По следам из чёрных перьев

Перекрёсток

На пересечении дорог Шнэллос и Гутвэг, очень древних и почти не задетых ни временем, ни войной, стоял путник с разодранным походным рюкзаком. Он был не молод, но и не стар, всего четыре сотни лет прошло с его рождения. Чего говорить, он и сам не мог отнести себя ни к одной из этих двух категорий. Для средних лет выглядел путник староватым и до ужаса уставшим со всеми накопленными морщинами, увечьями и серостью кожи.

«Дорога Шнэллос – путь без надежды, для тех, кому нечего терять. Опасайтесь дикарей проклятых Драконьих Земель», – мрачно зачитывал он предупредительную надпись на указателе, пребывая в некоем задумчивом состоянии. Для этих мест дикари были привычной напастью. Они лишь представляли из себя неприятное дополнение к общему пейзажу приграничных земель.

Сам путник выглядел вполне как местный: бледный, высокий и статный. Волосы, похожие на чёрные тряпки, были убраны в небольшой хвост. Блёклые глаза, некогда имевшие серо-голубой окрас, видели слишком многое на полях сражений, отчего, кроме отчаяния и пустоты, мало что излучали. К слову о сражениях: все они относились к одной затяжной войне, чьи следы были видны не только в глазах путника. Тот также сильно хромал на левую ногу, но отказывался использовать посох или трость из гордости. Крылья его стали не способны летать ввиду размашистых ожогов, впитавшихся до костей пронзительной болью и напоминавших о страшных событиях. Перьев явно не хватало там, где они должны были расти и подчёркивать чистокровность ворона. Оттого он предпочитал носить балахоны и накидки, скрывая не только туловище, но и кисти рук, шею и даже половину лица.

Война в тех местах мало кого пожалела. Сожжённые города и обедневшие деревни на первый взгляд все были одинаковы. Ранее наполненные разнообразными отголосками культуры, местных обычаев и легенд, они пали под натиском пожаров. Сколько бы путник не шёл, какие бы места не посещал, всё было пустым. Пустота, мрак и одиночество – отголоски ярости, уничтожавшей всё на своём пути. «Пустошь Воронов», – так прозвали эти места с окончания войны, что вызывало у живших там врановых отвращение.

– Тьфу! Пустошь! Тупоголовые дикари те, кто смеет называть священный Глауштрейфен вонючей «Пустошью», – ругался старый знакомый путника в придорожном трактире, – сами ничего не возвели, лишь дождались упадка великой страны, ой-й!

Он отставил пивную кружку с такой силой, что столик затрясся, из стороны в сторону хлестала ячменная кислятина, покрывая стенки кружки и поверхность стола. Посетителей было здесь немного: старик не из врановых, являвшийся паломником, – об этом говорило его серое облачение с витиеватым изображением магического огня; наёмник неясного происхождения с исковерканным пожарами лицом; самый дальний столик от входа занимали двое шумных посетителей. Оба были ветеранами, оба не могли смириться с произошедшим, но мысли их разнились.

– И пиво даже ни к чёрту стало, когда посевы погорели. Что скажешь, Ганс? Дрянь, не правда ли?

Ганс Шмеппель не был столь эмоционален. Он обеспокоенно осматривал убранство трактира и кивал на некоторые вопросы боевого товарища. От знака на перекрёстке до трактира было пять минут ходьбы, но ни одного дикаря он так и не встретил. Точнее сказать, там совсем никого не было. Пустырь вместо живописной долины ещё сильнее разочаровал Ганса, который запомнил эти земли цветущим вечнозелёным уголком Вихра. Раньше он со своим другом, имя которому было Уднерт, ездил сюда на охоту и ловлю драконов. Однако это было давно, ещё когда Пустошь звалась Глауштрейфен, и тысячи гостей со всех университетов чародейских искусств приезжали в столицу Шуррдор лишь бы понять секреты иллюзий, заклятий с силой Лура и чар.

– Всё здесь меняется, Уднерт. Будь то пиво, названия, границы, – внезапно ответил Ганс, молчавший до этого около получаса. – Вон, гляди: видишь за стойкой надпись «обслуживаем только чистокровных вранов»? Ей всего несколько лет. Представляешь, так далеко от столицы, а всё равно они думают о чистоте крови. В этих местах триста лет уж как не сыщешь чернопёрого ворона. Забавно.

– Пускай! Негоже диким наше пиво пить.

– Помнишь последнюю охоту здесь? Сколько было разных приезжих. Со всех уголков материка собирались в наших землях, лишь бы увидать драконов! Согласись, тогда была славная охота. Лучшая.

– Не припомню, Ганс, чтобы ты был таким романтиком. Стареешь, дружище. Да, охоту помню я хорошо, но все эти туристы теперь нам враги, и я не желаю даже говорить об этом! – от вызванных воспоминаний он снова хлопнул кружкой по столу, словно стараясь кого-то напугать.

– И даже о твоей жене? – Ганс знал, что о таких вещах говорить в присутствии Уднерта не стоило. Не успела начаться война, как жена его товарища бесследно исчезла. Она не являлась врановой, не относилась даже к крылатым народам этого мира, отчего её судьба оставалась загадкой.

– Помню, как раз за этим столиком вы и познакомились. И ты не захотел покинуть это место даже после её пропажи. Что-то же это значит, я прав?

Уднерт хмуро опрокинул кружку, влив в себя остатки пенного напитка, и нехотя посмотрел на старого друга. Лицо его выражало наигранное недовольство темой, пока в глазах открывалась бездна печали от прошлых потерь. Без сомнения, он горевал и не мог принять до конца столь сильные эмоции.

– Ну, Ганс, ну ты и мерзавец. То, что ты не женат, не значит, что бессердечен. Не путай случайные знакомства и такое… Знай одно: её вспоминаю. Люблю, но не должен был, мои чувства порочны. К тому же ей не нравились, – ворон запнулся, перейдя на шёпот, – Лорды Глауштрейфена, ты же понимаешь?

Уднерт сделал ещё глоток, поморщившись, и добавил.

– А сюда я прихожу лишь за одним – кружкой пенного для настроения.

Ганс хмыкнул. Противоречия окружали его всё чаще после ухода в увольнение. И дома, и здесь врановые пребывали в негодовании. Великий народ с древней историей теперь не имел ничего за душой, кроме губительных идей и злобы. Всё извне вызывало агрессию, несмотря на то, что на родине даже хлеб отдавал углём и сажей.

– Ты же считаешь местное пиво дрянью.

– Да, ну и что. Меня можно понять! Не пить же медвежью палёнку или беличью бормотуху? Да и где бы? Это всё сейчас сюда не завозят, и стоит оно как рог единорога. Я слышал, бои продолжаются под знаменем «Молота». Вот из-за этого и нет никакого разнообразия в выпивке.

– Я слышал об их чистках. Мало хорошего. Но я не берусь никого судить, – путник стыдливо отвёл глаза, стараясь не попасть на удочку тем, от которых невольно кровь в венах стынет.

– «Молот» вёл набор недавно, кстати. Я удивлён, что ты не стал добровольцем. Не успел? Поссорился с генералом?

– Об этом я и хотел тебе рассказать, придя сюда. Кажется, это вовсе не моё – резать неверных во имя родины.

– Что? Да ты шутишь! – Уднерт саркастично захихикал хриплым голосом, разбудив дремлющего трактирщика за барной стойкой. Бедняга чуть не свалился со стула от столь потусторонних звуков.

Ганс скривил рот, желая получить внятный ответ, что же такого смешного он сказал. К тому же смех старого друга раздражал его не меньше, чем остальных.

– Пока «Молот» набирал бойцов, присуждая им всевозможные титулы, ты предпочёл службе трусливое бегство? Ты, герой сражений при Ненорокано, спаситель Леди Катри, почётный гость дома Батори? Да как же так?!

Ответа долго не было, и в трактире стало тихо. После оживлённых криков Уднерта все обратили внимание на эту пару воронов за столом дальнего угла. В воздухе застыли оцепенение и страх. Трактирщик удалился к книге финансового учёта, которую не открывал, судя по плотному слою пыли, несколько месяцев, да и вряд ли хотел. Паломник, видимо, запаниковав, три раза уронил вилку с едой, пока пытался незаметно есть. Наёмник приковал взгляд к Гансу, желая получше разглядеть такого великого героя, не моргая, будто планируя что-то нехорошее про себя. Казалось, даже паучки под потолком спрятались от Ганса, так он отныне был страшен.

Двое смотрели друг на друга то ли ожидая ответов, то ли разочаровываясь в услышанном. Время тянуло неприятное напряжение, словно умелый охотник тетиву, и кто-то точно должен был поразить другого словом так, чтобы все прошлые разговоры не имели никакой силы и никакого значения. Ганс понимал, что настал его черёд.

– Путаешь ты всё. Не я это. Я всего лишь обычный солдат, пехотинец, и нечего так кричать, – на этом он встал из-за стола, вынул из кармана брошюру тёмно-жёлтого цвета с надписью «Жизнь с чистого листа» и передал другу, не обращая внимания на возникшую у него в лице после последних сказанных слов неодобрительную хмурость и на разлитое по столу в пылу спора пиво. Уднерт напряжённо разглядел листовку, не моргая, взъерошивая перья с каждой секундой. Спустя минуту трактир вновь залился смехом, ехидным и едким, отдающим истерикой.

– Трус. Как ты мог, Ганс, оказаться таким бесхребетным, а? Кто угодно мог, ну почему же именно ты? Боги, зачем я согласился сюда прийти!

Уднерт всё причитал и ругался в пустоту, не давая и слова вставить другим. Трактирщик сделал замечание шумному посетителю, и нарвалася на ту ещё перепалку. На этом Ганс покинул обеденный зал, зная, что за один разговор он нажил себе врагов и потерял остаток друзей.

Комната, которую он снимал, располагалась этажом выше и была предназначена для хранения старых вещей. По одному её виду было понятно, трактир не пользовался спросом так часто, как нуждался в этом. Два старых шкафа, которым скоро бы исполнилось полвека, были набиты пыльным сервизом, наборами битых и поцарапанных тарелок, поломанными карманными часами и глиняными статуэтками разной степени причудливости. Хоть размеры помещения могли стеснить даже ребёнка, кроватей тут стояло три: одна детская, одна сломанная, и последняя, которую занял Ганс. Не сломанная, но скрипящая из-за старости и усталости крепежа. Был здесь и сундук у самой двери, который еле закрывался из-за обилия старой одежды, которую кто-то хотел зашить, но долгое время откладывал на потом и забывал. И лишь под самым окошком стоял наполовину свободный комод. Там путник и расположился, что, всё же, далось ему с некоторым трудом. Уверенности в завтрашнем дне он не имел, но возвращаться домой тоже было поздно. Думать о доме каждый раз было испытанием.

***

Там, в Шуррдоре, жизнь казалась просто невозможной. Всё, от вечного смога с заводов и мануфактур до грязных бедняков в каждом переулке, несло на себе отпечаток ожидания перед поражением. Не смея оправиться от осады, врановые с недоверием смотрели друг на друга, ибо любое слово, будь оно наполнено толикой радости и оживления, вызывало отторжение как что-то противоестественное. Город не был жив и не здравствовал, скорее страдал от полоумия и подавленности.

«Леди не появлялась перед народом уже больше года! Не отправилась ли её душа к Богам?», – слышалось из каждого угла. Ганс тоже задавался вопросом, куда попряталась семья правителей святой земли. Леди Рронда Катри была на троне до того три года, придя к власти в самом конце войны, даже обстоятельства её коронации не сулили роду ничего хорошего. Внезапная кончина её дяди, правившего весь военный период, вызывала подозрения у всех главнокомандующих. «Как же так, сильный лидер святой нации умер, подавившись во время обеда? Такого быть не может, это был яд, это были диверсанты от наших врагов, или же сами Боги вмешались!» – никто не верил в естественность происходящего, косо поглядывая на юную Леди, совсем не внушавшую уверенность. Но на стороне Рронды был генерал Батори. По стечению обстоятельств, Ганс Шмеппель в те непростые времена состоял в свите его приближённых.

Письмо с требованием явиться к генералу в ставку дошло до получателя поздно ночью и имело гриф срочности.

– Герр Батори, разрешите войти, – приветствуя начальника воинским жестом, вошёл в его кабинет Ганс, уже получивший свои боевые травмы.

Генерал восседал на кресле из кожи буйвола в красном оттенке. Кабинет уходил сильно вверх, и держался расписанными золотом колоннами. В темноте горело пять парафиновых свечей, подчёркивая старомодность и высокое положение командира, который не признавал масляные лампады. На фоне кабинета и его убранства солдат Шмеппель казался сам себе никчёмным муравьём, столь незаметным, что не понимал, как его могли заметить высшие эшелоны власти.

– А-а, это вы, Ганс. Не стойте в дверях, проходите, – послышался низкий голос, закалённый железом и огнём. Высота кабинета усиливала его многократно, но не давала выйти звуку за пределы комнаты, благодаря толстым деревянным стенам. Здесь были лишь они двое, взаперти.

– Вы, верно, мало представляете, зачем я вызвал вас после полуночи. Стоявший гордо, но слегка потерянно, солдат ответил отрицательно.

– Сядьте, – приказал генерал, и после выполнения продолжил, смотря в огонь и очерчивая в голове каждый его силуэт как отдельный сюжет. – Я в крайней степени обеспокоен, Ганс. Спустя столько лет упорной работы и выявления предателей, мы упустили из виду самые очевидные варианты. Есть информация о некоторых из нас, кто ставит под сомнение богоизбранность семьи лордов. – На этой фразе ворон в кресле мрачно взял в руки перо феникса и что-то зафиксировал в записной книжке. Он глядел то на свои записи, то на вызванного солдата и ухмылялся так, будто именно Ганс должен раскаяться в инакомыслии. Давящий полумрак от пяти свечей поглощал мысли и затягивал их далеко в сомнения.

– Мой господин, вы имеете в виду, в наших рядах появился тот, кто распространяет ложные данные? – неуверенно поинтересовался солдат.

– Я ничего не имею в виду. Я утверждаю – среди нас предатель. Надо лишь установить личность и показательно уничтожить. Кто, как не вы, способен быстро и точно выполнять приказы? – на этом герр Батори передал свои записи со всей имеющейся информацией солдату. – Вы поняли, что требуется от вас?

У Ганса тут же отлегло, никаких подозрений у командования он не вызывал. Но он знал, что это ненадолго.

– Так точно, немедленно приступлю к поискам.

– Во-от, – генерал расплылся в довольной, но сдержанной улыбке, – Вот такими я желал бы видеть всех воронов. Вы бы стали настоящим примером, гордостью нации. Уверен, я не один вижу в вас величие и верность.

– Я весьма польщён, генерал Батори, – на этом солдат встал с кресла, стараясь поскорее завершить диалог наедине со своим командиром. Невзирая на почтение и уважение, которое Ганс испытывал к этому ворону, он не мог находиться рядом с ним больше четверти часа без третьих лиц. Он был уверен: герр Николаус Батори умеет по глазам читать самые потаённые мысли. А если надо, он выжмет из своей жертвы даже те мысли, места которым в уме ранее не находилось.

Много воды утекло с тех пор. От размышлений о прошлом спасали лишь мур’солирские сигары, стремительно исчезавшие из запасов бывалого солдата. Одну он закуривал прямо сейчас, опираясь на комод под окном, окидывая взглядом безлюдные тропы. Лишь у самого горизонта струился дым от костров и немногочисленных печей многосемейных бараков. Он путался с рыжими и алыми облаками закатного неба, уходя далеко, к звёздам. Уже когда Лур вознёсся, освещая пыльные пустыри серебряными переливами, а посетители покинули обеденный зал трактира, разойдясь по комнаткам, Ганс спросил сам себя: «Величие и верность? Интересно, почему же мне самому этого в себе не найти?» Впереди ждала ночь, влекущая в сон тяжестью предстоящих мыслей, и ворон поспешил занять свою скрипучую кровать.

Унтерлур

Домом для самых чернопёрых была столица Пустоши Воронов – Шуррдор. Располагалась она на севере страны и разрослась настолько далеко, что охватывала крупные реки, холмистые поля, живописные долины и выходила прямиком к каменистой пустыне воющих ветров и потерянных душ под названием Гевецер. Много столетий назад здесь, как описывают историки, наступило объединение всех врановых народов: грачей, галок, ворон, сорок и воронов; вместе возвели они мрачный замок Унтерлур, возвышавшийся над низкими деревенскими домами. Величественный и грозный, он стоял под натиском захватчиков с севера и юга, переживал магическое пламя, волны беспокойных морей, вихри ветров и гнев то и дело приходящих в немилость богов. С веками тяжёлый горный камень Унтерлура потемнел и состарился, но верно сохранялась в нём стойкость и нерушимость чернопёрых народов. От великих магов иллюзий замок постепенно перешёл к первому лорду Глауштрейфена, верховному правителю объединённых земель. Род лордов имел имя Катри, означающее «крадущийся», и до сих пор только потомки этого рода правили страной, обрастающей всё большими нуждами.

Прохладным вечером, когда на границе страны общались двое старых товарищей, по замку шныряли слуги и военные, всё время перешёптываясь между собой о предстоящей проверке. Шёпот их был вовсе не игривый или увлечённый, какой обычно исходит во время житейских бестолковых сплетен, скорее, обеспокоенный и настороженный. В грандиозных залах для совещаний и пиров, у витражей со святыми, тихо наблюдающими смену караула, в коридорах с бархатными занавесками, у портретов значимых военачальников, на душных кухнях и в сырых складах, у личных покоев вельмож и в самом дальнем закоулке подвальных помещений врановые шептались о том, кому суждено служить при дворе, а кто поплатится работой, статусом и любыми заслугами из-за своей родословной. Несколько юных гонцов только что прибыли в верховную канцелярию с поручением вручить приглашения на личную встречу с начальником тайной полиции Фридрихом фон Рюгерсом. Писари отдела личных дел прекрасно знали эту личность, и не переносили его на дух за скрупулёзность и дотошность в принятии любых решений. Он был чересчур привязан к особым деталям, навязывал педантичность слугам в его кабинете и во всем генштабе, прислушивался к интонациям в каждой фразе собеседников и не выносил никаких маскирующих запахов, так как считал, что это дешёвая попытка скрыть истину. Как и все высокопоставленные личности этого замка, он, несомненно, был вороном из древнего уважаемого рода и гордо носил фамильный герб в виде броши. Во время войны его вмешательство в дела военных означало губительные последствия для любых подозрительных личностей. При дворе так же, как и за его пределами имя генерала фон Рюгерса произносить было не принято. Однако о нём почти ничего не было слышно с тех самых пор, как Глауштрейфен пал и был переименован вторгнувшимися агентами Белой Крепости – организации, отвечающей за мировой порядок и безопасность.

Пробегая мимо одинаковых письменных столов, обтянутых сафьяном, с бумагами и папками, скрывающими от лишних глаз государственных служащих, гонец остановился и передал письма-приглашения нескольким писарям. Одним из них был молодой ворон по имени Ларс Шрайк. Ворон он был среднего роста, коренастого телосложения, и особо не привлекал в своей внешности ничем, кроме недавно начавшей расти пернатой бороды, которую Ларс усердно выщипывал. Дело в том, что у всех чистокровных потомков каждого вранового народа перья имели всего три цвета: чёрный, серый и белый; но лишь у полукровок и их потомков самым ярким внешним признаком был четвёртый цвет – лиловый. До сих пор Ларс Шрайк был уверен, что предки его были воронами, и каждый чтил и уважал традиции. Как оказалось, не все, и лиловые перья в бороде стали бы для Ларса лестницей на несколько сословий вниз.

В письме, которое он держал, могло быть написано всё, что угодно, и Ларс действительно боялся, как бы в его содержании не оказались тайные подробности всех корней и ответвлений своего семейного древа. Впрочем, по долгу службы письмо всё равно следовало вскрыть и прочитать. Он поднял глаза на сослуживцев, либо активно работающих над оформлением документальных списков, либо читающих только что полученные письма. Надеясь понять по выражениям лиц содержание писем, Ларс привлёк к себе внимание ворона за соседним письменным столом. Когда смятый лист с посланием прилетел прямо по руке, обеспокоенный писарь отвлёкся от наблюдения и посмотрел направо. Увидел он своего сверстника, также держащего письмо в руке. Взглядом и лёгким кивком головы он указал Ларсу на стол, а после отвернулся, отложил письмо во внутренний карман кафтана и совершенно спокойно продолжил работу. В смятой бумажке было написано «Есть сигары. Выйдем на перекур.», что лишь отдалило неизбежное прочтение официальной бумаги. Дальнейшие минуты рабочего времени неприятно тянулись, как и неплодотворное составление однотипных документов.

Казалось, прошла дюжина часов, пока Ларс дотянул до перерыва. Выбираясь из душных помещений канцелярий мимо королевских архивов, наполненных пыльными бумагами и застоявшимся воздухом, он мечтал вдохнуть носом что-нибудь или свежее, или вкусное. Но к его разочарованию даже на улице воздух был тухлым. Стоя на полукруглом балконе для прислуги, где обычно передаются сплетни, он никак не мог надышаться. Голова от шума шороха десятков перьев по бумаге отказывалась думать, и раскалывалась, словно старая ржавая кирка от ударов по твёрдой породе. Только кирки и представлял Ларс, оглядывая город за черными стенами Унтерлура. Грязный, источавший тяжёлые пары вечной гари промышленных районов и бытовые зловония забившихся канализаций, город не был приятным местом. Утирая пот со лба серым платком, Ларс заметил коллегу с сигарой во рту.

– Тяжёлый день выдался, а? – он дружелюбно передал портсигар и продолжил говорить. – Я тоже не переношу запах наших чернил. Едкие и кислые они.

Ларс воспользовался зажигалкой, и закурил. От этого дыма кашлять хотелось меньше, чем от воздуха вокруг, к тому же Ларс немного расслабился. Вкус у сигар был такой медовый и коричный, будто не сигары это, а печёные яблоки. Ворон улыбнулся и наконец рассмотрел собеседника. Высокий пижон в изумрудных брюках, туфлях с золотой пряжей и бархатном кофейном кафтане, пуговицы которого тоже отблёскивали золотыми элементами. Он также опирался трость из древесины вековых дубов, растущих лишь в паре мест Глауштрефена. Короткостриженый улыбчивый ворон с моноклем не стеснялся своего богатства, и был слишком довольным для обыкновенного писаря. Ни шрамов, ни морщин на его лице не наблюдалось, и Ларс сделал вывод, что собеседник на фронте не был, и даже мало представляет, каково это – когда над головой проносятся стрелы, а под ногами земля дрожит от взрывов. Не успел он поблагодарить за составленную компанию, как богатый ворон снова начал говорить.

– Всё думаю, не странно ли это?

– Извините, что именно? – Ларс был немного растерян, потому что до этого момента ни разу не говорил с коллегами по работе, и никто не обращал на него внимание. В какой-то момент он даже начал подмечать, как отстраняется от любого общения.

– Вы читали, от кого письмо? Это же не может быть правдой. Фридрих фон Рюгерс уже три месяца как не состоит на службе, и его стараются не упоминать ни в одном документе. Странно, что письма, подписанные его именем пришли именно сейчас, не находите?

Ларс тут же вынул конверт и прочитал имя отправителя. Действительно, оно было тем самым, а печать начальника тайной полиции на сургуче вряд могла быть подделкой.

– Я не задумывался раньше. И правда, разве его не должны были разжаловать после поражения? – Забеспокоился Ларс, – Над нами кто-то пошутил, это точно.

– Ни в коем случае! – Собеседник шагнул вперёд и наконец протянул руку в знак знакомства, – Я Угрен фон Нортембер, будем знакомы.

– Ларс я. Фамилия Шрайк. Будем знакомы, верно. –Ларс неспешно протянул руку и пожал, всё ещё не понимая, к чему все эти мысли вслух, врученные ему словно на подносе. – Вы знаете, что значат эти письма?

– Мне повезло знать о подобном, как и всем приближённым к её величеству, если вы понимаете, о чём речь! – Он рассмеялся слегка наигранно, но всё ещё слишком дружелюбно для беседы с незнакомым ему вороном, а Ларс снова напрягся, – не подумайте лишнего, я лично мало кого знаю, но мой отец – великий человек. При дворе он играет важную роль, и многое, что я знаю, рассказывает мне именно он. Подобные письма с именами бывших высокопоставленных личностей отправляются для передачи власти правильным кандидатам. Это предполагает элемент сюрприза и даже соревнования. Понимаете, вам рано или поздно стоило бы ожидать подобное письмо, раз вас сочли достойным. Откройте же!

Ларс всё ещё не совсем понимал, что с ним происходит, но прочитать письмо было необходимо. В шуточные записки, приходящие от остроумных коллег из архивов верилось больше, чем в выбор его кандидатуры на роль одного из важнейших советников Леди Катри. Сердце побледневшего до оцепенения Ларса билось в бешенном ритме волнения. Он вскрыл конверт острым когтем, и с дрожью вытянул довольно дорогую плотную бумагу с синеватым оттенком. Лист был сложен пополам таким образом, чтобы ровная линия сгиба не задела ни одной буквы и не исказила текст, а уголки письма совпадали друг с другом идеально. Синими посеребрёнными чернилами были выведены строгие ровные как башни буквы. Ворон смотрел в слова, но значения их терялись, и ему не верилось в происходящее ещё больше. Текст письма был таков:

«Леди Глауштрефена Святого и земель Врановых Западных Рронда Катри

Распоряжение

Ларс Шрайк, доппельзольднер, сержант десятого полка, расформированного под ведомством Фридриха фон Рюгерса, работающий ныне писарем в высшей канцелярии замка Унтелур, повинен явиться в шестом часу утра в палату генералитета Глауштрейфена на процедуру проверки и посвящения в ряды чернопёрых служителей короны с последующем обучением и поступлением на должность главы тайной полиции.

Во имя Леди, ночного Лура и Бога всея святого вранового рода Сэна.»

Дочитав до последней подписи и печати, Ларс задрожал вдвойне сильнее. Подпись несомненно ставилась рукой Леди Катри, что не сулило писарю ничего хорошего. Он вновь затянулся сигарой, и, не рассчитав, прокашлялся.

– Убедились? – не скрывая своего довольного тона спросил новый знакомый Угрен. – Как я вас понимаю, Ларс, восторг от оказанной чести лишает дара речи. О, лучше новости и не придумаешь! – Он ненадолго умолк и обратил внимание на молчаливость коллеги, потерянно смотрящего сквозь воздух стеклянными глазами.

Ларс даже не услышал слов, что были ему сказаны, переживая обвал всех чувств, уходящих в дальние уголки перьев и рассеивающихся в тяжёлом воздухе. Он не ощущал даже холодной плитки балкона, которого касался его длинноватый пернатый хвост. Процедура проверки – многочасовая карусель из острых вопросов, неудобных тем и жестоких выводов, менявшая проверяемых до неузнаваемости. Дрожь в руках отдавала в плечи и постепенно доходила до головы, приукрашивая недавнюю боль новыми яркими вспышками ужаса. Писарь уже воображал, как после первых пяти вопросов выдаст себя и в лучшем случае угодит в трущобы Шуррдора без имени, звания и чести. Такова была судьба всех нечистокровных, вызывавших немилость у знати фактом своего рождения. На дух не переносившие лиловый цвет оперения богачи относились к неправильным сородичам практически как к грязи или рабам. Одна лишь мысль проскочила у Ларса, когда он очнулся: «Угрен фон Нортембер уже обо всём догадался».

– Вы же не просто так со мной говорите? С какой целью вы привели меня на балкон?

– Прошу вас, герр Шрайк, не стоит разговаривать столь прямолинейно. Некоторые сочли бы это грубостью, бестактностью, и имели бы веский повод перестать вам помогать.

Ларс повернулся полностью на Угрена, затушив сигару о перила балкона, скинув её далеко вниз.

– А вы, значит, желаете помочь?

– Отнюдь. С этой минуты мы соперники, и я не желаю вам занять почётный пост ни при каких условиях.

– Тогда к чему всё это?

Богатый ворон улыбчиво облокотился о колонну в дверном проёме, расслабив крылья и вольно отставив трость.

– Дело в милосердии. В моих правилах не забывать подмечать переживания простого народа, его страдания и прочие неурядицы жизни. Оттого я внимателен, и легко отличу гордую осанку почётного ворона от тряски без двух лет обыкновенного горожанина, помнящего бедность своей семьи. Вы, Ларс Шрайк, работаете здесь недавно?

– Не более трёх месяцев, – в этот момент он прилагал все силы, чтобы не скривиться от мерзости тона и поведения собеседника. Как оказалось, улыбка была вовсе не дружелюбной, а скорее снисходительной.

– Я так и предполагал. Вероятно, военный с травмой, и распределён сюда по чистой случайности. У вас даже не имелось подходящей сорочки для работы среди нас, отчего вы первые дни весьма смущались, и прятались под тёплой шинелью. Ваши манеры слабоваты, заметна боевая агрессия и грубость, излишне показное любопытство деревенщины. К тому же за практически три месяца работы ни одной попытки заговорить на светские темы я не уловил, и не спроста. Вы и сами ощущаете эту разницу в социальной значимости, потому не осмеливаетесь тратить время действительно умных и важных персон. Мне вас искренне жаль, конкуренции с получившими письмо выдержать нет никакого шанса. Мой вам совет, Ларс Шрайк, не стоит даже начинать.

От наглости собеседника и его едких комментариев кулак Ларса напрягся, агрессивно распушил крылья, представляя, как с лёгкостью улыбчивая мордашка Угрена фон Нортембера лишается своих изысканных чистокровных черт.

– Грубость вас не красит.

– Я не грубил, и даже наоборот, был предельно вежлив. Я сказал всю правду, лишь понаблюдав за вами. Ах да, забыл добавить из собственных наблюдений, – он отошёл от колонны, поправляя воротник аккуратного кафтана и собираясь уходить, – судя по длине хвоста и неказистости крыльев, скорее всего, ваше происхождение сомнительное. Ежели решитесь пережить проверку, стоит знать о своих корнях всё. Но лучше бы вам заболеть.

Ворон ушёл, постукивая тросточкой по холодной плитке и оставляя после себя невидимый, но явный след превосходства. Его не смоешь ни шваброй, ни щёткой, и Ларс, следуя по тому же пути осознавал одно: как бы обидно не было ему от колких фраз, он в жизни не выстоит в бою против мнений и влияния власть имущих. И даже в первый же день своей службы его не обошли эти мнения.

Один несмышлёный парень лет шесть назад посмел оскорбить Ларса за кривизну крыльев, и завязалась драка. В обществе, где каждое перо на лице, руках и спине выстраивалось в определяющий дальнейшую судьбу узор игнорирование подобных заявлений не допускалось. Ларс выбивал душу из бедолаги галки, который сильно любил обзываться, до тех пор, пока тот не начал молить о прощении. В тот же день юный солдат Шрайк получил наряд и отмывал все воинские старые матрасы от грязи, которую, как он позже узнал, невозможно было вывести. Командир роты вызвал Ларса на той же неделе после ряда побоев за оскорбительные выражения в его сторону, усадил перед собой и произнёс речь, запомнившуюся юному солдату на все шесть лет службы: «Ты, рядовой Шрайк, не успел к нам попасть, как разукрасил лица почти каждому другому салаге. Ну и характер у тебя. Такого бы в бой да на волков, чтобы все знали воронью ярость, хе-хе? Не зазнавайся всё же. Ты мне боевых ребят попортил до потери зубов, и, по-хорошему, тебя хлыстать мало. Должен бы ты знать, за правду бить не положено. За грубость – возможно. А ты такой у нас явился, юноша, что тебе и грубость и правда – всё одно. В общем, выбирай, гауптвахта или служба доппельзольднером?»

С наступлением ночи Унтерлур каждый раз впадал в забвенный сон, утягивая за собой всех, населявших эту каменную крепость. Слуги и вельможи, спали все. По легенде, когда пять народов возвели мрачный и величественный замок, на него упал небесный серебряный свет Лура, ночного светила и хранителя всех тёмных существ. Тогда же снизошёл к замку чернейших из врановых как пером, так и душой – Бог по имени Сэн, и нарёк он этот замок обителью достойнейших из пяти народов, дабы спали они в нём в безопасности. По этой же причине, словно вор, по тёмным лестницам замка Ларс Шрайк совершал побег. Мимо залов, витражей со святыми, длинных коридоров и сырых складов он проносился подобно тени. Единственное, что он взял с собой – походный мешок и письмо, подписанное серебряными чернилами.

О́рдо Трагеву́

Под гнётом военных распрей находясь, народы всех земель Ироса, в том числе и Пустоши Воронов, отчаянно нуждались в тех, кто сеет в мыслях миф о справедливости. Их ратный возглас воодушевлял, латный блеск внушал уверенность в защите, а вера в них была лишь равносильна вере в Бога. Такими героями именовались рыцари Восьми. Немало было среди земель орденов, имевших всеобщее признание, несущих в мир слово своих Покровителей. Увы, не каждый раз и не повсюду те рыцари несли лишь добрые намерения, и для земель врановых таким недобрым орденом был яростный О́рдо Трагеву́. Быстрые и неумолимые, гонящиеся за выбранной целью, словно тени, они всюду превозносили слово Бога, который у воронов не был сильно почитаем. И вот уже сотни лет отряды из Трагеву искали повод каждый раз вторгаться на границы Пустоши, вырезая население, не принимающее их веру, как едино праведную.

Так вышло и тогда, почти полвека назад. В войне, участником которой был Ганс Шмеппель, рыцари из Ордо Трагеву выступали на стороне противника. Словно сегодня, пылал перед Гансом весь мир. Дома в огне рассыпались в пепел за считанные минуты. Сгорало всё не привычно, не пахло ни гарью, ни копотью. Воздух пропитал горький едкий запах, тяжело оседающий внутри. Стояло пламя белое почти, слепя и раня души окаменевших в ужасе солдат. И рассыпались идущие в то пламя, вместе с домами, криками, открывая зазоры в стене огня осколками собственных тел. Скрывала стена тысячи рыцарей в балахонах бело-серебряных. Шлемы их украшали трезубчатые короны, все кольями стояли они, как гряда из клыков зазубренных. «Отступаем!», скомандовал капитан, и следовало сложить свои крылья, устремившись назад, к безопасному месту, но Ганс был будто заворожён. «Не слышишь? Уходим, уходим!», - крик стоял под ухом, а перед глазами развивалось знамя с трезубцем и клыками кошачьими.

Резко глотнув сухой воздух, проснулся ворон на старой кровати. Голова никак не отрывалась от дубовой подушки, и была горячее печи. Не чувствуя себя бодрым, он хотел было раствориться во сне. Но сон не нёс ему покоя. Как в стене огня из старых воспоминаний, он угасал, не способный снова пережить являющийся кошмар. Вдруг уже наяву Ганс услышал: «Я сказал вам уйти, не слышите?» Голос трактирщика, глухо доносящийся с первого этажа ощущался встревоженным. На сонную голову ворон решил некоторое время подождать и послушать.

Внезапный шум раздался снизу, это был глухой хлопок, сопровождавшийся множеством щелчков. Ганс тут же подорвался с кровати и, хромая, добрался до ботинок, стоявших у двери. В мрачно освещённых коридорах, он на ощупь добрался до лестницы, где затаился и позволил себе лишь едва выглянуть из-за деревянной колонны. Картина утреннего трактира, наполненного пылью, клубками вздымающейся в сонных светлых лучах, открывала вид на двоих: тощего шипящего вторженца и трактирщика, воющего от боли. Запах гари ударил в голову сонному Гансу, и он заметил опалённые следы на полу и дальней стене. Вторженцем оказался маг, стоявший, грозно сгорбившись, в дверях трактира. Его серое одеяние было подрано и испорчено огнём, но всё ещё напоминало робу паломника. «Странно, верующие Восьми редко нападают в стенах, где есть тепло и кров», – подумалось Гансу, и он наконец обратил внимание, что всё это время в комнате стоял крик. Маг размахивал руками перед трактирщиком и горячо спорил о чём-то, что Ганс, всё ещё не до конца пришедший в себя, никак не мог разобрать. Пока перепалка разгоралась, и слышался магический скрежет взрывоопасных искр, Ганс решил не оставаться безучастным. Он вышел в зал украдкой, следуя от колонны до колонны, пробираясь за спину нападающего.

Двое стояли перед открытой настежь входной дверью в лучах восходящей утренней Залиры, споря яростными выкриками. Владелец заведения уже пятился, чуя своё грядущее поражение. Маг не был из здешних, его руки и ноги казались в разы уже, чем вороньи, отчего двигался он непредсказуемо и резко. За спиной его не виднелись крылья, а хвост, длинный и изворотливый, вовсе не являлся птичьим. Он был узок, изранен шрамами, покрыт рябой неухоженной шерстью. Трактирщик отступал, держась за руку, которая стремительно чернела и покрывалась множеством ран как от невидимых глазу когтей.

– Вот гад! Убирайся, вон пошёл! – Скрипя зубами от боли, ворон дрожал и цепенел. Пару раз оступившись, он крикнул и побелел, будто все контуры его стали очерчены мелом.

Готовый податься вперёд с резкостью дикого тигра, маг вывел когтем символ, горящий неописуемо ярко и всепоглащающе. Покрылись стены рябью и всё окружение потускнело. Так стало сумрачно в трактире, что маг и не заметил позади себя ворона, ухватившегося за тощие плечи. В отвлечении мага рассеялись символы, источающие гибель, свет из двери только и успел, что запечатлеть мгновение осознания. Трактирщик, придя в себя, спрятался за стойкой, маг издал глухой звук оборванного слова, а затем кубарем покатился ко входу, будучи откинутым резким движением Ганса. Летя к двери, тот рявкнул и в секунду потерял всю ярость и прыть. Темнота сошла окончательно, а маг приземлился спиной прямо на порог деревянного трактира, задев в полёте головой тяжёлую вывеску. Он шикнул, хватая собственный затылок и начал было вставать.

– Стоять! Ещё одно движение, и тебе несдобровать! – Ганс выпрямился и зыркнул на застывшую в присяде фигуру. Хилый отщепенец этих земель, ощетинившийся рябой шестью на изворотливом хвосте. В оскале его не хватало одного клыка, но рык разносился по округе, как от самого сильного из хищных тварей. Гансу быстро стало ясно, перед ним один из мелких кошачьих народностей. Хотя весь он был неестественно угловат и остр даже для кота, серый балахон паломника немного округлял агрессивный облик.

– Не лезь, ворон, не мешай. – Маг старался, не торопясь, встать, чтобы обойти влезшего в перепалку Ганса, но ему с трудом удавалось поймать взглядом зазоры, чтобы прошмыгнуть внутрь. – клянусь Восемью, если ты не отойдёшь, я порву тебя на части!

– А ты в зачем в драку полез? Совсем ум потерял?

– Ты, и братья твои, и твой род весь – трусливые жестокие мушки. Смерть мушкам! – Он вскинул руки над головой, начав очерчивать остроугольную светящуюся зелёным пламенем фигуру.

Ганс с натиском ринулся в сторону мага, внезапно расправив здоровое крыло, и не промахнулся. Решивший отскочить в сторону, вторженец налетел прямо на плечо крыла, и с кряхтением упал на пыльную землю, перекатившись по лесенке. Впопыхах маг попятился но не успел он даже выругаться, как был прижат к земле с хрустом собственных рёбер. Тяжёлый военный ботинок с грубой подошвой вдавил грудину кота так, что он запищал, а фигура заклинания над их головами рассеялась с трещащим звуком, и искрами посыпалась вниз. Ганс склонился над колдуном, и сорвал с него капюшон. Перед ним обездвижено лежал юноша, больше напоминавший обтянутый кожей скелет. Безумие в его глазах росло с каждой секундой брыкания и шипения. Кроме зубов, ему недоставало также части уха, а кожа шеи и щёк шелушилась и трескалась на местах запущенных язв. Мотая головой, кот выкрикивал проклятья и безрезультатно стремился разодрать ботинки ворона, лишь ломая себе когти.

– Ненавижу! Отпусти меня, подонок, я буду сражаться, – кот всем телом дрожал и раскачивался плечами, лишь бы вырваться из-под подошвы.

– Уже проиграл, растяпа. – Ганс перехватил кота и в этот раз, схватившись за его щуплое предплечье. Хват у ворона был крепкий, судя по тому, как замяукал брыкающийся соперник. – Объясняйся теперь. Кого ты настолько ненавидишь, что на трактирщика напал? Как смеешь руку поднимать на мирных, таких, как он и я?

– Ты, падальщик, мучитель, в жизни не поверю, что мирный! – Только когда кот снова истерично завопил, Ганс встал с него и поднял над землёй за правую руку, словно куклу. Тот поник и заныл более тихо, но жалобно. – Ты мне сейчас кости сломаешь!

– Могу сломать, – хладнокровно отвечал старый солдат, – могу и отпустить. На вопросы сначала ответь, а дальше вместе думать будем. Зачем же тебе рука, если ты ей народ простой калечишь? Ещё и проклятьями всех осыпал, будто тебе кроме руки ещё захотелось язык свой потерять.

Ганс угрожающе потянулся второй рукой к лицу кота, заглядывая тому прямо в душу блёклыми глазами, полными жестокости. В очередной попытке выбраться из западни, неудачливый маг начал даже дрыгать ногами, пытаясь выбить солдата из равновесия, но Ганс почти не двигался и даже не подавал болезненных звуков. На потасовку сбежались остальные посетители трактира – старик-паломник и наёмник, следящий за всеми исподлобья. Старик охал и отворачивался, не вынося вида боли, а наёмник спокойно наблюдал за процессом допроса, словно в театре. С интересом и даже каким-то восхищением.

– Хватит ныть, отвечай на мои вопросы, – сказал Ганс, отпихивая летящее в него колено ладонью. – За что напал и кого ненавидишь?

Кот практически сдался, понимая, что ни сил, ни магии для сопротивления не осталось. Выбора у него тоже особо не было.

– Ох, если бы меня слышала ужасная Нур, ох только бы не отвергала меня! Все вы сделали мою жизнь бессмысленной, вы, любители сжигать, сметать, насиловать. Вы заслужили ту же участь, что и мы! Нур накажет весь вороний род, трепещите же вы, черн… – Он не договорил, а ойкнул и схватился за правое предплечье второй рукой, чувствуя, как ту сжали ещё больнее.

– Ближе к делу, кот. Мне ничего не стоит скинуть тебя страже за бандитизм и ненависть к народу Глауштрейфена. Знаешь, что тебя ждёт? – Кривоватая улыбка проскочила на губах Ганса, а позже он сделался ещё мрачнее. – Молись, чтобы это была казнь, а не что похуже.

Ганс разжал кулак, уронил мага, а тот сжался, став раза в два меньше обычного. Скрюченный клубок совсем обессилел, бормоча что-то еле внятное. Направив пернатые уши на него, старый солдат присел на одно колено, улавливая в потоке проклятий и бреда странные речи, напоминавшие ересь. Ганс нахмурился и думал возразить, как к ним двоим спешно подбежал старик, кланяясь ворону и часто извиняясь хриплым голосом.

– Герр Шмеппель, вы не так его поняли. Смилуйтесь над мальчиком, господин, он не в себе. Не убивать же юродивых, милостивый господин! – мямлил он с выраженным южным акцентом. После он снял капюшон с лысеющей головы, и обнажил такие же рябые кошачьи уши, что и у мага. – Не серчайте на выбившегося из сил безумца, на сироту. Не появись здесь он, не знали бы мы покоя. А коль явился, покинем мы ваши земли, и не навлечём проблем. Как будет Залира в зените, пропадёт и след наш с ваших песков.

Ганс, оглядел старого кота, похожего на мага как худобой, так и язвенным недугом. С большим вниманием к деталям, он обдумал речь паломника, и прищурился. Обступив двоих котов справа, ворон не спускал с них пристального взгляда. Одежда их была серая, но вовсе не грязная, как бывает у бедняков. Потрёпанный вид не умолял изысканных деталей отделки одеяния и вышитой серебряными нитями эмблемой магического огня. Ганс знал символы всех Восьми из Богов, однако с самого севера материка до южных морей и золотистых джунглей не встречалось ему такого пламени вьющегося вокруг спиральной лозы, обволакивающего и мягко уходящего к самому капюшону. Еретический символ вызвал у ворона оскал. К тому же, уже двое, носящих это одеяние, явились и навлекли беду за одно лишь утро.

– Откуда знаешь моё имя?

– Вчера, герр Шмеппель, вы с другом общались в трактире. Громче, чем он, никто не говорил тогда. Не судите, милостивый господин, привычки слушать чужое во мне нет, но он так громок был. Именно он назвал по имени вас.

Ганс хмыкнул, приподняв одну бровь. В силуэте старика он с трудом узнал вчерашнего посетителя таверны, задрожавшего от страха чуть ли не сразу после появления Уднерта. Если бы не оправдания, узнать его было бы невозможно.

– Хорошая память. Может тогда вспомнишь, с кем говоришь. – Голос ворона сделался очень холодным и грозным, а старик отвёл беспокойный взгляд в сторону.

– Мы не желаем проблем, о нет. Ни с армией, ни со стражей мы не имели дел ранее, прошу, позвольте лишь уйти отмолить души наши за все грешные поступки, будь они нарочны или случайны.

– Кому вы молитесь, паломники?

– Мы – рабы мира сего, мы молимся Восьми.

– Что значит символ на ваших робах? С ним нет ни одного храма, не было и знаков таких в старых письменах. – Ворон указал на спину лежащему магу, с укором наклоняясь к старцу.

– Не все символы едины, господин. Мы лишь любим мир, и всех его покровителей. Кто-то больше, кто-то меньше, но мы едино следуем мирному образу жизни. Дайте же мирно нам разойтись.

– Ишь, какие. Один напал, а все за мир? Я видел, чем колдовал малец, и это магия не мирная! Ещё немного, и он бы всех поубивал! Я повторяю последний раз: кому вы молитесь?

Старик, нервно теребя сухими пальцами серый палантин, свободно держащийся на его костлявом плече, не желал продолжать разговор, и стремился отдалиться от ворона как можно сильнее. Подрагивая от натиска, он повторял одно и то же, будто не слыша иных вопросов: «Мы мирные паломники, молю, не серчай».

За время, пока кошки с вороном сотрясали воздух, наёмник неясного происхождения неспешно забивал расписную длинную трубку нездешним табаком, и выжидал момент. Рассветные цвета становились всё ярче, и в дальних бараках уже просыпались первые жители, кое-как приходящие в себя от прохладных ещё ночных ветров. Некоторые из них издалека замечали странные силуэты перед местным трактиром, и с любопытством заглядывались. Так бы напряжение и росло, а стража, сменявшая караул, собралась бы посмотреть на нарушителей тишины, если бы в беседу всё-таки не вмешался наёмник. Он хлопнул Ганса по плечу, и ворон дёрнулся.

– Не стоят они ваших сил, герр, – произнёс загадочных воитель, сильно картавя и не вынимая трубку из зубов. – Не хватит даже у Богов терпения таких понять. Вы драку остановили, и славно.

Наёмник кивнул в сторону трактира, намекая пройти наконец в зал и отвлечься. Сам весьма размеренным шагом побрёл к двери и встал рядом, ожидая. Ганс несколько раз оглянул и здание, и котов, как заворожённых, кланявшихся ему в раскаянии. В итоге плюнул он на всё, ощущая острое желание поесть и немного прийти в себя.

Уже за завтраком, на который Ганс выбрал яйца с беконом и зернистым хлебом средней свежести, он решил спросить наёмника обо всём, что было ему известно. Как выяснилось, тот называл себя Странником, и выходил из древнего военного ордена гепардов. В отличие от местных облезлых котов, гепарды были высокими и сильными, наделёнными утончённой стройностью тел и стойким терпеливым характером. Таким был Странник. Он описал своё утро скудно, но исчерпывающе дал понять, что не слышал причину спора.

Трактирщик же, совсем запуганный дракой, стоял за стойкой не столь скучающе, как привык. Он напряжённо то и дело распушивал чёрные крылья и потирал забинтованную руку. Несмотря на то, что посетителей в ближайшие часы не намечалось, и последующее утро проходило спокойно, перепуганный владелец заведения не спускал с двери глаз. На вопросы Ганса отвечал он с неохотой и постоянно путался в фактах. Всё выглядело так, будто и в битву он ввязался случайно, не зная, с чего всё началось. «Клянусь Сэном, он возник из ниоткуда и постоянно говорил об отмщении! Свихнувшийся, он бы меня так и убил!», - нервно повторял он,

Не узнав ничего нового, Ганс жадно, но всё же аккуратно поглощал крупную порцию. А так как дел не намечалось, он был не прочь послушать рассказ наёмника.

– Тут частенько появляются странные личности. Сколько себя помню, по дороге Шнеллос шастают не только безумцы, но и ведьмы с инквизиторами, и каждый другого краше. Однажды сюда приполз полуживой ополоумевший гигантский дракон и выпил весь эль, из-за чего страдал изжогой. – Странник прильнул ладонью к шее, на которой виднелся давний ожог, – До сих пор помню, как мы чердак после него отстраивали.

– Получается, вы здесь уже давно? – Ганс дожёвывал бекон, разглядывая небольшие пятнистые ушки и причудливые узоры его лица.

– Дольше, чем хотелось бы, герр Шмеппель, но не без причин. Я сам был в делегации гепардов, пришедшей на западный рубеж в конце войны, но отбился из-за ран. Слишком уж резво я сражался в дороге. Выхаживать меня припасов не оставалось. Так и застрял здесь, на перекрёстке. Знаете, как это бывает, догонишь отряд – достоин стать рыцарем. Не догонишь – твоё дело, как помереть. – Странник хихикнул, отворачивая голову в сторону окна. После он застыл, ожидая дальнейших вопросов и ловя зрачками все мельчайшие движения песчаных ящериц и жуков, снующих вокруг трактира.

– Как-то не по-рыцарски, бросать своих. Я бы не стал даже и думать о возвращении в такой орден. – Ворон на секунду задумался, повернув голову к тому же окну. Пыль поднималась с ветрами, не утихающими с самой ночи. И хоть они были не так сильны, но холод, что приходил с севера, не давал до конца успокоиться. Только сейчас ворон ощутил, как болит его правое плечо, как уставше висит крыло, изнывая от внезапной битвы. Голова гудела то от погоды, то от недостатка сна, грузным колоколом отражая боль в ушах и висках. С хрипом Ганс прикрыл глаза, надеясь проснуться от этого кошмара, но к его несчастью, мир вокруг никак не хотел оказываться сном.

– Это гордость – служить, герр Шмеппель. Я был бы безмерно рад быть принятым обратно. Странно, мне казалось, вы разделите эти чувства. Всё-таки, вчера вечером вас назвали солдатом Глауштрейфена.

– Да, назвали, – ворон прислонил руку ко лбу и приоткрыл один глаз, чтобы не уснуть посреди разговора, – но я не глупец, и цену себе понимаю. Если руководству плевать на своих бойцов, это навлечёт беду. Сколько не повторяй, всё толку нет. На твоём месте, Странник, я бы не держался за перекрёсток. Вот где твой дом?

– Мой дом там, где я нужен, – он достал трубку и табак, и улыбка появилась на его кошачьем профиле. – Где мрак в сердцах бедолаг, там и я. Где горе, я тут как тут. Видели бараки вдалеке? По возможности каждому там пригождаюсь. Пока, правда, безрезультатно.

– Идейный ты, как погляжу. И не страшно за идею костьми лечь?

– Отнюдь! – легким щелчком гепард поджёг табак и предложил трубку ворону. – Я был рождён для помощи другим, и мои предки возгордятся мной, если хоть одна душа будет спасена моими руками.

Ганс искоса посмотрел на улыбчивого Странника, закуривая медово-приторный табак, ощущая в клубах дыма запах, до боли знакомый. Обычные мур'солирские сигары горьковаты, но здесь было совсем иначе, и едкая полынь почти не застревала в носу, сменяясь ореховым послевкусием южных широт. Ворон опустил взгляд на расписной чубук. Яркими красками растеклись по нему виноградники, витиевато переходящие в узоры яркой бирюзы. Красота мелочей говорила подробнее любого живого существа о тех просторах, где был рождён гепард, как он жил, и чем любовался в период урожая. Но это привлекло внимание Ганса не так ярко, как четыре отчётливо очерченных зазубренных трезубца. Почти расслабившийся ворон вновь напрягся передал трубку обратно, подавившись дымом.

– Вам не понравилось? – Странник закурил, не подозревая даже о том, что у его собеседника совсем переменилось настроение.

Трагеву. Это название промелькнуло в голове, как вспышка молнии с последовавшим громом. Раскатистыми порывами на Ганса нахлынули воспоминания. Белое пламя, терпкий воздух, непригодный для дыхания, крики заживо догорающих вранов, и полоса из металла и плоти, колонной надвигающаяся, чтобы вырвать душу из тела. Ворон даже и не заметил, как остыла еда, а трактир наполнился парой других воронов. Померкло всё вокруг, и явь стала причинять страдания кошмара. «Как же я раньше не догадался!», – с ужасом хотел выкрикнуть он, но даже выжать из себя слово ему не удавалось. За одним столом с Гансом сидел юноша, чьи братья сжигали заживо народ Глауштрейфена, чьи отцы писали постулаты о неверных, а он, смеясь и беззаботно мурлыкая, рассуждает о страданиях души. Утерев проступивший пот, словно умывшись, ворон будто вышел из транса. На своё удивление, он не проснулся вновь от кошмара, как часто бывало, а Странник не явился к нему в видении, и не растворившись в клубах дыма, он всё также сидел напротив. Увидев оцепенение ворона, гепард решил заговорить.

– Вы выглядите подавленно. Может, желаете поделиться, что у вас на душе?

– Не смей даже заикаться о моей душе, рыцарь. – Странник опешил и даже вынул трубку из зубов. – Значит, из ордена гепардов ты пришёл? Зубы мне сидишь заговариваешь. То-то я смотрю, вчера ты не просто так приметил меня, когда услышал речи Уднерта.

– Герр Шмеппель, опомнитесь! Я ничего о вас не вызнавал.

– Не надо. Лгать. Мне. – Ворон встал с места и угрожающе навис над собеседником, улавливая каждый его вздох, каждый взгляд. В помешательстве Ганс взъерошился, и голос его сделался пронзительно угрожающим. – Вы, в Трагеву, всегда замышляете неладное, и поверь, я узнаю, зачем ты здесь!

С этими словами он сорвался с места, оставив еду не съеденной, а мысль оборванной и вернулся на второй этаж. Стоя у входа в комнату, Ганс ощутил каждым пером свою беспомощность. Снова представ перед рыцарями, идущими непробиваемой стеной, что ему оставалось делать, кроме бегства?

***

«Уходим, уходим!», – звучало глухо, а Ганс был скован цепью из собственного ужаса. Он был измотан битвой, вырезав с дюжину гепардов, и, стоя в обрамлении собственных жертв, не мог пошевелить ничем. И даже воздух стоял, не давая вздоху придать Гансу сил, ведь грудь пылала от едкого привкуса металла, крови и магического пламени. Глаза сохли, не способные прослезиться, крылья цепенели, кожа его трескалась, подобно старой краске на каменном изваянии. Опираясь на флагшток знамени Священного Глауштрейфена, ворон стойко выжидал, не смея ни бежать, ни падать, ни провалиться в объятия смерти, но глядя ввысь, и не заметив неба за кольцом огня, охватившим поле боя, герр Шрайк издал дикий хрип. «Воды!», – вскричал Ганс, жмурясь от света рыцарей Трагеву, слепящих магическим доспехом. Серебро их одеяний пылало так же, как и пламя на телах солдат, и грозный клич трёхкратным эхом отражался от оставленных артиллерийских орудий, кирпичных стен и скалистых просторов. Оказавшись здесь, вновь объятый эхом боя, он без слёз заплакал. Став на колени, но обнимая знамя, не смея сдаться, и не имея сил, Ганс не переставал слышать глухое «Уходим», звучащее будто не здесь или не сейчас.

Он очнулся вновь уже вечером, стоя на коленях у собственной двери, а рядом с ним со стаканом воды что-то говорил Странник. Пылко, совершенно забывая слова, приходящие из недодуманных мыслей, он всё объяснялся перед герр Шмеппелем, но каждым словом и жестом лишь продолжал его мучения от видений нескончаемой войны. Со «сгоревшим» от натиска трезубчатых гербов Гансом было тяжело говорить. В бреду, он отпирался и отнекивался, пытаясь встать на обе ноги, и каждый раз сползая вниз по стене. Странник и сам постепенно прекращал попытки договориться с вороном, потому вскоре умолк, даже не договорив одну из тысячи мыслей о том, что не все гепарды одинаковы в своих помыслах. Оказавшись в тишине пару минут, оба отвлеклись на ветер, завывающий в недоделанном чердаке, создающим гул и свист, а непогода к вечеру только разбушевалась. Промозглый трактир был совсем неуютен в моменты песчаных бурь, и сейчас он больше напоминал клетку, продуваемую, но сковывающую отрешённых путников.

Вдруг Ганс заговорил.

– Поздно уже. Непогода за окнами не даст двинуться сегодня. – он хрипло прокашлялся, встал, забрав стакан у Странника. Тот не смел ему ответить. – Не место мне здесь. Да и тебе тоже. Почаще молись Восьми, и, может гнев бывалых вояк тебя не настигнет. Но принятым быть ты здесь не сможешь. Ни один житель Глау не простит Ордо Трагеву их преступления.

– Но я изгнан!

– Не имеет значения. Ты из их рода. Тебе здесь не прижиться. – Грузно опираясь на спинку кровати, Ганс снова присел, уже обдумывая свои сборы в дальний путь.

Странник неуверенно повернулся к выходу из личной комнаты ворона, но одна мысль промелькнула перед ним, как вечерний лучик Залиры, и он решил продолжить разговор.

– Но я не знаю, куда идти.

– Тебе решать, юнец.

– Герр Шмеппель, вы упомянули, что ни один житель Глау меня не примет. Как я заметил, вы здесь временно. Приехали с вещами. – Ганс поднял уставший взгляд на Странника. – Не значит ли это, что вы скоро не будете причислять себя к тем, кто здесь живёт?

– Нет места сегодня более гиблого, чем Глауштрейфен. Я много здесь пожил, но оставаться, чтобы доживать свой век в разрухе, не собираюсь.

Наблюдая сейчас за юнцом, Ганс подметил его практически нетерпеливую тягу к тому, чтобы задать один единственный вопрос, застывший во всём естестве гепарда, от ушей до хвоста, и каждая ворсинка аккуратных усов, и жилка на руке вопрошала о той единственной вещи, настолько же прозрачной, каким может быть лишь хрусталь. Да, он был похож на хрустальную вазу, изысканно созданную далёким мастером, не стоящую того, чтобы вечно пылиться в чулане, под названием Пустошь Воронов. Вазу стоит выставлять на показ достойным зрителям, но лишь один неаккуратный вздорный жест мог бы её разбить, как разбиваются надежды и мечты из юности о толщу грубых жизненных потерь.

Ворон сложил пальцы рук замком, стараясь не испытывать ярость ко всему ордену душегубов, видя лишь одного из них, ни разу не участвовавшего в войне.

– А ты юн и неопытен. Наивное дитя из виноградников и дня не проживёт там, куда лежит мой путь.

– Отнюдь! – Вновь скользящая улыбка появилась на пятнистом лице. – Я силён, ловок, а что ещё надо?

– Надо? Не лезть на рожон. Но ты зачем-то лезешь. Я не лучший напарник в дороге, и не самый талантливый наставник. Ты не захотел бы со мной даже здороваться, зная о том военном прошлом, что лежит на моих плечах.

– Я хочу лишь ощутить, что для меня дом, господин. А мой дом там, где я нужен, и вам правда нужен кто-то, знающий о страданиях души.

Ганс отвёл взгляд, продолжая думать спутанно и неясно. Головная боль и не собиралась уходить, а гулкие завихрения просторов Глау оставляли пустоту внутри, сравнимую с бездной. Он попал в эту бездну, не смея ни бежать, ни умереть, и до сих пор находился под гнётом иссушенного воздуха. Хрустальные вазы не созданы для решения всех проблем, но они могут быть ценными символами значимых событий.

– На рассвете перед трактиром. Ждать не буду, времени у нас нет. Если уж собрался искать дом, не копошись. – сказал Ганс, и решил снова закурить мур'солирскую сигару.