мифологии и фольклоре великаны, связанные с древним хаосом и дикими, необузданными силами природы. Обычно свирепы, злы и безобразны, на солнечном свету обращаются в камень, что роднит их с троллями.

Однако сейчас, несмотря на темноту и ночную тишь, мысль о Нагльфаре не пугала Ингрид. Всю ее занимали дела поважнее, а терпение лопнуло. Вскочив, она сдернула полотенце со стола:

– Чушь, брехня!

Гудрун вскочила тоже, округляя глаза.

– Ты чего натворила!

– А ничего! – задрала нос девчонка. – Подметут завтра, и дело с концом. Архиепископ так вовсе сказал, что не Рагнарёк будет, а... а... Судный день, вот!

– Много знает твой архиепископ!

– Да уж поболе тебя, деревенщины!

– Значит... – Гудрун начала задыхаться, оглядывая потонувшую в густой темноте за пределами ничтожного светового круга кухню, – значит... Коль твоя непутевая мать родилась в городе под забором, так ты уж вся из себя такая городская, ученая?!

– Городская! Ученая! А мать мою не тронь, курица облезлая!

Гудрун зашла за стул и вцепившись в спинку, прошипела:

– Ужо скажу я хозяйке, как ты на свиданки свои ночами бегаешь, будет тебе!

– Попробуй только, я тебе глаза выцарапаю!

Та попятилась, но не сдавалась:

– Вот будешь брюхатая, проведут тебя по городу трижды и выгонят с нагульным твоим! Поглядишь тогда, кто городской!..

Обе обернулись к дверям: в них входила, запахивая на ночной сорочке халат, старая Брита. Седые волосы всклокочены.

– Чего устроили тут? – грозно шикнула та, оглядываясь. – Чтобы спать немедля!

– Хорошо же, – срывающимся голосом провещала Гудрун, – вот увидите!.. Вот увидите, когда приплывет Нагльфар, и полчища йотунов найдут на нас похуже датчан... Да поздно будет!

Громко всхлипнув, она выбежала с кухни.

* * *

– Что случилось? – поинтересовался Тальфарен после вынужденного приветственного поцелуя.

– Да ничего не случилось, ваша милость, – буркнула Ингрид, протягивая пирожок с творогом. – Зачерствел он, пока то да се.

«О, с некоторых пор я совсем не привередлив», – промелькнуло в голове; пирожок оказался восхитительным, но кончился слишком быстро.

– Воздух вокруг тебя напряжен – того и гляди эльмовы огни засветятся.

Девица вытянула шею заинтересованно:

– Чего это?

Тальфарен печально, задумчиво улыбнулся.

– Когда корабль идет сквозь грозу иль штормовое ненастье, – начал он нараспев, – порой сам эфир производит треск, а на концах мачт загораются синие или лиловые огни.

– Ойдо́ (96)! А вы, ваша милость, видали такие?

_________________

96. Междометие, выражающее удивление, изумление.

– Видел. – И так как вся она выражала восторженное любопытство, продолжал, прислонившись к двери: – Мы шли в осенний шторм по Северному морю. Сумерки быстро превратились в непроницаемую тьму. Ветер выл, волны ревели, и в лицо бросало то сухие хлесткие порывы, то соленые брызги, а корабль наш всецело сделался игрушкою стихии. Никому не спалось. Экипаж был небольшой. Немногочисленные путешественники тоже вышли на палубу. Кто ощутить величие сил, что играли нами, кто помочь команде. Одна мачта треснула, но осталась стоять.

Ингрид прильнула к решетке, которая единственно мешала полноценно склонить голову Тальфарену на грудь. Продолжая взирать на него с восторгом, девушка просунула сквозь прутья руку и положила на его плечо. Тот заставил себя не отодвинуться. В этом странном взаимодействии оба зависели друг от друга.

– И вот внезапно до слуха нашего донесся несвойственный дереву треск, а подняв головы мы заметили, как во тьме концы мачт разгораются холодными снопами голубого света. Волосы наши зашевелились и ореолом встали вокруг головы. Воздух уплотнился и по нему всюду пробегали искры.

– А после? – с жаром спросила Ингрид.

– Мы шли как факел в бушующем ненастье, одолеваемые водой и ветром. Вокруг выло, а волны шипели пенистыми водоворотами. Однако святой Николаус хранил нас, и без вреда, насквозь мокрые, слегка продрогшие, следили мы, как огни погасли. Шторм отступал, и занялся дивный жемчужный рассвет.

– Хотела бы я, – мечтательно воскликнула служанка, – тож такое увидеть!

– Это может быть опасно. Бесчисленные корабли сгинули в пучине, не справившись с ее смертоносной прелестью.

– А я, – не сдавалась та, – все равно бы хотела!

Тальфарен закусил губу, пряча улыбку. Такая смелость, пусть наивная и бравурная, подкупала. От этой улыбки Ингрид совсем расцвела и стала гладить его по щеке. Тальфарен отвел глаза.

– А вы что скажете, ваша милость, – взахлеб заговорила она, – приплывет Нагльфар? Мы с Гудрун поспорили, та аж взбеленилась вся. И в городе говорят: Фимбулветр наступает, а значит, Рагнарёк.

– О, бывало и похуже, – мрачно фыркнул он, но заметив недоумение Ингрид, приложил палец к губам. Можно было начать с обрушившегося на прародителей эльнарай Огненного Дождя, Искаженного Леса и ржавой хвори. Но не нужно. – Каждая эпоха находит в себе признаки конца. Что неудивительно: Сам Спаситель говорил о начале последних времен. Однако именно мы, все живущие, можем ускорить гибель мира умножившимися беззакониями, либо отодвинуть ее. – Ингрид смотрела, раскрыв рот и затаив дыхание. – Интересно, как народы издревле помнили и прозревали многие события, что были и будут, изменяя их на свой лад и обращая в легенды: сотворение мира, золотой век и великий потоп, всеобщее отпадение от духовного закона и как следствие кончина мира в чудовищных разрушениях. А также новое начало для тех, кто устоит до конца.

Слабые колебания пламени фонаря отбрасывали через стекло вглубь комнаты Тальфарена двоящиеся тени, с середины лета делавшиеся все более густыми.

– И будут глады, моры и землетрясения по местам; всё же это – начало болезней, – негромко процитировал он. – И вдруг, после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются (97). Никтоже не знает ни дня того, ни часа, ибо внезапно найдет пагуба, но по признакам узнаются времена те: уж близко, у дверей.

_________________

97. Мф.24

Ингрид изо всех сил стиснула его плечо, напоминая о недавнем вывихе.

– Как это оно – мы ускорить можем?

– Мир дарован нам Создателем для возделывания, созидания, возрастания в любви и добродетели. Если злоба, растление и бесчестье, подобно сорнякам, задушат оставшиеся ростки света, ради чего оставаться такому миру? Не будем приближать конец времен, Ингрид, – слабо улыбнулся он. – Что же до Фимбулветр, в этом-то и заключается загадка. Знаешь, более двух сотен лет тому зимы не свирепствовали, как сейчас, и теплые, цветущие, изобильные плодами поры исполняли земли благоденствием.

– А вам почем знать, ваша милость? – служанка льнула к нему с жаром и вниманием.

Стараясь не обращать внимания на ее руки, Тальфарен мысленно перенесся к чумной колонне Сегелскарета, возведенной на площади Горных маков. Присмотревшись, замечаешь, что линии и изящные изгибы, тянущиеся вверх, на самом деле тела эльнарай, сгруженные вместе для огромного погребального костра. Ладонь скульптора должна была дрогнуть не раз, высекая память из собственного сердца и передавая ее камню, но работа была, как всегда, тонка и точна.

Перенесенная в детстве легкая гранитовая оспа сделала для маленького Броттенсваллета колонну особенно живой, конкретной – старшие объясняли, что и в их роду не все дожили до встречи с ним из-за предшествующего, более страшного поветрия, но до последнего держались, оберегая Дом, королевство и родных.

На площади эльфенок выпускал руку одного из родителей, подбегал к колонне, взбирался на невысокий постамент и всматривался в каждую деталь, крепче прижимая к груди шерстяного игрушечного лося. Из груды тел виднеется безжизненно повисшая хрупкая кисть руки. Кажется, пальцы вот-вот дрогнут. Одна фигура прижимает к себе другую, не то ища утешения, не то пытаясь защитить. Вон там запрокинутое лицо, рассыпавшиеся лучами волосы. Но венчал чумную колонну якорь, а значит, собравшиеся под ним и видящие его не будут оставлены – ни в земной юдоли, ни за ее порогом.

Уходя, Тальфарен снова брался за родительскую руку, но был непривычно молчалив и то и дело останавливался, чтобы потереть кулачками глаза. Сам он родился уже после Тьмы Морозной и чумных поветрий, выкосивших более половины всего известного Мидгарда и разоривших Сокрытые Королевства, однако рассказы старших заставляли прочувствовать все как наяву, а хроники служили немым подтверждением.

– Это записано в летописях, Ингрид. – Он отрешенно протянул раскрытую ладонь в темноту коридора, как если бы мог ощутить где-то там, за гранью слабого света, дыхание Тьмы Морозной, породившей и среди эльнарай, и в Мидгарде страшные отголоски в виде картин, поговорок, сюжетов, даже считалок и игр, как норские ледяные салочки.

– Холодные лета, одно за другим,

На третье осталось поле нагим.

Рожь поразил огонь спорыньи.

Люди и скот в поле том полегли...

Беззвучный вздох. Кажется, в этот раз от объятий затихшей служанки у него останутся синяки.

– Многое указывало уже на окончательную гибель. Однако, – он качнул головой в сторону холмов, лесов и полей за окном комнаты, – Великая чума была много страшнее знаемых ныне, и она ослабла. Холода уже не раз с тех пор находили волнами, но заморозить моря и реки до основания так и не смогли. Возможно, и теперь настала лишь пора очередного холода, что сменится теплом.

Ингрид, не дышавшая уже какое-то время, просияла, готовая поцеловать его.

– Вот так выглядит надежда, – сердечно заметил Тальфарен. – Подумай, как легко можешь осуществить ты мою. Пока не пришла зима...

И со смесью скорби и обиды проводил служанку глазами до поворота коридора.

24. Путеводная нить

Мелко растертого кирпича для смеси с бараньим жиром было хоть отбавляй. Хотя, похоже, горожане порой добывали его из гордо красующихся красными стенами господских построек. Найдя Ингрид за очисткой посуды, Эмиль тихо приблизился сзади и попытался обнять за талию. Мгновенно развернувшись, девица огрела его тряпкой и вывернулась, отскочив, а затем замахнулась снова. Таз с жиром и кирпичом едва не перевернулся.

– Только попробуй! Тронь меня еще хоть раз! – закричала она, на каждом слове охаживая Эмиля грязной тряпкой. – У аделей руки загребущие, так еще ты туда же!

– Ты ведь теперь и ко мне ходишь, – оправдывался парень, пригибаясь и пытаясь заслониться локтем. – Вот я и подумал, что мы... в общем... это самое...

– Он подумал! Долго думал-то? А меня спросить забыл?

– Ну ты... ладно уж... – вжимая голову в плечи, примирительно пробормотал Эмиль, стоически выдерживая град ударов. – Я ж по-хорошему.

– По-хорошему, – проворчала Ингрид, возвращаясь к посуде.

– Да. – Теперь он распрямился и произнес это так веско, что заставил прислушаться. – Женится на тебе твой хахаль? Они балуются только. А я женюсь.

Веснушчатое лицо было совсем серьезным. Только светлые вихры после тряпки торчали в разные стороны. Ингрид отчего-то вспомнился рассказ об эльмовых огнях, которые заставляли волосы вставать вокруг головы ореолом.

– Мы хорошо будем жить, – убеждал Эмиль, – мне от отца пекарня перейдет. Глядишь, и вторую корову купим.

Он говорил что-то еще про корову, про пристройку к дому и поросят, а Ингрид виделись точеные, унизанные крупными перстнями руки, и умеющие так иронично усмехаться четко очерченные тонкие губы, как прекрасное наваждение, и спадающая на белоснежную с голубоватым матовым отливом скулу вьющаяся платиновая прядь.

Что если и у нее могли бы однажды быть кружева да бархатные платья? В них она бы больше понравилась аделю, и глядишь, тот взял бы ее в свое поместье, где не нужно думать про дойку коровы, чистку посуды и поросят. Жаль, что его поймали. Зато иначе он бы, наверное, на Ингрид и не глянул...

Воздушная картина рассеялась. Заметив выражение девушки, Эмиль развел руками.

– Ты чего? Не любишь поросят, так Мерта пока замуж выйдет, помогать с ними будет...

Ингрид бросила на пол тряпку, устремляясь к выходу.

– Мне давно уж надобно в замке быть!

* * *

Шаги кнектов, как вестники приговора. Кандалы, сделавшийся до мелочей знакомым путь вниз по лестницам. Его снова накажут за то, что он говорит правду.

Вычищая камин в покоях супруги фогта, Ингрид кусала губы, чтобы не улыбаться во весь рот. Она уронила кочергу и подняла облако золы, но убедившись, что никто не явился на грохот, лишь рассмеялась и принялась за дело с новым усердием. Какая усталость, какой сон, когда ей выпало неслыханное счастье?

Раскаленный прут с шипением прикипает к коже. Тело выгибает, выворачивает. Предельно натянув кандалы, он ничего не видит, но глаза распахнуты, расширены зрачки. Кожа на запястьях изодрана до язв. Крик рвется из глубин всего существа, жалко обрываясь на хриплой, надорванной ноте. Голоса больше нет. Судорога отпускает, и он повисает на тех же кандалах. Миг забытья, затем дурнота, что-то сдавливает желудок. Тело не подчиняется ему совсем – оно будто чужое, дергается и сжимается от каждого движения тех, кто рыщет вокруг. С мучительной судорогой желудок выкручивает; его рвет скудными остатками ценного ужина. Новые судороги подступают к горлу, но они бесплодны – пищи не осталось.

Сознание слегка проясняется, и на глазах непроизвольно выступают слезы.

Нить! Где эта тонкая путеводная нить?! Та, благодаря которой он еще держится, еще не лишился рассудка. Что-то держало его на плаву в этой кромешной мгле, не позволяло сдаться. Мысли в голове спутаны: обрывки фраз и образов, похожие на кошмары. Он лихорадочно шарит в сознании, нащупывая трясущимися руками тонкую утешительную ниточку, слабо соединяющую его... с чем?

«Я все равно служу вам, Ваше Величество. Я недостоин более вашего подданства, но служу вам, принцу Арманеду, Сегелскарету и другим нашим Королевствам...»

Если бы король Нордоальт наставил его на этот тяжкий путь, коснулся ладонью лба и груди, хотя бы сподобил своим благосклонным кивком, стало бы легче. Но король Нордоальт даже не знает.

Зато знает Тальфарен.

Что-то проговорил один из людей, тело вывернула волна обжигающей боли, но лишь только крупицы самообладания стали возвращаться, он вновь принялся выстраивать мысль, за которую только и держался теперь.

«Да, я усугубил свою вину, я попался... Но от меня они не узнают ни о нас, ни о расположении Королевств. Не придут под наши стены...»

– Сколько можно упрямиться? – восклицает гер Кнут сердито.

«Я служу Дому Броттенсваллетов, отценачальник Бертрабан. Как ты наказал, чего бы мне это ни стоило».

25. Как в сказке

У Гуниллы глаза с прошлого вечера были на мокром месте. Ханс-кладовщик бросил ее и собирается жениться на городской.

– Туда и дорога! – громогласно заявила рослая Сигна, с излишним рвением снимая кожу с прибитого к доске угря. – Мужики они все по сторонам рыскают, а мы за них слезы лить!

– За всех не говори, – негромко заметила хрупкая Элин, чьим главным занятием был источающий резкий запах бренди и специй потчес. Через бульканье большого котла над огнем и похожие на туман густые клубы пара, разносящие запахи горького лукового духа с примесью чечевицы и муската, ее было едва слышно.

– За Монса твоего что ли? – Сигна одолела второго угря. – Тоже мне овощ!

Гунилла только яростно всхлипывала на лавке. Ей нужно было трудиться в другом месте, но старая Брита согласилась в этот раз ее прикрыть.

Погруженная в свои мысли Ингрид не удержалась от широкой довольной улыбки.

«Мой мужик всех лучше, – думала она, пока руки привычно отбеливали в уксусе льняную скатерть тут же, у полок со специями. – Мятежник и колдун, правда, зато адель. Говорят, ему равных нет в охоте, танцах и дуэлях. А хорош собой, что сливочное пирожное!»

– Чего улыбаешься, Ингрид? – спросила, оторвавшись от помешивания в котле, кухарка.

Девица не удостоила ее ответом

– Чай о хахале своем думка, – вмешалась Сигна, упирая руки в бока. – Малахольный он у тебя какой-то, квёлый. Не видать, не слыхать. А может, нет его?

– Да все ваши Хансы и Монсы моему мужику в подметки не годятся! – вспылила Ингрид.

– Это кому? – озадачилась кухарка. – Эмилю-то пекарскому сыну?

– Свой милый лучше всего мира, – улыбнувшись себе под нос, пробормотала Элин.

– Ленты и той не подарит, – не сдавалась Сигна. – Где это видано?

– Дарит! – вспыхнула Ингрид. – Не ваша то забота!

* * *

Редко обращались эльнарай за наречением питомцев в сторону Мидгарда, но имя красиво переливалось, а согласно предположениям, означало «небесный свет», и Тальфарен назвал им коня за белую проточину на морде, напоминавшую упавший сверху луч.

«Орион... Добрый друг. И тебя, и меня хотят объездить и использовать. Надеюсь, из нас двоих ты все же счастливее».

Несмотря на невероятное напряжение и утомление, Тальфарен начал плохо спать даже когда позволяло бы тело. Он замечал, что стал восстанавливаться медленнее, хуже держал себя в руках.

Как же глубоко нужно погрузиться, чтобы оттолкнуться и выплыть наверх, туда, где танцуют на поверхности темной воды солнечные блики? Кто исцелит его здесь, кто очистит от грязи, которой он запятнался?

Пока он балансирует на грани отчаяния, истощен болью и страхом, и глубоко неприятен сам себе.

– Адель может простолюдинку любить, – шептала Ингрид, пока Тальфарен прилагал все усилия, чтобы не взвыть от ее прикосновений и удержаться на слабых ногах. – Даже король может. Это все как в сказке прямо, ваша милость.

А Тальфарен думал о лежавшем на окровавленных камнях принце Арманеде и о том, что ни корона, ни даже любовь не гарантируют счастливого исхода.

Жестокий король Дании, Норвегии, а впоследствии Швеции, Кристиан II без памяти любил простолюдинку – усмирявшую его нрав прекрасную голландку Дивеке. Брак никогда не был заключен, а девушку возненавидели за предоставленное Кристианом ее матери положение советницы. Однажды Дивеке умерла, по слухам, съев отравленную вишню. Разъяренный король открыто нарушил закон с целью покарать предполагаемого отравителя. За Стокгольмскую кровавую баню шведы прозвали его Кристиан Тиран. Теперь он оканчивает свою жизнь в полузаточении замка Ка́луннборг.

Король Швеции Эрик XIV любит простолюдинку, милую, кроткую и отзывчивую Карин Монсдоттер. Против этого невозможного союза слишком многое. Теперь омрачается он приступами помешательства Эрика. Чем-то окончится и эта история?

Похоже, в конце сказки о графе Эрике Седергрене и служанке Ингрид Ульвсдоттер полыхает красное зарево костра.

Лето подходило к концу. От прохладных ветреных дней, изменчивых, как грозовое небо, тянуло терпкой тоской скорого угасания. Ингрид кормила Тальфарена полосками жесткой вяленой баранины, черствыми булочками и померзшей, безвкусной репой.

«Ненавижу себя, – думал он, расплачиваясь после очередной подачки, – за то, что пал так низко, и тебя – за то, пользуешься этим».

Вера в спасение угасла в застенке. Еще несколько раз у него забирали кровь. Причем, похоже, гер Ветеус получил весть о приведении приговора в исполнение и решил напоследок выжать из пленника все что успеет. Отказываться от приносимой пищи Тальфарен не смог. Даже пытался, отвернувшись от Ингрид, сжав дрожащими руками решетку. А аромат достигал обоняния, дразнил, и с голодом обострялось желание к жизни.

Несколько дней Ингрид не приходила сама – Брита отчитала ее за участившиеся отлучки, и пришлось соблюдать особую осторожность.

– Наши говорят, – рассказывала служанка, пока он жадно ел намазанный прогорклым маслом твердый и круглый плоский ржаной хлеб с отверстием посередине, – чего мне мой даже ленты не подарит. Купить что ли на рынке, да хорошая лента нужна, чтоб показать-то. И не увидал чтоб никто. Я уж Эмиля просить не могу, ему отец и без того за недостачу нагоняй устроил...

«Да и неловко уже, так?»

Сама идея лжи глубоко отвратительна эльнарай, несмотря на то, что способны они вводить в заблуждение непрямым путем и легко пользуются этим, ощущая себя глубоко уязвленными или под угрозой. Но если усилятся подозрения по отношению к Ингрид, ей придется плохо.

– Погоди, – велел Тальфарен. На столбике кровати висел давно бесполезный бархатный берет. Он несомненно знавал лучшие дни, и очевидно, падал наземь и был топтан ногами еще в стычке с кнектами в «Синем грифоне». Эльнор снял обвивающую околыш ленту и вернувшись, протянул.

– Тебе, должно быть, придется выстирать ее.

Служанка ахнула и просияла, как от настоящего подарка. Шелковая, да еще окрашенная дорогой и важной, для господ, стойкой черной краской!

Нельзя было назвать жизнью ту постоянную боль и страх, в которых провел он эти несколько лун – то было существованием. Борьбой за каждый день, каждый час. И все же он помнил прошлую жизнь и тех, кого в ней оставил, и когда шел к двери, с отвращением к себе и в предвкушении ужина, его вел инстинкт выживания. Он презирал себя сильнее, чем мог бы выразить, но тонкие губы умело складывались в легкую улыбку, когда печальную, когда каверзную или шутливую; он прислонялся к решетке и с еще более глубоким отчаянием понимал, что не все фальшь.

Гудрун с Ингрид в основном шипели друг на друга, оказываясь рядом. Гудрун приглушенным зловещим шепотом повторяла, как обойдутся со служанкой, поймав ту ожидающей ребенка от внебрачной связи. «Где уж тут», – думала Ингрид досадливо. Ведь ее адель надежно заперт, и угрозы Гудрун не имели никакой возможности сбыться.

Понемногу пришедший в себя король Эрик велел епископам по всему королевству призывать заступление народа – отвести кару с Небес за резню заключенных дворян, учиненную весной в замке Верхней Палаты. Вскоре ему, однако, стало казаться, что удерживаемый в Грипсхолмском замке единокровный брат Юан правит вместо него.

Допросы Тальфарена сделались более редкими, что давало ему хотя бы немного – не восстановить, но поддержать разрушающееся здоровье. Узник Верхней Палаты подождет; ничего нового в ходе расследования так и не всплыло, а стены держали крепко. Чиновники же нужны были в это смутное время на своих местах для исполнения неотложных государственных дел.

Ингрид оставалась единственной, с кем Тальфарен мог поговорить без страха и неприязни. Пусть не всегда она его понимала, но была благодарной слушательницей. Пусть помогала лишь в обмен на его насилие над собой, она же по-своему жалела его, даря единственные прикосновения, не причинявшие содрогания и мук.

На самом деле в иные моменты он все же был благодарен, что их разделяет прочная дверь.

26. Ars moriendi (98)

_________________

98. Здесь используется в буквальном смысле: «Искусство умирать» (лат.) Также название популярных религиозных трактатов XV века за авторством предположительно Доминиканского ордена, повествующих о том, как умереть правильно в соответствии с представлениями соответствующего времени и мировоззрения. Написаны в историческом контексте последствий Чёрной смерти.

– Итак, расскажите же о мерах, задуманных вами, чтобы посадить на шведский трон короля Фредерика Датского.

– Какого, в болото, Фредерика Датского, – медленно, сквозь зубы процедил Тальфарен, наливаясь холодной яростью. После нескольких суток без сна он стал дерганым и отчаянным. – Что вы все суете мне в нос этих ваших королей!

Гер Кнут даже подпрыгнул, отчего широкий гофрированный воротник пристукнул его снизу по подбородку.

– Воистину волк не может изменить своих полосок! – провозгласил он. – Полюбуйтесь только, гер Арвид: из негодяя не вытряхнуть этой мерзости ни дыбой, ни водой, ни огнем! Наших королей, сказал он! Клевета, обвинение чиновников короля Эрика в измене. Запишите! – велел он усердно строчащему писарю. – Запишите как следует.

– Да, пишите же! – огрызнулся эльнор. – Клевета, похолодание, померзшая репа и чума в Стокгольме – не стесняйтесь.

Гер Кнут ахнул.

– Признался! – он взволнованно подступил к фогту, буквально наседая. – У нас есть признание! Вы не можете отрицать гер Арвид, что теперь оно сделано в здравом уме, а не в бреду.

Фогт в последнее время выглядел неважно. На усталом лице с мешками под глазами не отразилось и доли рвения его соратника. Однако формально записи подлежало абсолютно все, озвученное на допросе, включая обреченные всплески сарказма и горячечный бред, и он давно чувствовал, что вожжи в руках его, управляющих делом, остались главным образом для вида.

Тальфарен рассеянно рассматривал свои рукава. Ткань у запястья расползлась, обнаружив небольшую прореху – когда это он успел? Быть может, зацепился за решетку на встрече с Ингрид?

Слова людей доходили до него как через мутную толщу воды. Ужели он и вправду в чем-то признался? Что ж, разве то не был вопрос времени? Нужно ведь как-то остановить этот порочный круг.

И эти частые головокружения... Смятое с самого начала неосторожно сорвавшейся фразой хладнокровие окончательно изменило ему в ходе допроса.

– Я виновен, виновен!

Фогт с напряженной челюстью оттеснил гера Кнута, на чьем лице второй раз за день просияли облегчение и восторг.

– Говорите, гер Эрик!

Полупрозрачному от бледности юноше в кандалах потребовалось время, чтобы справиться со спазмами в горле. На людей он не смотрел, словно один видел нечто иное, от чего не мог оторваться.

– Я... пожелал для себя чести, которой не заслуживал... Я запер соперника, а сын моего господина его спас и тяжко пострадал, быть может, погиб... – Тальфарен прерывисто охнул, словно от обрушившейся на него новой пытки. – Это меня... так мучает! Я все время вижу его во сне... И ничего... ничего не могу поделать!

– О чем он говорит? – фогт озадаченно переглянулся с гером Кнутом. – Это бред? Кого запер, где, что за господин?

Тот лишь озадаченно покачал головой.

– Кто ваш господин? – напустился фогт на Тальфарена.

– Мой господин, – отвечал ломкий шепот. – Мой добрый господин. Я предал его, весь его род, и свой, и сделанного не вернуть.

– Что вы сделали? – так как пленник смотрел перед собой остекленелым взглядом, фогт слегка повысил голос. – Облегчите же свою совесть, что за чести вы желали?

– Свергнуть его величество Эрика и возродить Кальмарскую унию, – подсказал гер Кнут, от нетерпения почти привставая на носки.

– Везде с высшим почетом сопровождать моего господина, – безучастно уронил Тальфарен.

– Это бред. – Фогт резко отвернулся от пленника и прошел к столу. – Вновь неудача, более ничего здравого он не скажет.

– Мальчишка желал стать драбантом (99) Фредерика Датского, – убежденно возражал гер Кнут, глотнув воды из стоящей на столе глиняной кружки и пролив часть на дублет. – Все сходится, он начал признаваться! Нам следует продолжить!

_________________

99. Драбанты – почетные, отборные ближайшие телохранители самых высокопоставленных особ.

Фогт слегка потряс головой, но вернулся.

– Вы не стали драбантом Фредерика II. За некий промах он отправил вас сюда с этим заданием, – с напором заговорил он, – пошатнуть королевство изнутри. – Писарь сломал перо и с ожесточением схватил запасное. – Вам не удалось и это, вы попались, тем предав Фредерика и свой род, а возможность свержения короля Эрика упущена. Так? Говорите!

Упав на стул, гер Кнут с облегчением обмахивался бумагами со свидетельствами против обвиняемого. Тальфарен медленно поднял на фогта уже знакомый взгляд, выражавший крайнее сомнение в его умственных способностях.

«Вот теперь гладко, решительно гладко, – твердил сам себе фогт, уставясь в покрытое пунцовыми пятнами подергивающееся лицо, – но все не то, совсем не то! Отчего это столь очевидно?»

Пленника уже унесли, а сомнения все одолевали, пока шел он к жилым, приятным частям замка.

– Гер Арвид, – проскрежетал решительно шагавший рядом гер Кнут с пачкой бумаг подмышкой.

В темном коридоре белели покрытые известью стены и круглые накрахмаленные воротники. Приподняв свободной рукой фонарь, он остановился, и фогту ясно стало, зачем писарь был послан вперед.

– Гер Арвид, – повторил гер Кнут, стараясь смягчить резкие нотки в голосе. – Нам предстоит последний допрос, и если на нем негодяй более ни в чем не сознается, придется прекращать наши благородные труды. Дело за судом, а там и назначат день казни. Признание в главном, в конце концов, уже имеется. Однако, – тут он поднял кустистые брови, – весьма беспокоит меня ваше положение.

– Мое положение, гер Кнут? – переспросил фогт холодно.

– Сдается, негодяй все же возымел на вас воздействие. Коль скоро обратился к памяти вашего сына... Пристрастие в нашем деле недопустимо, как сами изволите понимать.

Фогт сжал губы, чтобы не дать вырваться неосторожному ответу.

«Поверьте, гер Эрик, все это не доставляет нам удовольствия. Если бы не преступления, я видел бы в вас кого-то вроде сына».

Слова, предназначенные однажды пленнику, упали на совсем другую почву. Что это было тогда? Неуместная сентиментальность?

– Я позаботился обо всем, – заверил между тем гер Кнут, явно наслаждаясь моментом. – На последнем допросе место ваше займет другой. Не отягощенный вашей печальной ношей.

Застывший фогт не верил своим ушам. Родсгер ничего не забыл и выжидал случая оказаться в позиции силы.

Славный Аксел был бы сейчас примерно в том же возрасте, что граф Эрик Седергрен. Верилось, что он оказался бы не менее одарен талантами и внешностью, но его забрала вода. Когда на допросе высокомерный, прожженный опытом язвительный воин пропадал и оставался замученный, стойкий хрупкий юноша с по-детски распахнутыми от боли и страха светлыми глазами, вспоминался Аксел, и все это подспудно делало его, Арвида Юлленборга, непригодным к завершению следствия. Как ответственный чиновник, фогт это давно понимал, хотя убеждение в своей правоте ему придавали весьма объективные обстоятельства.

Объективные для него одного.

Что же дальше? Обвинение в измене? Пособничестве преступнику?

Сырая темнота коридора повернулась новой, особенно неприветливой своей стороной. Не выйдет ли из нее сейчас стража, чтобы повязать и увести его назад, в пыточную, уже совсем в другом качестве?

События этой весны в очередной раз доказали шаткость положения тех, кто стоит высоко. А ведущий допрос должен понимать, как легко оказаться по ту сторону дознавательского стола.

Даже в полутьме в голосе и облике гера Кнута чувствовалось облегчение – не только в связи с выведением преступника на чистую воду. Его собственную личную заинтересованность (та неприятная беседа о красоте!) можно было с лихвой прикрыть слабостью, что открыл сам фогт о себе.

– Не стоит беспокойства, – заверил гер Кнут покровительственно, будто подтверждая эти мысли. – У меня нет сомнений, что и вы искали одного лишь блага для нашего королевства и его величества. Просто, – он вовремя отдернул руку, готовую похлопать незадачливого соратника по плечу, – я оказался сильнее против коварных чар. Смещение ваше обосновал я тем, что вам нездоровится.

«За моей спиной!» – подобно волнам поднимались в душе фогта гневные мысли. Кто такой этот родсгер, поставивший себя в позицию снисходительного обвинителя? При желании он мог уничтожить его, Арвида Юлленборга, без особого труда. И известие об этом пришло бы задним числом, если новый дознаватель озаботился бы что-то сообщать. Ибо где правит страх, высота положения определяется сведениями, способными сбросить с этой высоты другого.

– Могу я поинтересоваться, кто займет мое место? – ледяным голосом проговорил фогт, с неприязнью отстраняясь.

– Об этом вы узнаете весьма скоро. – Гер Кнут более не скрывал улучшившегося настроения. – Так отдохните пока, гер Арвид. Вернитесь к своим повседневным обязанностям. Поправьте здоровье. И приходите посмотреть, как завершит расследование непредвзятое лицо.

* * *

– Я ошибся, – повторяет он, безучастно уставясь в потолок, тонкие пальцы перебирают складки рукава, пока не замирают на простыне. – Ошибся... ошибся... ошибся...

В сумерках задубевшая от бледных разводов пота, бордовых и зеленовато-бурых клякс крови с гноем сорочка казалась более светлой, чем днем. Его так удручала эта грязь внутри и снаружи, невозможность искупаться, вымыть волосы, засохшая корка слез на лице и пота на коже. Невзирая на жажду, изредка приходилось умываться приносимой для питья водой.

Он надеялся, что хотя бы теперь, когда Ингрид считает его своим мужчиной, она пожалеет его и освободит, но день последнего допроса был уже назначен.

Жаль себя, хотя это малодушно и постыдно. Жаль изящных рук, блеск и живость глаз, белизну кожи и свежего, безмятежно юного лица, гибкого, изящного тела, что с такой легкостью повиновалось ему прежде. Жаль, что все это никому уже не достанется, его не оценит та, что как зимнее утро освещала бы жизнь своим присутствием, взглядом, прикосновением. Небо и звезды, быть может, не совсем так, но он помнил время, когда мысли эти казались далекими, но совершенно осязаемыми.

Прошлый допрос приковал его к постели на седмицу. Ингрид приходила и шепотом звала от двери, но подняться он не смог бы при всем желании. Последующие ночи перемежались кошмарами, в которых палач прижигал его свежие раны каленым железом, а потом над кроватью появлялся гер Ветеус и наносил новые порезы грязным зазубренным кинжалом. Проснувшись от нехватки воздуха, в обильном поту, Тальфарен пытался взглядом найти одного из мучителей в камере, но затем понимал, что это был сон, и что раны саднит само по себе, а дыхание необходимо успокоить, чтобы пощадить ребра.

В этот раз в застенке постарались на славу. Когда в дело вступили раскаленные щипцы, Тальфарен лишился чувств. Спасительное забытье продолжалось недолго, а сломанные ребра уже зажили до степени, в которой удавалось подниматься и ложиться без помощи цирюльника. Ковыляя по постылой комнате, прижав одну руку к больным местам, а другой держась за стену, он разрабатывал тело. Что-то упорно заставляло продолжать, как в бесконечном вязком кошмаре, пока солнце не скрылось за краем мира, оставив после себя зияющую пустоту выхоложенной комнаты.

С расширившимися глазами, до хруста стиснув пальцы, он прижал их к губам и произнес слова, которых так боялся и которые на грани сознания уже не раз звучали внутри.

– Я не справлюсь... Не справлюсь.

Умереть, когда отказано в спасении, нетрудно, но нужно еще умереть достойно.

Рыдания подступили к горлу резко, неожиданно для него самого, и чтобы заглушить их, Тальфарен уткнулся лицом в подушку.

Он проснулся в темноте. Хмурый осенний день догорел, уступив место чернильно-синей ночи. Только дрожало скудное световое пятно, отражаясь от неровного слюдяного стекла. Кто-то звал его – тихо, настойчиво, похоже, уже давно.

– Ваша милость! Ваша милость, гер Эрик! Ну что же вы!

Тальфарен потерянно поднял опухшее от слез и сна лицо.

– Ну вот, я напугалась уж!

Поцелуй был соленым, а круги вокруг глаз Тальфарена чернели на бескровном лице, навевая мысли о призраке.

– По дому шибко томитесь, да? – прошептала Ингрид сочувственно, поглаживая его по волосам. – Расскажите о доме, так оно легче.

Он закрыл глаза. Выдавить из себя облеченные в слова воспоминания сейчас не под силу. Да и к чему следовать ее просьбам, когда она не внемлет одной-единственной?

«Без нее ты уже лишился бы рассудка», – возразила окружающая темнота.

Ребра беспокоили терпимо. Собственный голос был еще охрипшим, но после подогретого молока с крошкой гвоздики и капелькой меда стало лучше. Не будучи менестрелем, Тальфарен не умел выпевать словами зримые образы, чему был сейчас только рад.

Как обычно прислонившись к двери и устремив взгляд в пустоту за решеткой (Ингрид немедленно пристроилась к нему, почти положив голову на плечо), Тальфарен позволил себе окунуться в боль воспоминаний, погружаясь все глубже, пока ощущение утраты не сделалось фоном для совсем другой осенней ночи. В ней хрустким, терпким воздухом дышалось привольно, горели в окнах и над дверьми ладных каменных домов теплые огни, а за одной из таких дверей ждал чеканный серебряный кувшин подогретого молока с медом, гвоздикой и корицей. Разветвленный подсвечник из оленьих рогов разбрасывал желто-оранжевые пятна по искусно вытканным гобеленам, на кровать с увенчанными пинаклями витыми столбиками, подушку, набитую душистыми луговыми травами и на мягкое шерстяное одеяло. А чарующая, но опасная ночь царила снаружи.

Своих слов у него не осталось, зато есть чужие.

– Над пустошью ягельной месяц взошел

Отец на охоту ночную ушел

Алый закат растворился во мгле

Стелется сизый туман по земле

Медленно, тихо ползет средь берез

Ткани сплетая из призрачных грез

Темные ветви, кривые стволы

Смешаны с елями; гнуты, малы

Напев тонкой, светлой грусти сплетался с ощущением оставшегося в шкатулке драгоценнейших воспоминаний уюта. Колыбельная из детства обволакивала и утешала, как родные, добрые руки.

Тянется сумрак густой вдоль болот

Путник разумный сюда не пойдет

Топь зажигает свои огоньки:

Манят и пляшут, летучи, легки.

В озера чаше плещется лось

Напьется и царственно шествует сквозь

Звездную россыпь, а та лишь дрожит

Звездная с морды струйка бежит

Месяц кустарник и мох серебрит,

Точно опаловый кубок разлит

Беззвучен, как сон, под небом бескрайним

Полет снежных сов у черничников дальних

Утром отец твой с охоты придет

Сладкой морошки тебе принесет

В серые глазки твои поглядит

Расскажет, как славный олень был добыт

Будет день новый светел и мил,

Но для него ты набрать должен сил

Спи же, пока лунный луч серебрит

Пусть тебя только Создатель хранит

– Вроде по-нашенски, а не понять ничего, – мечтательно протянула Ингрид, с трудом выходя из восхищенного оцепенения. Она молчала так долго, будто и вправду заснула.

– Так поют в моих родных краях.

– Красиво-то! Как это вы так пели, ваша милость, меня прямо грусть взяла и радость, хоть плачь!

– Потому что думал о доме. Там так хорошо, что я не поверил бы теперь, что он существует. Если бы мог, я все бы отдал, лишь бы вернуться назад.

Он заглянул ей в глаза.

– Господам везде хорошо живется, ваша милость.

– У нас слуг не обижают. И не перегружают работой зря.

– Что ж это за место такое?

«Я покажу тебе», – готов был пообещать он. Редко, крайне редко приводили эльнарай в Королевства людей – в качестве супругов. И никто не мог обещать, что испытание это будет выдержано с честью.

Тебе все у нас будет чуждо,

Мне придется тебя пережить

На века, а дитя тебе все же

От меня никогда не носить,

– гласила старинная баллада о встрече эльнора и человеческой девушки, просившей взять ее в жены. Ингрид не просила. А если и просила бы, Тальфарен бы ответил ей даже более твердо, ведь эльнор из баллады хотя бы полюбил.

– Одно из самых лучших на земле. Сердце мое терзает неизбывная тоска.

Служанка потянулась к нему для утешительного поцелуя.

Вина, похоже, разъела под ребрами незаживающую язву. Как можно цитировать слова Священного Писания и теми же устами целовать девицу, не имея даже намерения взять ее в жены, но преследуя собственную выгоду? Обреченно отдаваясь ее порыву, Тальфарен выжидал. В конце концов, после душевной беседы, когда Ингрид так расположена к нему...

Она отстранилась наконец – похоже, ненадолго. Ласково поглаживая, он поднял ладонь Ингрид к своему лицу и промурлыкал негромко, почти сладко:

– Ты ведь принесешь мне ключ от этой двери?

Плененная его взглядом и прикосновениями, Ингрид действительно еще не пробудилась от последних слов, однако затем лицо ее помрачнело, как то случалось уже не раз.

– Время истекает, – напомнил он совсем тихо. – Скоро мне вынесут приговор.

– Никак.

– Когда же?

– Ваша милость...

– Меня жгли каленым железом, подвешивали на дыбе, – он коснулся скулой тыльной стороны ее ладони, – топили в реке и не только. Теперь меня ожидает костер.

– Не могу я, – с отчаянием ответила служанка.

Тальфарен выпустил ее руку. Зыбкое облачко нежности между ними мгновенно охладело.

– Ты что же, собираешься только ходить ко мне, пока меня не казнят по ложному обвинению?

– Да как иначе-то? – вырвалось у Ингрид.

Тальфарен остолбенел, уставился на нее распахнутыми глазами, не справившись с лицом. Открыл и закрыл рот, но разливающаяся в животе холод и пустота затопили слова, поднялись в грудь, ледяной хваткой оплетая горло.

Ингрид и не собиралась никогда спасать его. Только поддерживать дееспособность, пока он льстил ее самолюбию и раздаривал себя.

«Хотел воспользоваться падкостью людей на внешность? – вкрадчиво ввернул внутренний голос. – Оказалось, все это время от души пользовались тобою».

«Я просто... хотел жить».

Слабость накатила, глухая свинцовая тяжесть, как если бы все прожитые в этом замке дни легли на плечи разом.

– Так я для тебя не более, чем изысканное блюдо – наслаждайся, пока не кончилось? – высоким, ломким голосом уточнил он.

Наклонив голову, служанка угрюмо молчала.

Уничтоженный, раздавленный эльнор прерывисто выдохнул. Наблюдая краем глаза, как трепещут его ноздри и играют желваки на скулах, впервые за все время Ингрид подумалось, что он мог бы ее ударить. Если бы не дверь, что всегда так мешала ей. Она отступила на безопасное расстояние, сняв с решетки фонарь. Вечер испорчен. Оставалось лишь уйти.

Служанка уже не видела, как на виске его вздулась и запульсировала синяя вена. Тальфарен опустил ресницы, помедлив, шагнул к решетке вплотную и негромко проронил вслед:

– А ведь я мог бы подарить тебе незабываемую ночь.

Ингрид остановилась, словно неуверенная, правильно ли расслышала и поняла. Потом медленно развернулась и подошла к двери. Вид у нее был недоверчивый и настороженный.

– Вы правду говорите, ваша милость?

– Я всегда говорю только правду.

– А что же ваш закон? – спросила она ехидно.

– Закон? – приподнял он брови.

– Который свыше.

Тальфарен грустно покачал головой.

– Это не мой. Это закон Создателя. Он дан нам для спасения.

– И чего, не удерживает вас закон?

– Я в глубочайшем отчаянии, – честно признался он, вновь беря ее руку в свои. – Я так нуждаюсь в утешении. – Тальфарен понял, что видит перед собою другое лицо, представляет другие руки, и на миг зажмурился, чтобы прогнать образ. Голос поднялся слишком высоко и упал. – В тепле и утешении, а здесь так холодно и пусто...

Снова увидев Ингрид, он почувствовал нехороший укол в сердце. Девушка смотрела на него во все глаза, потрясенная до глубины души, похоже, готовая на все, что он предложит, и гораздо большее. У нее даже дрогнул подбородок. Свое светлое отражение Тальфарен легко мог рассмотреть в этом взгляде при скудном желтом свете лампы и догадался, что в его глазах она тонет.

Спохватившись, Ингрид придала себе более независимый вид, но все уже было сделано. Она помолчала, разглядывая его так серьезно и внимательно, словно решала свою последующую судьбу.

– Я могу запасной ключ выкрасть, и к вам после ночного обхода, – хрипло проговорила она наконец то, от чего отнекивалась три луны.

– Только не здесь! – испугался Тальфарен. – Тебе ведь известно более приятное и безопасное место?

Она нахмурилась.

– Вас вывести что ли отсюда?

– Ну да, – он одарил ее одной из своих очаровательнейших улыбок. – Клетка эта не вызывает у меня и тени приязни.

На лице ее появилось потрясенное выражение, смешанное с глубокой обидой. Брови вновь сдвинулись.

– Да вы сбежать навострились, ваша милость! Чего так врать-то?.. Что я, собачонка вам совсем...

Сжав все лишние переживания и страхи в кулак, Тальфарен заговорил скоро и настойчиво.

– Ты должна войти в мое положение. Со дня на день за мной снова придут. Они намерены меня казнить, их ничто не остановит... Я так нуждаюсь в тебе! – Он отрывисто выдохнул: – Если сомневаешься, можешь надеть на меня кандалы!

Тальфарен не знал, как кандалы на руках существенно помешают ему бегать, но ничего более убедительного для подстраховки Ингрид придумать не успел. Его вновь побеждал глубинный, древний, как сама земля, страх за свою жизнь, страх падающего, что повис над пропастью, уцепившись за последний чахлый куст. Болезненная нервическая тошнота уже сжимала горло, в ушах начинало шуметь, а он стоял, обаятельно улыбаясь, на случай приступа головокружения навалившись на дверь.

Когда она ушла, Тальфарен сполз по двери и осел на пол.

27. Обещание

Словно свидетельствуя о пролившейся в далеких битвах крови, небо озарялось пурпурными всполохами. Тальфарен скорчился на койке лицом к стене, окрашенной болезненной хмарью догоравшего заката. Учащенное волнение сердца сдавливало горло и тяжело билось в висках: тук-тук... тук-тук... Полностью стемнело, а он все лежал в оцепенении, прижав стиснутый до хруста кулак к груди и уставясь широко раскрытыми глазами в пустоту.

Сразу после полуночи появилась ночная стража. Один из кнектов заглянул в окошко в двери, шумно дыша, постоял, подняв светильник, и они ушли, оставив в опустевшем коридоре тяжелый дух человеческого пота, перегара и ворвани.

Сорвавшись с койки, Тальфарен скрутил валик из тощего матраса. Теперь при поверхностном взгляде можно подумать, что под одеялом кто-то есть. Он опустился на пол у стены и сжал виски ладонями.

Когда служанка показалась в оконце, Тальфарен вскочил, надевая дублет, оглянулся – не забыл ли чего? – и устремился к решетке. Ингрид уже подвесила фонарь.

– Я несказанно рад тебя видеть! – сообщил он совершенно искренне.

– Руки, ваша милость, – криво улыбнувшись, ответила та.

Ах, да.

Он просунул обе руки в один промежуток прутьев, приятно улыбаясь. Ингрид бросила подозрительный взгляд на его полное одеяние.

– Хочу выглядеть достойно, – пояснил он, поводя плечами и одновременно силясь отогнать озноб.

– А плащ-то чего?..

Тальфарен смерил девицу высокомерно-прохладным взглядом:

– Где видела ты, чтобы адель ходил об эту пору года и суток без плаща и берета, как последний оборванец?

Пауза затянулась – свидетельство сомнений и внутренней борьбы.

Дочь кнекта защелкнула на нем кандалы. Холодная тяжесть железа не предвещающим добра грузом повисла на только заживших запястьях, но Тальфарен подавил в себе порыв отшатнуться, и осторожно, чтобы не греметь, вернул руки назад. С той же осторожностью Ингрид просунула ключ в замок и повернула.

Звук этот, звук поворачиваемого в замке ключа, привычный предвестник новых мучений, заставил его в этот раз задохнуться от обуревающих чувств. Festina lente (100), напомнил себе Тальфарен одно из любимых выражений Октавиана Августа, и толкнул дверь.

_________________

100. «Спеши медленно» – латинское крылатое выражение, схожее по смыслу с «Дело верши, да не спеши», «Тише едешь – дальше будешь» и т.д.

Брови удивленно поползли вверх. Ингрид встретила его большим кухонным ножом в вытянутой руке.

– Зачем? – мягко спросил он.

– Люди всякие бывают. А уж как девчонку обмануть...

За этим фасадом заметно было – служанка волновалась, как, наверное, никогда в жизни. Волнение это, и недоверчивую, кажущуюся слишком сказочной для правды надежду пыталась она скрыть бравадой и напускной грубостью. А тем временем платье на ней было нарядное – вокруг ворота, который против обычая не закрывал ключиц, шла тонкая красная тесьма. Лента в одной из кос черная, шелковая.

Окинув Ингрид оценивающим взглядом, Тальфарен снисходительно усмехнулся:

– Дитя... ведь ты не будешь угрожать мне этим... все время? Тогда нет смысла и теперь.

В полутьме человек не заметил бы, как она покраснела. Казалось, что-то взвешивая, девица тихо хмыкнула.

– А если и буду! – с вызовом сказала она.

С очаровательной улыбкой Тальфарен качнул головой (развести руками не удалось бы), и приподнял плечи.

– Боюсь, тогда у нас ничего не выйдет!

Он знал, о чем говорит, по уроку здравознания и врачевства, преподанному в Университете юным эльнорам и эльнайри по отдельности. Никто из них тогда и не думал, что придется всерьез столкнуться с этой темой до собственной свадьбы.

Помедлив, Ингрид отвела нож в сторону, но не убрала. Похоже, она боялась своего решения, но отступать было поздно.

– Сначала вы ступайте, ваша милость, – стараясь придать голосу твердости, сказала она. – Вон туда.

– Ты умеешь обращаться с ножом? – спросил эльнор с интересом, направляясь вправо по коридору.

– Приходилось. – Снова бравада, но не то чтобы ложь. – Свиней там разделывать, баранов. Отец учил еще. – Учил, но немного. – Я знаю, как бить нужно.

– Прелестно. Тогда в случае опасности ты сможешь постоять за себя. Только не бей без необходимости.

Слева открылся черный провал – начало недостроенного коридора с небелеными, неприглядными шершавыми стенами.

– Куда мы идем? – куртуазно осведомился Тальфарен, будто на приятной дворянской прогулке.

Ингрид не ответила.

Шероховатый пол то вздыбливался торчащим кирпичом, то проваливался неряшливой выбоиной. Стены на уровне груди были уже серы от свечной копоти.

– Хорохоритесь, воображаете, – проворчала она наконец. – И не таких видали.

– Мне очень жаль, – мягко заметил Тальфарен.

– Чего вам жаль? – подозрительно спросила она.

– Что вместо отрады и утешений брака пришлось тебе почерпнуть столь несчастливый опыт.

– Сами не такие будто? – усмехнулась Ингрид ему в спину. – Сколько вам небось благородных фрёкен в руки бросалось, а уж служанок вроде меня и не счесть! Коли не брезгуете...

Они вышли из напоминающего изнорок коридора, спустились по лестницам и свернули еще пару раз. За дверью оказалась кладовая сухих продуктов. Тальфарена передернуло от стыда, вины и отвращения, когда дверь плотно затворилась. Что-то там виднелось на полу, напоминающее ложе.

– Пришли, ваша милость, – сказала Ингрид, ставя фонарь, и голос ее выдал волнение.

Тот замер спиной к ней, оглядывая кладовую.

– Прости меня.

Ингрид хотела что-то ответить, но в следующий миг узкая прохладная ладонь зажала ей рот. Служанка даже не успела уловить, как и почему вылетел из руки нож. Только то, как мигом ранее Тальфарен стремительным движением высвободился из кандалов, содрав кожу на кистях рук.

– Не советую тебе шуметь, – скороговоркой прошептал он. – Иначе обвинят в сговоре с колдуном-изменником и будут пытать, пока не сознаешься.

В широко раскрытых глазах Ингрид расцветала смесь глубокой изумленной обиды и негодования.

«Предатель!», – кричала она без слов.

– Скажешь, что знать меня не знаешь, видела едва ли, и с преступником никогда бы дел не имела. Тогда не тронут. – Он хотел верить в это. – Ты поняла меня? Будешь молчать?

Та закивала.

– Не верю.

Хмыкнув, она закивала снова.

– Лжешь.

Кажется, девчонка растерялась. К буре оскорбленных чувств прибавилось удивление и похоже, толика страха. И тогда, поразмыслив, она кивнула вновь.

Тальфарен чуть ослабил руку, проверяя, насколько Ингрид устойчива в своих решениях. Та немедленно выпалила ему в лицо возмущенным шепотом:

– А я закричу, что видала – пленник убег!

– Тогда я скажу, что ты пришла ко мне с блудным умыслом и сама отперла дверь? Иначе что делать нарядной девице в столь поздний час в этой части крепости?

– Обманщик! – Она шумно всхлипнула, брови снова поползли вверх почти жалобно. – Я вам не сразу поверила... Вы же сами... сами...

– Прости же.

– Я все для вас делала как лучше... еду для вас крала... Я бы так... так утешила!..

– Чтобы уж наверняка обеспечить обоим верную отправку поглубже в преисподнюю, – с сарказмом закончил он.

– А еще говорили, нуждаетесь во мне-то! А я и поверила...

Тальфарен склонился к ней глаза в глаза, требовательно и с горечью.

– Почему, почему ты не спасла меня через свет? Страдания, болезнь, неправедное осуждение на смерть не заставили тебя рискнуть так, как ожидание... – Он резко отступил, холодея голосом. – Впрочем, ты не хотела спасти меня. Только натешиться напоследок.

– Да чего ж еще оставалось-то?!

Видя на раскрасневшемся девичьем лице желание не то заплакать, не то ударить, он грустно покачал головой.

– Я всего лишь хочу жить. Я просил, я молил помочь. Избавить невиновного от щипцов, каленого железа и костра. Знаешь ли ты, каково это, обжигалась ли сильнее, чем от котелка на кухне? Я еще так молод! Но ты выбрала наслаждаться мною, пока я жив, дожидаться, пока отойду от очередных пыток, чтобы забежать ко мне и скрасить свой день, а казнят – забыть, отряхнуть руки, пойти дальше. Пришла бы ты на площадь посмотреть, как меня жгут заживо? Вам легко это... люди... – Перебив сам себя, он протянул ладонь за ключом. – Отдай мне. Никто не узнает, что его взяла ты, если будешь благоразумна. – В это тоже хотелось верить. – Я благодарен тебе, пусть и не по своей воле ты освободила меня, но теперь дай довершить начатое. В худшем случае они будут думать, что ключ взял колдун, ты же знаешь, что это не так.

– А если и так! – буркнула Ингрид. – Врали вы мне, ваша милость!

Тальфарен помахал перед ее носом изящным тонким пальцем.

– Я не сказал тебе и слова лжи!

– Как это?..

– Я обещал тебе незабываемую ночь. Разве она уже не стала незабываемой?

Девушка возмущенно задохнулась, потом замолкла, потом вновь покраснела.

– ...Все одно нечестно!

– А вынуждать отчаявшегося узника расплатиться собою – честно?

Она заметно запнулась, но не сдалась:

– Сами вы позвали!

– А что же мне оставалось – к всеобщему удовлетворению молча пойти на костер?!

Они кричали друг на друга шепотом, вызывающе выставив подбородки, тыча пальцами и упираясь руками в бока. Уловив очередную заминку Ингрид, Тальфарен качнулся назад и укоризненно покачал головой, скрещивая руки на груди. Запал девушки тоже угасал.

– Вы что же, играли со мной? Словами...

– Мне не хотелось бы применять силу. – Он вновь протянул ладонь. – Время уходит. Ты ведь не хочешь, чтобы меня сожгли на костре?

– Хочу! – швырнула она ему в лицо – и она лгала.

Тальфарен растроганно улыбнулся.

– Не думал, что мне однажды приятны будут эти слова. А теперь ключ.

Отдавая просимое, она шагнула к нему вплотную, потянулась, но эльнор отстранился, деликатно и мягко.

– Прости. Думаю, с моей стороны это было бы слишком подло.

Быстро наклонившись, он подобрал отлетевший в сторону нож.

– Я возьму это, хорошо?

Ингрид не то фыркнула, не то всхлипнула. В серых глазах блеснула влага.

– Вам дозволение мое нужно, ваша милость?

– Вовсе нет, – развеселился он. – Я могу взять все что захочу. Однако предпочел бы воровству подарок.

Теперь она явственно засмеялась. И всхлипнула.

– Берите. Считайте, я дарю вам.

Это было взаимным самообманом. Нож не принадлежал служанке. То был нож с кухни, Тальфарен был почти убежден, но не стал обострять положения вопросом.

У двери его застиг внезапный оклик.

– Ваша милость!

Тальфарен обернулся через плечо.

– Возьмите меня с собой!

– Не могу, Ингрид.

– Я стирать вам буду, готовить. Возьмите!

– Скоро зима. Я должен бежать, скрываться, скитаться без еды и крова. Это тяжкое испытание даже для сильного мужчины. Меня будут искать следопыты, чтобы вернуть и казнить. Нельзя тебе со мной.

Девушка окаменела, опустив руки.

Невозможно так уйти.

– Я надеюсь, ты еще сможешь забыть меня и полюбить достойного, хорошего человека. Сейчас слова эти кажутся фальшивыми, злой насмешкой. Но дай себе время. – Быть может, он делал только хуже, но он оторвал от дублета еще одну тяжелую резную золоченую пуговицу и протянул Ингрид. – Возьми. За это не казнят. Раз не смог подарить тебе настоящего украшения. Только не показывай никому, пока будут помнить, что она моя. Потом можешь продать. Кто знает – раз в високосный год и такие на дороге валяются.

Она взяла пуговицу, вцепилась в его ладонь, посмотрела в глаза упрямо, с вызовом, а затем грубовато обняла, не дав высвободить руки, прижалась щекой к жесткой вышивке дублета на плече.

– Чего хотите думайте. Гулящая девка, сама вешается, – Ингрид ворчала, не шелохнувшись, и Тальфарен закусил губу, чтобы усмирить глухое скребущее чувство на душе. – А я о вас теперь только думать буду. Так и знайте, ваша милость, и уходите с этим.

– Ингрид, пора. – Губы растрескались от частых недомоганий и жажды: от первой за несколько дней улыбки стало слишком больно. – Меня могут хватиться. Прячься, иди к себе. Станут вас расспрашивать – ты знаешь, что сказать. Прощай.

– Прощайте, ваша милость.

– И помни – я никогда не лгал.

28. Лис и волк

Теперь единственный его союзник это время.

Тальфарен бесшумно заскользил по неприветливым коридорам крепости, руководствуясь скорее шестым чувством, а иногда наощупь в темноте, где свободно видел бы только твайлари. Лисья нора... Волчья нора... Он не стал убеждать девушку, что та забудет, встретит другого, достойного. Ручаться он не мог. Спор же лишь сильнее разжег бы огонь привязанности, заставил возражать, обижаться.

Начались просторные коридоры и залы. Везде одно и то же – побеленный кирпич, арки, крестовые своды. Сориентировавшись, Тальфарен с тяжелым сердцем повернул вглубь замка, дальше от выхода на свободу.

Ингрид ошиблась, не учла того, что скоро учли мучители. Принесла ему кандалы размером на обычное мужское запястье. Он не стал забирать их, чтобы вернуть на место. Слишком опасно носить сейчас с собой лишний шум и тяжесть. Главное, чтобы служанка перенесла железо подальше от себя, например, в инвентарную кладовую – и его не свяжут ни с ней, ни с ним.

Зашумело в ушах, и пол внезапно качнулся под ногами. Опершись о стену, он заглянул за поворот. Кто-то упражнялся в фехтовании в конце коридора – невысокий подвижный силуэт наскакивал, отступал, делал выпады, явно красуясь, и надо сказать, справлялся довольно посредственно. Можно было избежать столкновения, вернувшись назад и отыскав в обход другую лестницу. Вместо этого Тальфарен устремился прямо к фехтовальщику.

В иное время эльнор справился бы с вызовом играючи, но изможденность, страх быть пойманным в шаге от спасения и моральное истощение сделали его нетерпеливым и неосторожным.

Люди плохо видят, – напомнил себе Тальфарен. Если только выждать подходящий момент... Хотя к чему терять время?

Масляная лампа на подоконнике была довольно тусклой. Человек слишком увлечен своим занятием. Выкрикивает шепотом что-то воинственное. Шаг, еще шаг. Проскользнуть за спиной, как всегда легко и беззвучно...

Фехтовальщик замер, развернулся слишком стремительно – скорее от испуга.

– Колдун!.. – глаза его потрясенно округлились.

У Тальфарена даже зубы заныли от досады.

– Какая встреча, – проронил эльнор негромко, вкрадчиво, оценивая пути отступления и предполагаемого противника. Еще не юноша, но уже не ребенок. Длинное лицо, раскрасневшееся от упражнений, коротко стриженные пшеничные волосы и тонкие светлые брови дугой, растерянный взгляд. – А вот я тебя не припомню.

Видимо, в то же самое время паренек лихорадочно что-то решал, перебегая взглядом с лица Тальфарена на его не отягощенный оружием ремень и на провал темноты у него за спиной.

– Изменник! Что ты делаешь здесь? Ты должен быть за решеткой!

– Отчего еще не спишь ты, как порядочные люди?

– О порядочности любят говорить негодяи, – он явно повторил сказанное кем-то из взрослых.

– Еще риксрод, замковые распорядители и благожелательные соседи, – подсказал Тальфарен, не спуская с него глаз. – Навскидку. – Вздрогнув, человек сделал несколько шагов навстречу, правда, без особой уверенности. – Точно. Ульв Йесперссон, младший сын замкового распорядителя собственной персоной!

Слишком много волков для беглеца с лисьими глазами.

Тальфарен сделал плавное движение, словно пробуя, каким будет ответный ход. Ножа Ингрид он перед жителями крепости не обнаружит. Девица и без того в опасности, пока не улягутся волнения после побега. Но нужно еще сбежать.

Паренек вскинулся:

– Я остановлю тебя! – Ответом была кривая усмешка. – Думаешь, мне мало лет, но я докажу всем, что не зря учился! Я... я... совершу деяние!

– Щенок, – проговорил Тальфарен беззлобно. – Что за деяние можешь ты совершить? Пытать невиновного и беззащитного, как твои учителя?

– Ты колдун и изменник!

– Ручаешься словом аделя?

– Это все знают!

– Все, друг мой, знают только грязную ложь и досужие сплетни. Ты сам однажды можешь пострадать за клевету, о которой «знают все».

– Я тебе не друг! – выпалил Ульв.

Тальфарен всплеснул руками:

– Чему несказанно рад. Не хотелось бы иметь столь легковерного друга.

Напасть на взрослого – в ином случае Ульв наверняка не решился бы на столь опрометчивый поступок. Однако он рассудил, что голод, пытки и долгое заключение достаточно ослабили противника. Тем более, тот безоружен. Такое нападение было бы недостойным, не являйся оказавшийся у него на пути белокурый беглец с вкрадчивым голосом злодеем...

Ульв покусал губу, просчитывая следующий шаг. Остановить опасного преступника в столь юном возрасте очень почетно. Он не успел еще заслужить себе славы в схватках с датчанами, о чем втайне сожалел, зато захватит врага в самом сердце королевской крепости. Сам. Один.

Выставив рапиру, паренек бросился в атаку. Тальфарен плавно скользнул в сторону, перехватывая оружие, а владельца толкнул в спину; тот пролетел еще несколько шагов и упал плашмя.

Тальфарен подобрал рапиру, оценивающе прокрутив трофей в руке (легковата, длина не та, нужно перестраивать привычки на ходу), остановился над Ульвом и приставил острие лезвия к его вороту.

– А теперь садись. – В бархатном голосе таилась сталь. – Только медленно.

Паренек, шумно сопя, повиновался.

– Держи руки за спиной и не двигайся.

Куда же деть невольного свидетеля побега?

Запереть где-нибудь до утра?

От этой мысли Тальфарена затошнило. По позвоночнику продрал мороз.

Он обошел своего пленника вокруг и бесцеремонно уселся на его вытянутые ноги, чтобы не сбежал. В одиночку действовать было крайне неудобно. Продолжая держать левой рукой рапиру у горла Ульва, правой проворно обыскал его в надежде хотя бы чего-то подходящего. Юный человек сжал губы и наморщил нос в ожидании, как от приближения его обдаст запахами давно немытого тела, затем недоверчиво и недоуменно нахмурился. Возможно, в ином случае эльнор счел бы это выражение лица забавным.

Вспомнив однорукого воина из своего отряда, и как сам бинтовал наспех товарища под прикрытием щита от орочьих стрел, Тальфарен, помогая себе зубами, соорудил из перевязи, манжет и платка Ульва кляп.

– Прости, но мне придется просить тебя завязать это самому, – он кивнул на свое изобретение.

– Тебя накажут, – успел выговорить человеческий подросток, прежде чем рот его оказался заткнут.

Тальфарен снисходительно фыркнул.

– Меня, дитя, уже наказали так, что тебе и не снилось. Однако я неповинен ни в колдовстве, ни в мятеже.

Ульв негодующе замычал – должно быть, выражая несогласие не только с сутью высказывания, но и с обращением.

– Как угодно, – отмахнулся Тальфарен.

В глазах Ульва горели стыд и ненависть. Однако и тут он повиновался; даже с обеими свободными руками его сковывал страх. Пока, прожигая Тальфарена взглядом, он завязывал кляп, эльнор прислушивался к шорохам спящего замка.

– Затяни покрепче, – оборонил он, проверяя перевязь. – И не пытайся убить меня взглядом, не выйдет. Спи ты сейчас в своей постели, как большинству порядочных людей подобает, ничего этого бы не случилось.

От негодования влажные глаза паренька заметали молнии.

Убедившись, что кляп держится надежно, Тальфарен вновь велел ему убрать руки и отложив рапиру, не меняя своего местоположения принялся связывать их его же ремнем. В крайнем случае далее придется пускать в ход подвязки.

– В этой глупой моде так мало смысла, – поделился он с Ульвом, наощупь сплетая длинный ремень за спиной паренька в крепкие норские узлы. – На что мне чулки, которые нужно завязывать под коленом лентой? – Наконец он нашел слушателя, который не станет перебивать и спорить. – Они сползают, перекручиваются, создают лишнюю суету, а в итоге все равно нужны верхние штаны. И не то чтобы это было лишено экстравагантности...

Придется прибегнуть, с содроганием понял Тальфарен, к приему, подобному тому, каким связывали его самого при испытании водой – с ногами. Иначе пленник может убежать и всполошить стражу. Он выдохнул сквозь зубы в то время, как руки продолжали действовать.

– Желаю тебе вырасти в доблестного мужа, что не будет легковерен злым наветам! – торжественно объявил Тальфарен несколько узлов спустя. Густые выразительные брови трагично надломились. – И пересмотрите пытки. Надо ли говорить, что при должном усердии палача иной несчастный сознается во всем, в чем только заставят, и оговорит любого, лишь бы это прекратилось! Попробовали бы что ли на себе! – Тальфарен наклонился совсем близко к лицу Ульва и уронил изменившимся, низким голосом: – Я говорил им только правду. Приняли они ее? Нет! Она им не нужна. Им нужно лишь услышать желаемое. Мир изолгался так, что не видит правды.

Оставалось лишь загасить лампу и двигаться дальше. Но как известно, тот, кто игре отдался, тот до конца должен довести игру.

Убедившись, что Ульв мешком лежит у стены и не видит его, Тальфарен быстро достал из-за пояса нож Ингрид. Послышался скрип металла о камень.

Кто-то идет.

Едва Тальфарен успел потушить огонь на подоконнике и вернуться, из-за поворота появился кнект с тлеющей свечой.

– Кто тут? – он пошел вперед, прочесывая пространство вытянутым перед собой палашом. – Отзовись! Я знаю, кто-то есть!

– Ах, и нужно тебе было мне помешать! – воскликнул из темноты нетерпеливый подростковый голос.

– Гер Ульв, ваш' милость! – остановившись, кнект опустил палаш. – Опять вам не спится, по ночам шастаете...

– Тебя не ставили мне нянькой, а я уже не ребенок, – парировали в ответ.

Похоже, кнект немного обиделся.

– Так-то оно так, да все ж обещал я вашему батюшке присматривать чуток.

– Похвально, – снизошел ответчик. Именно в такой тональности должен звучать ответ подростка, которого слегка пристыдили, и он хочет загладить свою дерзость, но из гордости не может сделать этого открыто. Отсюда и высокопарный слог, и примирительные нотки, и одновременно сдержанная ирония. – Теперь иди и не беспокой меня.

– Я голоса слышал. – Кнект переступил с ноги на ногу, озираясь. Затем он зашагал вперед. – Кто тут с вами?

Тальфарен вжался в стену, стараясь одновременно оказаться как можно ближе к Ульву.

– Ни шагу более, или я вынужден буду защищаться!.. Можно же в увлечении заговорить самому с собой?

– Так-то оно конечно... – остановившийся кнект не был убежден. – Точно больше никого нету?

Собеседник вздохнул.

– В коридоре этом только два человека, считая тебя.

– Ага...

– Ну в чем еще дело? – протянула темнота нетерпеливо.

– Чего ж вы впотьмах совсем?.. Лампа-то есть здесь?..

– Есть конечно! С ней неинтересно играть, – задорно заявил мальчишеский голос. – Я разберусь. И смотри, чтобы мне до утра не мешали.

– Ну ладно... Всамделишно-то оно на ворога идти не потеха вовсе. Эх, юность... Доброй ночи, ваш' милость.

Дождавшись, пока шаги кнекта стихнут вдалеке, Тальфарен убрал от горла Ульва рапиру, которой пришлось страховаться от шорохов и невнятных звуков. Когда Ульв услышал собственный голос над головой, задрожал так, что лишь еще более непреодолимый ужас удерживал его от того, чтобы не замычать сквозь кляп.

– Прости! Надеюсь, ты действительно станешь защитником невинных и беззащитных! – отсалютовав пареньку, Тальфарен аккуратно опустил рапиру на пол подальше и почти побежал. Свобода была совсем близко. Но прежде свернуть на ту самую лестницу, ведущую к застенку.

Чем ближе, тем сильнее тошнило и шумело в ушах. Пошатнувшись, он прислонился к стене, несколько раз медленно вдохнул и выдохнул.

Спускаться пришлось наощупь. Лампа Ульва пригодилась бы, но не было чем ее вновь разжечь, а свет мог привлечь издалека ненужное внимание.

Из караульной комнаты раздавался раскатистый храп. Каждый раз перед допросом Тальфарен проходил это место, и кто-то из конвоя вешал ключ от его комнаты на отдельный крючок. Он проскользнул внутрь, где теплилась сальная свеча. До смешного просто.

Прокравшись между спящим сидя на скамье кнектом и стеной, Тальфарен потянулся к увешанной ключами деревянной панели. Вот и основной ключ. Собранный, как учили с детства, разум сорвался с находившегося перед глазами крючка дальше по коридору, в застенок, где дожидаются своего часа зловещие орудия. А быть может, они задействованы прямо сейчас в допросе кого-то из Столстрёмов.

Коснувшись крючка, ключ выпал из дрогнувших пальцев.

– Кто?.. – вскинулся, оглушительно всхрапывая, кнект.

Оказалось, свеча погасла, источая горький смрад. Огляделся он уже в кромешной тьме. Только уголек фитиля маячил сбоку оранжево-красной искрой.

– Не шуми, потолок обрушится, – донесся из-за двери грубый голос товарища.

Ругнувшись, кнект зашарил по столу в поисках новой свечи и кресала.

– Ты ж ушел уже.

– Ухожу.

В свете новой свечи стало видно, что старая не догорела до конца. Оплыла криво, – понял страж, – сквозняк затушил. Что это на столе?.. Упавший ключ. Чай крючок проржавел от сырости. А проверять кому? Этак тут все валиться будет. С потолком. Разгильдяи...

Сонно приладив горящую свечу в подсвечник, кнект опять захрапел.

«За такую неловкость нужно лишать воинского пояса!» – ругал себя Тальфарен, стараясь через стук сердца прислушаться, не преследует ли его разбуженный человек. Пальцы до сих пор тряслись. Хорошо, что в них не было масляной лампы.

На выходе из замка непременно стоит стража. Разочаровавшись в собственных былых навыках, он нашел в коридоре одно из редких, сравнительно небольших окон-отдушин, что могли открываться и выходили за пределы огороженного внутреннего двора. Отсюда можно было спуститься по южной стене прямо к ведущей с Касосена дороге. Только располагалось окно довольно высоко над землей. До боли всматриваясь в окружавший стену кусок земли, Тальфарен лихорадочно решал. Его и так уже порядком задержали.

Слегка вытянутые носы туфель плохо подходили для лазанья. Пришлось снять их и спрятать за пазуху. Тальфарен подтянулся на руках с нервозным смешком: он боялся застрять в узком окне и проторчать в нем до появления кнектов или кого-то еще на рассвете. Покорчившись в оконной нише и кусая губы, ему удалось спустить ноги за окно и перевернуться на живот. Больным ребрам это очень не понравилось. Тальфарен отогнал мысль о том, какой мукой может оказаться предстоящий спуск.

Плечи его с большим трудом прошли в отверстие окна. Припадая к беленой известью стене, судорожно ощупывая поверхность в поисках малейших уступов для пальцев рук и ног, Тальфарен медленно спускался. Дыхание срывалось с губ облачками пара, а ведь в прошлый раз он оказался за пределами замка вскоре после середины лета. Главное – не думать о том, что кто-то может подходить сейчас к Касосену с запада и заметить на белом четкий черный силуэт. Так, обливаясь потом и дрожа от напряжения, ему удалось одолеть часть стены.

Примерно на двух третях его ждало новое неприятное открытие.

Похоже, силы свои он переоценил, а больные ребра готовы вновь потрескаться. Его не хватит на дальнейший спуск.

В отчаянии прижавшись лбом к стене, Тальфарен подавил судорожный безысходный стон и замер, пытаясь выровнять тяжелое прерывистое дыхание. Упав вниз, он скорее всего сломает позвоночник.

Пальцы правой руки опасно крупно затряслись, и он заново перехватил маленький острый уступ. Вот теперь он застрял, распластанный по стене, предельно четко ощущая за спиной зияющую пустоту. Где-то вдалеке заунывно заухала серая неясыть. Ночная охота... Падает на добычу внезапно и проглатывает целиком. Люди считают ее крик дурным предзнаменованием. Спускаться под такой аккомпанемент не импонировало Тальфарену, но острые, тоскливые звуки повторились ближе.

Стараясь очистить разум от лишних образов, он опустил носок, нащупывая новую опору. Рука сорвалась, но вторая почему-то еще держалась. Пальцы начали медленно разжиматься и соскальзывать. Три фразы!

Создатель...

Свободная рука нашла углубление в стене. Тальфарен перестал понимать, где находится и что происходит. Вся его жизнь, весь смысл существования свелся к движениям, которые он совершал механически, словно заводная игрушка. Он переместился западнее, к самому углу стены и полусорвался-полуспрыгнул на спину арочного входа во внутренний двор, соединявший в этом месте с замком низенький бастион Гре́сгорден.

Падение отдалось острой резью в ребрах. Затем по безмерно усталому телу разлилась волна облегчения, и осознание пробудилось вновь. Но праздновать победу было рано. Почувствовав под собой надежную поверхность, он обессиленно распластался лицом вниз. Резь, стучащая в ушах кровь и согревающее лицо дыхание свидетельствовали, что непостижимым образом он еще жив. Какое-то время спустя удалось перевернуться на спину. Не было ни слов, ни мыслей. Только на глазах отчего-то выступили слезы, и он смаргивал их, теряя в расплывающихся пятнах черное небо в прорехах рваных облаков. Новолуние. Лучшее время для побега.

Болел каждый мускул. Тальфарен ощущал непроизвольное судорожное подрагивание в руках и ногах и боялся, что больше не сможет не то что одолеть малый спуск с бастиона, но даже идти по ровной земле.

Прямо под ним в камне находилась ведущая во внутренний двор арка. Тлел, почти не давая света, прикрепленный у входа жестяной фонарь. Тальфарену казалось, он спускался со стены до утра. В темном небе, однако, не нашлось и проблесков зари, и эльнор заставил себя перегнуться через край и выглянуть на внешнюю сторону. Вот она, свобода!

Он застрял ровно на границе.

Вспомнился почему-то День совершеннолетия, и как полный восторженных надежд Тальфарен шел со сверстниками на испытания, что сделают из него взрослого – в кольце наставников, чтобы никто из горожан не коснулся юных эльнарай даже случайно. Не принадлежащий более детскому, не перешедший еще во взрослый мир. Ощущение было таинственным, волшебным, и предвкушение чего-то великого щемило в груди.

Со стены он в конце концов слез, и хотя необходимо было торопиться, невольно осел там же, запрокинув голову и прижимаясь затылком к кирпичам Гресгордена. Наверху бастиона росла трава, за что тот и получил свое название. Рывком отделившись от стены, Тальфарен пошарил за пазухой, надел туфли и только тогда заметил, что почти не чувствует закоченевших ног.

Прикрывая лицо рукой, стараясь даже дышать поверхностнее и реже, чтобы бледные облачка пара не привлекли чьего-то внимания, он спрятался за растущим у стены кустом у самого спуска. Всем существом сосредоточившись на поиске движения ниже по склону, он непростительно поздно для эльнора услышал шарканье позади. Тальфарен подскочил от ужаса, разворачиваясь на прозвучавший громом над головой шум. Уже в движении забившийся в панике разум отметил, что источником его стал всего лишь появившийся из арки молодой кнект, и что тот немного нетрезв, стало быть, не на службе. Кнект предупредительно вытянул в его сторону палаш.

– Стой! Ты кто?

– Граф в шато, – огрызнулся Тальфарен. – Дай пройти.

– Эт-то как?..

Оба помолчали, изучая друг друга. Внешняя стража – эльнору никогда не доводилось видеть этого человека в крепости. Могли ли приятели из внутренней стражи поведать остальным о необычном узнике?

Привыкая к темноте, кнект вскоре с трудом различил в очертаниях незнакомца сильно помятый белый гофрированный воротник, потерявшие вид кружевные манжеты, золотую вышивку на полурасстегнутом черном дублете. На удивительно белом овале лица смутно проступили утонченные гордые черты.

– Прощения прошу, ваш' милость! – воскликнул он, хватаясь за нахлобученный задом наперед берет. – Гляжу – таится кто-то, ну я и решил...

На этот голос сбежится весь замковый двор.

– Говори тише, – жеманно велел Тальфарен, прикладывая ладонь к виску. – И вообще, не мешай.

– А вы откуда... такой?.. – вновь заподозрил что-то парень.

В лицо каждого гостя крепости он мог не знать. Но не того, что здесь также держат преступников. Тальфарен из последних сил держался непринужденно, пока внутри подтачивал нарастающий, удушливый страх. Кнект уже заметил, что одет аристократ не только неаккуратно, но и не по погоде.

– Та еще ночка выдалась, – снисходительно объяснил эльнор, делая движение, чтобы обойти человека. Тот вновь предупредительно вскинул свой палаш.

– Но, вы, ваш' милость, того...

Тальфарен смерил оружие презрительным взглядом:

– Жалкий кусок железа.

– Это добрый меч! – возмутился тот.

– А ты не тычь добрым мечом в добрых прохожих.

– Да вы разве добрый? – усомнился парень, пристально разглядывая аделя.

– Ну разумеется, я добрый, – вздохнул Тальфарен устало. – Только время выдалось скверное.

Открытой ладонью опустив направленное ему в грудь острие, он неторопливо и с достоинством обошел озадаченного кнекта. – Меня и так задержали в замке дольше положенного. Не докучай мне, если не желаешь неприятностей, – и скрылся в темноте.

29. Договориться с водой

Убедившись, что человек не преследует его, Тальфарен как сомнамбула устремился прочь. Заставил себя ровным шагом спуститься к подножию Касосена. Вспомнил, что еще не защищен от случайных взглядов, припал к мерзлой земле. Продолжая замирать и прислушиваться, унизительно прополз часть пути, пока в ребрах не закололо до вспышек в глазах. Здесь можно было слиться с тенями, кустами, землей, то и дело поправляя берет, лишь бы не выдали мелькнувшие в темноте платиновые волосы. Добравшись до замкового парка, он побежал, миновал растянувшийся с востока на запад Лебединый пруд и остановился, хватая ртом колючий воздух. Сразу после пруда начинался Мункбру́н, но позволить себе открыто перейти по мосту мог кто-то другой.

Орион! – дернулось, забилось в груди.

Тальфарен заставил себя отвернуться от лежащей по левую руку, у подножия Касосена, Верхней Палаты. Ни малейшей возможности до рассвета отыскать Ориона, незаметно освободить его и уйти вместе, пока в замке не обнаружили побег. Скорее всего, конь уже давно даже не в городе.

* * *

На счастье Сала-он еще не замерзла. Именно сюда он стремился, зная, что это вернейший выход, но каждый шаг давался труднее предыдущего. Тальфарен опустился на покрытую изморозью землю, прижал к горящему лицу ладони и несколько раз размеренно вздохнул. Сейчас... Сейчас.

Долгие мгновения он не мог сдвинуться с места, а отняв ладони от лица, с удивлением заметил на них темные влажные пятна. Кровь? Не почувствовал, как слишком сильно надавил на лезвие палаша?

Решительно поднявшись, он начал раздеваться. Все еще разгоряченный после спуска и опасной встречи с пьяным кнектом, он понимал, что одежды, бывшие на нем весной и слишком жаркие для той поры, в конце осени по норскому календарю не согреют на всю ночь даже норда. Уложив туфли и то белье, что ближе к телу, в середину, замотал все в жесткий, плохо поддающийся дублет, затем в плащ, и связал все для верности ремнем. Довольно тяжелый тюк придется держать на плече, и едва ли тот совсем не намокнет.

Вскинув на миг глаза к небу в разрыве туч, Тальфарен медленно, чтобы успеть привыкнуть, начал входить в реку.

«Будь мне опять другом».

Цепенящие воды охватывали тело обжигающими плотными жгутами. Когда вода дошла до груди, он поплыл.

Несомненно, это был переход. Третий порог после комнаты заключения и замковой стены, не менее важный, чем День совершеннолетия. Последним испытанием тогда стал огонь. Теперь же вокруг плескалась леденящая вода, смывая прошлую жизнь, такую короткую и неудачную, с ее наивными убеждениями, надеждами и ошибками. Более он не граф Эрик Седергрен, не часть этого города, общества, самого Мидгарда.

Правы оказались пересуды знати и простых горожан. Свен Наттвандраре – Эрик Седергрен утонул в Фюрис-он. А вот Тальфарен Броттенсваллет надеется выплыть. На плечо давил подмокающий снизу тюк одежды. Однако река не просто смывала прошлое – однажды она жестоко и обыденно почти отобрала у него жизнь. Эти же самые тяжелые воды выдавливали последний воздух из горящих легких, увлекая на дно.

«Ахерон» (101), – всплыло в сознании. Судорога прошла насквозь через все тело, и Тальфарен окунулся по самые уши, глотнув воды. Знакомый цепенящий, смертельный холод нахлынул, лишая рассудка, но беглец слепо заработал свободной рукой, и после недолгой борьбы черный край возвышающегося над рекой берега возник перед глазами из тумана.

_________________

101. В древнегреческой мифологии также «река скорби», одна из рек в подземном царстве мертвых, через которую Харон переправлял тени умерших. В средневековом восприятии ассоциируется с ужасами ада. В «Божественной комедии» Данте омывает первый круг Ада.

Вскоре, прерывисто втягивая воздух и крупно дрожа, он выбрался на крутой противоположный берег.

Пускай теперь попробуют пустить по следу собак.

* * *

С грохотом двух пар кулаков дверь едва не слетела с петель. Суматошно для своего возраста и почтенного звания фогт сел на постели, разбуженный бесцеремоннейшим образом. Рядом мелькнули округлившиеся от ужаса глаза супруги. Всклокоченный слуга вбежал в комнату, запыхавшись, будто за ним гналось войско датчан.

– Ваша милость! Великодушнейше прощения прошу!..

– Что случилось?

Спросонья фогту уже виделось, как датчане окружают Касосен, над городом занимается зарево поджогов, а в грохоте почудились отзвуки стоящих во дворе орудий. Однако следом проснулись доводы разума. Датчане изрядно потрепаны и не готовы к решительным действиям. Тем более что оказаться незамеченными на подступах к Верней Палате, – стремительно проносилось в голове, – они могли лишь перепрыгнув...

Подавившее деятельность шведов нездоровье его величества Эрика случилось так некстати! Ныне пропадает блистательная возможность нанести решающий удар... Но в чем тогда дело?

– Мужики эти, ваша милость, – запричитал слуга, – не удержать! Требуют немедля...

Заверив, что все уладится, фогт оставил нервически комкающую у груди простыни супругу с не менее перепуганной служанкой, и в ночной рубашке поспешил в приемные покои, куда уже ворвались, с его позволения, взбудораженные кнекты – и встали как вкопанные.

– Ваш' милость!.. Да вы ли это?.. Почем нам знать?..

За широкую речную переправу Тальфарен продрог, смертельно устал и чувствовал себя крайне скверно. Синие губы дрожали, а стук зубов, наверное, можно было слышать на покинутом берегу. Непослушными руками он выжал волосы и тяжелую промокшую одежду, которую спешно натянул на себя. Лишь однажды оглянулся на потонувшую в предрассветной вязкой мгле крепость. Та будто парила над рекой белым призраком.

Чтобы преследователи не нашли этим же днем у берега окоченевший труп, ему оставалось бежать.

– Сбёг, ваш' милость!

– Как есть сбёг, окаянный...

Торопливо одеваясь с помощью слуги, фогт слушал перебивающих друг друга кнектов. Такого страха в лицах зрелых, готовых служить защите замка мужей, он еще не видел. Потому пришлось отринуть подозрение в дурном перепое, за который и всыпать плетей на площади мало, и беспримерную наглость: кнекты долго не соглашались верить, что он тот, за кого выдает себя.

Свидетельствам оставалось поверить: нечто неслыханное случилось ночью в замке. Картина из слов их складывалась жутковатая. Как прибежали они на рассвете к комнате пленника, как, ворвавшись, обнаружили под одеялом свернутый матрас, и ни тайного хода, ни следа, ни одежды нигде. («Все же ж заперто было, ваш' милость, как положено, ей же, ей!») Все решетки, простой и запасной ключи оказались на месте. Не иначе как обратился птицей или прошел через стену, – вздрагивали кнекты.

С дежурным в караульной комнате говорил оказавшийся там не к месту приятель. Только дежурный не видел его, потому что погасла свеча, да в голосе давнего сослуживца обознаться не мог. А тот, хоть ты тресни, настаивает, что не приходил ночью – незачем, и трезв был умом.

В голове фогта роились мрачные, смешанные с нарастающей тревогой и недоумением мысли. Упустили столь опасного, столь ценного преступника! Напоминавший Аксела хрупкий прекрасный юноша, убеждавший в своей невиновности... Ужели действительно вероломно зачаровал, заморочил? И ведь не было весомых доказательств, как бы иным не хотелось их видеть.

«Я ли или они, подобно его величеству, тронулись рассудком?»

– И на стене вырезал послание, в коридоре... Стену попортил.

– Что за послание? – перебил фогт, влезая в рукав дублета. Несмотря на помощь слуги, он промахивался несколько раз.

Кнекты озадаченно переглянулись.

– Он написал: «Я не лгал», – сообщил тот, что посмелее да грамотнее. – А еще... – кнект осекся.

– Что еще? – потребовал запыхавшийся фогт, наконец попав в рукав.

Кнект начал комкать в руках снятый берет.

– С вашего позволения, ваш' милость, это уж вы сами... Заклинание какое, не иначе...

– Срамная брать это, – авторитетно возразил второй, – какая добрым людям неведома. – Под взглядом фогта он, однако, стушевался и растерял половину уверенности. – Сами посудите... – он неловко развел руками и отступил.

Туча в лице фогта мрачнела все больше. Как известно, самые нечистые, сочащиеся липкой скверной слова используются в колдовских ритуалах, дабы соединиться с источником высшего нечестия, дарующего временную власть на земле в обмен на вечную душу. Вероломный побег, оскверняющая срамная брань или заклинание, начертанное на теле замка в отместку за пытки и унижения – все одно к одному. Какой коварный удар!

– Тут-то его милость гер Ульв ему как раз и попался...

Сердце фогта замерло.

– Он жив?!

– Живы они, в постелю легли у себя, пряники перченые кушают. Напугались они вусмерть.

Страшная картина кровавой расправы над юным сыном замкового распорядителя в собственной постели развеялась.

– Пленник ворвался к нему в спальные покои?

– В коридорах они ночью скакали, упражнямшись...

– Веди.

Кнект почесал в затылке.

– К ним, ваш' милость?

Поедающей в своей постели перченые пряники Ульв мог немного подождать.

– Сперва туда, где его нашли.

* * *

Лес, спасительный лес! Необходимо как можно скорее уклониться от реки. Остро кололо в ребрах, но Тальфарен продолжал спешно ковылять, прижав к боку ладонь и стуча зубами от холода. Перед искаженным усилием и болью лицом клубились облачка выдыхаемого пара, заставляя глаза слезиться и застилая обзор. Вскоре он не заметил, что бредет, прихрамывая, весь превратившись в слух, как подстреленная дичь, ожидая вдалеке криков и лая собак.

В пять часов явится утренняя стража. Она не заподозрит, что постель пуста, по крайней мере, на это отчаянно надеялся Тальфарен, укладывая тонкий матрас и подушку под покрывалом. Встреча с незадачливым Ульвом, правда, не входила в его расчеты.

Вокруг становилось все светлее. Небо посерело, потом начало блекло свинцово голубеть. Страх гнал вперед, но тело более не подчинялось понуканиям. Ощущая себя издыхающим загнанным жеребцом, Тальфарен невидяще оглянулся. Он долго восстанавливал силы, привалившись к дереву и тяжело, с хрипами втягивая воздух, согнувшись, насколько позволяли больные ребра, и зная, что если опустится на землю, то уже не встанет.

Ему казалось, он потерял здесь слишком много бесценного времени.

Уже отчетливо различались облетевшие кусты под внушительными древесными стволами вокруг. С северо-запада, где осталась Верхняя Палата, Тальфарен побрел на юг, ориентируясь по небу. От востока забрезжил далекий, но такой ясный свет. Занималось холодное, туманное утро. Петляя среди деревьев и небольших валунов, эльнор выбрался на прогалину. Первый, яркий, золотисто-розовый луч ударил ему в висок, в лицо – Тальфарен обернулся – и залил слепящим сиянием.

– Атаре́ль (102)...

_________________

102. Имя собственное Солнца в культуре нордов.

В расширившихся глазах отразилось великолепие показавшегося из-за кромки деревьев светила. Он чувствовал его живое, ласковое тепло на лице. Брови надломились, он шагнул навстречу этому свету и упал на колени. Закрыл ослепленные глаза, из которых заструились слезы, вдыхая утренний воздух и будто только сейчас ощутив под пальцами густой мягкий мох. Столько лун кожи его не касалось, не грело это чудо жизни!

Пусть пронзит, просветит насквозь своим небесным светом, выжжет всю тьму и гниль...

Солнце поднялось выше, а он попытался встать. Увидел свои покрасневшие и распухшие от холода руки, упирающиеся в землю, покрытую мхом, сухими листьями и ветками, на которых подтаивал иней. Вытер плохо подчиняющимися ладонями глаза, размазав по лицу грязь.

Силуэт почудился меж деревьев, такой знакомый, легкий, с охотничьей сумкой и светлой косой через плечо.

Иди, Тальфарен-изгнанник. Остается только идти.

30. На холме

Размашисто шагая по коридору, фогт представлял себе масштабы уже занимающегося по всему замку переполоха. Похоже, гер Кнут оказался прав. Предсказуемый конфуз от встречи с ним, его негодование и злорадство («Я говорил, гер Арвид, я ведь предупреждал насчет негодяя! Нужно было дожать его еще тогда...») не волновали: всецело владела фогтом забота о государстве и положении замка. Однако это означало, что о побеге придется доложить.

«Встретимшись геру Ульву, скрутил их, лампу-то загасил да говорил ихним голосом...»

В сопровождении кнектов прошел он кирпичные арочные коридоры (на пути попадалась встревоженная прислуга, спешащие кнекты и один-два аделя) и наконец ему указали ту самую стену.

Фогт остановился, чтобы прочитать загадочное послание, даже будь оно опасным, твердо вознамерившись вычленить все, что могло бы дать дополнительную подсказку о намерениях бежавшего пленника.

На известковой поверхности было крупно выцарапано чем-то острым, наподобие кинжала:

«Я не лгал».

А чуть ниже, немного неровно:

«Заберите свой improbatur, гер Ветеус».

* * *

Одежда на холоде сохла слишком медленно.

Теперь погоне его не нагнать. Но сколь усердно станут искать опасного беглеца? Лишь бы решили, что он не перенес ночных заморозков, и оставили попытки!

Под сводами смешанного, с преобладанием елей, леса, было особенно зябко. Слух ласкали непривычные после долгой глухой тишины каменных сводов меланхоличные птичьи голоса, шелест сухих трав, возня белок в кронах в вышине. На ходу Тальфарен раскусил сорванную ягоду брусники. На язык брызнула ледяная терпкая влага. Он набрал в горсть сколько мог и съел тут же. Местами зовут ее лисьей ягодой. Пусть поможет эльнору с лисьими глазами.

Сизые, черные, бурые цвета и темная зелень господствовали в лесном царстве. То тут, то там мелькал еще ярко-желтый или оранжевый лист. Воздух казался голубоватым, и дыхание Тальфарена рассеивалось в нем рваными облачками белого тумана. Летние туфли с вытянутыми носами безнадежно промокли: нога утопала в густом, напитанном сыростью мху. Так он и двигался, наклоняясь то за ягодой, то за ягелем. Жевать горьковатый, отдающий болотом сырой ягель было не слишком приятно, однако выбирать не приходилось.

Шатаясь от усталости, набрел он на ясное синеглазое озерцо. Склонился над едва колеблемой ветром водой, чтобы утолить жажду, и замер. Лихорадочный загнанный взгляд в черных кругах вокруг глаз и засохшие отметины крови на лице. Должно быть, после того, как закрыл его ладонями на берегу Фюрис-он.

– Чудовище, – хрипло сказал он своему отражению.

Жадно напившись и намочив манжеты и воротник, умылся, встал на одеревеневшие от холода ноги. Голод одолевал все сильнее, однако первостепенным сейчас было найти укрытие.

* * *

– Этой ночью из замка сбежал мятежник, изменник, развратник и колдун, – грозно и звучно вещал начальник охраны, прохаживаясь вдоль выстроенных в шеренгу слуг. – Роста среднего, молод, белокур, лицом бел, безус и безбород, одет как адель. Видал ли кто, слыхал ли, или чего знает – говори немедленно!

Его доспехи и плюмаж на шлеме внушали пугливое благоговение. Оробевшие слуги переступали с ноги на ногу, заглядывали начальнику охраны в лицо, теребили передники, переглядывались, качали головами. Слышался нестройный отрицательный гул.

– Замечал ли кто среди вас, чтобы кто вел разговоры тайные, оглядывался воровато, прятал что, отлучался этой ночью или прежде ночами, или что иное неблагонадежное делал? – Начальник охраны встал перед первым стоящим в шеренге. – Ты! Отвечай!

– Н-никак нет ваша милость.

Просверлив ответчика взглядом, он шагнул дальше.

– Ты!

Ингрид, по молодости оказавшаяся ближе к концу шеренги, сжала опущенные кулаки так, что на побелевших ладонях остались от ногтей красные полумесяцы. Всего двум слугам доподлинно известно, что отлучалась она якобы к Эмилю не только днем, но и на ночь. Чтобы не наживать неприятностей с внешней ночной стражей, делала вид, что покидает замок вечером, а утром возвращалась, проспав после встречи с Тальфареном в кладовой.

Брита знает Ингрид с пеленок, она не заподозрит и в любом случае не расскажет. Зато Гудрун сдаст ее с удовольствием. За все накопившиеся обиды и разногласия, и конечно же, ради справедливости, раз тут теперь такое дело.

– Разве что, ваша милость, – бледнея, пробормотал Ханс-кладовщик, – сельди сушеной, хвоста три-четыре. Так то и не нычка какая, так... на случай... Фимбулветр-то грядет...

Начальник охраны осмотрел его с брезгливостью и отмахнулся. Повезет, то и не припомнит ему после переполоха такую-то мелочь.

– Не видала я, – втянула голову в плечи кухарка.

– Какие у нас тайные разговоры, ваша милость, сплетни одни, – пробасила уныло возвышающаяся в середине шеренги Сигна.

Блестящий доспех и плюмаж все ближе.

– Что вы, – тихо, но твердо проговорила Элин, поднимая взгляд, – ваша милость, у нас люди все добрые. Бывает, конечно, всякое, но такое не станут.

Лязгнул доспех, начальник охраны остановился перед Гудрун.

– Ты!

Она таращила на него свои глаза навыкате, собираясь с духом для ответа.

Низко наклонив голову, Ингрид не дышала. Несмотря на прохладу помещения, ей казалось, что стоит она у кипящего котла. Бежать надо было сразу, с ним, упросить, повиснуть и не отпускать. Уж как-нибудь справились бы. Куда же теперь убежишь? Закуют в кандалы, да отправят в застенок с каленым железом.

Скосив взгляд на двоих кнектов у дверной арки, служанка вздрогнула. И отец не поможет. Тот и не подозревает, чем занималась все это время его дочь. У него забота другая: служба да свеннеёл. А даже и решит дать ей выбежать, так самого алебардами на месте зарубят. Или начальник этот мечом своим проткнет и не поморщится. А ее догонят.

Вот каково оно, ждать расправы и ничего не мочь поделать.

От гула в ушах закружилась голова и Ингрид едва не упала. Все внимание начальника охраны было пока еще сосредоточено на Гудрун.

– Я... я... ваша милость, – та набрала побольше воздуха в легкие, – ничего такого не знаю. Вот.

Удостоив и ее пронзительного взгляда, бледную и трясущуюся от страха, как, впрочем, добрая часть собранных слуг, мужчина перешел к следующему.

– Ты это что, – подозрительно подступил он к Ингрид несколько шагов спустя, – никак плачешь?

– Страх-то какой, ваша милость, – буркнула та, утирая красные глаза кулаком. – А ну как мятежник этот тут где-то прячется? Да и выскочит на меня из-за угла. А мне жить охота.

– Мы поймаем его, – с тенью снисходительности заявил начальник охраны.

Когда расспрос завершился, не добавив делу ясности, он, и следом кнекты, удалились так спешно, будто уже погнались за мятежником. Подручные его еще прочесывали замок сверху донизу. Слуг ждала повседневная работа. Охая и переговариваясь, те разошлись по своим местам, а Ингрид все молча, сердито стирала с щек набегающие слезы.

Тем временем во дворе шли последние приготовления к отправке поисковых отрядов. Лошади всхрапывали, мотая головами, люди поправляли снаряжение и переговаривались. Над собранием стоял пар. Свора выученных собак послушно обнюхивала вынесенный из комнаты заключения матрас.

Рассвет забрезжил над краем неба далеко за Верхней Палатой. Вся она еще лежала в обширной синеватой тени, но Касосен заблистал на солнце, как сказочный золотой замок Со́рия Мо́рия, на который набрел бездельник Аскела́дден. Увидев издали такое зрелище путник, не признавший крепости рода Ва́са, задумался бы: не прячется ли здесь трехглавый тролль?

Давешний пьяный кнект, протрезвевший, зеленоватый, опухший и взволнованный, пересказывал начальнику охраны и командиру поисковых отрядов, как освободившись с дежурства, поболтал маленько с товарищами и решил наведаться в город, когда наткнулся на не по погоде одетого аделя.

– И что же ты, лопух, его прозевал! – напустился начальник охраны.

– Они тож кажись выпимши были, – оправдывался кнект, – ну я и... отчего нет? Дело-то такое... для сугреву. Да и ну как они, простите благородно, к какой аделин ходили, да и второпях... Графом представились иноземным...

– В первую очередь ищите в городе и ближайших деревнях, – наставлял своих людей командир поисковых отрядов. – В каждом подполе, сарае, хлеву, кладовке, хоть из сундука достаньте! Переверните все вверх дном, если потребуется. Вы, – обратился он к двум отрядам поменьше, – поищите в полях и в лесу. На нем летняя одежда, – прибавил командир, бросая взгляд в зябко-голубое со стальным оттенком небо. – Он не мог уйти далеко.

31. Договориться с огнем

По ногам в чулках хлестали голые заросли кустарника. Отяжелевший сырой плащ цеплялся за острые ветки. Обрывочные мысли роились в мозгу: в эту пору всегда столь зябко, или все от купания и истощения?

Несколько долгих часов Тальфарен бежал на юго-восток, на расстоянии следуя линии Фюрис-он до королевского поместья Фёресэнг. Остатки обглоданных огнем бревенчатых срубов и одинокие дымоходы уже чернели впереди. За ними зияли пустые пашни. Среди трав и развалин перекликались птицы. При желании по самым крупным печам и очагам можно было попытаться определить, где стоял дом фогта, заправлявшего замковым ле́ном Верхней Палаты. Все здесь осталось, как двадцать четыре зимы назад, после опустошительного пожара. Только большинство кирпичей давно растащили крестьяне окрестных деревень.

Чтобы не иметь дела с крупным заливом озера Меларен и испещренной его разрастающимися рукавами местностью, настало время повернуть на запад и вновь пересечь Фюрис-он. Река свинцово поблескивала за пожухшим, унылым в эту пору королевским лугом. Ноги промокли насквозь: осенью и весной наступает разлив. Еще недавно красивые щегольские атласные туфли слились с болотистой грязью. Отвернувшись от прощально покачивающихся желто-бурых луговых стеблей, Тальфарен ступил на скрипучий и подгнивший Виндбрун.

Одну деревню он обошел по широкой дуге, только ветер порывами доносил запахи очага и хлева. А когда от усталости начало шатать, с уст эльнора слетело хриплое гневное восклицание. Впереди вновь показалась вода.

Альтернативой ледяному купанию было неопределенное, тоскливое и холодное ожидание в кустах у совсем хлипкого мостика, осаждаемого коровами, которых неспешно погоняла немолодая, неопрятная крестьянка. Оперевшись на перила моста, через спины стада перебрасывались прибаутками двое стариков.

Он выбрал определенность.

* * *

Тальфарен пытался найти хотя бы небольшую пещеру – разводить огонь посреди леса казалось опрометчивым несмотря на то, как далеко успел уйти. Однако если не согреться, невыносимый холод погубит его.

Наконец он обнаружил даже не грот – почва под выступающим гребнем скалы осыпалась, образуя нишу. Поместиться в ней можно было лишь сидя. По краям свисала старая лохматая паутина в капельках растаявшей изморози. Метнулась из-под нависшего над сводом мшистого покрова потревоженная темно-коричневая костянка-камнелаз, проворно перебирая пятнадцатью парами остроконечных членистых ног и ощупывая пространство перед собой длинными скользкими усами.

Тальфарен готов был рухнуть прямо здесь, однако, как бывало в затянувшейся битве, тело пришло в состояние некого бесчувствия, действуя как бы отдельно от самого себя.

«Я больше не могу».

«Хорошо. Только возьми вон ту ветку».

«Не могу, – ответил он себе, пока подкашивающиеся ноги несли вперед. – Я наклонюсь за ней и не встану».

Наклонился, упершись руками в колени. Переждал головокружение, темные пятна перед глазами и закладывающий гул в ушах.

Костер он разжег у самого входа. Искру удалось высечь с помощью гранитного осколка и ножа Ингрид. Отголосок вымученной улыбки коснулся подернутых синевой губ: подарок придется в лесу как нельзя кстати.

Отсыревший местами валежник долго тлел, испытывая терпение и силы беглеца. В конце концов наружу потянулся настоящий дымок. Самому Тальфарену оставалось втиснуться между костром и осыпающейся песчаной стенкой. Он стянул с себя все еще сырые одежды, разложив из-за тесноты в полуразвернутом виде так, чтобы огонь не перекинулся на них, протянул к пламени окоченевшие руки и вздрогнул. Беспокойным покалыванием отозвались на ребрах достаточно свежие ожоги. Но тело слишком хорошо помнило не только те, последние. Он едва не отшатнулся от жестокого пламени, отрезавшего его от выхода. Пламя перестало быть другом, как и река. Правда, с рекой удалось договориться...

Всполохи плясали в широко раскрытых настороженных глазах. Какое-то время разум и разбереженные глубинные инстинкты боролись в Тальфарене, разрывая восприятие на части, потом он смог опустить веки и придвинуться ближе, чтобы прочувствовать теплые волны воздуха на коже. Из груди вырвался глубокий умиротворенный выдох. Тальфарен обхватил руками колени и откинулся головой к стене.

Проснулся он от сводящего мускулы холода. Вскинулся, готовый бежать, не понимая, что это за место, и лишь удар макушкой о покатый потолок, отчего сверху посыпался песок, отрезвил и заставил оглядеться.

Огонь прогорел. В пещерке царили тоскливые сумерки. Оказывается, незаметно для себя он уснул, привалившись спиной к неровной стене. В обнаженном теле не осталось и капли успокаивающего тепла, гревшего накануне. Ужели этот удручающий свет сделал руки и ноги его бледными до пугающей синевы? Отчаянно дрожа и стуча зубами, Тальфарен настороженно выглянул из своего логова, до боли прислушиваясь. Бросил взгляд через плечо. Обычные звуки вечернего леса.

Темень сгущалась среди еловых стволов. Он натянул на себя остывшую, но по крайней мере почти сухую одежду и выбрался наружу. Густая, хвойно-мшистая освежающая сырость проникала глубоко в легкие, умиротворяя, обволакивая. Невольно он остановился, сливаясь с еле слышными шорохами, сумерками, лесным дыханием. Так пахнет именно поздний осенний вечер. Мокрыми ветвями, кусачим холодком, землей, грибами и шишками.

Как ни противилось внутреннее чувство, Тальфарен решил остаться в найденном убежище. Уходить в лес на ночь глядя неразумно – не одни люди представляли для него опасность, но и пробуждающиеся местные обитатели. К ночевке нужно только подготовиться.

Под ложечкой тянуло глухо и неспокойно – каждый наклон за сухой веткой или грибами вызывал головокружение и тяжелую пульсацию в висках. Связь с телом сделалась слабой, отдаленной. Нехорошо. Слишком долго гер Ветеус выцеживал из него жизнь. При очередном наклоне Тальфарен едва не уткнулся носом в пожухшие заросли хвощей и папоротников. Когда с пальца проворно соскользнул родовой турмалиновый перстень, эльнора прошиб холодный пот. Проползав по земле, задыхаясь от отчаяния и шаря ладонями в поздних сумерках среди сухих иголок, липкой паутины и вылущенных белками шишек, он всхлипнул, наткнувшись на реликвию. Все перстни пришлось спрятать за пазуху – давно уже они болтались на пальцах, но теперь это стало опасным. До внезапного, как всегда в лесу, наступления темноты ему удалось найти несколько рыжиков среди буро-зеленого мха. Вместо воды скудная горсть брусники.

Вновь устроившись в своем убежище, он слегка поджаривал рыжики на костре, держа прутик-насадку перепачканными в позеленевшем соку пальцами. Не помешала бы соль, а рыжиков было слишком мало, чтобы утолить голод, но за последние сутки угощение все равно выдалось превосходным. Костер уютно потрескивал, отделяя Тальфарена от черной лесной стены за собой. Оставалось надеяться, что привлекает он не больше ночных обитателей, чем отпугивает.

Внезапно в пещерке оказался фогт. Он стоял на единственном свободном клочке земли – между правой ногой Тальфарена и костром, однако размера был такого, что умещался в полный рост.

– Как же так, гер Седергрен, – проговорил он, с сожалением поглаживая бороду. – Ведь мы не вынесли вам оправдательного приговора, а значит, должен состояться суд.

– Сгинь, морок, – выдохнул Тальфарен и проснулся.

В пещерке никого не было. Окинув взглядом тесное пространство в рыжеватых всполохах, он поморгал покрасневшими глазами и подкинул хвороста в костер.

Голова была тяжелой, наливалась болью, его знобило. Тальфарен старался держать глаза открытыми, но тело разбила страшная усталость.

На месте фогта, такого же роста, возник гер Кнут.

– Что же это вы думали, гер Эрик – сбежать от правосудия? – проскрипел он, потирая ладонью одной руки локоть другой. – Как бы не так! – он торжествующе, поганенько хохотнул: – Вы уже в костре!

Вскинувшись, Тальфарен шарахнулся от огня – на миг показалось ему, будто тот перекинулся на одежду, и даже перед глазами полыхнуло пламя. Ошалело моргая, он все-таки убедился, что невредим, а костер, напротив, медленно затухает. Хрипло выдохнув, вжавшись в дальнюю стену, он напряженно всматривался в бледнеющую ночь снаружи. Нужно уходить.

* * *

«Найдете вы его, держи карман шире», – злорадно думала Ингрид, искоса поглядывая на вновь собравшийся во дворе замка поисковой отряд. Мужчины озабоченно переговаривались, проверяли подпруги лошадей. Выступить надлежало с восходом солнца.

Высунув нос на улицу, ей захотелось остаться: в замке все не так зябко. Но нельзя ведь оборвать свидания сразу по исчезновении пленника! И так действовала она долгое время с излишней беспечностью. Пришлось лишь сильнее кутаться в накидку из вытертой серой шерсти. От Фюрис-он к неприветливому аспидно-серому небу поднимался туман. Он затапливал пронизывающей, промозглой сыростью склоны Касосена, будто замок плавал островом среди завихрений подступающей Фимбулветр.

Ингрид ожесточенно шмыгнула носом, натягивая рукава на красные от холода пальцы. Ее адель сказал, бывало и хуже. И отступило. Может, отступит и в этот раз. Как там еще говорил он? Не будем приближать конец времен.

– Что у вас творится? – Эмиль встретил ее взбудораженно, даже с толикой страха. Он хотел не то подать руку, не то обнять, но в последний миг опомнился и начал вытирать облепленные тестом ладони о фартук. – К нам приходили кнекты, все мешки с мукой перетрясли. Всюду нос сунули, аж в курятнике копались! Колдуна и мятежника искали, у вас сбегшего. И к О́ке ходили, Свантессону, и к Агде-судомойке, и всем! Я уж что и думать, не знал. Коли за ним такую погоню выслали, видать тот еще колдун был!

– Вранье, – хмуро буркнула Ингрид.

– Как так?

– А вот так. Больше слушай.

В углу заднего двора выразительно всхрюкнули свиньи, и она мрачно усмехнулась. Говорить с мнимым избранником не очень-то хотелось. В холодном воздухе тянуло выпечкой, навозом и прелым сеном. Она переступила с ноги на ногу. Подернутая тончайшей пленкой льда грязь хрустнула под башмаками.

– А я тебе вот, – опасливо бросив через плечо взгляд на окна, Эмиль достал из-за пазухи небольшой льняной сверток и заметив отразившуюся на лице Ингрид подавленность, удивился. – Будешь?

Девица махнула рукой. Взяв сверток, она с размаху уселась на чурбак для колки дров и насупившись, впилась зубами в творожную ватрушку.

– Ты чего? – огорчился парень. – Обидел кто?

– Не носи мне больше.

– Что так?

– Не носи, сказала.

Вот и кому обидно вышло? Это Эмиль еще не знал, что выпечка его уходила геру Эрику. Уж как обрадовался бы тот такому угощению! И поцеловал бы ее. А смотреть, как он ест, было приятно, будто сама она угощалась.

Эмиль не обиделся. Наоборот.

– Ты из-за отца это?

– Угу, – ответила Ингрид и вспомнила про конец времен.

– Отойдет он. И вообще, я уж и сам решать могу, коли мы с тобой... – Тут он запнулся и покраснел, хотя вышел на задний двор уже румяным от печного жара.

Прожевав ватрушку, Ингрид вздохнула.

– Не из-за отца. Жаль мне тебя просто. Не вздумай больше.

Она грубовато взъерошила его пшеничные волосы и пошла вон со двора.

Под лучами блеклого рассвета туман расползался грязно-белыми хлопьями, обнажая переулки с гниющими отходами по сторонам.

Буквально пару дней назад она точно решила, что будет делать. Адель ее обречен. Кто же против риксрода пойдет? Но она попрощалась бы с ним напоследок, как мечтала. А потом вышла бы за Эмиля. И родила дитя, прелестнее которого во всем королевстве не сыщешь. С таким и адели захотят водиться.

Ингрид не могла знать, что даже при всем желании люди с эльнарай не способны оставить потомства.

* * *

Приходилось временами останавливаться, напоминая себе, зачем и куда идет. Озноб с головной болью усилились, в горле саднило, мускулы охватила ломота. Ужели так никогда более и не почувствует он себя здоровым и сильным?

Взрослым эльнарай минувшие сутки едва ли заметно повредили бы, но Тальфарен был вынужден признать, что болен. Оперевшись на гранитную глыбу в подобном накипи на поверхности желтом лишайнике, сухих листьях и клочьях мха, он потерянно обвел взглядом окружающие со всех сторон одинаковые стволы. Помощи ждать не от кого. Ослабленному существу легко погибнуть в лесу в эту пору.

Успеет ли он прежде дойти?

Приготовить бы сначала что-то целебное... клюкву... горячего молока с медом...

Мысли начинали путаться. Он в костре. Он весь горит.

Ищущий взгляд упал на целую гроздь вешенок с коричневато-сизыми шляпками, ярусами разросшихся на поваленной осине. Тальфарен съел их прямо сырыми, отряхнув от хвоинок и мелкого лесного сора.

Продиранию сквозь ставшие совсем густыми заросли не было конца. Цепляющийся за ноги подлесок давно кончился, но деревья чащи не хотели пропускать беглеца легко. Из-за того, и потому что основу здесь составляли ели, ближе к земле царил неизменный темно-зеленый полумрак. Казалось, идет он по замшелому дну реки против течения. Между стволами все время виделась неподвижная фигура. Дородное тело в черном бархатном дублете с золоченой вышивкой, тощие ноги торчат из пузырящихся шаравон. На месте головы было у него что-то нехорошее, Тальфарен старался не смотреть туда.

Клюква. Нужно найти клюкву.

Шаги. То приближаются к его комнате, чтобы забрать в застенок, то удаляются, делаясь громче и тише. Они удаляются, делаясь громче, и затихают, приближаясь, вот в чем дело. Кто-то подносил ему питье, но едва глиняная чаша касалась горячих, растрескавшихся губ, отдергивал, и все начиналось сначала. Двигаться приходилось за чашей.

Сильное течение уносило Тальфарена куда-то во мглу, затягивало на глубину, и кружились в ней черные ветви, истлевшие листья и чьи-то лица.

Его выбросило, покрутив, на замшелый берег и первым, что увидел он сквозь огромные еловые лапы над головой, были освещенные закатным золотом верхушки осин, берез и елей. Он полусидел, прислонившись спиной к шершавому стволу. А прямо за плечом – глубокий обрыв с каменистым дном. Корни торчали из осыпающегося отвесного склона подобно гигантским щупальцам кракена.

Сил или отчаяния хватило на то, чтобы сплести из бересты котелок и вскипятить в нем воды из сбегавшего неподалеку ручья. Тальфарен бросал туда бруснику, отмечая, как содержимое котелка вскипает киноварью. Ягоды лечебны в любом виде, горячая вода же милосердна и желанна для горла. Еще бы добыть целые, непрелые листья малины, – отрешенно рассуждал внутренний голос. Раз уж клюквы не удалось собрать.

Глотать даже приятно горячий ягодный отвар было больно.

32. «Не переходи мост, пока не подошёл к нему» (103)

_________________

103. Английская пословица. (Don’t cross the bridges before you come to them).

Тальфарену снилась дымная синеватая пелена, застилавшая закопченные сажей камни, кровь, тянущиеся ввысь чадящие языки пламени и взревывающие глухие крики, гулкий бой барабанов, плеск волн, вздымающиеся топоры. Медленно отдаляясь от этих образов, он пошевелился, ощутил боль в ребрах и затекшей шее, и заморгал. Полог леса чернел со всех сторон. Тальфарен снова закрыл глаза. Не хотелось двигаться, чтобы удержать под плащом и мокрой от пота одеждой крупицы блеклого тепла. Его била крупная дрожь.

Печально, по-осеннему подавали первые голоса синицы. Слышались трели клеста. Утренние сумерки были мглистыми и серыми. Кажется, засыпал он где-то не здесь: неровная поверхность камня под ним словно высасывала из тела последнее тепло, излучая взамен мертвенную стынь. Набравшись сил, он все же заставил себя лечь на спину и понемногу поводить головой вправо и влево, пока не почувствовалось облегчение в шее, и снова повернулся набок.

Скала. Он лежит на выступающем из земли вытянутом гранитном массиве, зернистом с голубовато-серым слоевищем лишайников и подушками темно-зеленого мха. Из груди вырвался нервический смешок, и Тальфарен хрипло закашлялся. Место для ночлега выбрано весьма остроумно. Должно быть, в приступе возобновившегося лихорадочного бреда он поднялся среди ночи и блуждал среди деревьев, а быть может, даже уходил от опасности, но в итоге лег на самом открытом месте.

Он отрешенно наблюдал, как тает в воздухе пар от его дыхания. Мшистые подушки были присыпаны сухими бурыми листьями. На гладких волнах скалы те не задерживались, забивались в борозды и впадины.

Сумерки медленно редели. В холодном сером свете занимавшегося утра Тальфарен различил, что под ним расходятся выбитые в камне правильные линии. Привстав, он всмотрелся в них, протянул ладонь, проведя по выглаженной ледником стылой поверхности, и наконец поднялся, чтобы проследить расстилающиеся во все стороны рисунки. Ладьи, состоящие из верхней и нижней скобы с загнутыми вверх концами и подобием звериной морды на носу, примитивные человеческие фигурки с непропорционально маленькой головой и длинными ногами, человеческие следы, боевые топоры, схематические волы и рогатые лоси разных размеров. Местами они зацвели лишайником, но просматривались даже через это тонкое наслоение жизни. Ими была испещрена вся скала.

Он лежал на окаменевшей бездне времен. Привычно для эльнарай, постоянно соприкасавшихся с поросшим лесом и кустарничками древнейшим каменным остовом земли, с метеоритным железом, что прилетело из непроглядных глубин мироздания, со льдом и слишком правильно округлыми озерами. Однако наскальные рисунки, выбитые здесь за тысячи зим прежде появления Тальфарена, обострили восприятие до пронзительной чуткости.

Он скованно спустился на пружинящую мхами землю и только удаляясь ощутил, как постепенно отпускает глухое гнетущее чувство.

Сутки спустя Тальфарен ступил на обширные, поросшие густым лесом земли горнодобывательного района Бергслаген.

* * *

Сплетенный из бересты котелок выдерживал одно кипячение. Затем приходилось плести новый. В нем удобно было нести собранные грибы, ягоды и ягель, а на перевале варить суп или питье. На пути постоянно приходилось перебираться через ручейки, обходить озера, от небольших до огромных, с изломанными краями, зеркалом распростершихся среди деревьев, отражая опрокинутые стволы и пасмурное небо.

Над гладью воды показалось заостренное белое лицо.

– Я выгляжу, будто сбежал из борделя, – проронил он с неудовольствием, рассматривая свои давно нечесаные волосы, черные круги вокруг запавших глаз и растрескавшиеся губы. – Причем непонятно, в каком качестве...

Часть застежек и пуговиц на помятой, несвежей одежде оторвана. Чистить черную кайму под ногтями не имело смысла. Та возвращалась в тот же день. Разбив свое отражение, он зачерпнул воды ладонями.

Счастье являлось теперь теплом костра и супом из рыжиков с хвоей и ягелем. Ночами слышался то удаляющийся, то приближающийся вой волков. Перебранивались хриплым визгливым лаем за свою территорию в ветвях длиннохвостые неясыти. Серп луны понемногу рос. Как морская раковина, согласно «Физиоло́гу», поднимающаяся со дна, чтобы раскрыв створки, поглотить утреннюю росу, лучи солнца, луны и звёзд, Тальфарен ненасытно созерцал бледный, затянутый облачной пеленой, но порою ясно различимый, яркий лик небесных светил, вглядывался в звездную россыпь, впитывал исходящий от них свет.

Окружающий древесный заслон не давал разглядеть небесных фигур над краем мира, но Арбалет неизменно был натянут в вышине восточного неба. Под ним и чуть в стороне висела Арфа, к которой стремился пролетающий над Снежной Дорогой Лебедь, напоминая о пути, что однажды придется пройти каждому. Голова Лебедя вместе с двумя другими звездами образует на южном небе яркий треугольник, к полуночи перемещающийся к западу. Между Лебедем и Арканом, раскручивающим звездный небосвод, вьется расстегнутый Медальон. Эта незыблемость, предсказуемость прекрасного внушала одиноко сжавшемуся под бескрайним простором Тальфарену некоторое успокоение. Что бы ни произошло, он знал: Снежная Дорога осенью извечно величественно-безмолвна и непостижимым образом оживлена. Рука об руку идут по ней Неразлучные, Лисица бежит от Охотника, взметая двумя хвостами снежный шторм, проезжает Колесница. Танцующая Дева задумчиво выводит свои движения, прямо на Дороге лежит Арбалет, а на обочине – Арфа. Невидимый отсюда, на западе преклоняет колена, словно способный опереться ими о край мира, Коленопреклоненный, а к югу от него попирает ногами чудовищного Нидхёгга тот, что зовется Змееносцем. Губы Тальфарена невольно дрогнули в усталой усмешке: вот же соседство досталось! Зато рядом также Лучник и Конный Страж.

В лесу он точно не пропадет до зимы. Лишь бы окончательно не замерзнуть и не слечь.

День выдался холодным, но ясным и солнечным. Сердце Тальфарена дрогнуло: среди деревьев впереди мелькнул долгожданный зазор. Вскоре он вышел на самую настоящую дорогу. Ее протоптали конские копыта и раскатали колеса повозок. Усталость отступила перед воодушевлением: несмотря на блуждание в бреду, он вернулся к правильному месту и буквально несколько дней спустя его ждет жарко растопленный очаг, Арланд с Эухаром и все родное, к чему он так стремился сквозь лишения. Тальфарен даже прибавил шагу.

Ближе к полудню он вышел на развилку. Прямая дорога, та, что он смутно помнил по рассказам прапрабабки Эрлегарды, двоюродного дяди и путников в таверне «Туманный фонарь», заросла травой, ярко-красным с ржавчиной черничником, бурой полынью. От нее ответвлялась, заворачивая все больше направо, другая, с четкими следами от колес и копыт.

Склонив голову набок, Тальфарен какое-то время размышлял, что могло привести к отказу от старой дороги. Надо полагать, причины были вескими.

Тряхнув белокурыми локонами, он пожал плечами и зашагал по новой. Но что это? Спустя время чуткого обоняния достиг запах пищи и костра. Слегка нахмурившись, он стал продвигаться осторожнее. Затем острое зрение различило вдали за поворотом дороги двоих рослых мужчин, стоящих на карауле у начала моста. Ветер приносил обрывки запахов пота, лука, старой кожи и овечьей шерсти, ячменной похлебки – человеческой стоянки.

Небольшой лагерь.

Серо-голубые с темным ободком глаза выразительно округлились. Не его же это ищут с таким размахом?!

Сойдя на обочину, эльнор неслышно подобрался через заросли кустов и высоких трав-метелок к тем двоим. Тальфарен видел их прямо за качающейся веткой ольхи. Ничего не подозревая, люди щурились на белом солнце, опираясь на алебарды. Береты у обоих были сняты, куртки расстегнуты. «Конечно», – подумал Тальфарен, ведь те наверняка только что наелись горячей похлебки у костра, а до того грелись в палатке с шерстяными одеялами. Прислушиваясь, пришлось несколько раз сглотнуть непрошенную слюну.

Он надеялся услышать о причинах выставления поста, но люди говорили о службе и прошедшей ярмарке. В конце концов ему надоело сидеть в кустах, а кисти рук и стопы заледенели до онемения. Световой день померкнет в течение пяти следующих часов. Самое время выяснить, отчего отвергли старую дорогу.

* * *

В конце заросшей дороги нашелся другой мост. Полуразрушенный, что и следовало ожидать, он пересекал довольно глубокий крутой овраг. От полотна моста остались в основном три перекинутые с одной стороны на другую мощные балки, едва прикрытые прогнившим деревянным настилом. Между ними просматривалась противоположная стена ущелья. Заросли хвощей и папоротников вплотную подступали к началу моста, укоренились в расщеплениях древесины. Единичные молодые деревья поднимались из дороги тоненькими смелыми прутиками. Тальфарен подобрался к краю обрыва и посмотрел вниз.

Розовато-серые с прозеленью, почти отвесные скальные стены уходили глубоко к слабо поблескивающей на дне беспокойной ленте ручья. Оттуда торчали острые неровные глыбы. Поднимаясь назад, взгляд цеплялся за зернистые разноцветные наслоения приглушенно-кирпичного, почти черного, белесого кварца. Из трещин и сколов в грубой породе то тут, то там пробивался кустарник. Мох стелился не пышным ковром, а скорее скользким ядовито-зеленым налетом.

Остается перебраться здесь. Вес его должны выдержать и подгнившие балки. Еще бы не кружилась голова...

Он сможет.

– Куды, куды! – загнусавил словно из-под земли хриплый бас. – Стой или плати!

Тальфарен резко выдохнул, раздувая ноздри. На скулах его заиграли желваки.

Из-за уходящей вниз опоры моста показалась похожая на замшелый валун голова. Следом начало выбираться кряжистое, крупное тело. Круглые, непроницаемо черные небольшие глазки без белков поблескивали над огромным, выдающимся лопатообразным носом. Косматая голова подалась вперед на незаметной шее, и среди смоляных кучерявых волос заколыхались висячие, узкие ослиные уши. Существо вытянуло когтистую руку с такой же кирпично-коричневатой, как и на лице, кожей, забренчали браслеты и бусы из раскрашенных камешков, кости оленя, медных обручей и прочих разношерстных побрякушек.

– Плати давай!

Волосы частично закрывали существо почти до локтей, а на плечи были наброшены старые залатанные шкуры. Среди украшений выделялись изделия явно человеческих рук: толстая золотая цепь, другая цепь потоньше, погнутая брошь с тускло-красным сердоликом. Когда существо показалось по пояс, поперек шкур стал заметен ремень из окислившихся круглых блях. На нем висел кривой костяной кинжал.

Скрипнув зубами, Тальфарен снова бросил быстрый взгляд на противоположную сторону. В нынешнем состоянии он смог бы пройти по левому краю остова моста, но не пробежать. И разумеется, нож Ингрид слишком короток, чтобы отбиваться от образовавшейся на пути туши, да и сделан не из подходящего железа. В зеленой тролльей крови нет железа, учили в Университете, этого элемента они не терпят...

– Ото кто ж к нам пожаловал! – закудахтал визгливо-скрипучий голос из-под левой опоры. – Беленькой да миленькой... – выбравшаяся на свет женщина заливисто захихикала, потирая узловатые ладони. Принадлежала она к тому же виду, что и первое существо, и отличалась в основном чуть менее крупными чертами лица и размером, а одета была помимо шкуры в беспорядочно накинутые пестрые вязаные шали и высокий колпак с тупым концом. Из прорези в колпаке кокетливо торчала засохшая измочаленная ветка.

– У меня нет денег, – ощущая себя в повторяющемся кошмаре, уронил Тальфарен. С этим народом не следовало заговаривать, но внезапно все показалось бесполезным: хуже уже вряд ли будет.

Восторженно взвизгнув, троллиха ткнула в Тальфарена пальцем.

– Чай поди в карманах и того лишше припрятано!

Поняв, что указывает она на жемчужную серьгу с турмалиновой бусиной, тот вспыхнул.

– Дык не все ж деньгами-та, – расплылся в ухмылке, показывая ряд острых зубов, лесной тролль. – Тощой какой! – Он сокрушенно замотал головой и деловито оглядел эльнора, поводя длинным носом.

Тальфарен знал, что все уже смылось, но почти наяву видел на украшавших троллью шею золотых цепях закорузлые бурые брызги, и сердолик броши был окрашен кровью.

– Я отгрызу тебе ногу, – с плотоядной ухмылкой сообщил тролль. – Одну, так уж и быть. И ступай себе куды пожелаешь.

– Куды ж он пойдет, коль ты ему ногу-та отъешь, пень ты трухлявой! – напустилась на него со своего места троллиха. Сцепив перед собой пальцы с длинными и острыми желтыми когтями, она расплылась в умильной улыбке, обнаруживая не менее острые и длинные, чем у тролля, зубы, и развернулась к Тальфарену:

– А ты не слухай его, пня трухлявого, милочек, цветочек, не слухай, не слухай! Ты меня слухай, ты ко мне иди. Я тебя есть не стану, уж я тебя отогрею, я тебя приголублю, пойдешь себе в-на дальше цел-целехонек!

«Не считая души», – криво улыбнулся Тальфарен.

Он еще помедлил, оценивающе разглядывая новое препятствие. Других способов перебраться на ту сторону не было. Один, больной и без настоящего оружия. С двумя троллями ему не совладать. Ущелье прорезает Бергслаген на много лиг, это он помнил из рассказов очень хорошо. Третий мост, если и существует, что почти невероятно, должен лежать в отдалении, и неизвестно, с какой стороны. Но если просто попробовать дерзко пробиться?

Он подошел к серединной балке и пробуя, опустил на нее носок туфли.

– А плата? Плата?! Плати иль поворачивай! – хором закричали тролли. – Пока цел!

Несмотря на кажущуюся неуклюжесть и неповоротливость, они выскочили стремительно – один на правую балку, готовый прыгнуть навстречу, другая на землю, чтобы отрезать путь назад. Предупреждая ее, эльнор ровно, твердым скорым шагом и не поворачиваясь, отступил, оказавшись в исходном положении среди сухих зарослей. Ладонь уже сжимала выставленный в защитной позиции нож. Кухонный нож – тоже оружие. Тем более в умелой руке. Тролли азартно сипели и скалили на него острые желтые зубы.

– Что, к людям с вашими условиями не выйдете? – поддел Тальфарен в сердцах.

Замечание пришлось точно в цель. Оба насупились, отползая на свои места и неприветливо поглядывая на эльнора круглыми черными глазами. В глуши их родичам еще проживалось вольно. К людям тролли приближались все реже, а взымать плату за пересечение мостов почти перестали. У людей появилось слишком много железа. Даже не холодное, оно заставляло лесных тварей держаться в стороне. А еще умножалось вожделенное ими, но слишком пугающее серебро.

В ухе троллихи висели сцепленные одна за другую вперемешку несколько серег. Изысканная золотая брошь с мелким жемчугом, костяная завитушка и яшма, простенькие потускневшие медные кольца.

– Ты не смотри, что я такая добренькая, – предупредила она слащаво, – я ведь тебя тож съесть могу.

– Подавишься, – процедил Тальфарен.

Троллиха замахала поросшими короткой редкой шерстью руками.

– Ой, шучу, шучу! Как жа тебя такого беленька да миленька! Личико что снежочек, волоски что травяной пушочек (104), глазки-лисьи сказки! Чай торопишьсе, да ты ж сюды иди, сюды...

_________________

104. Растение пушица узколистная, широко распространённое в Северном полушарии, в особенности на низинных болотах.

Эльнор вздрогнул. Старая детская присказка про глаза. Угадала ее троллиха случайно, по напрашивающейся рифме, или и вправду всегда может быть хуже, ведь отвечая лесным тварям, он все больше открывается перед ними?

От бессилия и досады у Тальфарена заныли зубы. Любая угроза на мосту предпочтительнее, чем достаться им.

Выжидавший все это время тролль самодовольно облизнулся.

– Одному из нас тебе придетси заплатить.

– Да я лучше...

Тальфарен развернулся и решительно пошел назад, ощущая спиной жадные взгляды. Он поймет, если те ринутся напасть. Пусть только попробуют.

– А хошь дочурку свою кликну? – троллиха позади хлопнула в ладоши. – Ай, красавица!

– Тви вале, погань подколодная! – вырвалось у Тальфарена. Не оборачиваясь, он передернул худыми плечами.

Вслед ему какое-то время еще неслись улюлюканье и гомон троллей. Потом их заглушили заросли.

Иных троллей, по молодости да издалека, неопытные люди могли принять за своих и даже оценить их наружность. Была такая история, как король с королевой вырастили дочку-подменыша. Непростительно загорелую для фрельсе, с кожей зеленоватого отлива, но по-своему была она хороша. Стройна, стремительна, вороные локоны, пригожее лицо. Только буйна да свирепа – хуже дикарки. И жуть брала, когда смотрели люди в ее злые, совершенно черные глаза...

Нога провалилась в прикрытую травой узкую яму. Чувствуя, как лодыжка изгибается под немыслимым углом, Тальфарен полетел в острые сухие стебли.

33. Две чаши весов

Он сидел, окруженный ржавыми, почерневшими, и редкими темно-зелеными зарослями, и осторожно ощупывал ногу. Отек распространялся стремительно. Даже легкие прикосновения вынуждали подбираться, отрывисто вдыхая сквозь стиснутые зубы.

Судорожно подергивая уголками напряженного рта, Тальфарен медленно снял с ноги туфлю и чулок. Раздувшаяся лодыжка зловеще посинела. Разглядывая ее, он ощущал, как внутри разливается не имеющий общего с окружающим воздухом холод. Окажись поблизости хоть семь добротных пустых мостов, обездвиженность для него сейчас означает гарантированную смерть.

«Чем можно помочь?» – эхом донесся до него собственный голос от подножия Вельнарского замка. Он ничего не смог сделать для принца Арманеда. Изнуренность на периферии сознания монотонно твердила: «Ты тоже, все кончено, все справедливо. Бессмысленно притворяться, что в твоем положении еще хватит сил. Ты тоже».

Но лорд Первого Дома Тальфарен, сын Кринальда воспитан бойцом и защитником. Самое время вспомнить об этом, как у песчаной пещерки. Пока ему не за что бороться, кроме самого себя, но он еще непременно послужит своему новому королю.

Тело вновь действовало как бы помимо отчаявшегося разума. Охлаждение должно немного облегчить боль, воспаление и отек. С желчной усмешкой – ноги и так постоянно мерзли – он положил чулок и туфлю рядом с собой. Осторожно пошевелил пальцами ноги. Нервы целы, а значит, все действительно могло быть хуже. Только сейчас накатило осознание, насколько, и речь шла не об одной лишь угрозе перелома. В завершение трудного пути останки его лежали бы теперь на дне ущелья, или даже на потеху в зловонной тролльей норе. Должно быть, ему помогло стоящее в зените солнце.

Сардонически улыбнувшись, Тальфарен снял с плеч частично защищавший от холода плащ, скатал его в валик и подложил под вытянутую больную ногу. Откинулся на спину и уставился неподвижным взглядом в обрамленное скукоженными головками цветов яркое белесое небо.

* * *

Он прождал, по своим подсчетам, около часа. Потом для верности выждал еще. Зубы выбивали какой-то занятный ритм: вспомнился разудалой нардле́к, который эльнарай танцуют под барабаны, крумгорн (105), флейты и лютню. Знобящая сырость измотала эльнора до нытья во всем теле. Пришлось вернуть чулок и обуться. Затем он попробовал встать и перенести вес на больную ногу.

Ожидаемо.

_________________

105. Крумгорн («кривой рог») – изогнутый деревянный духовой инструмент, возникший в середине XV века и особенно популярный в XVI–XVII веках; выводил в частности «дребезжащие» основные мелодии.

Вернувшись на развилку, Тальфарен устало рухнул лицом вниз. Этот недлинный путь стоил ему острой боли, искусанных губ и постыдно долгого, потерянного времени, ведь ступать на больную ногу оказалось невозможным. Пришлось ползти – трудно и унизительно, распугивая прыскающих в стороны многоногих костянок-камнелазов, глотая мельчайшую иссохшую растительную труху пополам с пылью и паутиной, напоминая себе о справедливости всего происходящего. После разговора с троллями на душе до сих пор было темно и гадко. Не зря предупреждают поколения эльнарай хранить внутреннюю защиту и не отвечать лесным чудищам.

Лодыжку жгло, давило и дергало. Сил хватило только отползти в заросли, чтобы не было видно с дороги, и укутаться в плащ. С неба посыпалась мелкая колючая морось.

* * *

У дороги Тальфарен провел еще сутки. Всю ночь ему казалось, что от заброшенного моста, разинув довольные зубастые пасти, к нему подбираются тролли. Лагерь на действующем мосту так и не убрался, и оттуда доносились звуки споров и даже веселья. Голодные спазмы в животе заставляли скитаться поблизости в поисках хотя бы горстки ягод или грибов. Как назло, место было каменистое, с тонким слоем почвы, малоплодородное. В основном есть пришлось осиновую кору, содранную с помощью ножа Ингрид. Но много осиновой коры употреблять нельзя.

В полдень прилетали из ущелья под мостом поздние, краснотелые луговые стрекозы-каменушки, прозванные людьми тролльими веретенами за вытянутость, стремительность и пугающие повадки; опускались, трепеща длинными слюдяными крыльями, на высокие стебли, старались ухватить как можно больше бледного солнца месяца обнажения. Измученный к тому времени эльнор безучастно наблюдал, как они, зависая в воздухе, решались садиться на его колени, принимая их за часть окружающей природы. Среди деревьев промелькнула любопытная острая рыжая лисья мордочка, затем немного драный хвост. Всю ночь, то удаляясь, то приближаясь, перекрикивались в ветвях длиннохвостые неясыти, да раздавался хриплый клич мохноногого сыча.

Занявшийся рассвет кусал беззащитную под легкой одеждой кожу тысячами морозных иголочек. Шмыгнув покрасневшим носом, под стук собственных зубов Тальфарен сел и потуже запахнулся в плащ.

– Guten Morgen, meine Sorgen (106).

_________________

106. «Доброе утро, мои тревоги» (нем.)

Так, обняв себя руками, он отрешенно покачивался вперед-назад, уставившись сквозь клубящийся пар от собственного дыхания на одетые кружевом ночного заморозка стебли. Положение его выглядело довольно безнадежным. Лагерь стоял на месте, а ресурсов тела на новые поиски пути оставалось все меньше. Судя по тому, что двое суток здесь никто не проезжал, размещение и упорство лагеря казались злой насмешкой над жалкими усилиями эльнора спастись.

Что-то защипало в глазах. Нужно было понять раньше. Он будет биться, как тогда, за завесой в имении аделя, о невидимую хрустальную стену, но не приблизится к желаемому ни на шаг. Ему не суждено вернуться.

Внезапно Тальфарен вскинулся, насторожившись, как вспугнутый необычным шорохом лис. Уже какое-то время из глубины леса раздавался далекий, понятный лишь чуткому заостренному уху эльнора шум. Карета. Несколько всадников... следом повозка...

От безысходности он вышел, сильно хромая, прямо на дорогу.

Возничий озадаченно натянул поводья: перед ним, будто выросший из зарослей на обочине, появился самый настоящий светлый альв из сказок. Только альв этот как будто заплакан, а одет по-современному, но для лета, и невесть в чем основательно извалялся в лесу.

– Что случилось? – послышался глухой голос из кареты. Жесткая шторка отдернулась. Из окна выглянул немолодой плотный мужчина с седеющей аккуратной бородкой и проницательными глазами. Он тоже выразил своим видом изумление, затем глубокий скептицизм, но тут из другой створки окна высунулось лицо молодой и хорошенькой девушки в кружевном чепце.

– Что там, гер Арне́лиус?.. – при виде Тальфарена девушка широко раскрыла светлые глаза. – Что стряслось? На вас напали разбойники?!

Теперь какой-то Арнелиус.

От без того бледных щек Тальфарена отхлынула кровь. Менее всего после кнектов и всяческих постовых желал он встретиться с еще одним мидгардским ученым мужем. Однако это первая, и возможно, последняя карета на этой дороге за много дней.

Тальфарен молча приложил ладонь к сердцу, поклонившись. Лучше не вдаваться в подробности.

– Добрая фрёкен, я с сожалением вынужден просить вас об услуге. – Пришлось прочистить горло, немедленно отозвавшееся шершавой болью. Хромая и опираясь на корявую палку, он приблизился к окнам кареты. Не выпуская из поля зрения гера Арнелиуса, но удерживая исключительно взгляд девушки, Тальфарен придал голосу всю чарующую медовую мягкость, на какую был сейчас способен. – Я направляюсь к друзьям в сторону Фалуна (107), там мне помогут. Однако лишившись всех вещей своих и коня, я замерз и продвигаюсь непростительно медленно. Позволите ли вы мне великодушно проехать несколько миль в вашей повозке?

_________________

107. Градообразующим предприятием Фалуна стал известный с раннего средневековья овеянный легендами мощный медный рудник, в XVI веке сделавший Швецию великой державой и приносивший к XVII веку 2/3 от мировой меди.

Он удивился, насколько легко вышла у него привычная, заточенная на выживание чарующая улыбка. Ничего общего не имеющая с истинным настроем и самочувствием. Только при этом сухие обветренные губы растрескались, и Тальфарен надеялся, что непрошенная кровоточивость не подпортит общей картины.

Один из конных охранников пристукнул кулаком по бедру.

– Засада это может быть, ваш' милость! И чего ты, старый чурбан, встал среди леса? – последняя фраза была обращена к возничему.

Тот испуганно зашевелил поводьями.

– Разбойники бы уже на вас напали, неправда ли? – нетерпеливо парировал Тальфарен. – Вы встали на открытом месте, подмоги следом не ожидается. Дверцы эти до смешного легко выломать с помощью алебарды или любого топора. У возничего вашего больное плечо, а левый страж считает ворон.

Слыша это, упомянутые люди вздрогнули и подобрались. Возничий побагровел до самой шеи, остальные побледнели, а левый кнект открыл и закрыл рот так быстро, что клацнули зубы:

– Прощения прошу, вашмилсть!

На свежем разрумянившемся лице фрёкен поочередно промелькнули смешанный с удивлением страх, отчего тонкие дуги бровей приподнялись, а рот приоткрылся, облегчение и более приятные чувства, но тут пробудился от ступора гер Арнелиус.

– Даже если здесь и вправду нет разбойников, – он сделал многозначительную паузу, – чего я не спешил бы утверждать – еще не значит, что следует отринуть бдительность. Поглядите, фрёкен Катарина, что это за рассадник заразы! Грязен, простужен, и наверняка целый букет бордельных хворей!

Тальфарен с оскорбленным видом отступил, прижимая ладонь к груди. Надо же было докатиться до подобных инсинуаций! Однако он находился не в том положении, чтобы диктовать условия. Проглотив этот афронт, (108) он повернулся, чтобы убедить девушку, на которую сделал полный расчет, и сопровождающий ее это понял.

_________________

108. Публичное оскорбление. От вульгарной латыни – *affrontare – «ударить в лицо».

– Простите, что оскорбил вас непристойным упоминанием, фрёкен, – немедленно повинился Арнелиус, – но для иносказательных оборотов опасения мои слишком велики!

– Добрая фрёкен Катарина, – мягко вставил Тальфарен, – вы моя единственная надежда. Я не стесню вас и уйду тотчас же, как немного согреюсь и отдохну.

Та безмятежно покачала головой:

– Ах, оставьте, гер Арнелиус. Как можете вы говорить такое? Гер пострадал от разбойников. Наш христианский долг оказать ему помощь.

– Вы еще столь невинны и наивны! Не обман ли здесь с целью наживы?

Тальфарен надменно вздернул подбородок.

– То есть я, будучи аделем, имею интерес ограбить вас?.. Хм! Там, куда я направляюсь, у меня вновь будет все, что теперь отняли, и больше. Мне не надобно чужого.

Не нарушая приличий, ученый муж взглядом показал Тальфарену все, что думает о его высокопарных речах вкупе с истасканным видом, и какую знает им цену.

Мог ли он еще две зимы назад подумать, что ради выживания вместо меча с щитом в который раз окажется вынужден применять обаяние и сладкие речи! Будто пал он еще недостаточно низко. И пока в груди бился ведущий его все это время инстинкт, краешком сознания Тальфарен невольно увлекся игрой: что перевесит? Рациональность, осторожность, помноженная на опыт, твердая воля и безусловный авторитет сопроводителя? Или подкупающая самое черствое сердце своей искренностью и чистотою доверчивая, пылкая юная добродетель?

– Прошу вас, гер... – фрёкен сделала учтивую паузу.

Он изысканно поклонился, беззвучно зашипев от рези в ребрах.

– Зовите меня гер Свен.

– Позвольте узнать ваше родовое имя? – немедленно проявил бдительность Арнелиус.

Вновь прижав ладонь к груди, Тальфарен качнул головой:

– Боюсь, я не вправе называть его в нынешнем моем положении.

Он красноречиво расправил плечи, являя людям во всех деталях свой растерзанный вид.

– Возможно, оно вовсе не благородно и не достойно, как вы спешите заявить? Перед нами явный мошенник, дорогая фрёкен. Едемте дальше.

Тяжелый болезненный комок в горле едва удалось проглотить.

– В настоящих условиях достойнейшее имя рода моего не прозвучит, дабы не бросить моим обликом, за коий в ответе я один, на него тень.

– Прошу вас, гер Свен, – счастливо улыбнулась девушка, – сядьте с нами.

– Пускай едет в повозке! – возразил Арнелиус.

– Помилуйте, там же холод, почти как на улице!

– Представьте только, что ожидает вашу уютную карету! Зараза и смрад!

– Помощь доброму человеку...

Арнелиус многозначительно поднял палец, на котором красовался грубоватый докторский перстень-печатка.

– Еще Исидор Севильский в своем трактате «О природе вещей» упоминал чумные семена, распространяющиеся невидимо, а также Авиценна и из недавних ученых мужей Джироламо Фракасторо предупреждали о мельчайших незримых семенах болезней. К счастью вашему вам не довелось узреть, что творит с обликом человека венерическая чума (109). Я убежден, дорогая фрёкен Катарина, что если гер этот и был ограблен, то в распутном притоне. Только обратите внимание на характер повреждений его одежды.

_________________

109. Одно из исторических названий сифилиса.

Эльнор вспыхнул, невольно хватаясь за ворот дублета. Не у всех людей глаза закрыты пеленой суеты из невидимых заплечных мешков. Действительно, ворот ожесточенно рвали, сдирали застежки и пуговицы с целью распахнуть, совлачить.

– Полно же, гер Арнелиус! – качнула головой фрёкен Катарина. – Негоже так оговаривать незнакомого.

И она с сияющей улыбкой открыла дверцу.

– У вас, видимо, по этой части богатый опыт, – проронил Тальфарен ее спутнику, пробираясь мимо того на соседнее высокое сидение.

– Вы слышите, фрёкен? Я отказываюсь ехать с этим грубияном в одной карете!

– Трогайте! – звонко выкрикнула в окно девушка, и скрипнув колесами, карета двинулась в путь.

34. Передышка

Гер Арнелиус подчеркнуто отодвинулся от Тальфарена в самый дальний угол, чтобы и близко не соприкасаться краем своей широкой солидной темной одежды с его испачканными в глине, земле и ошметках сухотравья штанами и дублетом, хотя то было излишне. Худощавый юноша среднего роста не занимал положенной ему половины.

Небо и звезды! Подавив стон облегчения, он опустился на покрытое жестковатой набивкой и шершавой тканью сухое сидение.

Молодая служанка рядом с Катариной взирала на Тальфарена в опасливом восторге, забыв про свое шитье. Арнелиус приготовил шелковый платок, очевидно, чтобы закрыть им нос, но не сдержал удивления: худшие ожидания не оправдались. Тальфарен позволил себе язвительную улыбку, пока не видела Катарина. Эльнарай бы отметили запах больного, немытого тела. Однако для людей тот был слабым и скорее необычным, чем отталкивающим.

В карете оказалось заметно теплее – сказалась маленькая переносная печка в ногах и само присутствие людей. В щели окон проникал холод, но Тальфарен плотнее задернул шторку и с давно забытым чувством откинулся головой на показавшуюся королевской периной высокую спинку сидения.

– Как же оказались вы в столь неприятном положении, позвольте узнать? – не давал спуску гер Арнелиус.

Катарина протянула запасное шерстяное одеяло.

– Прошу вас, гер Свен.

Тальфарен принял его с глубокой благодарностью и немедленно завернулся, как лис, накрытый собственным хвостом в уютной норе.

– Могу ли я надеяться, – сердечно прибавил он, – почтенная фрёкен, что в будущие час-два меня не потревожат? Я смертельно устал.

Тихо, задумчиво улыбнувшись, он потерся щекой о плотную овечью шерсть. Так дивно и так нежданно.

Гер Арнелиус зашел с другой стороны.

– Дорогая Катарина, вы совершаете большую ошибку. Ваш отец поручил мне заботу о вас и будет весьма недоволен, что дочь его путешествует в столь злачной компании.

– Мой отец обрадуется, что дочь его оказала помощь впавшему в разбойники! – весело возразила девушка.

Карета поскрипывала. Порой колесо попадало на протянутый через дорогу корень, и тогда вся конструкция встряхивалась, издавая короткий визг.

– Как лекарь я...

Тальфарен вздрогнул. Хватит с него лекарей. Надолго, возможно, навсегда. Он почти готов был перебраться в повозку. Но тепло уже ласково обволакивало иззябшегося эльнора обездвиживающей пеленой. И еще больная лодыжка... Этой ночью она мучила его нестерпимо. Первые сутки после повреждения следовало лежать, а не скитаться, слабым и голодным, по кустам и кочкам.

Не успел гер Арнелиус закончить фразы, как Катарина приложила к губам палец и показала на Тальфарена глазами: «не будите спящего». Почтенный ученый муж принял недовольный вид, но замолк.

Впрочем, заснуть эльнору не удалось бы при всем желании. Из-под опущенных ресниц он оценивающе разглядывал своих спутников. Совсем скоро перед теми откроется возведенная с неизвестной целью застава у моста. Воображение рисовало Тальфарену как, услышав о поисках беглого мятежника, фрёкен Катарина и гер Арнелиус единогласно выдают его. Или как постовые, ничего не объяснив, именем короля окружают карету с повозкой и начинают обыскивать, озверело, ощетинившись оружием, переворачивая все вверх дном, и грубо выволакивают его наружу, чтобы в кандалах вернуть прямо в руки палача.

И снова, снова он не сможет убежать, как тогда, в «Синем Грифоне»... Как в летних туманах берега Сала-он.

Эльнору казалось, гер Арнелиус должен слышать тяжелый, частый стук его сердца, выдающий с головой...

Карета начала замедляться и встала. К счастью, сорвавшийся с губ, как при внезапном ударе, невесомый выдох скрыло восклицание ехавшего с левой стороны кареты охранника:

– Застава, ваш' милость!

Гер Арнелиус озадаченно нахмурился. Подозрительный взгляд его метнулся к будто бы крепко спавшему юноше. Впрочем, сказать он ничего не успел, потому что грубые голоса снаружи обменялись краткими приветствиями и незнакомый гаркнул:

– Кто едет?

Слегка поморщившись, ученый муж чопорно выглянул на улицу, избавляя своих людей от ответа.

– Юлиус Арнелиус, лекарь. Я сопровождаю фрёкен Катарину Йорансдоттер к ее отцу, геру Я́герфелту в Фалун. С нами...

Виски Тальфарена заломило от пульсации. Пальцами он судорожно сжал складки одеяла, готовый выскочить в любой миг. О, бежать он будет. Пока хватит приглушающего боль жара, что бьется в жилах.

Пусть еще попробуют поймать его.

Внезапно фрёкен Катарина жизнерадостно перебила своего опекуна:

– Моя служанка и отважные защитники!

Ее миловидное лицо с блестящими голубыми глазами и падающая из-под кружевного чепца на лоб светлая прядка привели постовых в благоприятное расположение духа. Тальфарен же только мысленно ахнул столь эльнарайскому выходу из положения.

– Разбойники вокруг рыщут, – обратился один из постовых, немолодой, темноволосый и длинноусый к геру Арнелиусу. – Да все не поймать. Уж не впервой кто дорогой этой ехал, так и сгинул. Мы и лес прочесали, и на мосту-то встали, ни одна душа чтобы, значит, не прошла. Где они хоронятся, ума не приложу.

– Вы уж блюдите, ваш' милость, фрёкен свою, – вставил второй, молодой и румяный, русобородый. – Глаз не спускайте до Фалуна...

– А в Фалуне подавно! – махнул рукой первый. Молча стоящие поодаль постовые закивали. – Великанья дочь, хозяйка Сту́ра Ко́ппарбе́ргет (110), всех до руды охочих...

_________________

110. Букв. «Большая Медная гора».

– Да что фрёкен до руды! – пылко возразил второй. – А тута, с вашего позволения скажу я вам, – доверительно обратился он к Катарине, почесывая кожаный жилет, облегченную версию доспеха, – как есть нечисто. Глядишь, не болото вовсе. И пригоже, и солнце вон проглянуло, да только место нехорошее. Мост еще тот заброшенный, дрянью от него несет...

Старший постовой дал ему подзатыльник за болтовню, почтительно глянул на гера Арнелиуса с фрёкен, и вскоре карета выехала на мост и благополучно пересекла его.

* * *

Какое-то время Тальфарен с нервической дрожью ожидал, что постовые вот-вот догонят их, спохватившись: не обыскали карету с повозкой! Или один из спутников его призовет вернуться, по-своему истолковав новости о разбойниках. Однако ничего не происходило. Под скрип колес и тряску на ухабах он против воли задремал.

– ...и великий Парацельсус, и мудрейший Фракасторо едины в том, что галльскую болезнь (111) надлежит врачевать ртутью, – объяснял гер Арнелиус своей подопечной. – Контагии (112) же ее, как и иных недугов, возникают в силу ослабления воздуха, под влиянием неблагоприятного сочетания планет. Эти seminaria contagionis (113) распространяются тремя путями: contactu afficit, fomite afficit и distans fit (114). Вы же, сердобольная Катарина, неосмотрительно подвергли себя последним двум.

_________________

111. Еще одно старинное название сифилиса. «Галльский» в старинном употреблении отсылает к Франции.

112. «Заразное начало» (от лат. contagium – со­при­кос­но­ве­ние, за­раза) – термин, использовавшийся до середины XIX века.

113. «Семена болезней» (лат.)

114. Прямой контакт, контакт с зараженными предметами и контакт на расстоянии (лат.)

Лицо сидящей рядом служанки исказилось от страха. Она почти ничего не понимала в этом разговоре, отчего понятное звучало лишь зловещей. Адели не взирали на нее. Фрёкен внимала опекуну с милой учтивостью, сложив руки на коленях, в тяжелых складках кремовой бархатной юбки.

– Задумайтесь, насколько здешний воздух переполняется миазмами...

– Так от больного к здоровому, или под влиянием планет?

Гер Арнелиус потрясенно повернулся к перебившему его Тальфарену. Эльнор проснулся и глядел на того слегка припухшими глазами невинной лани, но с лисьим разрезом и черными кругами от недосыпа.

– И то, и другое, – со смиренным достоинством короля в изгнании отвечал ученый муж. – Зародившись в бесчисленных сочетаниях гниений воздуха, семена контагиев, обладающие аналогией к человеку...

Катарина прижала руки к щекам.

– Ой, гер Арнелиус! Ведь мы обещали не будить гера Свена. Надеюсь, – обратилась она к юноше, – сон ваш был добрым!

– Не знаю, как и благодарить вас, фрёкен Катарина, за ваше милосердие. Можешь не бояться, – сообщил он служанке. – Гер Арнелиус во многом прав, однако меня это не касается.

Та залилась румянцем и потупилась в шитье.

– «Во многом»! – ахнул Арнелиус. – Да знакомы ли вам, молодой человек, труды великого Авиценны?

«Как и мудрого Фракасторо», – едва не ответил Тальфарен и прикусил язык. Может статься, Арнелиус с Ветеусом держат связь. Расскажет ли в таком случае один другому о странной встрече в пути? Не стоило увеличивать эту вероятность.

– Полагаю, почтенные геры, нам пора пообедать! – примирительно улыбнулась Катарина. – Гер Свен, должно быть, весьма голоден.

При одном упоминании пищи рот Тальфарена наполнился слюной. Вяжущей осиновой корой сыт не будешь.

– Давно пора бы, – признал ее опекун с неохотой, – быть постоялому двору. Смеркается. – Мысль эта отвлекла его от лекарских рассуждений. – Ивар! Отчего мы все еще в пути?

В окне показалось бледное лицо охранника.

– Как и сказать, ваш' милость. Вроде кругами мы едем.

– Вздор. Дороги через лес не кладут кругами. Тогда мы должны были вновь вернуться к мосту.

– После моста пошло, ваш' милость. Перемолвились мы тут все меж собою. Не мне одному сдается, видали мы уж вон ту елку. Трикраты так точно.

Катарина тоже побледнела. Служанка, как недавно Тальфарен, схватилась за края сидения. Эльнор же, прислушиваясь к тревожным голосам людей, отрешенно думал: это из-за него? Или все-таки из-за них?

* * *

Решено было остановиться на ночь: та быстро накрыла дорогу. Никто не отважился ехать в кромешной тьме, несмотря на зажженные каретные фонари. На вдающейся в черную стену леса опушке охранники поставили шатры и вместе со служанкой подготовили съестные припасы.

Сглотнув, Тальфарен настороженно покосился на своих спутников: ужели и с ним поделятся этим немыслимым великолепием? Коричнево-красная с белыми прожилками вяленая говядина уже лежала неровными ломтиками на деревянной тарелке. Служанка нарезала жесткий круг черного ржаного хлеба и остро пахнущий зернистый сыр, в другой тарелке сгрудились тонкие перечные пряники вперемешку с засушенными фруктами. Блеснула тусклым боком бутыль разведенной травяной настойки.

От запахов Тальфарена повело в сторону. Приняв независимый вид, он захромал назад к карете – опереться и переждать дурноту. Слишком сильно свело желудок, а ноги ослабли. Сквозь шум в ушах он не расслышал, что сказал кто-то рядом. Только бы не стошнило прямо здесь... Хотя нечем... Голова кругом...

Каким-то образом он очутился сидящим прямо у костра. Хотя по ощущению скорее в лодке на неспокойной воде.

– ...ешьте вдоволь, – донесся до него обеспокоенный голос Катарины.

Подняв глаза к усыпанному звездами черному куполу над головой, Тальфарен чуть заметно приподнял миску, что держал в руках, прося благословления дара.

Несмотря на неведомую напасть в пути, за кружкой горячего питья люди понемногу приободрились. Девушки в затаенном восторге пополам со страхом жались друг к дружке, слушая из лесу низкий гулкий хохот длиннохвостой неясыти: «У-ху-ху-ху-ху-ху». Крупный месяц, почти в первой четверти, выглянул из-за остроконечных верхушек елей.

– Здесь должны водиться волки и медведи, гер Арнелиус, – заметила Катарина.

– Будьте покойны, дорогая. Дикие звери боятся огня.

– И не только они, – подал голос их попутчик. До того момента он только изысканными жестами, но без разбора клал себе в рот все подряд: перечные пряники с говядиной, сушеную рыбу с сухофруктами, сыр с орехами. Гер Арнелиус поглядывал неодобрительно, но ничего не говорил.

– Советую никому не отходить слишком далеко от костров, – продолжил Тальфарен. – Медведи вот-вот впадут в спячку, но кое-кто не впадает. Места здесь и впрямь не слишком располагающие.

– Хотите сказать, – начал Арнелиус с плохо скрываемым скептицизмом, – вы на стороне тех невежд-мужиков, что предупреждали нас на мосту о великанше-хозяйке Стура Коппарбергет?

Тальфарен отряхнул пальцы от крошек.

– Я и сам кое-что видел.

Служанка ойкнула.

– Желаете поделиться? – хмыкнул ученый муж.

– Не думаю.

– Так я и знал. Не слушайте его, фрёкен Катарина. Вот так пустословы набивают себе цену.

Он продолжал нелестно коситься на Тальфарена до самого конца позднего ужина, и наконец буркнул:

– Давайте посмотрю вашу ногу.

Со знанием дела прощупывая лодыжку, он осторожно пробовал поворачивать стопу, от чего Тальфарен отчаянно кусал губы. За их спинами неровный оранжевый световой круг от костра резко сливался с тьмой, не доставая до костра стражи.

– Вы смотрите на меня как на датчанина.

– Могу сказать вам то же самое.

– Однажды вам будет столько лет, сколько мне, и через собственное попечение о девице-дочери поймете вы ответственный и тяжкий труд – блюсти ее от угроз в лице злонамеренных мужчин.

Уловив в уголках губ эльнора намек на иронию, лекарь закивал.

– Да-да, каким бы ни казалось оно теперь далеким, все это ожидает и вас, гер Свен. Придержите ногу вот так.

– Заботы отцов о защите дочерей от мужчин, какими те и сами однажды являлись?

Тальфарен судорожно вытянулся: следующее движение лекаря сопроводилось звучным щелчком больной лодыжки. Арнелиус поджал губы. Могло быть и лучше. Покачав головой, он достал из своего ящичка склянку.

– Что в ней? – спросил Тальфарен резче, чем собирался.

Арнелиус слегка оскорбленно повел плечом.

– Масло камфоры и разнообразные травы. Полный рецепт свой желал бы я сохранить в тайне.

«Главное, что не волосы повешенного», – мысленно вздохнул Тальфарен.

Лекарь обернул обработанную мазью лодыжку чистой тряпицей, забинтовал, что следовало сделать сразу почти двое суток назад. Накинул на ногу одеяло, с которым Тальфарен не расставался.

Стало успокаивающе тепло, а так хорошо ел он в последний раз в начале лета.

– Я уже чувствую облегчение, – с легким удивлением в голосе отметил эльнор.

– Вы не очень-то сведущи в лекарском искусстве, гер Свен.

– Простите?

Катарина поправила на плечах принесенную служанкой накидку, с интересом прислушиваясь к развернувшейся дискуссии двух мужчин у костра.

– ...ужели воздух способен гнить? Ведь это эфир!

– ...ведомо любому школяру – он переносит миазмы, а стало быть...

– Переносит, как пылинки в солнечном луче. Ведь вы не станете утверждать, что воздух распадается на пыль?

– Уточним: от источников разложения, включая болотную воду...

– Милейшая фрёкен Катарина, – на полуслове оппонента повернулся Тальфарен к девушке, совсем обнаглев от усталости и перспективы скорого продолжения поисков приюта. – Смею ли я просить вас подарить мне это чудное одеяло? С ним буду я надежно защищен от превратностей погоды.

Бросив осторожный взгляд на молчаливо негодующего Арнелиуса, девушка выразила решительное согласие. Протест опекуна перебили сожаления Тальфарена, что не может отплатить обоим за оказанное участие и заботу.

– Но ведь вы говорили, что в Фалуне вас встретят друзья, что наделят вас всем необходимым вашему статусу! – воскликнул ученый муж.

– О, нет, – уточнил Тальфарен мягко. – Лишь что, увы, Фалун не является конечным пунктом моего пути.

Арнелиус нахмурился. «Я предупреждал!», – говорил весь его вид.

– Отдать вторую одежду нуждающемуся, разве это не одна из первых заповедей милосердия? – напомила тем временем Катарина опекуну.

Глядя на обоих, сияющих какой-то мирной радостью, тот, похоже, уже с ужасом представлял себе, как новоиспеченный муженек прибирает к рукам все наследство Катарины, продолжая пользоваться своим обаянием, недомолвками и лисьей хитростью.

Тальфарен хотел ответить девушке нечто любезно-сладкое, куртуазное. Но горло неожиданно сжалось, а в глазах блеснула влага. Крепче прижав теплую ткань к груди, будто наглядно принимая дар, он проронил хрипло, ломко:

– Я буду молиться за вас.

* * *

Сквозь щель в шатре гер Арнелиус заметил первые признаки рассветных сумерек. Он сам проследит, чтобы карета не поехала по кругу. С этим еще предстоит разобраться, распросить проспавшуюся охрану при свете солнца. Придется спешить, ведь гер Ягерфелт не знает о досадной задержке и может подумать всякое. Оглянувшись, ученый муж обнаружил, что давешнего попутчика в шатре нет. Сидит до сих пор у костра, завернувшись в выманенное у фрёкен Катарины одеяло.

Стражи вытянулись и сурово скрестили алебарды перед входом в карету, где ночевали девушки. Не удостоив эти глупости вниманием, Тальфарен прошел мимо.

Несмотря на меняющийся оттенок неба, на поляне едва светало. Сизый туман сгущался над землей. У костра попутчика не оказалось. На миг сердце гера Арнелиуса ударило сильнее. Он бросил всполошенный взгляд на карету поодаль. Нет-нет, фрёкен Катарина, разумеется, сразу бы подняла шум! Тем более, там еще служанка, а снаружи стража...

Хмурые, нахохленные стражники несли службу, пока ночная смена отсыпалась в собственном шатре.

– Где гер Свен? – осведомился Арнелиус, озадаченно потирая лоб.

– В кусты отошли, – буркнул один стражник.

Арнелиус с облегчением бы отвернулся, если бы не долетевшее до него хриплое замечание второго:

– Давно уж. Еще ночь была.

* * *

Пробираясь сквозь окружавший поляну подлесок, Тальфарен представлял, какая суета сотрясет маленький лагерь поутру. «Что украдено?!» Ведь что-то непременно должно быть украдено, коль скоро попутчик скрылся под покровом ночи!

Однако образы эти уже меркли для него, оставаясь позади.

Люди выйдут на надежную дорогу. Достаточно лишь дождаться, когда мимо проедет кто-то другой. Или скорее само Солнце Правды, восставив над миром Свой зримый, тварный свет, развеет морок.

Безмолвно он поднял глаза к неизследимой вышине.

«Создатель, помяни тех, кто блуждает душею и телом. Ищущих истины и не обретающих ее. Помяни тех, чья помощь на моем пути, вольная и невольная, делом и хотя бы словом, согрела меня. И еще...»

Больная нога ступала тверже и легче. Перед ним расстилался бескрайний ночной лес.

35. Голоса из-под земли

С незапамятных времен в Бергслагене охотились и ловили рыбу. Но главным богатством его, рассеянным прямо под ногами, являлось железо из болотной руды и краснозёма. Затем добыча перешла и на горную породу. О заброшенных, древних и не очень, угольных ямах для производства железа напоминали угольные пласты, густо поросшие мхами, лесом и кустарником. Правильной и неправильной формы, они возвышались рядом с неразличимыми непривычному глазу остовами шахтерских хижин, местами слившихся с лесной подстилкой.

Пробираясь среди ржавых ям, сложенных из гранитного бруса полуобвалившихся печей и шлаковых отвалов, Тальфарен ощущал, как его охватывает нетерпение, предвкушение встречи. Горячий ужин. Или завтрак. Рассыпчатые медовые сладости, темно-рубиновый, дымящийся в кружке тарглинт. Теплые голоса Эухара и Арланда, что накинутся с расспросами, расскажут новости, что доходят до лесного приюта из Королевств...

Мечтательная улыбка юноши померкла. Он боялся этих новостей.

Он старался тщательно выверять путь, ориентируясь по звездам, солнцу и пейзажу. Ведь среди лесов и скал можно легко пройти мимо цели, и сам не заметишь, как очутишься в Норег.

Временами Тальфарен возвращался мыслями к белой крепости на холме у реки. Он был столь благодарен Ингрид, что отречься теперь от этого чувства стало бы преступлением. Однако вспоминая все пережитое, заворачиваясь в шерстяное одеяло в облетевшем мерзлом лесу, все тягостнее задавался одним и тем же вопросом.

Как можно?.. Разве поступила бы так хоть одна эльнайри, самая холодная, чужая, равнодушная?

«Вот вы, ваша милость, к эльнайри и обращайтесь», – почти наяву послышалось Тальфарену ворчание Ингрид.

Нужно было внимательно смотреть под ноги, чтобы не провалиться в прикрытые зарослями черничника, мхом и бурыми иголками опустевшие остатки угольных складов или углубления фундаментов древних домов. Словно окаменевшие сгустки самого леса, мутновато-мшистые зеленые, голубоватые, бирюзовые, виднелись местами под наслоениями земли и растительности остатки медного шлака, обозначающие расположение здесь когда-то давно доменных печей.

У небольшой речки напился он ледяной воды, от которой ломило лоб и зубы. Начал расчищать место для костра – зажарить двух пойманных в силок белок. Чтобы успеть к приюту засветло, понадобятся силы. Здесь оставался риск столкнуться и с людьми с действующих рудников, но пока Тальфарену удавалось успешно обходить их. В крайнем случае можно уйти, не дожидаясь, пока те приблизятся, заложив фундамент еще одной истории о встрече с хульдрефолком (115).

_________________

115. Хульдра (ж), хульдрекалл (м), хульдрефолк – «скрытый народ», в скандинавском фольклоре существа-хранители, обитающие в горах и лесах. В целом не отличаются от людей, но имеют коровий или лисий хвост, а хульдры необычайно красивы. Последствия встреч с хульдрефолком разнятся.

Отбросив носком изуродованной, безнадежно прохудившейся туфли последний сор с расчищенной площадки, наткнулся он на серо-оранжевое, едва выступающее из земли. Эльнарайская любознательность взяла верх над жаждой скорейшего тепла и обеда. Используя подобранный неподалеку обломок гранита и нож Ингрид, он откопал грубовато отесанный крупный осколок с отверстием и заточенным лезвием. Кремневый топор, только без рукоятки. Красивые переливы песочного, глиняного, красно-коричневого оттенков на стеклообразном камне. Мертвый груз. Завораживающе, тяжело и бесполезно, как таран для пронзания жемчужных бусин. Там же нашлось несколько наконечников стрел и каменные скребки.

Во время восхитительного, но слишком скудного обеда юноша бегло рисовал себе картину, как перерыли в стародавние времена шахтеры этот берег реки, и в страхе обнаружили на глубине предметы, что по представлению их могли принадлежать только троллям и двергам, отчего и бросили находки покрываться лесной подстилкой еще на века.

А ноги все резвее несли вперед, и радостное предвкушение на последнем отрезке пути заставляло сердце биться чаще.

Ели расступились, и Тальфарен как в бреду пересек лужайку. Скованный, с напряженными плечами и опущенными руками, он шагал, пока не уперся в препятствие. Прямо у ног его угадывались очертания фундамента. Прикусив губу, эльнор медленно повел головой из стороны в сторону, еще и еще, будто отрицание спасло бы. Взгляд слепо скользил по остаткам приюта, в дверь которого он с затаенным трепетом готовился постучать.

Вон там находился очаг общего зала. Дожди и ветры в глубине леса еще не до конца вымыли с камней холодную золу. А оттуда, верно, вела лестница на второй этаж. Тот провал с травой среди зарастающей колючей малиной лужайки – кухня. От деревянных сараев осталась куча щепок.

Перешагнув фундамент, Тальфарен, не чувствуя ног, прошел к очагу и сел прямо на землю. Чуть покачиваясь вперед и назад, уставился рассеянным, неподвижным взглядом на свисающий с еловой ветви белесый мох на другом краю поляны.

Занимающиеся сумерки немного отрезвили. С трудом поднявшись на затекших, окоченевших ногах, он начал обходить деревья по краю лужайки. Прикладывал к стволу ладони, нащупывал зарубки-руны, спрятанные среди морщин коры.

Нет-нет, только не все снова.

Постоял немного, прикрыв глаза, отпечатывая в голове составленный маршрут. Он уже не верил, что найдет. Но где-то в глубине души еще предательски теплилась надежда.

* * *

Покашливая, Тальфарен стянул с замерзшей, покрывшейся мраморным белым с синевато-багровым узором руки перчатку, потер грязной кистью запавшие красные глаза и обернулся. Он потерял счет времени. Брел на последних силах, постоянно продрогший, исцарапанный – несколько раз падал в овраги и старые выработки – не то по невнимательности, не то усталости. Его почти не хватало на то, чтобы собирать еду. Да и еды как будто стало меньше.

Он часто моргал, вглядываясь в сливающиеся неясные древесные стволы. Все-таки кто-то следует за ним в отдалении. Не человек и едва ли животное. Тревожный знак. Существо без настойчивой цели давно бы отстало. От усилия в глазах поплыло, и эльнор вынужденно опустил веки, пережидая. С первыми сумерками различать неподвижные предметы или медленное движение сделалось затруднительным. Никтало́пи́я, ночная слепота.

Снежная крупа сыпалась временами с клубящегося набухшими сизыми тучами неба, то сухая и колючая, то сырая, создающая под ногами ломкий ледок.

Вновь надев на обветренную руку перчатку, которая не то чтобы грела, Тальфарен продолжил путь. Что если он неверно запомнил инструкции или где-то сбился с пути, блуждает кругами? От гложущего беспокойства он был еле жив. Уже двое суток казалось, что пора найти новое место, но тщетно! От ночных холодов не спасало даже шерстяное одеяло. Однако без него Тальфарен бы едва ли осилил поиски.

К утру, свернувшись в прогретой жалким подобием костра ямке, ему удалось поймать добрый сон. Что-то теплое, заботливое утешало одним присутствием. Как прикосновение ласковых ладоней. Эльнор слабо улыбнулся во сне, прислушиваясь. Что-то оно хотело сказать ему.

Вставай, Тальфарен-изгнанник. Вставай!

Внезапно все начало меняться, неуловимо, жутко.

Подчиняясь инстинктам дикого зверя и охотника, Тальфарен вскочил, и вовремя.

Нечто нависало над ним. Высокий, в полтора-два роста сгорбленный косматый силуэт. И еще... две пары рук? Пахнуло тлением, плесенью, чем-то острым.

Беги, Тальфарен-изгнанник.

Тело давно не повиновалось ему привычным образом. Но самое ужасное – тяжелые, непослушные ноги оскальзывались на мху, режущий ледяной воздух разрывал легкие, царапал горло, а перед глазами было серо и размыто. Нельзя упасть... нельзя упасть!

Внезапный рывок назад едва не повалил его на спину. Тальфарен отчаянно дернулся, панически оглянувшись. Край одеяла, которое он придерживал рукой, зацепился за ветку. Еще один рывок на пределе сил. Он тщетно надеялся услышать треск ткани или дерева, хотя бы клочок тепла оставить себе.

Жалобно всхлипнув, Тальфарен выпустил одеяло и бросился дальше. За спиной дышало тлением, гнилью. Двигалось странными рывками, косыми прыжками, припадая к стволам.

Он все-таки оступился среди груды булыжников. Глубоко рассадил ладони и колени. Стоя на четвереньках, пытался собраться, но действительность рассыпалась на множество осколков, и Тальфарен воспринимал лишь обрушившиеся на него отдельные части. Камни холодные и сырые. Дыхание вырывалось из горла болезненными, беспорядочными хриплыми толчками. Сквозь плавающие в глазах темные пятна проглядывают, пляшут кривые стволы. Ледяной пот заливает лицо. Вкус металла во рту.

Древний очаг окропил он своей кровью, или жертвенные камни?

Что-то еще терялось за всем этим.

Оторвался? Ужели оторвался?!

Поведя головой, Тальфарен напряженно прищурился. Все внутри оборвалось. На пределе видимости маячила высокая, косматая черная тень.

* * *

Он плелся, шатаясь, сгорбившись на одну сторону, прижимая к груди посиневшие от холода руки. Перчатки канули где-то вместе с одеялом, как и лента для волос. А быть может, раньше. Катящееся за край земли солнце прорезало чащу узкими тусклыми лучами. Все в них виделось блеклым, болезненно-мерклым, неживым.

Временами земля крутилась под ногами со страшной силой, заваливая набок. Он потерял все ориентиры, цели, и просто передвигал ноги, пока те еще с переменным успехом держали. Потом, наверное, будет ползти.

Тальфарен решил: пока не упадет. Слишком ослаб он, чтобы встретить это лицом к лицу и отбиваться. Если бы не забрезживший за плечом рассвет... А после заката следующее по пятам чудище более не станет медлить, подпитанное тьмой. Вероятно, сейчас оно даже забавляется, медленно, но верно загоняя жертву.

Тальфарен отрешенно надеялся, что все случится быстро.

«Создатель...» – смутно билось в тяжелой голове. «Создатель...»

Что-то оставалось творению сказать своему Творцу и Спасителю до судьбоносной встречи, какие-то последние в этом мире слова, что так крепко заучили воздушные, юные ясноглазые эльнарай эоны назад, где-то в дивном, благословенном сокрытом краю.

Три Фразы.

«Создатель, прости мне все зло и неправды, которые я когда-либо совершил...»

Как уходить с этим грузом? Если он хотя бы мог произнести все как должно, от души и сердца! Не так, рассеянно и омертвело. Следовало раньше позаботиться о душе. Слышен ли Там, в неисследимой светлой выси, его слабый зов? Нога споткнулась о выступающий из земли, подобно разбухшему суставу, узловатый корень.

«...которые я когда-либо совершил, по ошибке или умыслу».

Такое не искупить и за дюжину зим.

«Благодарю Тебя за все добро и свет в моей жизни...»

Бледно-желтый блик заплясал на изрытом крупными морщинами, землисто-сером стволе старой ели.

Это отблеск заката.

С усилием удалось сконцентрировать взгляд на этом последнем свете среди угрюмо чернеющих ветвей. Тальфарен моргнул.

На протянутой к нему еловой лапе сидел огромный ворон. Неудивительно. Они встречаются и в Мидгарде. Не такие, правда, как в Сокрытых Королевствах. Этот переступил ближе, проявляя интерес. Какое-то время они смотрели друг на друга. Круглые птичьи глаза-бусинки и воспаленные, запавшие, в черных кругах глаза эльнора с лихорадочным блеском.

– Ворон, ворон, черный глаз... – надломленно и хрипло выговорил Тальфарен.

Птица слегка встрепенулась. Очевидно, в ответ на незнакомый звук.

Эльнор оглянулся через плечо. У него есть еще ускользающие мгновения, что иссякнут с закатом. Страшное, корявое, выжидало там, среди сгустившегося мрака.

Пока он жив, нужно идти.

Внезапно птица уже отчетливо всплеснула крыльями, поочередно разглядывая Тальфарена то одним, то другим глазом, моргающим белесо-голубоватой пленкой. Склонив голову набок, ворон четко произнес грудным, бархатным голосом:

– Взъерошенный. Нахохленный. Голодный. Совсем потерялся.

Часть II. 36. Эхо позавчерашнего дня

Та'лайна достала из высокой корзины льняную простынь. Нашла прохудившуюся часть и разложила на коленях, чтобы начать штопку, но замерла, запрокинув голову и прислушиваясь к завораживающей тишине. Каждый шорох опадающих листьев, взмах крыльев отправляющейся в полет совы в ельнике, шуршание чьих-то лап вплетались в нее, создавая чудное невесомое полотно. Крыльцо, на котором сидела эльнайри, за один день присыпали поверх снежной крупы желто-алые зубчатые ладони рябин. Тонкая фигурка и косы ее казались сотканными из лунного света. Над дверью горел за толстым круглым стеклом желтый фонарь, но Та'лайне свет его нужен был разве что для уюта.

Ей нравилось это время, когда все события ночи еще впереди. Нравилась работа, не так далеко от родного дома и одновременно связанная с новыми порядками, привычками и обычаями.

Неспешно потянулась в терпком хвойном воздухе тихая песня эльнайри, а за ней нитка с иголкой в бледных, как лунный свет, пальцах.

Иной шорох потревожил внезапно закатную тишину. Та'лайна опустила руки, ожидающе замерев. С губ беззвучно слетело облачко пара, не став строкой припева. Кто-то шел сюда. Будто бы свой, но в походке некий изъян, заставлявший творить больше шума.

Кей'риэл? Еще не выходил. Уннар? Уже вернулся.

Что-то мелькнуло среди деревьев.

Эльнайри вскинула голову и увидела за рябинами незнакомого эльнора. Весь в черном, не считая манжет и воротника. Грязный и оборванный, белокурые вьющиеся волосы сосульками обрамляют заостренное, изможденное лицо. Лицо это в миг озарилось почти безумной счастливой улыбкой, что тут же угасла. Наклонив голову немного вперед и вбок, он напряженно сжал синие от холода губы. Вперив в Та'лайну недоверчиво-настороженный горящий взгляд исподлобья, пришелец проронил ломким, сорванным голосом:

– Можно мне?.. Могу я?..

Он перенес вес на выставленную вперед ногу и неуверенно замер, словно ожидая, что в него кинут камень. Колебание ветра донесло к крыльцу слабый, но явственный запах крови.

– Эй! – вскакивая, крикнула Та'лайна к дому. Оборванный эльнор вздрогнул всем телом и отшатнулся. – Смотрите, кто пришел!

В снопе теплого, оранжевого света из-за двери на пороге сразу же возник силуэт. Эухар. Он чуть замешкался, привыкая к подмораживающему полумраку снаружи.

– Небо и звезды, господин Тальфарен! – и заспешил с крыльца. – Это я! Господин? Что же вы?..

Окаменевший пришелец внезапно бросился ему на шею и зарыдал. Надрывно, глухо, уткнувшись лицом в плечо верного слуги.

* * *

Ароматный пар постепенно заполнял полутемную купальню. Здесь суетились Та'лайна, Арланд, Эухар и еще один твайлари. Качали по трубам проходящую через нагретый котел воду, заполняя большую, выдолбленную в стволе ясеня лохань.

Сидя на краю лохани, обхвативший себя руками Тальфарен устало следил за приготовлениями. Он никак не мог согреться. Голоса эльнарай звучали, переговариваясь, и того было достаточно. Он не различал ни слова.

В голове мелькали обрывки образов, похожих на мечтательный бред. Как-то оказался он в уютной полутемной кухне у тлеющего очага, и на ногах у него вместо вконец прохудившихся мокрых туфель появились толстые шерстяные носки, на плечах – плотное теплое одеяло. А на столе перед ним – еда. Всхлипнув, он набросился на нее, низко глухо урча, как хищник над добычей. Видимость была размытой, а замерзшие пальцы плохо гнулись. Дрожащими руками он хватал все подряд, пьянея от вкуса, и голова шла кругом, а потом еда вдруг пропала, и склонившийся над ним почти родной силуэт ласково, но твердо сказал: «Надобно обождать, господин. Пока нельзя больше».

Спорить не было сил. Тем более, что перед глазами потемнело, а потом тьму расцветили оранжевые масляные лампы, и в лицо ударили запахи душистых трав. Ромашка, шалфей, липовый цвет, можжевельник...

Тальфарен охнул от боли, мигом вернувшись в действительность. Чулки было не снять – они намертво прилипли к разбитым коленям. Пока слуги в четыре руки осторожно поливали их теплой водой, он вдруг спохватился и попытался вскочить. Арланд поймал – он все время поглядывал на пошатывающегося на краю господина, опасаясь, как бы тот не упал в лохань.

– Там, там... – заговорил Тальфарен, захлебываясь и судорожно втягивая многократно усилившийся запах собственной запекшейся крови, – ходит... оно... вокруг!..

– Хальвард сказал, за господином тметмер шел, – проронил незнакомый слуга.

– Вы в безопасности, господин Тальфарен, – заверила Та'лайна, – сюда ему не ворваться.

Обильные темные струйки, стекавшие по чулкам, понемногу бледнели. Наконец чулки удалось снять, не причинив значительной боли, и он увидел свои бледные до синевы ноги, исхудалые, в ранах, черно-лиловых ссадинах и синяках, с рассеченными коленями. Казалось, отекшие пальцы ног принадлежат кому-то другому.

Чужие слуги ушли. Раздевая, как больного, Арланд и Эухар готовы были к следам скитаний и нападения диких зверей на теле господина, но при виде крупных, рваных рубцовых тяжей на его спине и ребрах, Арланд оцепенел, пока Эухар не толкнул его, будто невзначай.

Сменив первую, черную от грязи воду, они оставили Тальфарена отмокать в ароматной горячей лохани. Нужно было подготовить комнату и позаботиться о новой одежде.

На пороге купальни их застиг тихий, нервический смех.

Слуги изумленно переглянулись.

Лишь бы не помешательство на фоне потрясений, – говорил взгляд каждого.

– Господин?

– Это что, – слабым голосом окликнул Тальфарен, – лавандовая ванна?

37. Свет и тень

В примыкающем к купальне помещении не было света. Только бледное пятно светильника в руке Арланда.

– Там снаружи бродит что-то, – Тальфарен содрогнулся. – Блуждает во тьме.

Поддерживаемый обоими слугами, он нетвердой походкой послушно продолжил подниматься по узкой лестнице. Стены здесь каменные и голые, но вдоль них на протянутых веревках висят сухие цветы. В конце лестницы – черный зев коридора.

При каждом шаге что-то будто разрывалось внутри, вдоль всей ноги от стоп до бедра – должно быть, надорвал мускулы во время безумного бега, который представлялся теперь чем-то бесконечно далеким, воспоминанием из чужой жизни, и одновременно не кончившимся до сих пор. То и дело чудилось, что мимо проносятся зловещие черные стволы елей, в ушах треск ветвей и свист ветра, а под ногами скользкие корни, шишки и осколки валунов. Образовавшиеся на стопах от длительного холода и сырости пузыри вскрыли, обработали лечебным раствором и перевязали.

Колени смазали снадобьем из герани, и весь он остро благоухал, что согретый солнцем летний луг: цветами, травами, молоком и медом.

Угадывались по сторонам коридора узкие двери. Арланд толкнул одну.

Сразу с порога в нос ударил запах пищи. Собрав все самообладание, Тальфарен облизнул тонкие губы и замер, озираясь как настороженный дикий зверь.

Комната маленькая, шкуры на стенах, на полу. Со столика у кровати ее озаряет светильник побольше и поярче. За небольшим окном – осенний непроглядный мрак.

– Окно? – спросил он напряженно.

– Надежно, – угадал его мысли Арланд.

– Дверь?

– Только одна. Вы можете запереться на щеколду, если пожелаете, господин.

«Определенно, – вздохнул про себя Эухар, наблюдая за беспокойно поблескивающими глазами господина и трепетом ноздрей, – от щеколды много проку, будь то нападение орков, людей или троллей».

– Дверь внизу?

– Заперта на ночь. Вы в безопасности, господин Тальфарен.

– Стена вокруг?..

– Об этом позаботились в первую очередь. Никто посторонний не попадет сюда. Но на крайний случай есть и охрана. Все оповещены о тметмере поблизости. Пусть то не волнует вас.

Помедлив, Тальфарен наконец пересек комнату и забрался в постель. Всем вниманием его завладел поднос с ужином. Томленая лосятина с рыжиками в крошечном глиняном горшочке, два жареных яйца в брусничной подливке, скромный брусочек сладкого коричневого сыра и кружка теплого молока с медом.

Слуги устроились кто на стуле, кто на сундуке, и не могли наглядеться на своего обретенного господина. Потом все расспросы и тревоги. Главное – вернулся и вполне цел.

Наконец посуда опустела, а измученный всеми событиями долгого дня эльнор укрылся одеялом. Невероятное блаженство!

Тальфарен опустил голову на подушку, но глаза оставались тревожно открытыми. Он все еще не мог поверить в то, где очутился.

Эухар успокаивающе присел рядом, как с ребенком. Осознавать перемену было тяжело: теперь по лицу Тальфарена они казались сверстниками. Не могло такое испытание не изранить души. Часто душевные шрамы вылечить даже труднее. Однако глубоко внутри это все еще тот самый молодой лорд Броттенсваллет, за играми которого он совсем недавно присматривал во дворе великолепного особняка, а позже следил, чтобы тот не увлекался до потери сна и аппетита подготовкой к отбору в драбанты короля.

В окно стукнула ветка. Тальфарен резко сел на постели. Зрачки мгновенно расширились, делая распахнутые глаза черными.

– Ветер, господин мой, – успокоил Эухар мягко. – Рябины и яблони растут здесь прямо у окон.

– Оно было такое... корявое. Высокое. Словно искаженный турс (116). – Тальфарен сглотнул.

_________________

116. Турсы – (обычно человекоподобные) великаны в германо-скандинавской мифологии.

– Сюда ничто не придет. Можете спать спокойно, господин, вы среди своих.

– Так же, как я вошел? Может кто-то?..

– Только эльнарай.

– А тмеры?

– Собаки и вороны поднимут шум. Однако у каждой стены есть по паре своих факелов.

Тальфарен снова лег.

Где-то в доме хлопнула дверь, заставляя его вздрогнуть и сесть на постели.

– Свои, господин мой. Всего лишь звуки жилого дома. Спите, нынче это ваше надежное, доброе убежище. Завтра вы познакомитесь со всеми.

Еще какое-то время спустя юноша резко приподнялся на локте прежде чем понял, что встревожил его далекий вой волков.

– Меньшие братья собираются, – улыбнулся Арланд. – Поверьте, что бы ни слышали вы ночью, это только звуки.

– Хорошо, что тмеры не летают, – пробормотал Тальфарен, смежая наконец веки.

* * *

Медленно освобождаясь от сна, испытал он противоречивое, диковинное чувство. Так мягко, легко и приятно было разве что в другой жизни, кажущейся чужой, бесконечно далекой грезой. Собственная кожа дышала чистотой. Нежное тепло обволакивало, убаюкивая и призывая вновь погрузиться в блаженное забвение. Тальфарен свернулся в клубочек, пытаясь вернуть сладкий сон, и отозвались привычной глухой болью ребра. Шум послышался издалека, неразборчивые голоса. Не Ингрид. Кнекты?..

В таком количестве они могут только отвести его в застенок.

С заколотившимся сердцем Тальфарен приподнялся на локте и недоуменно заморгал.

Смутный серый свет пробивался сквозь голые ветви за окном, падая на устланный шкурами каменный пол и грубо, но добротно сколоченную постель. Не то от умственных усилий, не то от рывка закружилась голова.

Постепенно в памяти начали всплывать картины угрюмого леса и ночного приюта.

Проведя ладонью по спутанным локонам, он закусил губу от внезапной рези в плечевом суставе. Осторожно попробовал сесть, поменьше опираясь на руки, и осмотрелся. Стул со спинкой из переплетенных резных деревянных стеблей, ножки в виде звериных лап. Сухие цветы в глиняном горшке.

Окончательно проснувшись, Тальфарен благоговейно погладил ладонью пуховую подушку. Вновь уткнулся в нее лицом, вдохнув родные ароматы свежего льна, лесных трав, молока и меда. Слух ласкал неповторимый шорох чистого постельного белья.

«Я дома, дома!»

Вчерашний ужин настойчиво просился наружу. Забрав со стула уже знакомую тонкую сорочку и штаны из мягкой кожи, а у кровати пару не самых новых, но добротных низких кожаных сапог, эльнор оделся и выглянул в коридор.

Он еще не знал, что проспал более двух суток и Охотничью луну, с небольшими перерывами, что в утомленном сознании смешалось в один недолгий сон.

Запах сухотравья сопровождает повсюду – с примесью льна, глины и сосновых балок. Коридоры полутемны, но сами стены белые, или теплого оттенка светлой охры. Местами полы укрыты то циновками, то тонкими узорчатыми коврами, бежево-медно-камелопардовых тонов, точно те дивные длинношеие создания, населяющие далекий знойный континент Судра. Тишина, только с нижнего этажа, откуда вместе со сквозняками тянет отваром черничных листьев и свежим ржаным хлебом, слышатся приглушенные редкие голоса.

Внизу полутемной деревянной лестницы с висящими на стене сухими пучками цветов его заметила спешившая через коридор эльнайри. Задумчивое лицо усыпано бледными веснушками, пшеничные косы убраны вокруг головы.

– Наш очаг – ваш очаг, господин Тальфарен, – поклонилась она, вытирая тонкие натруженные руки о передник. До сих пор юноша ее не встречал, но очевидно, пока отсыпался, всех работников оповестили о новом постояльце. – Да не погаснет он! Уж все вас ждали, как летнего солнцестояния! – добрая усмешка тронула кончики ее губ. – Мы с Арландом да Эухаром стали что один Дом, и вы теперь дома. А коли что, Рваноух вам поможет освоиться. Он тут каждый угол знает...

Ответить гость не успел. Из недр нижнего этажа послышались голоса и оглушительный медный перезвон.

– Ах! – спохватилась эльнайри, всплеснув руками и пытаясь подавить смех. – Не иначе как клеть открыли, с запасными котлами да сковородами, а там дверца вчера сломалась! Простите, господин! Ридгейра мое имя, хозяйка «Медного светоча»! Пойду я, сегодня все в бегах, столько гостей прибыло! Хвала Создателю, на седмице прошел торговый караван!..

* * *

– Мы уже думали отправить за вами в Верхнюю Палату, господин, – как бы пробуя первый лед по осени, молвил Эухар.

Снова малая кухня – место отдыха и досуга слуг, когда нет наплыва постояльцев. Сейчас она пуста, не считая их троих. Охряные стены, небольшая печь, длинный стол со скамьями, расписные глиняные горшки на полках.

– Благо, что не отправили, – вздохнул Тальфарен, налегая на жареную лосятину в медовом маринаде и оладьи на муке из шишек с густым грибным соусом. – Мы жестко разминулись бы, а на вас, и вероятно, всех Глаз открыли охоту. – Сделав большой глоток горячего молока, взбитого с яйцом, медом и рубиновым тарглинтом, он отсутствующим тоном пояснил: – Меня настойчиво пытались убедить признаться в мятеже, измене, колдовстве и совращении всего свериггского двора.

Светлые глаза подернулись отрешенной дымкой. С самого появления его слуги ходили вокруг будто по тонкому насту. Ни жестом, ни взглядом не осмеливаясь самовольно вскрыть ран, что отразились на его наружности. Хотелось скорее освободиться от мучительных объяснений. Тальфарен отрывисто сглотнул.

– Весьма... настойчиво.

Он не собирался делать этого, но вымученно повел ноющими плечами. Все травмы – из застенка и полученные по пути – обострились среди здешнего благополучия и защищенности. Там, за этими стенами, он не давал себе воли чувствовать в полной мере, иначе не выжил бы. Или дело именно в контрасте.

– Орион продан неизвестно кому за долги, что намеревался я к этому времени выплатить. Освободила меня служанка в целях пасть со мною и вернуть за решетку. И я даже не знаю, заняла ли она мое место в застенке. Как и те люди, что любезно приютили нас с Орионом. А теперь я не стану говорить об этом ни слова, если не проснется во мне внезапно столь нездоровое желание.

Слуги кратко переглянулись.

Тихонько покачивалась от сквозняка музыкальная подвеска из пресноводных ракушек и резных камешков на веревочках. Скамьи здесь покрыты шкурами оленей. Родные, правильные запахи и звуки. Просто быть, просто чувствовать своих, слышать голоса, веяние воздуха. Большего не надо.

И еще не желал он пока появляться на открытом месте в общем зале.

По-хозяйски неспешно в кухню зашел огромный рыже-коричневый с белой грудкой кот. Пушистая морда разделена окрасом точно посередине: рыжевато-бурая левая половина, дымчато-коричневая правая. Приблизившись и вытянув шею, кот начал важно обнюхивать ногу Тальфарена. Тот отодвинул тарелки. Губы невольно дрогнули в улыбке.

– Здесь твои владения? Будем знакомы.

Он протянул открытую ладонь, а пока зверек обнюхивал и ее, подрагивая влажным розовым носом, резко сгреб того в охапку. Возмущенный бесцеремонностью кот рванулся под стол, но Тальфарен пристроил его себе на колени и начал тискать, зарываясь лицом в длинную шелковистую шерсть. Пушистый хвост недовольно подрагивал, однако кот терпеливо сопел, мигая круглыми глазами, в которых перемешались осколки зеленого с золотистыми вкраплениями. Одно ухо у него было разорвано, и кисточка на нем отсутствовала.

– Рваноух поможет вам освоиться, господин, – улыбнулся Арланд. – Он здесь каждый угол знает.

Наткнувшись на «Медный светоч», заблудившийся путник угадал бы за внушительной оградой заброшенное хозяйство небольшой бедной семьи, вплотную прильнувшее к могучей скале. Без крайней нужды лучше пройти мимо: как знать, что за отшельники или разбойники притаились в такой глуши. А высокая ограда – оно и понятно: от волков, лосей да медведей.

На самом деле, скала была выдолблена изнутри. Соседи нордов по Северным Королевствам – сумеречные, лунные – твайлари использовали горную породу для своего расположенного под более обширными сводами королевства Шатнемаллор, а после обрушили защищавший их от жжения солнечных лучей потолок пещеры. Остались одни лишь стены как естественная ограда от внешнего мира. Внутри этих стен хватило места постоялому двору с коровами, курами, конюшней, собаками, плодовыми деревьями, ульем, огородом и мастерской. Соседство твайлари и нордов основывалось не только на дружбе, но и взаимовыручке. Прежде всего, оба народа могли разнообразить свой стол: первые – дневной дичью, вторые – пещерными грибами и слизнями, непривычными, но вполне приятными на вкус. Та'лайна, Кей'риэл и другие нашли здесь работу.

В этот день в «Медном светоче» остановилось сразу несколько группок путешественников: зима подползла с гор вплотную. Нужно было успеть укрыться в надежных местах до ее прихода. Из приоткрытых дверей обеденного зала неслись звуки уютной суеты, обрывки разговоров, смех, постукивание ложек и кружек.

Тальфарен стоял один посреди сада, пристально изучая себя в зеркальце с ручкой из лосиного рога. Ни мирный сон, ни умывания и ванны, ни добрая пища и воссоединение со своими существенно не изгладили замеченных им в заточении линий на собственной коже. В глазах поселилась острая настороженность. А в ясном, рассеянном полуденном свете месяца спячки стало заметно, что прядь волос у него над левым виском не платиновая, а совсем белая.

38. Никто не поверит

– Господин, пищи довольно на всю зиму. Чего не хватит, добудем в лесу. Ведь вы проверяли уже.

Отвернувшись от полок с вяленым, соленым и сушеным, Тальфарен выдавил принужденную полуулыбку.

– Знаю. Просто... хотел увидеть.

Около седмицы он приходил в себя, спал очень много, ел и снова спал. Рваноух с видом заявляющего права на феод сюзерена взгромождался лежащему на плечо или сворачивался под боком, и Тальфарен проваливался в сон, впитывая пушистое мягкое тепло. Перечные и медовые пряники, варенье из душистых шишек, яблочный мармелад, желе на разваренных рыбьих костях и подслащенном оленьем молоке, оладьи на муке из шишек сделались непременной добавкой к остальным блюдам. Он превышал положенную на одного долю сладостей, но ему прощали, как больному ребенку.

В остальное время сопровождаемый Рваноухом Тальфарен гладил лошадей и собак, бродил по дому и саду, касаясь ладонями мебели, стен, кустов, деревьев. Слуги то и дело находили его в кладовой или леднике. Эльнор натянуто улыбался, однако ничего не мог с собой поделать. Безотчетное чувство гнало проверить запасы каждое утро.

И еще один ритуал появился у него: перед сном вставать у массивного, сложного для этой глуши, да и для лучших мастерских Мидгарда замка́, который он преодолел, нащупав в вечер своей предполагаемой смерти шифр, высеченный рунами в скале. Для людей все это были лишь бессмысленные борозды и трещины. Густеющие сумерки и ослабевшее зрение не позволили эльнору тогда прочесть этих знаков. Но жажда жизни заставила приложить все усилия, а ворон указал спрятанный под зарослями мха механизм.

Беззвучно крутился цилиндр, выводя сочетание необходимых рун. Беззвучно раскрылась превосходно смазанная тайная дверь, позволяя протиснуться в нее и отрезать от себя чудовищную темень повернувшегося своей хищной стороной леса. Теперь Тальфарен касался этого замка, пока слабое тепло малокровной ладони не уравновешивалось с холодом металла. Важно было ощутить, прочувствовать всю надежность защиты. Провести ладонью по самой двери, попробовать готовые на крайний случай мощные засовы.

Но более всего полюбил он принимать горячую ванну, а еще сидеть с ногами в кресле у пылающего очага, потягивая горячий сладкий тарглинт, окутанный ароматами гвоздики, корицы, имбиря и кардамона. Просто быть, просто чувствовать своих, ощущать веяние воздуха от движений, столь безопасных и настоящих. Поглаживать мурчащего Рваноуха у себя на коленях и отмечать, как музыку, родные голоса, вглядываясь в огонь.

Была здесь и настоящая музыка. Вечерами то и дело кто-то играл: на флейте, мандолине, лютне, а порой и все вместе. Тогда прекрасный снежный народ срывался танцевать. Сердечные круговые танцы, одиночные вольные – чаще всего почти без задействования рук, зато стройные ловкие ноги создавали восхитительный рисунок, отбивая в такт мелодии четкий ритм.

За стенами стягивались угрозы: наступала долгая темная стужа, разрастался рудник Стура Коппарбергет, а люди таскали за собой на колесах чугунных чудищ, далеко изрыгающих огненные ядра и смерть. Но пока стены стояли крепко.

* * *

– Друзья, направляется ли кто из вас в сторону Верхней Палаты?

Глинарион гостил в «Медном светоче» уже четвертые сутки, и за каждым приемом пищи худой эльнор с платиновыми локонами, горящими глазами и с крупной неправильной жемчужиной в ухе выходил с этим вопросом на середину общего зала. Иные постояльцы успевали смениться, но все лишь качали головами. Тогда он начинал обходить столы, изысканно сплетя перед собой пальцы. Можно, однако, было заметить, с какой силой они стиснуты, и как натянута на костяшках кожа.

– Я заплачу за услугу, за отклонение от пути – вдвойне.

– Прости, друг, – сыпались ответы, – я двигаюсь на север.

– Дойти бы к Лаэльдрину до сильных снегов!

– Мы надеемся пристать к последнему каравану, что по слухам задержался по дороге в Сульгварет.

– Родичи мои живут в Шатнемаллоре, – виновато улыбнулась эльнайри, один глаз которой был голубым, а в другом клубился зеленоватый туман. – Я почти на месте.

– Разумеется, – глухо уронил эльнор, обойдя весь зал и тяжело опускаясь за стол напротив Глинариона. – Никто не хочет на зиму в Мидгард, все стремятся под защиту родных стен.

Глинариона он расспросил еще в первый день. Подперев голову кулаками, словно трудно было удерживать ее, эльнор остановил свои запавшие, очерченные темными тенями глаза на его лице, но похоже, был поглощен собственными думами.

– Как ваше имя, друг? – Глинарион не знал, чем поддержать. Самого его ждали в Халлькадоре.

– Друг? – с желчной горечью усмехнулся эльнор, будто не обращался только что этим словом к присутствующим сам. Острые скулы напряглись, а под глазами явственно обозначились тонкие морщинки. – Я лорд Первого Дома Тальфарен, сын Кринальда, из рода Броттенсваллетов.

Очевидно, он ждал, что имя произведет особое впечатление, но Глинарион лишь учтиво склонил голову, назвавшись лордом Третьего Дома.

Разумеется, за полтора года весть о трагедии Сегелскарета успела облететь все Северные Королевства, не из уст в уста – так на крыльях почтовых воронов. К потрясению и скорби примешивалась у иных эльнарай жалость к изгнаннику. Особенно после того, как все еще интересовавшиеся положением дел узнали о его исчезновении. Сгинул, не вынеся вины? Узрев его теперь перед собою, Глинарион поспешил уставиться на собственные обветренные в пути руки в простых серебряных кольцах, лежащие на дощатой столешнице. Кожа бы уже полностью зажила, не выходи он постоянно на охоту в помощь «Медному светочу».

Судя по состоянию изгнанника, где бы ни пропадал тот эти полторы зимы, жизнь наказала его изрядно. Не поднялось к нему в душе ни гнева, ни презрения.

– Должно быть, нужда ваша велика, лорд Тальфарен. – Говорящий усилием воли поднял взгляд и убедился в первом впечатлении. – Жаль, что я ничем не могу помочь, но быть может, участие облегчит ее немного?

Тальфарен задумчиво покусал тонкие бескровные губы. Взвешивал потребность выговориться незнакомцу.

– В Верхней Палате потерял я своего коня. – Он выпрямился, с живой тоской поднимая голову от рук. – Его отняли у меня и продали – не знаю, кому, где он теперь. Мой дорогой, верный Орион. В золотых звездах заплатил бы я за его обнаружение. Видеть меня там теперь не должны, но зная место, я пришел бы ночью, я нашел бы способ...

За спиной Тальфарена лязгнули столовые приборы. Глинарион отметил это вскользь среди общего обеденного шума. Глаза его собеседника, напротив, мгновенно расширились; тот вскочил, едва не опрокинув лавку и оборачиваясь на звук. Со всего зала на него устремились удивленные взгляды. Рядом сразу оказался молодой слуга, что успокаивающе положил ладонь на плечо господину. Заверил тихо:

– Все хорошо.

Тальфарен медленно опустился назад. Его слегка знобило.

– Ненавижу, – выдохнул он, дерганым жестом смахивая вьющуюся прядь с лица. Помолчав, решил пояснить Глинариону: – Этот звук.

Слуга поставил на стол тарелку оленины в темных, неказистых на вид, но очень вкусных трубчатых лисичках, жареных с луком и сушеной зеленью. Втянув запах тонкими затрепетавшими ноздрями, Тальфарен немного успокоился. Глинарион мог лишь предполагать, что кроется за признанием об утрате верного друга и этой внезапной вспышкой.

– Да и опасно сейчас ходить что на юг, что на восток, – заметил он, чтобы хоть как-то убедить нового знакомого в оправданности задержки.

– Отчего?

Глинарион внушительно развел руками:

– Даны наступают (117).

_________________

117. Рейд командующего Даниэля Ранцау.

– Разве? – удивился собеседник. – Когда начали?

– После новой луны.

Тальфарен уставился в пространство и беззвучно пошевелил губами.

– Это они нарочно? – Он всем корпусом повернулся к Арланду. – Теперь решительно никто не поверит в непричастность мою к их делам!

* * *

В побеленных кирпичных стенах неприятно подвывал ветер. Холод сквозил от окон, а на открытых пространствах сгущалась знобкая сырость. И ведь казалось, замок выстроен на славу, безупречным и величественным символом новой эпохи!

– Непрожарено, – ворчал гер Кнут, звякая ножом о тарелку. Покрытый желтовато-красной свинцовой глазурью горшок, из которого появилось дымящееся мясо с овощами, был удостоен неодобрительного взгляда. – Выгнать кухарку, да охотников, что добыли столь старого лося. Дрова сырые... В узде держать надо слуг. Страшная зима будет, помяните мое слово... Неси еще фогдеёла да уксус, да поторопись! – прикрикнул он на молодую симпатичную служанку с серыми глазами и двумя светло-русыми косами. Насупившись, та метнулась вон из зала.

Гер Кнут устал от терпеливого молчания фогта, не желавшего поддаваться на его подначки, и бросил на стол льняную салфетку. Накапливаемое им раздражение прорвалось.

– Полюбуйтесь, гер Арвид! Йёнчёпинг разграблен датчанами! Эстергётланд разграблен и сожжен! Их не останавливают ни погода, ни даже разрушенные мосты. Они подбираются к Ва́дсте́не, и все мы знаем, куда будут они стремиться дальше, – он резким жестом указал на пол под собой. – А вы? Все еще сомневаетесь в виновности этого непотребного зубоскала, этого развратника, колдуна, зачинщика, мятежника, насмешника? Удивительно, если не идет он впереди колонны, да еще подсобляет им колдовскими штучками! И говорил же я, получив первые признания, следовало казнить его тотчас! Вот что теперь вышло!

Фогт медленно поглаживал бороду, глядя во мглу за окном. Он не верил в силу колдовства против целого войска. Глодало другое.

Неужели он так фатально ошибся, промедлив с приговором? Его ли вина, что полчище датчан жестоко разоряет теперь один город за другим, не иначе как воодушевленное возвращением своего предводителя?

«Сочтите меня глупцом, – думал фогт, хмуря кустистые брови и знаком веля седой служанке подать хлеба. – Последние сомнения, верно, развеяны этим наступлением. Но кто тогда вернулся к датчанам под именем гера Седергрена? Не сам же полководец Даниэль Ранцау?! Тот в два раза старше, представительный муж в почтенных летах...» Гер Кнут, вероятно, и здесь нашел бы объяснение, но спорить фогту хотелось меньше всего. Новое положение требовало собранности, бдительности, и несомненно – сосредоточенности на первостепенном. Однако...

– Извольте, ваша милость, – буркнула молодая служанка, ставя перед гером Кнутом уксус и буровато-красный керамический кувшин с толстыми стенками. Должно быть, из-за игры сумерек и свечей показалось фогту, что в серых глазах ее мелькнуло непонятное торжество.

Ответы на некоторые вопросы навеки остаются неразгаданными.

39. Подбитый лебедь

Тальфарен сел в постели, обводя взглядом угадывающиеся в сумерках стены, прогнулся вперед, обхватив ладонями лодыжки. Положил голову на вытянутые в этом положении руки и замер. Белокурые локоны скрыли бледное лицо, но он не шелохнулся, чтобы убрать их.

Эухар с подрагивающим оранжевым шаром света за слюдяным стеклом лампы – больше для уюта и немного – для удобства – внес просушенную за ночь после охоты одежду. Силуэт на постели напомнил ему подбитого лебедя.

– Пусть день сияет вам, господин!

Тогда Тальфарен наконец поднял голову. Черные круги под глазами выделялись даже в полутьме.

– Отчего же он медлит?

Голос этот не понравился Эухару. Глухой, потерянный, что лес за оградой.

– Месяц спячки, господин! До рассвета целый час Надежды и без мала полчаса Небесного Чертога!

Тишина повисла свинцовой тяжестью. Не глядя на слугу, Тальфарен начал выбираться из постели.

Стало совсем холодно, регулярно выпадал и таял снег. Тальфарен даже начал выходить со слугами и добровольцами из постояльцев на охоту для общего стола. Танцевал вечерами под мандолину и флейту, но от глаз Арланда и Эухара не укрылось, как болезненно сжимались его губы и замыкался он в себе, устроившись в одном из кресел у очага и рассеянно почесывая Рваноуха за ухом. Взгляд становился отсутствующим, уносился куда-то далеко, минуя разговоры и веселый шум.

Красивая, нарядная туника цветов его Дома пылилась в сундуке. Надеть ее означало не обрести долгожданную частичку себя, но опалить стыдом. Не одежда, правда, порочила в данном случае эльнора, а эльнор одежду. И что теперь – вовсе избавиться от родовых знаков, пятнаемых ноской? Окончательно сделаться изгнанником без Дома?

По крайней мере, утешением было видеть, как ожили слуги, возвращаясь от безликих осмотрительных стражей своего господина в Мидгарде к себе обычным. Улучив время, которого в непритязательных условиях постоялого двора сделалось больше, Арланд изготовил для «Медного светоча» несколько глиняных горшков, украшенных рельефной лепкой: получились кусты, усыпанные ягодами, и сидящие на них синицы-лазоревки, косяк лососевых рыб, грибы, спящие кошки. Эухар вырезал из дерева ложки с ручками в виде скачущих зайцев и кружки, чьи ручки изображали беличьи хвосты. Во время работы он насвистывал протяжные щемящие норские мелодии наподобие тех, коими созывали с пастбищ меховых коров – еще один признак умиротворения.

Устало повернувшись набок, Тальфарен уставился с кровати тусклым взглядом на сундук. Воспоминание остановившейся на постой разноглазой эльнайри преследовало его в неясных видениях. Раздробленные сны, как разноцветные фрагменты в глазах Рваноуха, и такая же раздробленная явь. Кто он, номинально вернувшийся в Сокрытые Королевства Тальфарен Броттенсваллет? И вернувшийся ли? Что он делает здесь?

Дверь скрипнула, пропуская Эухара. Звук этот продрал скрежетом по позвоночнику.

– Ужин накрыт, господин.

– Они придут куда угодно, – глухо отозвался тот.

– Простите?..

– Они. – Говоривший сел на постели. – Я теперь это понял. Ничто их не остановит.

* * *

Сидя спиной к стене таверны Тальфарен рассеянно водил ножом в порции пещерных слизней, жареных на сковороде с чесночно-сливочным соусом и сушеной зеленью. Неровное пламя свечи на столе то ярче освещало его лицо, то углубляло тени вокруг глаз и ложбинки под скулами. Постоянно вскидывал он кратко вспыхивавший взгляд, окидывая им зал, и пламя в опущенных глазах столь же быстро гасло. Содержание тарелки едва ли уменьшилось вполовину. В кружке опалово мерцало нетронутое твайлийское «лунное сияние».

Теплое дыхание воска от свечи. Дразнит обоняние запах жареного чеснока, напоминающий шумную пеструю городскую площадь, палатки с источающими ароматный пар жаровнями, мелодии уличных музыкантов, долетающие из другой жизни – затянутой вечерними туманами тундры, пестреющей по осени багрянцем и охрой, пока те не запорошит нетронутая белизна. Здесь, как в прошлой жизни, едва уловимые нотки молока и меда от кожи эльнарай смешиваются с хвойной прохладой близкого снега. Звучат мелодичные голоса, каждый как инструмент, настроенный на свой тон, и вместе все это сливается в удерживающий на плаву напев. Грубо рассекает его лишь металлический лязг столовых приборов. Похоже, к этому он более никогда не привыкнет.

– Принести что-нибудь еще, господин? – предложил Эухар деликатно.

– Дернуло же их наступать после долгого перерыва, как раз когда удалось мне бежать из столь гостеприимной крепости! – отсутствующим тоном ответил тот невпопад.

– Быть может, тарглинта? – Эухар сочувственно кивнул, изъявляя движением готовность махнуть подсевшей к соседнему столу подавальщице.

Тальфарен повел плечом.

– Н...не нужно.

Рубиновая жидкость напомнила ему, как собственная кровь наполняла для изысканий гера Ветеуса очередной сосуд.

– Тогда, быть может, сегодня съедите оставшейся лосятины? Вчера ели вы неважно.

И он ничего, ничего не мог с этим поделать.

– Вам нельзя голодать сейчас, – вступил Арланд. – Вы еще до себя прежнего не добрали.

Эльнор прикрыл глаза, словно утомленный навязчивым шумом.

– На сегодня остался пряник...

Но с любым, будь то эльнарай, люди или орки, можно сделать все, что угодно. Ужели не ведал он этого раньше? Тальфарен обвел глазами зал. Улыбающиеся, усталые или задумчивые лица прекрасного народа. Вопрос лишь в расстановке сил.

Слуги начали предлагать поссет – горячее молоко, взбитое с яйцом, элем и медом, желе, оладьи и другие сладости, которые Тальфарен так любил. Благодаря своему расположению на ключевом пересечении путей «Медный светоч» являлся весьма обеспеченным постоялым двором. Затруднения с провизией настанут разве что после середины зимы.

– Нет.

– Тогда...

– Не хочу, – ответил Тальфарен с внезапной резкостью. Он глянул на Арланда и смягчился. – Не донимай меня. Я ищу покоя.

И ушел к себе наверх.

Подача воды насосом еще не была отлажена в виду первой зимы «Медного светоча» на новом месте; спустя день-другой к утру труба в очередной раз замерзла. Быстро растерев лицо снегом, Арланд наносил из реки воды для ванны вместе с Та'лайной.

– Тебе ведь пора спать? – лишь удивился он на готовность помочь.

Твайлари весело улыбнулась, сверкнув в полутьме жемчужными зубами.

– Ходящие под солнцем тоже не падают в положенный час, как срубленное дерево.

– И то верно! – рассмеялся эльнор, откидывая за плечо россыпь тонких светлых косичек.

Вместе да за разговором работа спорилась быстро. Вскоре Арланд проводил Та'лайну до «лунных комнат», где спали слуги-твайлари, и изысканно попрощался до следующего вечера.

Впрочем, спешили зря. Когда Тальфарен спустился, уже светало. Зато ушел он раньше обычного, и Арланд задержался, приводя купальню в надлежащий для других гостей вид. По пути наверх забрал высушенные охотничьи штаны и куртку.

– Развеяться бы вам, господин, – говорил он весело, раскладывая одежду на сундуке, – на днях обещают во дворе варить тарглинт, жарить мясо, с играми в снежки да другими забавами. Нешто все охотиться? Да вам чай и самому надолго хватило охоты.

Ответа не было, и Арланд явственнее, чем в за всю седмицу, почуял неладное. Даже то, как сидел господин на единственном разгибном кресле – вольно и властно, раскинув руки на подлокотники, и в то же время скованный, будто ледяным оцепенением.

– Господин?.. – осторожно позвал слуга.

– Я совершенно бесчувственен, – с расстановкой проговорил Тальфарен, без тени эмоции на лице и в голосе, не шелохнувшись. – Я ничего не желаю, ни о ком не тоскую, ничего не страшусь. Ничто не важно. Хочешь, я рассеку себе ладонь? – в доказательство он приподнял точеную белую кисть. Арланд вздрогнул в предупредительном жесте. – Меня удерживает лишь знание, что это противно воли Создателя. Перед тобой бессердечная, бесчувственная тварь, Арланд.

Молодой слуга мысленно перевел дух, вспоминая истории о возвращении иных эльнарай с полей битв или орочьего плена. Но по тем душевное расстройство было приметно сразу...

– Не вредите себе, господин.

– Я не намерен. Мне просто безразлично.

– Господин мой!.. – Арланд на ходу перестраивал голос и жесты – настороженно, но внешне непринужденно; мягко, но не до того, чтобы голос зазвучал неестественно или приторно; понимающе, но без оскорбительных ноток сожаления. В этом всем упражнялись они с Эухаром каждый день. Оказалось, требовалось гораздо больше. – После случившегося с вами в Мидгарде всякого ожидать можно. Это скоро пройдет.

– Не пройдет. Оно длится уже не первый день. Я и сам думал, что следует отдохнуть, и жизнь вернется. Становится лишь хуже.

Позвать Эухара? Старший товарищ более навидался на своем веку и наверняка придумает, как остановить расползающуюся под ногами бездонную трясину. Арланду показалось, что он даже ощущает еще не отверстые тлетворные ее глубины, поднимающиеся слой за слоем, готовые явить им троим свой морок.

– Я будто мертв, – равнодушно объяснил Тальфарен, пока Арланд сдержанно пересказывал суть разговора, и оба слуги пытались сохранять невозмутимость.

– Господин, – заметил Эухар, – вы одеты, умыты и причесаны. – Между бровей немолодого слуги предательски углубилась складка, напоминая Тальфарену его собственную. – Стало быть, не все безразлично вам?

– Я аристократ, – процедил тот холодно. – Ниже моего достоинства ходить немытым и растрепанным.

Старший слуга улыбнулся самыми кончиками губ.

– Вот и достоинство у вас в чести.

Тальфарен отвернулся от него, как от наскучившего выступления на площади.

– Время обеда, – заметил Эухар, не поведя бровью. И продолжал, выждав: – Вы должны есть, господин. Иначе тело ваше не справится с зимой.

Бездвижный эльнор помедлил над его словами.

– Действительно, – равнодушно согласился он, – это стало бы преступлением против Создателя, сродни наложению на себя рук. Полагаю, при достаточном истощении, – в голосе промелькнули еле уловимые нотки сарказма – тело и помимо воли взялось бы за пищу, подчиняясь механизму выживания. Я буду есть.

Слуги принесли ему прямо в комнату лучшие куски. Дымящееся жаркое с белыми кружка́ми моркови, капустой, репой, луком и сушеной зеленью, пряные лепешки с малиновым вареньем. Тальфарен отрешенно посидел над тарелкой, взял приборы. Затаив дыхание, Арланд и Эухар тайком наблюдали, как он начал есть кусок за куском, все так же без малейшего выражения и будто даже принуждая себя к досадному труду.

– Хороший обед, господин? – осмелился спросить Арланд.

Тот не удостоил его ответом.

– Благодарю, – пустым голосом проговорил он наконец, отодвинув от себя тарелку.

Следующие дни Тальфарен перестал общаться с окружающими и с утра подолгу лежал в постели умытый, одетый, уставясь в потолок. Иной раз выходил ночами и бесцельно блуждал вокруг «Медного светоча», натыкаясь на охрану – трех сыновей хозяйки и наемников из Шатнемаллора. Слуги опасались, как бы он не навредил себе, но тот повторил сказанное ранее.

Единственное, что выбивало его из холодного оцепенения – постоянные кошмары, как только немного выправился ритм сна и перестал он засыпать намертво, без чувств и видений. Кошмары заставляли вновь проходить через пытки и побег, яркие, живые – гораздо живее действительности. Еще снилось ему, как это, выслеживавшее в темноте, не уходит от «Медного светоча», но остается ждать полуночи. И тогда, невзирая на факелы и охрану, оно перемахивает через стену, ведомое сверхъестественным голодом, питающееся, помимо плоти, страданием и ужасом. Должно быть, потому оно и не разодрало Тальфарена сразу. Исходившего от эльнора отчаяния было больше, чем его изможденного тела.

По понятным причинам эльнарай не горели желанием глубже разбираться в природе иных лесных чудищ. Тмеры сравнительно невелики размером, этот же внушителен, но схож с теми зубастой вытянутой мордой, когтями и боязнью огня и света, стало быть, особо тмеристый. Тметмер.

Он понял, что сидит на постели, широко распахнув глаза, надрывное дыхание терзает легкие, а запястья еще режет призрачное присутствие кандалов. Всхлипнув, Тальфарен поднес их к глазам в темноте, ожесточенно растер. Под пальцами ощущалась лишь гладкая, чистая кожа. Небольшая неровность, вероятно, нарушала это совершенство, но то были даже не полноценные шрамы, как на спине и ребрах.

Воздуха не хватало. Ни в легких, ни в этой небольшой комнате, чьи стены давили. Можно было открыть глухую узкую створку рядом с окном. Но та слишком напоминала оконце в двери его камеры. Здесь, наяву, все чувства таяли, притуплялись. Ни удовольствия, ни порывов. Даже боль стала лишь досадной помехой, от которой следовало избавиться. Просто не хотелось так трудно дышать.

Сорочка, штаны. Не обуваясь, Тальфарен выбрался в коридор.

Пришлось крепко держаться за перила – от духоты ли, или остатков нездоровья, чувствовалась необходимость в опоре. Он был так погружен в свое оцепенение, что лишь на середине лестницы осознал доносящиеся до слуха движения и шепот. Навстречу спешно поднялась Та'лайна со стопкой белья в руках. Он едва не налетел на эльнайри, не нуждавшуюся в искусственном свете. Ночное зрение твайлари острее, чем у норда, а его собственное ослаблено истощением.

– Да будет ночь добра к вам, господин!

В глубине таверны горела одинокая тусклая свеча. Оказавшись у самого подножия лестницы, Тальфарен задел что-то плотное, развешенное на перилах, споткнулся об упавшее под ноги с шорохом тяжело струящейся ткани.

– Позвольте! – окликнул откуда-то со стороны свечи незнакомый эльнор. Свет едва доходил сюда, позволяя заметить лишь примерное очертание ведущей на крыльцо двери напротив лестницы. Должно быть, новый постоялец прибыл на закате.

– Позволяю, – отмахнулся Тальфарен, почти наощупь пробираясь к выходу. Орково головокружение.

– Стойте же! – с нотками негодования велел эльнор. В два прыжка он оказался перед Тальфареном, вернул на перила упавшую ткань, преградил дорогу.

– Вы меня спутали со слугой, которым можете командовать.

– Кем бы вы ни были, я не позволю вам топтать мой герб!

– Ах, там был ваш герб... – Тальфарен попытался обойти незнакомца.

– Вы издеваетесь? – в темноте было видно, как сверкнули глаза эльнора.

– Очень надо, – он повторил попытку.

– Или мухоморов объелись.

– В этом нет нужды...

– Вы роняете и топчете мой плащ, накануне воздушного сражения над Нюрембергом вытканный...

Тальфарен остановился, почти изумленный, и даже прижал руки к груди.

– Но отчего вообразили вы, что это имеет для меня значение?

К ногам его упала перчатка. Чем это еще могло быть. Незнакомец стоял, как дроттинн (118), готовый к бою, подняв подбородок, уперев кулак в бедро.

_________________

118. Дроттин – древнескандинавский титул короля, вождя, князя, правителя, имевшего воинскую свиту. Корень слова несет смысловую составляющую «господин».

– В таком случае, вероятно, значение для вас будет иметь вызов на дуэль?

Тальфарен честно прислушался к себе.

– Нисколько. Однако я принимаю его как подобает лорду.

– Ваше имя, лорд?

– Лорд Первого Дома Тальфарен, сын Кринальда, из рода Броттенсваллетов.

– Вот как, – со сложной смесью чувств протянул эльнор. – К бесчестью приложить бесчестье. Я не удивлен.

Тальфарен потер пальцами переносицу. В ушах еще стоял собственный крик: «Воды!» Но сначала нужен воздух. И тишина.

– Где и когда?

Эльнор смерил его долгим взглядом, что при свете наверняка произвел бы сильное впечатление.

– Я, лорд Первого Дома Иорхе́йд, сын Дальге́ра из рода Эйторнбре́ннов, вызываю вас на дуэль через сутки, на рассвете, во дворе перед крыльцом.

Достойно ты попал, Тальфарен-изгнанник.

Происходя из Первых Домов не слишком отдаленных королевств, оба юноши были превосходно осведомлены о Домах друг друга и даже пересекались лично, например, на балу Дня совершеннолетия в Исналоре.

Перевесившись через обледеневшие перила, под острым осколком убывающей луны, уставясь в ночную темноту, что так мучила его в кошмарах, Тальфарен долго, тягуче глотал колкий морозный воздух, не чувствуя ни перил, ни мерзлого крыльца под собой. Вся темнота была внутри.

40. Искра и зола

Слуги отозвались на весть о дуэли неожиданно спокойно. Должно быть, подобно лорду Иорхейду, рассудили, что это может пробудить в господине чувства и оживление. Впервые за полторы зимы Тальфарен извлек из ножен Горный поток. Пока он затачивал меч (Иорхейд о своем явно позаботился), Оникс – ворон, встретивший его в лесу, сидел на открытой створке глухого оконца, с любопытством следя за приготовлениями.

Эухар выбрал из запасов одежды сорочку.

– Вот, господин. Она нравилась вам меньше других. Стало быть, не жаль и порвать. Или напротив желаете одну из любимых?

Тальфарен бросил на слугу взгляд поверх плеча.

– Ты говоришь с мертвым как с живым, Эухар. Жалеть. Любить. Выбери что похуже. В конце концов, все они смотрятся достойно, мне же совершенно безразлично... Ай!

Бесшумно подобравшийся Оникс клюнул его пониже колена.

– Живой! – дурным голосом заорал ворон, вспархивая и скоком убегая от вскочившего Тальфарена. – Чувствует! Ест! Преследует!!

Мирно дремавший на постели Рваноух распахнул глаза и прижав уши, рванулся бежать из этой обители умалишенных. Арланд положил ладонь ему на спину: «Пережди». Кот повиновался неохотно, готовый вывернуться в любой миг. На раздвоенной морде его читался глубокий скептицизм.

Остановившись, Тальфарен опустил Горный поток, что по инерции все еще держал в руке. Похоже, боль, причиненная другим существом – единственное, к чему не удалось остаться равнодушным. Особенно боль, причиненная умышленно. Как бы то ни было, перед вороном он в неоплатном долгу. Смерив взглядом огромную иссиня-черную птицу с раскрытым от азарта внушительным клювом, он заставил себя вытянуть вперед свободное предплечье.

Оникс мягко взлетел на него, выставив вперед напоминающие бороду длинные тонкие перья, и уставился Тальфарену в лицо.

– Ты прав, – ровно согласился эльнор. – Однако чувствую я именно так.

– Нельзя! – ворон взмахнул крыльями. – Оникс спас. Ибо Создатель спас. Зачем?

– Я и сам знаю, что нельзя. И ничего не могу изменить.

Лежа на кровати, Рваноух недовольно бил по ней мощным пушистым хвостом.

Ворон молчал, поворачивая голову и мигая на Тальфарена круглыми блестящими глазами. Казалось, он огорчен. Или, быть может, озадачен.

– Это болезнь, Оникс, – пояснил Тальфарен.

Тот наклонился вперед, распушая хвост.

– Лечить!

– Видишь ли, доселе мне не встретилось нужного лекарства.

С этими словами в душе разминал он кисти рук до рассвета. Тело помнило все. И часы в застенке, и рисунок танцев – и рисунок боя на мечах. Только ничто не отзывалось больше отрадой. Однако, подобно надолго заброшенной и вновь заведенной механической кукле, поначалу медленно, словно преодолевая налет ржавчины, отрабатывал он выпады, наскоки, повороты. Горный поток вращался в руке, как прежде делаясь ее продолжением.

Быть может, в нем говорила не до конца отмершая уязвленная гордость, но подготовка к дуэли во дворе, где любой мог увидеть, казалась проявлением слабости. Тальфарен упражнялся в купальне. В свете догорающих свечей, что всю ночь плакали белым воском, остро вспыхивала сталь.

Здесь тепло. Тепло, которого ему две луны остро недоставало, а теперь сделалось безразлично. Густой запах вербенового мыла, хвои и древесины.

Что если он разобьет зеркало? Отчего-то мысль эта сделалась доминирующей. Не поиск исцеления, не предстоящая дуэль. Пробудилась даже какая-то болезненная тяга увидеть свое отражение в осколках, рассеченное, рассыпавшееся. Это казалось правильным. Что если погрузившись в воды Сала-он, выплыл он не на противоположном ее берегу, но по ту сторону? Как бы по ту сторону зеркала. И оттого постепенно сделался бесчувственен. Ведь за гранью – мир не для живых.

Что если он разобьет зеркало?

Лорд Иорхейд стоял у крыльца, уже окруженный работниками и постояльцами «Медного светоча». Гордый стан в легкой сорочке – недолгое ожидание на местами присыпанном снегом дворе нипочем горячей крови норда. Он превосходно владел собой. При виде Тальфарена бирюзовые глаза выдали лишь тень недоумения: во свете дня юноша ожидал увидеть ровесника. Тальфарен хладнокровно отметил это с подобающим при встрече равных небольшим кивком.

Пахло сырым снегом, землей, влажными дверными брусьями, но воздух подмораживал. Высоко над крышей, прыгая по темно-зеленым еловым лапам, бодро щебетали клесты. То и дело слышалась их полетная перекличка: «чип-чип-чип!» Среди эльнарай звучал ровный тихий говор.

Дуэлянты представляли собой любопытный расклад. Лорд Иорхейд, типично высокий, стройный и гибкий, словно расцветший среди снега горный цветок – опасно, обманчиво расслаблен и прячет в углах губ полуулыбку.

Худой, сухощавый лорд Тальфарен – цветок надломленный, недобравший живительных влаги и света. Подернутые синевой бескровные губы и черные круги под глазами как пятна увядания на белых лепестках. Он проигрывает в росте, скользит по окружающим бесстрастным взглядом, словно ничего не желает доказать и ничего не ждет. Такое состояние может выступить предвестником поражения, либо кроющейся в нем роковой, ничем не сдерживаемой безжалостной силы.

– ...первая дуэль на новом месте, – долетели до противников слова одной из служанок.

На скулах Иорхейда чуть заметно дрогнули желваки.

– Сегелскарет, теперь «Медный светоч». Быть может, и Мидгард? Похоже, лорд Тальфарен несет с собой штормовые тучи, где бы не объявился?

Лицо изгнанника осталось совершенно бесстрастным.

– Похоже на то, – хладнокровно согласился он.

Иорхейд проследил за ним с едва заметной настороженностью. То не был страх или сомнение в себе. Скорее он отслеживал каждое движение, силясь разгадать противоречие, приложенное к прежним.

Лорд Тальфарен – эльнор, говаривали иные, качая головами, – тем более – лорд Первого Дома. Возможно ли, чтобы воистину совершил он то, о чем стало известно всем Снежным Королевствам? Не кроется ли здесь ошибки? Где пропадал все это время, и не ждать ли от него новых невзгод?

И голос, который он не узнал в темноте, а теперь узнает, но с трудом, будто очищая впечатление от налета ржавчины, окиси чужеродных металлов и подтеков засохшей крови. Голос, который слышал в великолепных гранитно-мраморных залах Королевств и в гуще организованной для высоких гостей соколиной охоты. Эльнарай хорошо разбираются в голосах.

В одном он был до сей встречи уверен точно – мятежный лорд не может быть заметно старше его самого.

«Скажи мне, – требовали испытующие бирюзовые глаза, – как? Кто ты, Изгнанник?»

И еще заметил Иорхейд в его волосах седую прядь.

Он не мог дать любопытству волю, вопросив вслух – не в этом положении открытого противоборства. Тальфарен испытал тень мимолетного удовлетворения, уловив за броней непоколебимого достоинства недоумение противника.

На покатой крыше Оникс важно пушил иссиня-черные перья перед другими почтовыми во́ронами. Кто-то прибыл с вестью и отдыхал подобно постояльцам, кто-то вернулся домой. Склонив голову, он ожидающе бросил взор на сородичей. Те переглядывались между собой, а затем начали бочком понемногу пододвигаться к нему.

– Ар! – деловито объявил Оникс.

– Быть может, все же желаете примириться без боя? – предложил некто.

Лорд Иорхейд позаботился о всем, включая распорядителя. Сейчас он ровно, выжидающе изучал противника.

«Я готов принять извинения», – говорил этот взгляд.

Тальфарен чуть качнул головой.

– Словами тут не обойтись.

Иорхейд мгновенно описал острием клинка ослепительную дугу, завершая жест боевой стойкой.

– Значит, пусть говорит сталь!

– Без секундантов? – насмешливо уточнил Тальфарен, также занимая позицию.

– О, мне понятна ваша забота! – выразительно вытянув свободную от оружия руку, Иорхейд обвел взглядом присутствующих. – Найдется ли здесь хоть один желающий стать секундантом лорда Броттенсваллета, дабы дуэль наша состоялась по всем правилам, отличающим ее от уличной драки?

Глубокая тишина, ничуть, впрочем, не смутившая Тальфарена, была ответом. За него, вероятно, вышел бы Глинарион – не будь уже несколько дней на пути к Халлькадору. Кто-то в толпе переступил с ноги на ногу. Кто-то переглянулся. Таящаяся в уголках губ Иорхейда улыбка проступила явственней.

– Что, лорд Броттенсваллет, похоже, никто из благородных лордов и леди не готов встать за вас?

– Отчего бы так? – иронично, в тон ему отозвался тот.

Иорхейд замолк; изгнанник украл его следующую реплику. Во всяком случае, мысль. Однако в бирюзовых глазах тут же вспыхнули искорки. Запрокинув голову, он коротко, но искренне хохотнул, оценив ход, и вскинул четко вычерченные брови, вновь обращаясь к остальным.

– Ну же, господа и леди! Никто не обвинит вас в поддержке изгнанника.

Стоящие в первом ряду Арланд и Эухар украдкой обменялись подавленными взглядами. Жестоко, но справедливо. Поношение с изгнанника может снять лишь король. Тот, который примет его под свое покровительство как подданного, тем самым даруя новую попытку жить среди эльнарай. До тех пор преступник в полной мере носит на себе позорное пятно собственных деяний. И даже под королевским покровительством прошлое, разумеется, не будет забыто. Только прощено.

Завоевав внимание сородичей, Оникс защелкал и тихонько заскрежетал, объясняя предысторию действа, свидетелями которого они собирались стать.

– Ах, я буду секундантом лорда Броттенсваллета! – донесся из среды собравшихся нетерпеливый возглас. Вперед проталкивался эльнор в черном мидгардском походном костюме.

Тальфарен и ухом не повел, хотя еще недавно малейшее вещественное напоминание о покинутом им месте вызвало бы инстинктивную дрожь.

– Только не светите мне в глаза.

Новоявленный секундант отправил себе в рот последний кусок грибного пирога, который с изыском держал на весу, тщательно вытер ладони шелковым кружевным платком, и с легким веселым прищуром оглядел всех участников дуэли. Глаза его были бледно-голубые, такие прозрачные, что сквозь них, как сквозь воды неглубокого ручья, можно было бы разглядеть каждый камешек и травинку на дне.

– Отблески солнца на клинке, знаете ли, не лучшее, с чем можно иметь дело... Мое лунное утро, тебе не придется скучать, хотя не останемся мы до завтрашних гуляний, – обратился он к по-мидгардски одетой в конусообразное бархатное платье с накладными рукавами леди среди стоящих на крыльце. Та ответила озорной гримаской.

Эльнарай понимающе заулыбались. Если жизнь наградила тебя кровью твайлари, воистину остается лишь справляться с этим силой воли и юмора.

Новоявленный секундант широким жестом протянул ладонь секунданту Иорхейда. Тот с ироничным вопросом приподнял брови, намекая на требующуюся в их деле чистоту рук – в данном случае буквальную. Но ладонь пожал.

Полутвайлари рассыпался в изящных поклонах, шутливо совершая витиеватые, излишние движения, иронизирующие над угловатой куртуазностью Мидгарда и маневрируя сорванным с головы невидимым беретом.

Распорядитель объявил причиной дуэли оскорбление личной и родовой чести. Это поразило собравшихся, особенно потому, что детали в таких случаях опускали, дабы не умножать нанесенного оскорбления оглаской. С другой стороны, умалчивание служило поводом для домыслов: причиной могло служить что угодно! Считалось, что такой ход более приемлем, ибо домыслы каждого оставались на его совести. Учитывая же репутацию Тальфарена, повредить ей много более было трудно. Но, как оказалось, можно.

Взаимный короткий поклон дуэлянтов – и все началось.

Противники закружили по открытой площадке, примериваясь друг ко другу. Иорхейд атаковал Тальфарена стремительным колющим выпадом, тот увернулся. Лезвие Иорхейда рубануло сверху вниз, на полпути стремительно меняя траекторию, Тальфарен отбил его по касательной. Снова выпад, снова уклонение. Справа – слева. Сверху – снизу. И еще. И еще.

Испытующий взгляд бирюзовых глаз просветлел: Иорхейд начал окончательно понимать, что изгнаннику не стыдно. Обвинения в нерешительности и малодушии не коснутся его сердца. Это даже может оказаться стратегией – выматывать противника, уходя от настоящих действий, пока тот не ослабеет.

Реализуя свое превосходство в росте, Иорхейд обрушил на Тальфарена град ударов сверху, вынуждая вовлеченно обороняться. Звонко запела сталь. Просвистела молнией у самого уха изгнанника. Тот отшатнулся, отступая, сбросил меч противника. Еще бы доля мгновения...

Вьющийся платиновый локон полетел на землю, отсеченный встретившимися клинками, напоминая острижение волос в знак бесчестия. На сорочку брызнула кровь из пораненного уха.

Они стояли наизготовку, не спуская друг с друга глаз – горящие бирюзовые против сухих, безучастных серо-голубых. Иорхейду было показалось, будто бы Тальфарена потрясло чудесное избежание рокового удара. Явный судорожный вдох, однако, означал всего лишь, что тот сбился с дыхания.

Удар из центральной позиции непредсказуем – может равно прийтись с любой стороны. Тальфарен отскакивает, избегая клинка. Когда тот оказывается на уровне пояса, Иорхейд выбрасывает кисть с оружием вперед, в последний миг заставляя отшатнуться еще дальше. Сорочка Тальфарена вспорота, окровавленное ухо еще кровоточит. Никакого взгляда загнанного зверя. Он стоит на негласной границе дуэльного круга и хладнокровно принимает решение наконец перейти в атаку.

Ложный замах в плечо заставляет Иорхейда действовать. Острие Горного потока уже метит в открывшуюся под бесполезной защитой брешь. Оскорбленный лорд перестраивается быстро, хотя инерция влечет его в неудачном направлении. Не дожидаясь завершения вычерчиваемого Тальфареном полукруга, он атакует сам. В долю мгновения оказывается, что и это движение изгнанника было обманным: достать его больше не так легко, в то время как клинок его обходит клинок Иорхейда и достигает первоначальной цели.

Все, что успевает Иорхейд – отклонить завершение выпада, превратив итоговый укол дуэли в легкое ранение. Взгляд остается твердым и цепким, но предательски учащается дыхание. Посеревшее лицо Тальфарена бесстрастно, он тяжело хватает ртом воздух. Скользящая атака – черед Иорхейда отскочить. На его лбу и щеках проступает бледно-розовый румянец.

Клинок, метящий в ногу, коварно вскидывается, готовый оставить след вдоль всего торса вплоть до горла. Иорхейд блокирует его, выставив свой меч поперечным щитом. В стороны летят искры. Используя силу рычага, Иорхейд мгновенно переводит защиту в нападение – острие срывается, метя в незащищенный правый сектор корпуса. Тальфарен ожидает этого и сбрасывает клинок к земле, а когда Иорхейда слегка разворачивает, перехватывает и заламывает его свободную руку.

Удар мечом неосуществим в столь тесной схватке, но остается обратный хват: Иорхейд бьет противника навершием гарды под ребра. И тут же получает ответный удар в бедро.

Во́роны взбудораженно галдят, подскакивая на крыше и топорща хвосты. Эльнарай забывают дышать.

Связка распадается. Согнутая поза выручает Иорхейда: вскинув гарду к лицу, он успевает опущенным к земле клинком заслониться целиком от следующего удара. Вскидываясь, он вновь наступает – бело-платиновый шторм. Глаза мечут искры. Не теряя застывшей полуулыбки, каскадом отбрасывает светло-золотистые волосы с лица – не самый частый цвет в Северных Королевствах, напоминающий, что в шестом поколении Иорхейд – потомок Лайзерена Фрозеблейда Исналорского, Рожденного под Хвостатой Звездой.

Клинки сливаются в сверкающую бурю, еле различимую для менее зоркого взгляда. Алой полосой проступает на фоне присыпанного снегом двора, беленого льна и мраморной кожи вторая рана вдоль плеча Иорхейда. Тянет в пронзительно чистом морозном воздухе металлом. Черед Тальфарена закрыться опущенной вниз гардой. Клинки «залипают», сцепленные силой под углом. Миг застывших дуэлянтов лицом к лицу. Иорхейд перехватывает Горный поток из руки владельца. Одновременно толкает в грудь. Тальфарен успевает подрезать противника. Тому удается устоять.

Эльнарай вздыхают. Во́роны кричат.