По следам пепла

Глава 1

"Буду ждать тебя в шесть вечера в баре 'Остановка', который находится на перекрестке 67-й трассы. Не забудь взять с собой коробочку", — гласило письмо, обнаруженное под дверью моего жилища.

Бумага с посланием покоилась в конверте, украшенном марками и запечатанном на старомодный манер — алым воском, придавленным кольцом с печаткой. В воск были вдавлены инициалы Дж. С.

Те же буквы стояли в нижнем правом углу письма.

Под ними красовалась короткая приписка:

P.S.: Не опаздывай. Времени очень мало.

Такого со мной никогда не случалось. Письмо под дверь, с каллиграфическим почерком, будто писали пером, гласило, что я должен немедленно садиться в машину и на всех порах рвать двигатель на большое расстояние, чтобы встретиться с человеком загадкой, господином Джорджем Спайком - детективом, чья карьера кажется сбоем в матрице нашей повседневности. Дело в том, что я работаю с этим человеком уже внушительное время и никогда не видел его лично. Я являюсь кем-то вроде информатора, советником по различного рода вопросам возникающих у этого необычно для нашего времени человека. Джордж Спайк - персона застрявшая в 60 годах, как говорят люди которые удостоились честью встретиться с ним в живую. Кремовый плащ в тон элегантной шляпе, тёмный джентльменский жилет, белоснежная рубашка и идеально подобранные брюки с обувью, гармонично дополняющие образ. И, конечно, неизменная сигарета, неторопливо перекочёвывающая из одного уголка губ в другой.

Но от остальных обитателей нашей планеты его отличало далеко не стиль одежды и поведение. Этот человек являлся абсолютно успешным в своём деле. Не существует еще задачи, которую бы он не смог решить, любой случай доводится до конца со всеми ответами, результатами и уликами. Ничего и никогда еще не ускользало от чуткого детектива. Говорят, однажды,на одной из улиц загорелась квартира, дым валил из окон, и с каждой секундой пламя поедало все больше здания, разгоралось сильней и превращалось в неукротимого зверя. Люди кричали, вокруг царила паника — одни снимали происходящее на телефон, другие спешно вызывали пожарных и скорую. А в тени, чуть поодаль, стоял таинственный незнакомец с сигаретой в зубах. Хладнокровный, задумчивый, он молча наблюдал за хаосом на другой стороне улицы. Его звали Джордж. Продавщица из соседнего магазинчика быстрых покупок заметила, как он вдруг бесстрашно сорвался с места и, не колеблясь, шагнул в пламя. Окурок, выскользнувший из его пальцев, точно угодил в стоковый люк, бесшумно исчезая в крошечном отверстии посередине. Его не было минут десять. Зазвучали сирены. Оцепив место, пожарные начали выкатывать гидрант, полиция создала безопасную зону для наблюдателей, которые явно хотели увидеть чем же все закончится. Детский плачь начинающий нарастать из жерла огня - усиливался. Из огня шагнул человек в шляпе и плаще. На руках он нес двух маленьких детей, в кармане приютился котенок, а на груди, словно перевязь, висел сверток из мокрого полотенца — внутри едва дышала крошечная собачка. Передав спасенных медикам, детектив повернулся к пожарным и громко крикнул:

-«Там остались двое мужчин и женщина на третьем, а на четвертом — пожилая пара. Я объяснил им, как действовать, они выживут, если вы поторопитесь! Берите топоры — крыша скоро рухнет. На четвертый этаж придется пробиваться, но если распределитесь равномерно, спасете всех!»Пожарные переглянулись, пораженные его хладнокровием. Времени спорить не было, но слова детектива приняли к сведению.

-«Эй, новенький… Коллин, да?» — Джордж обратился к молодому пожарному, стоявшему позади.

-«Да, сэр!» — отозвался тот.

-«Коллин, дружище, следи за снаряжением. Лестницу закрепляй как следует — ты же не хочешь, чтобы бабушка пострадала?»

С этими словами он развернулся, закурил и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь.

В итоге никто не пострадал. Даже собачка, хоть и тяжело, но пойдет на поправку.

Как бы странно это ни звучало, но даже в подобных ситуациях, не имеющих отношения к расследованиям, Джордж умудрялся выходить сухим из воды…

Но поистине невероятный случай, связанный с Джорджем, настолько меня зацепил, что я невольно начал думать о слежке за ним. Нет, я не собирался преследовать его по пятам, тем более, что это было почти невозможно, но стал внимательнее относиться к его деятельности.

Я работаю с полицией, занимаюсь криминальной журналистикой, и мне важно знать людей, которые без лишних сомнений берутся за самые сложные дела.

А то, что тогда произошло, было действительно жутким. Дело касалось секты, поклоняющейся дьяволу — они совершали ритуальные убийства, похищали девственных подростков и младенцев, а местные фермеры все чаще жаловались на пропажу скота.

Проблема заключалась в том, что локализовать очаг преступлений и выстроить карту похищений было практически невозможно. Все происходило в разных штатах, в разное время и с совершенно разными людьми. Некоторые исчезновения удавалось раскрыть, и они не имели связи с этим делом, которое полицейские между собой называли «сектантским массакром».

Чтобы хоть как-то продвинуться, требовалось опросить все семьи потерпевших, искать закономерности, анализировать улики. Это означало либо задействовать огромное количество людей, либо потратить годы.

Почему именно секта? На местах преступлений часто находили ритуальные послания на латыни. В них говорилось, что «дьявол придет и все изменит»… если вкратце. Это было одно из самых сложных и запутанных дел, требующее постоянного пересмотра. Каждый раз, когда в департамент поступало сообщение о пропаже или жестоком убийстве, в список проверки добавлялись новые имена, адреса, факты.

Но всё изменилось, когда за дело взялся детектив Спайк. Для него это было личное — ему что-то нужно было от этой секты. И всего за неделю он нашел больше информации, чем полиция смогла бы собрать за пять лет, даже если бы бросила все силы на расследование.

Но своими успехами Джордж не спешил делиться с полицией—если вообще у него были такие намерения. Он работал в одиночку, пока однажды ему не понадобилась моя помощь.

Мои статьи часто печатались в газетах и криминальных журналах. Я никогда не стремился к бумажным публикациям—в 21 веке вся информация доступна в интернете. Однако моя жена настояла, что даже такая копейка лишней не будет. Ирония в том, что именно этот пассивный доход привел меня к знакомству с Джорджем.

Он сам связался со мной, отметил качество моих расследований и дал понять, что ему нужна помощь в деле с сектой. На тот момент я как раз завершил материал о пропавшей девочке, Эмили Уотерс. Она исчезла при странных обстоятельствах, и я прибыл на место первым—еще до полиции и журналистов. Это дало мне возможность поговорить с ее родителями до того, как их возьмут в оборот следователи. Да, пришлось выдать себя за полицейского, но убитые горем родители не думали проверять документы. Они рассказали мне вещи, которые полиция точно бы не обнародовала.

Как мне удавалось опережать полицию? Все просто—у меня была их радиостанция. Достал ее мой хороший знакомый из департамента. Формально она была списана как неисправная, но починить ее оказалось несложно. Да, это было незаконно, но если хочешь быть первым в деле—нужно рисковать.

Возможно, именно эта черта и привлекла Джорджа. Так мы начали работать вместе, хотя моя роль была скорее аналитической. Он запрашивал у меня информацию о местных событиях, требовал собирать данные и всегда быть на связи. К счастью, пользоваться телефоном он все же умел, хоть и без особого рвения. В мире, где информация правит балом, я стал его глазами и ушами. Ведь с интернетом и техникой у него были, мягко говоря, сложные отношения.

Иногда Джордж спрашивал меня о древних мифических именах демонов, иногда — как пользоваться кофемашиной, а порой просто хотел понять очередной молодежный сленговый термин. Я с удовольствием помогал, но на любое мое предложение встретиться он неизменно отвечал: «На это нет времени. Всему свое время».

Возможно, именно строгий тайм-менеджмент и был его методом успеха.

Однажды мой телефон зазвонил. Подняв трубку, я услышал три слова: «Я ее нашел».

Он, черт побери, нашел Эмили Уотерс.

Она была в старом амбаре, в глуши, где вряд ли бывал даже случайный турист. Подвешенная за ноги, с глубокими ранами по всему телу, она уже почти истекла кровью, когда двери амбара распахнулись, и в проеме появился человек в шляпе и плаще.

Как он ее нашел? Кого допросил — или, может, казнил?

Когда Эмили оправилась, полиция попыталась выяснить детали похищения. Но ее воспоминания были обрывочными:

— Я просто шла по улице… Потом темнота… А потом я висела вниз головой и чувствовала боль.

Никаких имен. Никаких примет.

Когда девочка вернулась домой, Джордж зашел к ней и, судя по всему, узнал все, что ему было нужно. О чем именно шла речь, он мне не сказал. Только повторил свою излюбленную фразу:

— Всему свое время.

Постепенно я начал понимать: информация, которую Джордж узнал от Эмили, оказалась для него крайне важной. Теперь все его вопросы касались конкретных людей.

Он требовал полную полицейскую сводку по ним — все, что я мог достать. Среди них были и психи, до сих пор бьющиеся головой о стены в своих палатах, и заключенные, отбывающие наказание за самые разные преступления, и просто ничем не примечательные граждане, которые на первый взгляд не имели к делу никакого отношения.

Когда Джордж насытился сведениями, он сказал, что на какое-то время исчезнет.

— Когда понадобится, я свяжусь с тобой сам.

И все. Иногда я спрашиваю себя: зачем я ему помогаю? Чтобы прикоснуться к тайне его успеха? Допустим, я выясню, как он работает. Напишу о нем статью, разберусь в его методах. Но ведь он даже не платит мне. Да дело даже не в деньгах. Он чем-то притягивает. Таинственностью. Скрытностью. И, наверное, фанатичным желанием увидеть его хотя бы раз. Поговорить с ним вживую. Его голос — резкий, прокуренный, грубый — всегда нес в себе почти неуловимую нотку грусти. Кто он? Когда-нибудь я узнаю. Это может стать моим вознаграждением. Или моей бедой.

Прошел месяц. Джордж обещал связаться, но так и не появился. Я начинал волноваться. Он ведь работает один, и если что-то случится, никто даже не узнает.

Я слушал радио, просматривал новостные сайты, даже начал читать газеты. Искал хоть какой-то след его действий. Ничего. Я обзвонил больницы и тюрьмы, проверил телефоны всех, о ком он спрашивал в последний раз. Но никто ни с кем не связывался, никто никуда не приходил. Джордж мог исчезнуть в один миг — просто раз-два, и его нет. Что ж. Буду ждать. И надеяться, что с ним все в порядке. Через пару недель, возвращаясь из офиса, я обнаружил среди вороха обычных писем с требованиями оплатить счета одинокий листок бумаги.

На нем было написано:

«Со мной все в порядке. Телефон оказался жутко неудобной штукой, приятель. Оказывается, его можно выследить, а это могло серьезно подпортить мне дела. Ты, конечно, мог бы меня предупредить, но и я мог бы спросить. Ничего страшного. Я почти все закончил. Будь на чеку. Скоро будем закрывать эту лавочку. Возьми отпуск на несколько дней — через неделю сделаем кое-что серьезное.

P.S.: Извини за этот бесцеремонный листок, но времени на церемонии не было. Я знаю, ты понимаешь.

Дж. С.»

Я перечитал записку дважды. На последних строках у меня задрожали руки, а внутри будто взорвалась эмоциональная бомба.

Приятель?

Он назвал меня приятелем?

Это, конечно, здорово, но… какое серьезное дело? Какую именно лавочку мы собираемся закрывать? Мы?

Значит, мы встретимся.

И если под «лавочкой» он имел в виду секту, то… Черт.

Я не был готов идти в гнездо полоумных убийц и похитителей. Да, я всю жизнь занимаюсь криминальной журналистикой. Да, я видел трупы и научился держать себя в руках. Но одно дело — писать о преступниках, и совсем другое — идти к ним в логово. Я ведь не Рэмбо. Наоборот — полный антипод. Зрение посадил из-за вечного сидения за экраном. Пришлось обзавестись очками. Физическая форма? Ну, я, конечно, могу справиться с пьяным идиотом в баре… но с армией фанатичных психопатов? А если они и правда дьявола вызовут? Что тогда? Джордж предложит с ним потягаться? Я тряхнул головой. Ладно. Паниковать рано. Я ведь могу отказаться. Правда?

Но… как я ему об этом скажу?

Записка ведь не пришла по почте. Значит, он сам принес ее ко мне домой. Он знает, где я живу. От этой мысли мне стало не по себе. Мозг метался, будто бурная река, уносящая меня — хлипкую байдарку — прямо на острые пороги. Ничего. Разберемся. Всему свое время.

Глава 2

Как бы сильно ни терзали меня тревога и сомнения, в самой глубине сознания не угасало ощущение: возможно, это мой шанс. Шанс сделать нечто действительно значимое. Пусть небольшое, но способное изменить ход событий. Если всё сложится правильно, если мне удастся довести начатое до конца, этот мир станет хоть на крупицу безопаснее. Я не строил иллюзий — люди исчезали всегда и, скорее всего, будут исчезать и дальше. Таков порядок вещей. Но можно ли просто смириться с этим, когда у тебя есть возможность вмешаться? Спокойно принять мысль, что ты мог бы сыграть пусть крошечную, но, возможно, решающую роль болтика в механизме, который однажды прервёт этот бесконечный поток исчезновений?

Увидев соседского мальчишку, играющего в песочнице, в голове уже развернулась жуткая сцена. Будто рядом притормаживает минивэн, тихо скользит в сторону дверь, в сумраке салона мелькают тени. Один из них рывком хватает ребёнка, другой контролирует обстановку, третий уже разгоняет мотор на нейтральной скорости. Родители даже не успеют осознать случившееся. Спустя минуту после осознания их мир разлетится на осколки, а в списке пропавших появится ещё одно имя. Просто очередная строчка в сухом отчёте. Чья-то жизнь, перечёркнутая одним жестоким днём.

Можно ли остановить это? Не знаю. Но уверен в одном: бездействие убивает так же, как пуля, только медленнее и мучительнее. И если я могу сделать хоть что-то, то не имею права оставаться в стороне.

Вместо пары дней была взята неделя отпуска. Купил девятимиллиметровый пистолет фирмы “Глок” и принялся разбирать его до винтика, осваивая каждую деталь. Часами пересматривал обучающие видео, доводил движения до автоматизма. По дому двигался бесшумно, словно призрак, отрабатывая технику работы с оружием: сначала из-за стены появлялся ствол с одним моим глазом, после оценки обстановки - можно было выходить полностью.

Каждый день шла подготовка, в груди копилось напряжение.

Когда раздался звонок с неизвестного номера, я понял: момент настал.

— Представляешь, таксофоны ещё существуют. — хриплым, но уверенным голосом прозвучали слова в трубке.

— Джордж, это ты? — Ну всё. Нужно собрать всю свою волю в кулак и признаться, что я не хочу идти к сектантам. Потому что у меня болит голова.

— Само собой. Как поживаешь? — Он впервые за всё это время поинтересовался моими делами.

— Да вот, пытаюсь справляться с постоянным желанием узнать, что ждёт меня через неделю. — мой голос звучал — сдавленно и жалко. Старался блефовать уверенностью, но даже самому себе не мог солгать.

— Говорил же, всему своё время. Не переживай, я бы не стал отправлять тебя на зачистку гнезда психопатов, как ты, возможно, предполагал. Но ты должен был подготовиться к тому, что предстоит.

— А если откажусь? — вопрос вылетел сам собой. Ответ и так был понятен.

— Ты же знаешь, что будет. — Его голос был слишком спокоен. Слишком. — Если вопросов нет, перейду к сути.

Он выдохнул. Затем шумно вдохнул. Было слышно, как хрипит его грудь, будто он смертельно болен.

— С тобой всё в порядке? — осторожно спросил я.

— Тебе нужно поехать на улицу Ломбардов и забрать одну вещь в ломбарде Джошуа. Я не могу сделать это сам. Справишься? — моя забота отскочила от него словно попрыгунчик от стены.

Улица Ломбардов... Самый гнилой район. Здесь могли вытащить магнитолу из машины, пока ты просто стоишь на светофоре, а когда нажмёшь на газ — осознаешь, что твои колеса мимикрировали в кирпичи.

— Да, конечно, справлюсь. — старался, чтобы голос звучал спокойно, но сердце всё равно билось с напряжением. Я ожидал чего-то худшего.

— В следующий раз займёмся настоящим делом. Вместе.

Ожидалось, что этот день настанет. Хотел ли я этого? Не уверен. Но наконец-то будет возможность увидеть его. Лично. Узнать, кто он, чем дышит, почувствовать его взгляд. Осталось всего лишь съездить в этот район и вернуться.

— И ещё кое-что. Пистолет оставь дома. Он тебе не понадобится. Удачи, хотя она тебе тоже не потребуется. До связи.

Я замер.

Что?!

Откуда он знает про пистолет?!

Покупка совершена недавно. Никто не знал об этом. Даже моя жена.

Ты что, гад, следишь за мной? Прячешься в тени? Стоишь под моими окнами?

— Откуда ты зна... — Гудки. Абонент сбросил звонок.

Ну и тип.

Ничего. Всё узнаю. Но всему своё время.

Прийти в амбар за окраиной города и найти там уже распрощавшуюся с жизнью девушку — пожалуйста. Спасти людей из пожара — тоже. А вот забрать какую-то вещь из ломбарда почему-то не в силах.

Всё это время он справлялся один, а теперь вдруг понадобилась помощь криминального журналиста. Это казалось странным.

Машина рассекала ночной воздух, оставляя за собой едва заметный шлейф. Крейсерская скорость держалась на отметке в сто километров в час, колёса бешеным ритмом катились по гладкому шоссе.

Было время подумать, поразмышлять.

Чутьё подсказывало — ещё немного, и всё пойдёт не так.

Пистолет я всё же взял, но оставил в машине. Лучше перестраховаться.

С каждым километром приближения к цели ладони становились влажными, руль начал предательски блестеть от пота. Где припарковаться — рядом с магазином или подальше, чтобы никто не знал моего транспортного средства? Нет, определённо ближе. Если что, смогу быстро ретироваться. А если всё пойдёт совсем плохо... пистолет у меня есть.

Ночью этот район выглядел ещё мрачнее. Магазинчики и ломбарды теснились друг к другу, забирая первые этажи. Верхние же стояли тёмные, без признаков жизни, будто покинутые.

Место, куда мне нужно было попасть, находилось чуть дальше. Уличные фонари мигали, то заливая дорогу неровными лужами света, то оставляя её во мраке. Ветер гнал по асфальту сухие листья, швырял их в переулки, запутывал в решётках ливнёвок.

На глаза попался дорожный знак «кирпич». В его выцветшей поверхности зияли пулевые отверстия, сложенные в грубый, перекошенный смайлик.

Чёрный минивэн медленно скользил мимо, наглухо затонированный, скрывающий за стеклом чьи-то невидимые взгляды. Он двигался неторопливо, с ленивой неотвратимостью, словно водителю было наплевать на всё, кроме одной, известной лишь ему цели.

Вокруг — никого. Леденящая пустота.

Дверь с металлической окантовкой и стеклянной вставкой открылась со скрипом. Внутри мгновенно заиграла резкая, короткая мелодия, оповещая о посетителе. Несколько пронзительных нот неприятно отозвались в голове, но я сделал вид, что не заметил.

Скорчив расслабленную улыбку, я подошёл к стойке. За ней сидел мужчина, который, судя по всему, и вёл здесь дела. Голубой спортивный костюм с тремя золотыми полосами по швам, расстёгнутая куртка, под которой поблёскивала массивная золотая цепь. Даже гадать не хотелось, каким образом она оказалась у него.

Меня не интересовало, Джошуа это или нет. Главное — быть настороже, но выглядеть дружелюбным.

Он посмотрел на меня равнодушным, уставшим взглядом. Лысина поблёскивала под светом ламп, по бокам аккуратно зачёсаны жидкие пряди волос. Завершала картину короткая козлиная бородка.

В нынешних обстоятельствах это был далеко не самый худший человек, который мог меня встретить.

Посмотрим, что он из себя представляет.

— Добрый вечер. Вы Джошуа? — стараясь говорить спокойно, голос все же предательски дрогнул.

— Что нужно? — он даже не поднял глаза, продолжая лениво листать какой-то журнал.

— Мне нужно забрать кое-что.

— Супер. Что именно?

— Вы знаете.

Он наконец-то поднял голову, глядя на меня с хитрым прищуром.

— Оу, да, наверное, знаю!

Словно получив заряд энергии, он резко поднялся со стула и, ухмыляясь, направился к шкафу.

— Ну, допустим, тебе нужен утюг. Не новый, но зато рабочий.

Он достал с нижней полки потрёпанный утюг и поставил его на стойку, явно развлекаясь.

— Или вот! Микроволновка. Вид у тебя неважный, так что будешь греть еду и жрать, пока не разнесёт. А потом и в зал можно пойти.

Он сделал широкий жест, будто представлял ценнейший товар в витрине антикварного магазина.

А я смотрел на него и понимал, что понятия не имею, за чем пришёл. Всё должно было быть просто: войти, взять и уйти. Но, похоже, мой информатор не посчитал нужным сообщить самую важную деталь. Теперь оставалось выяснить это самому.

— Послушайте, меня отправили за определенной вещью. Я надеялся, что вы в курсе — и придал голосу уверенности, но внутри уже сомневался, правильный ли это подход.

— Никто не должен был забирать микроволновку, вы правы. Тогда скажите, кто вас прислал? — мужчина не двигался, но его пристальный взгляд впивался в меня, будто сканируя каждую черту лица.

— Джордж Спайк — осторожно ответил я. Джордж не уточнял, можно ли ссылаться на него, но и не запрещал.

— И кто это? Первый раз слышу — он склонил голову набок, будто прислушиваясь к своим мыслям. Кажется, не врет. Что за чертовщина, Джордж? Почему нельзя было объяснить все как полагается?

— Честно? Сам не в курсе, что именно должен забрать — признался я, решив пойти ва-банк. — Мне сказали прийти в этот ломбард и получить некую вещь. Коллега не может забрать сам, но не сказал, что именно.

Мужчина мгновенно переменился. Глаза сузились, брови сдвинулись, словно крылья орла перед броском.

— Ого... Кажется, я понял — прошептал он. На его лице промелькнуло замешательство, затем страх. Но следом — странная, истерическая улыбка.

— Да, парень, я знаю, что тебе нужно! Я ждал тебя! — его голос сорвался на хрипловатый смешок.

Резко оживившись, он принялся рыться в груде бумаг на столе. Журналы, кроссворды, списки — все летело на пол.

— Нашел! — он резко замер и посмотрел на меня. — Стой тут. Не двигайся. Не трогай ничего, понял?

Не дожидаясь моего ответа, он быстро запер дверь, перевернул табличку «Открыто» на «Закрыто», бросил мне еще один взгляд и кивнул.

— Пойдем. И запомни — не трогай ничего!

— Без проблем — чуть приподнял руки, показывая, что мне нечего скрывать.

Он поманил меня за прилавок, в узкую, захламленную каморку, где ряды шкафов были заставлены коробками. Подойдя к одному из них, он потянул за цепочку, больше напоминающую рычаг слива старого туалета. В воздухе раздался сухой щелчок, приглушенный стенами.

Не теряя времени, он начал отодвигать шкаф. Стена с полками легко поддалась — без единого скрипа, будто этот тайный ход использовали регулярно, а петли смазывали маслом.

За открывшимся проходом виднелась винтовая лестница, уходящая вниз. Ступени были выложены шершавым, грубо обработанным кирпичом, а влажный, застоявшийся воздух намекал на годы забвения.

Он шагнул первым. Я последовал за ним.

Мы спускались глубже, словно опускаясь в чрево здания. Два пролета вниз — и лестница обрывалась. Провожающий скрылся во тьме, и лишь спустя несколько секунд вспыхнул свет. Лампочка, дрожа, будто решая, хочет ли вообще гореть, медленно осветила пространство.

Перед нами открылся склад. Узкий, захламленный, со стеллажами, уставленными картонными коробками. В углу сиротливо притулился старый пылесос, рядом стояли несколько столов, а на полках кое-где поблескивали старинные лампы ручной работы.

Помещение оказалось не таким уж большим — десять шагов в длину, столько же в ширину. Но от этого оно не казалось менее зловещим.

Лысеющий молча двинулся дальше, к двери, которую я поначалу не заметил. Она скрывалась за массивной деревянной балкой, одной из нескольких, которые, судя по всему, удерживали потолок.

Когда я, наконец, разглядел её, сердце невольно екнуло. Это была не просто дверь — сейфовая, массивная, с кодовым замком и тугим вентилем, как в хранилище банка.

Ничего себе, Джордж… Что же там такое? За такой преградой явно хранилось что-то ценное — настолько, что его нельзя было просто оставить под замком.

Мужчина остановился перед дверью, прислушался, затем медленно приложил ухо к холодному металлу. Мы замерли. Пять секунд тишины показались вечностью.

Затем началось вскрытие.

Его пальцы быстро пробежались по клавишам замка. Раздалось огромное количество электронных пиликающих сигналов — и после последнего, он уверенно взялся за вентиль. Тяжёлая конструкция с глухим скрежетом поддалась.

Завороженный происходящим, настолько что даже не сразу заметил — провожающий бесшумно исчез за моей спиной, скрывшись из поля зрения…

— Теперь слушай меня внимательно! — раздалось позади.

Я обернулся — и мгновенно почувствовал, как ледяной страх пробежался по позвоночнику.

Он стоял на расстоянии нескольких шагов, направив на меня двуствольный обрез.

— Эй-эй-эй, ты что, эта штука разнесёт меня в клочья! — руки сами взлетели вверх, паника резким приливом накрыла сознание.

— Успокойся! Я не собираюсь тебя убивать… если ты будешь делать всё, как я скажу! — он нервно переступил с ноги на ногу, дёргая стволом в такт словам.

Он тоже нервничал. Это могло быть ещё хуже. Один паникующий — уже плохо, но когда их двое, и у одного из них оружие… дело может закончиться катастрофой.

— Ты сейчас медленно откроешь дверь, возьмёшь то, что там лежит, МЕДЛЕННО развернёшься и, НИЧЕГО НЕ ТРОГАЯ, аккуратно уйдёшь отсюда. Забудешь дорогу и больше сюда не вернёшься. Ты понял?

Требования были ясны. И, что самое важное, они совпадали с моими намерениями.

— Спокойно… только не нервничай. У меня нет оружия, и я бы сделал всё, что ты сказал, даже без пушки.

Как будто у меня есть выбор. Вновь игра в одни ворота. Снова приходится плясать под чужую дудку.

Подчиняюсь. Одну руку всё же приходится опустить — дверь не откроется сама.

Тяжёлая. Надёжная. Её не выбить и не подорвать.

Из щели тянет холодом.

Что, холодильник? Здорово, если за стейками приехал…

Сантиметр за сантиметром тяну дверь. Всё по инструкции: медленно, спокойно, без резких движений.

Свет нехотя проникает внутрь, разгоняя темноту.

Что там? Ради чего во мне могут сделать пару новых дыр?

Дверь раскрывается. Комната. Пять на пять.

В центре — старый ковёр. На нём — круглый стол.

На столе — картонная коробка.

Очередная загадка. Отлично.

Я почти делаю шаг внутрь, когда голос за спиной прерывает момент.

— Стой. Хочу, чтобы ты знал: я держу тебя на прицеле не из страха. И не ради наживы. Просто так надо, — голос был ровным, но в нём слышался холод и страх. — Когда возьмёшь коробку, у тебя даже мысли не должно быть задержаться. Просто уходи. Немедленно.

— Что там, бомба? — спросил я, глядя прямо в ствол.

— Хуже. Сам поймёшь. А теперь бери! — ружьё дрогнуло, указывая на цель.

Я вошёл. Воздух резал кожу, как бритва. Камера хранения, ничего особенного… но стоп. Если он закроет дверь? Тогда всё кончено. Замёрзну. Или, что вероятнее, исчезну без следа… и замёрзну.

Машину растащат, документы окажутся в чужих руках, а я… я просто перестану существовать. Этот парень кого-то боится сильнее, чем меня.

Может, стоило бы броситься на него? Дробь — быстрое избавление. А медленный холодный конец — не для меня.

Я развернулся. Он нахохлился, как человек, который уже принял своё решение.

— Если ты хочешь запереть меня здесь, то лучше сразу стреляй. Я не позволю тебе этого сделать. Не для того я появился на свет, чтобы остаток жизни провести в заточении. — Взвесив всё, я принял решение и произнёс это абсолютно уверенным голосом.

— Ты что, не понял? Мне плевать на тебя! Забери коробку и вали ко всем чертям отсюда!

— Тогда отойди от двери. Я отсюда никуда не денусь. — Я стоял, готовый толкнуть дверь, если придётся. Но он лишь отступил в глубину склада, позволяя мне забрать то, за чем я приехал, не отводя от меня взгляда ни на секунду.

— Я закрою эту дверь только с твоим трупом, если ты нарушишь условия, о которых я тебе говорил.

Нет, он не собирался оставлять меня здесь.

Поняв, что мне грозит лишь смерть в случае непослушания, я двинулся к столику. Коробка выглядела старой, потёртой, выцветшей и влажной. Она источала ледяной холод. Когда я подошёл ближе, оказалось, что она совсем небольшая. Взяв её в руки, я слегка приподнял — лёгкая, словно внутри ничего нет. Но когда повернулся, послышался едва слышный звук — что-то внутри мягко двинулось.

— Теперь медленно выходи и иди к двери. Как только дойдёшь до входа — замри, как памятник, и жди, пока я открою. Потом сматывайся. Всё понятно?

Его глаза налились бешенством, когда он увидел меня с коробкой.

Я пошёл первым. Он держал меня на прицеле.

Винтовая лестница далась тяжело — в какие-то моменты он терял меня из виду и начинал вопить, требуя, чтобы коробка оставалась на виду. Пришлось поднять её над головой.

Щелчок замка. Дверь открыта.

Осенний воздух ворвался в лёгкие, пропитанный запахом мокрой листвы и асфальта.

Шагнув за порог, сзади раздался окрик.

– Эй… Я не плохой. Просто ты даже не представляешь, во что вляпался. Впрочем, уже неважно. Теперь твоя жизнь тебе больше не принадлежит. Хоть попытайся прожить последние дни так, как мечтал… если, конечно, у тебя получится. Может, тот, кто отправил тебя за этим, сумеет помочь… но я бы не надеялся. В любом случае, мне тебя жаль.

Его голос звучал глухо, словно сквозь толщу земли. Как будто он уже считал меня мёртвым.

Щелчок замка. Свет погас. Табличка «Закрыто» осталась висеть на двери, как приговор.

Твою мать… Что это было?!

Голова гудела от вопросов, но все они смешивались в единственный, мучительный, выедающий изнутри страх: что теперь со мной будет?

Открыв багажник и осторожно положив внутрь посылку, ощутил дрожь в руках. Тот холод, что шёл от коробки, словно проникал в кожу, впитывался в кости.

Я сел за руль и не сразу смог завести машину. Голова упала на руль, веки слипались от накатившей усталости. Джордж… Чертов Джордж… Теперь он мне всё обязан объяснить.

Двигатель ожил, заполнив пустую улицу густым гулом. Свет фар выхватил кусок дороги, но тьма вокруг казалась плотной, живой.

Выехал, но чувство, что за мной наблюдают, не оставляло.

– …так же, на нас надвигается серьёзная облачность, в течение нескольких минут готовьтесь закрывать окна, спокойно ложитесь спать и не забудьте достать зонтик из чулана на утро, потому что дождь будет долгим. Автолюбителям советую быть аккуратнее на дороге…

Радио вещало механическим, безжизненным голосом. Оставив этот гнилой район позади, не пропадало ощущение, что, что-то прицепилось ко мне..

Указательный палец нервно стучал по пластику руля.

Джошуа… Его поведение было странным. Сначала — обычный уставший человек, который, казалось, собирался закрывать смену через пятнадцать минут. А потом…

Что он понял?

«Я не плохой», – сказал он.

Но достал оружие и вёл себя так, будто хотел поскорее избавиться от меня. Нет, не от меня. От коробки.

Он ждал меня долго, и когда я появился, облегчённо выдохнул. Это значило одно: то, что я увёз, нечто настолько неприятное, что он боялся держать это у себя. Может, нелегальное? Может, опасное?

Не стоит забывать, чем мы занимаемся с Джорджем. Это связано с сектой.

Последние слова Джошуа…

«Теперь твоя жизнь тебе больше не принадлежит».

Так он связан с ними? Последователь? Тогда внутри может быть что угодно.

Допустим, меня останавливает полиция.

«Откройте коробочку, сэр».

«Что это у вас тут? Отрубленные пальцы маленьких детей, сэр?» Твою мать…

Почему я не открыл её раньше? Потому что был в шоке? Потому что не хотел знать? Но теперь… Пора. Взгляд прыгнул на багажник в зеркало заднего вида. Джордж, черт побери… Пожалуйста, пусть это будет что-то безобидное. Но внутри понимал: ничего безобидного там быть не могло… Правый поворотник. Аварийные огни.

Дождь пошёл внезапно — редкими каплями, словно природа ещё размышляла, стоит ли открывать эту завесу полностью. Но тучи уже сомнений не оставляли: небо замерло в глухом молчании, тяжёлом, давящем, как сырое одеяло, которым накрыли небосвод.

По радио вещали, что он будет идти долго.

Ничего, нужно сделать это быстро.

Дернув за ручку — машина тут же заголосила противным звуком: Пип (открыта дверь), Пип (пристегните ремень), Пип (не забудьте дышать, иначе умрёте).

Багажник распахнулся мягко и превратился в импровизированный навес.

Коробка стояла на том же месте. Я придвинул её ближе, едва затаив дыхание.

Открыть — значит посмотреть в лицо неизвестности. Но разве это не то, что я делал все эти дни?

Процесс пошел.

Внутри — хаос без смысла, бессвязный набор предметов, которые нельзя было объединить ни одной логикой, кроме абсурда:

Кости. Маленькие, точно не человеческие. Но почему-то это не успокаивало.

Чёрно-белая фотография мальчика в джинсовом комбинезоне и лохматыми локонами. Кто он? Где он теперь?

Самокрутка. Ароматизирующая внутренности коробки. Старинные золотые часы. Молчаливые. Остановившиеся на некой точке прошлого. Ну и что теперь можно сказать?

Это похоже на улики. На останки прошлого, застывшие во времени, но всё ещё живые. Трогать их было ошибкой. Но эта ошибка уже совершена. Почему он сам не мог их забрать?

Дождь рухнул на землю, как кара. Он не просто лил — он смывал. Стирал очертания дороги, размывал границы горизонта. По крыше машины водяными палочками барабанила тревога. Коробку лучше спрятать. Куртка послужила отличным прикрытием, этот кулек уместился в глубине багажника. Аромат мокрого асфальта и вековых елей наклонившихся под весом влаги насытил легкие. Я всегда любил дождь. Пока он не касался меня. Захлопнув багажник, послышался звук. Щелчок. Такой простой, но до ужаса весомый. Все двери заблокировались.

Почему?

Никогда такого не было. И вот опять. Дёрнул ручку. Заперто. Ключи лежат на пассажирском сиденье. Идеальное положение. Тёплые, сухие, недосягаемые. Оказавшись под деревом, дождь стекал с веток тяжёлыми каплями, смешиваясь с потом на моём лице. Телефон был холодным в руке. Два деления. Полночь.

Кому звонить?

Может найдется хоть один человек, который действительно отзовется мне помочь. Медвежатник? Поздно. Интернет? Связь нестабильна. Надеюсь на чудо. Жена? Она спит. Завтра рано вставать. Я понимаю, дорогая.

Кто ещё?

Джек — патологоанатом.

Боб — развозит продукты.

Джереми — механик.

Грейс — страховая.

Дональд Крафт — шеф.

Позвонить шефу? Или Грейс?

Гудки - гудки.

Бесконечные, пустые.

Как будто весь мир договорился меня не слышать. Как будто меня уже нет.

Меня можно было выжимать как мокрую тряпку — толку никакого не будет. Аварийка лениво мигала оранжевым стробоскопом, окрашивая мокрые деревья в призрачные оттенки. Они изгибались, срастаясь кронами, формируя туннель тьмы.

Холод пробирал до костей.

А потом...

Медленно убирая телефон от уха, я осознал, насколько беззащитен. В лесу, прямо напротив меня, что-то было. Две крошечные алые искры вспыхнули во мраке. Блеснули и снова исчезли.

Сердце подпрыгнуло.

Глаза?

Пятна двинулись. Одно пропадало за стволом, затем второе. Тихо. Методично. Оно наблюдало.

Это волк? Медведь?

Дыхание замерло.

В груди стянуло ледяной рукой — я больше никогда не увижу жену. Мы не заведем ребенка. Никогда не отправимся в теплые страны.

Никогда.

Оно смотрело. Выжидало.

Если волк — значит, не один. Он тянет время, пока не подойдет стая. Если медведь — тогда он жутко голоден, раз осмелился вылезти в такую ночь.

А затем, это нечто двинулось вперед.

Два огненных глаза приблизились. Величественно, медленно, без страха.

Прижавшись к дереву всем телом, мечтая зарасти корой и сплестись корнями с ближайшим свидетелем моего предстоящего расчеленения.Телефон выпал из рук, утонув в грязной луже.

Зверь шагнул ближе.

Нечто внутри меня зашевелилось. Паника перетекла в безумие.

Ты охотник?

Нет. Это моя земля.

Мои предки приручили твоих, и я научу тебя страху.

Ничего не важно. Есть только мы. Первобытная схватка. Либо я, либо он. Последую его примеру и буду использовать зубы. Давить пальцами краснющие, явно больные бешенством глаза, пока мой позвоночник не хрустнет под натиском его клыков.

Тени дрогнули. И тьма шагнула вперед.

Как-то читал, что девушка в стрессовой ситуации перевернула машину под которой лежал ее ребенок. А у меня не выйдет победить шавку у которой, рук то и нет?

Но все оказалось не так просто.

Существо выступило из темноты, позволяя себя рассмотреть. Переменный оранжевый свет аварийки метался по его телу, выхватывая странные, нелепые черты.

Волк.

Медведь.

Козел?!

Слюнявые клыки, сочащиеся белой пеной. Львиная обляпаная грязью грива, окутывающая мощную шею. Козлиный лоб с витиеватыми рогами. Медвежий нос, жадно втягивающий запахи.

Титаническое туловище, мускулистые лапы.

Оно стояло прямо посреди дороги, склонив морду вниз, обнюхивая разметку, но не упуская меня из виду. Алые глаза — две обжигающие точки — стали еще ярче, насыщеннее.

Как в фильмах про динозавров — не двигайся, и тебя не тронут.

Только вот это был не динозавр. И не волк. И не медведь.

Это было нечто, не поддающееся логике.

Взгляд безусловно был направлен на меня. Существо начало фыркать, рычать, лаять и кричать почти человеческим тоном. Но вдруг резко подняло голову, дернулось в сторону, где заканчивалась дорога. Напряглось. Перевело взгляд на меня. Затем снова туда. А потом, не колеблясь, развернулось и исчезло двумя прыжками, словно растворившись в ночи. Нужно проморгаться. Секунду назад оно было здесь. Теперь — нет. Что может напугать такое?

Громыхнул мотор. Приближался свет фар.

Водитель сбавил скорость, заметил меня. Внутри вспыхнула надежда.

Я оттолкнулся от дерева, истерический смех сорвался с губ. Хуже уже не будет. Теперь я видел всё.

Но нет.

Дождь стихал, но гул приближающегося двигателя заглушал его. Узнаю этот звук и эту машину.

Вороненый минивэн, затонированный до полной слепоты, без номеров. GMC. Я видел его возле ломбарда. Фургон замер напротив.

Я рванул навстречу, но тут же вжался в грязь.

Выстрел.

Громкий. Тяжелый.

Стекло пассажирского окна взорвалось миллионом осколков. Крупнокалиберный револьвер. Машина дернулась вперед и скрылась в темноте. Я медленно поднялся. Молча. Без эмоций. Спасибо, конечно. Теперь можно ехать. Стянув ключи среди стеклянной крошки, отряхнув водительское кресло, я уселся. Передние окна водительской и пассажирских дверей больше не существовали. Я глубоко вдохнул. Все в порядке. Доеду домой. Выпью виски. Залезу в горячую ванну. А потом начну разбираться. Если, конечно, никто больше меня не потревожит.

…Кстати, пистолет так и не пригодился.

Глава 3

Четыре месяца назад…

Чудесное солнечное утро, ни облачка на небе. Птички поют песни восхваляя теплоту и свет. Зелёная листва на пышных кронах древесных гигантов держится крепко, изредка покачиваясь, может быть беличье семейство мастерит себе виллу. Также, обогащением своих запасов занимались бедняки с Ломбардной улицы. Кто-то углубился в собирательство бутылок, кто-то рушил фасады необитаемых зданий, дабы добыть из них металлические арматуры. Профессиональные ныряльщики в мусорные контейнеры, даст бог, вылавливали диковинные вещи. Кое-кто, уже наслаждался плодами своей работы, практикуя далеко не гимнастические позы, в которых обычный человек стоять точно не мог, если бы не одно запрещенное, но… Огромные очереди суетились у ломбардов, где принимали хорошее – что угодно. Именно благодаря им, этим полчищам воров и бандитов – улица была провозглашена этим неофициальным названием. На самом деле, как таковых, ломбардов было не много. Однако их популярность говорила сама за себя.

Джошуа как раз проводил ревизию, подсчитывал бюджеты и готовил инструменты оценщика к работе. Люди уже толпились за дверью. До открытия времени ещё было достаточно, горячий напиток, призванный отгонять последствия недавнего пробуждения - остывал, занимая крупную белую кружку с надписью «Босс», стоявшую на столе с идеальным порядком. «Хочешь, чтобы в голове был порядок, значит порядок должен быть везде» - основной девиз по жизни владельца данного заведения.

-Так, так… Киплин должен сегодня забрать свою цепочку. Нужно отложить ее поближе… - он передвигался от стеллажа к шкафам, заглядывал в подсобное помещение, искал что-то в коробках, перекладывал все с места на место, дабы облегчить поиск товара в активные рабочие часы. У Джошуа всё и всегда было под контролем. Это его бизнес, он занимается им уже черт знает сколько и в своём деле он профессионал.

Не смотря на то, в каком неблагополучном районе находится его точка, он привык решать любые вопросы. Оружие размещено стратегически, в тех местах, где конфликт наиболее вероятен. Встречались и отчаянные дураки, которые врывались с пушками, требуя выложить всё ценное.

Однажды он задумался о решётке, которая бы отделяла его от клиентуры. Но в этом не было нужды. За его безопасностью следили люди, которым он исправно платил. Те, кто об этом не знал, совершали роковую ошибку.

Если кто-то направлял на него ствол, ответ был прост. Спокойно говорил, что деньги и ценности в подсобке. Заводил туда нападавшего, подняв руки, и лёгким движением нажимал кнопку.

Один щелчок — и система защиты входила в работу. Пуленепробиваемый лист с глухим стуком падал, отрезая выход. Двери и окна магазина блокировались теми же защитными панелями. Вспыхивал тревожный красный свет, сирена резала уши. А ещё одна незаметная команда уже отправляла сигнал тем самым влиятельным людям.

Глупцы, решившие сыграть в налётчиков, пойманы в ловушку. Им оставалось только ждать, размышляя над своим поведением. С тех пор кнопку больше не использовали — репутация сделала своё дело.

Всё подготовлено. Можно позволить себе минуту отдыха. Джошуа устроился в кожаном кресле, сделал глоток кофе. До открытия оставалось несколько минут.

Однако, что-то было не так. В воздухе висел резкий, чужеродный запах. Сера? Газ? Но откуда? В лавке не было газовых труб и утечек не должно быть, которые могли бы вызвать такую вонь.

Джошуа мотал головой, пытаясь понять, откуда идёт зловоние. В сумраке утреннего помещения он не заметил человека, уже какое-то время сидевшего на тёмном кожаном диване для клиентов. Одежда незнакомца сливалась с обивкой, а в ещё не освещённом помещении, его присутствие оставалось незамеченным.

— Пожалуйста, не пугайтесь! — голос раздался из темноты, доброжелательный, почти дружеский.

Не помогло. Джошуа вздрогнул, дёрнулся, сердце рванулось в горло. Глаза метнулись по комнате, но источник голоса обнаружить сразу не удалось.

— Господи, боже мой! — вырвалось у него. Рука молниеносно нырнула под стол, сжимая холодную рукоять «Глока».

Тем временем силуэт медленно проступал из тьмы.

— Честно признаться, он здесь и ни при чём, — незнакомец усмехнулся, а следом за словами в тишине раздалось весёлое, почти детское хихиканье.

Джошуа не разделял веселья.

— Руки на стойку. Дёрнешься — и открытие задержится надолго. Придётся отмывать твои мозги со стен. — Пистолет молниеносно появился. Ствол уже смотрел на гостя. Без шуток.

— Да, пожалуй, появившись вот так, я не мог рассчитывать на тёплый приём, — незнакомец с улыбкой кивнул. — Но, уверяю, я осознаю, где нахожусь, и не представляю угрозы.

Сначала на стойке появился чёрный чемодан. Затем руки в тёмных кожаных перчатках. Незнакомец улыбался, в его взгляде светилось добродушие.

Через чур позитивное.

— Кто кому угрожает? — напряжённо выдохнул Джошуа, сжимая рукоять пистолета. — Чёрт возьми, чего тебе надо?

— О, не переживайте, ваш пистолет меня нисколько не беспокоит, — незнакомец легко махнул рукой. — Уверен, вы спрячете его обратно, как только узнаете, зачем я пришёл.

Он подтолкнул чемодан ближе, разворачивая его к Джошуа.

— Вы, мистер Джошуа, человек дела, а не пустых разговоров. Иначе как бы вам удалось содержать столь экстремальный бизнес? Тревожная кнопка с моментальным выбросом пуленепробиваемых щитов, блокировка дверей, вызов группы быстрого реагирования... Вы — мышелов. Мыши гибнут за сыр, который вы кладёте в приманку. Впрочем, вам прекрасно известно, как защитить себя и всё, что нажито непосильным трудом. — незнакомец обвёл руками помещение, словно оценивая прочность стен.

Пистолет в руке Джошуа медленно опустился, но ствол по-прежнему оставался наготове. Слишком осведомлённый тип. Джошуа впервые взглянул на него внимательно.

Чёрная одежда выглядела дорого. Длинное лёгкое пальто, напоминающее нечто среднее между классическим плащом и мантией. Под ним — рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, аккуратно подчёркивающая силуэт. Брюки без единой складки, перетянутые раритетным кожаным ремнём с красной бляхой. На пряжке угадывался какой-то символ, но разглядеть его было сложно. Завершали образ длинные чёрные волосы, собранные в хвост.

Мужчине было за сорок, но морщины на его лице ложились необычно. Тонкие брови словно никогда не хмурились, губы растянулись в дружелюбной улыбке, оставив на коже едва заметные складки. Всё в нём располагало к доверию.

Даже слишком.

Напоминал какого-то изворотливого торговца, ещё одного рекламщика, решившего всучить товар, который Джошуа точно не собирался покупать. Да, о безопасности его заведения знали многие, слухи в таких местах распространяются быстро. Наверняка этот хмырь просто предлагает новую сигнализацию или пуленепробиваемые стёкла.

Пистолет вздрогнул в руке.

— Может, если бы ты зашёл как нормальный человек и не напугал меня до чёртиков, я бы и послушал. А сейчас бери свои рекламные буклеты и проваливай. Кстати, как ты сюда попал? — Двери были заперты. Абсолютно. Мысль вспыхнула в голове Джошуа запоздало и обожгла чувства отвечающие за безопасность.

— Это ваш чемодан, — незнакомец безразлично пожал плечами. — Я не беру чужие вещи. Примите скромную предоплату за услугу, которую любезно мне окажете.

Он небрежно раскинул руки в стороны, затем протянул их к чемодану и откинул крышку, проигнорировав вопрос.

Внутри ровными рядами покоились стодолларовые купюры, аккуратно уложенные в прозрачные банковские ленты. На первый взгляд — тысяч триста, если не больше.

Пистолет снова поник.

Глаза Джошуа метнулись к деньгам, зрачки невольно расширились. Чёрт возьми, чемодану не хватало разве что золотого сияния и небесного хора.

— Ой, да у вас сейчас слюни потекут, дорогой мой, — усмехнулся гость. — А хотите, подброшу ещё немного дров в костёр вашего удивления?

Оборзевший, наглый, богатый ублюдок. Думает, если у него есть чемодан, набитый деньгами, то перед ним все двери открыты?

Проблема в том, что, судя по всему, это было именно так, ведь он стоял перед ним, а двери, похоже, были открыты…

Джошуа глубоко вдохнул, заставляя себя не реагировать. Всё в этом деле всегда сводилось к деньгам. Деньги — это власть. Возможности. Право выбирать. И сколько бы их ни было, всегда нужно больше.

Стоило хотя бы дослушать предложение, а там уж решать.

Только он собрался заговорить, как незнакомец его опередил.

— Мало того, что ваша крепость оборудована по последнему слову техники, так у вас ещё и один из самых дорогих сейф-хранилищ в стране. Если уж судьба пойдёт под откос, никто не протянет свои корявые преступные пальцы к вашему богатству. Ох, и хитрец же вы, мистер Джошуа! — говоря это, он энергично жестикулировал, будто артист на сцене. В завершение театрально покачал пальцем перед лицом собеседника.

Кровь застыла в жилах.

Про сейф не мог знать никто.

Джошуа устанавливали его в полной конфиденциальности. О поставке знал только узкий круг специалистов, с каждым из которых был подписан договор о неразглашении.

Он крепче сжал пистолет.

— Кто ты такой? И откуда тебе это известно?

Незнакомец только улыбнулся.

Впервые на лице незваного гостя появилось что-то похожее на серьёзность.

— В этом кейсе — полмиллиона долларов. Я хочу арендовать ваш сейф для хранения одной маленькой вещи. Ненадолго. Когда её заберут — получите ещё столько же. Проще не придумаешь, правда? Особенно учитывая, что услуга почти напрямую совпадает с вашим бизнесом. Что скажете?

Руки сложены лодочкой, взгляд — цепкий, пронзительный.

— Сначала скажи, как ты сюда попал.

— Задняя дверь была открыта.

— Она точно была закрыта.

— Значит, теперь, точно открыта.

Ухмылка.

Сигнализация не сработала — это понятно, её Джошуа сам отключил утром. Но вскрыть четыре замка с разными системами защиты? Маловероятно. Разве что… Сегодня та редкая случайность, когда дверь осталась незапертой? Вздор.

— Не глупите. О дверях подумаете позже. Сейчас — серьёзные дела.

Нахальство бесило, но предложение требовало решения.

— Мне нужно время.

Мысли, словно вода, текли сквозь пальцы, не принося ни малейшего насыщения.

— Нет времени, — в голосе гостя мелькнула досада, но улыбка осталась неизменной. — Если бы это было обычное дело, я бы просто подождал в очереди. Хотя, конечно, до этого бы не дошло… — Он слегка хмыкнул.

— Если моё, позвольте заметить, крайне выгодное предложение вас не интересует, я заберу чемодан и найду кого-нибудь менее подготовленного.

Руки потянулись к кейсу.

Полмиллиона. За эти деньги можно купить ещё один сейф. Или, наконец, нанять персонал и свалить на пару месяцев куда-нибудь под солнце.

Возможности.

— Что за маленькая вещь?

Руки богача резко отдёрнулись, словно перед ними вспыхнуло пламя.

— Вот это слова делового человека! — Незнакомец ухмыльнулся ещё шире, хотя казалось, что дальше просто некуда. — Всего лишь маленькая коробка. Ковёр. И столик.

— Ты издеваешься?

— Ничуть. Это полный перечень вещей, требующих безотлагательного хранения.

Он крутился, вертелся, то опирался на стойку, то убирал руки, но его движения не выглядели нервными. Он наслаждался процессом.

— Хорошо. Тогда всё пройдёт опись, контроль качества, составим документы…

Незнакомец отмахнулся.

— Упаси вас ваш бог. Посмотрите ещё раз сюда.

Он указал на деньги.

— Теперь вспомните, когда вам в последний раз предлагали такую сумму за подобный детский сад?

— Я не работаю с нелегальным, незаконным или краденым. Лично убеждаюсь, что товар чист. — Пистолет вернулся на место. Джошуа скрестил руки.

— Вот за это вас и уважаю! — рассмеялся он. — Но не в этот раз.

Голос стал чуть жёстче.

— Условия просты. Вы очищаете хранилище. Я ставлю туда, что требуется. Запечатываем. Вы получаете деньги. Когда придёт время — забирают. Вы снова получаете деньги. Это почти всё, что вам нужно знать. Придётся довериться.

Джошуа молчал.

— Я слышал о причудах богатых, но чтобы настолько… Когда начинать? — Деньги заварили свой эффект в груди Джошуа, сделав его не внимательным.

Незнакомец всплеснул руками, словно ребёнок, победивший своих друзей в горячем споре.

— Ну наконец-то! Вы кремень, сэр, честное слово. Так долго я ещё ни с кем не договаривался!

Он стряхнул невидимую пылинку с рукава.

— Прямо сейчас. Освободите сейф. До голых стен.

Развернулся и уверенной походкой зашагал в сторону заднего хода.

Дверь хлопнула.

Чемодан остался.

— И вправду открыта…

Джошуа провёл ладонью по гладкой поверхности чёрного чемодана, словно проверяя его на подлинность. В глазах застывшая забота, почти материнская. Полмиллиона — это не просто деньги. Это будущее, которое нужно растить, взращивать, направлять.

— Отлично! Очень красивая и качественная дверь! Именно такой я её себе и представлял!

Сцепив пальцы в замок, незнакомец, слегка вращал кистями. В тишине кожаные перчатки издавали скрипучий звук, будто натянутая верёвка.

Перед ними, распахнутая настежь, зияла массивная дверь сейфа. Внутри — пустота. Джошуа, несмотря на предвкушение, заставлял себя оставаться собранным.

— Моё имя тебе известно, а вот твоё я не расслышал, мистер…

Он оставил конец фразы висеть в воздухе, зная, что ответ, скорее всего, окажется ложью. Но хоть какое-то имя для обращения — уже что-то.

— Люций… ммм… Равэн. Можешь звать меня так.

Губы новоиспеченного Люция сжались, взгляд метнулся к потолку. Обыгрывает момент. Выдумывает на ходу. Даже не скрывая этого.

— Хорошо, Люций. Нужна помощь с вещами? Мне пора открывать ломбард.

— О, господин Джошуа, вы безжалостный трудоголик! Сколько бы денег ни было — всегда нужно больше! Вот оно, настоящее мышление богатого человека!

Он развёл руками, будто преклоняясь перед этим принципом.

— Нет, мне не нужна помощь. Оставьте меня одного, я поразмышляю, как тут всё поставить по фен-шую. В конце понадобится лишь ваша рука, чтобы запечатать этот бункер.

Сказано в дружеской, почти приятельской манере, но взгляд при этом устремлён на сейф.

— Хорошо. Тогда пока открываться не буду, подожду.

Полмиллиона позволяли не спешить.

— Чудесно! Я скоро поднимусь! — Люций помахал рукой, и Джошуа вышел, оставляя его наедине с пустым сейфом.

На главном входе появилась табличка:

"Открытие откладывается на час. Технические неполадки. Приносим извинения."

Очередь начала шуметь. Но никто не ушёл. Люди зависели от ломбарда. Они готовы были ждать хоть неделю, лишь бы получить деньги за свой хлам.

Джошуа уселся в кресло, сделал глоток уже остывшего кофе.

Вскоре за спиной послышались шаги. Дорогая обувь, лёгкое, уверенное движение.

— Больше ни секунды вашего времени не отниму! — раздался голос Люция. — Мой коллега перенесёт вещи, и вы продолжите жить свою, уверен, насыщенную жизнь. Как будто просто пришли с утра и обнаружили счастливый лотерейный билет у себя на столе!

Хохот прозвучал у самого выхода. Джошуа усмехнулся.

— Проходи, мой хороший. Прямо, потом за стойку. Только не задень нашего достопочтенного хозяина — именно благодаря ему у нас наконец всё получится!

Из коридора донёсся чей-то шёпот, шорох шагов.

А затем появился мальчишка.

На вид лет десять-двенадцать. Рыжие, растрёпанные волосы, веснушки, джинсовый комбинезон поверх клетчатой красной рубашки. Улыбался, как и Люций.

В руках держал круглый столик, прижав его столешницей к груди. Судя по лёгкости движений, весил он немного.

Позади шагал Люций, небрежно перекинув через плечо длинный свёрнутый ковёр.

— Что нужно сказать? — свободной рукой он остановил парнишку.

— Здравствуйте, мистер Джошуа! — голос ребёнка прозвучал так, будто он приветствовал учителя в школе, растягивая слова и выделяя каждую гласную.

— Привет! — с добродушием отозвался хозяин ломбарда.

Мальчик пошёл дальше, направляясь в подсобное помещение, а затем начал спускаться по лестнице. Люций шёл за ним, не переставая сыпать наставлениями:

— Аккуратно ставь ногу, не спеши. Если устал — остановись.

Проявлял заботу. Джошуа нахмурился. Это его сын? Не похожи. Хотя, Люций сказал, что его коллега поможет с вещами... Может, мальчишка просто подрабатывает?

Решив не теряться в догадках, Джошуа встал и последовал за ними.

Внизу юнец расстелил ковёр с персидскими узорами по центру хранилища. Люций водрузил на него столик, тщательно выставляя его ровно посередине.

— Теперь беги за главной деталью! И будь аккуратен! Никуда её не ставь! — неожиданно повысив голос, он вытянул руку и указал мальчику на лестницу.

Парень сорвался с места и засеменил вверх по ступеням.

— Кем вам приходится этот мальчик? — поинтересовался Джошуа.

Люций на мгновение замер, будто обдумывая ответ.

— О, этот мальчик мне приходится… всем.

Голос прозвучал неожиданно серьёзно.

— Его просто выбросили, как ненужную вещь. Как собаку, как котёнка. Я нашёл его худым, дрожащим, он шёл по обочине, даже не понимая, куда. Он бы умер. Бесполезно. Если бы я не оказался там в тот день.

Что-то в этом признании задело Джошуа. Люций впервые выглядел искренним. Даже брови слегка сдвинулись в сочувствии. Но фраза "бесполезно умер" прозвучала... странно.

— Вы не пытались найти его родных?

— Я его родственник. Других нет.

Чёткий, отрезанный ответ. Беседа закончена.

Мальчишка вернулся. В руках — обычная картонная коробка.

— Вот и ты, луна моя! — Люций раскинул руки, направляясь ему навстречу.

— Я всё принёс, Мастер! — радостно воскликнул ребёнок, едва не подпрыгивая от восторга. Ещё чуть-чуть — и он бы расхохотался.

Люций опустился на одно колено, приблизился, начал что-то шептать ему на ухо.

Билли буквально светился от счастья, едва не вырываясь из своего тела. Он будто жил ради этих слов.

Наконец Люций встал, легко притянул мальчика ближе, по-отцовски поцеловал его в лоб.

— Пора.

Короткая пауза.

— Делай так, как я сказал, и всё получится.

Билли согласно кивнул.

Что за драма? Джошуа не понимал.

Ребёнок шагнул вперёд, пересёк порог сейфа, поставил коробку на столик. Но не отпускал. Просто стоял рядом, прижимая её к поверхности.

— Давайте попробуем закрыть дверь, — спокойно попросил Люций.

— Что, простите? — Джошуа нахмурился.

— Не волнуйтесь. Вы ведь сможете её потом открыть?

Сказано без тени сомнения.

— Какой в этом смысл?

Люций подошёл ближе.

— Я пообещал Билли, что мы закроем его на пару минут. Он хочет почувствовать, каково это — быть в полной изоляции. В защищённом месте.

Тихий голос, почти шёпот.

— У него небольшое психологическое расстройство, что неудивительно после всего пережитого. Когда я исполняю его странные просьбы, он становится счастлив. Вы и сами видели.

Джошуа посмотрел на ребёнка.

Тот всё ещё стоял рядом с коробкой, обнимая её. Глаза горели ожиданием.

— Ну... ради детей ничего не жалко, — выдохнул наконец Джошуа.

Он двинулся к панели управления.

Когда-нибудь, когда работа превратится в пассивный доход, он отправится в путешествие. Встретит женщину, с которой захочет построить семью. Дети… Это не такая уж плохая идея.

Нажал кнопки.

Гидравлика зашипела.

— Ураааа! — радостно закричал Билли.

Что-то в этом было странное. И в то же время... трогательное.

Джошуа непроизвольно улыбнулся. Он будто запустил карусель в парке развлечений.

Дверь плавно закрылась.

Громкий металлический щелчок.

Люций захлопал в ладоши.

— Поздравляю, мистер Джошуа. Прямо сейчас вы подписали документ. Как и требовали в самом начале.

Люций сделал паузу, позволяя словам осесть.

— Помните, я сказал, что это почти всё, что вам нужно знать?

Улыбки больше не было. Театральность исчезла. Всё это — игра, спектакль, разыгранный ради этой кульминации.

Теперь лицо Люция источало удовлетворение, но не простое, а тёмное, липкое, как смола. Губы растянулись в злорадной ухмылке, уголки задрались вверх, а глаза сверкнули точно так же, как у Джошуа, когда тот увидел полмиллиона в кейсе.

— А теперь, — продолжил он, — я поведаю вам всё.

Крик.

Душераздирающий, пропитанный болью, детский.

— Ааааа! Кхе… Аааай!

Удары об стены. Что-то мягкое, но тяжёлое. Бах. Бах. Бах.

Зрачки Джошуа расширились.

А затем…

Взревел ад.

Невыносимый шум заполнил хранилище. Бензопила на максимальных оборотах? Нет. Басовитый волчий вой, будто зверь размером с многоэтажку, рычал из самых глубин? Нет. Это было нечто совсем другое.

Буря, шторм, грохот, рев.

Джошуа в бешеном темпе нажимал кнопки, но пальцы не попадали в нужные.

— Прекрати немедленно!

Это не был голос Люция. Но его губы шевелились.

Голос взорвался, оглушив помещение.

Джошуа инстинктивно схватился за уши, но боль всё равно пронзила голову.

— Иди сюда!

Голос больше не требовал — он приказывал и повелевал.

Шум за дверью не утихал, а только усиливался. Теперь не было слышно мальчика. Только эта бесконечная какофония неестественных звуков.

Джошуа понял, что тело его больше не слушается.

Ноги двинулись вперёд.

Не по его воле.

Воздуха не стало.

Грудь сдавило так, что лёгкие молили о глотке кислорода, но рот хватал лишь пустоту.

Он не мог дышать.

Ноги вели его к Люцию.

Тот стоял неподвижно, абсолютно невозмутимый, невосприимчивый к творящемуся безумию.

Джошуа упал на колени.

И вдруг…

Тишина.

Он судорожно вдохнул.

Перед ним возвышался Люций.

— Не пугайся.

Голос был тихим, спокойным, почти утешающим.

— Это всего лишь наш с вами мир. Он осязаем. Это нормально.

Джошуа сидел на полу, дышал часто и рвано, всё ещё не понимая, что только что произошло.

— Возможно, это не то, что вы привыкли ощущать. Но я, в очередной раз, дарю вам новые эмоции.

Люций говорил медленно, мягко, как человек, объясняющий очевидное.

— Последнее, что вам нужно знать…

Он сделал паузу.

— Мальчика там больше нет.

Слова повисли в воздухе.

— Точнее, он есть. Но не в той форме, что раньше. Позже вы поймёте.

Джошуа с ужасом уставился на закрытую дверь хранилища.

— У вас когда-нибудь были питомцы? Кошки, собаки?

Люций медленно наклонился, заглядывая в его расширенные от ужаса глаза.

— Можете не отвечать. Я знаю, что не было.

На мгновение он улыбнулся.

— Теперь у вас есть питомец.

Снова пауза.

— Ваш сейф стал… особенным. И намного дороже.

Он сцепил пальцы в замок, внимательно следя за реакцией собеседника.

— Его нужно кормить. Играть с ним. Поощрять.

Люций наклонился ещё ближе.

— Иначе он расстроится.

Джошуа не двигался.

— С обычным животным всё просто: не ухаживаешь — оно умирает.

Голос Люция стал ледяным.

— Здесь наоборот.

Ещё пауза.

— Умрёте вы.

Джошуа побледнел.

— И это… меньшее из зол.

Люций выпрямился, не сводя с него взгляда.

— Условия сделки остаются прежними. Только вводные немного изменились.

Губы сложились в полуулыбку.

— Это ведь вас не тревожит?

Вопрос был риторическим.

Желания подниматься у Джошуа не было.

— Дам вам совет, — спокойно продолжил Люций.

— Подкармливайте его.

Он жестом указал на дверь.

— Бедняками, которые никому не нужны. Людьми, за которыми никто не придёт.

Он снова посмотрел на Джошуа.

— Если за дверью будет тихо — безопасность обеспечена.

Голос был размеренным, рассудительным, будто он объяснял правила настольной игры.

— Конечно, можете попробовать скормить ему полицию.

Люций пожал плечами.

— Хотя, вряд ли она сюда приедет. Но если вдруг, проблем будет больше у вас.

Он отвернулся к двери.

— Сюда будут приходить разные люди. Они будут пропадать.

Он провёл ладонью по гладкой поверхности.

— Сейф не должен стать сильнее раньше времени.

Пауза.

— Может разбушеваться, не на шутку.

Он качнул головой.

— А если он решит, что у него нет хозяина?..

Джошуа сглотнул.

— Если сорвётся с цепи?..

Люций усмехнулся.

— Теперь вы по-настоящему стали мышеловом.

Он резко повернулся к выходу.

— Ну, а сейчас…

Шаги.

— Не буду вам мешать знакомиться.

Звук удаляющихся шагов.

— Будьте сильным.

Ручка двери поворачивается.

— Тогда вы получите остаток своих денег.

Он вышел.

Тишина.

Абсолютная.

Джошуа остался один.

Только теперь он понял, что дрожит.

Что делать?

Как это осмыслить?

Грудь снова сжалась.

Бесплатный сыр — только в мышеловке.

Ловушка защёлкнулась.

За дверью раздался радостный голос.

— Дядя Джошуа, давай поиграем?

Глава 4

Наши дни…

Дождь бил по крышам. Оранжевый свет ночных фонарей освещал плотный поток капель. Легонько, будто не желая напугать спящих людей, шумел гром. Сточные канавы старательно принимали буйные потоки воды, которая в свою очередь, не без успеха, обходила помойные кучи, построенные людской безалаберностью. Дождь в скором времени прекратится, погода сменит настроение и продолжит свою бесконечную работу, во благо всему живому. Остается надеется, что она довольна своим бременем.

Сказать того же о забившемся в угол Джошуа, сидящем на холодном полу, обхватив колени дрожащими руками, было невозможно. Вспышки молний на мгновения вырывали из темноты его исхудавшее, заплаканное лицо. Здесь, в собственных владениях, он больше не был хозяином. Теперь этот титул принадлежал безумию.

— Сколько?! Сколько?! Сколько?! — раскачиваясь из стороны в сторону, он твердил эти слова, будто застрявшую пластинку.

— Сколько?! Сколько?! Сколько людей я убил? Нет… нет, это не я! НЕ ЯЯЯ!! — голос его срывался, превращаясь в хриплый, беспомощный вой.

— Это не я их погубил… Это он. ОН. ОН!! Я всего лишь убедил их… сказал, что так нужно… Они поверили мне, черт возьми. Они мне верили. Так же, как и я, хотели денег. Хотели ещё день прожить. Ещё один день нищеты… хоть один... — горячие слезы вновь заструились по его лицу. Остановить этот поток было немыслимо.

Когда-то он и представить не мог, что может заставить мужчину разрыдаться. Но сейчас не нужно было ничего понимать. Достаточно было совершить всего одну ошибку. Одну алчную запинку. Ощутить запах бесплатного сыра и, словно крыса, ведомая инстинктами, не в силах остановиться, жадно кинуться вперёд. Он думал, что идет к тому, что дорого. Но шёл лишь за собственной тенью — бездумно, по наитию, следуя за приманкой, что манила его к пропасти.

— Да ну нет… Нет!!! Это нереально! Это происходит не со мной, НЕ СО МНОЙ!! — голос дрожал, срывался, отражаясь от стен гулким эхом. — Всё в порядке… Это просто сон… Просто кошмар… Я проснусь в своей постели, встану и пойду дальше. Буду забирать, отдавать, закладывать деньги беднякам… Тем, кого я… убил. Тем, кого провожал в последний, незаслуженный путь…

Он пытался ухватиться за эти слова, как за спасительную нить, но внутри знал правду. Он не был Хароном. Те, кого он отправил в небытие, не платили ему за переправу.

— Что?!

Голова резко вздернулась. Глаза, привыкшие к тьме, впились в пустоту, боковое зрение уловило что-то… движение? Или это просто игра теней? Тишина звенела, давила на уши.

— Всё… Его больше нет. Он унес её… Он освободил меня? Нет… Меня больше ничто не может освободить. Я в ловушке. Внутри самого себя.

Шёпот срывался на истерический смешок. Он стал врагом себе. Как так вышло? Деньги… Разве он не мог их заработать иначе? Конечно, мог. Но повёлся.

— Он бы всё равно меня заставил… — сквозь зубы процедил он. — Подлый Люций Равэн… Сволочь.

Ребёнок… Существо… Кто бы он ни был — он всё ещё здесь. Он ждал. Без коробки, без условий. Он поселился в голове Джошуа и теперь не собирался уходить.

Джошуа раскачивался, скулил, шмыгал носом, словно сломанная кукла, сломленный человек. Темнота нижнего этажа вдруг рассеялась. Что-то изменилось. Пьяной, шаткой походкой он направился туда, где жил его страх.

К источнику ужаса.

К повелителю его мыслей.

К инструменту, за который он заплатил всем, что имел.

Он остановился перед дверью. Глаза снова наполнились слезами. Губы подрагивали.

Он собирался с силами.

Чтобы совершить последнее деяние.

Недоброе. Необратимое.

— Я знаю, ты этого хочешь. Хочешь, чтобы я сделал это. От тебя смердит этим желанием. Можешь молчать сколько угодно.

Голос был ровным, лишённым дрожи. Ни слёз, ни жалости. Щёки сухие, только лёгкий румянец выдавал накал внутренних процессов. Брови сдвинулись вниз — лицо стало жёстким, готовым к радикальным действиям. Взор соколом впился в дверь хранилища.

— Думаешь, если я это сделаю, мне станет легче? — он усмехнулся, но в этом смехе не было веселья. — Меня… Меня не станет. Не будет ни легче, ни проще, ты, тупая дверь… А если не смогу? Что это за существование тогда?

Он медленно двинулся к шкафу. Там, среди разного хлама, лежала верёвка.

— Я никогда не встречу свою любовь. Никогда не расскажу сыну или дочке секреты жизни… Потому что… я их не знаю. Ни секретов, ни жизни. Ни сына. Ни дочери…

Оборот. Петля. Оборот.

Прочная плетёная верёвка туже стягивалась под его пальцами.

Закончив, он подошёл к столу. Узел получился надёжный, несмотря на то, что его вязал бывший бизнесмен, а не моряк. На столе лежал лист бумаги. Чернила пахли свежестью, словно последнее послание только что вырвалось из его мыслей и застыло на поверхности.

Затем — движение.

Из комнаты хранилища раздался свист летящей верёвки, глухое кряхтение измученного, голодного тела. Несколько шагов босых ног, скрип древесины. Никогда раньше этот стол не выдерживал такой тяжести.

Хруст суставов.

Вдох.

Выдох.

Тридцать секунд абсолютной тишины.

Безнадёжные раздумья.

Стол рухнул на пол, разлетевшись грохотом по всему этажу. Верёвка натянулась, скрипя, как натруженная ось, когда на неё давит непосильная ноша.

Хруст.

Возможно, именно сейчас, в этот последний момент, он передумал. Осознал, что можно всё исправить. Что даже самые ужасные мысли можно переосмыслить. Самые страшные проблемы можно решить. Возможно, он понял, что не всё потеряно.

Но петля не знала пощады.

Его тело зависло в воздухе, а верёвка безжалостно лишила его будущего.

Выбор сделан.

Можно исправить всё, пока ты не висишь в петле. Пока ты ещё не один.

Но теперь было поздно.

Через несколько секунд в помещении воцарилась абсолютная тишина.

А затем… дверь зашумела.

И начала закрываться.

Сама.

Парни, отвечавшие за покровительство ломбарда Джошуа, пришли проведать бизнесмена, который заплатил им за год вперёд. Причина визита была скорее профилактической: он слишком долго не выходил на связь.

Зайдя внутрь, они сразу заметили странности. Сигнализация не работала. Это могло означать только два варианта — либо хозяин внутри, либо он покинул место в спешке. Вещи были разбросаны, словно кто-то рылся в них в панике или бессознательном гневе.

Они спустились на нижний этаж. Там не было ни тела, ни следов борьбы. Только записка на столе.

Один из них развернул лист, всматриваясь в неровные строки, написанные с отчаянием и решимостью:

«Дорогие друзья, я покидаю это место. Вы не сможете меня найти. Кто бы вы ни были. Возможно, подлый Люций Равэн сумеет до меня дотянуться, но даже в этом я не уверен. Может, его зовут иначе. Неважно. Я исчез навсегда. И я это заслужил.

Моя последняя просьба. В ближайшие дни в моем почтовом ящике появится чек на крупную сумму. Я, Джошуа Сальвари, прошу вас, кто бы ни читал этот меморандум: возьмите эти деньги и отдайте по-настоящему нуждающимся. Но сперва — отправьте десять тысяч семье Хонзалису Пурке. Ещё столько же передайте детям Миенрвы Кросс. Вы знаете её под кличкой «Минералка».

В верхнем ящике моего стола лежит паспорт человека по имени Людвиг Харрисон. Всё, что мне о нём известно — он оказался не в том месте, не в то время. Найдите его родственников и скажите им, что они больше никогда его не увидят.

Как и меня.

А это место… Я требую сравнять его с землёй. Напичкайте сейф такой порцией взрывчатки, чтобы весь район снесло к чёртовой матери. И не факт, что этого будет достаточно.

Код от сейфа записан в моём журнале наверху. Шестнадцать цифр, начинающихся с 347. Не пугайтесь того, что увидите внутри.

Я надеюсь на вашу честность. Здесь речь идёт о жизни после смерти. Хотя, признаться, мне уже всё равно.

Может, этот последний поступок добавит мне пару очков перед судом Всевышнего. Или, по крайней мере, спасёт кого-то от неизвестной, мучительной кончины.

Хотя вряд ли.

Прощайте.»

Слова замерли в воздухе, проникая под кожу.

Они переглянулись.

Где Джошуа? Что именно он натворил?

— Выпилился? — держа бумагу в мясистой лапе, равнодушно буркнул перекачанный лысый бугай. Белая майка плотно обтягивала его торс, спортивные серые штаны свободно висели на бёдрах.

— Да ещё и кукухой поехал — поддержал его худощавый напарник. Распахнутая чёрная кожаная куртка, привычная для байкеров, белая майка, приталенные джинсы. Солнцезащитные авиаторы служили ободком для его густых чёрных волос, уложенных в небрежный помпадур. Он покрутил пальцем у виска.

— Давай откроем сейф. И пусть нас не шокирует то, что мы там увидим — с ухмылкой бывалого очевидца шокирующих событий, которые, по видимому, являлись уже рутиной, здоровяк направился к лестнице.

— Я проверю почтовый ящик.

Они разошлись по делам.

Когда код был известен, а в почтовом ящике оказалось только ворох писем с требованиями выплат, но никаких чеков, мужчины снова встретились у массивной двери хранилища.

— Открываю — сказал качок и придвинулся к пульту.

— Как думаешь, что у него там? — спросил недобайкер, сунув руки в карманы джинсов и устало опершись на стену напротив сейфа.

— Сейчас узнаем. Скорее всего, висит в петле, а вокруг кучи старого доброго барахла.

Здоровяк пробежался взглядом по вырванной из журнала странице, начал вводить код, шевеля губами.

— А чего он тогда… того… — его напарник большим пальцем перечеркнул шею, язык вывалился в карикатурном жесте.

— Да мало ли причин. Человек — сложная штука. Самое трудное скрыто вот тут — толстый палец постучал по лбу.

Последний сигнал клавиатуры, короткое пиканье.

Гермозатворы зашевелились. Вертель на двери бешено закрутился, будь он рулём — машину бы перевернуло.

Дверь начала открываться.

Внутри — тьма.

Ленивый свет, горевший на этаже, выхватил уголок ковра, лежащий на полу круглый деревянный столик… и босую ступню, висящую в воздухе.

— Ты прям в яблочко. Тащи фонарь — хмуро бросил худощавый, прищурившись.

Здоровяк молча вытащил из кармана штанов небольшой, но мощный фонарь.

В этот же миг обоих накрыла волна вони.

Резкий, сладковато-токсичный смрад ударил в нос, будто здесь веками хранился гной, купажированный с ядами. Мужчины синхронно зажали ноздри.

Щёлкнула кнопка фонарика.

Тьма расступилась.

Тайна раскрылась.

Но что хуже — в ней не было логики.

Стена напротив входа, освещённая ярким светом, была густо измазана кровью. Брызги покрывали её хаотичными узорами, словно их наносили кистью бешеного художника.

Но это было не самое страшное.

Под этой же стеной сидел труп.

Женщина. Когда-то.

Её лицо будто стёрли наждаком, превратив в кровавое месиво. Но длинные чёрные волосы, запёкшиеся в алых подтёках, говорили сами за себя.

Она была полностью обнажена.

Как и все остальные.

В левом углу громоздился завал из человеческих останков.

Руки. Ноги. Они были разложены аккуратно, словно в безумном порядке.

Разорванные животы.

Переломанные кости.

Отдельно валялась частично обглоданная голова. Когда-то у неё был нос — теперь на его месте зияла впадина.

Здесь лежало не меньше дюжины тел.

Их пытали.

Их убивали медленно.

Но главный гротеск висел прямо перед ними.

Джошуа. Не собственной персоной.

Хозяин этого ада.

В яблочко не получилось, выбил уверенную семерку. Верёвка отлично справилась со своей задачей.

Он висел без видимых повреждений, кроме очевидных.

Голова опущена, поза безжизненная.

Во рту что-то торчало.

Конверт.

Банковская марка отчетливо виднелась на его поверхности.

— Ну и что будем делать?! — худой нарушил гробовую тишину, его голос дрожал.

— Я видел нечто подобное, когда работал на дона Педро… Но там было всё ясно. Здесь… — здоровяк говорил шёпотом, медленно осматривая стороны. — Нужно уходить. Пока не поздно. Сообщить нашим. Там разберёмся.

— Погоди, а что это у него во рту? — Носитель помпадура прищурился. — Это чек!!

— Даже не думай, Фред. Отходим. — Крепыш напрягся.

— Да брось! Принесём деньги боссу, сообщим обо всём. Он хотя бы не такой злой будет. Они уже мертвы, что может случиться?

Фред шагнул вперёд.

— Я тебя предупредил, дружок — здоровяк не двинулся с места, но фонарём продолжал освещать путь.

— Так ты работал у дона Педро, Торрес? — спросил Фред, не глядя.

— Было дело — нехотя ответил тот. — Я всякого навидался. Но такое вижу впервые. И поэтому советую тебе не лезть.

Крупная ладонь обхватила рукоятку пистолета, покоящегося за поясом.

Он не собирался его вытаскивать.

Пока что.

— Да чего ты так паришься? Ну что может случиться, они оживут? — фыркнул Фред, небрежно махнув раскрытой ладонью.

Другой рукой он всё ещё зажимал нос от вони. Осталось только сделать шаг и дотянуться. Кожаная куртка скрипнула, когда его кисть потянулась к конверту.

И тут прозвучал детский голос:

— Привет, Фред! Ты тоже пришёл поиграть со мной? — детский, мальчишеский голос разрезал могильную тишину.

Рука дёрнулась, словно обожжённая.

Звук был справа.

Но там никого не было.

— Торрес… Ты тоже это слышал? — запинаясь, пробормотал Фред.

— Да… Выходи!! Я прикрываю! — Торрес молниеносно скрестил руки: в одной — фонарь, в другой — пистолет, дуло направлено на источник звука.

Фред медленно начал пятиться, не спуская глаз с тел. Он не был вооружён. Только инстинкты и паника.

— Почему ты уходишь? Тебе не понравилась моя скульптура?

Голос был уже слева. Разочарованный, капризный, это точно был ребенок.

Торрес тут же перенёс прицел.

Фред тоже резко повернулся в ту сторону.

Он пятился, нащупал каблуком порог и приподнял ногу, чтобы перешагнуть.

— Согласен. Тут нужно ещё добавить пару штрихов. Ты прав! Хорошо, что ты пришёл!

Голос… был повсюду.

И в этот момент Джошуа ожил.

Он дёрнулся, словно поддетая за нитку кукла, и резко ухватил Фреда за воротник.

Фред взвыл.

Из горла висельника вырвался хрип, когда он начал подтягивать жертву к себе.

Торрес выстрелил.

Раз.

Два.

Пули впились в тело, но… ничего. Ни крови, ни реакции. Джошуа только сжал хватку.

Писк сирены. Выдох гермо-затворов. Дверь начала закрываться.

Ещё выстрел.

Но теперь стрелять было опасно. Мертвец подтянул его выше, прикрывая свое тело.

Торрес придвинулся ближе, пока дверь медленно, но неумолимо затворялась.

— Фред, отцепи его! Он не реагирует на выстрелы!!

Фред вопил, тщетно пытаясь разжать мёртвые пальцы.

Но Джошуа теперь держал его не только руками.

Он обхватил ногами, сжал в мёртвых объятиях и начал поднимать.

Фред кряхтел, корчился от напряжения, но хватка была стальной.

Торрес видел, как его рёбра выгибаются под давлением.

Как они вот-вот лопнут.

Как лёгкие проткнут собственные кости.

Дверь почти закрылась.

Торрес беспомощно смотрел в сужающуюся щель.

Когда она захлопнулась, свет во всём здании погас.

— А ты приходи позже! — весело защебетал детский голос. — С тобой мы тоже поиграем! Приводи ещё друзей! Ха-ха-ха!

Торрес замер.

Голос… был за пультом.

Как-то же дверь закрылась.

Фонарь осветил панель управления.

На мгновение ему показалось, что он видит силуэт ребёнка во тьме.

Но, когда свет лег на место…

Никого.

За дверью больше не кричали.

Только сдавленное, болезненное мычание.

Очередной человек там умирал.

Торрес рванул к консоли.

Где код?!

Руки метались по карманам.

Нет… не здесь… Чёрт, где он?!

Глаза лихорадочно сканировали пространство.

Вот!

Обрывок бумаги лежал под пультом.

Держа пистолет, Торрес двумя пальцами подцепил его с пола.

Фонарик в другой руке метался, свет дёргался по стенам, по клавиатуре.

Он чувствовал страх, но знал: Фред ещё может быть жив.

Должен быть жив.

Код.

Введён с первой попытки.

Свет вспыхнул.

Дверь начала открываться.

— Какого хрена?!

Торрес застыл.

Перед ним было абсолютно чистое помещение.

Холодный белый свет заливал идеально ровные стены.

Ни крови.

Ни тел.

Запах хлорки бил в нос.

Только что здесь царил кошмар.

Теперь — стерильная пустота.

— Мать твою… Куда я попал?

В полной дезориентации он вышел из здания, сел в машину и уставился на пустое пассажирское кресло.

Затем, с дикой злостью, всадил кулак в подголовник.

Опустил голову в ладони.

Всё внутри требовало разнести это место по кирпичику.

Но что-то…

Что-то подсказывало, что это не поможет.

Это место не подчинялось законам бытия.

Здесь действовало что-то другое.

И он впервые в жизни не знал, что с этим делать.

Но одно он мог сделать.

Последнюю просьбу мертвеца он выполнит.

Глава 5.Бесчувственная жизнь.

Безответные попытки достичь лучшего оборачиваются новыми проблемами. Жизнь. Что скрывается за этим словом? Понятие? Маршрут к смерти? Каждый рождается, чтобы однажды исчезнуть.

Какой смысл в достижениях, если в конце нас всех поглотит тьма? Мы окажемся рядом, могила за могилой. В деревянных коробках — кому-то достанется дуб, кому-то красное дерево. Но разве это важно? Разве умершему есть дело до текстуры, в которой он сгниет?

Те, кто останутся, будут рассуждать о стоимости гроба. Родные, если таковые найдутся, скажут:

— Мой отец умер, но я сделал все, чтобы он ушел с комфортом.

Глупец. Отец отправился в этот путь не в лакированном ящике, а в тот момент, когда корчился в мучениях, задыхался, засыпал навсегда в собственной постели или на больничной койке, где за его жизнь якобы боролись до последней секунды.

Но вот он мертв. Сделал ли он для семьи все или ничего — уже не имеет значения. Дети, не успевшие сказать нужные слова, теперь сожалеют. Хотели извиниться? Услышать прощение? Но тело — всего лишь скорлупа, пустая оболочка ушедшей души. Ничего уже не исправить.

Но пока жив, изменить можно многое. Ради чего? Чтобы потом умереть? Стараться незачем? Жить бессмысленно?

Никто не спрашивал, хочет ли человек появиться на свет. Никто не советовался с членом мужчины, который нашел себе утешение в чужом теле. Просто удовольствие. Всего лишь мгновение обладания. А спустя девять месяцев на свет появится существо, беспомощное, никчемное, несущее на себе единственную гарантию — неизбежную смерть.

Рон, известный как Буксир, сидел на скамье перед церковью. Пьяный, немытый черт знает сколько. Его рассуждения резали слух депрессивной безысходностью. Но каждая мысль — отражение опыта, а у Рона его было с лихвой.

Буксир Рон

Рональд Дейл, ветеран войны в Ираке, как и многие, был ошеломлен событиями 11 сентября. Вскоре он вступил в Армию США, прошел жесткий отбор и стал бойцом элитного подразделения «Морских котиков». Его задачей были штурмовые операции на стратегически важных нефтяных платформах в Персидском заливе, недалеко от месторождения Киркука.

Кличку Буксир он получил после одной из миссий, где отряд почти полностью погиб. Уцелел лишь он, положившись на удачу. Притворившись мертвым, выждал, пока противник оставит позицию, и тогда, едва держась на ногах, собрал тела погибших товарищей. Со слезами на глазах загрузил их в моторную лодку, оставленную врагом, и, не включая двигатель, отплыл. Греб винтовкой М16, опасаясь выдать себя шумом. Когда расстояние позволило завести мотор, тот отказался работать.

Три дня и три ночи он плыл без остановок. Тела начинали разлагаться, запах преследовал его. Добравшись до суши, он похоронил погибших и, почти обезумев, отправился искать связь с командованием. Неделями блуждал по иракской пустыне, изматывая себя страхом быть пойманным. Передвигался по памяти, пряча жетоны мертвых товарищей. На второй неделе истощенный, обожженный солнцем, наткнулся на патрульный отряд своей армии.

Дальше — госпиталь, перелет на родину, лечение ПТСР, награды, почести. Только встречать его было некому. Семьи не осталось. Жены, детей — не было.

Деньги ушли на попытки самолечения — алкоголь заменил Рону терапию. Вскоре это привело к скитальческой жизни. Сначала он ночевал в отелях и мотелях, но за постоянные дебоши его внесли в черные списки даже самых дешевых заведений. Так он оказался на улице — бродягой в военной форме, бесполезным изгнанником, городским сумасшедшим.

Позже, по его наводке, тела погибших товарищей эксгумировали и перезахоронили с воинскими почестями на кладбище для героев. золотой перстень с печаткой морских войск отражал солнечный свет, ослепляя пассажиров автобуса. Этот единственный аксессуар напоминал о жизни, которая когда-то была достойной. Он пережил вместе с Роном войну, пустыню, потерю товарищей и годы забвения. Единственное, что у него осталось.

Рон занимал два места, его сумки громоздились рядом, а сам он исподлобья осматривал окружение. Седые, промасленные годами бездомной жизни волосы торчали в разные стороны, плавно переходя в спутанную бороду. Военная штабная рубашка, когда-то оливковая, теперь вся в пятнах, была расстегнута, обнажая дряблый живот. На груди прилип патч с группой крови, прикрепленный на сухой зип. Под рубашкой виднелась майка, цвет которой можно было описать как "мокрый, обблеванный асфальт".

Рон ехал зайцем по маршруту к Ломбардной улице — с добычей, которой был доволен. В автобусе ехали такие же отбросы: бродяги, наркоманы, мелкие преступники. Но даже они инстинктивно держались от него подальше. Дело было не только в его внешнем виде — с ним путешествовал густой, нестерпимый запах человека, которому нечего терять.

Но сам Рон давно перестал замечать такие мелочи. Выживший в иракской пустыне, он знал, как пахнут сгоревшие тела, и после этого привычное чувство обоняния исчезло навсегда. Даже если он осознавал собственную вонь, она его не беспокоила.

Ломбард Джошуа

"Лучший процент на возврат — если забираете вовремя!

Выгодные расценки на серебро, золото и другие драгоценности!"

Выцветшая вывеска лениво покачивалась на ветру, пока дырявые кроссовки безымянного китайского бренда пересекали порог. Простояв в очереди дольше, чем хотелось, Рон наконец подошел к стойке приема. За ней стоял сам Джошуа — немолодой, лысеющий, с козлиной бородкой и взглядом человека, который тысячу раз видел одно и то же.

— Если у тебя какая-то дрянь, проваливай сразу. Ты все тут провоняешь.

Рон молча поставил сумку на стойку.

— У меня серебро.

Глухой металлический звук подтвердил его слова. Выражение лица за заросшей бородой разобрать было трудно — либо эмоций не было вовсе.

Джошуа скривился.

— На пол. С моего стола эту дрянь, кретин! — Он обошел стойку, но остановился в пяти метрах, не приближаясь ближе, чем требовала сделка. — Ладно. Показывай.

Рон опустил сумку на пол, молния прошипела, раскрывая содержимое.

— Пожалуйста. Серебро.

Его грязная ладонь с длинными пожелтевшими ногтями указала внутрь. Джошуа заглянул.

Да, там было серебро.

Но форма этих предметов не оставляла сомнений, откуда они взялись.

— Ты что, ворье поганое, обчистил Папу Римского?! — с нескрываемым раздражением выпалил Джошуа, впившись соколиным взглядом в круглое, помятое лицо незваного гостя.

Сумка была набита церковным инвентарем: подсвечники, кресты, кадило, цепочки.

— Каждый выживает как может, — буркнул Буксир, не меняя выражения лица.

— Вот и выживай дальше! Я не работаю с ворованным, а уж с таким — тем более. Я это не куплю! — Джошуа скрестил руки на груди, отрицательно качая головой.

— Эй, Джеральд, я не просто так сюда пришел. Все бродяги, наркоманы и бандиты судачат, что только в одном месте можно сдать что угодно, если оно хоть что-то стоит. И ты мне рассказываешь, что не берешь краденое? Я завтра сдохну, если ты не дашь мне денег! — Это был не крик отчаяния, а всплеск агрессии, но на Джошуа он не произвел впечатления.

— Сам ты, Джеральд. Убирайся отсюда! — прорычал хозяин ломбарда, тыча пальцем в дверь.

— Пошел ты, — бросил Буксир, захлопнув сумку. Он медленно поплелся к выходу, за которым его ждали суровые остатки жизни.

Но не тут-то было.

— Ладно, стой. Погоди. У тебя есть документы?

— Когда-то были…

— Так, давай так. Дам тебе за это пятьсот долларов, но с условием: ты в первую очередь потратишь их на гигиену — помоешься, пострижешься, побреешься…

— В таком случае, я требую тысячу, — Рон не надеялся на согласие. Он стоял лицом к выходу, лишь слегка повернув голову, как бы нехотя глядя в сторону сделки.

— Ты что, совсем обалдел?! Тысячу баксов за ворованные церковные побрякушки?! Меня в тюрьму посадят, если найдут это у меня!

— Сделай так, чтобы не нашли. То, что задумал Джошуа, не вписывалось ни в мораль, ни в закон. Впрочем, он давно перестал об этом задумываться. Судьба этого чучела решится прямо здесь и сейчас.

— Окей, как скажешь, приятель. Я могу переплавить это серебро в слиток, но это тоже обойдется мне в копеечку. Восемьсот долларов — мое последнее предложение! — Джошуа интуитивно улыбнулся, смягчил голос, заговорил тише.

— Восемьсот пятьдесят. На сигареты, — Буксир повернулся в пол-оборота, нахмурил брови.

— С каких пор сигареты стоят пятьдесят баксов?!

— Я не в курсе. Не курю.

— Ладно, черт с тобой. Получишь свои восемьсот пятьдесят, но после того, как мы поместим товар в сейф. Иди за мной.

— Сначала… сначала деньги. Потом все остальное, — Рон утвердительно качнул головой.

— Ты пришел ко МНЕ, воспользоваться МОИМИ услугами, значит, будешь делать так, как Я скажу! Взял сумку и пошел! — Джошуа с каждым местоимением ударял себя пальцем в грудь.

Рон подчинился. Он понимал только такой язык — приказной, жесткий.

Глухо звеня серебром в такт каждой ступеньки, они спустились вниз. Джошуа открыл массивный и помпезный гигант-сейф и гостеприимно указал Рону на единственный стол.

— Оставь сумку здесь.

Переступив порог в глазах заблестели звезды и молнии, а затянувшаяся трезвость перевалила в привычную потерю сознания.

Но не совсем обычным способом.

Рона ударили чем-то по голове.

Он впал в спячку на некоторое время.

***

Очнувшись, он решил, что ослеп. Кромешная тьма давила со всех сторон.

Развел руки, ощупал пол, сел. Медленно двигая конечностями, пересел на колени, затем нащупал стену и с трудом поднялся.

Двигаясь вдоль холодного камня, изучал пространство наощупь. Обошел помещение по периметру, отметил в уме, где дверь, стол, его сумка.

Опустился у стены, обхватил колени.

"Тут очень холодно."

«Преступление и наказание.» — Голова пульсировала дикой болью. Удар пришелся точно в затылок.

Рон осторожно ощупал место удара — под пальцами чувствовалась огромная, набухшая шишка. Голова кружилась, но в темноте ориентироваться было невозможно.

"Есть ли смысл кричать? Если он оприходовал меня дубиной, вряд ли его намерения добрые. Но попробовать стоит."

— Сученыш!! — выдавил из себя Рон, но боль прострелила череп так сильно, что он судорожно схватился за голову, словно пытаясь удержать ее от раскола.

— Тебя зовут Сученыш?

Рон замер. В темноте, совсем рядом, послышался тонкий, почти детский голос.

От неожиданности боль отступила. Он напряг слух.

— Что? — прошептал он.

— Ха, шучу. Я знаю, что тебя зовут Рональд Дейл!

Голос звучал с улыбкой. Легкий, задорный. Совсем неуместный.

— Да-да-да, я все про тебя узнал, пока ты спал! Ты убил очень много людей. Мне это нравится. Я тоже убил много, но, к сожалению, не так много, как ты. Но я стараюсь, дядя Буксир.

Рон медленно провел языком по пересохшим губам.

— Ты кто?..

Его глаза метались в пустоте, но ничего не видели.

— Я — Билли. Привет! Ты здесь, чтобы мы поиграли! Ура!

Голос неожиданно взвился в восторженном вопле. Рон сжал виски. Волна боли снова хлынула в череп, накрыв его тяжелой, пульсирующей тьмой. Он застонал, но Билли не замолчал.

— Помнишь, как ты допрашивал бедных, ни в чем не повинных людей в Багдаде? Как проломил голову прикладом винтовки отцу семейства на глазах его детей?

Рон замер.

— А как тащил трупы своих товарищей? Это ведь ты сообщил командованию, что в Киркуке есть нефтяная база. Это ты отправил их на смерть!

Голос изменился. Теперь он звучал изнутри, будто это были мысли самого Рона.

— Все они погибли из-за тебя… Ты ведь понимаешь это?

Каждое слово било в висок, разрастаясь в голове пульсирующими отголосками. Боль нарастала. Разум трещал по швам.

— Прекрати, прекрати, пожалуйста!! — простонал Рон.

И все прекратилось.

— Меня нужно только попросить, и я остановлюсь. Не то что ты. Тебя ведь тоже многие умоляли о пощаде… но ты не останавливался. Почему?

Уши заложило. Рональд открыл рот, пытаясь избавиться от давления, но безуспешно.

— Ну скажи, дядя Буксир, скажи, пожалуйста! — требовал мальчишеский голос.

— Что тебе сказать?! — завопил Рон.

— Почему я должен остановиться, а ты не останавливался, когда пытал людей? — безразлично уточнил Билли, словно спрашивал о погоде.

— Пошел ты к черту, сопляк! Иди сюда поближе, я тебе все расскажу! — рявкнул старик, злость вспыхнула в нем, как порох.

— К черту мне еще рано. Наверное. Может, и вообще не нужно. Я пока не знаю. Но к тебе… к тебе я подойду с радостью.

Раздался стремительный бег босых детских ног.

Казалось бы, маленький мальчик несется навстречу. Что может быть страшного?

Но в этой ситуации — в кромешной темноте, в замкнутом сейфе, в ломбарде самого неблагополучного района, после удара исподтишка — маленький мальчик казался наихудшей из небылиц.

Рон сжался, прикрыв руками отбитую голову. Его поза выглядела бы жалко… если бы кто-то мог это увидеть.

На последнем звуке отлипающей от пола ступни помещение озарилось темно-красным свечением.

Источника света не было.

Будто сам Буксир начал видеть в темноте.

Панически озираясь, он наконец смог разглядеть помещение. Маленькое помещение сейф-хранилища, стол, его сумка…

— Тут неинтересно играть в прятки, да? — голос раздался за столом.

Рон резко дернул головой в ту сторону.

— Я мастер играть в прятки, как мой папочка! Иди сюда, Ронни!

На столе стояла коробка. Бывший солдат подошел к столу.

— Открывай! Открывай! — настаивал Билли, голос звенел от нетерпения.

Рон открыл.

Внутри лежали солдатские жетоны.

Подобный, как у него под майкой.

Он достал один и сразу понял, кому он принадлежал.

— Что здесь вообще происходит? Матерь божья…

В пальцах он сжимал жетон своего брата по оружию. Одного из тех, кого он самоотверженно, уже мертвого, вынес с нефтебазы в Ираке.

— Не ругайся, дядя Рон, я же все слышу, — мягко напомнил Билли.

— Откуда это здесь?! — Рон зарычал, память обрушилась на него, словно удар по затылку.

Но прежде чем он получил ответ, в тишине раздался еле различимый хрип.

— К-к-капитан…

Рон резко развернулся.

В углу лежал Джон Свифт.

Капрал третьего ранга. Посмертно награжденный медалью за отвагу.

Похороненный на кладбище для героев.

Он не мог быть здесь. Он не должен был быть здесь.

Глаза защипало, по лицу потекли слезы. Отойдя от стола, Рон медленно подошел к своему соратнику.

— Джон… ты в курсе, что давно умер? — прошептал он, вытирая глаза.

Свифт был в полном боевом обмундировании, в каске, но без оружия. Весь изрешеченный пулями 7,62 калибра, он лежал в луже собственной крови, будто его только что расстреляли.

— Передайте моей жене, что я люблю ее, капитан… пожалуйста…

И тут тело начало стремительно разлагаться.

Кожа скукожилась, мышцы истончились, плоть усохла. В считаные секунды Джон превратился в мумию. Череп обнажился, вековая вяленая кожа натянулась, глаза потекли по лицу на боевую разгрузку. В подсумках еще виднелись магазины от винтовки М16.

Рон стоял, сжав кулаки.

— Я уже давно передал твоей жене, что ты ее любишь, старик…

Происходит что-то неладное.

Ладно, неладное.

Что-то совсем не нормальное.

Потустороннее.

То, чего не должно быть в человеческой реальности.

Буксир глубоко вдохнул.

Его сознание включилось в другой режим.

— Капитан, ты сволочь редкостная!

Голос, до боли знакомый.

Рон не успел среагировать — что-то схватило его за плечо и резко развернуло на 180 градусов. Перед глазами мелькнул кулак в тактической перчатке с кевларовой защитой на костяшках.

Удар.

Молнии, звезды.

Падение.

Боль была реальной. Не галлюцинацией, не видением. Буксир отключился на пару секунд, провалившись в короткий нокаут.

Придя в себя, он снова оказался на полу. Темно-красное свечение исчезло. Осталась только древняя, дореволюционная темнота. Вдалеке кто-то яростно бранился.

"Тварь! Скотина! Мразь!"

Рон пошатнулся, но встал. Голова гудела, но не впервые — в пьяных драках ему отбивали все, что только можно. Сквозь злость, в сознании вспыхнула одна четкая мысль: вендетта.

— Хватит ныть, сопляк! Иди сюда и покажи, на что ты способен, лицом к лицу!

Все это — закрытый сейф, разложившийся Джон Свифт, мальчишка, живущий в этом аду — перестало его волновать. В нем проснулся солдат. Солдат всегда отвечает ударом на удар.

— Иди сюда, тебе говорят!

Рон вскинул руки, прикрыв лицо в блоке, готовый принять бой.

— Ты силен духом, Рональд. Твоя душа будет вечно моей…

Голос мальчика изменился. В начале он звучал по-детски, но с последним словом превратился в инфернальный гул, в котором слышались сотни голосов.

"Вспышка на двенадцать, солдат!" — Голос лейтенанта из лагеря для подготовки новобранцев.

Металлическое лязганье упавшей гранаты в метре от Рона не сулило ничего хорошего.

Рефлекторно он закрыл уши и уже собирался падать, но не успел.

Взрыв.

Светошумовая, такой же пользовался он сам когда-то для зачистки помещений.

Звон в ушах.

Абсолютная дезориентация.

Контузия.

Рона схватили за ворот, трясли, пытались привести в чувство. Голоса глухими ударами пробивали сознание.

Зрение начало проясняться.

Песок. Взрывы. Тела. Он не в сейфе. Он на войне.

Дейл огляделся — пулеметы на пикапах палили без остановки, дула раскалились докрасна. Вокруг рвались снаряды.

Справа и слева — мертвые союзники. Их не имело смысла тормошить.

Трясли именно его.

Солдат перед ним что-то кричал, но Рон не слышал. Тот махнул рукой — "за мной!" — и юркнул в пустой дверной проем.

Рон бросился следом.

Разруха. Обломки. Запах гари.

Солдат что-то говорил, но голос тонул в глухом, бесконечном свисте.

Рон выглянул в окно. Они в ловушке. Окружены.

Талибы били на поражение.

— Ты меня слышишь, черт тебя дери, солдат?!

Сквозь пелену глухоты начали пробиваться крупицы смысла.

— Да… Да, я слышу! — Рон перекрикивал хаос вокруг.

— Мы окружены, дружище, нам не спастись!

— Ну и зачем ты тогда меня поднял? Чтобы я умер на двадцать метров дальше? — в голосе не было ни страха, ни иронии.

— Вместе веселее! Вот.

Солдат протянул ему пистолет.

— Это для нас.

Рон потянулся за оружием, но чем ближе приближалась его ладонь, тем дальше отодвигалась рука напарника.

— Там всего два патрона. Это для нас, — повторил солдат тем же будничным тоном.

— Это значит, что на двоих талибов станет меньше. Дай его мне.

Рон начинал понимать. Тот, кто стоял перед ним, уже смирился со смертью.

Выстрелы вокруг стихли — враг перегруппировывался.

Солдат вздохнул.

— Ты как знаешь… Я подожду тебя на той стороне.

Он развернул пистолет дулом к открытому рту.

Никаких колебаний.

Выстрел.

Голова вспыхнула брызгами алой краски, каска отлетела в угол вместе с частью мозга. Тело обмякло, рухнув грудой камуфляжа на пыльный пол.

Рон не моргнул.

"В чем смысл жизни, когда она висит на волоске?"

Выхода не было. Враг шел за ним.

"Смысл — не допустить этого подвешенного состояния… или преодолеть его?"

Неправильные вопросы. "Вера."

Те, кто были снаружи, верили. Они знали, что смерть — это не конец. Они были уверены в этом.

Вера в завтрашний день.

Вера в Бога.

Вера в самого себя.

Бизнесмен верит в рынок, в цифры, в сегодняшний день. Если его компания не заработает достаточно сегодня — завтра не перекроет убытки. Но война — это не бизнес.

И не вера. Это работа. И вот сейчас, сидя в полуразрушенном доме, среди песка и крови, рядом с еще теплым трупом, зная, что скоро в этот проем ворвутся чужие люди с оружием и верой — Рон понимал всю бредовость происходящего.

"Ребята, не поверите, я тут с благими намерениями. Я несу мир… через разрушение. Чтобы доказать вам и вашим умным правителям, что наши правители умнее."

Какой идиотизм.

Но мямлить было поздно. Решения уже приняты. Снаряжение на плечах. Ответственность давно взята.

"Умереть мужчиной, отстаивающим свои интересы — не самый худший вариант."

Но Буксир был выше этого.

Он поднял пистолет.

Один патрон.

Каменный взгляд был прикован к проему.

Он был готов. Готов с момента подписания присяги.

С чего вдруг кто-то решил, что это изменится?

Первым в проеме появилась граната.

На этот раз осколочная.

Но Рон помнил, как встретил первую.

Глава 5

Бесчувственная жизнь.

Безответные попытки достичь лучшего оборачиваются новыми проблемами. Жизнь. Что скрывается за этим словом? Понятие? Маршрут к смерти? Каждый рождается, чтобы однажды исчезнуть.

Какой смысл в достижениях, если в конце нас всех поглотит тьма? Мы окажемся рядом, могила за могилой. В деревянных коробках — кому-то достанется дуб, кому-то красное дерево. Но разве это важно? Разве умершему есть дело до текстуры, в которой он сгниет?

Те, кто останутся, будут рассуждать о стоимости гроба. Родные, если таковые найдутся, скажут:

— Мой отец умер, но я сделал все, чтобы он ушел с комфортом.

Глупец. Отец отправился в этот путь не в лакированном ящике, а в тот момент, когда корчился в мучениях, задыхался, засыпал навсегда в собственной постели или на больничной койке, где за его жизнь якобы боролись до последней секунды.

Но вот он мертв. Сделал ли он для семьи все или ничего — уже не имеет значения. Дети, не успевшие сказать нужные слова, теперь сожалеют. Хотели извиниться? Услышать прощение? Но тело — всего лишь скорлупа, пустая оболочка ушедшей души. Ничего уже не исправить.

Но пока жив, изменить можно многое. Ради чего? Чтобы потом умереть? Стараться незачем? Жить бессмысленно?

Никто не спрашивал, хочет ли человек появиться на свет. Никто не советовался с членом мужчины, который нашел себе утешение в чужом теле. Просто удовольствие. Всего лишь мгновение обладания. А спустя девять месяцев на свет появится существо, беспомощное, никчемное, несущее на себе единственную гарантию — неизбежную смерть.

Рон, известный как Буксир, сидел на скамье перед церковью. Пьяный, немытый черт знает сколько. Его рассуждения резали слух депрессивной безысходностью. Но каждая мысль — отражение опыта, а у Рона его было с лихвой.

Буксир Рон

Рональд Дейл, ветеран войны в Ираке, как и многие, был ошеломлен событиями 11 сентября. Вскоре он вступил в Армию США, прошел жесткий отбор и стал бойцом элитного подразделения «Морских котиков». Его задачей были штурмовые операции на стратегически важных нефтяных платформах в Персидском заливе, недалеко от месторождения Киркука.

Кличку Буксир он получил после одной из миссий, где отряд почти полностью погиб. Уцелел лишь он, положившись на удачу. Притворившись мертвым, выждал, пока противник оставит позицию, и тогда, едва держась на ногах, собрал тела погибших товарищей. Со слезами на глазах загрузил их в моторную лодку, оставленную врагом, и, не включая двигатель, отплыл. Греб винтовкой М16, опасаясь выдать себя шумом. Когда расстояние позволило завести мотор, тот отказался работать.

Три дня и три ночи он плыл без остановок. Тела начинали разлагаться, запах преследовал его. Добравшись до суши, он похоронил погибших и, почти обезумев, отправился искать связь с командованием. Неделями блуждал по иракской пустыне, изматывая себя страхом быть пойманным. Передвигался по памяти, пряча жетоны мертвых товарищей. На второй неделе истощенный, обожженный солнцем, наткнулся на патрульный отряд своей армии.

Дальше — госпиталь, перелет на родину, лечение ПТСР, награды, почести. Только встречать его было некому. Семьи не осталось. Жены, детей — не было.

Деньги ушли на попытки самолечения — алкоголь заменил Рону терапию. Вскоре это привело к скитальческой жизни. Сначала он ночевал в отелях и мотелях, но за постоянные дебоши его внесли в черные списки даже самых дешевых заведений. Так он оказался на улице — бродягой в военной форме, бесполезным изгнанником, городским сумасшедшим.

Позже, по его наводке, тела погибших товарищей эксгумировали и перезахоронили с воинскими почестями на кладбище для героев. золотой перстень с печаткой морских войск отражал солнечный свет, ослепляя пассажиров автобуса. Этот единственный аксессуар напоминал о жизни, которая когда-то была достойной. Он пережил вместе с Роном войну, пустыню, потерю товарищей и годы забвения. Единственное, что у него осталось.

Рон занимал два места, его сумки громоздились рядом, а сам он исподлобья осматривал окружение. Седые, промасленные годами бездомной жизни волосы торчали в разные стороны, плавно переходя в спутанную бороду. Военная штабная рубашка, когда-то оливковая, теперь вся в пятнах, была расстегнута, обнажая дряблый живот. На груди прилип патч с группой крови, прикрепленный на сухой зип. Под рубашкой виднелась майка, цвет которой можно было описать как "мокрый, обблеванный асфальт".

Рон ехал зайцем по маршруту к Ломбардной улице — с добычей, которой был доволен. В автобусе ехали такие же отбросы: бродяги, наркоманы, мелкие преступники. Но даже они инстинктивно держались от него подальше. Дело было не только в его внешнем виде — с ним путешествовал густой, нестерпимый запах человека, которому нечего терять.

Но сам Рон давно перестал замечать такие мелочи. Выживший в иракской пустыне, он знал, как пахнут сгоревшие тела, и после этого привычное чувство обоняния исчезло навсегда. Даже если он осознавал собственную вонь, она его не беспокоила.

Ломбард Джошуа

"Лучший процент на возврат — если забираете вовремя!

Выгодные расценки на серебро, золото и другие драгоценности!"

Выцветшая вывеска лениво покачивалась на ветру, пока дырявые кроссовки безымянного китайского бренда пересекали порог. Простояв в очереди дольше, чем хотелось, Рон наконец подошел к стойке приема. За ней стоял сам Джошуа — немолодой, лысеющий, с козлиной бородкой и взглядом человека, который тысячу раз видел одно и то же.

— Если у тебя какая-то дрянь, проваливай сразу. Ты все тут провоняешь.

Рон молча поставил сумку на стойку.

— У меня серебро.

Глухой металлический звук подтвердил его слова. Выражение лица за заросшей бородой разобрать было трудно — либо эмоций не было вовсе.

Джошуа скривился.

— На пол. С моего стола эту дрянь, кретин! — Он обошел стойку, но остановился в пяти метрах, не приближаясь ближе, чем требовала сделка. — Ладно. Показывай.

Рон опустил сумку на пол, молния прошипела, раскрывая содержимое.

— Пожалуйста. Серебро.

Его грязная ладонь с длинными пожелтевшими ногтями указала внутрь. Джошуа заглянул.

Да, там было серебро.

Но форма этих предметов не оставляла сомнений, откуда они взялись.

— Ты что, ворье поганое, обчистил Папу Римского?! — с нескрываемым раздражением выпалил Джошуа, впившись соколиным взглядом в круглое, помятое лицо незваного гостя.

Сумка была набита церковным инвентарем: подсвечники, кресты, кадило, цепочки.

— Каждый выживает как может, — буркнул Буксир, не меняя выражения лица.

— Вот и выживай дальше! Я не работаю с ворованным, а уж с таким — тем более. Я это не куплю! — Джошуа скрестил руки на груди, отрицательно качая головой.

— Эй, Джеральд, я не просто так сюда пришел. Все бродяги, наркоманы и бандиты судачат, что только в одном месте можно сдать что угодно, если оно хоть что-то стоит. И ты мне рассказываешь, что не берешь краденое? Я завтра сдохну, если ты не дашь мне денег! — Это был не крик отчаяния, а всплеск агрессии, но на Джошуа он не произвел впечатления.

— Сам ты, Джеральд. Убирайся отсюда! — прорычал хозяин ломбарда, тыча пальцем в дверь.

— Пошел ты, — бросил Буксир, захлопнув сумку. Он медленно поплелся к выходу, за которым его ждали суровые остатки жизни.

Но не тут-то было.

— Ладно, стой. Погоди. У тебя есть документы?

— Когда-то были…

— Так, давай так. Дам тебе за это пятьсот долларов, но с условием: ты в первую очередь потратишь их на гигиену — помоешься, пострижешься, побреешься…

— В таком случае, я требую тысячу, — Рон не надеялся на согласие. Он стоял лицом к выходу, лишь слегка повернув голову, как бы нехотя глядя в сторону сделки.

— Ты что, совсем обалдел?! Тысячу баксов за ворованные церковные побрякушки?! Меня в тюрьму посадят, если найдут это у меня!

— Сделай так, чтобы не нашли. То, что задумал Джошуа, не вписывалось ни в мораль, ни в закон. Впрочем, он давно перестал об этом задумываться. Судьба этого чучела решится прямо здесь и сейчас.

— Окей, как скажешь, приятель. Я могу переплавить это серебро в слиток, но это тоже обойдется мне в копеечку. Восемьсот долларов — мое последнее предложение! — Джошуа интуитивно улыбнулся, смягчил голос, заговорил тише.

— Восемьсот пятьдесят. На сигареты, — Буксир повернулся в пол-оборота, нахмурил брови.

— С каких пор сигареты стоят пятьдесят баксов?!

— Я не в курсе. Не курю.

— Ладно, черт с тобой. Получишь свои восемьсот пятьдесят, но после того, как мы поместим товар в сейф. Иди за мной.

— Сначала… сначала деньги. Потом все остальное, — Рон утвердительно качнул головой.

— Ты пришел ко МНЕ, воспользоваться МОИМИ услугами, значит, будешь делать так, как Я скажу! Взял сумку и пошел! — Джошуа с каждым местоимением ударял себя пальцем в грудь.

Рон подчинился. Он понимал только такой язык — приказной, жесткий.

Глухо звеня серебром в такт каждой ступеньки, они спустились вниз. Джошуа открыл массивный и помпезный гигант-сейф и гостеприимно указал Рону на единственный стол.

— Оставь сумку здесь.

Переступив порог в глазах заблестели звезды и молнии, а затянувшаяся трезвость перевалила в привычную потерю сознания.

Но не совсем обычным способом.

Рона ударили чем-то по голове.

Он впал в спячку на некоторое время.

***

Очнувшись, он решил, что ослеп. Кромешная тьма давила со всех сторон.

Развел руки, ощупал пол, сел. Медленно двигая конечностями, пересел на колени, затем нащупал стену и с трудом поднялся.

Двигаясь вдоль холодного камня, изучал пространство наощупь. Обошел помещение по периметру, отметил в уме, где дверь, стол, его сумка.

Опустился у стены, обхватил колени.

"Тут очень холодно."

«Преступление и наказание.» — Голова пульсировала дикой болью. Удар пришелся точно в затылок.

Рон осторожно ощупал место удара — под пальцами чувствовалась огромная, набухшая шишка. Голова кружилась, но в темноте ориентироваться было невозможно.

"Есть ли смысл кричать? Если он оприходовал меня дубиной, вряд ли его намерения добрые. Но попробовать стоит."

— Сученыш!! — выдавил из себя Рон, но боль прострелила череп так сильно, что он судорожно схватился за голову, словно пытаясь удержать ее от раскола.

— Тебя зовут Сученыш?

Рон замер. В темноте, совсем рядом, послышался тонкий, почти детский голос.

От неожиданности боль отступила. Он напряг слух.

— Что? — прошептал он.

— Ха, шучу. Я знаю, что тебя зовут Рональд Дейл!

Голос звучал с улыбкой. Легкий, задорный. Совсем неуместный.

— Да-да-да, я все про тебя узнал, пока ты спал! Ты убил очень много людей. Мне это нравится. Я тоже убил много, но, к сожалению, не так много, как ты. Но я стараюсь, дядя Буксир.

Рон медленно провел языком по пересохшим губам.

— Ты кто?..

Его глаза метались в пустоте, но ничего не видели.

— Я — Билли. Привет! Ты здесь, чтобы мы поиграли! Ура!

Голос неожиданно взвился в восторженном вопле. Рон сжал виски. Волна боли снова хлынула в череп, накрыв его тяжелой, пульсирующей тьмой. Он застонал, но Билли не замолчал.

— Помнишь, как ты допрашивал бедных, ни в чем не повинных людей в Багдаде? Как проломил голову прикладом винтовки отцу семейства на глазах его детей?

Рон замер.

— А как тащил трупы своих товарищей? Это ведь ты сообщил командованию, что в Киркуке есть нефтяная база. Это ты отправил их на смерть!

Голос изменился. Теперь он звучал изнутри, будто это были мысли самого Рона.

— Все они погибли из-за тебя… Ты ведь понимаешь это?

Каждое слово било в висок, разрастаясь в голове пульсирующими отголосками. Боль нарастала. Разум трещал по швам.

— Прекрати, прекрати, пожалуйста!! — простонал Рон.

И все прекратилось.

— Меня нужно только попросить, и я остановлюсь. Не то что ты. Тебя ведь тоже многие умоляли о пощаде… но ты не останавливался. Почему?

Уши заложило. Рональд открыл рот, пытаясь избавиться от давления, но безуспешно.

— Ну скажи, дядя Буксир, скажи, пожалуйста! — требовал мальчишеский голос.

— Что тебе сказать?! — завопил Рон.

— Почему я должен остановиться, а ты не останавливался, когда пытал людей? — безразлично уточнил Билли, словно спрашивал о погоде.

— Пошел ты к черту, сопляк! Иди сюда поближе, я тебе все расскажу! — рявкнул старик, злость вспыхнула в нем, как порох.

— К черту мне еще рано. Наверное. Может, и вообще не нужно. Я пока не знаю. Но к тебе… к тебе я подойду с радостью.

Раздался стремительный бег босых детских ног.

Казалось бы, маленький мальчик несется навстречу. Что может быть страшного?

Но в этой ситуации — в кромешной темноте, в замкнутом сейфе, в ломбарде самого неблагополучного района, после удара исподтишка — маленький мальчик казался наихудшей из небылиц.

Рон сжался, прикрыв руками отбитую голову. Его поза выглядела бы жалко… если бы кто-то мог это увидеть.

На последнем звуке отлипающей от пола ступни помещение озарилось темно-красным свечением.

Источника света не было.

Будто сам Буксир начал видеть в темноте.

Панически озираясь, он наконец смог разглядеть помещение. Маленькое помещение сейф-хранилища, стол, его сумка…

— Тут неинтересно играть в прятки, да? — голос раздался за столом.

Рон резко дернул головой в ту сторону.

— Я мастер играть в прятки, как мой папочка! Иди сюда, Ронни!

На столе стояла коробка. Бывший солдат подошел к столу.

— Открывай! Открывай! — настаивал Билли, голос звенел от нетерпения.

Рон открыл.

Внутри лежали солдатские жетоны.

Подобный, как у него под майкой.

Он достал один и сразу понял, кому он принадлежал.

— Что здесь вообще происходит? Матерь божья…

В пальцах он сжимал жетон своего брата по оружию. Одного из тех, кого он самоотверженно, уже мертвого, вынес с нефтебазы в Ираке.

— Не ругайся, дядя Рон, я же все слышу, — мягко напомнил Билли.

— Откуда это здесь?! — Рон зарычал, память обрушилась на него, словно удар по затылку.

Но прежде чем он получил ответ, в тишине раздался еле различимый хрип.

— К-к-капитан…

Рон резко развернулся.

В углу лежал Джон Свифт.

Капрал третьего ранга. Посмертно награжденный медалью за отвагу.

Похороненный на кладбище для героев.

Он не мог быть здесь. Он не должен был быть здесь.

Глаза защипало, по лицу потекли слезы. Отойдя от стола, Рон медленно подошел к своему соратнику.

— Джон… ты в курсе, что давно умер? — прошептал он, вытирая глаза.

Свифт был в полном боевом обмундировании, в каске, но без оружия. Весь изрешеченный пулями 7,62 калибра, он лежал в луже собственной крови, будто его только что расстреляли.

— Передайте моей жене, что я люблю ее, капитан… пожалуйста…

И тут тело начало стремительно разлагаться.

Кожа скукожилась, мышцы истончились, плоть усохла. В считаные секунды Джон превратился в мумию. Череп обнажился, вековая вяленая кожа натянулась, глаза потекли по лицу на боевую разгрузку. В подсумках еще виднелись магазины от винтовки М16.

Рон стоял, сжав кулаки.

— Я уже давно передал твоей жене, что ты ее любишь, старик…

Происходит что-то неладное.

Ладно, неладное.

Что-то совсем не нормальное.

Потустороннее.

То, чего не должно быть в человеческой реальности.

Буксир глубоко вдохнул.

Его сознание включилось в другой режим.

— Капитан, ты сволочь редкостная!

Голос, до боли знакомый.

Рон не успел среагировать — что-то схватило его за плечо и резко развернуло на 180 градусов. Перед глазами мелькнул кулак в тактической перчатке с кевларовой защитой на костяшках.

Удар.

Молнии, звезды.

Падение.

Боль была реальной. Не галлюцинацией, не видением. Буксир отключился на пару секунд, провалившись в короткий нокаут.

Придя в себя, он снова оказался на полу. Темно-красное свечение исчезло. Осталась только древняя, дореволюционная темнота. Вдалеке кто-то яростно бранился.

"Тварь! Скотина! Мразь!"

Рон пошатнулся, но встал. Голова гудела, но не впервые — в пьяных драках ему отбивали все, что только можно. Сквозь злость, в сознании вспыхнула одна четкая мысль: вендетта.

— Хватит ныть, сопляк! Иди сюда и покажи, на что ты способен, лицом к лицу!

Все это — закрытый сейф, разложившийся Джон Свифт, мальчишка, живущий в этом аду — перестало его волновать. В нем проснулся солдат. Солдат всегда отвечает ударом на удар.

— Иди сюда, тебе говорят!

Рон вскинул руки, прикрыв лицо в блоке, готовый принять бой.

— Ты силен духом, Рональд. Твоя душа будет вечно моей…

Голос мальчика изменился. В начале он звучал по-детски, но с последним словом превратился в инфернальный гул, в котором слышались сотни голосов.

"Вспышка на двенадцать, солдат!" — Голос лейтенанта из лагеря для подготовки новобранцев.

Металлическое лязганье упавшей гранаты в метре от Рона не сулило ничего хорошего.

Рефлекторно он закрыл уши и уже собирался падать, но не успел.

Взрыв.

Светошумовая, такой же пользовался он сам когда-то для зачистки помещений.

Звон в ушах.

Абсолютная дезориентация.

Контузия.

Рона схватили за ворот, трясли, пытались привести в чувство. Голоса глухими ударами пробивали сознание.

Зрение начало проясняться.

Песок. Взрывы. Тела. Он не в сейфе. Он на войне.

Дейл огляделся — пулеметы на пикапах палили без остановки, дула раскалились докрасна. Вокруг рвались снаряды.

Справа и слева — мертвые союзники. Их не имело смысла тормошить.

Трясли именно его.

Солдат перед ним что-то кричал, но Рон не слышал. Тот махнул рукой — "за мной!" — и юркнул в пустой дверной проем.

Рон бросился следом.

Разруха. Обломки. Запах гари.

Солдат что-то говорил, но голос тонул в глухом, бесконечном свисте.

Рон выглянул в окно. Они в ловушке. Окружены.

Талибы били на поражение.

— Ты меня слышишь, черт тебя дери, солдат?!

Сквозь пелену глухоты начали пробиваться крупицы смысла.

— Да… Да, я слышу! — Рон перекрикивал хаос вокруг.

— Мы окружены, дружище, нам не спастись!

— Ну и зачем ты тогда меня поднял? Чтобы я умер на двадцать метров дальше? — в голосе не было ни страха, ни иронии.

— Вместе веселее! Вот.

Солдат протянул ему пистолет.

— Это для нас.

Рон потянулся за оружием, но чем ближе приближалась его ладонь, тем дальше отодвигалась рука напарника.

— Там всего два патрона. Это для нас, — повторил солдат тем же будничным тоном.

— Это значит, что на двоих талибов станет меньше. Дай его мне.

Рон начинал понимать. Тот, кто стоял перед ним, уже смирился со смертью.

Выстрелы вокруг стихли — враг перегруппировывался.

Солдат вздохнул.

— Ты как знаешь… Я подожду тебя на той стороне.

Он развернул пистолет дулом к открытому рту.

Никаких колебаний.

Выстрел.

Голова вспыхнула брызгами алой краски, каска отлетела в угол вместе с частью мозга. Тело обмякло, рухнув грудой камуфляжа на пыльный пол.

Рон не моргнул.

"В чем смысл жизни, когда она висит на волоске?"

Выхода не было. Враг шел за ним.

"Смысл — не допустить этого подвешенного состояния… или преодолеть его?"

Неправильные вопросы. "Вера."

Те, кто были снаружи, верили. Они знали, что смерть — это не конец. Они были уверены в этом.

Вера в завтрашний день.

Вера в Бога.

Вера в самого себя.

Бизнесмен верит в рынок, в цифры, в сегодняшний день. Если его компания не заработает достаточно сегодня — завтра не перекроет убытки. Но война — это не бизнес.

И не вера. Это работа. И вот сейчас, сидя в полуразрушенном доме, среди песка и крови, рядом с еще теплым трупом, зная, что скоро в этот проем ворвутся чужие люди с оружием и верой — Рон понимал всю бредовость происходящего.

"Ребята, не поверите, я тут с благими намерениями. Я несу мир… через разрушение. Чтобы доказать вам и вашим умным правителям, что наши правители умнее."

Какой идиотизм.

Но мямлить было поздно. Решения уже приняты. Снаряжение на плечах. Ответственность давно взята.

"Умереть мужчиной, отстаивающим свои интересы — не самый худший вариант."

Но Буксир был выше этого.

Он поднял пистолет.

Один патрон.

Каменный взгляд был прикован к проему.

Он был готов. Готов с момента подписания присяги.

С чего вдруг кто-то решил, что это изменится?

Первым в проеме появилась граната.

На этот раз осколочная.

Но Рон помнил, как встретил первую.

Глава 6

Остановись! - кричала мысль.

Без стука по прямой и ввысь!

На вверх и вниз, посторонись!

Не лезь, отстань, остепенись!

Планируй, как осенний лист.

Пророка слышав слабый свист,

За вас, в петле повис судьбы артист.

Стихотворение. Кровью, на кристально белом кафеле.

Кто решает, что будет дальше?

Книга жизни уже написана, или впереди пустые страницы, ждущие чьего-то почерка? Судьба — игра высшей силы, дергающей за нити? Или эксперимент древней цивилизации, оставившей после себя людей как побочный продукт эволюции? А может, нечто хуже — урожай?

Человечеству долго было не до этих вопросов. Когда за спиной ревет саблезубый тигр, а из арсенала защиты — только инстинкты и клочки шерсти на заднице, разум занят одним вопросом: как выжить? Тот, кто справляется, начинает задавать следующие вопросы: Как я попал в эту ситуацию? Что я сделал для того, чтобы из нее выбраться? Как не допустить повторения?

Так появляются открытия. Так люди идут вперед. Кто-то разгадает больше, кто-то меньше. Но все в итоге остановятся. Вопрос лишь в том, что будет в конце?

Старенький неприметный автомобиль марки “Ягуар” болотного оттенка медленно подъехал и заглушил мотор перед классическим одноэтажным семейным домом.

Слегка выпуклый конус коричневой крыши. Небольшая терраса перед входной группой с прямоугольными окнами завешенными узорчатой тюлью с внутренней стороны, окантованная перилами из того же материала, с двумя ступеньками к подступу ведущему к двери. справа вытянулись белые гаражные ворота, при нажатии дистанционного пульта управления, они бы начали подниматься наверх.

Приятный домик.

В нем могла жить счастливая семья среднего достатка.

Глава семейства, прочитав утреннюю газету за чашечкой горячего кофе, с любовью приготовленный женой, надев пиджак, потрепал бы лохматые локоны своего сына, пожелав ему продуктивного дня в школе, поцеловал его маму и выехав с гаража на обычной машине, отправился покорять рабочие будни. Как бы не так.

Сегодня, выезд с гаража преграждал запаркованный капотом вперед, черный тонированный джип «Рейндж Ровер».

Две двери «Ягуара» распахнулись, но водитель остался на месте, сохраняя плавные очертания машины нетронутыми. Мужчина с соседнего сиденья — черные очки, тонкие усы, плотно сжатые губы — поспешно выбрался наружу, обогнул кузов и с выверенной осторожностью открыл заднюю пассажирскую дверь.

Остальные ждали. Кажется, того, кто имел на это полное право.

Не спеша, в проеме открытой двери появилась сначала одна нога в отполированном до блеска туфле, затем другая. Серые фланелевые штанины дорогого покроя плавно опустились, чуть прикрывая верх обуви.

Мужчина выпрямился, хотя осанка сохраняла легкую сгорбленность. Кремовая кожаная куртка осталась расстегнутой, под ней белела безупречно выглаженная рубашка. Воротник, не стесняя дряблую шею, оставался распахнутым — две верхние пуговицы не были застегнуты, и из-под ткани торчал треугольник седых, жестких волос.

Легкая небритость — смесь черных и седых щетинок — не придавала неряшливости, напротив, добавляла внушительности облику. Густые усы неизменно темного цвета, выстриженные до миллиметра, гордо венчали лицо под соколиным, выдающимся носом.

Прическа напоминала аккуратно подстриженного Эйнштейна — пышные кудри не могли выбрать, к какому цвету склониться, как и щетина. Очки-авиаторы в золотой оправе идеально завершали образ, подчеркивая его статность.

Слегка заметно размявшись, он двинулся вперед, по направлению входа в дом.

Уютный зал с громадным Г-образным диваном синего цвета стоящим посередине комнаты по направлению к небольшому телевизору, на специальной дизайнерской подставке с колонками, уже не был таким уютным. Раньше, за этим диваном стояли цветы: хризантемы раскрывали свои лепестки, орхидеи источали тонкий, едва уловимый аромат и калатея медленно тянула свои узорчатые листья к солнечному свету, исходящему из всегда намытого окна. На стенах, висели фотографии семейного круга, картины, выбранные метким глазом хозяйки и развешанные с дизайнерским чутьем.

Кухня, когда-то оснащенная по последнему слову техники, напитанная каждодневным запахом выпечки и ароматами на любой вкус. В детской, в свое время, на полу лежали: трещотки, солдатики, машинки и мелодичная гирлянда возвышалась над колыбельной. Теперь, только обои с рисунками плюшевых мишек напоминали о прошлом предназначении этой комнаты. Сегодня здесь хранятся объемные армейские ящики с соломой и взрослыми игрушками внутри. Кулинарная комната превратилась в захудалый кафетерий с липкими полами, забитой напрочь раковиной посуды, проженной сигаретными бычками, уже серой, скатертью на столе.

Диван разлохматился: из него торчали пружины и клочья поролона, разлитые черные пятна навсегда въевшиеся в синеву ткани - служили мишенями для посадки новых домочадцев. А замысловатое решение с расстановкой настенных декораций, осталось прежним. Гвозди, рассыпанные по стене со вкусом, некогда державшие на себе воспоминания о бывших обитателях, взяли роль единственного украшения и без того унылого пространства.

— А что мы могли сделать? Он пришел с безумным видом, сказал, что ему нужна вся взрывчатка. Конечно, сначала пытались выслушать. Но когда заявил, что Фреда убили демоны, выбора не оставалось — пришлось допросить с пристрастием. Они ведь ушли вместе, а вернулся один. Да еще и взрывчатку просит. Ого.

Слова сыпались из рта человека, источающего удушливый запах болезненного организма. Желтые кривые зубы, пухлые потрескавшиеся губы, толстое морщинистое лицо. Второй подбородок придавал облику сходство с антропоморфной жабой. Светлые волосы, стриженные полубоксом за пятнадцать минут, дополняли картину. Щетина, брови, руки и ноги — все покрыто густыми, вьющимися волосами.

Фиолетовая баскетбольная майка с надписью "Lakers" насильно натянута на располневшее тело. Зеленые карго-штаны с лесной расцветкой, белые «Джорданы» с красной кожаной окантовкой — нелепая смесь безвкусия и претензии на стиль.

Диванный критик спортивных трансляций. Пивной противник телевизора. Старший соратник ненормативной лексики. И, по странному стечению обстоятельств, член мафиозного подразделения.

— Почему вы сначала избили его, а только потом сообщили мне?! — голос Гарри Мончити звенел напряжением.

Перед ним стоял сын главы мафии, человек, занимающий важную позицию в семейной иерархии. Дорогая одежда сидела безупречно: черная рубашка, перетянутая такого же цвета тонким галстуком, на самой широкой части которого красовался белый череп. Угольные брюки, блестящие туфли. Длинные волосы собраны в хвост.

Цепкие, хитрые глаза, выдающийся нос с горбинкой, впалые щеки. Гладко выбритое лицо подчеркивало резкие черты. Атлетичное телосложение, обе руки сплошь покрыты татуированными рукавами, в огненных узорах ползло что-то живое. Гарри был зол.

— Мы и не собирались его бить! Скорее, это он полез в драку. Взрывчатку мы ему не отдали, а когда понял, что по-хорошему не выйдет, решил взять силой. Благо нас тут пятеро, иначе он бы все унес. У Рида рука сломана, а Джареду будут легкие зашивать, когда достанут оттуда ребра, — объяснял волосатый верзила, жестикулируя широкими ладонями.

— Отведите меня к нему, — спокойно, но твердо изрек Гарри.

Люди двинулись по коридору, минуя детскую. Где-то за стенами слышались приглушенные стоны.

Любитель "Лейкерс" открыл последнюю дверь справа, и люди вошли в небольшую комнату с голыми стенами. В углу валялся матрац, пропитанный кровью. Рядом, на полу, лежал крупный мужчина со скрученными за спиной руками, к которым прочным узлом были притянуты и связанные веревками и ремнями ноги. Он едва подавал признаки жизни.

Массивное лицо, щедро покрытое гематомами, на первый взгляд вовсе не напоминало Гарри старого знакомого. Оно оставалось неподвижным, лишь широкие ноздри едва заметно шевелились, отличая его от мертвеца.

— Зря вы это сделали. Вы хоть понимаете, кто он такой? — Гарри прикрыл лицо ладонью, его жест явно говорил: зачем?

— Ну, раз он знал кодовый звонок и правильный ответ вахтеру, значит, один из наших. Но я вижу его впервые… — светловолосый пухлячок сник, его голос звучал все менее уверенно.

— Это не просто один из наших… Это Торрес. — Гарри потёр лоб, его голос был наполнен безысходностью.

— И кто этот Торрес?.. — пухлячок сглотнул ком в горле, но ответа не последовало.

Четырехкратный звонок в дверь, секундная пауза и еще два коротких сигнала оборвали разговор. Все дернулись, повернув головы в сторону гостиной. Никто не сказал ни слова. Закрыв за собой дверь, люди направились к входу — выяснить, кто ждет их по ту сторону.

Вахтер, уточнив кодовый вопрос и получив верный ответ, без лишних слов впустил ожидавших снаружи людей.

К тому моменту как Гарри со светловолосым пришли в гостиную, группа из четырех человек уже распределилась по комнате. Двое новоприбывших мужчин в кожаных куртках и прямоугольных солнцезащитных очках остались стоять у двери, сродни гаргульям охранявшим пиковые высоты небоскребов, так же непоколебимо замерев.

Безэмоциональный пожилой человек с прической Эйнштейна, снял очки авиаторы и поместил их в джунгли своих седых волос на груди, зацепив за рубашку. У него за спиной стоял крупный здоровяк в таких же очках как у гаргулий, с тонкими усиками и в черной бархатной глаженой рубашке поверх которой удобно висела кожаная кобура с отсеками для двух пистолетов по разные стороны рук. В них покоились две беретты девятого калибра.

— Здравствуйте, дети мои. — Голос был низким, спокойным, наполненным скрытым весом. Пожилой человек сделал несколько медленных шагов по ламинированному полу, двигаясь к прожженному, иссеченному временем дивану.

— Приветствуем вас, мистер Мончити! — раздался четкий, почти армейский ответ от всех, кто находился в доме, за исключением Гарри и новоприбывших.

— Привет, пап. — без особого энтузиазма бросил Гарри, подходя ближе для традиционного поцелуя в щеку.

— Дорогой мой сын… Что вы тут устроили? — Отец склонил голову набок, внимательно оглядывая помещение.

— Непонятная история с Торресом, — начал Гарри, чуть отстраняясь. — Он вернулся с маршрута один, без Фреда. Пришел сюда в неадекватном состоянии, требовал взрывчатку, а когда ему отказали — начал драку. Ребята его усмирили.

— Печальная ситуация, к которой мы еще обязательно вернемся, — кивнул Мончити-старший. — Но сейчас меня интересует другое. Что, черт возьми, здесь произошло?!

Он раскинул руки, взгляд метался по комнате, по отвисшим пружинам дивана, по грязным стенам, пропитанному табачной вонью воздуху.

— Что за беспорядок в этом прекрасном доме? Кто отвечает за этот… — он скривился, подбирая слово, — бардак?!

Тишина. Никто не осмеливался заговорить.

— Я помню, какие люди здесь жили раньше… — голос старика чуть потеплел, но за этой теплотой скрывалась опасность. — Марша была прекрасной хозяйкой. В доме царил идеальный порядок. А какие булочки с джемом она пекла…

На секунду он замолчал, потом с тоской покачал головой.

— Жаль, конечно, что Колби оказался таким идиотом. Проиграл свою жизнь в моем казино. Жаль и Маршу, и их сына Дерека… И вас, подонков, мне тоже жаль!

Последние слова сорвались в рык, расколов молчание, наполнив воздух ледяным напряжением.

— КТО ОТВЕЧАЕТ ЗА ЭТО?!

Молчание затянулось.

— Ах, ну конечно… Само собой наверное произошло, вы в один день пришли и Бамс. А тут такой бардак. Вы посмотрели на это все и решили: “раз это случилось само собой то и уборка произойдет так же.”

Он усмехнулся и резко повернулся к Гарри.

— Ладно, Гарри, сын мой, скажи кто отвечает за этот объект?

Его руки продолжали вычерчивать в воздухе плавные, но нервные жесты. Выражение лица оставалось непроницаемым, но что-то подсказывало — игра в любезности скоро закончится.

— Он стоит рядом со мной — буднично сказал Гарри.

"Лейкерса" передернуло. Говорили о нем. Зрачки расширились, тело напряглось — придется отвечать перед самым главным человеком в этой комнате, перед основателем всей организации.

— Я… это… не совсем так, как выглядит… — начал мямлить оправдания волосатый верзила.

— Эй, здоровяк, помолчи. Как тебя зовут? — Отец обернулся к нему, слегка склонив голову набок.

— Гарольд, сэр… — ноги свело судорогой, по телу пробежала дрожь.

— Да ты и выглядишь как Гарольд, — с насмешливым презрением протянул Мончити-старший. — Неудивительно, что такая наглая ряха не справляется с элементарным порядком. Гарри, объясни мне, человеку в годах, но в своем уме, как такое отребье попадает к нам на службу?

Он приподнял бровь, глядя на сына одним глазом.

— Пап… — начал Гарри, но Отец резко вскинул раскрытую ладонь, требуя тишины.

— Этого больше не повторится. Я обещаю — сказал он, опережая возможные оправдания.

Отец шагнул вперед, подзывая Гарольда двумя пальцами, негромко велел:

— Подойди сюда, поросенок.

Гарольд подчинился, хотя двигался, словно закованный в кандалы. Они остановились возле журнального столика, напротив синего дивана.

— Гарольд, раз уж ты здесь, значит, кто-то решил, что ты заслуживаешь доверия. Возможно, ты непревзойденный стратег. Может, у тебя фотографическая память, и ты помнишь каждую деталь на нашем складе, я не знаю. Но все мы люди, и есть базовые навыки, которые отличают нас от животных. Один из них — чистота и порядок.

Голос Отца звучал почти мягко, как у наставника, читающего лекцию неразумному ученику. Гарольд слушал, с каждым словом немного успокаиваясь. Дрожь постепенно утихала.

— Твои родители когда-нибудь говорили тебе: «Порядок вокруг — порядок в голове»?

— Нет, сэр… — Гарольд сглотнул. — Я… не знал родителей. Вырос на улице, где был только хаос. Но я вас понял. Завтра здесь будет идеальный порядок! — он старательно выговаривал слова, но голос предательски дрожал.

— Вот как? Даже не знаю, как тебе теперь верить…

Отец качнул головой, словно оценивая. Затем ухмыльнулся и неожиданно ласковым, родительским тоном сказал:

— Ладно, я ведь добряк, люблю прощать. Давай-ка, Гарольд, я покажу тебе, с чего завтра стоит начать. Дай руку. — он протянул раскрытую ладонь в сторону Гарольда. Тот ответно протянул свою. Взяв пухлую конечность, Отец стал проводить ею по журнальному столику из дерева, рядом с которым они стояли. Повернув ладонь вверх, она оказалась вся черная от сажи и копоти сбрасываемого пепла.

Во мгновение, в другой руке Отца блеснула сталь ножа. Уже на следующую секунду этот нож по самую гарду был вбит в ладонь Гарольда, насквозь пробив крепкий деревянный стол. Кровь полилась немного позже и истерический крик наполнил комнату.

— Чего ты визжишь, как свинья, Гарольд? — Отец медленно наклонился к нему, заговорил энергично и громко. — Таких, как ты, убивают на месте. Благодари, что отделался так легко. Скажи спасибо, сучий сын!

Гарольд дергал за нож, но тот не поддавался — засел глубоко и прочно, хорошая древесина однажды была выбрана для изготовления столика.

— Фернандо, выстрели ему в затылок, если эта пакость не поблагодарит меня сию же секунду.

Послышался кожаный шорох кобуры, щелчок затвора. Иногда такие звуки творят чудеса.

— Простите меня!! Простите!! Я вас благодарю!! Спасибо!! Спасибо!! — завопил Гарольд, тяжело всхлипывая.

Мончити старший ничего не ответил, он подошел к Гарри и велел отвести его к Торресу. Они ушли.

Гарольд пытавшийся освободить руку печально вздыхал и сопел от боли, даже не догадываясь, что это еще не конец его истязательств.

Он применял все больше усилий и вот вроде бы нож начал поддаваться, как позади послышались торопливые шаги.

Фернандо появился в проходе быстро. Его взгляд метнулся к Гарольду — беспомощному, загнанному, с побелевшими от страха пальцами, вцепившимися в столешницу.

Рывок.

Грубая рука вцепилась в майку Lakers и дёрнула назад. Стол, к которому была пригвождена ладонь, дёрнулся следом.

И тогда Фернандо нанёс удар ногой о стол.

Глухой звук ботинка о древесину, треск, вскрик.

Лезвие ножа, застрявшее в столешнице, разошлось с плотью, прорубив ладонь насквозь, разделяя её на две беспомощные, кровоточащие половинки.

Крик, почти животный, разорвал тишину. Гарольд завыл, рванул руку к груди, но она больше не слушалась, только дёргалась, пуская алые ручьи по пальцам.

— Вставай — Фернандо даже не взглянул на него. Просто схватил за ворот и потащил по полу.

Гарольд не сопротивлялся — не мог. Он стонал, завывал, жалобно хрипел, но продолжал волочиться следом, оставляя за собой кровавый след.

Фернандо дотащил его до самой глухой комнаты дома — без окон, без источника света, с пропитанным сыростью и застоявшимся воздухом.

Резко швырнул внутрь и захлопнул за собой дверь.

Тьма сомкнулась, проглотила его.

Гарольд дрожал, задыхаясь от боли. Судорожно прижимал кровоточащие половинки ладони друг к другу, надеясь, что они срастутся обратно, если просто держать крепче.

Как бы не так.

Знания в медицине у него были на уровне школьного медпункта — и то, если медсестра в отпуске.

***

Массивное тело все так же лежало на полу, конечности связаны, лицо изуродовано. Отец молча наблюдал.

— Торрес... Торрес... — негромко пробормотал он, качая головой.

Он опустился на корточки рядом, легонько похлопал пленника по вытянутой до изнеможения спине. Тот слабо застонал.

— О, дружище, тебя не узнать...

Повернулся к Гарри.

— Ты говорил, он пришел за взрывчаткой?

— Да. В совершенно неадекватном состоянии. Сказал, что Фреда убили демоны.

Отец усмехнулся, но в глазах не было веселья.

— Демоны, значит...

Он снова посмотрел на Торреса, на миг задумался, затем выпрямился и отряхнул руки.

— Развяжите его.

Несколько секунд никто не двигался, затем один из людей шагнул вперед, достал нож и разрезал путы. Торрес рухнул на бок, застонал, пошевелил руками, пытаясь вернуть им чувствительность.

Отец присел перед ним.

— Ну что, парень… расскажешь мне, что случилось с Фредом?

В этот момент, где-то в глубине квартиры, раздался свирепый крик. Гарольд, уже знакомый нам, умолял о пощаде. Его голос прерывался тяжелым дыханием, хрипами и сдавленными стонами, перемежаясь со звуками волочения по полу. Затем — глухой хлопок двери.

Спустя мгновение в проеме появился Фернандо. Он бесшумно закрыл за собой дверь, на секунду задержался, затем едва заметно мотнул головой, подтверждая, что приказ выполнен. После этого он шагнул вперед и, сцепив руки в замок перед собой, встал рядом с остальными, прикрывая пах машинальным жестом, говорящим о напряжении.

Торрес с трудом приоткрыл глаз. Губы дрожали. Он хотел что-то сказать, но вместо слов вырвался сдавленный хрип.

— Воды…

Отец кивнул новоприбывшему Фернандо. Тот вышел из комнаты.

— Ты получишь воду, — сказал Мончити-старший, склонившись ближе. — Но сначала скажи мне...

Он помолчал, изучая побитое лицо Торреса.

— Что за демоны?

Торрес закашлялся, сплюнул кровь и глубоко вдохнул. Каждое движение отзывалось болью, но он заставил себя поднять голову и встретиться взглядом с Мончити-старшим.

— Они забрали его… — голос был хриплым, но в нем не было ни капли безумия. Только ледяное, жесткое осознание реальности.

Отец Мончити кивнул вернувшемуся с водой Фернандо, и тот подал Торресу бутылку. Тот схватил ее обеими руками, сделал несколько резких глотков, расплескав часть на грудь. Затем, отдышавшись, продолжил.

— Там происходит нечто, что обычному уму понять не удастся… мистика… — Торрес бегал глазами по полу, пытаясь соединить воспоминание в единую картину.

— Соберись парень, мне нужно понять, как оправдать отсутствие Фреда. Стаутс нашего клиента Джошуа и соединить воедино твой бред про демонов и желание использовать мою взрывчатку, без спроса. Тут нужны очень хорошие аргументы. Если они мне не понравятся, тебе даже твой покойный отец не поможет.

Торрес сидел на полу, сцепив пальцы, пытаясь удержать их от дрожи. Глубоко вздохнул, но напряжение не уходило — накатывало волнами, смешиваясь с воспоминаниями. Поднял взгляд, окинул присутствующих тяжелым, выжидающим взглядом и заговорил:

— Мы с Фредом приехали на обычную проверку. — Голос хрипел, словно слова давались с трудом. — Ломбард Джошуа. Давно под нами. Никогда проблем не было. А тут…

Здоровяк замолчал, будто снова проживая тот момент.

— Дверь приоткрыта. Внутри темно. Никого.

Тогда еще не понимал, насколько все было неправильно. Теперь знал.

— Нашли его предсмертную записку. — Лысый провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость. — Джошуа знал, что умрет. Просил уничтожить сейф.

На секунду замолчал, будто сам не верил в сказанное, но продолжил:

— Мы его открыли. И первым, кого увидели, был он.

Торрес скользнул взглядом по собравшимся, отмечая их реакции.

— Джошуа висел в петле. Голова запрокинута, губы синие, а глаза… пустые, выкаченные, словно не его. Он выглядел не просто мертвым — чужим.

Пауза. Никто не перебил, никто даже не шевельнулся.

— А потом пришла вонь. — Качок сглотнул, вспоминая. — Хлынула из сейфа, тяжелая, удушливая… Не просто смерть. Что-то еще. Сырость. Гниль. Сера. Запах, которому там не место.

Задержал взгляд на Гарри, будто ожидая, что тот тоже его почувствует.

— Я посветил фонарем. И увидел их. Груда тел. Как мясо на бойне. Разорванные животы, торчащие ребра, руки, застывшие в беспомощных движениях. Лица, еще можно было узнать, и месиво, от которого мутило.

Торрес выдохнул, будто выпуская часть этого ужаса.

— Фред… Он увидел чек, о котором говорилось в записке Джошуа. — Здоровяк покачал головой. — Огромные деньги. Зажат в зубах у мертвеца.

Повисло молчание.

— Фред шагнул вперед, глядя на чек, и усмехнулся: «Что может случиться? Они же не оживут», кто бы мог подумать, что он может оказаться не прав?

Лысый хрустнул костяшками пальцев.

— А потом раздался голос.

Чуть подался вперед, чтобы никто не упустил ни слова.

— Мальчишеский. Тонкий. Но он звучал отовсюду сразу. Не просто говорил… смеясь: «Приветствовал».

По комнате прокатилась глухая волна напряжения.

— Я понял, что это ловушка. — Побитый амбал сжал губы. — Сказал Фреду, что нужно отходить.

Взглянул на каждого из слушателей.

— Но Фред уже был внутри.

Голос стал тише, срываясь на хрип.

— Испугался. Начал пятиться назад. Я прикрывал его с пистолетом.

Пересохшее горло жгло, язык на миг прилип к небу.

— И тогда Джошуа зашевелился.

Фернандо резко втянул воздух и хмыкнул.

— Ожил.

Взгляд Торреса стал мрачным, тяжелым.

— Дернулся, но продолжал висеть на веревке. Шея согнута под неестественным углом, но руки… они начали тянуться вперед, к Фреду.

Пальцы побелели, впиваясь в ладони.

— Я стрелял. Раз за разом.

Снова провел рукой по лицу, вспоминая.

— Пули входили, но ему было все равно. Он затягивал Фреда выше и начинал сжимать.

Поднял глаза.

— Эти глаза… Они ожили. Но это были не человеческие глаза. В них… светилось что-то голодное. Чужое.

Тишина.

— Сейф захлопнулся сам, — прошептал Торрес. — В этот момент я начал нервничать. Но помнил, что его можно открыть. Нужно было найти код.

Кулаки сжались, ногти впились в кожу.

— Фред бился внутри. Кричал. Я слышал, как ломаются его кости.

Пауза.

— А потом… тишина.

Глубокий вдох.

— Когда я открыл… Там ничего не было. Ни крови. Ни тел. Ни Фреда. Стерильная чистота.

Поднял глаза.

— Если все так, еще не факт, что он мертв, — пробормотал Фернандо.

Взгляды слушателей метнулись друг к другу. Никто не знал, что сказать.

Лысый чуть подался вперед.

— Смерть… была бы подарком. Но Фред вряд ли его получил.

Долгий выдох.

— Я найду, что это было. — Голос Торреса стал твердым. — И уничтожу.

Комната погрузилась в тяжелое молчание.

Гарри хмурился, скрестив руки на груди. Остальные тоже переглядывались, но никто не осмеливался первым нарушить тишину. Слова Торреса повисли в воздухе, слишком дикие, слишком неправдоподобные, но произнесенные человеком, который никогда не страдал ни фантазией, ни истериками.

Мончити-старший, все это время пристально наблюдавший за крупным человеком, которого он помнил, как своего сына, с младенчества, наконец заговорил:

— Ты в своем уме, Торрес?

Здоровяк сжал челюсти, его затекшие пальцы побелели от напряжения.

— Да! — голос срывался, но он тут же взял себя в руки. — Ты же знаешь меня. Я не тот, кто несет бред. И уж точно не тот, кто боится страшных сказок. Но то, что я увидел в этом чертовом сейфе, не поддается логике.

Гарри покачал головой, недоверчиво фыркнув:

— Чушь.

Бугай усмехнулся, но в его смехе не было ни капли веселья.

— Жаль, что так. — тихо бросил он. — Жаль, что ты Гарри, думаешь обо мне так, после всего сколько мы с тобой прошли. Я бы многое отдал, чтобы это оказалось бредом, галлюцинацией, чем угодно.

Мончити-старший внимательно смотрел на него, ничего не говоря.

— Мне нужна взрывчатка, либо убей меня прямо сейчас, чтобы я разобрался с этим уже с небес. — резко сказал Торрес. — Я должен уничтожить этот сейф.

Старик не ответил сразу. Он медленно потер подбородок, переваривая услышанное, затем заговорил, тщательно подбирая слова:

— Ты знаешь, кем был твой отец для меня.

— Знаю.

— Я пообещал ему, что пригляжу за тобой. И если ты говоришь правду… Если ты действительно уверен, что это не просто страх и стресс — мы разберемся.

Боров прищурился. Он уже знал, что услышит дальше.

— Я отправлю туда людей — спокойно продолжил Мончити. — Пусть посмотрят место.

Торрес взвился:

— Ты что, не слышал меня?! — глухо рявкнул он. — Я же сказал, что туда нельзя соваться! Эти люди пойдут туда и не вернутся! Взорви это место, и дело с концом!

Мончити-старший лишь чуть покачал головой. На первом слоге подняв указательный палец.

— Последи за тоном, молодой человек! Я не собираюсь рисковать! — ответил он. — Если твои слова подтвердятся, я лично прикажу сравнять этот ломбард с землей. Но мне нужны веские доказательства.

Качок сжал кулаки. Он прекрасно понимал, что старик не изменит своего решения, но все равно не мог просто сидеть и смотреть, как люди пойдут на верную смерть.

— У меня есть доказательства. — Тяжеловес полез в карман, вытащил из спортивных штанов сложенный вчетверо лист бумаги и швырнул его на стол. — Вот предсмертная записка Джошуа. В ней есть код от сейфа. Там все написано. Не нужно никого отправлять.

Мончити-старший перевел взгляд на Гарри, затем снова посмотрел на Торреса.

— Посмотрим. Тебе необходим отдых. Не забывай, что перед тобой стоит отец мафии. Для начала мне необходимо наказать этих недоумков, которые сделали это с тобой. Они и пойдут проверять твои слова, если там все так, как ты говоришь, значит они сделают великое дело, вместе с расплатой.

— Я ни на кого не злюсь.

— О тебе тут речь и не идет. Чтобы завтра был как огурчик. — Отец закончил разговор и потянув Гарри за плечо, они ушли из комнаты.

Здоровяк знал, что спорить бессмысленно. Он уже сделал все, что мог. Теперь оставалось лишь ждать.

Отец сел в кресло, одиноко стоявшее в другой комнате по соседству, сцепив пальцы, взгляд тяжелый, задумчивый, в руке появилась сигара. Гарри стоял рядом, ожидая решения.

— Гарри, собери команду — голос Отца был ровным, но в нём читался скрытый вес приговора. Зажигалка начала циркулярный обжог толстого ствола кубинской скрутки. — Всю шелупонь. Тех, кто живёт за счёт нашего имени, но не заслужил его. Первым в списке — Гарольд, остальные — ты слышал, кто. Конечно, после того, как закончат отдраивать штаб.

Гарри молчал, лишь коротко кивнув.

— Пусть осмотрят ломбард. Соберут всё, что подтвердит слова Торреса. — Он задумался на мгновение. Дым тянулся вверх, к потолку комнаты, обдавая Гарри табачным запахом.— И ещё. Раз уж у нас здесь такой… клинический случай, наденем на двоих камеры, как у копов. В минивэне будет прямая трансляция.

Гарри поморщился.

— Мы люди верующие — Отец взглянул прямо на него. — И всё же не мешает подстраховаться.

— Понял, пап.

— Хорошо — он сделал паузу. — Одним из них будешь ты.

Гарри открыл рот, но осёкся.

— Можешь сидеть в фургоне, если так спокойнее — добавил Отец.

— Но…

Тяжёлый взгляд оборвал его протест.

— Либо, — он чуть подался вперёд, — ты будешь убирать этот бардак. В передничке, размахивая пипидастром. Перед всей семьёй. А потом, когда все насмотрятся, пойдёшь туда один.

Гарри почувствовал, как сжались кулаки.

— Всё будет сделано, отец.

Тот кивнул, возвращая сигару к губам.

— Вот и славно.

Этим вечером, в штаб-квартире…

Торрес стоял перед мутным зеркалом в тускло освещённой уборной, держа в одной руке кусок льда, завернутый в полотенце, а в другой — бинт, пропитанный антисептиком. Лицо пульсировало болью — правая щека раздулась, словно под ней спрятали гранату, порез над бровью всё ещё сочился кровью.

Били не просто так. Били за слова. За то, что сунул нос туда, куда не следовало.

Лёд коснулся кожи, и он зашипел от боли, втягивая воздух сквозь зубы. Череп гудел, мысли стучали в висках, будто в закрытую дверь, но внутри всё было кристально ясно. Это не парни с мафии его избили. Ну, технически — да. Их кулаки и ботинки. Но они всего лишь передавали привет. Это было предупреждение не от людей.

Чем больше он думал об этом, тем сильнее кипела злость.

Они там, в темноте, смеются. Те, кто теперь играют с его жизнью, как дети рвут крылья мухе. Эти… твари. Демоны, призраки, или что бы это ни было. Их невозможно объяснить, невозможно понять — только увидеть в последний момент, когда они уже у тебя за спиной. Они привели его к этому моменту. Они загоняют его в угол.

Торрес сжал кулак.

Он рос среди убийц и воров. Знал, что страх — это просто инструмент. Его можно использовать. Можно направить. Если ты боишься, значит, есть причина драться.

«Вы хотите, чтобы я молчал?»

Зеркало смотрело на него отражением человека, который уже не мог остановиться. Не выйдет. Теперь это личное.

Если демоны уже здесь… Значит ли это, что Антихрист близок?

Вероятно, должно быть что-то ещё. Что стоит по другую сторону весов.

Но где оно?

Он всю жизнь видел только грязь. Люди резали друг друга за деньги, продавали души за власть, топили чужие судьбы в крови и даже не моргали. Ад не нужно искать в потустороннем мире — он всегда был здесь, на улицах, в переулках, в прокуренных кабинетах и дешёвых барах. Но если ад рядом… то где же рай?

Если есть демоны, должен быть и Бог. Должны быть ангелы. Должна быть война, старая, как сам мир.

Торрес уставился в своё отражение. Кто он во всём этом? Пешка в игре, которую даже не понимает? Жертва, пойманная между двумя силами? Или что-то большее?

Он криво усмехнулся.

— Грешник. — сказал он себе.

Простой смертный, измазанный в крови. Тень среди теней. Впервые он чувствовал, что не понимает, с чем столкнулся. Людей он знал. Знал их природу. Но теперь он смотрел в бездну, а бездна смотрела на него.

Он облил бинт антисептиком ещё раз и прижал к ране. Боль была реальной. Жгучей. Осязаемой. В отличие от всего, что окружало его теперь.

Может, если он очистится, исповедуется, станет легче? Только в этом ли суть?

Он должен узнать. Должен понять.

Потому что если на его пороге стоит сама тьма… ему нужно выяснить, как с ней бороться.

Он наклонился ближе к зеркалу. Лицо бледное, глаза покрасневшие. Всё ещё живой. И вдруг… Тень.

Позади него.

Сначала он подумал, что это игра света, иллюзия от усталости. Но нет. Это было нечто. Громадное, бесформенное, как густой дым, сочащийся из трещины реальности. Оно не просто было здесь — оно ждало.

Торрес замер.

Гигантские, изогнутые рога тянулись к потолку, но не отбрасывали тени. Их не должно было быть, но они были. Обезображенная морда медленно проступала из мрака, будто что-то древнее и голодное выползало из ночного кошмара в реальность. Глаза. Два раскалённых угля. Они не светились, они пылали, впиваясь в него голодным, ненасытным взглядом.

И тогда — прикосновение. На плече.

Торрес почувствовал это. Рука. Тяжёлая, обжигающе горячая. Когти, длинные, изогнутые, вонзились в кожу — не глубоко, но достаточно, чтобы дать понять, что это не игра воображения.

Отражение в зеркале не лгало. Демон был здесь.

Он наклонялся ближе, губы дрогнули, будто собирались шепнуть ему что-то…

Торрес сдавленно выдохнул.

Сердце свалилось со своего места, глухо и мощно упав где-то в районе пят. Инстинкт орал: бей или беги.

Он развернулся резко, срываясь с места, совершая мощнейший удар своей огромной мясистой рукой, настолько размашистый и амплитудный, что простой человек получивший подобное, в своем сознании остался бы еще на месте, рассчитывая на дальнейшие действия, хотя его тело давно лежало грудой костей в метре от первоначальной позиции.

Тишина. Кулак рассек пустоту.

В комнате никого не было.

Тусклый свет лампы. Старое, еле слышное жужжание электричества. Никого.

Но страх не ушёл. Не растворился.

Он медленно повернулся обратно к зеркалу. Только он. Один.

Но его кожа помнила.

Он невольно коснулся плеча. Жар всё ещё оставался там, словно ожог, которого нет. Он стиснул зубы, зажмурился, заставил себя дышать ровно. Это не была галлюцинация. Не была усталость.

Оно было реально.

Сегодня он пойдёт в церковь.

Не потому, что верил в спасение.

А потому что теперь он знал: ему придётся узнать, как сражаться.

Мончити-старший дал добро, чтобы отпустить Торреса домой и в церковь. Самое забавное — тот, кто теперь сидел за рулём, ещё несколько часов назад выбивал из него всю дурь, а теперь был его персональным водителем.

Торрес не злился. Но и приятного в этом было мало.

Скорее всего, Мончити-старший думал, что он сорвётся. Что накинет руки на горло этого урода и начнёт его душить прямо на ходу. Он хотел доказать всем, что Торрес не в себе, что у него не все дома. Если сын великого Дона Педро неадекватен, значит, его можно убрать, зачистить, забыть, значит, он может исчезнуть так же как и его отец. Путей много, суть одна — расчистить дорогу для других, более преданных, более контролируемых людей.

Глупо. Глупо и предсказуемо.

Но Мончити-старший был не тем человеком, кого можно недооценивать. Если он чего-то добивался, значит, у него был план. И Торрес не знал, насколько глубоко этот план уже зашёл.

— Слушай… Извини. Я узнал, что ты пережил… мне жаль, что мы с тобой так.

Голос водителя дрогнул. Он держался за руль так, словно пытался слиться с ним, будто мог раствориться в кожаной обивке и исчезнуть. Не смотрел в сторону Торреса. Возможно, боялся.

Торрес бросил на него безразличный взгляд.

— Просто рули.

Больше слов не понадобилось.

За окном тянулись тусклые улицы, залитые оранжевым светом фонарей. Город не спал, но выглядел мёртвым. Торрес не отводил взгляда от улиц, хотя мог бы закрыть глаза, отдохнуть. Но он не мог расслабиться.

Мончити-старший знал, что Торрес не хочет иметь ничего общего с его миром власти. Он никогда не желал этого. Никогда не хотел быть частью чего-то большего. И всё же… его втягивали. Снова и снова.

Он понимал, что если расскажет всё, то окажется в ещё большей опасности.

Тот же Гарри — человек, с которым они прошли через многое, защищали друг другу спины в перестрелках, с которым дружили ещё с детства… Как далеко простирается эта дружба? Когда приходит момент, когда амбиции, власть и деньги оказываются выше старых обещаний? Когда старые друзья становятся потенциальной проблемой?

Торрес не знал, можно ли доверять. И не хотел проверять.

Машина остановилась за два квартала до места назначения.

— Оставайся тут — сказал он, открывая дверь.

— Ты серьёзно? Мончити меня выпотрошит, если узнает, что я тебя отпустил!

Торрес наклонился ближе.

— Если попытаешься пойти за мной — я выпотрошу тебя первым.

Парень сглотнул. Остался сидеть, потирая шею, словно уже чувствовал на ней нож.

Торрес вышел, захлопнул дверь и растворился в ночи.

Здоровяк стоял в старом семейном доме, едва касаясь рукой крышки тяжёлого сундука. Дерево было шершавым, со старыми царапинами и вмятинами — следами прошлого, которое здесь всё ещё жило.

Этот дом когда-то был его крепостью. Здесь звучал тёплый, нежный голос матери, наполняя комнаты уютом, которого он больше нигде не находил. В воздухе до сих пор, казалось, витал слабый запах благовоний — мать окуривала ими комнаты каждое воскресенье после службы, словно выгоняя из дома всё плохое. Здесь же, невидимой тенью, присутствовал отец — Дон Педро. Человек, о котором говорили шёпотом. Человек, которого боялись, уважали и, в конце концов, забыли.

Когда-то послушный сын медленно открыл сундук. Петли скрипнули, разрывая тишину, и под крышкой оказалось не просто старое барахло, а осколки прошлого.

Фотографии, пожелтевшие, с потёртыми уголками, как будто время пыталось их стереть, но не смогло. Он узнал себя — совсем пацана, сидящего у матери на коленях, с широкой, беззаботной улыбкой. Она смотрела на него с той любовью, которую ни с чем не спутаешь.

Молитвенник. Тёмная кожаная обложка, страницы с загнутыми краями, между ними — старые закладки. Мать всегда читала его по вечерам, её голос был тихим, размеренным, словно сам Бог говорил через неё.

И… старая форма. Её вышитое имя на груди. Он помнил, как она носила её, с гордостью, с достоинством. Тогда он не понимал, почему работа для неё была важнее всего, но теперь знал — это было её служение.

Пальцы нащупали что-то маленькое.

Фенечка.

Осторожно достал её, словно это была драгоценность. Потёртые нитки, местами выцветшие, но всё ещё крепкие. Мать плела её, когда он был ребёнком, и говорила, что в каждом узле — молитва, в каждом переплетении — защита. Тогда он не верил в это. Просто носил, потому что так сказала она.

Теперь же, перебирая пальцами потрёпанные нити, он чувствовал, как что-то внутри сжимается. Воспоминания возвращались — как теплый свет в тёмной комнате.

Он глубоко вдохнул, сжал фенечку в кулаке.

Некоторые вещи из прошлого не должны забываться.

Семья была не просто воспоминанием. Она была оружием. Единственным, что у него осталось в этой войне.

Доктор Элена Торрес.

Мать. Учёный. Врач. Спасительница.

Она не просто лечила людей — она сражалась с самой смертью, пытаясь вырвать у неё ещё один день, ещё одну жизнь. Работая эпидемиологом, мать изучала рак так, как богословы изучают писания, надеясь разгадать божественный замысел. Библия и медицинские трактаты лежали у неё на прикроватной тумбе бок о бок. Наука и вера не спорили между собой в её сознании — они дополняли друг друга.

Коллеги звали её святой в белом халате. Она не терпела глупости, не принимала оправданий и требовала от других того же, что требовала от себя. Но даже она не смогла обмануть болезнь. Рак разъедал её так же методично, как она сама пыталась изучить его природу. И когда пришло время, мать не цеплялась за жизнь, не молилась о чуде. Она приняла смерть как неизбежность.

Но вера её не покинула.

Она верила в то, что даже если проиграла битву, её знания не пропадут зря. Что её исследования станут фундаментом для тех, кто продолжит борьбу.

Именно в церкви, среди запаха ладана и приглушённого света свечей, она встретила Дона Педро.

Отец. Призрак. Тень, с именем, которое до сих пор произносят с трепетом в преступном мире.

Он не был обычным гангстером. Не был уличным мясником, гоняющим подонков по переулкам. Он создавал законы в мире беззакония, держал баланс там, где другие видели лишь хаос.

Дон Педро знал, каково это — чувствовать взгляд киллера, нацелившегося в спину. Он стоял перед людьми, осознававшими, что проиграли, ещё до того, как успели вымолвить последние слова. Его не могли купить, не могли запугать, не могли уничтожить.

Но перед женой он становился другим человеком.

Элена не принимала его путь. Она могла смотреть прямо в глаза человеку, которого боялись самые жестокие преступники, и не отводить взгляда. Она не боялась говорить ему правду. И всё же — она его любила.

А он любил её.

Торрес помнил их долгие разговоры. Отец говорил о власти, порядке и равновесии. Мать отвечала словами о возмездии, карме и неизбежных расплатах. Два мира, которые не должны были пересечься, но каким-то чудом существовали рядом.

А потом отец исчез.

Не убит. Не арестован. Не похищен.

Просто… ушёл.

Империя, которую он строил, рассыпалась. Баланс, который он поддерживал, рухнул. Кровавые шакалы растерзали его наследие, разбив на куски и поделив районы. Всё превратилось в хаос, которого он так боялся.

Здоровяк медленно закрыл сундук.

Нащупал в ладони фенечку.

Осторожно завязал её на запястье.

Это была не просто нить.

Это был его оберег. Его молитва. Его напоминание о том, кто он.

Ведь пока он помнит — его семья не исчезла.

Ночная улица была пуста. Город спал, оставляя лишь тени и холодные отблески фонарей. В воздухе пахло дождём, тяжёлыми грозовыми тучами, висевшими над головой, как предзнаменование.

Торрес шёл к церкви.

Каменные стены возвышались, словно глухая крепость среди запустения. Ветер носил по мостовой старые газеты, бумажные призраки прошедших дней, кружившиеся у его ног. Где-то вдалеке, над крышами, ударил колокол. Глухой, отстранённый звук наполнил пространство, будто само время сделало шаг назад.

Он вдохнул и толкнул тяжёлые двери.

Запах ладана и воска ударил в нос, заполнил лёгкие. Внутри было тихо. Неестественно. Давяще. Торрес двинулся вперёд, ступая осторожно, будто боялся разбудить что-то, что может дремать в тени.

Исповедь.

Он должен был оставить груз прошлого, признать страх, сказать то, что грызло его изнутри. Может, тогда станет ясно, как быть дальше.

Может быть.

Он пересёк церковный зал, вокруг было пусто, сел в дальний ряд. Пламя свечей дрожало, отражаясь в позолоченных орнаментах. Распятие отбрасывало длинную, изломанную тень на каменный пол. Всё было так, как должно быть.

Но что-то… Не так.

Ощущение нахлынуло внезапно. Как тогда в штабе, в ванной комнате, у зеркала. Взгляд. Наблюдение.

Торрес замер.

Медленно, через силу, он поднял голову.

За алтарём, в глубине зала, стояло уже знакомое нечто.

Высокое. Чернильное. Очертания, словно сотканные из мрака, но плотные, реальные.

И рога.

Они тянулись вверх, к самому своду.

Глаза. Горящие.

Пылающий бездушный огонь, который видел его насквозь.

Торрес перестал дышать.

Тьма, что приняла форму. Оборотень страха. Грех, обретший плоть.

Он двинулся.

Торрес почувствовал, как холод пробежал по позвоночнику, мышцы напряглись, готовые метнуться в любую сторону. Его руки сжались в кулаки, но что это изменит?

Тварь сделала шаг вперёд.

Тяжело. Не спеша.

Тьма, сгущённая до чего-то живого.

И вдруг — Чем могу помочь, сын мой?

Голос за спиной. Резкий, человеческий.

Торрес дёрнулся, обернулся, ладонь сама потянулась к поясу, где когда-то был пистолет.

Священник. Просто священник.

Тот смотрел на него с лёгким удивлением, лицо спокойно, в глазах привычная доброта, замешанная на усталости.

Торрес резко повернулся обратно.

Но за алтарём уже никого не было. Тишина.

Огонь свечей ровный, стены неподвижны.

Ничего. Он сглотнул. Я схожу с ума?

В голове пронеслись мысли, ледяным дождём пробежавшие по сознанию.

А если всё это плод больного рассудка?

Если Фреда не убивали демоны или призраки?

Если сейф скрывает его собственные грехи и вину?

Если всё это просто растущая в мозгу опухоль, доводящая его до безумия?

Торрес прикрыл глаза. Может, это и есть ответ?

Или же ответ стоит перед ним, держа в руках крест и молча ожидая?

Глава 7

Когда я вспоминаю детство, оно всегда приходит не голосами — а запахами.

Сухое сено, слегка сладковатое, солнцем прожаренная земля, душистая полынь, которой заросли обочины. Айова распласталась под небом, как выстиранная скатерть, которой накрывают воскресный стол в честь постоянного праздника жизни.

Ферма дядюшки Эйба стояла за пологим холмом в ста километрах от Айовы, будто сторож времени. Каждое утро начиналось одинаково — хриплый крик петуха, скрип старых дверей, в которых застревал воздух прошлых лет.

Дом был обшарпанный, выкрашенный фасад в некогда белый, теперь выгоревший цвет — как старый зуб с пятнами табака. Ярко красная крыша — показатель купленной краски, обычно она быстро становилась бурой и покрывалась ржавчиной. Крыльцо со скрипом древесины качалось вместе с ветром, вслушиваясь в разговоры кукурузных полей. На нём любил засиживать сам Эйб — в потёртой рубахе, с трубкой, пахнущей вишнёвым табаком, и говорил, так словно рассказывал мифы, забытые в старых книгах:

— Однажды, — сказал он, — гром ударил в курятник. И с той поры куры начали нести яйца без желтков.

— Глупости, — отмахивалась тётка Элла, хлопая половиком о жестяные кастрюли — наша хозяйка и мастерица кухонных дел, настоящая глава этого ранчо, хоть Эйб это никогда и не признает, да и она с этим никогда не согласится, будь дядюшка рядом.

Но я верил в эти сказки. Потому что на этой земле всё могло быть — и куриные чудеса, и разговаривающие деревья и что угодно. А еще, дядюшка Эйб категорически заставлял меня называть это место — Ранчо. Поскольку испокон веков, его предки занимались здесь скотом, он занимается здесь скотом. Но с приходом в семью тетушки Эллы, это ранчо превратилось в ферму и появились огромные поля с посадками, на которых однажды влюбленный Эйб на своем тракторе орошал грядки, для тетушки. По этому, с самого детство для меня не имело значения, как называть то место где мы все живем и работаем — фермой или ранчо.

Воздух здесь был насыщен ароматами — навоз, мокрая кора, старое железо, костры после прополки. В сарае коровы мычали, жалуясь на неизбежность дойки — и в этом был особый ритм жизни. Амбар казался мне святилищем: вилы, плуг, мотыги — они стояли как реликвии старого солдата, уставшего, но всё ещё верного долгу. В пыльном углу хранился тот самый трактор Эйба — двухцилиндровый зверь с облезлой краской и ржавым капотом, который мечтал поехать в будущее, но так и остался стоять, будто сомневался, стоит ли оно того.

Эйб смотрел на него с усмешкой, в которой была и гордость, и презрение.

— Вот заведёшь ты эту железяку — и всё, думать уже не надо. А у лошади — душа. Её слышишь, как дышит. Смотришь в глаза — и знаешь, когда остановиться надобно. — Но как ни крути, этот трактор стоял здесь и был когда-то пригоден.

Вечерами, когда небо стягивала чернота, а поля замирали в тяжёлой тишине, мы сидели на крыльце. В руках у него — дымящая трубка, под ним кресло-качалка, у меня — кошка по имени Либерти, которая обычно спала у печки и ловила мышей, это было её дело всей жизни, порученное самой природой. У ног дядюшки лежал длинношерстный взрослый лабрадор Гарольд, неизвестно, какими усилиями обученный гнать скот, да еще как, он в этом был номер один.

Луна вырастала над амбаром, кукуруза шелестела, будто шептались духи земли. Где-то вдалеке ухала сова, а земля под ногами — казалась живой. Дышащей.

— Видишь? — говорил он. — Всё идёт своим чередом. Слушай землю и свой внутренний голос. — Я кивал, запоминая не слова, а интонацию — глубокую, тёплую, с примесью вечного ожидания.

Мне уже, черт знает, сколько лет… Мир сильно изменился и не собирается останавливаться в этом. Но когда ночью закрываю глаза, я возвращаюсь туда — в тот забытый край, где лошади не боятся быть помощником человека, где старик с трубкой был вождём республики земли и пыли, и где дверь скрипела так, как не скрипит больше ничто.

Если мне не снится смерть — значит ферма. А если вдруг во сне откроется старая дверь — я знаю: это дядюшка Эйб вышел покурить на крыльцо. И именно здесь, в этом месте, случилось то, что навсегда изменило мою жизнь.

Если говорить о детстве — то самое, настоящее, веселое, по-мальчишески счастливое, что я вспомню, одно имя — Билли.

Он жил через овраг от нашего ранчо, по соседству. Не скажу, что дом у них был лучше нашего, но крышу латали чаще. Мы, мальчишки, на такие вещи внимания не обращали — у кого сено свежее пахнет, у кого курицы злее, у кого корова бодливее. Нам было важно, чтобы работа на фермах закончилась поскорее и мы могли заняться нашими серьезными молодыми делами. Всё, что мы делали в те годы, мы делали только вдвоём.

Просыпались ни свет ни заря — по-другому тогда и не бывало. Солнце ещё только серело в окнах, а мы уже натягивали штаны и бегом во двор. Тёплый пар шёл от земли, от коровника, от самих животных — у каждого было своё дыхание, своя тяжёлая, кроткая морда, которую надо было погладить, пока та жуёт сено. Кормили телят, подливали воды, чистили ведра, ловко орудовали вилами. Считали себя взрослыми, нужными. И были такими на самом деле.

Это была утренняя вахта — кормёжка. Обязанность. Но и ритуал, в котором уже тогда была своя прелесть: запах парного молока, воробьи под крышей, курицы, клюющие прямо из рук. Всё было настоящее. Каждое утро начиналось с труда.

Но стоило только закончить — и всё. Словно кто-то открывал потайную дверцу в день. Мы швыряли тяпки, гнали обратно босиком по пыльной тропинке, а потом — вразвалочку в дом. А там уже, как по часам:

— Вы бы хоть ноги вытерли! — раздавалось с кухни.

Нас за это ругали, конечно. И не один раз. Но нам и правда было всё равно. Мы ведь были уже не здесь — не в доме, не в деревне. Мы были на пороге нового мира.

Каждый раз мы превращались. То — в викингов, несущихся по холмам, где клевер по пояс, то в завоевателей. А чаще всего — в спасателей. Лесных. Воображаемый огромный лес — это была наша территория: старая роща за рекой, заросшие поля, где от кустов только вершины торчали. Мы выдумывали пожары, бурю, зверей, которых надо срочно спасти. Сами же строили штабы, раздавали приказы, «ловили сигнал» из старого жестяного тазика. И никто, кроме нас, не знал, что в этом лесу вот-вот начнётся буря. Что срочно нужно укрепить мост, спасать раненого ежа и тушить пожар под обрывом. Никто, кроме нас, не знал, что там, за рекой, идёт настоящая жизнь. Что каждый день — это новая миссия. Мир был прост и понятен. Был я, был Билли и была ферма или ранчо. А вокруг — земля, кукуруза, облака и длинные пыльные дороги, по которым ходили тракторы, машины с проржавевшими глушителями и люди, которых мы знали по именам, голосам, походке и даже по запаху одежды. Ковбоями мы были отменными.

Палки в наших руках становились кольтами — грозными, с воображаемыми курками и без осечек. А сёдла... да всё, что можно было оседлать, превращалось в сёдла. Коробки, бочки, перевёрнутые тачки. Но чаще всего — свиньи. Настоящие. На нашей ферме была одна старая, огромная свинья по имени Молли. Настоящая матрона, с тяжёлым характером и телом как у бронепоезда. Так вот, кататься на ней — это было не просто весело. Это было настоящее родео, опасное, как на Диком Западе. Прыгнешь ей на спину — она, как заорет, да как сорвётся с места!

Несётся по двору, визжа, как поросячий мотор. А ты держишься, вцепившись куда-то за уши или просто в судьбоносное место. Держишься, пока не вылетишь кубарем — в навоз или, если повезёт, просто в грязь лицом.

А Билли валяется рядом, хохочет до икоты, до слёз. И я — тоже. Хотя у меня из уха уже что-то сочится непонятное, и в голове гудит, как в бочке. Тётя Элла появляется в дверях с полотенцем на плече.

— Опять вы, господи помилуй, — ворчит. — Да вас бы обоих в бочку с карболкой — и до Пасхи не выпускать!

И мы понимаем: день удался.

Иногда мы прятались от работы. От криков взрослых. Просто — от всего, что мешало нам быть собой. И было одно место, где нас никто не мог найти. Ни отец Билли, ни дядя Эйб, ни даже тётя Элла с её зоркими глазами. Это был наш дом на дереве. Построили его сами — на старом клёне за хлевом, в тени, куда не доходили ни взгляды, ни заботы.

Доски тащили по одной, по вечерам, крали их у самого времени. Молоток был один на двоих, и тот — ржавый. А гвозди мы «одалживали» у дядюшки Эйба — навсегда, с полки в сарае, где он хранил всё «на чёрный день». Наш был — этот.

Дом вышел кривой, с перекошенной крышей и щелями в полу. Но для нас это была крепость. Наша база. Наш единственный мир, где всё было по-настоящему: как мы хотим, как мы видим, как мы чувствуем.

Он был и пожарной вышкой, и штабом супергероев, и наблюдательной башней, откуда мы искали следы мифических зверей. А однажды — стал укрытием от вампиров. Это случилось после того, как мы посмотрели на дрожащем экране старого телевизора Эйба первый фильм про графа Дракулу. Нам было не до смеха. Мы всё воспринимали всерьёз.

Завесили щели в стенах тряпками, чтобы ни один луч света не выдал нас, что мы внутри. Поставили у входа банку с чесноком — на всякий случай. А по вечерам, перед тем как спуститься, мы обязательно проверяли ствол дерева: нет ли на коре свежих царапин. Может, когти. Может, лапы. Кто знает.

Дом на дереве был нашим укрытием не только от вымышленных монстров, но и от настоящих — забот, наказаний, скуки, ожиданий. Он был нашим местом силы, где мы были главными. Где можно было быть кем угодно и в то же время — просто собой.

Мы умели развлекаться. У нас не было телефонов, планшетов и даже нормальных игрушек — зато было то, чего у взрослых часто не хватает: фантазия и свободное время.

Одним из наших любимых занятий было придумывать новые игры. Не просто «давай поиграем в войнушку» — а настоящие сценарии, с ролями, интригами, миссиями. У каждого была своя сильная сторона: Билли лучше всех притворялся и умел выдумывать сюжет и шаг за шагом отлично его продумывал, а я… я больше всего любил быть детективом.

Таким, знаешь, с воображаемым блокнотом в кармане, с сосредоточенным лицом и пальцем, приложенным к виску — как будто я в любой момент могу вывести преступника на чистую воду. Я цеплялся за улики, которых, по сути, и не было. Искал следы на земле, строил теории, как в книжках, которые читал по ночам под одеялом с фонариком. И вот, чтобы игра была настоящей, я говорил Билли:

— Соверши преступление, которое еще не случилось. Что-нибудь не слишком серьёзное… но такое, чтобы дядю Эйба точно взорвало. А я постараюсь его предотвратить. И Билли не подводил.

Мог намазать дверную ручку жиром, спрятать лопату или ссыпать корм не туда. Это был наш условный «грим», преступный почерк. А дальше начиналась моя часть: расследование. Я изучал место происшествия, искал «улики» — тряпку с пятном, разорванный мешок, отпечатки ботинок, которые и так везде были. Строил версию, как мог бы это сделать мой друг, но он с каждым разом, становился все виртуознее, начинал оставлять улики, рядом с местом злодеяния, чтобы было интереснее играть.

Мне нужно было всё раскрыть раньше, чем дядя Эйб заметит. Поймать преступника. Найти доказательства. Привести к правде.

Это были самые настоящие приключения, пусть и разыгрывались на заднем дворе, среди навоза, лопат и старого трактора. Но в нашей голове всё было всерьёз. И с каждым раскрытым «делом» я чувствовал себя чуть ближе к взрослой жизни — такой, в которой всё можно понять, если быть внимательным. А Билли… Билли просто смеялся и творил беспредел. Из любви к искусству.

Фантазии у него хватало. Её было с запасом — как у фокусника, который каждое утро просыпается с новой выходкой в голове. Самое громкое его «дело» вспоминается до сих пор, будто вчера было.

Он набил трубку дядюшки Эйба соломой. Настоящей — сухой, шуршащей, прямо из стойла. А в коробок из-под спичек насовал — нет, ни одного, ни двух — десятка два тараканов. Чёрных, блестящих, шустрых. Где он их столько набрал — до сих пор тайна. А я… я ведь тогда проглядел. Задумался, заговорился, растёкся по ходу игры. Всё внимание распылил, детектив из меня вышел ленивый в тот день. Упустил момент.

Когда тараканы полезли по бороде дядюшки Эйба — старой, косматой, как спутанный веник — тот встал так резко, что табурет заскрипел, будто сам испугался. И дальше всё смешалось, он начал кричать и ругаться, но сперва не подумал на нас, но вот когда он все же нашел спички и поджег трубку, вот тогда… Да.

Я даже не понял, как оказался на полу. Как с меня слетела кепка. Как глаза поймали перекрытие потолка, а потом вдруг — небо. Потому что через секунду я уже сидел на крыльце, с наказанием. Со свежей, сияющей, пурпурной задницей, которая потом целую неделю не давала сесть без стона. Билли стоял рядом. Молчал, мял в пальцах край своей рубашки. Глаза у него были виноватые, но с трудом скрывающейся искрой восторга.

— Прости, Джо, — сказал он тихо. — Я не думал, что он так быстро зажжётся…

И знаешь, мы не злились друг на друга. Никто не обижался. Потому что всё было по-честному. Это была цена. Ставка за интерес, за азарт, за само чувство, что ты внутри настоящей истории, которую никто, кроме тебя, не проживёт. Это было как покер. Только без карт и денег. Остальные дела я, в общем, выигрывал.

Бывало, он подпилит ножку стула, а я замечу — и поставлю другой.

Нальёт в кружку с кофе жгучий соус — а я понюхаю вовремя, успею. Ловушка с ведром воды над дверью? Я уже по глазам понял, что что-то здесь не так,

а потом и верёвку нашёл, как она через косяк идёт. Но всё равно — каждый раз как впервой.

Как будто снова и снова шёл по краю, по тонкой грани, где одна ошибка — и ты мокрый, горький, облитый и с набитым задним местом. И это было прекрасно. Не потому что боялся наказания, а потому что не хотелось проигрывать. Ни ему. Ни себе. Ни дяде Эйбу.

Нас было двое. Я — Маленький Джо. И Билли — мой приятель, с той фермы через овраг. И знаете, в той жизни, в той пыли, в тех флягах с водой и в обрывках шалостей — всего этого было достаточно, чтобы мир казался полным. Даже слишком. Полным дружбы.

Сейчас, когда всё чаще тянет назад — время будто расправляется в обратную сторону. Вижу те дороги, ржавую изгородь. Слышу, как смеётся Билли. Так, как он смеялся, только он и умел. Из груди, до слёз, до боли в животе. Он был настоящим. Тот, кто понимает тебя даже до того как ты скажешь. С кем можно молчать на крыльце и ради кого стоило сесть в грязь с разбитым носом.

Если я вдруг во сне слышу стук в окно — я знаю: это Билли.

Он придумал новую игру. И я — снова с ним.Я хорошо помню тот день. Тёплый, будто бы затаившийся в дыхании мир стоял вокруг, как перед чем-то судьбоносным. В воздухе висела не жара, а вязкая, пахнущая пылью тишина — та самая, что бывает перед грозой или перед переменой, которую ещё не видишь, но уже ощущаешь кожей а старики коленями. Комары кружились, лениво сторожили нас и ждали момент для судьбоносного маневра. Кукурузные стебли шуршали в полусне, и с далёких задворок тянуло дымом — кто-то колол дрова, кто-то, возможно, навсегда запоминал этот вечер. Я был один в этот день, мой друг с папой отправились в город по делам.

Билли появился, как он умел — внезапно, ближе к закату, когда солнце уже спряталось за кроны деревьев, но еще висело громадой над холмами, и всё вокруг вспыхивало рыжим, почти сказочным светом. Старый "Форд" его отца, весь в ржавчине, как в татуировках времени, кашлянул у ворот, и Билли, не дождавшись остановки, выпрыгнул из машины и побежал прямо ко мне — через двор, как сквозь года. Он нес нечто, что держал осторожно, как новорождённого или последнюю спичку на холоде.

— Джо! — закричал он, едва переводя дух. — Джо, гляди! Только осторожно!

В его руках была коробка. А в глазах — тот огонь, который бывает у пацанов, когда они находят птичье гнездо, крадут пирог с подоконника или решают, что с сегодняшнего дня они уже не дети, потому что чмокнули в щеку девчонку. Его рыжие волосы торчали, как всегда, во все стороны, а рубашка была расстёгнута на одной пуговице, но я знал — если Билли так горит, значит, это будет что-то важное. Не для мира — для нас.

Коробка была странная. Такая, какими бывают вещи, которые вроде бы и не должны тебя пугать… но ты всё равно держишься настороже. Небольшая, из почти чёрного дерева — как будто обугленного, но гладкого на ощупь. Пахла она старым чердаком, забытым сундуком и чуть-чуть ладаном, будто её держали в церковной лавке у просёлочной дороги, где всегда тихо, и где продавщица знает всех по именам. По бокам шли узоры — не то птичьи следы, не то звёзды, только кривоватые, как будто кто-то рисовал их в спешке, но с особым умыслом.

Я помню, как отщёлкнул маленький язычок сбоку — как на пенале, что был у меня для рисования. Крышка подалась вверх, медленно, почти беззвучно. И я провёл пальцем по дереву — просто чтобы убедиться, что всё это на самом деле.

— Где ты её взял? — спросил я, почти шёпотом, чтобы не спугнуть чего-то важного.

Билли огляделся — как будто мы были не на улице, а там где у всего неживого тоже бывают уши. Он наклонился ближе и сказал с той самой серьёзностью, которой обладают только дети, когда говорят о чудесах:

— В городе… Там, у бензоколонки. Рядом с магазином. Был один мужик. Весь в чёрном. Волосы длинные. Ну… не как у Эллы. А как у тех, кого показывают в кино — как у вампиров, да-да. И плащ. Не как у фокусника — тяжёлый, тёмный и кожаный. Он смотрел мне прямо в глаза. Так… будто знал, кто я такой. Я испугался, конечно. Но он улыбнулся и показал фокус с монеткой. Монетка исчезла. А потом — бац! — в моём кармане.

— Ты врёшь, — сказал я. Но сам уже не был уверен.

— Клянусь кроличьей лапкой! И штоллями Эллы!

Он вытащил из кармана старую, почти стёртую медную монету. На ней еле угадывался какой-то силуэт — может, король, может, святой, а может, кто-то из президентов. Билли сжал её в кулаке — крепко, как будто боялся, что она снова исчезнет. И в тот момент я понял — он бы не отдал её ни за что на свете.

— А потом… — голос Билли был тихий, почти заговорщицкий. — Он сказал, что надо положить в эту коробку три свои самые любимые вещи. Знаешь, такие, без которых ты вообще не ты. Самые-самые. И ещё одну — плохую. Такую, от которой хочется избавиться. Но по-честному. Не просто абы что.

Он вдруг стал серьёзным, даже немного испуганным. — А потом, — продолжил он, — надо высыпать вот это.

Он приподнял крышку коробки и достал маленький мешочек из серой, засаленной тряпки. В узелке что-то тихо шуршало — как будто сухие травы или пепел. — Это нужно посыпать сверху, когда всё сложим.

Я кивнул, не перебивая. Он говорил, словно повторял чьи-то слова, заученные наизусть, почти священные.

— И главное — закопать коробку на перекрёстке. Обязательно на перекрёстке. Когда солнце совсем спрячется за горизонт — вот ровно тогда — нужно сказать кое-какие слова. Волшебные. И тогда… придёт он.

— Кто? — вырвалось у меня.

— Ну… дядя, — выдохнул Билли. — Он всё исполнит. Любые желания, что бы ты ни попросил. Всё.

Он смотрел мне в глаза, не мигая, будто проверял — верю я или нет. Губы его чуть подрагивали, и я впервые подумал, что он сам боится того, что рассказывает. Или наоборот — слишком сильно надеется, чтобы не бояться.

Я понял: у него уже есть желание. Он точно знает, что загадать. И я не спрашивал. Просто мелькнула мысль — о его матери, что почти не выходила из комнаты последние месяцы. О его отце — который иногда вдруг становился пугающе тихим, когда не пил. Билли не из тех, кто жалуется. Он вообще редко говорил о себе. Но сейчас… я чувствовал, что он устал.

— Ну и чего мы ждём? — сказал я. — Если игра, то игра. Он слабо улыбнулся и кивнул. И мы пошли собирать свои “сокровища”.

Первым делом Билли положил в коробку старую фотографию. Тонкий чёрно-белый снимок, местами выцветший, с мягкими трещинками по краям — как будто само время провело по нему пальцем. На фото — он ещё малыш, лет пяти, в глупой кепке, с застенчивой улыбкой победителя, он стоял в центре. Мать — рядом, склонившись, обнимает его за плечи. В её взгляде — любовь, такая, какую потом больше никто ему не подарит. Это было задолго до того, как болезнь начала стирать её из жизни понемногу, день за днём. Эту фотографию он хранил между страниц толстой книги под кроватью, словно оберег, как часть себя, которую нельзя потерять.

— Это — главное, — сказал он тогда, очень серьёзно. — Без неё — никак.

Следом — монета. Та самая, которую дал ему этот мужчина с заправки. Я спросил его, разве это самая ценная вещь?

— Ну может, если получится вызвать этого дядю, который исполнит желание, он отблагодарит того дядю, который нам про это рассказал, используя эту монетку? — произнеся это слишком по доброму. Что ж, я не знал, как можно отблагодарить кого-то по полустертой монетке, но это была игра Билли и сегодня он заказывает правила. Потом в коробку последовали — часы. Те самые, старинные, карманные, на цепочке. Дедушкины. Умерший ещё до нашего рождения. Часы-луковица — так их называли. Они тикали едва слышно, будто шептали воспоминания. Билли очень их любил.

А вот плохую вещь он выбрал неожиданно — с какой-то почти мальчишеской мстительностью.

— Самокрутка Эйба, — фыркнул Билли. — Вонючая дрянь. Не выношу, как он курит её на веранде. Мама тоже говорит, у неё от этого курения всегда голова кружилась, ведь папа тоже постоянно курит. А он — «настоящий мужской табак». Чепуха. Раз нужно что-то плохое — вот, пусть это будет оно. Пусть идёт с ними.

Он сказал это с таким видом, будто только что раскрыл тайный смысл справедливости. И я вдруг понял — он всё продумал. Всё.

Добыть самокрутку стало для меня делом чести. Я ждал подходящего момента, и он настал, когда Эйб, вечно не спешащий, возился с поленьями у сарая. Я заговорил с ним — сказал, что дверь в свинарнике опять перекосило, мол, надо бы навесить новые петли. Пока он ругался вполголоса, вытирая лоб, я скользнул рукой в карман его рубахи и выудил одну из самокруток. Сердце колотилось, пальцы дрожали, но ощущение игры перебивало всё остальное.

К перекрёстку мы пришли уже под вечер. Солнце спряталось за дальние холмы, и небо стало густо-лиловым, как чернила, разлитые по старой карте. Пахло перегретой на солнце пылью, высохшей травой и чем-то ещё — чем-то, что бывает только летом на закате.

Мы остановились у того самого сухого единственного дерева — старого, корявого, с обглоданной корой. Неясно было, кто грыз — козы или белки, но следы оставались каждый раз, когда мы сюда приходили. Ямку мы выкопали быстро. Земля здесь мягкая, рыхлая. Трава по бокам шуршала от движения, будто шепталась между собой, понимая, что сейчас произойдёт что-то значительное. Внутри коробки уже лежали наши прежние дары — снимок, монетка, карманные часы, та самая самокрутка. Билли молча вытащил из-за пазухи мешочек, развязал. Сухие, белёсые косточки высыпались внутрь — лёгкие, будто из птицы. Ни запаха, ни звука. Только пыль подскочила на секунду. Следом он добавил горсть пепельно-серого порошка — золу, может быть, а может, не золу. Мы вместе закрыли крышку, опустили коробку в яму, засыпали её землёй, утрамбовали. А потом Билли, нагнулся и провёл пальцем по земле — ровно, точно — оставляя крест. И тишина вокруг вдруг стала гуще. Молчание было особенное. Тихо. Даже кузнечики будто утихли.

И тут он подскочил, вспомнил что-то важное:

— Ой! Я же слова забыл! — Какие ещё слова? — удивился я. — Волшебные! Без них ничего не получится!

Он выпрямился, будто стал выше ростом. Руки поднял над головой, закрыл глаза, глубоко вдохнул и произнёс почти с шепотом, но так, чтобы слышало небо:

— Дядя магия, там, где вечер дремлет, мы стоим у перекрёстка, по-честному, без хитростей. Ты прими коробку, лапой своей открой, и сделай так, чтоб стало хорошо нам с тобой. Очень тебя прошу. Правда-правда.

Я не успел ничего сказать — он уже приоткрыл один глаз, взглянул на меня и уверенно кивнул:

— Всё. Теперь можно ждать.

Ветер будто услышал — чуть качнул ветви. Где-то далеко, в самой глуши кукурузы, щёлкнуло — резво, почти как клык. А у меня внутри — кольнуло. Не больно, но странно — где-то между страхом и чем-то волнующим. Будто мы только что потревожили что-то, чего трогать не стоило. Но слова уж сказаны — назад не свернёшь.

— То есть, вы решили совершить некий ритуал, — сказал я, и мой голос прозвучал так, как я и хотел: чуть иронично, чуть суховато, но с лёгким наклоном внутрь. — Вызвать того самого “демона перекрёстка”. По слухам — он забирает душу за желание. Вроде того, что было с Робертом Джонсоном. Великий блюзмен, который однажды заиграл слишком хорошо — и пропал, будто испарился в мгновение.

Я даже не поднял бровей. Не торопился, не суетился. Сидел как положено — ровно, спокойно, с микродозой скепсиса в выражении лица. Снаружи — идеальный журналист. Сдержанный, внимательный, закалённый. Но внутри... внутри было иначе.

Мои пальцы чуть подрагивали под столом, зажатыми в замок. Я чувствовал, как рубашка впитывает пот вдоль позвоночника, хотя в помещении было прохладно. Я старался дышать медленно. Считать слова. Не выдать, что у меня внутри всё колотится как в банке с гвоздями. Потому что он сидел напротив.

Спайк. Джордж Спайк. Имя, которое десятилетиями болталось на границе слухов и архивов у знающих людей, как обрывок плёнки, что-то появляется, то снова исчезает в огне. Имя, которое я выцарапывал из криминальных статей, протоколами проверял по пустым адресам, выкапывал из вырезок в старых журналах о преступлениях. Он был миражом, фантомом с глазами человека, который всегда успевает уйти на один шаг раньше. Но я его догнал. Я его нашёл.

Бар «Остановка» был именно таким, каким он был в моем представлении. Деревянный фасад, потёртые двери, тусклый свет внутри, как будто лампочки уставали светить так же, как и люди — работать. Стены впитали столько дыма, что казались не деревянными, а табачными. Из проигрывателя в углу лилась кантри-баллада про старую дорогу и утерянное время, и она будто просачивалась в воздух, как запах дешёвого парфюма на воротнике.

Народ тут был разношёрстный, но цельный: крепкие шеи, усталые забитые татуировками руки, кожаная кобура на бедрах, почти у всех, у кого ножны. Байкеры, дальнобойщики, парни без рода, без причин улыбаться. И тут — мы. Вполне такие же, только вооруженные глубоким интересом. Двое за столом у окна, в неоновой тени. Я с яблочным соком, по трезвому уговору с дорогой. Он — с копченым бурбоном, в котором отражались отблески прошлого и зеркало будущего. Копченый бурбон — какой интересный выбор. Он не пил быстро. Он вообще ничего не делал быстро. Даже молчал — как будто выстраивал предложения где-то внутри, в комнатах, куда у меня не было допуска.

Бар был звонок и напорист, его атмосфера идеальна, для подобного удаленного от города места, но я был поглащен другим. Я слышал звон бокалов, смех, клацание дверей холодильника за стойкой, но это было всё далеко. Глухо. Как под водой. Я смотрел на него. Впитывал и регистрировал. Он выглядел не как легенда. А как причина, по которой легенды создаются. Его лицо — рельефное, неровное, по-мужски неопрятное, но настолько правильное по своим линиям, что ты не можешь не поверить, что перед тобой человек, видевший слишком много — и умудрился выжить при этом. Фронт его лба — карта странствий без маршрута. Брови густые, но чёткие. Они жили своей жизнью — подрагивали, дёргались, а потом замирали в молчаливом приговоре. Глаза — янтарь и сталь. Смотришь в них — и не знаешь, то ли он сейчас в тебе что-то раскопает, то ли уже всё понял и просто ждёт, пока ты сам это скажешь. Между глаз — напряжённая тень. Может быть, от внутреннего света. Или от бесконечного, патологического раздумья. Нос — с крошечной вмятиной, как будто кто-то однажды решил сказать ему «нет», но не рассчитал силы. Подбородок — как у тех, кто не спорит, а ждёт, пока правда сама из-за него покажется. Щетина — двухдневная, намеренная. Не стиль, а привычка к неизбежному. А губы — прямые, жёсткие. Он ими говорил редко. Потому что, если ты понимаешь, что слова — пули, ты не стреляешь в воздух.

— И чем же знаменит для тебя, так называемый "Демон перекрёстка"? — Он сказал это, не глядя на меня, криво улыбнувшись. Бокал с янтарным бурбоном в его пальцах медленно вращался, и лед, подчиняясь его ожиданию, очень быстро превращался из куба в цилиндр. Я сглотнул от этого осознания, что его голос звучит вживую. Он был плотнее, чем по телефону.

— Ну... я лишь теоретически слышал об этом, в сериалах, рассказах и в сатанинских книгах. Когда мы работали над делом той секты, и… Я так подозреваю, продолжаем работать? — начал я, стараясь говорить ровно, не выдать дрожи и аккуратно задеть важную тему. — В целом, конечно, думаю, что это всё нереально. Сектанты — они... ну, сумасшедшие. Идеи у них — безумные, нелогичные. Уверен, вы и сами... — Я оборвал себя. Знал — зря сказал. Голос мой выдал, что я защищаюсь. Я чувствовал, как диктофон в правом внутреннем кармане пиджака вибрирует тёплым прямоугольником — как приёмник чего-то большого, что пока ещё не прозвучало.

— Ха, — выдохнул он, не поднимая глаз. — Тогда то, что я дальше собираюсь тебе рассказать, должно быть повергнет в шок. После того как ты проглотишь своё недоверие к вещам, которые считаешь нереальными.

И тут он поднял взгляд на меня. Глаза были... пустынные. В них не было ни огня, ни льда — только песок, который пережил всё и готов еще на многое.

— Рад, что ты приехал, Тони. Рад, что ты сидишь напротив. И — немаловажно — что ты записываешь, в таком шумном баре, надеюсь, получится потом что-то разобрать. Это тебе пригодится. Потом. Чтобы больше никто не наступил на те же грабли. На такие… как тогда.

Он сделал глоток, сжав губы. Пауза повисла тяжёлая, слишком долгая. Будто он намеренно оставлял в тишине место, чтобы мои мысли догнали его слова. Я делал вид, что просто слушаю и пытался оставить такую же нейтральную физиономию. Но в голове снова роились эти недомогающие вопросы.

Он знал. Знал, что я записываю. И мое имя. И много чего еще. Откуда?

Я всегда был осторожен. Прятал диктофон под подкладкой, включал заранее — ещё на улице. Старая привычка. Почти рефлекс. Линда смеялась: “Ты скорее бросишь пить, чем перестанешь записывать тайно”, даже на свидании со своей женой, бывало я записывал звук… Но, это было для дела, для подарка. В общем, не важно.

И всё же он знал.

Знал, что я приеду. Знал, как меня зовут — хотя, кажется, я ему никогда себя не представлял. В общем-то да, меня зовут Энтони Роллинс. Наверное, я должен был написать и представиться еще в начале, но так же интереснее, правда?

Но если не отходить от темы — он знал, что я купил пистолет — это стало ясно после того странного звонка с таксофона, когда он прямым текстом посоветовал не брать его с собой. А потом подкинул мне под дверь конверт с адресом этого бара. Так чего уж удивляться, что он знал моё имя. А вот диктофон, как это можно было знать? Дедукция, ударил наугад и попал, у него карманный рентген?

Он знал больше, чем имел право знать.

И тут он кашлянул. Тогда, по телефону, кашель был сухой. Сейчас — глухой, вязкий и мокрый как выстрел в воде. Он согнулся, закрыл рот платком. Когда выпрямился и убрал ткань, я невольно задержал дыхание: на белом хлопке — кровь. Это совсем не хорошо, от таких симптомов люди обычно умирают.

— Подождите… откуда вы… — вырвалось у меня. Я хотел уточнить, про диктофон, с чего он это взял. Но кровь на платке, в моменте, рассеяла мой интерес и, признаюсь — напугала.

Он посмотрел с тем выражением, какое бывает у врача, знающего, что пациент всё равно не поймёт сути операции, но объяснить всё равно нужно — по инструкции, по человечности.

— Не переживай, Тони, — сказал он. — Всё станет понятно. Я расскажу. И как узнал, где ты живёшь. И про пистолет. И почему тебя зовут Тони а меня Джордж. И откуда я знаю и то и это.

Он вытер губы, сунул платок обратно в карман. Повернулся ко мне чуть ближе, будто собирался рассказать пошлый анекдот. Но в голосе не было ни капли иронии. Только спокойствие. Взгляд исподлобья, но брови были максимально подняты, зрачки смотрели на меня с улыбкой, как и губы.

— А ещё… я знаю, как зовут твою жену — Линду.

Он произнёс это последним. Спокойно. Почти мягко. Словно пробовал на вкус, наблюдая за моей реакцией. И она не заставила себя ждать. Я не выдержал.

Где-то в голове щёлкнуло. Не истерика — нет. Жар и взрыв. Обрезанная паника. Я почувствовал, как кровь бросилась в лицо, как пульс проступает в висках. Линзы очков вспотели изнутри.

— Это уже слишком, Спайк. — Я зашипел, напрягаясь всем телом. Стул сдвинулся назад, потому что я встал. — Ты знаешь, что у меня есть пистолет. Ты знаешь про Линду. Ты лезешь слишком глубоко. Ты хочешь угрожать? Ты разговаривал с ней?! Не путай берега, мы можем быть коллегами. Но ты не должен лезть в мою личную жизнь, без моего ведома!

Я вскинул палец, указывая на него, как на обвиняемого. Я не позволю никому прикасаться к своей жизни. Особенно к Линде. Даже её имя — чужим не позволено говорить.

А он — всё так же. Ни на дюйм не изменился. Та же поза. То же лицо. Но через секунду оттаял, расслабился, пробежался глазами по залу, полностью опустился на спинку своего кресла и выдал:

— Вот и хорошо. Наконец-то на “ты”. Я уж думал, не дождусь. Знаешь, что мне в тебе нравится, Тони? У тебя есть то, что нужно. В тебе есть стержень. Резкий, взрывной. Нам он пригодится. Хоть его и сложно достать. Но то что было сложно по итогу становится незаменимым, ведь так было всегда, а дружище?

Он улыбнулся чуть шире. Теплее. Почти с пониманием.

— А теперь расслабься. Я скажу тебе кое-что, что снова собьёт тебя с толку: пистолета при тебе сейчас нет. А если бы был — ты бы не стал его использовать. Хотя бы потому, что…

Он наклонился к столу и кивнул в сторону соседей:

— …вот эти двое за соседним столиком уже напряглись, когда ты произнёс слово “пистолет”. Один, кажется, уже лезет к поясу.

Я обернулся — и правда: два массивных байкера замерли, глаза — насторожённые, тяжёлые. Один медленно опустил руку под стол.

А Спайк — будто расцвёл. Подался вперёд, дышал свободно, как человек, оказавшийся в своей стихии.

— Микки “Стальной Шнур” Франц и Сэм “Мышка” Фишермен? Это вы, пижоны?

Байкеры вскинули головы, уставились на Спайка с лёгким непониманием.

— Мы знакомы, фраер? — буркнул усатый, тот, что покрупнее. Видимо, “Шнур”.

— Ну а как же, — ухмыльнулся Спайк, — если я знаю, что ты обожаешь, когда тебя угощают пивом.

Он резко развернулся к барной стойке и крикнул:

— Эй, Бостон! Налей этим двоим по пиву. За мой счёт!

"Шнур" и "Мышка" переглянулись, хмыкнули и чокнулись недопитым. Ситуация разрядилась так быстро, как и вспыхнула.

— Ты их знаешь, Джордж? — спросил я, не скрывая удивления. Мой прежний запал выяснять отношения, почему-то враз улетучился. Нет, я не струсил. И не забил. Я это запомнил. Резко в памяти всплыло то, что я вообще здесь делаю, в этом баре, рядом с этим необычным человеком. У меня в машине лежит загадочная коробка. В которой лежат вещи, очень и очень похожие на те, которые молодой детектив Джо и его маленький друг Билли положили в другую коробку еще в детстве. То что эта коробка приносила мне неудачи, это безоговорочно. Но по моим ощущениям, мы стремительно приближаемся к развязке, после которой, я смогу задать все вопросы. Нужно оставаться терпеливым. Всему свое время.

— Тони, ты опять не о том думаешь, — сказал он и хлопнул ладонью по столу. — Давай так. Доставай свой диктофон, клади ближе. И я расскажу тебе, что произошло дальше. Там, где всё началось — неподалёку от ранчо дядюшки Эйба.

Он чуть наклонился, и в голосе появилась такая странная уверенность, что у меня внутри что-то съёжилось. Я достал записывающее устройство, положил прямо на стол. А по поводу шумного бара, это он зря. Мой диктофон и не в таких шумных местах умудрялся записывать разговоры. Но это не важно. Я подвинул стул и приготовился слушать.

— Готовься. Твой скептик будет салютовать.

Итак, мы закопали коробку — как будто похоронили что-то большее, чем детские надежды. Земля на перекрёстке снова стала гладкой, как будто ничего не было. И началось ожидание. Мы стояли молча, вглядываясь в сгущающуюся тьму, слушая, как по траве скользит первый ночной ветер. Он задел мохнатую, рыжую макушку Билли, будто кто-то погладил его — нежно, но с намерением.

Солнце уже не касалось земли, его свет выцвел, как старая простыня, и ушёл совсем, будто отрёкшись от нас, часов так на восемь-девять. А на смену вынырнула луна — полная, тугая, до странного быстрая и крупная. Её будто вытолкнули, освободив от тяжёлой серой тучи, сперва прорванной с края, как ткань. Ветер гнал облака, и небо очистилось почти мгновенно. Так бывает перед бурей, на горизонте виднелись грозовые тучи, словно напирающая армия. Или… перед чем-то другим, как знать. Так мы и стояли. Минут пятнадцать. Только двигая зрачками глаз в разные стороны, фокусируясь, то на холмах за которыми раскинуто ранчо, то на единственном сухом дереве с краю перекрестка, то на друг-друге.

И тогда я сказал:

— Билли… не стоит унывать. Знаешь, может, всё это и зря, но твои желания сбудутся. Не все, но… самые важное — да. Даже без всяких… дядек. Ну вот летать, например, не получится. Но кто вообще летает?

Я сказал это, потому что видел: он сник, глаза опустил, будто в коробке он оставил не только "свои самые любимые вещи", но и последнюю веру.

— Джо, — выдохнул он, почти не слышно, — я бы никогда не попросил летать. Он сел прямо на землю, скрестив руки на коленях. — Я просто хотел, чтобы дома стало… нормально. Чтобы мама не болела. Чтобы папа улыбался хотя бы иногда. И уже почти шёпотом: — Лучше бы люди могли летать, чем болеть и напиваться…

Я сел рядом.

— Билли… братец… Я знаю, каково это. — Ты не знаешь, Джо.

— Знаю. Потому что у меня не было даже этого. Ни отца, ни матери. Ни фотографий, ни голосов. Только рассказы чужих людей, да обрывки снов. Живой человек всё переживёт. Даже самое страшное. — Как? — Не сразу. Но переживёт. Поначалу ты будешь рваться — думать, что можно повернуть назад, что можно вымолить, обменять, исправить. Но правда в том, что иногда остаётся только одно — пережить. Пропустить через себя. Ты это поймёшь. Когда время пройдёт. Но, Билли… ещё ведь ничего не случилось. Всё ещё можно решить своими руками. Всё ещё впереди. И я рядом. Понял? Мы — сила.

Я помню эту речь, на зубок. Потому что именно после нее разверзлась земля прямо в том месте, где мы закопали коробку. Сухое дерево у обочины скрипнуло, словно кость. От эпицентра распада земли пошли трещины вдоль всех дорог перекрестка. А в середине была пустота, словна дорога была там постелена номинально. Живое чрево, которое наконец-то получило корм. И оно захотело дышать. Сначала медленно, будто из вежливости. А потом — яростно. Земля всхлипнула, открылась вширь, и над ней поднялся вихрь. Ветер забился, как раненый зверь. Потемнело. Всё небо затянули тучи, налетевшие с такой скоростью, что казались разумными и очень опаздывающими. Небо прогнулось, воздух стал рваться отовсюду. Мы схватились друг за друга. Я вцепился в его комбинезон, он — в мой рукав. И мы побежали. К ранчо, к чему угодно, подальше отсюда.

И тут гром позади. Но он был не как удар. Он был — голосом. Он звучал не снаружи, а будто бил прямо в наши спины. Словно все естество говорило:

— Куда же вы… Я должен вам… желание…

Мы остановились, как по команде. Обменялись взглядами. Билли — глаза сияют, лицо вспыхнуло:

— Это он. Он! Тот самый дядя!

Как раз из середины разлома появился черный силуэт. Он не вышел — он словно соскользнул из тени, как вытекшая капля ночи, сгусток чуждой плоти. Высокий. Очень. Когда он выпрямился, что-то внутри меня сжалось — он был почти под два с половиной метра ростом, но дело было не в росте, а в геометрии. Его тело казалось правильным — но только на первый взгляд. Как будто кто-то пытался слепить человека, но не знал, как на самом деле устроены люди. У него была голова, но чересчур вытянутая. Руки — слишком длинные, слишком тонкие. Пальцы — будто спицы, по пять на каждой руке, но изгибались они неестественно, будто лишены суставов. Он поднял правую руку. И помахал. Медленно и плавно, как в насмешку. Билли, будто под гипнозом, ответил тем же. Его лицо было отрешённым, как у спящего. — Кто это? — прошептал я, но Билли не ответил.

Тень тем временем слегка наклонила голову вбок, будто изучая нас. Я видел лишь контуры, никаких черт, как будто глаза и рот были... там, но их разум отказывался фиксировать. Вокруг него воздух чуть дрожал, как от перегретого асфальта. И в этой дрожи — мне почудилось движение. Вероятно он был не один. Из трещины, из того же небытия, за ним наблюдали еще кто-то — но они не хотели быть увиденными. Пока. Холод пробежал по позвоночнику. Это было не животное. Не человек. Это было что-то… другое.

Билли сорвался вперёд, рванулся — а я всё ещё держал его. Он глянул на меня так, как будто я предатель, каких поискать нужно. Но я держал. Я кричал сквозь рев ветра:

— Билли! Это ненормально! Это не игра! Это опасно!

Он смотрел сквозь меня. — Но, Джо… если он сможет… если он правда может… мама же…

— Билли! НЕТ!

— ПОЖАЛУЙСТА, ДАЙ МНЕ ПОПРОБОВАТЬ!

Я больше не мог держать. Он вырвался.

И я — я отпустил. Я отпустил. Но побежал за ним.

Билли — впереди, как угорелый, будто ветер подгонял его в спину. Я — позади, захлёбываясь в гулком дыхании, задыхаясь не столько от бега, сколько от чувств, которые сжимали грудь, словно ледяные руки: смесь паники, непонимания и какого-то странного, почти болезненного влечения к неизвестному.

Ничто из того, что я тогда чувствовал, не укладывалось в привычные слова. Это было похоже на дурной сон, в котором ты понимаешь, что спишь, но не можешь проснуться. И хуже всего — осознание, что Билли уже не тот… что-то в нём изменилось ещё до того, как мы добрались туда. Чем ближе мы приближались к расщелине, тем сильнее становился ветер — холодный, злой, свистящий, будто сама земля пыталась вздохнуть сквозь то место, где не должно было быть ничего живого. Воздух вокруг уплотнился, стал вязким, как кисель, а сама щель в земле будто пульсировала… как рана, что гноится под кожей мира.

Оно не двигалось, но при этом было вечно в движении. Пальцы, щупальца, кости? Не разобрать. Тень в тени. Форма, в которую глаз отказывался верить, разум — тем более. Билли подбежал первым… и остановился.

Существо медленно… словно нехотя, с ленцой хищника, уверенного в победе… наклонилось к нему. Не было звуков. Даже ветер вдруг стих. В этот миг мир замер, будто сдерживал дыхание. Я видел, как оно присело рядом с ним, как бы приглашая… как бы заглядывая в него.

Я хотел подбежать. Я кричал. Но не смог.

Меня что-то остановило — не физически, а абсолютно. В двух метрах от Билли я врезался во что-то невидимое, неощутимое, но абсолютно непреодолимое. Словно сама реальность вытолкнула меня вон. Я пытался сделать шаг, но ноги предали, тело окаменело. Даже голос мой звучал, как сквозь вату. Даже если бы я решил бежать назад, не вышло бы, я был как муха прилипшая на липучку, мне оставалось только смотреть и кричать:

— Билли… не надо… он не волшебник…

Мои слова исчезали в тишине. И я… я не знаю, услышал ли он их вообще. Он стоял перед ним. Застыв как в цементе, будто само время захлопнулось вокруг меня, я не мог ни шагнуть, ни отвернуться. Я врос в землю — и мне оставалось только смотреть. Смотреть на него.

Да, существо было высоким — чересчур. Неправильно высоким. Вытянутый силуэт казался нарисованным на небе чьей-то больной фантазией. Худощавый, скрюченный, но не слабый — наоборот, в его сутулости было что-то угрожающе собранное. Мантия — или покрывало — обтекала его тело, как вода по каркасу, ни шва, ни ворота, просто ткань проросла изнутри. А голова — она не была головой вовсе. Длинная, узкая, она нависала вперёд, как клюв или клинок, и я понял, что это — капюшон. Но под ним, в глубине тени, вырисовывалась совсем нечеловеческая физиономия. Совершенно неуместная в этом мире.

Морда — ни лицом, ни маской назвать это нельзя. Там были глаза… если это вообще можно назвать глазами. Они горели. Не отражали свет — излучали. Жаркие, будто две печки. При каждом движении головы от них оставался шлейф, как от пылающих углей, размытый и упрямый, и я… я почему-то точно знал, что в них смотреть нельзя. В самую глубину этих глаз нельзя заглядывать. Но Билли уже смотрел. Стоял, как загипнотизированный, точно влитый, и ловил этот взгляд как спасение. Глаза существа были направлены прямо в него. Ни на сантиметр в сторону. Их ничто больше не интересовало в этом мире — только он, маленький рыжий мальчик в клетчатой рубашечке.

Нос… Он торчал из-под капюшона, ярко-красный, точно крыша нашего сарая, вылизанная свежей краской, солнцем и временем. Кривой, слишком длинный, будто кто-то воткнул его туда нарочно, как насмешку над анатомией. Иногда, когда существо чуть склоняло голову, капюшон сдвигался, и я видел больше — янтарные, вросшие усы, клочья щетины, то ли волосы, то ли корни, тянущиеся к челюсти, где скрывались… зубы. Нет, клыки. Острые как осколки стекла, беспорядочные, но выверенные, ими он давно уже не ел, а драл. Черные губы, блестящие, на первый взгляд сделаны из резины, двигались, произнося слова. Я их не слышал. Даже не догадывался о смысле — просто видел, как эти губы открываются, как шевелится всё его лицо. Билли всё слышал. Он кивал. Как ребёнок на утреннике, когда его хвалит взрослый. Улыбался.

Существо протянуло к нему руку — длинную, неестественно худую, казалось, в ней не было мышц, только жилы и кости. Кожа — серовато-прозрачная, как у старого дерева, а на пальцах… когти. Даже не ногти — именно когти. Длинные, изгибающиеся, как лезвия сабель. Он провёл одним из них по щеке Билли, с нежностью, от которой у меня в горле встал ком.

И Билли кивал. Мотал головой, и кивал. Вся эта его фигура — маленькая, рыжая, в комбинезоне, в рубашечке с короткими рукавами — казалась настолько чистой, настолько человеческой… и оттого — ужасной. Потому что он стоял перед ним. Перед тем, кто не должен был быть в этом мире. Перед существом, вышедшим из самой бездны, из самой сути кошмара. И стоял как перед моим другом. Улыбался как перед родным. Но смотрел в глаза чудовищу не от мира сего. И кивал.

Следующие события ярко отразились, в моей памяти, однако я не уверен, что это было именно так. Пока они — Билли и это… существо — шептались между собой, я продолжал наблюдать за происходящим, внутри меня осело что-то тяжелое, липкое, вязкое, не дающее даже моргнуть. Билли даже хохотал в какие-то моменты. Хохотал. Господи, до сих пор внутри все сжимается от этого смеха — светлого, детского, заливистого, будто он и правда стоял перед добрым фокусником, а не перед тем, кто явился к нам неведомо откуда, но по нашему желанию, глупому детскому желанию, кто бы мог поверить.

А потом… позади существа, из самой расщелины — той самой трещины в земле, дышащей сухим ветром, будто забытой глоткой давно умершего великана — начали выбираться другие. Те, что поменьше, они не спешили, выходили по одному. Сперва один — угольно-чёрный, как пепел, затвердевший до стеклянной глянцевости. Потом второй, третий. Потом — больше десяти, может двадцать. А может — бесконечность. Они всё ползли и ползли, без остановки. Издалека похожи на гуманоидных существ, у них вроде бы были руки, были ноги… но передвигались они на четвереньках, и их движения были одновременно порывистыми и пугающе скоординированными. Казалось вся эта стая была частью одного механизма. Сама темнота побледнела бы рядом с ними. Самое жуткое — у них были головы, продолговатости от тела. Без лиц. Ни глаз, ни рта, ни намёка на что-то человеческое. Только воронки, втянутые внутрь , я бы сказал — “черепа”, в которые можно было заглянуть. И внутри — мясистые, розовато-слизистые стенки, похоже это не головы вовсе, а некое отверстие, прямая кишка вглубь чего-то безымянного. Я не знаю, как разглядел это всё с того расстояния, но я это видел. Они были из плоти и, возможно, крови. Существа молча обступили своего предводителя. Они столпились за ним, не издавая ни звука. Ждали, пока он закончит с Билли. И вот тогда… тогда я услышал.

— Ты хороший мальчик, Билли… Готов загадать своё желание?

Слова прозвучали не так, как раньше — не голосом грома, не рыком бездны. Нет. Он говорил сразу всеми голосами мира. Мужскими и женскими. Детскими. Старческими. Глухими, сиплыми, визгливыми. Тысячи уставших, изношенных горл пели в унисон. В каждом звуке дрожало нечто невозможное для человеческого слуха — он не говорил, он вибрировал в тебе изнутри, как смертельная болезнь в костном мозге.

— Да! Да! Да! — закричал Билли, подпрыгивая на месте, хлопая по воздуху всеми руками, как ребёнок, увидевший Санту, вышедшего из камина с мешком подарков, предназначенных только для него.

Я не понимал ни черта. Почему это происходит? Почему именно Билли? Почему рядом со мной? Почему я ничего не могу сделать?..

Я продолжал изо всех сил вырываться из той невидимой западни. Тело стонало от напряжения, руки дрожали, зубы скрежетали. Это была не просто ловушка — это была сама безысходность, материализованная в воздухе. Я был пленником чужой воли, наблюдателем в аду, где ничего не зависело от меня. Лишь глаза оставались свободными. Только глаза. Я смотрел, а внутри меня что-то надломлено кричало — остановись.

И тогда Билли заговорил. Желание.

Он загадывал своё, мать его, желание. И делал это так, будто был уверен: всё сбудется. С абсолютной, детской верой, от которой в горле у меня ком поднимался не слабее, чем от страха.

— О, всемогущий дядя… пожалуйста…

Я хочу… чтобы мама больше никогда не болела.

И чтобы папа… чтобы папа был всегда весёлым и больше не пил…

И чтобы мы все были вместе и всегда были счастливы…

И чтобы Джо… — он показал на меня, и в этот миг что-то сорвалось внутри — чтобы Джо стал тем, кем он хочет… и тоже был счастлив… Пусть он тоже загадает желание…

Он говорил это, словно перед задуванием свечей на торте. С той интонацией, от которой должно становится тепло. Или холодно. Смотря, откуда ты на это смотришь. Мне даже показалось, он стал младше. Голос его изменился. Если бы он, стоя перед этим… существом, опять стал тем самым Билли, что ждал маму с работы и рисовал на кухонных салфетках.

А потом существо засмеялось. Сотней, тысячей глоток. Мир содрогнулся. Воздух разорвался от смеха, как ткань под когтями. Вибрация смеха облизала деревья, камни, где-то со дна моего тело звенели колокола ужаса. Казалось, сам пейзаж корчился от этого звука.

И я подумал — неужели никто не слышит? На ранчо, вон там, через холмы… Неужели никто не чувствует, как этот смех ломает мир? Неужели никто не придёт?..

— Конечно, Билли,

прозвучало женским, тонким голосом,

— Твоё желание будет исполнено,

теперь мужским, страдальческим визгом.

— Но сначала тебе нужно спуститься со мной,

хриплый голос старика еле выдохнул последние слова,

— Вниз. Я познакомлю тебя с твоими новыми друзьями,

пропел детский, мальчишеский, дружелюбный тон.

— Они тебе понравятся, честное слово…

взвизгнул девичий, писклявый голосок.

Тварь говорила всё какофонией голосов человечества, от которого мороз медленно расползался по коже. Этот голос не просто звучал — он вился, обволакивал, проникал в уши, не спрашивая разрешения. Он не был одним — он был многими. Шепчущими. Притворно ласковыми и наглыми.

— НЕТ! БИЛЛИ! НЕ СЛУШАЙ ЕГО! НИ ЗА ЧТО! — я заорал, не чувствуя горла. Слова были болванками. Они отскакивали от прозрачных стен, растворялись в воздухе. — ЭТО ЛОВУШКА! ЭТО ОБМАН! БИЛЛИ, ПРОШУ!

Но Билли… улыбался. Улыбался широко, наивно, по-детски искренне. В этот момент я уже не знал — он ли сделал выбор, или это нечто выбрало за него. Он обернулся, озарённый счастьем, как будто увидел рай.

— Джо! И тебе можно загадать! Я договорился! — крикнул он, радостно и гордо. Он вытянул руку вверх и показал мне свой мизинец — тот самый, которым мы всегда клялись друг другу навечно. Потом развернулся, будто больше меня не существовало. И тут… они появились. Эти чёрные, маслянисто-блестящие существа, выскочили сразу, как только он сделал шаг к краю. С неестественной, рваной скоростью, словно время для них текло по другим законам, они сомкнулись вокруг Билли. Обступили плотно, как капли чернил, разлившиеся по воде. И исчезли. Все вместе. Засосанные обратно в расселину. Без звука.

— Н-нееееет… КУДА?! БИИИЛЛ!!! — Вырвалось из меня. Голос мой уже мне не принадлежал, если бы я кричал из-под воды. Я пытался убедить себя, что вот-вот проснусь, вскочу, Билли будет рядом, и я расскажу ему о самом страшном сне своей жизни…

Существо выпрямилось. Полностью. Оно теперь стояло во весь рост. Тело его больше не скрывалось за дымкой — и я пожалел, что видел это. Оно повернулось ко мне. Меня накрыло волной жара. Так резко, представь, в грудь ударил раскалённый кузнечный молот. Я отпрянул, зажмурился. Словно посмотрел в само солнце. Невыносимо. Хотелось выцарапать глаза, только бы не видеть, не знать, не помнить. И тут подул ветер. Не просто ветер — а напор, как при падении с горы: встречный, обжигающий, даже губы начало чуть жечь. И по этому потоку, сквозь горячие струи, я почувствовал — он говорит со мной.

— Не бойся, мальчишка… ты мне не нужен, — произнёс он, снова чередуя голоса разных людей, похоже это было что-то обыденное, как если бы он говорил о сломанной игрушке. — Твой друг… он уже расплатился. Сполна.

В его голосе звучало хищное удовлетворение.

— У него душа… чистая. Правильная. Ровно такая, какая нужна. Его даже не пришлось уговаривать — сам шагнул к нам, когда понял, что его поступок подарит счастье родным. И всему миру… Мир без боли, мир без войны. Ах, какой добрый, правильный мальчик…

С каждой фразой этой твари мне становилось физически плохо. В ушах начал раздуваться глухой, невыносимый гул. Как если бы изнутри их кто-то пытался вывернуть. Давление нарастало — будто я оказался на дне океана без скафандра, и барабанные перепонки вот-вот лопнут. Я заорал. Не от страха — от боли.

— Не бойся. — Он развлекался. — Открой глаза. Я не стану тебя гипнотизировать. Или… что ты там себе надумал, ха-ха-ха.

Я не хотел. Я не мог. Но глаза сами собой распахнулись. И я сразу пожалел об этом.

Передо мной раскинулась панорама — всё ранчо, как на ладони. Словно я взлетел в небо — и именно оттуда видел всё, что мне дорого. Вот только я и вправду взлетел, а теперь начал падать.

Поток ветра, рвущий кожу лица, хлестал меня, как плеть. Я летел стремительно, отвесно, прямо вниз. В сторону родной, иссушенной солнцем земли. В сторону дома, в котором вырос. В сторону конца. Сердце оборвалось. Вот она — моя смерть. Старая добрая земля внизу стала смертельной посадочной площадкой. Я кричал. Завывал, как раненый зверь. Но где-то в глубине черепа — кто-то щёлкнул тумблер. И страх исчез, просто ушёл, его отключили. Я понял: всё. Я умираю. И не могу с этим ничего поделать и смирился. Крик оборвался. Даже… даже появилась странная лёгкость, почти наслаждение. Я наконец отпустил всё и вот, когда до земли остались какие-то жалкие секунды… Я снова закрыл глаза, ветер исчез, всё стихло. Так что… неужели смерть приходит именно так — резко и без звука?

Я распахнул глаза — и в темноте, почти в упор, сияли два янтарных, горящих изнутри глаза. Его глаза.

— Как же легко вас, людишек, перехитрить, — прошипел он, не отворачиваясь.

Он вгрызался в мой разум, точно в спелое, сладкое яблоко — безжалостно, бесцеремонно, с мерзким удовольствием. Я вдруг застыл, весь, от макушки до пят — время на миг застыло вместе со мной. Рот онемел, руки стали как ватные, грудь сдавила бетонной плитой.

— А ты не такой уж и обычный, парень, — хмыкнул он, осматривая меня взглядом плотоядного зверя. — Ты бы мог стать отличным легионером. Да… хорошим бы ты был бойцом для нашей армии.

Он будто взвешивал меня, как мясник тушу на крюке.

— Ну ладно, загадывай желание. А там посмотрим, кем ты станешь.

Он отпустил сознание, и я рухнул, тяжело, всем телом — прямо на спину. В грудь ударило дыхание, изо рта вырвался рваный кашель. Вернулась подвижность — ноги, руки, всё снова стало моим. Я всхлипнул, судорожно пополз назад, упираясь в землю, пятясь от этого… чудовища.

— Ты обязан загадать желание, — донеслось до меня. — Не зря же твой дружок, Билли, так просил.

— Я… ничего не хочу! Верни мне Билли! — крикнул я, не думая. Только это и было в голове. Только это — правда.

Он зарычал, не с гневом, а с такой усталой, презрительной усмешкой, так если бы я сказал самое жалкое, что можно было придумать

— Э, нет, так не работает. Мне ты, в сущности, не нужен. Я бы и не исполнял твоего желания вовсе, если бы не Билли. Но… с ним у нас другой уговор. Так что подумай. Быстро. И говори. Иначе — проще убить тебя.

Его голос при этих словах будто прорывался сквозь трещины в самой реальности. Казалось, всё вокруг — пространство рыдало из-за него.

— Ладно… — выдохнул я, дрожащий, опустошенный. — Хорошо…

Я собрал остатки воли в кулак.

— Я хочу, чтобы это было неправдой. Хочу вернуться на несколько часов назад… и остановить Билли. Уговорить. Спасти.

Я не думал долго. Это было в сердце, оно само подсказало. И в том моменте — это было правильно. Я так думал.

— Отличная идея, маленький человек… — протянул он, смакуя каждое слово. — Но буду честен, хоть и не должен. Билли ты всё равно не вернешь. Не в том смысле, в каком ты это понимаешь.

Он медленно наклонился вперёд. — Но твоё желание… я исполню. Посмотрим, что же вы там спрятали интересного в своей коробочке.

Он развернул свою иссохшую, костлявую руку, будто раскрывал чёрную воронку, и повернул ладонью к небу. И из-за его спины, беззвучно, по воздуху к нему поплыла та самая коробка, которую мы зарыли всего несколько часов назад. Она двигалась медленно, казалось, её тащили на нити, невидимой и вязкой, как паутина. Коробка мягко опустилась на его длинную ладонь. Когда он сомкнул пальцы, те застыли в форме клетки — каждый с заострённым, болезненно длинным ногтем.

Дверца коробки раскрылась сама по себе, словно в ней заворочалась воля, независимая от нас. И вдруг — кто-то невидимый дёрнул за тончайшую нить — изнутри коробки вспорхнули все предметы, один за другим, и повисли в воздухе.

— Тут и думать не нужно, — прохрипел он с нажимом, — какой из них дети выбрали бы самым… худшим.

Остальные вещи — ненужные, с шорохом рухнули обратно. Осталась лишь самокрутка. Она продолжала висеть между нами, покачиваясь, что привязанная. Он разжал пальцы. Коробка вздрогнула, вспыхнула слепым, бледно-жёлтым светом, и рассыпалась в дым — исчезла в ту же секунду. Его челюсть распахнулась до неестественного, хищного размаха, обнажив клыки — длинные, кривые, потемневшие от чего-то недопустимого. Язык — чёрный, глянцевый, как мокрая щетина — скользнул из пасти. Он заржал.

— Отличная идея! — закричал он чужими голосами, то высоким, то басистым. — В твоей семье ведь курили, Джорджи… Курили много! Потому ты и не видел своих родителей, они просто… оставили тебя. Да-да!

Он откинулся назад, и я почувствовал, как в ноздри ударил запах угля, пепла и чего-то гниющего.

— И ты будешь курить, мальчишка! Да ещё как!

В этот миг самокрутка старика Эйба вспыхнула синим, ледяным пламенем и опустилась прямо к моим ногам. Огонь не колебался — он горел ровно.

— Бери,человечек! — гаркнул он, и голос разлетелся эхом по всему пространству. — Хватай, пока можешь, и вдохни дары преисподней в своё нутро! Ты ведь сам пожелал вернуться… На несколько часов назад. Чтобы… что-то исправить. Так и будет. Хватай, тебе говорят! — последние слова он выкрикнул всеми своими голосами сразу — хриплыми, детскими, звериными, старыми. Это был вопль изнутри бездны.

Мои уши загудели, и я инстинктивно прикрыл их руками — иначе бы они просто… лопнули.

Секундочку. Подожди немного.

— Бостон, дружище, обнови, пожалуйста, нам напитки, а то в горле пересохло! — сказал Спайк и прервал свою историю. Историю, в которую никто бы и за миллион лет не поверил, если бы рассказывал кто-то другой.

Я сидел напротив, почти не дыша. Слушал и смотрел в темное зеркало — ничего не понимал, но оторваться не мог. В голове крутилась одна мысль: как он сам в это верит? Это ведь сказка для сумасшедших. Но было одно "но" — я тоже видел… кое-что. Тогда, ночью, на обочине трассы между ниоткуда и ещё дальше.

Существо. Или силуэт. Или отблеск чего-то чужого, голодного и невозможного. Пять секунд — и всё исчезло, будто само небо вытерло это ластиком. После всего произошедшего я решил, что это была галлюцинация. Адреналин, бессонные ночи, стресс — всё в одном флаконе. Сознание надломилось, и в щель пролез этот… зверь.

Но Спайк смотрел на меня так, если бы знал больше — неужели. Будто сам шёл рядом с этим зверем. Он говорил спокойно, без нажима — но каждое слово резало скепсис как стеклорез.

— Тони, не раскисай, — он чуть подался вперёд, — Я понимаю, ты не веришь. Дай закончить. Я докажу. Ты мне поверишь — я это знаю. Даже если будешь врать самому себе — поверишь.

И в этот момент к нам подошёл Бостон.

Бармен с лицом, которое давно всё видело. Волосы скрыты под кепкой с надписью “BULL’S”, движения точные, как у хирурга. Поднос — как продолжение его руки. Он поставил два стакана — передо мной и Спайком. Стекло мягко звякнуло о дерево стола. Ни слова. Только короткий кивок, будто дал понять: «Слушай. Он не шутит.»

Мы подняли бокалы, выпили не чокаясь и Спайк продолжил.

…Не в силах больше терпеть этот нестерпимый гул, я поддался. Просто схватил горящую самокрутку с земли — огонь жарил и коптил кожу, прожигал пальцы, но отпустить я её не мог. Я впервые держал сигарету. Не знал, как ею пользоваться, как правильно курить. Всё, что я ощущал — это тепло в ладони, пульсирующее, как бешеное сердце.

Я поднёс её к губам, попытался сделать затяжку, и синий огонь тут же соскользнул внутрь — как живой, как существо. Он выжег мне рот, горло, лёгкие — каждый внутренний орган вспыхнул изнутри, словно я проглотил метеор. Я завопил. Пронзительно, отчаянно.

Существо снова заорало:

— Кури! Не останавливайся!

Его голос сотрясал воздух, он входил в грудь, как удар. Мне ничего не оставалось, как снова приложиться к самокрутке — теперь она выглядела обычной, почти безобидной, но с каждым вдохом я чувствовал, как она сжимает мою волю в кулак. Каждая затяжка сопровождалась вспышкой огня. Самокрутка жила. И я уже не мог остановиться. Я втягивал дым, едкий, как щёлочь, он пробирался в меня полностью. В какой-то момент я уже не был уверен — это я курю её, или она курит меня.

Моя голова начала вращаться, казалось, кто-то схватил её за волосы и начал крутить с бешеной скоростью. Пространство стало жидким, растекалось в стороны, исчезали границы. Я потерял ориентацию, перестал понимать, где верх, где низ. Всё закружилось, затряслось. Я упал на спину — в глазах кромешная тьма. А тело… кто-то невидимый и безликий схватил его за конечности и начал волочить по полу, хаотично, словно я был привязан к дикой лошади за ноги, а она мчалась во весь опор, не ведая жалости, так мне казалось. Это было невыносимо. Необъяснимо. Ужасно. И вот… в какой-то момент — провал. Темнота. Тишина. Сознание отключилось. А когда я очнулся, то лежал в своей постели. В своём старом добром ранчо.

Пробуждение было как пощёчина. Я вскочил — сердце колотилось, спина мокрая от холодного пота, руки дрожали. Я захлёбывался в судорожном дыхании, оглядываясь вокруг. Комната. Моя. Та самая клетушка, которую я называл спальней. Маленький чулан, где едва помещалась кровать. Но всё было… как надо. Всё родное.

Это был сон. Да! Да-да-да! Только сон!

Я соскочил с постели, надел штаны, накинул рубашку и, не раздумывая, выскочил на улицу. Было утро. Но… слишком тихо. Ни петуха, ни гула скота. Ничего. Навскидку — восемь, может девять утра. Я проспал. Да ещё как. Почему дядюшка Эйб меня не разбудил? Почему не накостылял за дисциплину?

Это было странно. Вокруг не было ни души. Только… запах. Резкий. Жгучий. Настоящий. Запах… гари. Я пошёл за дом, и тут же… сердце рухнуло в пятки.

Небо расчертила жирная, чёрная линия дыма. Подняв взгляд вверх, я понял — она уходит в облака. Но, опуская его обратно, я столкнулся с тем, что видеть не хотел. Нет. Пожалуйста, только не это. Я выдохнул, но воздух не поступал на вдохе. Передо мной на горизонте — пылающий дом. Дом Билли. Он не просто горел. Он истлевал, он был поглощён языками самого ада. Это не был пожар. Это был погребальный костёр. Жар доходил до меня, хотя я стоял в пятидесяти метрах. Волны жара — как удары в грудь. Вокруг бегали люди — жители деревни. Кричали, передавали вёдра, кто-то гнал скот, кто-то тянул хлипкие шланги, дяде Эйбу было не до меня, он руководил процессом тушения. Но вскоре все поняли: спасти нечего. Дом догорит и сгорит до основания. Я тоже помогал. Чем мог. Вёдра. Дежурство. Ожоги.

А в голове — одно и то же:

Это был сон? Или… это он пришёл по-настоящему? Это плата? Или таким образом это существо выполняет желания, он забрал их всех, чтобы они были счастливы вместе. Теоретически отец не пьет и мать не болеет… Ужасно. Билли… Билли больше не было. И я — единственный, кто знал почему. Позже приехали пожарные, полиция. Начали расследование. Вердикт: отец Билли напился и заснул с сигаретой. А его больная жена просто не смогла вовремя среагировать. Но их насторожило другое: нашли только два тела. Оба — взрослые. Выходит Билли там не было. Меня тоже вызывали — допрашивали. Я плакал, всхлипывал, клялся, что не знаю, где он. Отстали быстро. Сказали — мальчик в шоке. А дядюшка Эйб вообще подтвердил, что я пришёл домой рано, лёг спать, и весь вечер был как выжатый лимон.

Все последующие дни я не находил себе места. Дядя Эйб, с его привычной молчаливой чуткостью, дал мне время прийти в себя. Хотя я знал — никакого времени не хватит. Ни недели, ни месяца, ни всей оставшейся жизни. Кто-то когда-то сказал мне, что время лечит. Но что оно лечит, если ты видел то, чего не должен был видеть даже взрослый? Когда во плоти встречаешь нечто из-за пределов здравого смысла, начинаешь сомневаться — а много ли вообще взрослые на самом деле понимают?

Дом, где жил Билли, догорел. Пожар потушили. Осталась обугленная коробка с потрескавшимися стенами и запахом гари, въевшимся в землю. Теперь это был не дом, а мемориал. Надгробие семье, исчезнувшей из этой жизни, и… самой дружбе. Без него. Без Билли. Он теперь, возможно, в месте похуже, чем его родители. Хотя, честно, откуда мне знать?

Через пару дней я решился снова подойти к тому перекрёстку. Хотелось… не знаю… удостовериться, что всё это было наяву. Или — что наоборот, не было.

Пыльный просёлок встретил меня прежним глухим безразличием. Ни трещин на земле, ни следов борьбы, ни отпечатков — ничего, кроме тишины и сухого, одинокого дерева напротив, чьи кривые ветви, казалось, тянулись за мной. Даже ветер здесь затихал, будто боялся нарушить покой этой проклятой точки.

Я постоял немного, потом опустился на колени — прямо в самом центре. Начал копать руками, не обращая внимания на то, как мелкая, сыпучая земля забивается под ногти. Я копал до тех пор, пока руки не онемели. До крови. Ничего. Ни коробки. Ни ленты. Ни намёка. Будто и не было ничего вовсе. Будто Джо... никогда и не существовал.

Я пытался подобрать слова, чтобы описать своё состояние, — и не находил. Это было как стоять по колено в болоте, которое медленно, неотвратимо затягивает. Я рыдал. Не как ребёнок, а как кто-то, у кого вырвали половину души. Куда бы я ни посмотрел — всё напоминало о нас. Места, где мы скакали, кричали, играли в спасателей, строили дом на дереве. Всё было пронизано его голосом, его смехом, его присутствием. А теперь — всё это казалось невыносимо пустым. Дни шли. Я пытался вернуться к работе — помогать на ферме. Но легче не становилось. Наверное, становилось даже хуже. И на лицах взрослых я видел ту же безысходность, ту же тяжесть, только скрытую за натянутыми улыбками. Вечерами, когда я краем уха слышал разговоры Эйба и Эллы на кухне, в их голосах звучала та же тревога. Эйб говорил, что не верит в версию о пьянстве отца Билли. Он знал его слишком хорошо. Говорил, что тот никогда не курил в доме, потому что его жена не переносила запах табака. А особенно в последние месяцы — когда ей было уже совсем плохо. Элла кивала, соглашалась, но говорила мало. И всё это — как ножом по нервам.

В нашем маленьком поселении беда — это не просто трагедия. Это шрам на всём. На каждом.

По ночам меня преследовали кошмары. Я возвращался туда, к перекрёстку, к огню, к этому существу. В одних снах оно ломало меня, растягивало и сшивало обратно. В других я падал с высоты, разбиваясь об землю. А иногда… иногда Билли сам приходил во сне. Смотрел прямо в глаза и говорил, что всё в порядке. Что это был его выбор. Просил не беспокоиться. Но как не беспокоиться, если ты каждый день просыпаешься с ощущением, что жизнь не стоит выеденного яйца.

Я не спал. Еле дремал по часу-два. Я стал тенью самого себя. Всё, что раньше имело смысл, теперь казалось декорацией. Пыльной, искусственной, неуместной. И вот, одной бессонной ночью, я вышел на крыльцо. Там, где дядя Эйб всегда курил по вечерам. На кресле-качалке висела его рыбацкая безрукавка. Я почти не думая, не рассуждая, полез в карман и достал оттуда самокрутку и коробок спичек. Будто что-то вело меня, словно рельсы под ногами, а я — старый поезд, и у меня нет тормозов. Я ушёл подальше, за дом, туда, где стоял питьевой колодец. Он когда-то снабжал водой несколько домов, в том числе и сгоревший. Теперь тот дом был лишь пятном в ландшафте. Но мне его не было видно. Я сел у стены хлева. Изнутри доносилось сонное мычание, хрюканье — обычные ночные звуки, раньше успокаивающие. Сейчас они казались отголоском чужой, далёкой жизни.

Я вставил самокрутку в рот. Поднёс огонь. Вдох.

Фигура выросла мгновенно напротив колодца — вытянутая, закопчённая, словно сотканная из пепла и угольных остатков сгоревшего дома. Два горящих глаза смотрели не просто на меня — в меня. Сквозь плоть, сквозь воспоминания, сквозь чувства. Это было то существо. Но я больше не чувствовал страха. Ничего, кроме чистой, перегретой, жгучей ярости. Я затянулся ещё раз. Дым оседал в лёгких, как сажа, но приносил странное чувство покоя. Всё вокруг начинало плыть, контуры растворялись. Боль от потерь, тревога, вина — всё отступало. Оставался только я, этот дым и он.

— Ну что ты, ублюдок, вылупился?! — вырвалось из меня. Голос — сорванный, пьяный от усталости и ненависти.

— Думаешь, я тебя боюсь?! Ты приходишь каждую ночь — рвёшь моё тело, ломаешь мой разум. Ты забрал его! Билли! Мою половину! Теперь пришёл за мной?! Так бери! Забирай! Чего ждёшь?!

Я задыхался от злости и дыма. Сидел, прижатый к земле, как раненое животное, но орал как безумный капитан, бросающий вызов буре. Я попытался встать. Меня качнуло, ноги предательски соскользнули, мир завертелся, как карусель. Тело мотало из стороны в сторону — будто я стоял не на земле, а на палубе гибнущего корабля в середине шторма.

Он долго и проникновенно молчал, не шевелился и просто созерцал. Но потом произнес.

— Вот теперь твой путь начинается, маленький Джо. Удачи.

Его голос был… бесплотен. Не эхом — ощущением. Как будто мои внутренности зазвенели от этих слов, а кости отозвались дрожью. Он исчез — как испарина в мороз. Я остался один. Окурок догорал в пальцах. Я докурил, ощущая, как горечь уходит в горло, а во рту — вкус меди и крысиных фекалий, голова тяжеленная и не управляемая. И вдруг...

Шлёп.

Резкий, глубокий звук. Как будто что-то тяжёлое и живое упало в воду. Я вздрогнул. Прислушался. И тут — вой. Живой, панический, рвущий сердце. Собака. Скулёж и лай, глухой, отчаянный, дикий. Гарольд.

Я сорвался с места. Колодец был всего в нескольких шагах. Сердце билось, как барабан тревоги. Я подбежал, вгляделся в темноту. Ни огня, ни фонаря — только пустота. Но звук был живой. Гарольд тонул. Я метался вокруг, как безумец. Ни лестницы, ни платформы. Лишь старая, тонкая верёвка, свисавшая сбоку — не для людей. Для вёдер. И мне этого хватило. Я схватился за неё, на полном автомате, даже не осознав — что делаю.

Я прыгнул.

И понял ошибку — ещё в воздухе.

Верёвка с визгом рванула сквозь мои ладони, обдирая кожу до сырого мяса. Ладони вспыхнули болью, как будто мне в руки вогнали раскалённые гвозди. Я попытался ухватиться — бесполезно. Тело полетело вниз.

Камни. Сначала левый висок — звонкий удар, искры в глазах. Потом лопатка — треск, как ломаемая ветка. Потом таз — и уже не было звука, только внутренний звон. Все происходило слишком быстро. Каждое столкновение было как удар гигантского молота по живому мясу. Вся вертикаль полёта — это серия боли, как будто я проходил очищение смертью. Я врезался в воду, как глыба мяса. Она не приняла меня — она проглотила. Холод ударил в грудь, как нож. Влажная темень закрыла всё. Я хлебанул воды в первую же секунду. Лёгкие рвались, сердце билось в панике. Что-то подо мной дёрнулось — Гарольд. Он бился, царапался, захлёбывался рядом, мешая, топя меня сильнее. Я пытался всплыть, пытался грести, но тело не слушалось. Правое плечо, кажется, сломано. Шея затекла и я понял, я совсем не шевелюсь и не чувствовую ног. Вода лезла в горло. Я вдыхал — воду. А в голове бился только один вопрос:

“Вот так я умру? Вот так всё кончится? Тупо.”

Но было поздно. Последний вдох — и ничего, кроме воды. Холод. Темнота. Гарольд булькал рядом, тоже умирал рядом со мной, как это мило. Затем — тишина.

Я распахиваю глаза, будто меня вырвали наружу из густой, ледяной воды, словно сама ночь выплюнула обратно, не решившись переварить. В пальцах догорает самокрутка, табака осталось половина, но я не спешу стряхнуть — дым тянется тонкой ниткой и будто вплетается в темноту, соединяясь с ней. Всё вокруг застыло. Та же ночь, та же тишина, за спиной хлев с покосившейся крышей, впереди — колодец, окутанный высокой травой и сорняками.

Плюх.

Звук падает прямо в сердце, и тут же из глубины вырывается протяжный вой, переламывающийся в жалобный скулёж. Гарольд. Опять. Он там, внизу. Мозг не сразу слушается, мысли вязнут, как в вату их замотали. Снова? Повтор? Видение? Я щипаю себя за запястье, сильнее, до боли, и кожа откликается резкой реальностью. Не сон. Всё по-настоящему. Я рванулся к колодцу, ноги сами понесли, но каждый шаг проваливается в вязкую землю - откликаясь штормящим меня состоянием. Это не просто колодец, я знаю это слишком хорошо. Это яма, чёрное жерло, обложенное неровными камнями до щиколотки, а сверху над ним корчится деревянная конструкция с катушкой. Обычно здесь всегда дежурит крышка, старая, тяжёлая, чтобы никто не оступился ночью. Но сейчас её нет. И от этой пустоты, от этой зияющей дыры у меня сводит живот.

— Гарольд! — голос мой треснул, сорвался и резанул тишину. — Держись, дружище!

В ответ из глубины плеск, гулкое завывание, которое эхо бережно тянет по каменным стенам вниз и вверх, будто сам колодец учится у пса, повторяет его муку, пробует её на вкус. Я наклоняюсь, но тьма там живая, густая, как смола, и она тянется ко мне, дышит, шевелится, словно ждала этого часа. И вместе с её дыханием возвращается то старое чувство, слишком знакомое — ледяная вода, набившая горло, онемевшие руки, пустые лёгкие, в которые смерть заходила так свободно, как к себе домой. Колодец помнит меня.

— Спокойно, — выдавливаю, стараясь придать голосу твёрдости, хотя внутри всё рушится. — Мы это уже проходили.

Почему он провалился? Крышка всегда на месте. Всегда. Кто её снял? Человек? Это чертово существо? Мысли мельтешат, скребут в черепе, будто мыши в старых стенах. Подступ к колодцу низкий, и старый, пёс мог не заметить, мог шагнуть в темноту. Но слишком многое здесь не случайно. Веревка предназначена для ведер, и её вид обжигает воспоминаниями: я уже держал её в руках, уже знал какова на вкус боль сожжённых ладошек и последующей смерти калеки-утопленника в моем исполнении. В прошлый раз она меня подвела. Теоретически можно спуститься, медленно, без рывков, нащупывая ногами каменистую стену и что дальше? Я не стану играть с колодцем ещё раз. Даже если это было ведение моей смерти, оно было достаточно реалистичным, чтобы попробовать это.

— Гарольд, слышишь меня? — я наклоняюсь ближе, ладони упираются в мокрый камень, холодный от ночных ветров. — Сейчас приведу дядю Эйба. Пять минут туда и обратно. Всего пять, понял? Держись! Лапами — к стенке, упирайся, не сдавайся!

В ответ снизу плеск, хриплое повизгивание, и сердце у меня сжимается — кажется, что в этом звуке слышится мольба. Может, я и накручиваю себя, но в темноте этот жалобный голос рвёт на части.

— Я вернусь, — говорю вслух, будто пытаюсь убедить не только Гарольда, но и самого себя. — Ты его не заберёшь.

Из колодца тянет сыростью, тяжёлой и холодной, от неё по спине бегут мурашки. Но я глушу этот холод криком: — Держись, Гарольд! Я скоро!

Я срываюсь с места, бегу так быстро, что земля хлещет по пяткам, а дыхание сбивается на резкие рывки. Дом всего в двух минутах за холмом, но каждая секунда — вечность, и эта вечность убивает сильнее, чем сама вода.

Я влетаю в дом, дверь хлопает так, что едва не слетает с петель. — Дядя Эйб! Быстрее! — голос срывается, в горле привкус металлической крови. — Помощь нужна! Гарольд тонет!

Эйб выскакивает из спальни, торопливо натягивая трико и застёгивая рубашку прямо на ходу. — Что значит «тонет»?!

— Упал в колодец!

— Какого чёрта он там делал?!

— Я… не знаю, дядюшка, — выдыхаю, и разговор обрывается, потому что мы уже бежим обратно во двор. Колодец встречает нас глухой тишиной. Такая, что даже ветер обходит стороной, мне страшно — неужели… Всё, мы не успели?

Эйб наклоняется над краем, вглядывается в чёрную глубину. — Эй! — кричит он, голос срывается в пустоту. В ответ, сквозь каменное эхо, пробилось жалобное, хриплое поскуливание. У меня подкосились ноги, я едва не рухнул на колени от облегчения.

— Гарольд… — выдохнул дядя, и в голосе его впервые дрогнуло что-то тёплое, человеческое. — Держись, малыш. Завтра тебе овец гонять, а ты что устроил, дурень…

Он резко выпрямился. — Слушай сюда, Джо. Я тебя спущу. Обвяжу петлёй за туловище, ты дойдёшь до дна, обвяжешь Гарольда, я вас вытяну по очереди. Я сам туда просто не пролезу, смекаешь. Понадобится ещё одна верёвка побольше — для тебя. Беги в амбар, живо!

Слова ударили, как камни: «спущу»… «до дна»… снова туда, где я уже видел смерть. Но я рванул, перебирая в голове жуткие мысли, утирая слезы, которые рождаются из-за жуткого предчувствия, шепчущее: “Ты сейчас умрешь”. Челнок до амбара и обратно занял очередные пять минут, хотя казались вечностью. Мозг метался, то мысли, то страх, и всё в кучу. Я вернулся с толстой, шероховатой верёвкой — той самой, которой когда-то сцепляли коров при перегоне. Эйб уже колдовал над петлёй.

— Так, Джордж… — он всегда звал меня так, когда было серьёзно и не до шуток. — Эта верёвка прочнее, не разрежет тебе кожу. Ею тебя обвяжу. А вот этой, от ведра, закрепим Гарольда, под передние лапы, рычагом его быстро вытяну. В воде пробудешь недолго, только чтобы его обвязать. И главное: не пугай пса. Испугается — начнёт барахтаться и утянет тебя вниз. Понял?

Я кивнул, но в висках стучало молотками: «смерть… смерть…» Голова пошла кругом, я весь побледнел. Эйб заметил. — Джо! — он хлопнул меня по щекам так, что глаза вспыхнули. — Очнись! Тут нечего бояться. Плевое дело, сынок. Просто привяжи собаку, потом я тебя вытяну, гуд?

— Гуд, дядя. — Утирая мокрые щеки и дыша вдвое быстрее обычного, нахмурил брови и принял ситуацию на грудь. Там Гарольд и я его вытащу.

Верёвка туго охватила грудь, дышать было тяжело. Методично и прерывисто спускаюсь в каменное горло колодца, и каждый метр — это холод, сырость, гул, давящий со всех сторон. Внутри всё трясёт от воспоминаний: да, я уже умирал здесь.

Внизу Гарольд барахтается всё слабее. Лапы не бьют по воде, а лишь чертят круги, отчаянные и пустые — замерзли и ослабли. Ещё немного — и он уйдёт.

— Гарольд, я уже близко, — шепчу, и сам не слыша свой голос в этой каменной бочке и сжатой грудной клетке.

Верёвка дёргается, я покачиваюсь, как марионетка, и вот пальцы наконец цепляют мокрую лапу. — Дядя, стой! — крик, и спуск замирает. Я опускаюсь в воду рядом с псом.

Гарольд оживает, как только чувствует меня: лапы цепляются за плечи, шерсть мокрая, тяжёлая, в глазах — паника и облегчение. И в этот миг всё плохое исчезает — я жив, он жив, и у нас есть шанс. Вода обжигает холодом, как тысячи ледяных игл, вгрызается в кости, в суставы, в сами внутренности. Она не просто держит меня, она цепляется, как живое, тянет вниз, обволакивает, будто хочет вывернуть лёгкие наизнанку и не только. Я жду, пока Гарольд ещё раз вскинет лапы, и в этот миг просовываю под него верёвку, пальцы немеют, не слушаются, но я всё же обвиваю его грудь. Узел затягиваю зубами — он скользкий, пропитанный уже не питьевой водой, как кровь, но держит.

— Дядя! Поднимай его!

Лабрадор взмывает вверх, откашливается, передние лапы лупят по воде, задние уже не шевелятся, хвост режет темноту хаотичными кругами. Сверху скрипит рычаг, деревянные волокна натягиваются, трещат, как старые сухожилия, не привыкшие к такой тяжести. И вот я остаюсь один — верёвка, что держит меня, повисает без натяжки. Я болтаюсь в ледяной бочке, в каменном мешке, и холод уже добирается до сердца.

И тогда тьма шевелится. Это не движение воды и не эхо. Она живая. И вдруг… она заговорила.

— Как трогательно… — голос тянется мягко, с ленивой насмешкой, и тут же рассыпается, множится, будто десятки ртов говорят сразу, перебивая друг друга. — Опять герой. Опять вниз, туда, где ты уже умирал. Я замираю. Голос не принадлежит воздуху, не рождается в камне — он внутри и вокруг, в крови, в дыхании, прямо в голове.

— Хватит… чего ты хочешь от меня? — шепчу в пустоту, но слова глушит гул, я закрываю уши и из-за этого начинаю тонуть.

— Ах… да уже ничего, — голос становится женским, тёплым, кокетливым, почти соблазняющим, а потом тут же ломается, рявкает грубым мужским тоном и срывается в хохот. — Я подарил тебе дар. Но ты этого даже не понял. Ты лишь пригубил.

— Дар?.. — холод в груди становится гуще воды, тянет вниз, но я не хочу на дно.

— Я позволил тебе заглянуть туда, куда смертным нельзя. Познать вкус. Но ты не распробовал. Хочешь… вдохнуть до конца? — последнее слово звучит, будто улыбка, растянутая на весь мрак.

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони, но пальцы едва шевелятся, окоченели. — Я не хочу ничего твоего!

— Хочешь, Джо, — голос хихикает, становится детским, пронзительным, а в следующую секунду старческим, сиплым, с мокрым кашлем. — И получишь. О, ты ещё вернёшься. Мы встретимся.

И вдруг сверху — движение, скрежет, крики. Голос исчезает так же резко, как появился.

— Джо! — орёт Эйб. — Держись! Буду тебя тянуть, сейчас, только упрусь поудобнее!

Верёвка натягивается, моё тело начинает подниматься, и в этот миг — треск. Такой, что закладывает уши. Будто сама кость колодца ломается изнутри. Секунда — и сверху рвётся грохот. Камни срываются, бьют о стены, рассылают осколки в лицо и плечи. Я поднимаю голову и вижу, как от кладки отваливается глыба. Огромная. Эйб, упершись всем телом, тянул меня, и своим весом обрушил то, что держалось века. Время распадается. Камень летит прямо на меня. В полумраке, дрожащем багровым светом, в его очертаниях мерещится голова ребёнка. Билли? Лицо без век, глазницы пустые, а изнутри рвётся огонь, живой, с хищными щупальцами, и они тянутся ко мне.

Последнее, что я слышу — не крик Эйба, а многоголосое шипящее эхо, изнутри моей головы: — Дар всегда требует плату.

Глыба падает закрывая собой и без того немощное свечение.

Эйб тянет верёвку, рычит, дерётся за каждый дюйм. Но он уже знает. Знает, что тянет не живого племянника, а останки. Из чёрной пасти колодца показывается голова, размозжённая камнем, потом мокрая рубашка прилипшая к телу. Кровь течёт вместе с водой, капает, впитывается в пыль. Эйб падает на колени. Он прижимает меня к себе, ладонями закрывает проломленный череп, словно может удержать то, что вытекает — вернуть назад. — Это я… Это я… — хрипит он, захлёбываясь собственными слезами. Гарольд стоит рядом, лапы дрожат, шерсть прилипла к бокам. Он поднимает морду и воет — протяжно, надрывно, так, что этот вой рвёт тишину на клочья. Эйб качается, прижимая меня, и бормочет снова и снова: — Прости… прости…

Я открываю глаза — опять спиной к амбару, в пальцах догорает самокрутка, оставив жгучее белое кольцо. Всё то же место, та же ночь. Голова раскалывается, как от удара камня, и я почти слышу, как ломается череп, как вода смешивается с кровью. Но вместе с этим приходит мысль — не мягко, не шёпотом, а сразу, резко, будто клинок вошёл в голову: нельзя повторять то же самое. Она не звучит словами, это больше похоже на ток, на всплеск, на резкий «щелчок!» в крови. Я вижу верёвку, как она срывается с ладони, помню треск кладки и падение глыбы. И вдруг ясно, как в шахматной партии, где прежний ход стоил жизни: если тот путь привёл к гибели, значит, сила была не тем оружием. Ошибка не в усилии, а в подходе. Я начинаю перебирать варианты, осторожно, как будто каждое решение может снова убить меня. Спускаться вниз — нет. Тянуть — нет. Снова в пасть — значит снова в смерть. Гарольд ведь не человек. Его язык другой. Он слышит интонацию, запах, привычный ритм, голос хозяина. Он доверяет звуку. Может, ключ в этом? В том, чтобы позвать, удержать вниманием, дать ему сигнал, который отведёт его от края. И тут мысль вспыхивает — как кислород, прорезающий удушье. Она простая и потому страшная: я ведь могу просто позвать его. Не бороться, не рваться вниз, не ломать себя, а… позвать, предотвратить всё. Я чувствую, как сердце, которое секунду назад било холодной предсмертной гулкостью, теперь рвётся вперёд. Я не просто вернулся — я получил шанс, второй ход, возможность всё исправить. И в этой ясности вдруг рождается лёгкая, почти пьяная радость.

Я кричу в ночь: — ГАРОЛЬД! ГАРОЛЬД, МАЛЫШ, ТЫ ТУТ?!

Сначала тишина. Потом — шорох у колодца, тревожный, но живой за высокой травой и сорняками. И короткий визг, будто сам пёс спрашивает: «Как ты меня увидел?». Я вытягиваю руки перед собой, как к испуганному ребёнку, и тихо говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Стой, Гар… не двигайся.

И тут, в запале, я машинально хлопаю себя по карманам — ищу хоть что-то, что могло бы удержать его внимание. Пальцы нащупывают твёрдый, крошливый комок. Я вытаскиваю его — и в ладони оказывается печенье. Те самые печенья, что я ещё днём прихватил с кухни Эллы. Забыл, сунул в карман и теперь они здесь — будто ждали именно этого момента.

— У меня есть вкусненькое, — добавляю я уже увереннее.

Он выходит из тени — глаза, два лунных блика, настороженные, внимательные. Я двигаюсь медленно, будто каждый шаг может оборвать эту тонкую нить доверия. Ладони выставлены вперёд, дыхание сбивается, и вдруг я чувствую его тепло под руками. Схватил. Оттащил от края. Перевёл через землю — подальше от той пасти, где мы оба уже умирали. Я протягиваю печенье. Он хватает его жадно, хвост дрожит и дергается. И в этом простом движении, в лёгкой дрожи его хвоста, в его доверчивом взгляде — моя грудь наполняется ошалелым, почти детским счастьем. Слёзы сами накатывают, горячие, липкие, текут и не хотят останавливаться. Я плачу от того, что смог удержать его от смерти, что этот миг — живой, настоящий.

Но вместе с облегчением в груди свербит вопрос. Как? Я действительно вернулся? Переродился? Это сон, видение? Или всё же… дар? Тот самый? Если это дар, то это демонический дар? То есть, я теперь не попаду в рай? Для чего он мне, чтобы вернуть Билли? Какой смысл существу, которое забрало Билли давать мне такие силы? Или это инструмент моего истязания? Я помню смерть. Со мной теперь вряд ли все так, как было до этих всех событий, я теперь точно стал другим. Если я могу вернуть этот момент, могу позвать Гарольда и остановить падение, значит ли это, что мне позволят и дальше менять судьбу? Но если так… где цена? Какая плата за это? Воспоминания?

Я задаю себе эти вопросы, и каждый — как камень на сердце. Но пока нет ответа. И всё равно я смеюсь сквозь слёзы, потому что сейчас важно одно: Гарольд рядом. Я рядом. Мы живы. А значит, у меня ещё есть время…

— Энтони, — сказал Джордж, чуть наклонившись вперёд, — я умирал здесь, в этом баре, уже десять раз.

Я хмыкнул.

— Ты серьёзно сейчас это сказал?

— Серьёзнее некуда, — он смотрел на меня спокойно, будто говорил о погоде. — Я уже пил с барменом, играл в карты с теми двумя за твоей спиной, слушал их истории, а потом один из них разбивал мне голову бутылкой, второй — пускал мне в горло розочку. Меня тут и стреляли, и душили. Я всё проверил.

Внутри у меня всё похолодело. Не потому, что я ему верил — наоборот. Потому что я начинал ловить себя на мысли, что он продумывает каждый жест, каждое слово и ведет свой спектакль, но зачем, какой в этом смысл? Джордж был таким: он копался в чужих историях, ковырялся в старых шрамах. Я видел это не раз при работе с другими детективами, но этот был уверен в каждом своем слове, либо очень уверенно делал такой вид.

— Джордж… — я постарался говорить ровно, но голос всё же дрогнул. — Ты знаешь, я уважаю тебя. Ты лучший детектив, с которым я когда-либо работал. Но сейчас ты несёшь чушь.

— Думаешь, я сочиняю? — он слегка наклонил голову и усмехнулся. — Хорошо, давай проверим. Через пятнадцать секунд после того, как я закончу говорить, Стальной Шнур и Мышка начнут спорить о Мэри Энн. Шнур встанет, толкнёт Мышку, и его пиво расплескается прямо тебе на плечо. Спустя ещё пять секунд заиграет Riders on the Storm — и под этот великий хит всех времен — бар оживёт, начнётся настоящий бедлам. В ту же минуту бармен, отвлёкшийся на драку, уронит бутылку виски Лагавулин, и она разлетится вдребезги, наполняя воздух ароматом торфа, йода и копчёного бекона. Чёрт побери, жалко будет этот божественный напиток.

А потом, у тебя появится шанс увернуться от дешёвого «Джека Дэниелса», которым Мышка и Шнур любят разбавлять пиво и которым они пару раз уже отоварили меня по виску, от чего я соответственно умирал пару раз. Советую этим шансом воспользоваться: у той бутылки стекло крепче, чем у кузнечного молота. И вот, после этого — мы спокойно продолжим наш разговор. Ну что, готов?

Я едва удержался, чтобы не рассмеяться ему в лицо.

— Скажи честно, ты что, всех подкупил?

— Нет, Энтони. Я просто здесь уже был. Много раз. — после сказанного, он соединил указательные пальцы одной руки с большими пальцами другой и получилась рамочка, через которую он смотрел на меня — Мотор!

Я хотел ответить, но за спиной раздался глухой удар кулака о стол, и голос Шнура перекрыл гул бара:

— Мэри Энн была моей, Мышка!

Мышка коротко хохотнул — сухо, с издёвкой, будто хотел добить спор. Стальной Шнур рванулся вперёд, толкая его плечом. Я машинально повернул голову вслед за движением, и в этот момент кружка в руке Шнура накренилась. Мир внезапно замедлился. Я смотрел на свое собственное плечо — и увидел, как золотистая пена срывается с края кружки, зависает крошечными каплями, отражая тусклый свет лампы. Потом — ледяная волна пива пролилась мне за шиворот. Холод вонзился в кожу, но отшатнуться было поздно. Не успев выругаться, как в дальнем углу щёлкнул проигрыватель. Глубокие ноты Riders on the Storm поползли сквозь шум бара, и будто по команде всё ожило: стулья заскрипели, кто-то опрокинул кружку, голоса стали громче, смех — резче. И все побежали к дерущимся. Я повернул голову к стойке — и как раз успел увидеть, как бармен, отвлёкшийся на перепалку, роняет бутылку Лагавулин. Она полетела вниз, вращаясь в воздухе, и, ударившись о плитку, взорвалась брызгами янтарной жидкости и россыпью стекла. В нос мгновенно ударил густой аромат торфа, йода и копчёного бекона. Но времени насладиться им не было. Я снова дёрнул головой в сторону драки — и заметил, как Мышка, замахнувшись на Шнура, промахнулся. Его кулак сшиб со стола бутылку «Джека Дэниелса». Та взмыла в воздух, и, не имея ничего общего с целенаправленным броском, полетела прямо мне в голову. Сердце ухнуло вниз. Мир снова замедлился. Я видел, как внутри бутылки дрожат крошечные пузырьки, а тусклый свет пробивается сквозь коричневое стекло. Тело само рванулось в сторону. Бутылка пронеслась мимо и влепилась о стену с глухим, тяжёлым звуком — будто молот ударил по наковальне.

Я выпрямился, обвёл взглядом хаос вокруг. Всё произошло ровно так, как он сказал.

От соседних столиков уже мчались байкеры и подвыпившие гости. Они прорвались сквозь толпу, кто-то схватил Мышку, кто-то вцепился в жилет Шнура, оттаскивая их от центра зала. Стулья гремели, бутылки звенели. Схватку быстро вытолкали к выходу, и дверь громко хлопнула. Шум, крики и мат остались снаружи, а в зале снова осталась только музыка — мягкий дождь, начавшийся недавно и глухой гром Riders on the Storm.

Я перевёл взгляд на Джорджа. Он всё так же сидел напротив, чуть подался вперёд, локти на столе. Ни улыбки, ни торжества — только лёгкая бледность и глаза, в которых смешались усталость и что-то тёмное.

— Понимаешь, — сказал он тихо, — я не волшебник и не пророк. Я просто знаю, что будет дальше, потому что уже это прожил. И да, Энтони… каждое такое «возвращение» рвёт меня на куски. Лёгкие горят так, что иногда я думаю, что умру от боли, а не от пули. Но, чёрт возьми, смерть меня не берёт.

Я хотел что-то сказать, но слов не нашёл. В голове шумело. С одной стороны, всё это было похоже на дешевый трюк. С другой — слишком уж много совпадений для одного вечера. И почему-то мне стало холодно, как будто мы сидели не в баре, а на тающем леднике, меня морозило и знобило, видимо, от легкой пробившей скорлупу моего скепсиса — веры. Я вытер плечо салфеткой, пытаясь убрать липкую пену, но пиво уже успело впитаться в ткань рубашки, оставив холодное, вонючее, неприятное пятно.

Я покосился на Джорджа.

— То есть… — медленно начал я, — ты хочешь сказать, что «сохранился» в этом баре, умираешь здесь снова и снова… только для того, чтобы продемонстрировать мне свои фокусы? Даже учитывая, что это убивает твои лёгкие и… ну, по твоим же словам, вроде убивает, а вроде и нет?

Джордж чуть склонил голову набок, и на его лице появилась тень улыбки.

— Ты очень проницательный, Энтони. Не зря работаешь с полицией, хоть и числишься журналистом.

Он сделал паузу, и в этот миг в бар стали возвращаться зеваки с мокрого побоища двух пьяных друзей на улице.

— Конечно, это было бы глупо, — продолжил он, — прожигать себя ради того, чтобы блеснуть перед тобой умениями с того света.

Я молчал, чувствуя, что сейчас он выдаст нечто более весомое, чем все его прежние слова.

— На самом деле, — сказал Джордж, — мы здесь по делу. И не просто по делу — по одному из достаточно весомых, которое продвинет сюжет моего расследования. Помнишь историю с сектантами? Это лишь первый шаг. За ними есть кое-что большее, куда опаснее.

Он наклонился вперёд, и в его голосе появился тот низкий, почти рычащий оттенок, который я слышал у него тогда по телефону, словно общаешься с туберкулезником, который сохраняет свою брутальность и не знает что он скоро умрет.

— Я ищу выход на демона, Энтони. На того самого, что всё это начал. На мужчину, который тогда передал Билли ту чёртову коробку. Вещи, которые мы закопали на перекрёстке… они были не просто приманкой. Это был ключ. И демон воспользовался им. И ты мне, кстати их привез и я их уже видел. Отличная работа.

Я напрягся. Имя Билли в этом разговоре прозвучало как выстрел. А то, что он видел вещи, которые лежат в моей закрытой машине превращали меня просто в полностью беззащитного человека перед ним. Он все знал. Это феноменально.

— И ты хочешь сказать…

— Хочу сказать, — перебил Джордж, — что моя настоящая задача — вытащить Билли из того ада, куда он попал. Добраться туда любой ценой, разорвать там всё, что можно, и вычистить заразу до основания.

Он на мгновение отвёл взгляд в сторону зала, словно проверяя что-то, что видел уже раньше.

— И сейчас, здесь, в этом баре, находится человек, из-за которого я умирал уже десять раз.

Мне стало еще холоднее, хотя в помещении было душно от дыма и запаха пролитого спирта.

— Десять раз… — тихо повторил я, — и всё ради этого?

— Да, — кивнул он. — Но раз мы с тобой сейчас разговариваем, и ты всё видишь и слышишь… значит, я наконец нашёл выход. Нашёл способ, как с ним взаимодействовать без наших смертей, а тем более увечий.

Он снова посмотрел на меня, и я заметил, как в глубине его взгляда мелькнуло что-то, от чего у меня сжалось внутри. Это был не азарт, не злость, а та хладнокровная решимость, которую я видел только у людей, готовых идти до конца.

— А я тебе зачем? Почему ты позвал меня сегодня? — Я задал вопрос, который остался без ответа, потому что он встал и направился к выходу.

Глава 8

Страх — древнейшая тень сознания. Он не имеет формы, но рождает и управляет ими; не имеет голоса, но наполняет тишину эхом. Люди рисуют его с клыками, символизируют тюремщиком решимости, но он никогда не держал ключей. Его власть строится на иллюзии: мы сами воздвигаем стены, веря, что они непроходимы.

Глаза страха действительно велики: в них тени становятся чудовищами, а пустота звучит рокотом приближающейся беды. Но если задержать в них взгляд, иллюзия рушится. Зверь растворяется, остаётся зеркало, в котором отражается собственная беспомощность.

Кто видел его истинное лицо, знает — страх не уничтожает, он преобразует. Он оставляет след, грубый и неумолимый, но именно этот след становится самой прочной тканью человека. Шрамы — это не уродство, а доказательство, что боль прожита и преодолена. Тогда страх теряет силу: вместо ужаса он приносит ясность.

Он ждёт ребёнка, который дрожит в темноте, но встречает зверя, чья шкура пропитана ночами ужаса и чьи глаза видели больше, чем позволено. Он зовёт к бегству, а получает шаг вперёд. Он играет на струнах души, надеясь вызвать стоны, и нечаянно извлекает аккорд ярости.

Самый страшный кошмар — это не смерть. Самый страшный кошмар — это тупик, вечное отсутствие направления, невозможность шага. Но там, где есть цель и выбор, страх рассыпается дымом по ветру. И человек, пройдя сквозь него, возвращается не пленником, а хозяином: он идёт рядом с тенью и знает — она не имеет власти над тем, кто однажды выдержал её истинный облик.

---

Обычно взрыв гранаты в замкнутом пространстве не оставляет шансов: калечит полностью, если не убивает. В лучшем случае — оторванные конечности, разорванные барабанные перепонки, слепота, превращение в вечного пациента. Да, выжить реально… но разве можно это потом называть жизнью?

А что, если именно это и есть жизнь — всё, что осталось?

Пока ты дышишь, значит, способен на что-то. Пусть даже и на смерть. Но эта граната, лежащая в метре от Рональда Дейла, выглядела воплощённой в металле кончиной. Время застыло. То ли это было «предсмертное замедление» для подведения итогов, о котором говорили многие, висевшие на волоске, то ли слишком долгий «шипящий» момент горения замедлителя взрыва. На самом деле, ничего необычного: перед ним советская РГД-5, с задержкой в четыре-пять секунд. Без чеки она уже источала уничтожение, а он стоял, не двигаясь, так и держа пистолет на вытянутой руке, направленный в дверной проём.

Секунды тянулись вязко. Ничего не происходило. И тогда Рональд позволил себе то, что обычно делают только умирающие: вспомнить хорошее. Но вместо картинок счастья он упёрся в белую пустоту. Как так?

Ни одного тёплого воспоминания?

Только армейские эпизоды, пропитанные гарью и кровью.

Вот они с отрядом празднуют захват авиабазы Аль-Асад. Вот он, сидящий на трупе талиба, убитого в ближнем бою после бомбордировки. Авиаудар пришёлся почти рядом, союзный взвод захлёбывался в хаосе схватки, а он, контуженный, с гулом в ушах и мутным зрением, сумел достать нож и добить врага. И в тот миг, с пульсирующей болью в голове, он был самым счастливым человеком на земле — оттого, что живёт, пока другой умер.

Жизнь до армии будто растворилась: вычурная, пустая, не желавшая всплывать. Он помнил её: Рональд Дейл жил, словно существование тянуло его на дно с самого начала, и он тщетно пытался выбраться, как лягушка в бочке со сливками. В школе он был слабым, нескладным мальчишкой — его дразнили, били, заставляли выполнять унизительные поручения. Он не был трусом: каждый раз старался дать отпор, пусть чаще всего это заканчивалось синяками и смехом в его адрес. В нём жила упрямая искра сопротивления, но она никогда не перерастала в пламя победы. После окончания школы он поступил в училище на механика, надеясь, что там жизнь изменится. Но всё повторилось: насмешки, неуверенность, трудности. Он пытался завести отношения, долго встречался с девушкой, но она в итоге оказалась таким же посредственным издевательством, которое преследовало его по жизни — она изменила. Это предательство окончательно обрушило шаткий фундамент его веры в себя и людей. Работу он искал с отчаянным упорством — разгружал фуры, садился за руль, хватался за любую возможность, но везде чувствовал себя чужим и ненужным.

Мать, любившая его безоговорочно, умерла, когда он учился на втором курсе. Отец погиб гораздо раньше, ещё во время событий в Персидском заливе. Смерть родителей оставила зияющую пустоту. Отец говорил сыну, когда тот был мал: «Запомни, сынок! Если случится нечто, что заставит тебя думать, будто всё кончено — это фальш! Только трусы так думают, которые не в силах взять себя в руки и посмотреть проблемам в глаза. Ты не трус. Если не получается сегодня — получится завтра. Надо бороться и всегда идти вперёд, воевать за свои интересы!». Эти слова въелись в память Рональда, и именно они удерживали его, когда мысли становились особенно тёмными. Он дошёл до стены. Стоял перед ней и не видел будущего. Мир казался чужим, жизнь — ненужной. И вдруг на экране телевизора вспыхнуло то, что перевернуло его изнутри: кадры одиннадцатого сентября: башни, дым, кровь. Он почувствовал, как внутри зажглось новое, яростное чувство: ненависть к террору и готовность бороться. Впервые за долгие годы глаза его наполнились не слезами, а огнём.

Армия стала единственным очевидным выбором. Когда он поступил на подготовку, то испытал то, чего никогда прежде не чувствовал: естественность и уверенность. Там, где другие ломались от усталости, он жил и наслаждался этим. Каждое упражнение, каждое препятствие — как будто он наконец делает то, ради чего родился. Здесь не было насмешек, предательства или пустоты. Здесь было его место.

Своё прошлое он старался стереть, но первое время оно всплывало в сознании как поплавок: мама, сидящая с чашкой чая на кухне, отец — строгий и молчаливый, читающий газету до отправки на службу. Они были хорошие люди, знали к что хотели, не то что он. Но война всё поменяла, хоть и сама она никогда не меняется.

Она стала его настоящей жизнью. И если уж умирать — то здесь, как солдат, а не как бродяга и алкоголик. Стоп. Бродяга? Алкоголик?

Мысль обожгла сознание, появилось ощущение дежавю — другой жизни, и в тот же миг прогремел взрыв.

Мир сжался во мгновение, глаза заволокла тьма. Тело рвануло вверх, как тряпичную куклу, и теперь он болтался в невесомости, поднимаясь всё выше. Пространство больше не имело значения: помещение исчезло, осталась лишь тьма и ощущение полёта. Боли не было. Может, его разорвало на куски, и нервные окончания попросту перестали существовать? Или наоборот — ни один осколок не коснулся его? Реальность утекала, а он не мог ухватить, какая из версий ближе к правде.

На поле боя он сотни раз видел, как гранаты крошат тела. Сотни раз сам кидал их в живую силу врага. Но то, что происходило сейчас, не имело ничего общего с опытом наблюдения со стороны.

Всё сосредоточилось в голове. Будто сдетонировало что-то не в комнате, а внутри черепа. Перед закрытыми глазами вспыхивали цветные ауры, резкие и беспорядочные, но как он ни пытался, глаза не открывались. Сознание горело огнём, как подожжённый склад боеприпасов. В ушах гудел свист, привычный контузии, но теперь он был нескончаемым, словно целый арсенал взрывался у него в голове. «Пришла ли уже смерть? Или я всё ещё жив?» — спросил он себя. Но в тот же миг понял, что вопрос сам по себе лишён смысла. Какая разница? Он всегда был готов умереть. С первого дня, когда попал в армию, когда впервые ощутил, что жизнь начинается только там, где кончаются унижения его мирного бытия. В армии смерть не была врагом — она была сослуживицей, вечной соседкой по окопу. И если сейчас она наконец протянула к нему руку, то это был правильный миг. Он был к этому готов.

Если бы кто-то мог взглянуть на Рональда со стороны, то, наверное, увидел бы улыбку. Глупую, странную, но честную. Ведь он не раз уже пытался умереть — и каждый раз смерть обходила его стороной.

В раскалённом Ираке, где воздух пах гарью и пылью, а каждый поворот улицы мог скрывать засаду, он двигался так, будто сам перед этим раздавал команды противнику, как им расположиться, чтобы было удобнее их убивать.

«Смерть не хотела его забирать, она была с ним заодно, потому что он нёс её слова своим врагам», — говорил его взводный.

Он не раз врывался в дома на улицах Багдада и Мосула, где каждая дверь могла быть начинена взрывчаткой, где каждое окно скрывало стрелка, но по непредвиденным случайностям, когда Рон заходил на штурм, ловушки не срабатывали, противники оказывались медленнее и впоследствии мертвее. Там, где обычный солдат замер бы от страха, он шагал вперёд, входил в здание и делал ровно столько выстрелов, сколько было врагов внутри, а затем выходил, оставляя за собой гробовую тишину — целым и невредимым. Ударом ноги пробивал дверь в следующее здание и снова и снова.

Так было и тогда, когда их подразделение получило неверные данные: разведка обещала пятьдесят боевиков на окраине Фаллуджи, но когда они вошли в город, улицы ожили — из окон, из подвалов и минаретов кричали, казалось, миллионы стволов. Асфальт плавился под ногами, а воздух рвался от автоматных очередей и взрывов РПГ. Его люди таяли с каждой минутой. Когда всё стихло, и вторая группа пришла зачищать остатки свирепой бойни, они нашли Рональда среди горы мёртвых соотечественников. Он сидел, прижавшись к стене, с ножом, вросшим в ладонь, весь в крови, и не готовым отступать, он просто поприветствовал новых солдат и пожелал им удачи, после чего доложил о противнике оставшимся в локации, принял амуницию и отправился дальше; никакие приказы его не останавливали. Рональд — военный феномен.

А теперь — вот он, парящий, как будто именно здесь и нашёл то, чего всегда искал. Смерть не страшила его. Наоборот, он к ней стремился, как к последней награде, как к освобождению. И это было почти счастье.

И вдруг— резкий толчок. Тело упало вниз. Давление вернулось с жуткой непосредственностью: грудная клетка сжалась, с лица соскользнула пыль, в нос и рот ворвался запах гари и чего-то металлического, словно кто-то растопил старую монету и Рон вдохнул её вместе с воздухом. Он не мог сделать глубокого вздоха — лёгкие работали, словно их собрали на заводе в Китае и не удосужились зарядить аккумулятор до конца. Мир вокруг был смещён: звук — липкий и растянутый, изображения — как пленка, по которой провели влажным пальцем.

Руки — чужие, грубые, пахнущие потом и порохом — стали тянуть его за плечи и за бедра. Ощущение извлечения было похоже на то, как вытаскивают утопленника: сначала тело кажется тяжёлым, как камень, а потом — вдруг — перестаёт сопротивляться, мимолётно становясь лёгким и ломким одновременно. Камни и куски бетона скрежетали под ладонями, щебень царапал кожу, в глазах летели искры. Его куртка зацепилась за арматуру и тянула кожу; оттягивание дало резкую, электрическую боль по всей длине рук, сопровождая это всё звуком рваной ткани.

— Держи голову! — коротко бросил кто-то, голос был знаком, строг и сух. — Бакс! — кто-то окликнул в ответ, и все двинулись скоординированно, будто игроки, отрепетировавшие этот номер тысячу раз.

После того, что случилось в Фаллудже, имя Рональда Дейла разнеслось далеко за пределы его роты. Высокое командование обратило внимание на его невероятную живучесть и послужной список, похожий на хронику кровавых легенд. В своих рядах он стал самым смертоносным солдатом — но одновременно самым неудобным. Неуправляемым, словно буря. Ротные командиры грозили ему и увольнением, и военным трибуналом, и даже расстрелом. Рональд лишь усмехался и бросал коротко:

—Сначала догони меня.

После исчезал. Уходил в бой, крушил врагов с безумной яростью, а возвращался всегда — с новыми зарубками на ствольной коробке, каждая из которых означала чужую смерть.

В итоге его заметили там, где угрозам и неповиновению нет места. Его не только повысили в звании — еще отправили в другое отделение, туда, где не боялись безумцев, а ценили их. В элитное спецподразделение — морских котиков. Там ему впервые доверили отряд, и Рон перестал быть одиноким воином. Но и его подчинённые оказались не менее безбашенными, чем он сам.

Фанк. Мастер гранатомёта, чьи руки могли превращать стены в пыль и танки в груды железа. Под руководством Дейла он провёл столько диверсий, что их можно было бы внести отдельной строкой в учебники по военной тактике.

Мейсон. Боевой врач. Чаще всего он был лишь тенью в стороне, но когда кому-то требовалась помощь, его присутствие спасало жизни. К тому же, он оказался великолепным тактиком и стратегом — именно его холодные рассуждения часто удерживали Рона от шага в бездну, подсказывая лучшее решение в самые сложные моменты.

Бакс. Водитель, каких не рождается дважды. Он умел управлять всем, что могло ездить по земле, плыть по воде и даже летать. Снайпер, мастер боевых искусств и человек, превращающий любой транспорт в оружие. Его звали «Ювелиром», потому что в руках Бакса даже ржавый грузовик становился точным инструментом войны.

Позже к ним приставили ещё одного— молодого Джона Свифта. Он казался чужаком: слишком юный, ни разу не нюхавший пороха, почти выпускник корпуса военной подготовки. Но начальство сказало прямо: он нужен. Радист, хакер, человек, способный управлять новейшей техникой. Дроны, только-только появившиеся в арсенале армии США, в его руках становились глазами отряда. Он подключался к камерам, взламывал сети, открывал Рональду двери в мир, куда раньше тот шёл лишь с ножом и автоматом.

В таком составе они стали скальпелем в руках армии, выполняя критически важные и самые опасные задания. Иногда настолько секретные, что отчёты о них даже не попадали в архив. И постепенно их команда перестала быть просто боевой единицей. Они ели вместе, спали вместе, шли в бой вместе. С каждой миссией они становились ближе. В конце концов, они стали семьёй.

— Старина Рон, ты как? — хрипло, неуместно писклявым детским тоном, но с паникой, закричал голос, отдалённо напоминающий Джона, и его слова рассыпались, как стекло. — Эй, вылезай! Держись, мы тебя вытащим.

— Фанк, держи под таз! — прозвучал приказ. — Джон, дай мне ленту, да не ту — вторую.

Рон слышал эти имена как через вату: отдельные зубчатые слоги, обрывки смысла. Взгляд был размытым; лица — знакомыми, но далёкими. Они выпихивали его наружу, одно движение — и грудная клетка сжалась так, что Рон почувствовал, как что-то хрустнуло внутри, а потом — острая, плоская боль пробежала вдоль ребра. Где-то в черепе хлопнуло, и мир снова провалился в яркие, слепящие пятна. Он видел, как одна рука, на пальцах которой остались черно-жёлтые следы от стреляной сажи, отчасти оттянула заполнившую рот смесь пыли и крови. Рон не мог сглотнуть; язык был ватным, слова не рождались.

— Он жив, дышит, — коротко констатировал Мейсон, проверяя зрачки, прижимая палец к шее, считывая пульс с бледной вены — Сознание спутано, контужен по-полной. Давайте его в Хаммер, там хоть можно зашить, зафиксировать.

— Конечно выжил, он же бессмертный! — сказал Бакс.

— Есть проникание в грудь? — спросил Фанк, и в его голосе проскользнуло недоумение: кровь на ладони не совпадала с ожиданиями. Он тотчас же сжал руку в кулак и молча начал искать кровотечение.

— Есть, но терпимо, — сказал Мейсон. — Жгуты, бинты. Бакс, подай аптечку — быструю перевязку. Джон, держи голову ровно, не дёргайся, без лишних движений.

Они подняли его в положении лежа, перед этим подстелив брезент из машины — тяжесть его тела пружинила и отдавала болью. Каждый шаг сопровождался лязгом снарядов, и разрывы вокруг были будто в другом измерении: взрыв — пауза — хриплый шёпот ветра — снова взрыв. Пулевые очереди стучали по металлическим листам где-то рядом, отражаясь в его внутреннем слухе как далёкий барабан. Время растянулось: шаги, рука, давление на грудь, запах плавленого пластика.

— Слышь, Рон! — Джон снова пытался прозвонить сквозь его муть. — Слышь, старый, ответь мне хоть чем-то! Ты слышишь, чёрт тебя побери?

Но Рон не мог ответить. Губы шевелились, мысли путались, как провода в кармане; язык не слушался. Он видел, как Фанк с усилием и грубостью прижимал к его телу запасы ткани, давя на кровоточащую рану в районе груди, кровь била ручьём и не хотела останавливаться. Рон подумал: «Надо же, это моё первое серьёзное ранение, как так вышло?». Бакс вопил, коротко и отчётливо: — Хватайте его, больше нельзя ждать, берём домой! — и подошёл, распахнул заднюю дверь Хаммера.

Внутри было тесно,пахло соляркой, металлом и старой резиной. Свет фонарика резал воздух и бросал резкие тени на лица. Рон чувствовал, как его опускают на жёсткую скамью; трение железа по спине — холодное, шершавое — заставило его дёрнуться. Кто-то задел его шею, осторожно подложил мягкий валик, другой — быстро разрезал верхнюю часть тактической рубашки, вытащил клок ткани, из которого сочилась тёмно-коричневая жидкость. Он видел, как Мейсон открыл небольшой флакон, игла блеснула в свете и вошла в место где-то на плече.

— Это морфин, — услышал он, словно откуда-то сверху. — Чуть, чтобы не потерял сознание. Держите ладони на бинтах, плотно.

Кто-то вытер ему рот салфеткой, кто-то расстегнул на шее воротник, чтобы легче дышалось. Голоса сливались в ритм: команды, короткие фразы, шёпоты успокоения. Они обсуждали то, что случилось — «в здании взорвалось, там завал, мы едва прорвались, когда стрельба утихла» — но эти слова катились по поверхности его сознания, не цепляясь: были слишком большие, слишком энергичные, чтобы закрепиться в его чугунной голове.

Рон наблюдал — и это было главное: он был наблюдателем собственной катастрофы. Внутри всё тряслось: судороги мелкой птицы под кожей, сердце стучало ненормально, каждый удар — как землетрясение. Он видел, как Джон, ладони у которого дрожали, пытается ровно положить повязку; видел, как Бакс срывает с себя нож и отрезает ремень, чтобы связать бинт; видел, как Мейсон смотрит на него, и в глазах у него появилась странная, ровная забота, будто он пеленал своего ребёнка.

— Мы тебя раскопали, — слышал он обрывками, сквозь трещину сознания. — Рухнуло всё... когда стрельба стихла, мы ползли, рыли... Мы тебя нашли.

Эта информация доходила до него, но не складывалась в ясную картинку: то же ощущение, что было с гранатой — всё как бы реальное, но сдвинутое, словно на старой карте горных трещин. Рон понимал: его тело болело, а язык отказывался формировать слова; он хотел сказать «да», «вижу», «спасибо» — и не мог. Взамен из его груди вырывался тихий свист дыхания и бессмысленное хлюпание.

Автомобиль тряхнул, и звук двигателя вложил в его кости глухую вибрацию. Снаружи очередной взрыв отозвался густым гулом — кто-то старательно массировал грудь, как нельзя лучше умеют руки, у которых нет времени на сентиментальность. Внутри его головы что-то расползалось: тьма становилась шире, краски — мягче, а звуки — всё дальше. Перед глазами мелькнуло лицо матери, короткий кадр — и снова — вернулась сцена, где Джон наклоняется близко и шепчет «держись».

Он просто старался смотреть, слышал, чувствовал. Всё текло через него, не оставаясь: команды, запах, прикосновения, свет, ритм шин по камням. Его мир сжимался до точки медленного пустого наблюдения, и в этом наблюдении было странное облегчение: он был не в состоянии сопротивляться, но мог хранить каждую мелочь, каждое имя, каждый шорох, словно это последняя валюта, которую он сможет обменять на память о себе.

Рональд терял и возвращал сознание как море— то уходило, то захлёстывало обратно.

Он открыл глаза в замкнутом пространстве Хаммера. Свет фонарей резал, но не ярко; мир дрожал, будто кто-то слегка тряс старую киноплёнку. Мэйсон сидел рядом, перчатки на руках, вокруг — запах йода и бензина. Рон сам удивился слегка осмотрев себя: рубашка цела, ран почти не видно, шов на груди аккуратный, как подпись врача. Морфин работал — голова яснела медленно, но не полностью. Инстинкт вернулся раньше знаний: ладонь автоматически потянулась к кобуре — пусто. На секунду внутри возник раздражающий холод — где оружие?

Слева кто-то хлопнул крышкой ящика, и в ту же секунду Джон — новичок техник, подсунул ему в карман новый бинт и шепнул тихо, чтобы не дать Рону повиснуть в небытии:

—Кэп, ты в порядке? Морфин ещё играет, но тебе пора вставать. Мы должны отплыть через двадцать минут. Фанк проверяет заряд, Бакс спускает лодку. Мэйсон ещё сделает контроль по швам. И вот тебе бинт, если кровить начнет на деле.

Хаммер стоял на берегу моря, на горизонте водной глади слегка нарушаемой волнами от носа лодки, которая большей своей частью стояла на суше, вдалеке, где-то километр от берега, стояла нефтяная база, прямо посередине. Это и была цель миссии.

Фанк — подрывник, массивный и нервный — шёл у борта, перебирал ещё раз гранаты и заряды С4 и медленно улыбался, как человек, который всегда настаивает на том, чтобы вещи были подготовлены по списку. Бакс — водитель-штурмовик, коренастый, уже покрывал лодку такелажем и проверял моторы; в его движениях было чуть больше методичности и меньше той грубой небрежности, что Рон помнил с первых полевых выездов. Мэйсон — врач, аккуратный, формирует аптечку с учетом нынешних ранений отряда, глаза усталые, но уверенные — сделал последний взгляд на швы и кивнул: всё держится.

Рон слушал и смотрел, в его теле каждое прикосновение отзывалось эхом: перетяжка бинтов на груди, ладонь на предплечье, шуршание бронежилета Джона. Он пытался сесть — получилось с трудом, будто суставы не знали команды мозга — но сил хватило подняться на ноги. Его голос вышел хрипловатым, но твёрдым:

— Сколько времени? — спросил он, не столько ради информации, сколько чтобы почувствовать, что он снова «он».

— Двадцать минут до старта, — ответил Бакс. Даже и не думая, что Рону может быть интересно реальное время суток, на вскидку было часов девять - десять вечера, смеркалось.

Он нахмурился, ощупывая руками тело. Всё цело. Куртка застёгнута, как будто только что сняли с вешалки. Очень странно.

Бакс протянул ему винтовку. Рон схватил её жадно, привычно, но уже на первой проверке заметил детали, которые царапнули сознание: прицел стоял чуть иначе, чем он привык; на прикладе — незнакомая полоса изоляционной ленты; ствольная коробка была отполирована, как будто её недавно меняли. Винтовка М4А1 была как его, и в то же время — не его. Не было насечек — основной и самой отличительной части его личного оружия. Нет, это точно не его винтовка.

На мгновение в голове промелькнуло ощущение, похожее на слабое дежавю: всё это уже происходило когда-то, в другой раз, в другой жизни. И куртка целая, и оружие «почти своё». Он нахмурился, пытаясь ухватить мысль, но привычка, закалённая в десятках операций, пересилила: работа всегда впереди сомнений. Когда идёт подготовка к заданию, нет места предрасудкам, нет места вопросам. Есть только дисциплина и план. В конце концов, винтовка могла остаться в завале и ему дали другую, а рубашку парни могли надеть новую… Но почему то, слабо в это верится.

Он вдохнул глубже, подавив странное чувство, и голос автоматически приобрёл ту твёрдость, которую солдаты узнали мгновенно:

— Джон, держи связь на коротких всплесках. Фанк — заряды под твою ответственность. Бакс — ведёшь лодку на пониженных — тихонько. Мэйсон — в хвосте, эвакуация и прикрытие.

Солдаты молча кивнули, каждый выполнял свои задачи. Они готовили к погружению надувную малошумную моторку, с обтянутым кожухом. В ящиках глухо звякали заряды, оружие проверялось движениями, доведёнными до автоматизма.

Рон обхватил ремень винтовки врученной ему, проверил прицел ещё раз, но чувство не ушло. Оно сидело глубоко, как заноза: слишком много совпадений, слишком гладкая реальность. Он чувствовал кожей, будто мир слегка подыгрывает ему, а он — внутри чужой игры. И тот кто ведет эту игру, плохо знает Рона. Чувство дежавю также не отпускало.

«Нужно подумать, Ронни», — всплыло в голове. — «Что-то здесь нечисто».

— Старший боцман Дейл, нам необходимо начать операцию, — сказал Бакс. С этого момента необходимость подумать основательно только усилилась.

— Что ты сказал, сержант? — Красные глаза Рональда Дейла впились в лицо сержанта Бакса.

— Нам пора начинать операцию, — тем же тоном повторил полностью вооружённый и готовый к бою солдат.

«Так-так-так. Мои парни не позволяли себе таких фамильярностей. „Старший боцман“… В отряде было принято не называть реальных должностей в полевой обстановке. Все называли меня просто „Кэп“, производное от капитана, хотя я капитаном никогда и не был — это совсем не морское звание. Да, я являюсь старшим боцманом — высшее звание из возможных в нашем подразделении „морских котиков“ SEAL. Но никто так не смел говорить». Это сбило с толку и натолкнуло на ещё большее размышление.

— Какую операцию нам предстоит выполнить, солдат? — Командирским, жёстким голосом произнёс Рональд.

— Шеф, вы ранены, я понимаю, но операция уже началась. Нам необходимо штурмовать нефтяную вышку. Посмотрите, отряд „Гамма“ уже двинулся к цели. — Он показал пальцем на красный свет, направленный в их сторону на горизонте водной поверхности в сумерках. Да, это был условный сигнал начала операции. Отряд Рональда должен был дать такой же, когда они отойдут от берега.

Рон медлил. Что-то шевелилось в его груди — и это была не свежая рана, а чувство тревоги и предначертанной ему одному засады. Чуйка. Он такую подлость за версту чуял. Но где зарыта истина?

«Нефтяная база. Штурм. Отряд „Гамма“. Бакс. Джон. Фанк. Мейсон. Мейсон бы не позволил мне идти на миссию с дырявой грудью, из которой некоторое время назад хлестала кровь. Полная контузия, до сих пор гудевшая в ушах, не даёт нормально сосредоточиться. Так, винтовка не моя, это точно». Он в очередной раз осмотрел оружие. Оттянул воротник рубашки и глянул на свою грудь. «Швы. Свежие и отлично стянутые, рубец будто подзаживший. Но этого не может быть. Чтобы меня не проткнуло — будь то арматура или осколок гранаты — так быстро раны не затягиваются».

К нему подбежал Джон Свифт и проговорил:

—Сэр, вы выглядите неважно. Швы разошлись? Может, присядете, я позову Мейсона.

Всё это звучало детским, прямо-таки ребяческим голоском, в то же время насыщенным тревогой и заботой, не присущей полевым действиям солдат их уровня.

— Отставить, рядовой первого класса! — гаркнул Рональд. — С каких пор ты стал таким разговорчивым, Джон?

Он и вправду не припоминал за Джоном такого поведения. Парень, обычно был молчалив и дотошно выполнял любые приказы без разговоров и вопросов.

— На кону серьёзная миссия, я волнуюсь, сэр, — словно испугавшаяся собачонка, рядовой Свифт понурился всем телом и остановился на месте.

— Тебе не позволено переживать! Тем более тебе не разрешалось разговаривать, рядовой! — кричал на него старший боцман Дейл, командир отделения «Альфа».

— Отряд, общая команда! Всем построиться в шеренгу! — Сбросив взгляд с рядового, Рон глянул на горизонт — увидел тёмное небо, испещрённое тусклыми, едва заметными звёздами, только начинающими свою сегодняшнюю жизнь, — и прорычал команду.

В ушах загудело сильнее, голова заболела, долбила прямо по затылку, окутывая виски тяжестью, заставив его схватиться за голову.

В это время солдаты бросили все свои дела и встали в ряд, плечом к плечу. Мейсон потянулся к аптечке — наверное, хотел поискать таблетку для командующего, но следующая команда оборвала любые действия.

— Смии–ррно! — Командир дал команду. Все выровнялись, руки по швам. Оружие висело на ремнях, бронежилеты, разгрузки, полные амуниции, пустынный камуфляж армии США — всё как один.

Голова гудела и плавилась. Мысли стопорились, но Рон был сильнее. Он судорожно думал, и в один определённый момент его зрачки расширились, лицо сначала приняло удивлённый, а потом и испуганный вид. Но командир взял себя в руки. Выпрямился, заложил ладони за спину и сцепил их. «Не его» винтовка на ремне висела с правого боку. Он смотрел на всех разом. Изучал и анализировал.

— Итак, доблестные воины специального подразделения Военно-морских сил Соединённых Штатов Америки! Наш девиз?

— Лёгким был только вчерашний день! — хором прокричали солдаты. Девиз, заложенный далеко в корпусе военной подготовки.

— Откуда мы? — И здесь Рональд завёл кричалку.

— Из глубины! — Неестественно громко для данных событий кричали солдаты.

— Куда мы идём? — Рональд скинул ремень винтовки с плеча. Внутри его кипятило чувство нереальности происходящего.

— В самый ад! — продолжали будоражить песчаную пустошь военные иноземцы, словно призывая все силы противника на свою позицию.

— Что мы несём? — Он отстегнул магазин и проверил наличие патронов. Все на месте. Вставил обратно и передёрнул затвор, пустив первый боеприпас в ствольную коробку, переведя оружие в боевую готовность.

— Мы несём силу трёх стихий! — Все солдаты смотрели прямо перед собой. Ни один не смел переводить взгляд на командира, что бы тот ни делал и как бы себя ни вёл.

— Кто стоит рядом? — Рональд навёл прицел на Джона, плавно перекатил к Баксу, поплыл по Фанку и остановился на Мейсоне.

— Братья по стали! — Никто не дёрнулся. Никто, кроме Джона. Он бегло бросил панический взгляд на Рональда, и перекрестье прицела резко перепрыгнуло на лицо рядового.

— Джон, шаг вперёд, — цепким взглядом выхватив оплошность, скомандовал Рон.

Солдат вышел.

— Расскажи, Джон, что мы здесь делаем? — Орлиным оскалом, щурясь в коллиматор, спросил Дейл.

— Э-э, сэр, мы прибыли сюда для выполнения специальной операции «Синий кит», сэр. Цель — захватить нефтяную базу, удерживаемую противником… — В панике рядовой начал отчёт, но командующий его быстро прервал.

— Отставить. Что ты здесь делаешь? Тебя здесь быть не должно! Ты умер, Джон! Вы все умерли, парни. Там, на нефтяной базе… — Он ткнул дулом в сторону их цели. — Вас всех порешили, вы погибли! Ты, Джон. Ты, Мейсон. Бакс и Фанк. Я был на ваших могилах!!

Совершенно спокойным и сдержанным тоном повествовал Рональд. Солдаты, стоявшие смирно, все повернули головы в его сторону с ошарашенным взглядом.

— Это не моя винтовка. Джон никогда так много не разговаривал. Бакс и в жизни не знал, что мой ранг — старший боцман. А я никогда не получал тяжёлых ранений за время службы. И мы уже там были. По моей вине вы все умерли, парни. Я рад видеть вас снова, но так не бывает. — Он вертел головой, боясь оказаться неправым в своих умозаключениях. Но он точно вспомнил, как оказался здесь и где был до. Этого не может быть, но так и есть. Буксир Рон будет сражаться до конца, с кем бы то ни было.

Мейсон поднял руки в жесте успокоения человека, который взял заложника.

— Рон, давай ты успокоишься. У тебя травма и контузия, ты ведёшь себя неадекватно. Я могу дать тебе таблетку… — Произнося эти слова, врач начал делать медленные шаги по направлению к вооружённому Буксиру.

Зря. Кем бы он ни был.

Громкий выстрел прогремел в полной тишине морского вечернего бриза. Мейсон упал навзничь с дырой в голове. Бакс поспешил снять свою винтовку, но тоже получил пулю ровно посередине лба, упав чуть дальше от Мейсона. Последние двое не двигались, и лица их не изменились. Они смотрели так же ровно, словно бы ничего не произошло.

— Мне жаль, парни. Правда. Но если я покажу хоть каплю страха или истинного сожаления, я не выберусь отсюда, я это чувствую. Я вас давно похоронил и плакал на ваших могилах часами, не говоря уже о том, что провёл с вашими разлагающимися телами несколько дней. Я знаю вас как облупленных при жизни и без неё. И какой-то маленький демон думал, что сможет запудрить мне мозги? Точно не сегодня. — Винтовка стукнула в плечо, громыхнул очередной выстрел, пустая гильза, сопровождаемая пороховой дымкой, летела в песок вместе с Фанком.

Остался только Джон.

— Ну что скажешь, Джон? Зачем ты здесь? — Лицо Буксира смотрело ожесточённо и уверенно.

— Да уж, дядя Рон, ты оказался ещё более страшным монстром, чем я думал. — Джон расплылся в хищной улыбке, паника у словно водой смыло, на лицо появился дьявольский оскал, от Джона осталась только оболочка. Он зашагал по дуге в сторону от Дейла, не приближаясь и не отдаляясь. Ствол плавно двигался за ним.

— Кто бы мог подумать. Ветеран боевых действий, обвешанный кучами наград: за геройство, за отвагу, за доблесть… А на деле оказался самым хладнокровным убийцей, которого свет не видывал. Причём неважно, в кого стрелять — в своих или в чужих. Браво! — Сделав уже более пяти шагов, Джон, или тот, за кого он себя выдавал, начал хлопать в ладоши, медленно и громко, не останавливая своей не менее быстрой проходки.

— Ты, наверное, думаешь, что это какая-то иллюзия? Думаешь, что вспомнил, где был до того, как попал сюда, и теперь всё встало на свои места? Может, и так. Только открою секрет — мы в твоей голове, Ронни. Мы наблюдаем за тем, как всё было на самом деле, а не за теми глупостями, которые ты придумал и сам поверил, чтобы тебя не четвертовали на родине, если бы узнали, как парни умерли на самом деле. Зачем ты их убил, Рон? Неужели и тогда причиной было помутнение сознания? Нет, Буксир. Или, скорее, Рональд Катафалк? Ты с самого начала был безумцем, когда твоя мамаша-психопатка вывалила тебя на свет от такого же убийцы-папаши. Убивать у тебя в крови. И здесь мы, конечно, похожи. — Глаза Джона приобрели красноватый оттенок — не такой, когда лопаются капилляры, а прямо налились кровью. Он смотрел в глаза Рону пристально, гипнотизирующе, и его слова проникали глубоко внутрь сознания Буксира, сея сомнения.

«Нет. Такого не может быть. Я точно помню всё, что произошло на базе, и те ужасные дни, которые провёл с мёртвыми братьями по оружию. Но я их не убивал».

Эти мысли сами появились у Рона в голове, но лицо без эмоциональных изменений так же уверенно было направлено в сторону Джона.

— Конечно, убил. Посмотри, вот они лежат. — Рядовой обернулся на трупы и с наглой ухмылкой протянул руки в их сторону. — Ты — ничтожество, Рон, и всегда им был. Думал, армия — это твоё призвание? Это призвание тех неудачников, которые не пригодились в нормальной жизни, отпрысков, бесполезных, бестолковых свиней, которых ведут на убой ради денег. Много у тебя денег? Нисколько. Ты убил их всех. И себя ты убьёшь тож… —

Выстрел остановил поток словесной каши изо рта непонятно кого. Это точно был не Джон. Человек, похожий на давно усопшего рядового, упал в нескольких метрах от группы тел остальных самозванцев.

Рон знает, кто он и что совершил по жизни. Да, было много недостойных поступков, много смертей, совершённых его руками. Но он никогда не убивал своих, никогда не был ранен и никогда не сожалел о содеянном. Он был абсолютно уверен в своих решениях. Что за командир — неуверенный? Мусор. Рон — не мусор, хоть и остатки жизни проводил именно как мусор: пьяный, грязный и вонючий. Но он всегда был уверен, что сделал максимум из того, что мог. Единственное, за что он винил себя всю жизнь после инцидента на базе, — это то, что он не воспротивился вышестоящему командованию отложить операцию на следующий день, из-за чего они и погибли. Но из песни слов не выкинешь. Сожалеть он больше не собирался. А этот концерт, который устроили для него одного, этот цирк открыл глаза на новые вещи, которые есть в этом мире. Рону нужно выбираться отсюда. Но вот вопрос — как?

Он упал на колени, перебрасывая взгляд от трупа к трупу. Хотелось расплакаться, разрыдаться в голос, но что-то подсказывало, что за ним всё равно наблюдают и ждут именно такого проявления эмоций, расслабленности и потери контроля. Буксир был в этом абсолютно уверен. Он просто сел и стал ждать, любуясь наступающей ночью в кругу когда-то близких имён — всего, что от них осталось.

Так он просидел долго, по его ощущениям прошло больше восьми часов. За это время Рональд заметил закономерности доказывающие, что место в котором он находится нереально. Такие как бесконечно пролетающий самолет каждые несколько часов, не сдвинувшиеся ни на милиметр звезды. Вот как были так они и остались стоять. Он перебирал обрывки мыслей, пытаясь ухватиться за единственную нить: если это не реальность, она должна сломаться, треснуть. Что-то должно произойти, что-то обязано вывести его наружу…

Он поднял взгляд на звёзды — ровные, неподвижные, одинаковые, как расставленные вручную светлячки на чёрном полотне. И в этот момент ночная тишина дрогнула.

Глухо, вверху, на пригорке, раздался металлический звук. Рон насторожился: щёлкнуло железо, хрипло провернулся механизм, и сразу за этим возник низкий скрежет, будто открывался забытый технический отсек. Пустыня не знала таких звуков.

Он поднялся, чувствуя, как под коленями дрожит песок, и стал подниматься по бархану. На вершине его дыхание сбилось. Перед ним, посреди голой пустыни, стояла прямоугольная дверь — одинокая, абсурдная, слишком чёткая для мира, в котором всё расплывалось. Дверь была распахнута внутрь, и тёплый белый свет выливался из неё пятном на песок.

На этом светлом пятне лежал палас,— такой домашний, тёртый, будто вынесенный из гостиной чьей-то бабушки. На паласе стоял маленький деревянный столик, а на нём — сумка. Та самая. Серебряные кресты, подсвечники, старая ладоньница, цепочка с иконкой… те вещи, которые Буксир Рон когда-то украл из церкви, чтобы сдать в ломбард.

Сумка была раскрыта. Предметы поблёскивали тусклыми металлическими всполохами в мягком свете, будто напоминая ему о давнем выборе, который уже не исправить. Рон перевёл взгляд на дверной проём — и кровь в жилах похолодела.

Там, прямо на пороге, стояли люди. Несколько фигур, неподвижных, обращённых лицами внутрь помещения, вглубь. Они не смотрели на него — и от этого становилось ещё интереснее, хотя это больше воодушевило его. Свет изнутри выбивал их силуэты так, что лица распознать было невозможно, но в позах чувствовалась цельность, внимательность. А за их спинами…

Рон узнал место мгновенно. Стены из голого бетона, металлический стеллаж, консоль, толстая дверь сейфа. То самое помещение, из которого он впервые провалился — провалился сюда.

У него перехватило дыхание.

Это выход? И где этот сморчок Джонатан или как там его, Джордж, Джофри?

Песок под ногами медленно осыпался. Тишина вокруг сжалась, как перед ударом.

Фигуры в дверях начали поворачиваться к нему — медленно, синхронно, слишком точно для живых людей. Свет на мгновение дрогнул, и он успел заметить движение внутри комнаты… что-то низкое и быстрое, приближающееся к порогу.

Рон шагнул вперед.

И в тот же миг дверь издала протяжный щелчок, словно готовясь закрыться.

Глава 9

Союз — это не договор, это трещина в том, во что ты верил.

Человек строит себя из убеждений, складывает их, как кирпичи: вот это я никогда не сделаю, вот туда я никогда не пойду, вот с этим я никогда не встану рядом. Стена получается высокой, крепкой, надёжной, и она даёт ощущение, что ты знаешь себя — что ты архитектор собственной жизни, а не её случайный жилец.

А потом приходит момент — не громкий, не торжественный, иногда просто шаг в темноте, когда больше некуда ступить. И ты делаешь именно то, что никогда обещал себе не делать: протягиваешь руку тому, кому не должен был, встаёшь плечом к тому, с кем бы не встал — против всего, что противостоит вам обоим.

Люди называют это изменой себе, но это не измена — это момент, когда человек наконец знакомится с собой настоящим, тем, которого тщательно прятал за кирпичной кладкой принципов.

Союз рождается не там, где двое похожи, а там, где двое одинаково загнаны в угол, и есть в этом что-то древнее, почти мистическое — будто не они выбрали друг друга, а что-то невидимое, равнодушное и точное, как механизм, свело их вместе, убрало лишнее и оставило только двоих перед тем, что им предстоит.

Случайная встреча не случайна — она лишь ждала, пока оба дозреют до цены, которую придётся заплатить.

***

Минивэн стоял в тени переулка напротив ломбарда — там, где фонарь давно перестал работать, и темнота была гуще, чем везде вокруг. Вороненый GMC, затонированный до полной слепоты, без номерных знаков. Та самая машина, которая умела появляться внезапно и так же растворяться в ночи.

Внутри было тесно. Не из-за размера — фургон был просторным, но большую часть пространства занимал стол вдоль левого борта, на котором в два ряда стояли мониторы. Гарри сидел в раскладном кресле перед экранами, слегка откинувшись назад, скрестив руки. Рядом, почти вплотную, примостился Морти.

Морти был из тех людей, которых не замечаешь в толпе и не запоминаешь после разговора. Худой до болезненности, с запавшими щеками и тонкими пальцами, которые никогда не лежали без дела — он то поправлял что-то на клавиатуре, то приближал картинку, то листал данные с таким видом, будто всё происходящее было для него просто задачей из списка. Джинсы, невзрачная серая ветровка. Очки в тонкой металлической оправе, сползшие на переносицу. Он не имел привычки смотреть в глаза собеседнику — только в экраны, только в данные, туда, где было что-то конкретное и измеримое.

Гарри не знал о нём почти ничего. Да и не спрашивал. Морти появился с машиной — и этого было достаточно. Он был здесь потому, что Мончити нужно было, чтобы он здесь был, и Гарри давно научился не задавать вопросов, ответы на которые к нему не относились.

— Сигнал стабильный, — сказал Морти, не отрывая взгляда от экранов. — Все пять активны.

Гарри ничего не ответил.

На мониторах — пять окон. В каждом картинка рыбьего глаза, слегка искажённая по краям, как бывает у дешёвых широкоугольных линз. Мир на этих экранах был круглым, немного выпуклым, как отражение в ложке. В каждом окне — луч фонарика, мечущийся по стенам, и руки, держащие этот фонарик. Больше ничего. Только руки и темнота. В верхнем левом углу каждого окна — белый шрифт: HAROLD. DIEGO. SANTOS. REEVES. PIKE.

Пятеро вошли в ломбард три минуты назад.

***

Ломбард изнутри выглядел так, будто его бросили посреди рабочего дня и больше никогда не возвращались. Стеклянные витрины покрылись пылью настолько плотной, что сквозь неё уже нельзя было разглядеть, что лежит внутри. Стойка администратора завалена бумагами, папками, какими-то квитанциями, которые никто никогда не заберёт. Со стен свисали провода — электрощиток не работал, и темнота здесь была абсолютной, без единой щели света. Пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — слабым, почти неуловимым, что не имело названия, но заставляло дышать чуть осторожнее.

Пять фонариков рассекали эту темноту в разных направлениях.

На экране — окно HAROLD — луч скользил по витринам медленно, почти методично. Гарольд двигался иначе, чем остальные. Чуть тяжелее. Правая рука держала фонарик, левую он иногда прижимал к боку — почти незаметно, но Гарри это видел. Та рука до сих пор помнила нож.

Окно DIEGO дёргалось — Диего шёл быстро, фонарик прыгал с потолка на пол, со стены на стойку.

— Тут вообще ничего нет, — донёсся его голос в наушниках у Гарри — глухой, слегка искажённый микрофоном. — Даже красть нечего.

— Заткнись и смотри, — ответил кто-то. Судя по метке — SANTOS.

— Чего смотреть-то, — не унимался Диего. — Пыль смотреть? Я пыль и дома видел.

Окно REEVES — фонарик направлен вниз, луч идёт по полу вдоль стены. Рив двигался вдоль периметра, методично, без лишних слов. Из всей пятёрки он один делал это правильно.

Окно PIKE — фонарик направлен куда-то вверх. Потолок. Старая лепнина, паутина в углах, потемневшие плитки.

— Пайк, — сказал Гарольд негромко, — что ты там ищешь?

— Не знаю. Просто смотрю.

— Смотри под ноги.

Пайк опустил луч. Под ногами был старый паркет, рассохшийся, с широкими щелями между досками. Кое-где — осколки стекла. В одном месте паркет вздулся горбом, будто что-то давило снизу.

На секунду в наушниках стало тихо.

Гарри почти незаметно выпрямился в кресле.

Но ничего не произошло. Пайк переступил через вздутое место и пошёл дальше. Тишина осталась просто тишиной.

— Верхний этаж чистый, — сообщил Ривс спустя несколько минут. Голос ровный, профессиональный — единственный такой среди пятерых. — Ничего, кроме старого инвентаря и мусора. Идём вниз.

Морти потянулся к клавиатуре и увеличил яркость на всех пяти окнах одновременно.

— Сигнал немного просядет под землёй, — сказал он негромко, ни к кому конкретно не обращаясь. — Но держаться должен.

Гарри кивнул, не отрываясь от экранов.

Пять лучей фонариков потянулись к лестнице вниз — и один за другим начали исчезать в темноте под полом.

***

Машина ждала у боковых дверей церкви — тёмно-синяя, неприметная, с работающим двигателем. Торрес увидел её ещё на выходе и на секунду замедлил шаг, но не остановился.

Тот, кто избивал его наряду с другими громилами, сидел за рулём и ожидал, когда он закончит свои религиозные дела — это был Эктор.

Торрес знал его давно — не близко, но достаточно, чтобы понимать, что он всего лишь подстилка, коврик для вытирания ног вышестоящих, ничего из себя не представляет и не собирается даже. Эктор был из тех людей, которых Мончити держал не за ум и преданность, а за умение делать ровно то, что сказано, не больше и не меньше. Надёжный, как замок на двери. Примерно такой же разговорчивый.

Торрес сел на пассажирское сиденье. Эктор тронул машину, не произнося ни слова.

Несколько кварталов они ехали молча.

— Куда едем? — спросил Торрес, хотя уже знал ответ.

— В штаб.

— Может кофе выпьем?

Эктор покосился на него с тем выражением, которое означало: ты же понимаешь, что это глупый вопрос.

Торрес кивнул и отвернулся к окну. Улица тянулась мимо — фонари, витрины, редкие прохожие. Обычный вечер. Он смотрел на всё это и думал не о штабе.

— Группу уже отправили? — спросил он, не поворачиваясь.

Пауза. Короткая, но заметная.

— Не твоё дело, давай я тебя просто довезу и мы разойдёмся, мне не нужны проблемы. — сказал Эктор.

— Отправили… — сказал Торрес. Не вопрос — вывод.

Эктор ничего не ответил, и это было ответом. Торрес медленно выдохнул через нос и снова посмотрел в окно. Пять человек. Он знал, кого туда послали — слышал имена ещё днём, краем уха, за закрытой дверью. Гарольд был в этом списке. Тот самый Гарольд, который стоял перед Мончити с ножом в ладони и орал на весь дом — что свинья на бойне, оно и не удивительно.

Торрес не питал иллюзий насчёт этих людей. Они были не друзьями и не союзниками — просто люди, которых использовали как расходный материал, отправляя туда, откуда не обязательно возвращаются.

Но сейчас что-то в этом не складывалось.

Он знал, что там, в ломбарде. Не всё — но достаточно. Достаточно, чтобы понимать: пятеро с фонариками — это не операция, это жертвоприношение, которое просто красиво оформили под задание. И если они оттуда не выйдут, Мончити пожмёт плечами и скажет, что так бывает, а Торрес будет стоять рядом и молчать — как всегда.

Он подумал об этом спокойно, холодно, и именно эта холодность его и насторожила.

Когда это стало нормой?

— Эктор, — сказал он негромко, — притормози на минуту. Мне нужно воздуха.

— Едем в штаб.

— Тридцать секунд. — Торрес уже тянулся к ручке двери. — Или я открою на ходу, сам выбирай.

Эктор поморщился и прижался к обочине. Машина встала. Он не заглушил двигатель — то ли из принципа, то ли потому что не ожидал ничего.

Торрес вышел. Постоял секунду на тротуаре, засунув руки в карманы, глядя на фонарь над головой. Потом зашёл со стороны водителя, открыл дверь и, прежде чем Эктор успел среагировать, коротко и точно ударил его ребром ладони по основанию шеи — туда, куда нужно. Эктор осел на руле. Живой, просто выключенный.

Торрес аккуратно откинул его на сиденье, перехватил руль и сел за него сам.

Несколько секунд он сидел неподвижно, держа руки на руле, глядя перед собой. Мончити узнает — это было очевидно. Эктор очнётся, позвонит. Может, это конец. Может — нет. Всё зависело от того, что будет в ломбарде и что из этого выйдет.

Если он вытащит их оттуда, у него появятся свидетели. Живые, напуганные, обязанные ему — и точно видевшие там что-то, о чём Мончити должен знать. Это был расчёт. Тонкий, не гарантированный, но единственный, который имел смысл.

Торрес тронул машину.

Он не думал больше о том, правильно это или нет. Это был уже сделанный выбор, и думать о нём теперь было так же бессмысленно, как спрашивать, холодная ли вода, когда ты уже в ней.

Ломбард был в десяти минутах.

***

— Всё равно не понимаю, зачем так долго спорили, — сказал Морти, не отрываясь от экранов. — Две камеры — это слепое пятно. Пять — это уже картина.

— Отец не любит лишнего, — сказал Гарри.

— Зато я люблю данные. — Морти чуть пожал плечом. — От двух камер я бы видел половину подвала. От пяти — вижу всё. Хорошо, что удалось переубедить.

Гарри ничего не ответил. Смотрел на экраны.

Подвал был другим.

Не страшным — просто другим. Там, наверху, темнота была живой: она прятала углы, копилась за витринами, дышала в проходах. Здесь, внизу, она была плотной и сухой, без движения. Пахло картоном — чисто, немного казённо, как пахнет на складе, где давно никто не курил и не ел. Вдоль стен тянулись стеллажи с коробками — аккуратные, одинаковые, безликие. Пол был ровным, без мусора. Обычное складское нутро, в котором не было ничего, за что мог бы зацепиться взгляд.

Пять фонариков шарили по этому пространству методично и без особого интереса.

— Чисто, — сообщил Рив. — Стеллажи, коробки. Ничего.

— У меня тоже, — отозвался Пайк, и луч его фонарика вяло скользнул по потолку.

— Левая сторона пустая, — добавил Диего. Пнул одну из коробок носком ботинка.

Окно HAROLD двигалось медленнее остальных. Луч фонарика шёл ровно, но периодически замирал — не от осторожности, а от того, что Гарольд то и дело опускал левую руку вниз, прижимая её к боку. Бинт под курткой давно промок — это было видно даже на мутной картинке рыбьего глаза.

— Гарольд, двигайся, — сказал Рив.

— Двигаюсь, — отозвался тот глухо. — Просто рука.

— Снова?

— Она не переставала, — сказал Гарольд с интонацией мученика, которого заставили тащить тяжёлый крест. Рука болела и пульсировала.

Диего шёл вдоль правой стены и методично пинал коробки носком ботинка — одну за другой, проверяя на вес.

— Диего, — произнёс Рив без интонации.

— Чего?

— Ногами не проверяют.

— Зато быстро. — пожал тот плечами.

И тут фонарики один за другим остановились.

Сейф занимал почти всю торцевую стену — и он был совсем не таким, каким должен быть предмет в заброшенном тёмном подвале. Массивная дверь хранилища, тёмно-серая, с характерным глянцем дорогого металла, с тугим вентилем в центре и широкими рукоятями по бокам. Никаких следов времени. Никакой сырости по швам. Никакой усталости материала. Он был новым — подчёркнуто, почти вызывающе новым — и это резало глаз сильнее, чем любая аномалия, потому что здесь, среди запылённых стеллажей и мёртвого воздуха, такой вещи просто не могло быть.

Рядом с дверью — панель управления, встроенная заподлицо рядом со стеной. Небольшая, аккуратная, с цифровым полем для ввода кода и двумя индикаторами. Оба не горели. Мёртвые.

Вдоль нижнего края двери тянулась тонкая полоса ржавчины — едва заметная, почти декоративная, будто кто-то намеренно её туда нанёс. Она не вязалась ни с качеством металла, ни с возрастом конструкции. На двери, которой от силы несколько лет, ржавчины не бывает.

Все пятеро стояли и смотрели. Молча.

Гарри на секунду подался чуть вперёд в кресле.

— Здоровый, — сказал Пайк почти восхищённо.

— Электроника мёртвая, — сказал Рив, обводя фонариком панель. — Без питания код не введёшь. Даже не стоит пробовать.

— А вентиль? — спросил Диего.

— Смотри на конструкцию. Это гермозатвор — сначала код, потом вентиль. Одно без другого не работает.

Диего всё равно подошёл, взялся за рукоять обеими руками и потянул. Металл не шевельнулся. Диего отпустил, потёр ладони о куртку.

— Да, — сказал он. — Не возьмём.

— Я мог бы не идти сюда, — произнёс Гарольд негромко, ни к кому конкретно. Левая рука снова прижалась к боку. — Серьёзно. Мог бы вообще не идти.

— Не мог, — сказал Пайк.

— Зачем мы здесь. — Гарольд посмотрел на сейф. — Зачем.

Никто не ответил. Пять лучей по-прежнему упирались в дверь — как будто кто-то из них надеялся, что если смотреть достаточно долго, что-то изменится.

Ничего не изменилось.

Но что-то всё равно было не так.

Не с сейфом. Не с подвалом. С тишиной — она стала чуть другой, чем минуту назад, будто в ней появился новый слой, который не слышишь ухом, а только чувствуешь где-то ниже, в том месте, где живёт самый старый и самый неразумный страх, доставшийся человеку ещё от тех времён, когда темнота означала одно: ты не один.

Гарольд медленно обернулся.

Луч его фонарика прошёлся по подвалу — стеллажи, коробки, потолок, пол. Всё на месте. Всё то же самое.

— Гарольд? — окликнул Диего.

— Тихо, — сказал тот. Кровь с бинта капала на пол — тихие хлопки капель о бетон.

И они замолчали. Все пятеро.

Подвал молчал в ответ.

А потом где-то в темноте, там, куда не доставал ни один фонарик, что-то очень тихо и очень медленно переступило с места на место.

***

Минивэн он заметил сразу — тёмный силуэт на той стороне улицы, припаркованный так, чтобы смотреть прямо на вход в ломбард. Без номеров. Глухо затонированный. Торрес остановился на секунду, не двигаясь, слившись с тенью входной группы. Из минивэна не донеслось ни звука, ни движения. Он не знал, видят ли его. Поэтому просто не давал повода.

Сзади не было погони. Это хорошо.

Он прижался спиной к косяку, опустил голову, сжал пальцы на кресте, который висел на шее поверх рубашки, и негромко, почти беззвучно произнёс одну фразу — латынь, холодная и ровная, как камень старой церкви: Exorcizo te, immunde spiritus. Перекрестился — и вошёл.

Внутри он двигался иначе, чем обычный человек в темноте. Не ощупью, не наугад — а так, как двигается тот, кто давно привык, что его не должно быть слышно. Шаг ставился с носка, вес переносился плавно, руки держались чуть в стороне от тела для баланса. Темнота для него была не препятствием, а укрытием, и он пользовался ею так же естественно, как другие ориентируются при свете.

Верхний этаж был пуст. Он прочёл это по воздуху раньше, чем успел осмотреться — никаких звуков снизу вверх, только запах пыли и старого дерева. Парни уже ушли вниз, и это означало одно: у него меньше времени, чем он рассчитывал.

Лестница уходила вниз винтом — узкая, с деревянными ступенями, которые скрипели бы под любым неосторожным шагом. Торрес держался правой рукой о стену, чувствуя, как штукатурка переходит в холодный кирпич, и спускался медленно, перенося вес на внешний край каждой ступени, там, где доска держится крепче. Темнота внизу была не абсолютной — в ней расплывалось что-то рассеянное и неровное, и чем ниже он спускался, тем яснее становилось, что это фонарики, обращённые куда-то в сторону от лестницы.

Когда последняя ступень осталась позади, он замер.

Пять лучей — все пятеро стояли у дальней стены, спиной к нему. Он знал, что они там найдут, даже не видя. Сейф. Тот самый, ради которого он и оказался здесь снова — и ради которого эти пятеро, скорее всего, не выйдут отсюда своими ногами, если рядом не окажется никого, кто уже знает, на что способно то, что живёт внутри.

Торрес двинулся вдоль стены — тихо, плотно прижавшись к стеллажам, — и нашёл позицию за крайним из них, высоким, забитым коробками под самый потолок. Щель между коробками давала достаточно обзора. Он выровнял дыхание и стал наблюдать.

Именно тогда он наступил на это.

Что-то мягкое, липкое, издавшее тихий влажный звук под подошвой — короткий, почти неразличимый, но в абсолютной тишине подвала прозвучавший как выстрел.

Один луч фонарика качнулся в его сторону. Потом второй. Потом все пять развернулись разом — и подвал на секунду превратился в перекрёсток света, в котором Торрес не двигался, не дышал, прижавшись за коробками и глядя сквозь щель на пять тёмных силуэтов.

— Что было? — произнёс кто-то.

— Там, — сказал другой голос — Рив, судя по тону. — Диего, Пайк — проверьте.

Две фигуры отделились от группы и двинулись в его сторону. Медленно, с фонариками перед собой, лучи скользили по полу, по нижним полкам стеллажей, приближаясь.

Торрес просчитывал. Если его обнаружат — это фиаско в лучшем случае, а в худшем они решат вопрос так, как привыкли решать люди Мончити. Рёбра напомнили о себе тупой, привычной болью — той, что жила там со времён последней встречи с кулаками этих парней. Адреналин делал своё дело: боль была, однако она была где-то на краю, приглушённая, как радио в соседней комнате.

И в этот момент подвал разорвал скрежет.

Металлический, глубокий, нутряной — такой звук издаёт только очень тяжёлое и очень большое, когда начинает двигаться против собственной воли. Вентиль на сейфе медленно, без чьей-либо руки, пошёл по кругу.

Никто не подавал электричество. Панель управления была мертва. Но дверь открывалась.

Фонарики дёрнулись обратно к сейфу — не все, но большинство. Диего и Пайк тоже остановились, обернувшись на звук. Торрес перевёл дыхание.

Именно тогда Диего начал нести какую-то чушь.

Он стоял в трёх метрах от стеллажа, фонарик опущен вниз, луч уткнулся в пол. Диего смотрел куда-то перед собой — туда, где не было ничего, кроме темноты между стеллажами.

— ...Мама? — произнёс он.

Пауза.

Рив хмыкнул первым. Потом кто-то из задних засмеялся, коротко, нервно.

— Совсем поехал, — бросил Пайк.

— Диего, хватит, — сказал Рив.

Но Диего не ответил. Он стоял не двигаясь, и в темноте подвала его плечи медленно поднялись, как у человека, которому вдруг стало холодно. Потом он негромко выругался по-испански — что-то злое, короткое, почти молитвенное — и снова заговорил, уже для всех:

— Парни. Моя мать умерла семь лет назад. — Голос был тихим и совершенно ровным, и именно эта ровность была страшнее всего. — Но она стоит прямо передо мной.

Никто не смеялся.

Рив двинулся к нему. За ним — Пайк. Потом и Сантос. Фонарики сошлись в одну точку, лучи метались по пустому пространству между стеллажами, не находя ничего — и именно это отсутствие чего-либо видимого, заставило их инстинктивно сбиться в кучу.

Торрес сквозь щель между коробками смотрел на эту сцену и не двигался.

— Диего, там никого нет, — сказал Пайк, но в голосе уже не было уверенности.

— Она протягивает руку, — сказал Диего. — Она хочет, чтобы я пошёл с ней.

Гарольд обернулся к углу — туда, куда не доставал ни один фонарик.

Там что-то было. Или казалось, что было — тёмное, неровное, на секунду похожее на силуэт. Он зажмурился. Открыл глаза.

Угол был пустым.

Гарольд медленно выдохнул — и тут же заскулил.

Не вскрикнул, не закричал — именно заскулил, тихо и протяжно, как человек, у которого заканчиваются силы держаться. Он прижимал левую руку к груди, но смотрел не на неё — смотрел в угол, в тот самый угол, где не было ничего, куда не доставал ни один фонарик, и лицо у него было лицом ребёнка, который знает, что сейчас будет что-то плохое, и не может ни убежать, ни закрыть глаза.

— Я не хочу это видеть, — прошептал он. — Я не хочу это видеть, уберите это.

— Кого? — Рив схватил его за плечо. — Гарольд, кого убрать?!

Но Гарольд только мотал головой и скулил, и рука его дёргалась под бинтом, и тёмное пятно на ткани становилось больше.

А потом это началось по-настоящему.

Сантос вдруг резко засмеялся — громко, неуместно, как человек, услышавший что-то одновременно ужасное и невыносимо смешное — и схватился за голову обеими руками. Пайк попятился, споткнулся о собственные ноги и упал, продолжая светить фонариком в потолок, и луч его прыгал по балкам, как сломанный маяк. Диего шагнул вперёд — туда, где стояла его мёртвая мать, — и ещё раз, и ещё, и никто не мог его остановить, потому что остальным было уже не до него. Рив кричал что-то в темноту — не слова, просто звук, который делают связки, когда разум перестаёт их контролировать. Фонарики падали, откатывались, лежали на полу, освещая ноги и нижние полки стеллажей под жуткими углами, и тени от этого света метались по стенам как живые.

Подвал наполнился звуком, которому там не место, — смесью смеха, крика, скулежа и чего-то ещё, нечеловеческого, что, возможно, было только эхом, а возможно — нет.

Торрес наблюдал.

Вот, значит, как это выглядит снаружи, подумал он. Когда начинает происходить бесновщина. Без предупреждения, без нарастания — просто включается, как свет в комнате, только наоборот. И люди, которые секунду назад были просто людьми с фонариками, перестают ими быть.

Он знал это. Он видел, как это произошло с Фредом. Но видеть одновременно с пятью людьми — это было, как минимум, странно.

Именно тогда рядом с ним кто-то произнёс, негромко и совершенно буднично:

— Ну что там, когда наш выход?

Торрес обернулся.

Фред сидел на корточках у него за плечом — живой на вид, в той же куртке, в которой был тогда, в ту последнюю ночь. Смотрел на беснующихся людей с видом человека, который смотрит на задержанный рейс в аэропорту: без тревоги, с лёгким раздражением.

Торрес не закричал. Он был слишком закалённым для этого — или слишком напряжённым. Что-то холодное прошло сквозь него от затылка до пяток, и он рывком потянул крест с шеи, сжал в кулаке и начал шептать — быстро, не сбиваясь, слова, которые знал наизусть ещё с тех времён, когда слушал старого падре в полутёмной церкви: Exorcizo te, immunde spiritus... omnis incursio adversarii...

Фред посмотрел на него. На крест. Снова на него.

— Это не поможет, дружище, — сказал он без всякой злобы — просто констатировал факт, как сообщают о плохой погоде.

Торрес не успел ответить.

Где-то в хаосе впереди что-то тяжёлое и разъярённое налетело на стеллаж-укрытие сбоку — не намеренно, вслепую, как налетает человек, которому уже не важно, что перед ним. Конструкция качнулась, коробки посыпались, и стеллаж повалился с грохотом, который был слышен, наверное, даже на улице.

Торрес оказался на полу под коробками и наполовину придавлен стеллажом.

Над ним — луч фонарика, силуэт, и голос, который он не успел идентифицировать, — громкий, торжествующий, совершенно безумный:

— Вот он, парни!

***

В минивэне первым среагировал Морти.

Не словами — руками. Пальцы метнулись к клавиатуре, и в следующую секунду все пять окон развернулись на полный экран поочерёдно, он листал их быстро, без суеты, с видом человека, который не паникует, потому что уже понял, на что смотрит. Или потому что уже видел что-то похожее.

Гарри смотрел на центральный монитор.

— Что с ними? — произнёс он.

На экране DIEGO — фигура стояла посреди подвала, фонарик опущен, луч смотрел в пол, и человек не двигался, хотя всё вокруг него уже пришло в движение. Просто стоял и смотрел в темноту перед собой.

— Диего, — сказал Гарри, как будто тот мог его услышать. — Что ты там увидел?

Морти переключил на HAROLD. Гарольд сидел на полу, прижав руку к груди, раскачивался — судя по всему, он что-то говорил или кричал, но звука камеры в этот раз не было.

— Нытик, со своей рукой… — предположил Гарри без особой уверенности.

Морти не ответил. Он переключился на SANTOS — тот хохотал, держась за голову, и смеялся в потолок, и в этом смехе, даже беззвучном, даже через зернистую картинку рыбьего глаза, было что-то такое, от чего Гарри на секунду перестал задавать вопросы.

— Они что, успели вкинуться перед отправкой? — произнёс он наконец. — Или это газ какой-то?

Морти медленно снял очки. Протёр стёкла краем ветровки — неторопливо, аккуратно — и снова надел.

— Вентиляция там не нарушена, — произнёс он ровно. — Это не газ.

— Тогда что?

Морти смотрел на экран и ничего не сказал.

Гарри откинулся назад, глядя в мониторы.

— Торрес говорил, — произнёс он медленно, будто разворачивая что-то, что долго лежало сложенным. — Про то, что там происходит. Бесновщина, нечисть, демоны. — Он помолчал. — Я тогда решил, что человека просто хорошо приложили по голове и он не совсем отошёл. Теперь вот смотрю на это. — Кивок в сторону экранов, где Сантос всё ещё держался за голову и смеялся в потолок. — И думаю: или Торрес был прав, или у меня пятеро людей одновременно сошли с ума в одном подвале. Второе, в общем-то, тоже не исключено.

Морти не улыбнулся. Только перевёл взгляд с одного экрана на другой — методично, без спешки. На долю секунды его пальцы замерли над клавиатурой, не касаясь её. Потом снова уставился в SANTOS.

На экране дёрнулась камера, мелькнул опрокинутый стеллаж, коробки, и среди них — человек на полу. Не один из пятерых.

— Это не наш, — сказал Морти.

Гарри смотрел на экран молча. Потом достал телефон.

Три гудка.

— Пап. Торрес в подвале. Один. Без разрешения. — Пауза, слушал. — Понял. — Ещё пауза. — Нет, я сам.

Убрал телефон, не прощаясь, и повернулся к Морти.

— Сиди здесь. Запись не останавливай.

Дверь минивэна закрылась.

Морти остался один.

Несколько секунд он сидел не двигаясь, глядя в экраны, где всё продолжалось — беззвучное, зернистое, похожее на помехи в старом телевизоре, если бы помехи умели кричать. Потом достал телефон — не тот, что лежал на столе рядом с клавиатурой, а другой, который до этого момента не появлялся, — и набрал номер.

Ждал.

— Началось, — сказал он тихо, когда на том конце ответили. — Да. Всё как ожидалось.

Больше он ничего не добавил. Просто убрал телефон обратно, туда, откуда достал, и снова повернулся к экранам.

***

Звёзды стояли там же, где и восемь часов назад — ни одна не сдвинулась, не погасла, не сместилась. Где-то высоко в чёрном небе в очередной раз прошёл самолёт — беззвучный, как всегда, как будто кто-то забыл включить ему звук. Четыре тела лежали в том же положении, что и упали. Рон уже не смотрел на них.

Он стоял у подножия бархана и глядел на дверь.

Она появилась несколько минут назад — или часов, может дней, время здесь не работало — и с тех пор просто стояла на вершине: прямоугольная, без стен вокруг, без косяка, который во что-то упирался бы, просто дверь посреди голой пустыни, открытая внутрь. Тёплый белый свет падал из неё пятном на песок у подножия, и в этом свете лежал палас — домашний, персидский, с узорами — а на паласе стоял маленький деревянный столик.

На столике — сумка. Раскрытая.

Рон начал подниматься.

Песок осыпался под ногами, как всегда осыпается песок — мягко и бесполезно, два шага вперёд, полшага назад. Он смотрел на дверной проём, где несколько фигур стояли спиной к нему, обращённых внутрь, к свету. За их спинами он успел узнать стены из голого бетона, металлический стеллаж — то самое помещение, из которого он сюда провалился. Выход. Вот он.

Фигуры начали разворачиваться.

Медленно. Синхронно. Слишком точно для живых людей, в их руках были фонарики и они светили в окантовку сейфа, который виднелся чуть дальше, чем находилась дверь в пустыне.

Рон ускорился — инстинкт, не решение. Пора выбираться.

И тогда свет в проёме моргнул.

Не погас — именно моргнул, как мигает лампочка перед тем, как сгореть, и в эту долю секунды темноты из проёма выплеснулось что-то чёрное — не дым и не тень, а вещество, плотное и живое, оно стелилось по песку и поднималось вдоль косяка, и в его глубине пульсировало красное свечение, идущее изнутри, как угли под золой, которую давно не тревожили. Фигуры в проёме исчезли — Рон не понял куда, просто только что были и вот их нет, и вместо них в дверном проёме появилось это.

Оно вышло в пустыню — медленно, как выходят из помещения те, кому незачем торопиться — и заняло весь проём, и вышло из него, и песок под огромными когтистыми лапами не провалился, хотя должен был, потому что такой вес обязан давить на поверхность, обязан оставлять следы, обязан хрустеть и проседать.

Рон остановился.

Он был крупным человеком — привык быть самым большим в комнате. Здесь он смотрел снизу вверх, и это была просто геометрия: существо возвышалось над ним на метр как минимум. Поверхность — не кожа, кожи не было совсем — тёмно-красная, пульсирующая, живая, как обожжённое дерево, которое продолжает гореть изнутри. Чёрный дым клубился вокруг него постоянно, как собственная атмосфера, не рассеиваясь, не уходя, просто существуя рядом с ним как часть тела. Рыло — массивное, кабанье по форме, с выступающими костными гребнями — было обтянуто той же красной поверхностью, переходящей в чёрное у краёв, и там, где должны были быть глаза, горели два ровных красных пятна света: не отражение, источник, неподвижные, без мигания, смотрящие на него с тем равнодушием, которое хуже любой ярости.

Руки — непропорционально длинные, заканчивающиеся заострёнными пальцами, на конце каждого чёрное лезвие, органическое, как коготь, только геометрически точное. Ноги — огромные мощные лапы.

Оно взвыло.

Рон успел только открыть рот — рефлекс, заложенный в первые месяцы службы, выровнять давление при взрыве — и всё равно звуковая волна ударила так, что мир на секунду стал плоским. Уши заложило немедленно, в голове поднялся тот самый гул контузии, который он знал слишком хорошо и никогда не радовался встрече с ним.

Существо скрестило руки на груди.

Вот это не к добру, — успел подумать Рон.

Импульс вышел из его груди в следующую секунду — невидимый, но абсолютно реальный. Стол опрокинулся, сумка слетела и покатилась по паласу на песок, и сам Рон получил удар в корпус, который опрокинул его навзничь на склон бархана. Песок набился за воротник и в рукава, и он лежал на спине, глядя в неподвижные звёзды.

Контузия, — констатировал он деловито. Третья примерно за сутки, если не больше. Терпимо.

Он перевернулся на живот и сразу поднял голову — оценить обстановку. Существо стояло у двери, не двигалось. Стол лежал на боку. Сумка — вот она, метрах в двух, содержимое рассыпалось по паласу и по песку вокруг: подсвечники, кресты, кадило на длинной цепи, ладоньница, цепочки с иконками.

Винтовки не было. Он и не искал.

Это иллюзия. Но правила в ней работают. Пуля здесь — просто кусок металла в мире, где металл ничего не значит, пустышка. Но эти вещи я держал в руках там, до, в реальности. Я их помню. Значит, они настоящие здесь. Это единственная логика, которая у меня есть.

Он пополз к сумке — быстро, по-пластунски.

Первое: не паниковать. Это противник. У любого противника есть слабое место. Задача — найти его раньше, чем он найдёт тебя.

Рон быстро оглядел то, что лежало перед ним, и сразу отсортировал: ладоньница — маленькая, лёгкая, в бою бесполезна. Цепочки с иконками — то же самое, слишком мелко, слишком легко, не то. Эти он оставил — не потому что они не имели значения, а потому что сейчас ему нужно то, чем можно действовать.

Большой серебряный крест — в правую руку. Увесистый, концы перекладины заострены. Кадило он накинул через плечо на цепи — тяжёлое, звено длинное. Если раскрутить — работает как кистень. Трикирий — в левую руку. Три держателя на длинной ручке, длина позволяет держать дистанцию и отбивать атаки.

Осталась икона в серебряной раме. Он осмотрел её быстро: металлическая окантовка, под ней деревянная основа, картонная вставка с изображением. Рон подцепил картон ногтями и потянул — тот отошёл с сухим треском. На картоне была богоматерь с ребёнком. Рон смотрел на изображение секунду — потом сунул картон в сумку, не глядя.

Рама осталась в руках. Четыре острых угла, металлическая окантовка — полетит ровно, если держать правильно. Импровизированный сюрикен — абсурдно, но острый угол при точном броске это что-то. Прежде всего: проверка. Берёт ли эту тварь серебро вообще. Если берёт — правило работает и дальнейшие действия понятны.

Существо начало сближение. Без спешки, с уверенностью того, кто знает исход.

Восемь метров. Семь. Шесть.

Рон поднялся на ноги одним движением — резко, как встают люди, которые делали это тысячу раз в неудобных позах под огнём. Ноги держали. Руки держали. Гул в ушах никуда не делся, но это был рабочий гул, с таким можно воевать.

Он перехватил раму — за боковую сторону, угол вперёд, как метают фризби — отвёл руку и замер на секунду, выверяя дистанцию.

Пять метров. Достаточно.

Он бросил.

***

Фред исчез.

Просто растворился — только что стоял рядом и уже нет его, будто и не было, и Торрес не успел даже решить, что с этим делать, потому что в следующую секунду над ним уже нависал человек. Это был Диего.

Тот, кто заметил его первым, наклонился быстро — безумный взгляд, расширенные зрачки, в одной руке куртка Торреса уже зажата намертво, в другой фонарик занесён для удара. Замах был широким, предсказуемым, и именно это его и погубило.

Торрес всё понял за долю секунды.

Не вставая, из полулежачего положения, он выбросил свободную ногу от стеллажа — резко и мощно — и ударил по опорной ноге противника. Тот потерял точку баланса мгновенно, тело по инерции полетело вперёд и вниз, прямо к Торресу, и пока оно летело — всего несколько метров, меньше секунды — руки уже работали сами, джиу-джицу, мышечная память, всегда смазанный механизм. Ловкий перехват, разворот корпуса, и противник оказался спиной к нему — запрокинутый, открытый, голая шея прямо перед ним.

Торрес взял захват.

Мощные руки сомкнулись плотно — без рывка, без лишнего движения, просто правильно и туго, как закрывают вентиль, который не должен пропускать. Несколько секунд тело под ним билось, потом обмякло. Торрес опустил его аккуратно, не бросил.

Поднял голову.

Остальные сгруппировались — трое, в нескольких метрах, смотрели на него. Торрес смотрел в ответ и понимал: это не они принимают решения. Глаза были не их — мутные, затянутые чем-то, что не имело названия, чёрной пеленой, будто кто-то смотрел через них как через стекло. Их разум был где-то в другом месте, а тела двигались по чужой команде.

Один светил фонариком прямо в лицо — намеренно, с расчётом ослепить. Двое брали разбег.

Торрес встал и немедленно сделал мощный рывок в сторону.

Бегущие потеряли угол — теперь они шли не фронтом, а один за другим, и им было неудобно атаковать вместе, пространство между ними сломалось. Первый не успел перестроиться и пошёл с ноги — прямой удар вперёд, сильный, хорошая техника, и абсолютно читаемый.

Торрес сдвинулся, подцепил бьющую ногу снизу и рванул её вверх — мощно, без колебаний. Тело описало дугу и тяжело рухнуло на бетонный пол, голова приложилась с глухим звуком, от которого сразу стало ясно: этот не встанет скоро.

Второй уже был рядом — прямой удар в лицо, быстрый, злой.

Торрес принял его на блок — не мягкий, не уводящий, а жёсткий, ударный, шотокановский, из тех, что дед ставил ему до мяса на предплечьях. Предплечье встретило руку противника с такой силой, что атака рассыпалась, тело по инерции качнулось вперёд и вниз, голова пошла следом — и прямо туда, в это движение, в эту амплитуду, Торрес вложил колено. Высокое. Мощное. Вмазало в нос.

Тот, кто получил это, на секунду завис в воздухе — так бывает, когда удар настолько точный, что тело не успело решить, куда падать — а потом тряпичной куклой рухнул прямо на первого, который как раз пытался подняться, и снова осадил его на пол.

— Лучше не вставай, — прорычал Торрес.

Последний стоял чуть в стороне и смотрел на него с тем же мутным, незрячим взглядом, что и остальные. А потом принял решение, которого Торрес не ожидал — просто взял и швырнул тяжёлый фонарик прямо в лицо.

Металл попал в бровь.

Боль была яркой, острой, той, что на секунду выключает всё остальное. В комнате резко потемнело — не от удара, от рассечения, кровь немедленно начала заливать глаз. Фонарик покатился по полу, расстелив яркое сияние своего луча в другую сторону от битвы. Торрес качнулся, и в этот момент противник успел — хороший боковой в челюсть, поставленный, с весом, и помещение поплыло по-настоящему.

Хорошо, — сказал себе Торрес сквозь звон в голове. — Значит, он рядом.

Он ушёл в глухую защиту — боксёрская стойка, оба кулака плотно прикрывают лицо и корпус, локти сжаты. Удары посыпались — правый, левый, снова правый — и Торрес принимал их на блок, не отвечая, потому что сейчас ему было нужно другое. Он слушал. Считал. Правый — левый — правый — пауза, выдох, вдох — вот оно. Человек дышит, когда устаёт, и в этом промежутке между ударами есть зазор, крошечный, но достаточный.

Правый боковой пошёл снова.

Торрес сделал уход — классика бокса, подогнутая коленка, присед, корпус уходит под удар — и одновременно вывел левый локоть в атакующую позицию, заряжая руку от бедра. Удар в область печени вошёл глубоко и точно, нижний боковой с полным весом тела за ним.

Для противника время остановилось — так всегда бывает от удара в печень, секунда абсолютной невозможности дышать или двигаться. Именно в эту секунду правый верхний боковой пришёлся точно в открытую челюсть.

Свет для него потух.

Торрес опустил руки. Тыльной стороной кулака вытер кровь с брови, потряс головой, прогоняя остатки темноты в глазах.

Подвал молчал.

Он осмотрелся — медленно, по периметру, как осматриваются люди, которые привыкли проверять, не осталось ли кого, кого они пропустили. Четыре тела на полу, все дышат, все живые. Дверь сейфа стоит приоткрытой — вентиль неподвижен, будто и не крутился никогда. Темнота в углах обычная, складская, без того нового слоя, который был здесь несколько минут назад. Пайк, тот что пытался встать, уже не шевелился, на нем лежало тело Сантоса и рядом бесчувственный Ривс, Диего проспит еще долго.

Потом он услышал скулёж.

Тихий, прерывистый — из дальнего угла, там, где стеллаж упирался в стену. Торрес прошёл туда и увидел Гарольда: сидел на полу, спиной к углу, колени подтянуты к груди, левая рука прижата к животу поверх пропитавшегося бинта. Он не дрался, не бесновался, не кричал чужим голосом — просто плакал, тихо и некрасиво, как плачут люди, которые уже не могут сдерживаться.

Торрес смотрел на него секунду.

Взрослый для слёз. Слишком молодой для всего этого. И почему его разум не тронуло — то ли слишком прост для подобных игр, то ли, наоборот, что-то в нём оказалось крепче, чем можно было предположить, глядя на пухлого парня с перебинтованной рукой. Торрес не знал. Но факт оставался фактом: из пятерых только этот не потерял себя.

Он сделал шаг к нему.

Гарольд взвыл и вжался в угол ещё глубже.

— Не трогай меня! — голос сорвался на хрип. — Не подходи!

Торрес остановился.

— Я тебя почти не бил, — сказал он ровно. — Тогда, в штабе. Просто было необходимо. Иначе бы меня не так поняли.

Гарольд смотрел на него мокрыми глазами — недоверчиво, с той смесью страха и обиды, которая бывает у людей, когда они не знают, можно ли доверять тому, кто только что положил четверых мафиози.

Торрес не стал ждать ответа.

— Вставай. Поможешь отнести их наверх. Всех четверых, по одному.

— Я... у меня рука...

— Одной рукой можно тащить за ноги. Вставай.

Гарольд медленно, с кряхтением, начал подниматься по стене.

И в этот момент на лестнице появился свет.

Не фонарик — телефон, вспышка от камеры на корпусе, и над ним лицо Гарри, который спускался не торопясь, как человек, который уже всё решил до того, как вошёл. В правой руке — пистолет. Направлен на Торреса.

Они смотрели друг на друга в тишине подвала.

Гарри обвёл взглядом четыре тела на полу. Потом снова — Торреса. Ничего на лице не изменилось.

— Ты всегда так появляешься, — сказал Торрес, — или только когда всё уже сделано?

Гарри не ответил. Пистолет не опустил.

***

Рама ушла с хорошим вращением — Дейл вложил в бросок не только руку, но и корпус, разворот от бедра, как бросают то, что должно лететь ровно и далеко. Серебряная окантовка расчерчивала воздух и шла прямо в цель.

Сколько бы ни прошло лет в канаве с бутылкой — тело не забывает. Мышечная память не пьёт.

Существо среагировало. Слишком массивное для уворота, слишком медленное для прыжка в сторону — оно это знало и подняло обе когтистые лапы, закрывая голову. Рама врезалась точно в правую конечность и застряла, не отскочила — вошла и осталась, будто металл и эта дымчатая плоть нашли друг друга.

В месте попадания зашипело.

Существо дёрнулось — не от удара, от чего-то другого. Там, где серебро касалось поверхности, дым становился светлее, почти белым, и что-то жгло изнутри — это было видно по тому, как оно отдёрнуло лапу резко, по-настоящему резко, как спасаются от открытого огня. Оно судорожно трясло лапой сбрасывая застрявший метал.

Работает, — отметил Буксир.

Не сокрушительный урон. Но реакция есть, и реакция настоящая. Значит, правило действует. Трикирий в левой руке вдруг стал выглядеть иначе — не просто подсвечник на ручке, а неплохой щит против когтей, если держать правильно.

Он не успел додумать.

Зверь взревел — тот же звук что и раньше, оглушительный, нутряной, но теперь в нём было что-то новое, злое, личное — согнулся и опустился на все четыре конечности. Силуэт изменился мгновенно: из того, что стояло вертикально и смотрело сверху вниз, превратилось в нечто низкое, широкое, с красными глазами у самой земли — адская гончая, не иначе.

И рвануло к нему галопом.

Прыгнет на горло — это читается. Такой вес, такой разгон, всегда в горло. Нырнуть под прыжок и не дать ему развернуться — единственная механика, которая здесь работает.

Он согнул колени, ушёл в низкую стойку, трикирий выставил вперёд двумя руками, крест сжал в правой — острый конец наружу. Расстояние таяло: пять метров, три, два — двухметровая с половиной туша разгонялась и в последний момент сжала задние лапы и прыгнула, выставив вперёд когти, целясь в горло или голову.

Буксир нырнул вперёд.

Всем телом — вниз, под прыжок, перекат по песку, плечо в грунт, оттолкнуться и встать. Существо пролетело над ним и приземлилось позади, когти ушли в пустоту.

Дейл уже развернулся. Песок попал в глаза и на несколько секунд заставил заморгаться, но ему не впервой сражаться в пустыне.

Масса большая, инерция соответственно тоже, разворот медленнее. У него секунда.

Он двинулся к нему сразу, не выжидая — шаг, ещё шаг, сокращая дистанцию пока существо разворачивалось на четвереньках. Оно почувствовало приближение — инстинкт, не разум — и хлестнуло с разворота левой лапой, широко, наотмашь, метя смести всё перед собой.

Рон прочитал это.

Трикирий пошёл ровно навстречу удару — чуть ниже кисти, ближе к плечу, туда, где скорость ещё не набрала максимума. Дымчатая материя с силой воткнулась в серебряный металл.

Дым из чёрного стал белым мгновенно.

Кисть с когтями растворилась — не оторвалась, не отлетела, именно растворилась, вспыхнув белым и исчезнув, будто её никогда не существовало. Буксир сам не ожидал этого — он рассчитывал заблокировать удар, а не провести полевую ампутацию в пустыне посреди чьей-то иллюзии.

Ладно. Это тоже в арсенал.

Но существо среагировало быстрее, чем он предполагал. Без кисти развернулось стремительнее — не было инерции заблокированной конечности — и второй лапой врезало Дейлу в открытый корпус, прямо в живот.

Удар пришёл с разрядом внутри — не тупая боль от столкновения, а что-то, прошедшее сквозь мышцы и кости как ток, с головы до пят. Рон отлетел на полметра и упал, тело свело — он попытался встать и не смог, разряд прокатился снова, сковал всё сразу.

Существо рычало — трикирий лежал на земле рядом с ним, выпал при ударе. Зверь двигался снова, но медленнее — там, где была кисть, светилось ровным белым, и это явно стоило ему чего-то настоящего, чего-то из самой природы того, кем он был.

Он тоже получил. Значит, не бессмертен.

Буксир поднялся. Тело слушалось с трудом, разряд ещё гулял где-то в районе диафрагмы, но он встал и сразу оценил расклад: трикирий лежал за существом — недоступен. Остались крест в правой руке и кадило через плечо. Пришло время кистеня. Он перехватил цепь в руку и приготовился.

От одной конечности уворачиваться проще, чем от двух. Чистая арифметика.

Прямо сейчас я дерусь со смертью, — мелькнуло у Рона, пока он отслеживал движение зверя, — с той самой, которая столько лет ходила рядом. В Ираке. В Фаллудже. В канаве с бутылкой. Всё время искала и никак не могла взять. Что ж. Посмотрим наконец, кто кого.

Зверь атаковал единственной оставшейся лапой — очевидный удар, без вариантов.

Нырок прошёл чисто, лапа ушла над головой, и крест оказался на нужной высоте — острый конец вошёл туда, где у живого существа было бы ребро. Не глубоко, но вошёл. Дейл почувствовал сопротивление плотное, как войти в сырое дерево — и белый свет снова вспыхнул в точке контакта.

Он отступил, давая принять удар.

Рычание стало другим — ниже, тяжелее.

Кадило уже шло по дуге — Буксир раскрутил в два оборота и бросил прицельно, вся цепь в полёте, тяжёлый металлический корпус летел прямо в кабанье рыло. Попало точно. Белый свет от удара, зверь качнулся, дым вокруг него стал рваным и неровным.

Рон не ждал.

Два шага, на третьем — прыжок, вкладывая в него всё что осталось, дотянуться до широкой шеи. По мере сближения серебро начало светиться само — без удара, белое свечение разливалось вдоль металла и уходило в дымное облако, раздвигая темноту.

Острый конец вошёл в шею по самое перекрестие.

И в тот же момент Дейл почувствовал острое проникновение в области плеча ближе к шее — лапа вошла сзади и осталась там, когти сидели в мышце. Они стояли так оба: он с крестом в шее зверя, зверь с когтями в его плече, и никто не отступал. Зверь пытался оторвать нападающего от себя, Рон наоборот, ни в коем случае не отступить.

Хорошо, — сказал себе Рон. — Значит, до победной.

Он начал работать крестом.

Вытащил — вогнал снова. Вытащил — повёл в сторону, в глаз. Вытащил — нашёл новое место, туда, где ещё не было отметины. Каждое попадание вспыхивало белым, свечение с каждым разом становилось шире и захватывало больше дымной поверхности. Зверь терзал левую сторону в ответ — когти рвали и входили, кровь шла по руке и капала с пальцев на песок, открытые порезы горели каждый по отдельности.

Но Буксир чувствовал, как противник слабеет.

Не сразу. Постепенно — давление в плече становилось меньше, движения замедлялись, дым редел. Там, где были отметины от серебра, не текло ничего — только свет, белый, потом желтоватый, тёплый, совершенно нездешний. Никаких следов того, что бывает у живых существ. Оно было скверной, не плотью — и скверна проигрывала.

Существо осело — сначала передняя часть, потом остальное. Лапа в плече Дейла разжалась, когти вышли медленно и без рывка. Раны на звере теперь светились в полную силу — ярко-белые, почти жёлтые, благодатные, абсолютно чуждые той тьме, из которой оно вышло. Тёмно-красная поверхность бледнела, дым расходился, и не было в этом ни останков, ни следа — только свет, который становился всё больше, пока не занял весь силуэт целиком.

И исчез.

Рон стоял один в пустыне.

Он постоял с минуту — просто стоял, держа крест в опущенной руке — потом медленно сел на песок и осмотрел себя деловито, без жалости, с оценкой. Плечо не работало нормально, двигать рукой больно и неполно. Левая сторона горела от порезов. В животе, где прошёл разряд, тупо ныло при каждом вдохе. Кровь шла из нескольких мест одновременно.

Критично. Но совместимо с тем, чтобы встать.

Буксир встал.

Подобрал кадило — намотал цепь на запястье. Нашёл в песке трикирий — подхватил. Сложил всё кроме креста в сумку, его он сжал в рабочей руке. Перекинул сумку через здоровое плечо.

Вытер кровь с ладони о штаны — машинально, старая привычка морпеха — и повернулся к двери.

Она всё ещё стояла там. Открытая. Свет из неё лежал на паласе, на опрокинутом столе, на песке вокруг.

Дейл пошёл к ней.

***

Они смотрели друг на друга в тишине подвала.

Гарри подошёл ближе, но между ними была дистанция в два метра — пистолет поднят, фонарь телефона бьёт в лицо Торресу. Четыре тела на полу вокруг. Гарольд в углу. И Торрес посередине всего этого — в крови с брови, с разбитой челюстью и сбитыми костяшками кулаков.

— Ты пришёл сюда один, — сказал Гарри. — Без приказа. Эктора нигде нет. И вот ты здесь.

— Эктор жив, — сказал Торрес. — Просто спит.

Пауза.

— Ты вырубил его.

— Да.

Гарри смотрел на него несколько секунд — не с яростью, с тем выражением, которое бывает у людей, когда они получают подтверждение чему-то, во что не хотели верить.

— Что ты делаешь? — сказал он. — Ты переходишь все границы, ты за пару дней сошёл с ума и вредишь делу мафии.

— Гарри. — Торрес не повысил голос. — Посмотри на пол.

— И что? Это очередное подтверждение твоей диверсии.

— Посмотри на пол, — повторил он. — Четыре человека. Все живые. Я их не трогал, пока они не набросились. Если бы я пришёл ради диверсии — я бы не стал их вытаскивать. Точнее, я как раз собирался — это место нужно покинуть, а потом взорвать, снести.

Гарри не опустил пистолет, но что-то в позе изменилось — едва заметно.

— Ты нарушил приказ. Отец говорил об этом, ты хочешь стать как твой папочка, крутым отцом мафии, но это не делается таким образом!

— А тебе откуда знать, как это делается? Я спасаю твоих людей от чего-то, что никто не понимает, даже я сам.

— Боже, что ты несёшь, Торрес. Ты просто пришёл и расквасил всем морды за то, что они отпинали тебя тогда в штабе. Это же те самые парни.

— Это те самые парни, всё верно. Но я бы мог расквасить им морды и тогда в штабе, какая мне разница где их бить. Но я пришёл сюда не драться — а вытащить их отсюда, потому что Мончити пустил их как пушечное мясо, чтобы доказать мою теорию. Если бы они не вернулись, что бы было дальше? Мы бы взорвали это место, как считаешь?

Гарри помолчал. Убрал телефон в карман — фонарик погас, и подвал стал темнее, только свет снизу от рассыпанных фонариков лежал на полу между ними.

— Отец принял бы другое решение, — сказал он, но уже без прежней твёрдости.

— Какое? — Торрес смотрел на него прямо. — Назови мне хоть одно решение, которое он принял бы в пользу этих парней, а не в пользу информации, которую они должны были принести. Он отправил их сюда не спасать — отправил смотреть. Камеры на груди, как у копов. Пять человек в тёмный подвал с фонариками. Это операция или эксперимент?

Гарри не ответил.

— Я говорил ему, — продолжил Торрес. — Стоял перед ним и говорил прямо. Ты там был. Ты слышал. И ты тоже сказал «чушь». — Он усмехнулся без злобы. — Я помню это слово. Ты его произнёс и отвернулся.

— Торрес...

— Ты ведь сидел в минивэне, — перебил он, тише. — И смотрел трансляцию с камер, неправда ли? Что ты видел, Гарри? Честно. Не мне, себе скажи.

Гарри опустил взгляд на секунду. На тела. На закрытый сейф. На Гарольда в углу, который перестал скулить и просто стоял, глядя в пол с видом человека, которому уже всё равно, что происходит вокруг.

— Люди теряют контроль по разным причинам, — произнёс он, но фраза прозвучала так, будто он сам не очень в неё верил.

— Пять человек. Одновременно. — Торрес поднял руку и начал загибать пальцы. — Один видит мёртвую мать. Второй смеётся и не может остановиться. Третий воет. Дверь сейфа начинает открываться без электричества. — Он опустил руку. — Одно объяснение, Гарри. Любое, которое укладывается в логику. Я слушаю.

Тишина была плотной.

— Мы с тобой с детства, — сказал Торрес. — Ты помнишь, как я врал тебе хоть раз? Один раз за всё это время?

Гарри медленно выдохнул через нос. Это был не ответ, но Торрес его понял именно как ответ.

— Я не пришёл против семьи. Не пришёл мстить. — Торрес сделал шаг вперёд — медленно, без угрозы. — Я пришёл потому что никто из вас не понимает, с чем здесь имеет дело. Никто. И если это не остановить — следующими будут не эти четверо. Следующими будете вы с отцом, или я, или вообще все, кто окажется рядом. Это место нужно сровнять с землёй, Гарри. Сейчас. Не завтра, не после того как отец соберёт ещё доказательств. Сейчас.

— Ты просишь меня поверить в демонов.

— Я прошу тебя опустить пистолет, — сказал Торрес. — И просто поговорить. Без этого. Пять минут. Если после этого решишь, что я псих и предатель — я не буду сопротивляться. Слово.

Гарри смотрел на него долго. На лицо, которое знал двадцать лет. На человека, который ни разу за всё это время не соврал ему в глаза — даже тогда, когда правда была дороже молчания.

Пистолет медленно пошёл вниз.

Не убрал — но опустил.

— Пять минут, — сказал Гарри.

Торрес кивнул. Сел на край опрокинутого стеллажа — не потому что устал, хотя устал, — а чтобы показать, что никуда не торопится и ничего не планирует.

— Фред, — сказал он.

— Фред мёртв.

— Знаю. — Торрес посмотрел на дверь сейфа. — Я видел, как он умер. Прямо там. Он шагнул внутрь и что-то его взяло. Не человек. Не ловушка. Что-то, что живёт в этом сейфе и не выпускает тех, кто заходит. Джошуа об этом знал — он написал об этом в записке, которую я принёс отцу. Он просил уничтожить это место, потому что понимал, что туда нельзя соваться.

— Отец читал записку.

— И всё равно отправил их. — Торрес кивнул в сторону лежащих. — Вот что это значит, Гарри. Это значит, что для него доказательство важнее людей. Это значит, что он уже мог решить — место сносить, вопрос только когда и с какой выгодой. А пока идут живые люди.

Гарри стоял, не отвечая, и Торрес видел, как что-то в нём работает — медленно, против воли, но работает.

— Ты видел это сам, — сказал Торрес тише. — На экранах. Это не я тебе рассказываю — ты это видел своими глазами пять минут назад. Положи руку на сердце и скажи мне, что нашёл объяснение.

Долгая пауза.

— Я не нашёл, — произнёс Гарри наконец. Тихо, почти нехотя, как признают то, что долго не хотели признавать.

Торрес ничего не сказал. Просто кивнул.

И именно в этот момент в подвале что-то изменилось. Торрес почувствовал это раньше, чем понял — так чувствуют изменение давления перед взрывом.

Первым поднялся Диего.

Не сам — его никто не трогал. Он лежал на полу лицом вниз, без движения, и вдруг начал подниматься — медленно, горизонтально, как поднимают что-то на верёвке, которой не видно. Руки безвольно свисали вниз, голова запрокинута, ноги вытянуты. Тело левитировало в полуметре от пола — просто висело в воздухе, покачиваясь едва заметно, как висит вещь на вешалке от сквозняка.

Торрес не успел ничего сказать. В глазах был виден нарастающий страх.

Потому что следом поднялся Рив. Потом Сантос. Потом Пайк — последний, медленнее остальных, будто что-то тянуло его чуть дольше, с усилием. Все четверо висели теперь под потолком — лицами вниз, руки и ноги свободны, глаза закрыты, дыхание ровное, как у спящих.

Гарри поднял пистолет.

Ствол шёл по дуге — от одного тела к другому, потом к стенам, к тёмным углам, к стеллажам — туда, куда смотришь, когда не понимаешь, откуда придёт удар, но знаешь, что придёт.

— Что это, — сказал он. Не вопрос. Просто слова, которые вышли сами.

И тогда раздался смех.

Детский. Тонкий, пронзительный, абсолютно неуместный в этом подвале — весёлый, как будто кому-то рассказали хорошую шутку. Он шёл отовсюду и ниоткуда одновременно, отражался от бетонных стен, множился, накладывался сам на себя, и от этого становилось ещё хуже, потому что один детский смех в тёмном подвале — это страшно, а смех, у которого нет источника и нет направления — это что-то другое, у чего нет названия.

Гарри резко развернулся — ствол в темноту за стеллажами.

Никого.

— Это снова началось, — сказал Торрес тихо. Он стоял неподвижно, и в его голосе не было паники — только то холодное, усталое узнавание человека, который уже видел это и знал, что дальше может быть всё что угодно.

— Что началось?! — Гарри крутился на месте, пистолет шёл за звуком, который был везде.

— То, о чём я тебе рассказывал минуту назад, Гарри. Приготовься — неясно, что ожидать.

Смех стал громче — радостнее, как будто его услышали и оценили.

Четыре тела под потолком начали двигаться. Не резко — плавно, синхронно, как двигаются водоросли в воде, все в одну сторону, потом в другую. И тогда Диего открыл рот.

Слова выходили шёпотом — тихим, ровным, без интонации, как читают текст, который не понимают. Не по-английски, не по-испански — что-то другое, старое, с твёрдыми согласными и долгими гласными, что-то, что не должно было звучать из уст человека, который несколько минут назад лежал в отключке на бетонном полу. Следом Рив. Потом Сантос и Пайк — все четверо шептали одновременно, одно и то же, в одном ритме, как один механизм с четырьмя голосами.

Из угла раздался крик.

Гарольд. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и кричал — не слова, просто звук, который делает человек, когда страх становится больше, чем можно держать внутри. Руки прижаты к груди, бинт на левой руке потемнел насквозь, лицо мокрое.

— Не смотри на них! — бросил ему Торрес. — Отвернись и не смотри!

Гарольд не слышал. Или слышал, но не мог.

И тогда из-за двери сейфа пошёл свет.

Красная дымка, тёмная, густая, как свет через закрытые веки, когда смотришь на солнце. Она просачивалась сквозь щели вокруг гермодвери — тонкие нити сначала, потом шире, и с ней пришёл запах, тот самый, который Торрес помнил — сырость, гниль, сера, запах, которому здесь не место.

— Уходим, — сказал Торрес.

— Куда?! — Гарри смотрел на дверь сейфа, пистолет направлен туда, и было видно, что он понимает бессмысленность этого жеста, но рука не опускалась.

Подвал ответил раньше, чем Торрес успел сказать куда.

Коробки с полок начали двигаться — медленно, без рывка, выдвигались на край стеллажей и зависали там, потом летели — не падали, именно летели, горизонтально, по прямым траекториям, в стены, в потолок, друг в друга. Одна прошла в нескольких сантиметрах от головы Гарри — он пригнулся, выругался. Металлическая стойка стеллажа с хрустом отошла от крепления и медленно, как нож из ножен, потянулась вертикально вверх. Бетонная крошка посыпалась с потолка, мелкая, непрерывная, как первый снег. Стеллаж резко потянуло в сторону лестницы — он рухнул поперёк прохода, коробки посыпались следом, навалились горой. Не наглухо — но так, что с ходу не пройдёшь.

Детский смех не прекращался.

Четыре тела под потолком шептали быстрее.

И тогда гермодверь сейфа открылась полностью.

Красный свет из-за двери становился ярче, заливал дальнюю стену, добирался до потолка, и в этом свете тени от висящих тел ложились на пол длинными, неправильными полосами.

Из щели двери вышло что-то.

Не сразу — сначала дым, чёрный, плотный, он стелился по полу у основания двери и поднимался вдоль косяка. Потом из этого дыма начал формироваться силуэт — не существо, не человек, что-то среднее, текучее, с руками которые были слишком длинными и головой которая была слишком маленькой, и оно двигалось к ним вдоль стены, медленно, прижимаясь к бетону как тень.

— Гарри, — сказал Торрес ровно, — отступай к лестнице.

— Я не… Она закрыта.

— Чёрт побери. — Он глянул на заблокированный выход.

Гарольд закричал снова — острее и выше, и Торрес боковым зрением увидел почему: одно из тел под потолком, Диего, медленно опускалось вниз, не к полу — к Гарольду, плавно разворачиваясь лицом к нему, глаза всё ещё закрыты, губы всё ещё шепчут.

— Не трогай его! — крикнул Торрес, шагнув к Гарольду.

Дымная форма у стены остановилась.

Повернулась к нему.

И в этот момент они взорвались. Диего, Рив, Сантос и Пайк — все четверо разом, одновременно, с глухим влажным звуком, который не должен издавать человеческий организм. Кровь ударила во все стороны — на стены, на потолок, на пол, на Гарри, на Торреса, горячая, настоящая, слишком настоящая для всего, что здесь происходило. Гарри отшатнулся, закрыл лицо рукой — бесполезно. Торрес стоял неподвижно секунду, с закрытыми глазами, красный от чужой крови, и дышал.

Гарольд сполз по стене и упал на бок. Тихо, без крика — просто закрыл глаза и исчез из происходящего, как отключается предохранитель, когда нагрузка становится слишком большой.

Детский смех стал тише.

Потом исчез совсем.

И вместо него пришёл голос.

— Ну вот, здоровяк. — Негромко, почти ласково, с той интонацией, с которой говорят люди, которые давно ждали этой встречи и наконец дождались. Мальчишеский голос. — Я же говорил, что мы ещё увидимся.

Он шёл отовсюду сразу, как и смех до него, — из стен, из воздуха, из темноты за стеллажами.

— Отлично, что привёл мне поиграть столько друзей сразу — я такого не ожидал. Это я запомню надолго. — Пауза, в которой слышалось удовольствие. — Тебя я оставлю напоследок. Ты же такой добрый, Торрес, всегда рвёшься всем помочь. Вот и понаблюдаешь. Посмотришь, как я разберусь с каждым — а потом настанет твоя очередь.

Торрес не ответил. Смотрел на дымную форму у стены, на красный свет из сейфа, на Гарольда на полу.

— Гарри, родной.

Голос сменил направление — теперь он шёл к Гарри, мягкий, почти нежный.

— Помнишь свою мамочку? Она была такая красивая. Умная женщина. Жаль, что твой папашка её погубил. — Пауза. — Хочешь, покажу, как она выглядит сейчас? Там, где она.

Гарри замер.

Торрес увидел, как это происходит — не сразу, постепенно, как гаснет свет в окне. Взгляд Гарри сначала остановился. Потом в нём появилось что-то, чего Торрес не ожидал — не страх или боль. Что-то похожее на облегчение. Как будто человек, который долго нёс тяжёлое, наконец увидел, куда его можно водрузить.

Это было хуже, чем если бы он закричал.

— Гарри. — Торрес шагнул к нему. — Гарри, смотри на меня.

Гарри не смотрел. Взор его был направлен прямо перед собой, туда, где распылялся красный дым, в дверь сейфа.

Гарольд лежал у стены — без движения, живой, дышал — и это означало, что сейчас он вне игры и вне опасности. Значит, весь вопрос в Гарри. В пистолете в его руке. Торрес просчитал это за секунду и двинулся к нему быстро, напрямую.

Гарри поднял пистолет.

Не на него.

К собственному виску.

Торрес остановился.

— Нет. — Тихо, без крика. — Гарри, нет.

— Мама. — Голос Гарри был далёким, как голос человека во сне. — Я иду.

— ГАРРИ!

Выстрел прогремел в замкнутом пространстве подвала так, что бетонные стены отдали его обратно — один звук, ставший сразу несколькими. Гарри осел. Не упал резко — осел, как оседает то, что держало его вертикально, и лёг на пол тихо, почти аккуратно.

Торрес смотрел на него.

Секунду. Две.

— НЕЕЕЕЕТ!

Крик вышел из него сам — просто крик, который не может не выйти, когда смотришь на человека, которого знал двадцать с лишним лет, с которым вы росли вместе, и понимаешь, что он только что поверил тебе — первый раз за всё это время поверил — и это последнее, что он сделал живым. Они могли решить это вместе. Могли выйти отсюда вместе. Ещё минуту назад это было возможно.

Голос Билли вернулся — теперь без слов, просто смех, тихий, довольный.

Дымная форма у стены начала расти.

Торрес увидел это боковым зрением и обернулся — поздно. Огромная рука из чёрного дыма и красного света метнулась через всё пространство подвала и сомкнулась вокруг него целиком — не хватая за руку, не за плечо, именно целиком, как сжимают что-то в кулаке, чтобы раздавить. Его подняло от пола. Ноги повисли в воздухе.

Торрес упирался — руки, плечи, корпус — всё, что у него было. Бесполезно. Хватка была не мышечной, не механической — она была давящей со всех сторон одновременно, как давит вода на большой глубине, равномерно и без зазоров. Его тянуло к двери сейфа, медленно, неотвратимо, и красный свет из проёма бил ему прямо в лицо.

Смерть забрала парней. Фреда, Джошуа.

Забрала Гарри.

Теперь его очередь.

Он не закрыл глаза. Смотрел в красный свет и думал только одно: если уж здесь, то не с закрытыми глазами.

Дверь сейфа была в метре.

В полуметре.

И тогда из неё пришёл другой свет.

Не вспышкой — волной, медленной и неотвратимой, как рассвет, только в несколько раз плотнее. Он шёл снизу вверх вдоль дверного проёма, заполнял пространство подвала, и там, куда он добирался, красное отступало — не гасло сразу, а именно отступало, как отступает темнота перед тем, кто входит с огнём.

Хватка вокруг Торреса разжалась.

Он упал на колени, успел выставить руки, поднял голову.

В дверном проёме сейфа стоял человек.

Огромный, заросший, с густой бородой и волосами человека, которому давно было не до этого. Одежда в крови, левое плечо разорвано, рука висит чуть неестественно. Он стоял в проёме и держал крест перед собой на вытянутой руке — прямо, твёрдо, как держат то, во что верят, даже если не верили никогда раньше. Белое с жёлтым свечение шло от металла и разливалось вперёд, в подвал, и дымная форма у стены дрогнула от этого света как живая.

Торрес смотрел на него и не двигался.

Дымная тварь отступила — контуры её размывались, чернота редела, и голос демона-ребёнка пришёл последний раз — уже не словами, просто звуком, высоким и тонким, как свист перед тем, как что-то лопается — и оборвался.

Красный свет погас.

Просто погас — как гаснет лампа, которую выдернули из розетки. И вместе с ним ушло всё остальное: коробки посыпались с высоты — одна, другая, третья, с глухими ударами об пол. Металлические стойки стеллажей со звоном легли на бетон. Бетонная крошка с потолка перестала сыпаться. Давление, которое было разлито в воздухе, исчезло — и подвал стал просто подвалом. Сухим. Пыльным. В хаосе из стеллажей и коробок, с запахом картона.

Дверь сейфа стояла открытой — но за ней была только темнота. Никакого запаха. Никакого света. Просто металл и бетон.

Человек в проёме медленно опустил руку с крестом.

Сделал шаг вперёд — через порог, на пол подвала — и этот шаг дался ему с усилием, которое было видно всем телом. Он выпрямился — последний раз, намеренно, как выпрямляются люди, которые хотят стоять прямо именно сейчас, именно здесь.

— Смерть спасовала, — сказал он.

Тихо. Выдыхая фразу последними усилиями. Просто констатация факта — таким голосом говорят люди, которые уже всё решили и больше ничего не должны.

И упал.

Торрес успел сделать два шага — поймал его не полностью, смягчил падение, опустил на пол аккуратно. Присел рядом на колено и начал смотреть — быстро, по-деловому, как смотрят люди, которые умеют оценивать чужие повреждения без лишних эмоций.

Плечо — серьёзно, мышца разорвана глубоко. Левый бок — порезы, длинные и рваные, не ножевые, что-то другое. Живот — тёмное пятно под грязной курткой и некогда белой борцовкой расползается. Много крови. Слишком много для человека, который несколько секунд назад стоял прямо.

Правая рука сжимала крест.

Пальцы — побелевшие, намертво, как сжимают то, что нельзя выпустить ни при каких обстоятельствах. Торрес смотрел на это несколько секунд. Не стал разжимать. Просто отметил.

На плече — сумка. Потрёпанная, застёгнутая, из-под клапана торчал край серебряной рамы. Человек нёс её через всё, что было по ту сторону этой двери, — и принёс.

Торрес не знал, кто он.

Не знал, что он пережил там и что ему досталось оттуда. Но он вышел из сейфа живым, один, с крестом в руке, который не выпустил даже в беспамятстве — и это говорило о нём больше, чем любое имя.

Он поднял голову и огляделся.

Гарольд сидел у стены — живой, в сознании, глаза открыты. Смотрел на происходящее с выражением человека, которому уже нечему удивляться — выжато, опустошённо, но в глазах было что-то твёрдое, что не сломалось за всё время, пока остальные теряли себя одного за другим. Все четверо сошли с ума. Гарольд — нет. Толстяк с перебинтованной рукой, которого отправили сюда как расходный материал, которого Мончити проткнул ножом за беспорядок в доме — он один устоял. Почему — Торрес не понимал. Может, слишком прост для таких игр. А может, именно это и спасло: что-то в нём не было интересно демону, не давало зацепки, не открывало дверь.

Или дверь была — но он её не увидел.

Гарольд медленно посмотрел на Торреса. Потом на незнакомца. Потом снова на Торреса.

— Что это было, — произнёс он. Тоже не вопрос.

— Потом, — сказал Торрес.

Он встал, оглядел лестницу — завалена, стеллажи поперёк прохода. Начал расчищать молча. Коробки — в сторону, стеллаж навалился под углом, пришлось поднимать со второй попытки, плечо отозвалось тупой болью — напоминание о том, что сегодня ему тоже досталось. Ещё один стеллаж, тяжелее. Упёрся, толкнул от бедра. Проход открылся.

Вернулся к незнакомцу.

Поднял его через плечо — осторожно, придерживая раненую руку — выпрямился. Кивнул Гарольду.

— Идёшь сам?

Тот поднялся по стене, морщась, прижимая левую руку к боку.

— Иду.

— Тогда за мной.

Они вышли наверх.

***

На улице минивэн уже уехал — то место, где он стоял, было пустым. Торрес не стал думать об этом. Машина Эктора стояла там же, где он её оставил. Он уложил незнакомца на заднее сиденье аккуратно, сумку снял и положил рядом — крест в руке оставил, не тронул.

Гарольд сел следом, прижавшись к дверце. Смотрел на незнакомца долго — не с любопытством, с чем-то другим, более личным, как смотрят на человека, который сделал то, что ты сам не смог бы. Забинтованная рука лежала на коленях. Он её не трогал. Просто сидел и молчал — и в этом молчании было больше, чем в любых словах, которые он мог сказать.

Торрес открыл переднюю дверь.

Эктор сидел там, где он его оставил — голова запрокинута, дыхание ровное. Торрес похлопал его по щеке — раз, другой, чуть сильнее.

Эктор открыл глаза. Несколько секунд смотрел в потолок. Повернул голову.

— Что...

— Жив, — сказал Торрес. — Едем.

— Куда?

— За город. Я покажу дорогу.

— Ты меня ударил.

— Едем, — повторил Торрес. — Или выходи.

Эктор поехал.

Машина тронулась. За окном город редел, фонари становились реже, асфальт сменился дорогой с тёмными полями по обе стороны.

Торрес смотрел на незнакомца и думал не о нём.

Думал о записи. О пяти камерах. О том, что Мончити увидит всё — как Торрес вошёл без приказа, как дрался с людьми клана. Как стоял над телом Гарри и кричал.

Гарри поверил ему последним. И умер первым после того, как поверил. Камеры это зафиксировали. И Мончити посмотрит на это не как отец, потерявший сына — а как босс, которому нужен виновный. Козёл отпущения уже найден. Он стоит на этой записи в полный рост.

Значит, с утра у него нет ни дома, ни семьи, ни времени — только бегство и вопросы, на которые пока нет ответов. Что живёт в этом сейфе. Есть ли другие. Можно ли это остановить.

Он перевёл взгляд на крест в сжатой руке незнакомца.

Этот человек вышел из сейфа и остановил то, с чем Торрес не справился бы никакими кулаками. Он не знал, откуда он и что пережил за той дверью. Но если скверна существует не только в этом подвале — а она существует, в этом Торрес уже не сомневался — то в одиночку с ней не справиться.

Ему нужен этот человек. Живым.

Судьба, случай или что-то третье, не имеющее названия, уже приняло за него решение. Союз рождается не там, где двое похожи — а там, где двое одинаково загнаны в угол.

Он не знал имени этого человека.

Но угол у них теперь был общий.

— Эктор, быстрее, — сказал он.