По ту сторону

Пролог

Джейми было девять, и он конечно, не планировал сегодня умирать. Он просто шагал за своим старшим братом, по узкой тропинке, ведущей к самому краю скалы.

Том, нагруженный рюкзаком с образцами для школьного проекта, ворчал, что для проекта хватит и камней у дороги. Но Джейми не слушал. Ему хотелось подняться выше. Ведь там, у края, росли причудливые растения, а камни были не круглые и скучные, а острые, серые, которые напоминали ему обломки древних костей. Там был словно другой мир.

И вот они уже поднялись на самый верх. Ветер здесь был гораздо сильнее, будто подталкивал Джейми к краю обрыва, и он осторожно, маленькими шажочками приблизился к нему, завороженно глядя вниз. С этой точки открывалось всё — рыбацкие лодки внизу казались спичечными коробками, а крыши домов прятались в зелени, будто игрушечные. Пространство вокруг было таким огромным, что от него слегка кружилась голова.

— Не подходи близко к краю, — бросил Том через плечо, уже присев на корточки и с деловым видом расковыривая землю перочинным ножом.

Джейми кивнул, даже не глядя на брата. Его слова потерялись в гуле ветра.

А потом он увидел её.

Чайка сидела ниже, на узком выступе, почти под самым обрывом, и кричала так громко, будто звала его.

— Том! — обернулся Джейми, голос его сорвался от волнения. — Посмотри!

— Что там ещё? — недовольно буркнул брат, полностью поглощённый каким-то камнем.

Джейми обернулся к чайке. Она продолжала кричать, махая крылом. Ему нужно было просто немного лучше рассмотреть. Совсем чуть-чуть.

Он сделал маленький шаг ближе. Потом ещё один.

Камень под левой ногой поехал.

Сначала он даже не испугался. Просто удивился — как если бы оступился на ровной лестнице. Он попытался шагнуть назад, но земля уже осыпалась, ускользая из-под подошв.

— Том! — вырвалось у него.

Брат обернулся.

Это было последнее, что увидел Джейми: испуганное лицо брата, ставшее вдруг белым.

Он испытал резкий, короткий страх, когда земля под ногами вдруг исчезла, словно передумала его держать.

Джейми успел подумать, что это глупо.

Он просто сделал шаг. Всего один. Камешек поехал, потянул за собой другой, и ещё — будто кто-то дёрнул ковёр из-под ног.

Он закричал.

Не от ужаса. От полного, обескураживающего удивления.

Солёный ветер вдруг ударил в лицо. Мир перевернулся. Небо оказалось внизу, а камни — везде сразу. Джейми пытался за что-нибудь ухватиться, но пальцы беспомощно, ловили только воздух.

Потом в этой круговерти что-то громко, с сухим треском стукнуло. И — темнота. Не постепенная, а мгновенная. Как если бы кто-то щелкнул выключателем в самой середине дня.

Он очнулся в тишине.

Джейми лежал на спине. Под ним была ровная влажная земля. Он смотрел на вверх. Неба не было. Точнее оно было, но выглядело не как небо над его домом. Оно было без солнца, сплошное серое полотно.

Джейми повернул голову. Вокруг стояли деревья — абсолютно голые, без листвы, чёрные будто их кто-то сжёг. И пахло тут, как после пожара.

— Томми? — позвал он тихо.

Никто не ответил.

Джейми осторожно поднялся и сел, осматривая себя. Колени были целы. Ни царапин, ни синяков. Штаны были сухие и чистые. Но он точно помнил, что они покрылись пылью, пока они с братом поднимался на верх. Джейми нахмурился — мама бы точно сказала, что это странно.

— Где я? — сказал он уже громче. — Томми! Ты прячешься?

В ответ не было ни смеха, ни шороха шагов за черными стволами. Ему стало жутко в этом месте, страх и паника уже начали подступать, когда вдруг рядом раздался голос:

— Привет, Джейми.

Он резко обернулся, вздрогнув от неожиданности.

Рядом с ним стоял мужчина. Высокий, в простой светлой одежде. Он не выглядел страшным или злым. Лицо у него было спокойным, он мягко улыбался и вокруг его глаз собрались морщинки. От одного его взгляда внутри у Джейми всё стихло и улеглось, никакой подступающей паники или страха. Так бывает, когда когда папа кладет руку на плечо — и мир сразу становится безопасным.

— Ты кто? — спросил Джейми, его голос прозвучал тонким голосом, совсем по-детски.

— Я буду твоим другом, можно? — ответил мужчина.

Джейми замер. Вопрос повис в воздухе, пахнущим пеплом. И вдруг понимание само пришло к нему, и он не отрывая взгляда от мужчины, выдохнув спросил:

— Я... Я умер?

Мужчина кивнул. И в этом кивке была простая безжалостная правда.

И тогда слова из Джейми вырвались потоком, он заговорил быстро, будто боялся что его прервут и он не успеет договорить:

— Томми говорил мне не подходить. Я просто хотел посмотреть на чайку, она кричала, а я... Он не виноват. Правда. Пожалуйста, не наказывай его.

Мужчина слушал, не перебивая.

— А как же мама? — уже тише спросил Джейми. — Я хочу к маме.

— Ты не можешь вернуться, — ответил мужчина, и в его голосе не было суровости, только сожаление, густое и настоящее. — Мне жаль, дружок.

Джейми опустил голову. Он не плакал. Он думал. Недолго, но очень сосредоточенно, сжав кулаки, будто решал в уме сложную задачку. Потом поднял глаза, в которых уже читалась не детская, а какая-то очень взрослая решимость.

— А когда я смогу увидеть свою семью? И братьев? — спросил он. — Они будут грустить без меня.

Мужчина присел на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне.

— Мы ни с кем не расстаёмся навсегда, Джейми.

— Мама с папой будут ругать Тома, — произнёс он тихо, глядя куда-то мимо плеча мужчины, будто уже видел эту сцену у себя на кухне. — Как передать, что он не виноват?

Голос его дрогнул. Теперь он беспокоился не о себе, а о брате, оставшемся там, на краю.

— Когда придёт время, — ответил мужчина, и его голос прозвучал как обещание, — ты сможешь сказать это сам.

Джейми замер на секунду, всматриваясь в это спокойное лицо, словно проверяя истинность. Потом он медленно, глубоко выдохнул — и с этим выдохом из его маленьких плеч, казалось, ушла огромная, недетская тяжесть.

— Тогда ладно, — сказал он просто, с капитуляцией, в которой была не слабость, а решимость. — Я подожду.

Мужчина выпрямился и протянул руку.

— Пойдём.

Джейми посмотрел на свою маленькую руку, затем на эту большую, надежную. Он кивнул сам себе, будто подводя черту под чем-то важным. Пальцы его нашли ладонь мужчины — крепко, по-детски доверчиво.

И он сделал шаг вперёд. Не в пустоту, а навстречу

новой, тихой дороге, что вела сквозь пепельный лес к чему-то, что он ещё не знал, но в чём его уже не было страха.

Глава 1

Знает ли человек, что скоро умрёт?

Нет. Наверное, нет. Иначе я вряд ли проснулся бы этим утром без тени тревоги. Был просто навязчивый будильник, холод в комнате и скрип половиц под босыми ногами.

Я собирался быстро. Наспех выбрав чистые вещи со стула у входа в комнату. Вчерашние грязные бросил в противоположный угол.

Дверь комнату матери, как всегда, была приоткрыта — отец не закрывал её, чтобы слышать любой шорох. Она почти всегда спала до полудня: лекарства удерживали её в зыбком, безопасном небытии, которое отец называл «лечением». Иногда мне казалось, что это лучшая доля в нашем доме.

Мои шаги по лестнице тонули в глухом гуле микроволновки.

На кухне пахло кофе — крепким, почти горьким. Отец сидел за столом, одной рукой держа кружку. Вся столешница была завалена бумагами — договорами, распечатками, счетами.

Взяв свою кружку, я встал напротив, оперевшись о стол. Отец быстро пробегал взглядом по документам, а я смотрел на него. Его лицо было измождённым: мешки под глазами, сероватая кожа. Он осторожно отпил кофе, не отрывая глаз от документов перед собой. Обычный офисный работник, клерк в фармацевтической компании, продающей препараты «от старости».

— Ты на учебу встал? — отец поднял на меня свои серые глаза.

— У меня каникулы. А ты почему не спишь?

— Завал, — ответил он и снова окунулся в документы.

Он всегда был рядом, но никогда — по-настоящему с нами. Даже когда мама заболела, он просто нанял сиделку и переехал в другую комнату.

— Ты помнишь, что должен встретить Закари? Он приедет к обеду, — нарушил он затянувшуюся тишину.

— Что? Приедет?

— Твой брат. Сегодня. В одиннадцать сорок семь.

— Да, помню, — соврал я.

Взгляд сам собой скользнул к холодильнику, увешанному фотографиями. Прямо по центру фото с выпускного Зака: он широко улыбался, одной рукой обнимая маму, другой демонстрируя золотую медаль. Рядом — фото с отцом, он капитан команды-победителя. Ниже — Зак у ворот Йеля с рюкзаком за спиной.

Он всегда умел занимать пространство. Даже на дверце холодильника.

Так я и рос — всегда вторым. По успехам. По вниманию.

Два года назад, когда он уехал в университет, я наконец вышел из его тени. Перестал чувствовать её холод на своей коже каждый день. Но тень никуда не делась — длинная, чёрная, отброшенная на годы вперёд. И сегодня, с его возвращением, она должна была снова накрыть меня с головой.

В углу, почти скрытая дурацкими магнитиками, висела ещё одна фотография: я, Зак и Джейми. Трое братьев. Джейми, улыбаясь, сидел на качелях, а мы с Заком, как няньки, стояли по обе стороны от него.

Я мысленно провёл пальцем по его щеке. Самый младший. Самый шумный. Единственный, кто никого не разочаровал. Потому что не успел.

Сердце сжалось. Я закрыл глаза и медленно выдохнул.

Сполоснув кружку, я отправился в прихожую.

— Томас, не забудь забрать брата, — напомнил отец, надевая пальто.

Я не ответил. Натянул куртку и стал шарить глазами в поисках ключей.

— Куда это ты? Сиделка будет только к восьми. — Отец остановился в дверях.

— Тина приезжает через двадцать минут. Нужно успеть на вокзал.

Он занял весь дверной проём, опершись на вытянутую руку. По его лицу я понял — он против.

— Мать нельзя оставлять одну, — в его голосе появилась жёсткость.

— За сорок минут с мамой ничего не случится.

— Уверен, Тина поймёт твою задержку.

Я промолчал. Любой ответ сейчас означал бы скандал.

Ключей не было. Паника нарастала. Он мог забрать их заранее.

Я поднял диванные подушки в прихожей — пусто.

И тут увидел. У обувницы. Выпали из кармана куртки.

Наши с отцом взгляды встретились.

На мгновение мы замерли — а потом одновременно рванули к ним.

Но я оказался быстрее.

— Так, стоять! — крикнул он, выбегая следом за мной на крыльцо.

— Она всё равно не проснётся до обеда! — заорал я, распахивая дверь «Форда».

Я рухнул на водительское сиденье и захлопнул дверь прямо перед его лицом.

— Немедленно открой эту чертову дверь! — Он дёргал ручку двери, рискуя вырвать её. — Не смей оставлять мать!

Я повернул ключ. Старый двигатель хрипло взвыл и захлебнулся. Проклятый холод. Я выжал сцепление, дал паузу, снова крутанул. Двигатель схватился с таким скрежетом, будто внутри ломались шестерни. Чёрт возьми!

— Томас! — ладонь отца шлёпнула по стеклу, заставив меня вздрогнуть.

Выхода не было. Я снова и снова крутил ключ, глядя в потрескавшуюся панель приборов, пока отец что-то кричал в мое закрытое окно и дёргал ручку, раскачивая всю машину.

Вдруг его хватка ослабла. Я посмотрел вверх. Отец замер, уставившись на крыльцо. Там, в пижаме и накинутой на плечи отцовской куртке, стояла, разбуженная криками, мать. В руках, судорожно прижатый к груди — старый рюкзак Джейми. С дельфином на застёжке.

Мама что-то говорила. Я открыл окно на маленькую щель.

— Джейми забыл рюкзак. Джейми забыл… Рюкзак…

— Елена… — прошептал отец.

Этого мгновения растерянности хватило. Мотор, наконец, с рёвом схватился. Я дал газу. В зеркале заднего вида он уже бежал к крыльцу, а не за мной.

— Моя мать меня уже давно оставила, — прошептал я в грохот мотора.

Только когда свернул на третью улицу, я наконец выдохнул. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так, чтобы рёбра ломило.

Так и шло уже четыре года. Хроника одного и того же дня: больная мать за закрытой дверью; отец, забетонированный в своём молчании; брат, чья тень закрывала от меня всё солнце.

И только Тина.

Она одна заставляла это дерьмо иметь смысл. И сейчас я мчался к этому смыслу на всех парах.

Машину стоило прогреть заранее. Пока я выбрался из спального района, машина дважды заглохла на светофоре. Для Инвернесса стоял необычайный холод. На пути до вокзала прохожих почти не встречалось, лишь у реки Несс несколько туристов фотографировали тонкий лёд на гладкой воде. Ну и мороз, чёрт возьми.

Я воткнул «Форд» в сугроб у тротуара, не заглушая его, и зашагал к вокзалу, ступая по хрустящему снегу. Проходя мимо двух тонированных джипов, я почувствовал на себе чей-то взгляд, но тогда списал это на усталость и холод.

Я ещё не знал, что ошибаюсь.

Поезд из Глазго задерживался уже на пять минут. Я стоял в стороне от перрона, ожидая Тину. Холод пробирал насквозь. Пальцы слегка дрожали, щёки онемели от ветра. И мне даже нравилось это ощущение — в отличие от приторных вздохов миссис Бруксворт, внезапно возникшей за моей спиной.

— Ох, Томас, дорогой! — её голос скользнул по спине, как ледяная игла. — Как твоя мать? Слышала она пыталась… выброситься из окна. Бедняжка, как же вам тяжело!

Я медленно разжал зубы. В горле стоял ком — не от волнения. От ярости. Она знала. Конечно. Все в этом городе знали. Им просто нужно было услышать это ещё раз — чтобы потом, за чашкой чая, смаковать подробности.

— Всё хорошо. Доктор поменял лекарства, говорит, что есть прогресс, — ответил я ровным тоном, глядя куда-то поверх её головы. Она тут же повернулась к своей спутнице, уже открывая рот.

Я больше не слушал миссис Бруксворт, но слышал другое — крик брата. Тот самый. И свою мысль, выжженную в мозгу: «Заткнулся бы, хоть на секунду». В висках заныл знакомый хруст — будто камень снова поехал под ногой.

Гудок поезда дёрнул меня обратно. Толпа ожила — локти, сумки, толчки. Я отпрянул. В ушах ещё звенело.

И сквозь гул пробилось:

— Томас!

Я обернулся.

Она стояла рядом с чемоданом. Щёки горели румянцем от мороза, в который она только что вышла.

Её руки вцепились в полы моей куртки, потянули на себя. И всё.

Больше я ничего не соображал. Только её губы. Тёплые. С привкусом мяты. И её дыхание — короткое, прерывистое, прямо мне в рот.

Я ответил. Вцепился ей в спину. Прижал так, чтобы между нами не осталось воздуха, не осталось места для того хруста в висках.

Она первая оторвалась. Прижалась лбом к моей щеке. Её кожа была горячей.

— Чёрт, ты тут, — выдохнула она.

Я не смог выговорить ни слова. Только провёл рукой по её волосам. Они пахли чем-то сладким — её шампунем.

Она рядом — и этого достаточно.

— Пойдём, — прошептал я, забирая её чемодан с ручкой, потёртой в одном месте. — В машине теплее.

— Зак тоже приехал?

— Заберу его сегодня в обед, — ответил я, уже чувствуя знакомую тяжесть в плечах при одной мысли о встрече.

— Наш местный цветочек вернулся, — протянул голос сзади, нарочито-бесцеремонный.

Я обернулся и увидел Сэма: высокий, с той же ухмылкой самодовольного троечника. За его спиной, прислонившись к фонарному столбу, стоял его брат-близнец, Сет. Оба — в тех же куртках, какие носили ещё в школе, только потёртых на локтях.

— Отвали, Сэм, — сказал я ровно, отводя взгляд. — Нам пора.

— Уже? — он сделал шаг вперёд, лениво, блокируя путь к машине. — А мы с Тиной ещё не поздоровались. Как Глазго, красотка? Не разучилась с нами, провинциалами, разговаривать?

Тина молчала, глядя куда-то поверх его головы, будто его здесь не было.

— Глаза б мои не видели таких провинциалов.

Сет оттолкнулся от столба и подошёл ближе. От него тянуло холодом и табаком.

— Зак вернулся? — спросил он, положив ладонь мне на плечо, словно по-дружески. — Или он доверил тебе машину?

— Руку убери, — сказал я, но голос прозвучал глухо, будто придавленный подушкой.

Сет не убрал. Он наклонился ко мне, понизив голос до доверительного шёпота, который слышали трое.

— Передай брату, чтобы позвонил. Есть разговор.

Сэм усмехнулся, наблюдая, как я напрягся.

— И как тебе наш местный принц, Тина? Похорошел за полгода? Или всё тот же Томми, который краснеет, если в школьной раздевалке на него слишком долго смотреть?

— Вы оба всё те же неотёсанные обезьяны, — она скрестила руки на груди.

— А ты всё та же высокомерная… дочка местной достопримечательности, — сказал он, растягивая слова. — Твой батя вчера опять у речки концерт давал. Прямо как в старые добрые.

Тина побледнела. Я увидел это краем глаза — и понял: попали. Это была их козырная карта, и они её разыграли.

— Не трогай её, — вырвалось у меня.

— Кого? — Сэм притворно огляделся. — Я никого не трогаю. Я разговариваю. Или болтать со старыми школьными друзьями запрещено, малыш Томми?

Сет сильнее сжал мне плечо, заставив сделать шаг назад.

— Не задирайся, — сказал он спокойно, почти по-отечески. — Тебе ещё учиться, как со старшими разговаривать.

Он толкнул меня. Не сильно. Ровно настолько, чтобы я потерял равновесие. Я шагнул назад — и нога ушла вперёд по ледяной колее. Я беспомощно взмахнул руками и тяжело рухнул на спину. Воздух с шумом вырвался из лёгких.

Сет посмотрел на меня сверху вниз, склонив голову набок.

— Осторожней на льду, — произнёс он без тени насмешки. Чистая констатация. — Тут поскользнуться — раз плюнуть.

Близнецы ушли не спеша, растворяясь в серой вокзальной толпе.

А я лежал на спине, чувствуя, как холод просачивается сквозь куртку. Не больно. Унизительно.

Тина подошла и молча протянула руку. Я отстранился, поднялся сам, стряхивая налипший снег. Она не настаивала.

Стояла рядом, сжав кулаки, и смотрела не на меня, а туда, где только что были Сэм и Сет. Её лицо было пустым, но челюсть напряжена до дрожи.

— Они, — сказала она тихо, чётко, словно отчеканивая, — ничтожества.

— Пойдём в машину? — спросил я наконец, потому что другие слова не приходили в голову.

— Да, — просто сказала она. — Очень холодно.

Мы уехали от вокзала почти сразу.

Я свернул туда, где дорога заканчивалась тупиком у воды — старый съезд к реке, бетонный, пустой. Здесь всегда было ветрено и безлюдно, даже летом.

Я заглушил двигатель.

Несколько секунд мы просто сидели. Двигатель ещё по инерции дрожал, потом затих.

Тина первая потянулась ко мне. Не спеша. Без улыбки. Просто так, будто дальше тянуть было уже невозможно.

Поцелуй вышел глубоким, тяжёлым. Не приветственным — накопившимся. Я почувствовал, как она вздрагивает, когда моя рука скользнула ей под куртку, на тёплую спину.

Она выдохнула мне в шею. Я услышал этот звук и понял, что тормозов больше нет.

Мы кое-как перебрались через подголовник на заднее сиденье, путаясь в ремнях и своих же куртках. Она оказалась сверху — колени по обе стороны от моих бёдер, ладони уперлись мне в грудь.

Я целовал её медленно, долго, будто пытался запомнить. Она отвечала так же — жадно, с тихими, почти неслышными звуками, которые она всегда старалась сдерживать.

Моя рука скользнула выше. Она не остановила. Только сильнее вжалась в меня, будто боялась, что я исчезну, если отпустит хоть на секунду.

Зазвонил мой телефон. Слишком громко. Слишком не вовремя.

Мы замерли.

Телефон всё не смолкал.

Она уткнулась лбом мне в плечо и тихо выругалась.

— Не бери… — сказала она, но уже знала, что это бесполезно.

Зак.

— Да, — ответил я, закрыв глаза.

— Я скоро буду на вокзале, — сказал он. — Ты где?

— Подъезжаю.

Я сбросил вызов.

Мы молчали несколько секунд. Машина снова стала просто машиной. Утро — утром.

Тина поправила куртку, посмотрела в запотевшее окно, потом повернулась ко мне.

— Вечером продолжим, — сказала она тихо. — Ладно?

Я кивнул.

— Вечером.

Этого было достаточно.

Я выехал обратно на дорогу. Снова к вокзалу. Колёса зашуршали по гравию, потом асфальт снова стал ровным.

— Этот город. Эти лица, — Тина смотрела вперёд, на лобовое стекло. Пальцами она теребила молнию на куртке — вверх-вниз, вверх-вниз. — Как будто я никуда и не уезжала.

Я не ответил сразу.

— Сэм специально это сказал, — продолжила она. — Про отца.

— Ещё бы, — ответил я. — Тебе обидно?

Она пожала плечами. — Уже не так, как раньше. — Пауза. — Просто противно.

Мы подъехали к светофору. Красный. Я остановился.

— В университете никого не будет волновать ни твой отец, ни моя мать. Будем просто мы.

— Я знаю. — Она повернулась ко мне. — Я там уже присмотрела квартиру. Маленькая, над пекарней. И работу тоже. В баре, недалеко от университета.

Я посмотрел на неё.

— Ты всё уже придумала.

— Кто-то же должен, — она усмехнулась краешком губ. — Ты у нас больше по интуиции.

Я хмыкнул.

Светофор щёлкнул, загорелся зелёный. Я тронулся.

— Ты не представляешь, как хорошо, когда учителя не спрашивают, есть ли у нас дома еда.

Я протянул руку и легко коснулся её колена.

— Осталось полгода. Я сдам экзамены, — сказал я. — Потом пропахнем свежим хлебом. Или булками. Или чем там ещё пахнет в этой пекарне.

Тина кивнула.

— Если бы не ты, я бы больше никогда сюда не вернулась.

Впереди показался вокзал.

— Он будет выпендриваться, — предупредил я.

Она улыбнулась, не отрываясь от дороги.

— Он всегда выпендривается.

На перроне он выделялся сразу. Не ростом даже — какой-то бесцеремонной уверенностью, будто пространство должно было прогибаться под него.

Увидев нашу машину, Зак не помахал. Он медленно, с нарочитой небрежностью подошёл и приник всем телом к капоту своего старого «Форда», обняв его, как любовницу.

— Малышка моя, — сказал он так, чтобы мы услышали его в салоне. — Соскучилась? Надеюсь, этот мямля тебя хоть иногда мыл.

Я вышел, хлопнув дверью.

— Хочешь на капоте ехать?

Зак оторвался и посмотрел на меня. Голубые, ледяные — точная копия маминых, если не считать этого оценивающего, насмешливого блеска.

— О, малыш, Томми, — констатировал он. — Не сказать что сильно скучал…

Он был чертовски хорош собой и прекрасно это знал. У него всё складывалось правильно: черты, взгляд, осанка. То, что у меня выглядело острым, у него было выверенным.

— Лея, — он потянул за руку девушку, прятавшую нос в шарф. — Залезай в салон. Познакомишься с местным колоритом.

А это, — он хлопнул по крыше, — мой братец Томас.

Он открыл заднюю дверь и втиснулся внутрь, заняв сразу полсиденья. Лея устроилась рядом, неловко улыбаясь.

Воздух в машине изменился. Запах Тины, кофе и старого пластика вытеснили холод, дорогой парфюм и напряжение, которое Зак всегда приносил с собой.

— Поехали, шофёр, — бросил он, упираясь коленом в мой подголовник.

— Очень приятно! Я Лея! — защебетала она. — Какая милая машинка!

Тина отвернулась. Она смотрела в боковое окно, и я отчетливо представил, как она закатила глаза.

— Ну что, крошка Ти-Ти, — Зак наклонился вперёд, почти касаясь дыханием Тины. — Уже успели за утро освежить тачку на заднем сидении?

Я сжал руки на руле и смотрел куда угодно, лишь бы не в зеркало заднего вида, чтобы не пересечься взглядом с Заком. Краем глаза увидел, что Тина сжала руку в кулак.

— Да-да, я вижу, что угадал.

Зак откинулся на спинку сиденья, растянув губы в ленивой полуулыбке. Он понял. Слишком хорошо меня знает.

— Заткнись, Зак, — огрызнулся я, выезжая из парковки.

— Кстати, — Тина повернулась назад в пол оборота. Но глаза её смотрели на меня. — Твои дружки просили передать тебе привет.

Зак вмиг стал серьёзным.

— А что за друзья? Познакомишь меня с ними? — отозвалась Лея.

Проигнорировав свою девушку, он протиснулся между креслами, показавшись справа от меня, и негромко спросил:

— Близнецы тебе что-то сделали?

— Я могу за себя постоять.

— Они толкнули его, — вмешалась Тина, и я бросил взгляд на неё. Хоть я её и любил, но сейчас готов был прибить.

Зак положил руку мне на плечо и сжал его. Но через секунду, словно осознав, что делает, он вернулся на своё место. Раздался звук печатающих клавиш его смартфона.

— Зак, что-то не так? — донесся сзади голос Леи. Через зеркало я увидел, как она пыталась протиснуть голову между Заком и его телефоном.

— Всё хорошо, любимая.

Мы с Тиной переглянулись. Мой взгляд говорил: «Зачем ты это сказала?». Её — отвечал: «А что, нельзя?».

Остаток пути прошёл в гнетущем молчании, которое Лея безуспешно пыталась заполнить пустой болтовней. Зак не вмешивался. Наши взгляды всё-таки иногда сталкивались в зеркале. Он всю дорогу сидел с довольной полуулыбкой. Я следил за дорогой, Тина — за линией горизонта.

В доме пахло готовящимся обедом. Сиделка, сухонькая старушка с горбом, хлопотала на кухне. Скоро должен был вернуться отец.

Зак зашёл первым и, не глядя по сторонам, обнял старушку. Я шёл последним, закрывая дверь на замок — мать нервничала, если её оставляли открытой.

— Что на обед? — Зак приблизился к кипящей кастрюле и уже почти дотянулся до крышки, но получил по рукам полотенцем.

— А ну убери свои мерзкие ручонки! — пригрозила Кайла, а потом, взглянув поверх его плеча: — Тина, родная, как учёба?

Голос её вдруг стал тёплым — удивительно, что только для Тины.

— Вот так всегда, — фыркнул Зак. — Я прихожу — получаю полотенцем по рукам, а Тина заходит — и сразу «родная».

Кайла щёлкнула его по лбу:

— Потому что она хотя бы не лезет в мои кастрюли, как голодный барсук.

Тина рассмеялась, и напряжение в комнате слегка спало.

— Лучше скажи, Зак, кто эта дама с тобой? — спросила Кайла, скривив узкие глаза и уперев руки в бока.

Я плюхнулся на диван вместе с Тиной, не слушая их разговор. Тело сразу обмякло, будто только сейчас позволило себе чувствовать усталость. По телевизору монотонно бубнили о снегопадах где-то далеко, в нормальном мире.

Тина прильнула ко мне, зарылась лицом в плечо. Её дыхание было горячим через ткань свитера.

— Я соскучилась по этому запаху, — прошептала она.

— По рагу?

— По твоему, но и рагу пахнет отменно.

Я обнял её, проводя ладонью по её спине. Под тонкой кофтой прощупывались позвонки. Она всегда была такой — крепкой с виду и хрупкой на ощупь.

— Как она? — спросила Тина, не поднимая головы.

Вопрос был не о самочувствии. Он был о состоянии дел. О градусе безумия в доме.

— Всё так же, — сказал я, и эти слова несли в себе всё: таблетки, тишину за дверью, отца, который больше походил на тюремного надзирателя, чем на мужа. — Две недели назад опять к окну рванула. Кайла поймала.

Тина лишь глубже уткнулась в меня. Её пальцы вцепились в мой свитер.

— Отец… — начала она.

— Знаю, — перебил я мягко, но твёрдо. Мне не хотелось сейчас слышать про его благие намерения. Не здесь. Не когда его «забота» висела в воздухе этого дома тяжёлым, лекарственным запахом. — Давай не сейчас.

Она замолчала. Ей тоже не хватало сил на этот разговор. Мы просто сидели, прижавшись друг к другу, два островка в этом море вымученного веселья и приглушённой трагедии.

— Томас! Кружки неси из твоей комнаты! Чаю не из чего пить! — Кайла резко указала пальцем на второй этаж.

Я пошёл к лестнице, оставляя Тину на диване. Она тихо выдохнула и коснулась моей руки.

Возвращаясь с четырьмя кружками из-под кофе, я заметил, что дверь в комнату матери приоткрыта. Не шире, чем на палец — ровно настолько, чтобы в щель просачивался мрак. Я замер, прислушиваясь. Тишина. Но не спокойная, а густая, словно вата, пропитанная чем-то тяжёлым.

Кто-то внизу засмеялся и я дернулся ближе к двери, и та приоткрылась приглашая меня во мрак.

Глава 2

Я толкнул дверь, и тьма впустила меня внутрь. Воздух стоял спёртый, с привкусом лекарств. Тонкая полоска света резала комнату пополам, ложась на лицо матери. Она не спала. Глаза — открытые, стеклянные, прикованные к потолку. На полу вокруг кровати — скомканные салфетки, разорванные на клочки, будто их рвали в приступе.

— Мам, — позвал я негромко.

Она медленно повернула голову. Взгляд скользнул по мне, но не зацепился. Я приоткрыл дверь пошире, впуская в комнату дневной свет.

— Томми? — голос хриплый, будто она только что кричала. Или молчала неделями. — Это… ты?

— Да, я. — Я подошёл ближе, но она не протянула рук, не улыбнулась. Лишь сжала простыню пальцами, судорожно, как будто боялась упасть с кровати.

Моё сердце бешено колотилось от страха и неуверенности. Я присел на край кровати, накрыв её руку своей.

— Может, пойдём поешь? — я легонько потянул её руку ближе к себе, но она не двинулась. — Зак уже здесь, отец скоро…

Она не ответила. Вместо этого её пальцы вдруг впились в мою руку.

— Ты… настоящий? — Она приподнялась, глаза расширились. — Ты не исчезнешь?

Сердце упало и рассыпалось в дребезги. Снова.

— Нет, мам. Я здесь.

Она замерла. Потом резко отдёрнула руку и закрыла лицо. Слёзы потекли снова. Не тихие, а яростные, как будто вырывались изнутри против её воли. Она схватила очередную салфетку, разорвала её, бросила.

— Мам, пожалуйста… — я потянулся, но она отшатнулась.

— Они все смотрят. Все знают! — голос стал резким, безумным. — Они забрали Джейми. И тебя заберут.

— Джейми… умер, мам. Уже давно.

Она застыла. Потом медленно покачала головой и улыбнулась, будто я сказал какую-то глупость.

— Нет. Он здесь.

Её пальцы вцепились в мои плечи. Глаза горели — не слезами, а чем-то пугающим. Маниакальным.

— Он здесь. Он шепчет тебе на ухо, ты слышишь? Он заберёт тебя с собой. Скоро заберёт!

Я попятился.

— Томас!

Резкий голос отца разрезал кошмар. Он стоял в дверях, лицо искажено яростью.

— Вон отсюда.

Я не успел пошевелиться, как он вцепился мне в руку и потащил в коридор.

— Я говорил о том, что тебе не нужно её беспокоить, — отец прижал меня к стене, отрезав пути отхода, и смотрел прямо в упор. — Ты её добиваешь.

— Она… она говорила про Джейми…

— Она больна! — отец ударил кулаком в стену. — После того случая врач ясно сказал: никаких потрясений. Никаких разговоров о прошлом. Ты хочешь, чтобы она снова оказалась в опасности?!

Мимо уже пронеслась Кайла и закрыла за собой дверь в комнату матери.

Я хотел возразить, но не стал, услышав шаги на лестнице. Отец тоже понял, что кто-то идёт, и отступил на шаг.

— Что-то случилось? — Зак замер на лестнице, взгляд прыгал между нами.

— Всё как обычно, — бросил отец и резко пошёл вниз, оставляя нас позади.

— Ты ходил к матери? — шёпотом спросил Зак, когда мы двинулись следом.

— Да.

Он сжал моё плечо и коротко кивнул — жест поддержки, редкий, но честный, — после чего пошёл за отцом.

Пока меня не было, стол уже накрыли, и все сидели словно марионетки, расставленные по местам. Отец — как всегда во главе, будто король на троне; я и Зак — по обе стороны, как невольные придворные; дальше Лея и Тина. Лишь одно место, напротив отца, оставалось пустым. Теперь всегда пустым.

Обед проходил… мягко говоря, как похороны. Я не съел ни ложки, лишь медленно водил вилкой по тарелке, чувствуя, как ком в горле душит сильнее любой петли. Тина украдкой бросала тревожные взгляды — она явно чувствовала, что что-то не так, но при всех не решалась спросить. Её вилка тоже лишь скользила по еде, будто она отравлена. А Зак… трещал без умолку, словно заводной заяц, развлекая отца рассказами о студенческих подвигах.

— Лея, ты, наверно, ни разу не забиралась так далеко на север? — спросил отец. — Ребята просто обязаны показать тебе город.

— Мы как раз собирались к реке, говорят, она даже льдом покрылась, — поддержал разговор Зак.

Я медленно поднял на него глаза, не скрывая немого вопроса: с каких это пор мы куда-то собирались?

В тот же миг под столом Тина резко пнула меня ногой — не начинай.

— А я уверен, что вы будете рады, если мы присоединимся к вам, — с величавой улыбкой вмешался Зак.

— Томас, о твоих прогулках не может быть и речи, — холодно вставил отец. Взгляд, тяжёлый, как свинец, пригвоздил меня к месту.

Я вдохнул, готовый взорваться, но Зак, будто заранее предвкушая момент, перебил:

— Под моим присмотром можно, отец?

Пауза. Отец переводил взгляд с меня на Зака, будто взвешивая что-то. Наконец тяжело вздохнул:

— Идите. Только посуду в раковину.

Я не понимал, зачем Зак вступился за меня. Но, скорее всего, ему просто не хотелось вести машину самому.

Через час мы припарковались у входа в парк «Уин Парк» и по заснеженной тропинке вышли к реке. Зак повёл нас не к главным, ухоженным мостам, а дальше — к старому викторианскому мостику, который знали только местные.

Лёд полностью сковал реку — ровный, молочно-мутный, с редкими трещинами, словно паутина. Ни ветерка. Полная тишина. Воздух стоял неподвижный, морозный.

— Вот и река Несс, дорогая, — торжественно возвестил Зак.

— Идём к мосту, — Тина потянула меня за руку. Я последовал без колебаний.

Мы шли медленно, осторожно ступая по гололёду. Тина то и дело чуть не спотыкалась, а я ругал себя за то, что не уговорил её остаться дома, в тепле. Но она казалась счастливой, запрокинув голову к зимнему солнцу и тихо напевая что-то, отчего на её губах играла лёгкая улыбка.

— Сегодня замечательный день, не находишь? — спросила она буднично.

— Вполне посредственный, — усмехнулся я. — Но ты любой день делаешь прекрасным.

— А вот это правда, — засмеялась она.

Мы остановились на середине моста. Я притянул её к себе за талию, и мы замерли, глядя на тёмную гладь реки.

— Помнишь, на первом свидании ты боялся меня поцеловать? — неожиданно спросила Тина.

— Как же не помнить, — ухмыльнулся я. — Мы стояли здесь же.

— А теперь уже не боишься?

Я наклонился и коснулся её губ мягко, но уверенно.

— Я тебя люблю, — прошептала она, дыхание смешалось с моим.

— Я тебя больше, — пробормотал я, запуская пальцы в её волосы и углубляя поцелуй.

— Потанцуешь со мной? — слегка отстранилась она, проводя пальцем по губам.

Я тихо напевал, и мы медленно покачивались в лёгком танце. Мир вокруг будто исчез — остались только мы, на старом мосту, согревающие друг друга и тихо смеющиеся.

Зак крикнул что-то весёлое, махнув рукой. Его голос потонул в эхо. Я не расслышал, отпустил Тину и сделал шаг ближе к перилам, чувствуя, как ржавый металл впивается в ладони даже через перчатки.

— Чего?

— Идём на каток, болван! — его улыбка вдруг сползла с лица, как подтаявший снег. Глаза расширились. — О Боже…

Он рванул в нашу сторону.

Я обернулся.

Тины не было.

«Нет-нет-нет-нет» — стук сердца в висках заглушил все звуки. Я подбежал к другому краю моста, перегнулся через перила — и мир остановился.

Она лежала на льду.

Тонком, хрупком, уже трескающемся под её весом.

Голова неестественно вывернута. Волосы — тёмные, длинные — раскинулись по льду, как щупальца. А вокруг…

Кровь.

Алая, почти чёрная на фоне снега, она растекалась стремительно, жадно, заполняя каждую трещинку во льду. Уже добравшись до воды. Уже смешиваясь с ней.

— ТИНА!

Я не помню, как бежал. Мост. Снег. Крики Зака где-то позади.

Лёд под ногами хрустнул, когда я сделал первый шаг. Вода — ледяная, обжигающая — схватила за лодыжки, впилась в кожу, как тысячи иголок.

Зак, догнавший меня, вцепился мне в капюшон, рванул назад. Я упал на берег, больно ударившись локтями, но тут же снова рвался вперёд.

— Она утонет! Пусти!

— Нет! Это опасно!

Её ноги уже скрылись под водой. Руки — раскинутые, бледные — медленно погружались.

— ТИНА!

Мой голос сорвался в крик. В мольбу. В истерику.

Лёд треснул.

Её тело — такое лёгкое при жизни, такое хрупкое — вдруг рвануло вниз, как камень.

Всплеск.

Вода сомкнулась над ней.

Я бросился вперёд, но Зак снова повалил меня в снег.

— Пусти меня! — я бил его кулаками, царапал, рвался к чёрной воде. — Пусти!

Но Зак не слушал. Он держал меня крепко, до боли, а сам смотрел туда, где только что была Тина.

Где теперь была лишь чёрная дыра во льду.

На поверхности ещё пульсировали пузыри.

Один.

Два.

Тишина.

Только лёд скрипит, медленно срастаясь.

А потом — ничего.

Совсем ничего.

Пустота.