По шумама и горама (1942)

Глава 1 - Я знал, я знал!

Аннотация: Уже год как Владимира Мараша занесло в Югославию. Уже год он воюет с фашистами, четниками и усташами. Уже год он понемногу убеждает догматиков-титовцев. Многое сделано, но еще ничего не определено. Миллионы людей воздействуют на будущее, толкая события по наиболее вероятному пути. Но иногда направление потока может изменить герой, юнак. Чуть-чуть, но этого бывает достаточно.

Ну и холодрыга!

Ладно под Москвой сейчас колотун, так январь же, но здесь-то! Какая сволочь сказала, что на Балканах тепло? Ну зима, ну январь, ну сразу весь в инее, как только остановишься, но отчего мне так холодно, ась?

Пошевелился, разгоняя кровь, растер шерстяной варежкой нос и щеки, подвинул винтовку поудобнее, но замер, когда Лука шикнул, выдохнув столбик пара:

— Тише!

И точно — вдалеке скрипнул снег.

Наши во главе с Бранко ушли меньше часа назад, но чужие в такой мороз не шастают, а по теплым домам сидят. Это только мы можем лежать по холодным сугробам в белоснежных полях под Сараево.

И который раз катать в мозгу неожиданные выверты командования. Не могу сказать, что это моя заслуга, скорее, Верховному штабу вложили ума наши главные учителя — немцы, но в конце декабря в отряды ушла новая директива. «Исходя из опыта боев в Сербии, всем партизанским частям ставится задача уклоняться от фронтальных столкновений с противником, наносить ему удары в тыл и во фланги и за счет маневрирования удерживаться на своей территории».

Но стоило порадовался за наших стратегов, как они выдали новый план по «овладению промышленным и горнодобывающим районом Вареш-Бреза-Зеница». Причем не для того, чтобы лишить оккупантов угля, а для того, чтобы рабочий класс с рудников набрать в партизанские отряды. Ну да, в крестьянской стране никто ведь кроме пролетариата воевать не будет, точно-точно. Но мы же коммунисты, мы же должны опираться на пролетариат, так что — извините-подвиньтесь!

И пофиг, что сил на «овладение» тысяч восемь партизан да тысячи две четников, но из них союзнички еще те. Впрягли в одну телегу коня и трепетную лань: партизанами у нас компартия рулит, а четниками-равногорцами — монархисты.

А в район медленно, но верно стягивают две немецкие дивизии, да еще парочка домобранских бригад сидит в гарнизонах. Даже если они неполным штатом, то все равно тысяч тридцать набегает, а если полным — то и сорок.

От таких планов чуть не взвыл, но памятуя не то ссылку, не то командировку в Плевлю, засунул язык в задницу, а то открутят мне голову и скажут, что так и было. Противно быть пророком, пусть и не в своем отечестве. Впрочем, мои скептические гримасы штабные товарищи запомнили.

В том числе и по случаю переименования нашей бригады в «пролетарскую». Понятно, что у комми в голове сплошь «Капитал» с «Анти-Дюрингом», но ведь классики марксизма не отрицали необходимости применяться к обстановке, а Ленин так вообще гений политической тактики! И худо-бедно принципы маркетинга основоположники интуитивно понимали — «встречают по названию». Вон, бывало, откроешь Яндекс или там Алиэкспресс, так любая приблуда со словом «тактический» в описании стоит раза в два дороже, чем без оного. При том, что и производитель, и модель те же самые.

И работает это в обе стороны: при первых известиях о «пролетарской» бригаде, четники как с цепи сорвались. Еще бы, такую красную тряпку им под нос сунули! Коминтерн, большевики, атеисты проклятые, враги сербов! Начались мелкие укусы, нападения, палки в колеса... Почему на всю Красную армию Пролетарская дивизия одна, а у нас пролетарских бригад уже две, наша и черногорская?

Чем, ну чем название «Первая ударная народно-освободительная бригада» хуже, чем «Первая пролетарская народно-освободительная»? Ну, кроме удовлетворения неких догматиков из ЦК КПЮ? Они-то идеологическую чистоту соблюли, а нам расхлебывай.

В самом прямом смысле — разруливать непонятки с четниками посылали наиболее представительную часть, то бишь нас. Полторы сотни головорезов или, как их тут зовут, башибозлуков. Отлично экипированных, да еще до зубов вооруженных — оружия итальянского после взятия Плевли у нас навалом — автоматы Беретта, пулеметы Фиат-Ревелли, винтовки Каркано и тому подобное.

Нам такая честь ни к чему, но попытки свалить в сторону успеха не имели — приказ, извольте выполнять. В кулуарных разговорах подсластили пилюлю — дескать, ты из русских кадетов, а не коммунист, четники такому больше поверят. И вообще ты склонен искать варианты, а не сразу стрелять.

Может, в товарище Тито политик просыпается вместо догматика? Неплохо бы, но насторожило что благие пожелания только в устной форме, а в приказе слова совсем другие.

Вот мы и валялись в новогоднем снегу, разглядывая теплые огоньки в деревне, где разместился штаб Сараевской бригады равногорцев. И тревожно вслушивались в звук шагов, ровно до того момента, когда снизу раздалось:

— Эй, мы вернулись!

— Что так быстро? — стоило высунуть нос из балаклавы, как его тут же ущипнул морозец.

— Да сразу у околицы трех бедолаг прихватили, — бровастый пулеметчик Бранко подпихнул вперед дрожащих не то от холода, не то от страха четников.

Один сразу бухнулся на колени, почувствовав во мне командира, и принялся молить о пощаде.

— Тихо! — пришлось даже рыкнуть на него. — Мне без разницы, кто вы, как стали четниками, сколько у вас детей. Говорите правду и тогда отпущу после разговора с вашим командантом. А коли соврете, не обессудьте.

Четники наперебой согласились, я махнул ребятам и пленных развели в разные стороны. Даже пугать не пришлось, обычные крестьяне, выложили все: и где часовые, и где штаб поручника Дериконя, и когда должен подойти отряд из Романийской бригады.

— Ты думаешь о том же, о чем я? — подошел ко мне Бранко.

— Да. Надо только шапки развернуть задом наперед, чтобы красные звезды не заметили.

Мы тронулись вниз, по протоптанной Бранко тропинке, стараясь не шуметь и настороженно прислушиваясь. Светлой пряжей вились дымки из труб, одиноко гавкнула собака да скрипела на ветру незапертая калитка или воротина.

Всю дорогу пленные ныли — дяденька, мы больше не будем, прости застранцев, отпусти да отпусти, но замолкли после того места, где Бранко их повинтил. Мы свернули белые накидки и двинулись вперед почти строем через пустые улочки.

Только в самой середине Висоевицы, недалеко от штаба нас окликнул часовой, закутанный в овчины, засыпанный снегом и оттого больше похожий на сугроб:

— Кто идет?

Пленные тревожно дернулись, но Бранко встряхнул переднего за шкирку:

— Ну!

— Драголюб! — посиневшими губами выговорил четник пароль.

— Дрина! Один ко мне, остальные стоять на месте! — выдохнул вместе с паром караульный.

Сразу видно — из недавних солдат, не забыл еще порядок службы.

— Да ты рехнулся, дядя! — от холода мое возмущение вышло совсем натуральным. — Мы романийцы, замерзли как цуцики, а ты нас на морозе держать хочешь?

Пока часовой думал, Небош попросту отстранил его, а шедший следом Глиша не дал раскрыть рот, уперев в лоб ледяной ствол пистолета. Бойцы шустро разоружили сугроб и мы спокойно подошли к большой брвнаре штаба.

И тут выступил Лука:

— Надо две гранаты в окно закинуть, а как наружу полезут, перестреляем.

Даже будь это немцы или усташи, способ так себе, неизвестно сколько их еще по деревне и как обратно выбираться.

— Скажи мне, гуманист хренов, а хозяевам как потом в разбитом доме жить? На морозе-то?

— Да кулаки это! — отмахнулся Лука.

— А дети у них тоже кулаки?

Комиссар по обыкновению надулся.

— Всем разом не пройти, — оглядел неширокую дверь Бранко, — а пока будем внутрь лезть, спохватятся и стрелять начнут.

— Мы вдвоем пойдем, двоих не испугаются. Лука, если такой смелый, бери гранату, — скомандовал я. — Чеку вынь. Как свистну, заходят остальные. Если взрыв, то мочите всех. Пошли.

Скрипнула дверь и вместе с морозным паром мы ввалились в пропахшее дымом тепло. В очаге посреди комнаты горел огонь, жар шел и от небольшой печки в углу.

— Добар дан, православни! — широко улыбнулся я, подходя к столу, за которым над едой замерло несколько человек. — Подвиньтесь.

Пользуясь замешательством «вы не ждали нас, а мы приперлися», Лука и я уселись и выставили на стол кулаки с зажатыми в них гранатами:

— Знаете, что это?

— Итальянка, — заторможенно ответил один из хозяев.

— А что будет, если я ее уроню?

— Брось эти дурацкие шутки, дечко! — даже не дрогнул широким лицом малый лет тридцати.

— Бросить? Да легко, — широко улыбнулся я. — Но сперва поговорим.

Свободной рукой развернул шубару, чтобы звездочка-петокрака встала на свое место.

Четники кто неотрывно смотрел на гранаты, кто покосился на сложенное в углу оружие, но все застыли, сообразив, что из не сильно большой комнаты убежать не успеют.

— Так что, поговорим?

— Поговорим, — согласился широколицый и отодвинул глиняную миску с кашей. — Ты кто такой?

— Командир ударной роты Первой партизанской бригады Владо Мараш. А ты?

— Командант Сараевской бригады поручник Сава Дериконя.

— Ты-то мне и нужен, — я полуобернулся и свистнул оставшимся на улице.

Партизаны заходили в натопленную избу, отчего в ней сразу стало прохладно и тесно, а лица четников понемногу менялись с испуганных или удивленных на завистливые — три пулемета и четыре автомата на десять человек это вам не баран начхал.

Убедив собеседников в нашем подавляющем огневом превосходстве, мы с Лукой вернули гранатные чеки на место.

— Вчера в пяти километрах от вашего штаба, — мягко начал я, пристально глядя в глаза поручнику, — на дороге от Олова до Семизоваца неизвестные в шапках с сербскими кокардами обстреляли два партизанских грузовика из пулемета.

Дериконя напрягся — у нас тут без малого гражданская война, за такое могут пристрелить, а не просто побить, пусть и ногами. Прямо тут, под закопченными балками потолка, на которых висели вязки лука и чеснока.

— Во-первых, — продолжил я, — прошу немедленно обратить внимание на качество стрелковой подготовки во вверенной вам бригаде.

Один из четников глухо заворчал в густую бородищу.

— А во-вторых, — посмотрел я на него, — у нас приказ в случае повторения подобного, отвечать огнем на поражение. Как мы стреляем, показать?

— Наслышан, — буркнул командант.

А бородач выругался сквозь зубы, и посылал проклятия на головы безбожных коммунистов.

Разгреб слои одежды на вороте, выудил крестик на гайтане и показал ему:

— Такой же православный, как и ты.

— Жидам служишь! — взвился бородач, чем живо напомнил мне покойного Бубку Шопича.

— В разум приди, уяче, чушь несешь.

— Какой я тебе уяк, племянничек! Каждый знает, что у вас в Ужице сплошь странцы командовали!

— Это кто же? — все наши выпучили глаза

— Янкович болгарин, Линдермайер евреин, Борота мадьяр, да еще муслимане!

Давясь смехом, спросил у Бранко:

— Знаешь таких?

— Сколько в штабе не был, — изо всех сил держался мой зам, — ни разу не встречал.

— Вот и я тоже. Сербов навалом, черногорцы есть, хорваты и македонцы попадались, а вот твоих, уяче, иностранцев не видал.

А вообще в контрпропаганде Дражи Михайловича ничего нового — жиды и комиссары, комиссары и жиды. Прямо как у немцев, неудивительно, что он сотрудничества с ними искал.

— Что, и в отрядах у вас сербы? — ернически упирался бородатый. — не цыгане и не арнатуты?

— А чего меня спрашивать, смотри сам, — и я потыкал пальцем в бойцов, — серб, серб, черногорец, серб, серб, серб...

Поручник молча следил за нашей перепалкой, но бородач выложил главный аргумент:

— Бабы у вас общие!

Тут уж не только меня, но и всех наших пробило на неудержимый ржач — в бригаде отлично знали, как я отношусь к любым подкатам к Альбине или как Марко ходит вокруг Живки. Общие, придумают тоже...

Улыбнулся и Дериконя, тупая пропаганда рассчитана на тупых бородачей, а командант бригады должен верно понимать ситуацию. Но бородача наш веселый хохот не убедил, сдаваться он не собирался:

— Церкви закрываете, службы не даете...

Смех только усилился.

— Ага, попа Зечевича спроси, он как раз в Ужицком комитете за главного был, сколько он храмов затворил...

— Комитет, видали мы в гробу такие комитеты...

— Ну предположим. А что взамен, где ваши органы власти?

Бородач заткнулся — своих органов четники не создавали, предпочитали действовать через структуры коллаборантского правительства Недича. И мы наконец-то отдышались, утерли слезы и добрались до делового разговора. За нас, кроме пулеметов и автоматов, говорила и громкая слава после взятия Плевли и стычек с итальянцами, усташами и немцами. Преувеличенный по предложению Милована список трофеев обрастал в пересказах фантастическими подробностями и вызывал у четников зависть до зубовного скрежета. Вот и сейчас Дериконя жаловался на нехватку оружия, на вышедшие из строя два последних пулемета, на невозможность действовать в такой холод.

Из хозяйской комнатки появилась закутанная в платки тетка, переглянулась с поручником, тяжело вздохнула, поставила на стол еще миски и навалила в них каши. Пожрать горяченького это мы с удовольствием и дальше разговор приобретал все более деловой характер. Поручник мне понравился — не юлил, глазами не бегал, через губу не разговаривал. Понемногу, тем более, что его все больше щемили немцы, договорились, после чего даже перешли к рассказам о подвигах.

— А что же вы итальянцев отпустили? — влез худой, как жердь четник с крестом на шапке.

— По условиям капитуляции обещали, а мы свое слово держим.

— Кончать их надо было, — презрительно выплюнул худой.

Бранко насупил лохматые брови:

— Сперва воевать научись, да город возьми, советчик.

Худой с бородатым вскинулись, но Бранко продолжал:

— Вы сколько раз на немцев нападали? Сколько в боях были?

Четники промолчали, хотя в последнее время стычки участились.

— Ну хотя бы стреляете как?

— Да патронов у нас в обрез, — сморщился Дериконя и вдруг попросил: — Оставьте нам один пулемет, а? У вас вон сколько...

— А вы нам в спину из него? — оскалил зубы Лука.

Поручник поджал губы.

— Оставлю, — неожиданно решил я к удивлению всех бойцов. — В обмен на продукты. Но гляди, Сава, не дай бог кто из твоих по нашим выстрелит...

— Да как же! — возопил Лука.

— А вот так! — отрезал я. — Пулемет оставим без затвора.

— Славно придумал, — зло ощерился бородатый, — очень нужная вещь!

— Именно. Пойдешь с нами, — ткнул я ему в грудь, — отойдем подальше, отдам затвор. И две ленты, черт с вами.

На том и порешили, к радости команданта.

В километре от околицы отпустили бородатого, после чего Лука принялся выговаривать мне, что четники враги, что надо было всех перестрелять, что нечего с ними разговаривать и миндальничать. Но у меня другой счет — если не расстрелянные сегодня четники убьют хотя бы парочку немцев, это уже хорошо. Зуб даю, Дериконя не тот человек, чтобы из нашего же пулемета по нам стрелять. Глядишь, и вообще его в партизаны переманим.

Часа через два добрались до Средне, до Верховного штаба. Хорошо хоть шагали бодро, но все равно промерзли и в дом, назначенный нам на постой, ввалились заиндевевшие и задубевшие. Ребята кинулись отогреваться к огню и вечерять, а меня в тепле развезло, завалился в угол у печи, накрылся кожушком, закрыл глаза и тут же выключился.

И сразу же вскочил, будто одно мгновение спал — сердце колотится, на лбу холодный пот и перед глазами сон в деталях. Только не про обычные дела в оставленном XXI веке, а точнехонько кусок из моей прежней жизни, здесь же, в Боснии, давным-давно, лет пятьдесят тому вперед, в годы первой молодости...

Взвод добровольцев Новосараевского отряда армии Републике Српске перебрасывали туда-сюда, по большей части южнее осажденного Сараево, где шла драка за господствующие горы Игман и Белашницу.

На одном из привалов Терек, АГС-ник наш, казачина двухметровый, ткнул пальцем в памятник партизанам:

— Гляди.

— Чего? — не въехал я. — Памятник как памятник, их по всей Югославии полно.

Даже без скульптуры, тесаный плоский камень на обочине, с выбитыми звездой, винтовкой и надписью.

— Ну да, полно, — хохотнул Терек, — чуть меньше, чем товарищу Тито. А вообще ничего странного не замечаешь?

Я вчитался — «...по температуре од 32 степена испод нуле Прва Пролетерска НО бригада извела je двадесет трочасовни Игманский марш...» и ахнул:

— Скока-скока?

— Тридцать два ниже нуля, ага. Но не в этом дело.

— А в чем же?

Висевшие на груди крест-накрест ленты выстрелов для АГСа звякнули, когда Терек доверительно наклонился ко мне всей немаленькой тушей:

— Памятники, что мы за последнюю неделю видели...

Велико Поле, Брезовач, Босна... А точно! И на каждом — «Прва Пролетерска бригада» и «легендарни Игмански марш». И температура эта, совсем не балканская.

Вечером, когда добрались до постоя, Терек полез с расспросами к хозяину, пожилому сербу.

— Так это, младичи, известная история, при Тито ее все знали, даже фильм сняли.

— А подробнее, стари? — мы уселись за стол, поставив оружие к стене.

— Вторая неприятельска офанзива, немцы да усташи титовых партизан окружили, вот бригада сутки из окружения выходила. В лютый холод, через горы, в чем были. Много людей поморозили, — вздохнул дед.

— Это когда же?

— Так в январе сорок второго.

Вот на этом месте меня из сна и выбросило.

С чего мне такой подарочек, ясно — про будущее-прошлое мне снится, стоит только кого-нибудь от верной смерти избавить, сегодня, наверное, за спасенных от погрома четников. Но в черепе заметались и панические мысли: тут как раз январь начался, а Прва пролетерска бригада — это мы и есть. Это что же, нам не сегодня-завтра задницы отмораживать??? С героизмом вместо серьезной зимней одежды и с топорами вместо ледорубов?

Отдышался, вытер лоб, напрягся, чтобы вспомнить надписи на памятниках — точно, «двадесет седмог jануара»! Значит, недели три у нас есть.

Вскочил, и не умывшись, не поев, побежал накручивать своих на обеспечение будущего марша. Хорошо бы, конечно, чтоб его не случилось (бог весть, насколько я историю уже подвинул), но лучше подготовится. Да и воевать зимой в теплых шмотках как-то приятнее.

Белые маскировочные накидки с нашей подачи потихоньку распространялись в рядах народно-освободительных отрядов, тут мы мало что могли добавить. А вот местных кузнецов, слесарей, шорников и сапожников мобилизовали на задание особой важности — трикони делать и крепить к ботинкам, а также ладить кошки, чтоб на обувь пристегивать. И не только для себя, но и для бригады. Конечно, на всех наделать не успеют, но даже сотня-другая бойцов в шипованой обувке могут сильно помочь. Как и подковы с шипами.

Бабулек подрядили срочно вязать носки, варежки стрелковые с одним пальцем да балаклавы. Половину слободановых денег извел, вроде мелочь, но одна бабка — рубль, а десять — уже червонец. А если их сто? Зато на выходе почти тысяча шерстяных изделий!

По мере усиления морозов наш передовой опыт распространялся и по соседним подразделениям, преодолев изначальный скепсис штаба бригады в лице Кочи и Фичи. Это не клички или псевдонимы, а всего лишь сокращения от Константина и Филипа. И даже Попович и Кляич тоже не прозвища, а фамилии команданта и комиссара, совсем молодых (с моей точки зрения) ребят. Фиче двадцать восемь лет, Коча малость постарше, тридцать два, успел повоевать в Испании, целым командиром артдивизиона.

Что характерно, у меня с ним взаимопонимание куда лучше, чем с Фичей. Видимо, влияет опыт службы — с Бранко у меня тоже заметно лучше, чем с Лукой, да и в Верховном штабе с кадровым офицером Арсо Йовановичем лучше, чем с идеологом и пропагандистом Милованом Джиласом.

И если во главе соседних отрядов и рот, не входившие в Прву пролетарску, стояли люди с военным опытом, то они тоже озаботились утеплением, пусть и не с нашим размахом. А вот назначенные партийцы нет, видимо, их согревало всесильное учение Маркса. Но по мере того, как мы носились из края в край, приводя четников к нормальному бою, на экипировку нашу нагляделись многие. И даже если верхушка не соизволила, то рядовые бойцы старались копировать, вроде как мы стали законодателями партизанских мод.

Но если честно, я бы предпочел отоспаться и отдохнуть — никто ведь ни махновские наши налеты на союзничков, ни обычную подготовку не отменял, более того, в нее добавили курс по итальянскому оружию. Раньше-то, до Плевли, большинство воевало только немецким или югославскими маузерами.

А тут еще и немцы начали наступление, не иначе, чтобы нас взбодрить и скуку разогнать, охватывали Врхбосну с севера, выдавливая партизан и четников подальше от шахт и рудников.

Продуманные, суки — превосходящими силами, 718-я и 342-я дивизии, все по науке. Первым вынесли два батальона Бирчанского отряда, следом досталось Оловскому отряду. Мало у нас сил, одно счастье, что наступают фрицы только вдоль дорог, да усташские гарнизоны из городов не высовываются, отошел на километр в сторону — все, свобода. И жри снег, потому как прокормиться зимой в горах ой как непросто. Не дай бог еще итальянцы подключатся, с юга поднапрут, совсем худо будет, одна надежда на вечную романскую расслабуху.

Не успели мы дожать все восемь «бригад» Романийского корпуса четников, как переквалифицировали нас в пожарную команду — тормозить наступление немцев. Фича настаивал, чтобы мы всей ротой метались, но я убедил Кочу, что лучше разделить на три части, для пущей мобильности. Групповым оружием усилить два взвода, выходящих на задания, а третий в порядке ротации оставлять на занятиях.

— Ну один взвод это ты, — шевельнул густыми усами Коча. — А вторым кто командовать будет?

— Так Бранко же. Места ему знакомы, мы как раз тут летом с ним, Лукой и Марко беженцев через Дрину в Сербию выводили.

— Хорошо, утверждаю.

И понеслась, засада да налет, налет да засада. Выслали наблюдателей, сами зарылись в снег под белыми накидками, пропустили разведку, дождались колонну, ударили всеми минометами-пулеметами и бежать.

Лыжи бы еще, чтоб по снегу быстрее перемещаться, вообще сюр будет — зимняя олимпиада 1942 года в Сараево. И трамплин до кучи. Только у немцев танки, пусть хреновенькие, «единички» и «двойки», и холодно пока не так, чтобы замерзшим на лету плевком броню пробивать. Нет у нас против панцеров ничего, кроме минирования дорог, нету. А мины гансы после первого же подрыва насобачились искать.

Да и соседи медленно, но отступали. Романийский корпус вообще весь откатывался, только наши батальоны упирались. Все перемешалось, штабы от своих подразделений оторвались, роты раскидало, еще чуть — и потеря управления. А немцы заняли Миличи и Зворник, заняли Кладани и Власеницу, на очереди Олово с Хан-Песаком. Ничего, пусть здесь за нами гоняются, а не под Москвой дыры затыкают.

Вот после очередной засады только присел я отдышаться и отогреться, как дернули в штаб бригады. А там Фича нахмуренный и Лука, тоже жизнью недовольный.

— Скажи, друже Владо, почему вы танки не уничтожаете?

— У нас тактика другая, — хорошо хоть «товарищем» назвали, а не сразу «гражданином», — мы их с двухсот-трехсот метров бьем и отходим без потерь. Да и чем мы танк пробьем?

— Гранатами! — решительно влез Лука. — Я первый в атаку пойду!

— Гранатами можно, но тут на короткую дистанцию выходить надо, а это значит, что гранатометчики погибнут. Две-три засады — и нет роты.

— А почему с четниками договаривался, а не уничтожал их штабы? — вот это номер, никак комиссары решили мне за все сразу предъявить.

— У меня приказ был обеспечить безопасность, а не уничтожить, — вяло отбрехивался я, а сам все соображал, что это за подставы.

Не понравилось, что я миром дело решал — могли сразу отстранить. Я когда с романийцев контрибуцию едой и теплыми вещами брал, никто почему-то не возражал.

— Так, другове, — почти вбежал щуплый Коча, стряхивая лед с усов. — Заканчивайте говорильню, у нас проблема поважнее. Все связные, что мы отправили за последние три дня, вернулись ни с чем. Связь с Верховным штабом потеряна.

Глава 2 - Ледяной поход

Окна на зиму никто заклеить не удосужился и теперь из них сквозило даже через впопыхах натолканную в щели вату. Фельдполицайкомиссар Юрген Клопф даже подумывал передвинуть тяжеленный стол подальше к стене, докуда доходило тепло от камина.

Пока же приходилось каждые пять минут вставать и отогревать руки над потрескивающими углями. Будь это не управление Тайной полевой полиции в Белграде, он бы еще и в плед закутался... Но стоило только представить, что точно так же, закутанными в одеяла или крестьянские овчины, выглядят солдаты Рейха под Москвой в эти ужасные сибирские морозы, как его передернуло и Юрген предпочел кинуть в камин еще два поленца.

Огонь облизал их, потрогал слабенькими язычками, словно примериваясь, и отступил. Только для того, чтобы издали прогреть дерево и с треском набросится со всех сторон. Да, только так и надо — не торопясь, после тщательной подготовки, решительным ударом! И так будет на Востоке, пусть большевикам повезло с холодами, но им не сломить мощь Вермахта и волю фюрера!

Клопф прошелся по кабинету, стараясь не слишком удаляться от камина, переступил сапогами, слушая разнотонный скрип паркета и тиканье часов, глянул на помалкивавший с утра телефон.

Обычно аппарат разрывался от срочных звонков, требовавших немедленной реакции фельдгестапо. И Клопф с удовлетворением перебирал в памяти удачи последних месяцев — получив от него информацию, люди полковника Гешева арестовали в Македонии тамошнего большевистского лидера Колишевского, схвачен и повешен партизанский командир Митрович, в лагере Баница после допросов уничтожены десятки коммунистов, в Кренте армия, следуя указаниям гестапо, разгромила бандитов... Да, случались и провалы — лидер банатских большевиков Йованович оказал сопротивление и застрелен, кретины из сербской полиции запытали до смерти Надежду Пурич, так и не добившись сведений о подпольной типографии. Но это неизбежные издержки.

Большевистские фанатики в Москве начали вещание станции «Свободная Югославия» и у гестапо сразу же прибавилось забот — искать тех, кто слушал, переписывал и распространял эту лживую пропаганду. Но все равно, общий итог Клопфу нравился — что ни день, то очередной бандит, а то и несколько, арестован, расстрелян, повешен, убит при попытке задержания.

Огонь в камине разгорелся, приятное тепло обволакивало тело, телефон молчал. Паузу стоило использовать и Юрген вынул из сейфа заветную папочку, а из нее — фотографии. Удачно с ними получилось, беглого кадета Забурова, он же Иоганн Вайс, он же Владимир Рауш фон Таубенберг по матери, опознали и на железной дороге, и в Сараево, хотя там полной уверенности нет. Вроде он, но с братом, старшим или младшим, непонятно. И никто не запомнил фамилию в рейхспаспорте — Шварц-что-то-там. Да таких в Рейхе чуть меньше, чем Мюллеров — Шварцлозе, Шварценеггер, Шварценберг!

А потом он снова исчез, но Клопф все равно себя похвалил за верно вычисленный маршрут фигуранта. Тем более, что Вайс-Забуров снова появился в Сербии — под Валево, где его опознали благодаря ориентировкам. И неудивительно, что он примкнул к бандитам, было бы странно, если нет.

Фельдполицайкомиссар вздохнул — так и не удалось предъявить фотографии разведчикам дивизии «Рейх», понесшей потери под Москвой. Кемпинский погиб, а Гюндель тяжело ранен и нет надежды, что он вообще сможет кого-то опознать. Никто, никто не ожидал от большевиков такого!

Ничего, это агония загнанной в угол крысы, даже пауза сейчас работает на Вермахт — идет пополнение и закрепление, и как только закончатся эти страшные русские морозы, фюрер вновь бросит войска в неудержимый натиск!

Да, как следует подготовится и нанести удар! Клопф с досадой вспомнил, что поторопился осенью, когда казалось, что почти ухватил Вайса! Не надо было пускать на самотек, агент Краббе решил ликвидировать Забурова, а юнец снова вывернулся! Зато в сумбурных и бестолковых донесениях агента Глаубе среди кучи ненужной информации нашлись сведения, позволившие однозначно идентифицировать Вайса-Забурова. Надо, кстати, поощрить Глаубе.

Ста рейхсмарок будет достаточно, Юрген в два шага вернулся к столу, взял холодное перо, помедлил и выписал требование на двести — в конце концов, кто знает, какие оперативные суммы потребуются ему завтра? Вызванный референт забрал бумажку и скрылся за дверью, а полицайкомиссар снова перечитал последнее донесение Глаубе, еще не внесенное в реестр и не подшитое в папку.

Пожалуй, не стоит ему давать ход — начальство начнет торопить, требовать результата, сорвет многообещающую комбинацию и подставит под удар ценного агента. Клопф скомкал листок и кинул его в огонь, вспыхнувший яркими языками. Бумага мгновенно истлела в пепел и рассыпалась, но хозяин кабинета на всякий случай еще поворошил угли кочергой.

Куда делся Вайс после Ужице? Он не мог остаться с четниками после попытки ликвидации, значит, ушел с бандитами в Санджак или Боснию. Лицо, похожее на фигуранта видели в Плевле и Рудо, но последнее достоверное известие все-таки Ужице, конец ноября. Значит, снова отставание, на два месяца. Но в сентябре-августе, когда только началось дело Забурова, отставание было четыре-пять месяцев. Машина розыска медлительна, но неотвратима, к лету она настигнет и раздавит этого мальчишку.

Юрген закрыл папку. Надо обновить ориентировку с учетом новых данных и снова разослать ее, в том числе и хорватам. И пора браться за рутину, сейчас всеми силами необходимо обеспечить безопасность перевозок в средиземноморские порты — танковая группа Роммеля тихо и незаметно готовится к броску через африканские пески. И там сейчас тепло, не то что тут, в Белграде. А уж какая холодрыга в здешних горах — страшно даже подумать. Ничего, пусть наш мальчик померзнет.

***

Не так я себе представлял работу штаба бригады, совсем не так. Во-первых, помимо собственно штаба, сегодня присутствовали и командиры батальонов с комиссарами на пару. Во-вторых, это у нас Верховный штаб и товарищ Тито незнамо где, а вот Главный штаб Боснии и Герцеговины туточки, присутствует в полном составе. Ну и некоторые особо приближенные лица, вроде меня, до кучи.

Человек тридцать, чисто партсобрание. Только без регламента: все галдят и друг на друга орать не стесняются. Обстановка нервная, нас немцы давят и пауза возникла только из-за морозов — говорят, у них смазка застывает.

Командант бригады Коча Попович хлопнул по столу ладонью, восстановил тишину и потер большим и указательным пальцем воспаленные с недосыпу глаза:

— Отходить надо на юг, к итальянской зоне.

Члены Главного штаба Боснии и командиры батальонов заговорили почти разом:

— Почему на юг? Там Сараево! На север, к Озренскому отряду! Нет, на запад! Ударить на Подроманию!

То есть сколько людей, столько мнений. А я все поглядывал на члена Главного штаба Слободана Принципа, молодого парня лет двадцати семи. Поразил он меня не возрастом (Иво Рибар и того младше, а уже член Верховного штаба), а родней: дядя его носил ту же фамилию Принцип и звался Гаврилой. И отличился тут же, в Сараево, почти сразу после рождения Слободана. Семь пулек, тот самый.

— Мы должны соединиться с Верховным штабом, — отрезал комиссар Фича.

— Да, но почему для этого нужно идти на юг? — упроствовал Слободан.

— Верховный штаб не мог раствориться в воздухе, — медленно начал Коча, разглаживая лежащую на столе карту.

Вокруг нее тут же собралась толпа, задние вставали на цыпочки, чтобы заглянуть через плечи и головы передних. А поскольку никто и не подумал перестать курить, в куполе из тел над столом немедленно повис топор.

— Вот смотрите. Части немецких 342-й и 718-й дивизий соединилсь под Хан-Песаком и взяли Соколац, дорога на север и в Сербию закрыта. Верховный штаб был восточнее нас, но мимо не проходил, растворится в воздухе он не мог, значит, отступил на юг.

— Но на юге Сараево!

— Обошли, через Подроманию и дальше, на Горажде.

— Надо идти следом! — потребовал Принцип.

Коча отрицательно помотал головой, расправил усы и терпеливо объяснил:

— Если их преследовали, то на Романийском плато сейчас войска противника. Кроме того, связные из Сараево сообщили, что немцы расчистили дорогу на Рогатицу и могут в любой момент направить подкрепления наперерез.

— А на север?

— Там немцы преследуют Озренский отряд, мы попадем в клещи.

— На восток нельзя, на север нельзя, на западе усташи, — раздумчиво протянул Слободан, — а на юге Сараево. Получается, друже Коча, мы в западне? Значит, надо продать свои жизни подороже!

Все-таки зря компартия свои краевые комитеты преобразовала в Главные штабы. Одно дело верховное политическое руководство, и совсем другое — командование войсками. К товарищу Тито, кстати, тоже навалом претензий в военной области, это его широкие планы по контролю над рудничным районом накрылись мокрой. И поганее всего, что я даже не мог сказать «Я же предупреждал!», прото потому, что промолчал. Чего уж сейчас изображать шакала Табаки, лучше поддержу Кочу, у него, похоже, есть план.

— Вот что я предлагаю, другови...

План у Кочи имелся, предельно наглый и авантюрный — обойти Сараево с запада, через населенку, а Босну пересечь по мосту в Семизоваце или Релево. Там нас ждали меньше всего и гарнизоны по пути стояли минимальные, а если удастся проскочить равнину Сараевска поля, то при выходе на Игман противника не будет вообще.

После того, как Коча облек решение в форму приказа, участники совещания расходились оживленные, обсуждая что нужно успеть сделать до начала похода. И только Фича придержал Поповича в углу и тихо спросил:

— А если штаба на юге нет?

— Значит, соединимся с Черногорской бригадой и будем держаться в Санджаке, — отмел последние возражения Коча и подтолкнул Кляича к двери. — Давай, тебе еще комиссаров инструктировать.

А мне с командиром Черногорского батальона, бывшим горным стрелком, выпало носится по бригаде и проверять подготовку — у него был опыт действий зимой в горах, а меня назначили, поскольку русский и Сибирь. Мерзнуть очень уж не хотелось и напуганный организм буквально сам выдавал на-гора рецепты, выработанные народом в многовековой борьбе с холодом. Привычные и понятные мне, но непривычные и непонятные местным: многослойную одежду, дыхание носом (а если ртом — то обязательно с прижатым к небу языком), стельки войлочные или даже подкладки из газет, натирание рук и лица любым жиром...

Жир и сало собирали по деревням не только для рук, но и для обуви, выкупали и реквизировали одежду... Батальоны, вернее, то, что от них осталось после двух недель боев, стягивались к Висовице, но все равно набралось почти три тысячи человек, поскольку к нам примкнули и остатки других отрядов. Их пришлось готовить буквально на ходу — разъяснять задачу, скидывать лишнее снаряжение, перековывать хотя бы часть лошадей на шипы, добывать попоны...

Альбина и Живка, после укомплектования медицинского отделения, по большей части лошадьми и занимались. Сестра Арсо вообще хорошо управлялась со звериками — каждый кот, например, считал своим долгом подойти и потереться. И получить свою долю почесываний, мне оставалось только завидовать, меня-то даром что тряпками не гоняли.

После взятия Плевли наступил период благосклонности и я потихоньку развивал отношения, добиваясь их перевода в горизонтальную плоскость, но в некий момент Альбина резко переменилась и все мои поползновения отсекала. Что характерно, охладел и Арсо — но ему-то с чего? И середине января, когда только началось наступление немцев, я отловил начальника Верховного штаба и припер к стенке вопросом — а что, собственно, происходит?

Ответ меня без малого убил. Действовать в качестве командира штурмовой роты под именем Владимира Сабурова или Иоганна Вайса никак невозможно, и я не придумал ничего лучшего, чем взять в качестве псевдонима свою реальную фамилию, Мараш. Но это там, в Москве, в XXI веке всем пофиг, Мараш я, Сабуров, Ганжа, Каценелинбойген или вообще Фуфлачев, а тут в Черногории кланы. И между кланами, точно как у басков, сицилийцев или чеченцев, кровная месть.

Вот Йовановичи с Марашами и резались уже почти сто лет, оттого Арсо и Альбина от меня и шарахнулись. Рассудком они все понимали, но если тебе с детства талдычат, что Мараши — враги и злобные твари, то это неизбежно проявляется в отношениях. И хорошо хоть не ножом под ребра, а просто отстранением. Монтекки с Капулетти, иху мать, шекспировские страсти.

Хотя Аля могла и убить, стоило мне лишь заикнуться о наличии исподнего у медицинского отделения. И вовсе я не собирался проверять лично, меня вполне устроило заверение Живки, что все получили и надели мужские кальсоны, ботинки шипованы, балаклавы и варежки имеются. Но Альбина все равно не удержалась и саркастически бросила:

— Ты же русский, ты же не должен боятся холода!

Ну, ответ на это известен давно и я не замедлил:

— Русский не тот, кто холода не боится, а кто тепло одет!

И отправился расписывать роте боевую задачу — именно нам предстояло взять мосты и потом прикрыть колонну бригады со стороны аэродрома в Райловаце, где торчал целый домобранский батальон охраны.

Перед самым маршем я даже смотр провел.

Выстроил роту и бегом-бегом, чтобы на морозе не держать — кто как застегнут, наличие НЗ в виде сланины, маскнакидки, сухпай, все ли в порядке с обувью, убраны ли затворы во внутренние карманы... Да, на марше только так, нафиг надо, чтобы смазка застыла.

— Кто затвор потеряет, тот новый будет добывать в бою! Ясно?

Строй весело согласился, а я поймал себя на том, что бессознательно копирую своего армейского старшину, Казимираса Гедиминовича Урбониса. Он бы, наверное, глядя на нас порадовался. Ну и нарядов навешал, без них же как без пряников. Потому как армейского единообразия у нас не наблюдалось. По большому счету, его даже в самой уставной армии в боевых условиях не наблюдается, а мы вообще партизаны. Что не дает нам индульгенции на расхлябанность и легкомыслие.

— Ну что, — я стряхнул льдинки с бровей, — к маршу готовы?

— Готовы! — загомонила рота.

— Молодцы, все девойки ваши!

В строю хохотнули, только из медицинского отделения раздался глумливый голос Альбины:

— А зачем нам девойки? Нам девойки не нужны, мы сами девойки.

— Ну, вам момци, — пробасил Бранко, вызвав общий ржач.

Это хорошо, что ребята смеются, мораль на высоте, мы сейчас горы свернем...

Коча махнул рукой и бригада двинулась из Кремеша вниз, к долине Босны, по нашим следам. Брать мост решили в Семизоваце — и от Сараева немного дальше, и охраняли его, по данным разведки всего человек двадцать домобранов и дюжина жандармов.

Но мы не учли, что в такую холодрыгу они предпочтут сидеть в теплой казарме, а не торчать на морозе и ветру над рекой — мост не охранялся вообще. И пока мы разоружали местный «гарнизон», разыскивали грузовики и занимали железнодорожную станцию, случилась вторая неучтенка.

Только мы расставили у моста патрули, как со стороны Сараево показался поезд. Бранко тут же скомандовал пулеметчикам занять позиции по сторонам дороги, но к мосту, наперерез железке, уже подходил первый батальон бригады...

— Марко, шаховницу сюда! — крикнул я названному братцу, указывая на хорватский флаг над павильоном.

Парень метнулся мухой и когда поезд остановился, на перроне стоял небольшой строй из десяти человек в черном под знаменем Независимого государства. Только два пассажира сошли в Семизоваце, поезд гуднул и под печальным взглядом местного железнодорожного служителя, которому в спину упирался автомат одного из бойцов, отправился дальше, в сторону Зеницы.

— Что за поезд? — тряхнул я управника станице.

— По расписанию, — флегматично пожал плечами путеец, — позвольте мне уйти, холодно очень?

Все это с изумлением наблюдал появившийся к развязке Коча, и мне оставалось только передать станцию и мост под охрану арьергарду бригады вместе с шаховницей.

— Зачем? — только и спросил Коча.

Вместо ответа я ткнул в расписание на стене:

— Через час будет еще один поезд. Встретить, будто мы хорваты. Сейчас ребята притащат кокарды и прочее, что мы у домобранов реквизировали, не отличить будет.

Коча кивнул и задал следующий вопрос:

— А с грузовиками что?

— Лука! Что у тебя?

— Изъяли пять машин, три завели, две отогревают!

— Отлично, — повеселел командант. — Забирай минометы и дуйте в Бойник.

Прихватили мы и несколько больших кусков брезента, чтобы укрыться в кузове, но все равно, когда вылезали из машин через шесть километров, могли сойти хоть за домобранов, хоть за итальянцев, хоть за армию микадо. Вся одежда, сверху донизу, покрылась инеем и мы больше походили на снеговиков, чем на партизан.

Но маскироваться не потребовалось — охрана и тут предпочла выполнять свой долг в тепле. Мы бы тоже, но мост надо заблокировать часа на три, а лучше на четыре, пока мимо него не пройдет вся бригада. А на том берегу тот самый аэродром и тот самый батальон охраны, и до Сараево всего километров десять, подкинуть подкрепление — дело получаса.

Одно счастье, что мост узкий, заблокировали его парой грузовиков, по бокам поставили шесть пулеметов и пару минометов, заняли ближайшие дома, заодно повинтив домобранов, и организовали смены расчетов — пятнадцать минут на морозе, полчаса в доме. Так нас и врасплох не захватят, и ребята будут готовы к бою.

Бригада догнала нас через час и мимо нескончаемым потоком полились роты и батальоны, над которыми дрожал пар от дыхания...

Коча и Фича ездили верхом вдоль колонны и каждый раз останавливались на минуту-другую у нас, погреться.

— Пока все удачно, никто не всполошился, — Попович отломил воротник, примерзший к шубаре, снял шапку и принялся счищать сосульки с одежды.

— Второй поезд пропустили?

— Да, все тихо прошло.

Никто не ожидал такого безумия — марш бригады среди белого дня, почти через пригороды Сараева! Вот же Коча, сюрреалист чертов! Да-да, он мало того, что в Испании воевал, так еще и в Париже с сюрреалистами тусил, с Жаном Кокто дружил, стихи писал и однажды, как рассказал мне всезнающий Лука, чуть не набил морду Сальвадору Дали. И на тебе — командант партизанской бригады!

Первая Пролетарская, по его расчетам, должна пройти мимо моста за час, учитывая длину вьючного обоза. Так оно и вышло, но мы оставались на месте вдвое дольше.

— Грузовики едут, — приподнялся на локте Бранко.

— Наши, арьергард из Семизоваца отходит, — поерзал и подрыгал ногами от холода приставленный к пулемету вторым номером Лука.

— А если нет? Давай-ка развернем пулемет, и беги в дом, чтобы тоже подготовились.

Обошлось и в этот раз, одновременно с арьергардом прискакал связной — бригада прошла между Илиджей и Хаджичами и втягивается в горный массив. Значит, пора и нам, на грузовиках мы их догоним минут через пятнадцать, жаль, что машины и тяжелые минометы придется там бросить, зря таскали...

Ладно, новые добудем.

— А давай по аэродрому врежем? — Марко показал рукой в сторону Райловаца.

— Далековато, километра полтора, впустую отстреляемся, — засомневался Бранко.

— Погоди, — меня эта идея захватила и я напряженно соображал, как бы ущипнуть домобранов побольнее. — Значит, так, те противопехотки и противотанковые, что у нас есть — все заложить на съезд с моста.

— А если кто через мост пойдет?

— В такую погоду свои дома сидят, телевизор смотрют. Только чужие шастают, — выдал я в раздумьях.

— Что смотрят? — вытаращились Марко и Лука.

— Фигню всякую, не мешайте... Так, там выше по течению излучина, от нее до аэродрома от силы восемьсот метров.

Там мы и сгрузили минометы и бойцы под командой Бранко установили их, разложив рядом ящики с оперенными минами. Марко обезьяной взобрался на дерево и выудил согретый за пазухой бинокль.

С его корректировкой аэродром мы накрыли третьим залпом, после чего бегло высадили оставшийся боекомплект. Куда уж попали, бог весть, но в двух местах встали густые черные столбы дыма. А мы запрыгнули в грузовики и умчались навстречу югу и солнцу.

Холодному югу и злому солнцу — каждый луч выбивал из глаз слезу и она застывала в уголках, мешая закрывать веки. Мерзли руки и ноги, мерзла рожа и потому счастьем показалось бросить продуваемые насквозь кузова и двигаться на своих двоих, разогреваясь на ходу и догоняя бригаду по широкому следу.

Идти по утоптанной сотнями ног дороге куда легче, чем тропить целину и вскоре мы настигли наше медицинское отделение и наших вьючных лошадей. Впереди, в полукилометре, маячил хвост колонны.

Вскоре и без того низкое зимнее светило, весь день бившее по глазам, рухнуло за горы и настала тьма, которую едва рассеивали дрожащие в морозном мареве звезды. Даже воровского солнышка нам не выпало, новолуние.

В этом мраке мы добрались до замерзшего ручья, до широкой полосы льда, избитой подковами и шипованными ботинками. И вот тут я дал маху — нет бы отойти в сторонку и переправляться там, но уж очень хотелось поскорей догнать своих...

Лед проломился под второй вьючной лошадью.

Я даже не успел ничего понять, как вытаскивать животное метнулась Альбина и... и сама провалилась в воду.

— Назад!!! — заорал я что было сил. — Быстро назад!!!

— Лошадь тонет! — истерически закричала Аля.

— Плевать! — я кинулся к полынье, пытаясь ухватить строптивицу за шиворот, но кромка льда хрустнула еще раз...

Мать моя женщина!!!

Ошпарило, как кипятком — куда хуже, чем при моем тогдашнем купании в Дунае!

Хотел было выпрыгнуть, но Аля все возилась с лошадью...

— Вьюк! Вьюк разгружай! Бога душу мать!!! Бранко, Марко, что стоите, рубите слеги, дрова, костер, быстро!

Вместе с угодившим в ручей коноводом мы втроем, содрогаясь в убийственно ледяной воде, раскрыли вьюк и перекидали содержимое на берег. Попытка поднять лошадь не удалась — животное обессилело и, похоже, нахлебалось воды, но Альбина все пыталась вытащить ее за уздечку.

— Утонешь — домой не приходи! — проревел я ей прямо в ухо и, пользуясь мгновенным замешательством, вышвырнул на землю, в руки Бранко.

— Лошадка... — только и вякнула Аля.

Ежик, глядь!

— Не разгорается! — Марко чиркал спичками над несколькими поленцами.

— Бензин!!! — скакал я, пытаясь хоть как-то побороть смертельный холод, поднимавшийся от мокрых ног вверх.

Но в криках, в слезах, в матюках все понемногу заработало как надо — в яме разожгли костер, Живка примчалась со флягой спирта, ребята переправили остаток роты выше и ниже полыньи, а Марко метнулся к ушедшим вперед и вернул лошадь с вьюком запасной одежды.

Мы с коноводом стремительно, насколько это возможно закоченевшими руками, скинули мокрую одежду и принялись растирать ноги спиртом, а вот Альбина отказалась наотрез.

— Раздевайся!!! — зарычал я.

— Нет! Тут мужчины!

Вот только остатков сурового черногорского воспитания нам и не хватало.

— Молчать!!! — не выдержал я. — Это приказ!!! Чего они там не видели??? Еще не хватает, чтоб больничарка обморозилась, позору-то будет!

Не знаю, что подействовало больше, мои крики или притащенное кем-то одеяло, но Альбину удалось раздеть, растереть и переодеть в сухое.

В яме весело горел здоровенный костер и мы стояли почти вплотную к огню, не опасаясь, что он может прожечь одежду и чувствовали, как стылая смерть отходит все дальше.

— Спасибо, — неожиданно ткнулась мне в плечо Альбина и тихонько заплакала.

Глава 3 - Остаться должен только один

К жилью мы вышли к восьми утра.

Позади остался обледенелый подъем в горы и нереальная картина — ночь, темнота, адский холод, пар от людей и лошадей, костры, избитая сотнями ног и копыт тропа... Воздух, вымороженный до полной прозрачности, создавал иллюзию близости слабеньких огней Илиджи, Райловаца и Сараево, дрожавших в десяти километрах. И прошли мы совсем рядом с памятными мне по первой Боснии олимпийской горнолыжной трассой и трамплином. Вот лет через сорок их тут и построят. Или не построят, смотря сколько я нахреновертить успею.

Уж не знаю как там Александр Васильевич, но мы со своим «переходом Суворова через Альпы» справились. Никто больше даже в воду не сверзился, это только нам так повезло, чему свидетельством шорох и скрип заледеневшей одежды. Той, в которой мы в ручье фигуряли — скинуть-то ее при переодевании скинули, но тут же и бросили, не до нее было, а когда спохватились, ткань задубела. Примерно как у Доцента с компанией в «Джентльменах удачи», только вместо цемента лед. Стоящую колом одежку прицепили ко вьюкам и рюкзакам, вот она и громыхала при каждом шаге, пока влага не вымерзла.

Большой затык случился только один раз, на крутом подъеме, покрытом льдом. Черногорцы первого батальона со своим командиром-горнострелком взобрались наверх, скинули веревки, пока застрявшие внизу рубили лед топорами и любым подходящим инструментом, разгружали вьючных лошадей и волокли снарягу вверх на своих двоих. А потом еще и втаскивали лошадей. Коча, командиры и комиссары метались вдоль колонны и следили, чтобы никто не устроился отдыхать в снегу — сядешь, пригреешься, задремлешь и конец тебе, замерз насмерть.

Очень помогли шипы, кошки и несколько ледорубов, потом штаб приказал двигаться перекатом — через два часа марша головной батальон уступает место следующему в колонне и встает на отдых. Разжигает костры за перепадами высот, чтобы из долины не сильно видели, обогревается у них стоя (Не садиться! Замерзнешь!). Когда бригада проходит мимо, отдохнувший батальон присоединяется, но уже замыкающим. Так понемногу и шли, и грелись — все, кроме нас, мы безвылазно прикрывали хвост.

И в дома деревеньки Велико Поле ввалились на рассвете как деды-морозы, в снегу, заледеневшие сверху донизу. Десять часов непрерывного марша в прикрытии без отдыха измотали роту, даже некого было послать связным в батальон перед нами и я приказал остановиться хотя бы на час. Дальше все крутилось само — выставили сменяемые каждые пятнадцать минут посты, повесили одежду греться у очагов, кое-кого в тепле мгновенно вырубило.

— Сколько же вас еще? — спросили два бородатых мужика, постарше и помоложе.

— Все кончились, яране, мы последние.

Старший недоверчиво хмыкнул, второй пустился рассказывать о пережитом, видимо, не нам первым:

— Сидим мы, значит, вечеряем, вдруг — люди! Человек двадцать! С оружием! Командир наш...

— Какой командир?

— Да потпоручник, — брякнул второй, не обращая внимания на нахмуренные брови старшего.

— А вы что, четники?

— Бывшие, — прогудел первый в бороду.

— Это как?

— Да так, — влез младший, не удержав язык, — потпоручник приказал ваших разоружить, да кто же знал, что следом целый батальон идет, а за ним другой и третий!

— И что?

— Так нас и разоружили! — меленько захихикал второй.

— Были мы с винтовками, были четниками, — степенно объяснил первый. — А как винтовки отобрали, так перестали быть.

— А если вам снова винтовки дать?

Старший поперхнулся и поспешил уйти от опасной темы:

— А ты что такой любопытный, дечко?

— Так я командир ударной роты, мне обстановку знать надо.

— Врешь! Не бывает таких молодых командиров!

Ну, медаль за Плевлю я показывать не стал, да и нет пока такой медали, пояснил бывшим, что в новые времена всегда молодежь вверх идет. А я вообще вундеркинд, год за два, а если с переносом, то и за три.

Послушать про наши подвиги из первых уст приперлось еще несколько экс-четников, но больше по-крестьянски завидовали полученным с «городских» ништякам. Постарался вправить им мозги сколько можно — не время сейчас между собой собачится. Вот выгоним оккупантов, тогда и разберемся. А сейчас каждая наша ссора на радость врагу.

Слушали, кивали, скрипели мозгами, внешне соглашались, но кое-кто не поверил.

Едва от Велика Поля отошли, едва стало ясно, что за нами никого больше нет, нашлись два дурачка нам в спину стрелять. Ну реально дурачки — и промазали, и куда они вдвоем против роты? Ребята мои молодцы, при первом же выстреле попадали в снег, а после второго Небош ответил и заработал еще две зарубки на приклад.

До точки сбора, Трново, к штабу Калиновичского отряда, дотопали к вечеру. Местные партизаны уже нагляделись на бойцов Первой бригады, но, невзирая на холодрыгу, все равно вылезли встретить ударную роту. Ну и мы не могли ударить в грязь лицом, прошли с форсом, на площадь, где нас дожидался Коча:

— Друже команданте бригады! Ударная рота марш закончила. Отставших, пропавших и обмороженных нет. Утраченного снаряжения нет.

— Молодцы, до утра отдыхайте, с утра в штаб.

— Есть!

Я повернулся к своим: рожи с мороза красные, глаза веселые, еще бы, поход окончен, впереди тепло и еда.

— Слыхали? Вы молодцы!

— Все девойки наши? — не преминула поддеть Альбина.

Чтобы нам дали отдохнуть, так хрен. Прошли? Прекрасно. Переночевали? Отлично. Согрелись? Очень хорошо, вот вам новая задача. От самого Верховного штаба.

— Нашелся штаб?

— Нашелся, ближе к границе с Черногорией, в Фоче. И роту твою туда требует.

И опять нам бить ноги — война, тем более маневренная, тем более партизанская, это не пиф-паф-пиу-пиу, это марши, марши, марши... Добрались до Фочи только для того, чтобы поздоровкаться с Иво, Леко и Милованом и получить приказ идти в Горажде, четников разоружать. Нормальный такой приказ, письменный, только удивительно, что в нем ни одного слова о расстрелах. Только рано я порадовался, на словах прямо сказали не церемониться и огонь открывать на поражение при малейшем сомнении.

— Может, не надо так резко? Разоружим и все, большинство ведь простые крестьяне...

— Эти твои простые крестьяне уже успели несколько сотен бошняков убить, села мусульманские жгли и грабили. На-ко вот, ознакомься, — Милован порылся в полевой сумке и сунул мне свернутый вчетверо листок с потрепанными краями.

Так... Командование четницких отрядов, Горский штаб, 20 декабря... Командующему в Черногории и Санджаке... наш любимый король борется за свободу нашего народа... наши союзники Америка, Англия, Россия, Китай и другие демократические силы... Ладно, это бла-бла-бла, переходим к содержательной части.

Создать великую Югославию и в ней великую Сербию, этнически чистую в границах Сербии, Черногории, Боснии-Герцеговины, Срема, Баната и Бачки... а ничего так, губа не дура... Очистка территории государства от всех национальных меньшинств и ненациональных элементов... ого! Интересно, какими методами? Ага, вот: очистить Санджак от мусульманского и Боснию от мусульманского и хорватского населения... То есть как минимум депортации. А, нет... в части расстрелов мусульман и арнаутов... Никаких минимумов.

А, ну как же без этого: «не может быть никакого сотрудничества с коммунистическими партизанами, потому что они борются против династии и за осуществление социальной революции, а мы солдаты и борцы за Короля, Отечество и свободный народ». Подпись — Дража Михайлович.

Твою же ж мать... Все, как под копирку. Национально однородная, два поцелуя королю в задницу и геноцид. Или это во мне XXI век говорит, хоть немножечко, но более гуманный? Ну, в котором, конечно, соседей еще массово режут, но это уже ай-ай-ай, а не обычное дело.

— Лихо закручено, Союзники России, но против коммунистов, за свободу и демократию, но с этническими чистками, — вернул я отпечатанную на машинке страничку. — А это не может быть лажей, фальшивкой?

И сам спохватился, Тито же писал про «решительно избавляться», чем Дража-то лучше? Да и Милован добавил:

— Эта инструкция есть почти у каждого командира или команданта четников. Даже если это шарена лажа, даже если ее написал не Михайлович, а кто-то из четницких воевод, они ей следуют.

Ну да, по делам их узнаете их.

Честно говоря, идти никуда не хотелось. Пять дней на морозе, а тут, в штабе, тепло, светло и сухо, хрен бы с ними, с четниками, подождут недельку. Но у штаба, как обычно, великие планы — разоружить Первый, Второй и Третий ударный отряды четников, а также Златарский, Рогатицкий, Вышеградский, Чайничский отряды. Ага, остаться должен только один, все чужие отряды в округе ликвидировать, так что мотаться нам по этим долинам и взгорьям как минимум до марта. Хорошо хоть Калиновичский и Фочанский отряды уже разоружены и распущены.

Прикинул объем задачи и пришел к неутешительному выводу — сдохнем.

И вцепился в штабных.

— Это ж три недели сплошных маршей километров по сорок-пятьдесят каждый день! Давайте машины, без них не выдюжим.

Грузовиков под такую масштабную задачу у штаба, разумеется, не нашлось.

— Может, лошадей наберем?

— Не, вы нас в пролетарскую бригаду запихнули, а верхом ездить умение совсем не пролетарское.

— Попридержи язык, Владо, — шикнул Иво. — Давай расчеты, передам Арсо, пусть он решит.

Ладно, тут попроще — военное образование все-таки, понимает человек, что в таком темпе к марту никакой роты не будет. Но согласился штаб только из соображений скрытности:

— А как вы хотите? Мы пока подойдем, нас засекут и успеют выстроить оборону. Или разбегутся и попрячутся. А на машинах мы вжух и на месте!

И понеслось.

Боевая работа — довольно унылое занятие, что бы там не показывали в фильмах. Идешь, в лучшем случае едешь, лежишь, снова идешь, окружаешь, изредка пальнешь раз-другой...

Выбрасывали нас километрах в пяти от места, дальше вперед уходила разведка, подтягивались взвода, по сигналу снимали часовых, если они вообще были и броском к очередному «горскому штабу». Дальше по обстановке — или командиры сами своих строили и приказывали сдать оружие, или приходилось отлавливать.

Поначалу шло тихо, то ли мы все хорошо делали, то ли четники плохо, но даже стрельбы особо не случилось — так, нескольких активных придурков грохнули, как в Верхе Поле.

За нами приезжала комиссия, занималась она созданием органов власти, народно-освободительных комитетов, и следствием. Тех, кто виновен в убийствах и грабежах, винтила особая команда, она же и приговоры исполняла — я сразу и наотрез от такой чести отказался, как бы не остервенеть от своей же крови. Немцев бить надо, немцев!

И при каждой возможности старался непричастных отмазать, если их сгоряча замели. Мои посмеивались поначалу, а потом к нам все больше и больше народу приходило — кто просто оружие сдать, а кто и в партизаны вступить.

Так что «сны за спасение» мне чуть ли не каждую ночь показывали. Например, баню мою на даче, построенную почти целиком собственными руками, бревнышко к бревнышку, кирпичик к кирпичику. Сны это круто, только прежняя фишка никуда не делась — деталей сколько угодно, вплоть до запаха березовых или дубовых веников, от настоящей жизни в XXI веке и не отличить — но стоит только потянуться включить ноут или за книгой, мгновенно выбрасывает в явь. Хрен там инфу, заблокирован сервис. А то бы я тут такого начудил!

Новости узнавали между выездами — немцы свернули наступление, причем озренский партизанский отряд отступил в полном порядке, часть тамошних четников перешла к партизанами и все вместе действует вокруг Жепче. Вторая пролетарская взяла Чайниче, расширив территорию «Фочанской республики». Итальянцы так и не сподобились поддержать немцев, не их погодка — холода градусов до двадцати пяти держались до середины февраля, потом полегчало.

Двадцать шесть Объединенных Наций подписали свою Декларацию, строго по принципу «куда конь с телегой, туда и рак с клешней». И если с «Большой четверкой» или британскими доминионами вопросов нет, то компашку разношерстных правительств в изгнании и прочих Гондурасов нагнали чисто для массовки.

Японцам упал в руки Сингапур. Ну как упал, обе стороны исчерпали ресурсы до донышка и выдохлись, но англичане успели капитулировать до того, как японцы решили отвести войска.

В России... в СССР наступление под Москвой тоже остановилось. В сводках Совинформбюро снова туман, фронт стоит, конфигурация неясна, Калинин наш, Ржев и Вязьма у немцев. Одно радует — не рискнули немцы 342-ю дивизию на восток отправить, слишком крепко мы им задницу прижгли.

Тем более, у них сейчас новая игрушка появилась — Роммель остановил англичан у Эль-Агейлы и, насколько я знаю, вскоре погонит к Эль-Аламейну. Косвенно это подтверждает и усиление охраны железнодорожных путей — из Германии снабжение идет через югославские порты. И там, у мостов и тоннелей, стоят блокпосты Русской Охранной Группы, в которую и я мог бы загреметь, не выскочив так удачно из кадетского корпуса в Бела Цркве.

А мы затеяли строить баню. После очередного выезда я вдруг осознал, что если и дальше мыться методом сухого отколупывания, то до вшей рукой подать. Горячей воды в Фоче на всех точно не хватит, а плескаться зимой в ледяной купели — слуга покорный, мне на весь организм всего одну простату выдали. Да и сон тот очень кстати пришелся: нашли бесхозный амбарчик, утеплили, сложили каменку, ничего выдающегося.

Зато мой комсостав сразу «русский хамам» оценил, стоило их разок через парилку прогнать. Правда, следом за мной в снег прыгать не стали, поостереглись. Но в целом проект признали удачным, да и одежду там выжаривать можно, так что составили график и гоняли бойцов за дровами, водой и паром. Даже девиц наших сподобили, хотя они поначалу наотрез отказывались. Но я научил париться Марко и подсказал ему как-нибудь ночью прихватить с собой Живку. Ну дальше она научила Альбину и остальных.

И очень вовремя — есть уже в отрядах вспышки тифа. Но каково подсознание, а? Напрямую информацию во сне запрашивать нельзя, а вот косвенно подкидывет, то про марш в мороз, то про баню...

А времени как следует обдумать, почему так, не хватает — только я привалился к бревнам предбанничка в мечтах о пиве, как снова дернули под светлы очи Верховного штаба. На этот раз, правда, в лице главного партизанского врача Исидора Папо. Он, наверное, час пытал меня о русской бане, записывал, очень заинтересовался армейскими вошебойками, потом назначил вторую встречу, на которую собрался вызвать еще пару интересантов. Похоже, наш санитарно-гигиенический почин уйдет в массы.

Вышел от Папо — угодил в руки Арсо, а у него идея-фикс обучать командиров. Тем более, по сведениям из Хорватии, тамошний Главный штаб устроил в Кордуне курс для офицеров. Всего месяц, но ведь первый, обскакли Верховный штаб! Вот Йованович и тряс меня, как бы в Фоче устроить школу, пользуясь нашими наработками из Ужице.

— И швец, и жнец, и на дуде игрец, — отбивался я от начальника штаба. — У меня рота и ежедневные операции, Папо вот тоже припахать хочет, куда мне еще школу?

Но ответ я получил ожидаемый — «надо, товарищ!» и «никто, кроме нас».

Ага, это у коммунистов пулемет снова застрочит, даже без патронов. А я беспартийный, не надо меня идеологией грузить.

Кстати, об идеологии, вырвался от Йовановича и чуть не налетел на Верховного команданта товарища Тито под ручку с главным идеологом партии Моше Пияде. Иосип Францевич прищурился на меня недобро, а Пияде даже не обратил внимания, продолжал втолковывать что-то про комитеты.

Он из немногих «ровесников» Тито — лет пятьдесят, усы-щеточка, очочки круглые. И росточку невеликого, у Тито где-то метр семьдесят, так Моша на полголовы ниже, а Иво он вообще по плечо. Шнобель острый, глазки хитрые — я его «крысиком» окрестил, особенно после того, как Бранко мне в порыве откровенности кое-что рассказал.

Коммунисты ребята принципиальные, порой до превращения в свою полную противоположность, как их доктрина и учит. Вот упертый марксист Пияде, сидючи лет в югославской тюрьме, ничего лучшего не придумал, как подписать от имени КПЮ соглашение о сотрудничестве... с усташами. Ну а что — коммунисты против королевской власти и сербской гегемонии, так и усташи тоже, чем не союзник? Бранко прям выплевывал слова, когда рассказывал, да и я тоже офигел, надо же все-таки хоть какую-то острастку иметь! Понятное дело, что тогда, лет тринадцать назад, усташи еще геноцидом отличиться не успели, но доктрина-то у них с тех пор ни хрена не изменилась, откровенные ведь нацики!

Но умный, не отнять, настоящая еврейская голова, Лука вообще ему в рот смотрит. Сейчас вот Пияде сообразил, что военных инструкций и директив Верховный штаб наплодил изрядно, а вот насчет организации невоенной жизни высказаться не удосужился. И по слухам пишет «Задачи и устройство народно-освободительных комитетов», а также наставление по их работе, включая судебную практику.

Но это все теория, а нам четников разоружать надо, конвейер, ети его.

С ним мы и влетели, на шестом или седьмом выезде, в Чадовине под Рогатицей.

После выгрузки из машин два взвода шли пехом по снегу, я очередной раз матерился, вспоминая о лыжах, спускаясь с некругого склона. Красное морозное солнце играло с нами, скрываясь за пепельными облаками и такие же пепельные дымки тянулись вверх из труб.

В этот раз мы решили действовать вечером и остановились примерно в километре, проползли вперед с командирами, чтобы получше разглядеть деревню.

Вокруг домов и построек чернели на снегу сады, сливовые или яблоневые, порой скрежетал ворот колодца, в двух или трех местах тюкали топоры — хозяева кололи дрова. В ближней к нам загон на самом краю деревни намело сугробов и я вздрогнул, когда один из них зашевелился.

Засада?

— Ну-ка, у тебя глаза острее, — передал бинокль Марко.

Да, биноклей на всю роту у нас целых два, и это роскошно, в других и ни одного бывает.

Марко вгляделся и хихикнул:

— Овцы.

И точно — белоснежные овцы.

Дождавшись заката, мы осторожно двинулись вперед по тропинке, вдоль которой тут и там торчали плетни, и вскоре уже входили в крайний дом.

— Добро вече! — поздоровался Бранко, которому я отдал инициативу разговора. — Есть в деревне кто?

— Бог весть. Мы по домам сидим, — сдержанно ответил хозяин, настороженно пересчитав нас глазами, — подворье большое, дел много, иной раз по неделе не выходим.

Ага, не шалим, никого не трогаем, мирно починяем примус. Так я и поверил.

— Командант в деревне?

— Какой еще командант? Мало нам начальников...

— Стари, не юли. Кто командует четниками?

— А, четниками... Майоры, наверно, да полковники...

— Штаб где?

— А то сам не знаешь. Найдешь лучший дом в деревне, на каменном фундаменте, там и штаб.

Быстро обыскав подворье и не найдя ни спрятавшихся мужчин, ни оружия, осторожно двинулись дальше. Ни патрулей, ни молодежи не встретили — только женщины и старики время от времени попадались во дворах, но сразу уходили либо в дома, либо в свои занятия, нарочито не обращая на нас внимания. Разве что две тетки зыркнули неприязненно вслед.

— А ну стой! — вполголоса скомандовал Марко, сигая через плетень.

За ним прыгнули еще двое и вот они уже поймали и подтащили к ограде тщедушного деда:

— Чего прятался?

— Не прятался, ей-богу, не прятался! — вздрогнул и побледнел крестьянин. — Чего мне прятаться?

— Ну, раз так, идем с нами, — свел брови над переносицей Бранко.

То ли от этих бровей, то ли от нашего грозного вида, ноги у старика почти подогнулись, глаза его забегали и через секунду налились слезами. А может, оттого, что Бранко не стал слушать его просьбы отпустить, а потащил за собой.

— Вон, где окна горят, там штаб, — показал дед пальцем, вывернулся из рук бойца и затрусил за угол.

Мы разошлись по сторонам улочки, напряженно прислушиваясь к звукам из домов.

— Оружие наизготовку, — шепнула мне чуйка и я повторил ее шепот остальным.

Словно услышав это, нам ответил пулемет.

— В укрытие! — гаркнул я, выстрелив в направлении вспышек и рухнул в сугроб.

На соседней улочке Глиша крикнул «Вперед!», раздался дробный топот, звяканье и хлопки плохо пригнанной амуниции по спинам. Ничего, выберемся, они у меня попрыгают.

Скрипнула одна дверь, другая, в домах заполошно гасили свет, а мы прорвались к штабу.

— Здесь ударная рота! Сдавайтесь! — крикнул Бранко.

— Четники не сдаются! — ответил ему хриплый голос из дома. — Смерть коммунистам!

Загрохотал пулемет Глиши, ему ответил другой, потом в дело включились еще два наших... Небош, устраиваясь в канаве, спокойно выбирал цель.

Я оглянулся на Марко — он сжимал беретту и смотрел, как бы рвануться вперед, пришлось показать ему кулак, чтобы без команды не высовывался. Справа затрещал плетень и мы дали залп не целясь — в той стороне раздались ругань, стоны и предсмертные хрипы.

Над головами просвистела очередь, но захлебнулась после точного выстрела Небоша. Но хуже, что пальба началась и за спинами — похоже, нас брали в клещи.

— Бранко, выбей ворота! Оттуда нас не видно, проскочим! Гранатометчики, готовьте тромблоны!

Справа выронил «бреду» и ткнулся носом в сугроб боец, снег под ним порозовел и напитался красным. Я бросил винтовку, перекатился к пулемету и ужом проскользнул под стену, от которой просматривался переулок. Высадил туда очередь от вольного и не ошибся — матерные крики сменились топотом убегающих ног.

Пока треть наших прикрывала тыл, Бранко сумел выбить ворота и мы выскочили прямо к штабу, обрушив шквал огня на окна. Свет в штабе погас, несколько человек пытались выбраться через заднее крыльцо, но нарвались на очередь Глиши, и удрали только двое.

Четники бешено давили со стороны околицы и рвались к штабу, но попадали между нами и группой Глиши или прямо под пулеметы, но и у нас уже были убитые.

— Эй, покойнички, сдавайтесь! Последний раз предлагаю!

— Да здравствует король! — проорали из дома. — Зубами рвать буду!

— Если останутся, — мрачно ответил я. — Гранатометчики, огонь!

Бахнули тромблоны, в доме одна за другой взорвались три или четыре гранаты. Марко с еще двумя парнями метнулся прямо под стены и закинул внутрь несколько «итальянок»...

Пулемет заткнулся.

Услышав это, откатились и четники, напиравшие от околицы.

Выставив вперед стволы, мы вошли в пороховую и дымную черноту замолчавшего дома. Бранко подсветил фонариком — по всему залитому кровью полу лежали несколько бородачей. Перешагивая через трупы, мы добрались до двери в хозяйскую комнату и услышали сдавленные рыдания — семья спряталась под кроватью и уцелела чудом.

Бой кончился.

Всю ночь мы прочесывали деревню, собирали убитых, свозили оружие, но до утра больше никто не стрелял. Чету можно считать уничтоженной — сорок четников убито, восемьдесят два разоружено, еще несколько десятков, судя по следам, удрали в сторону Рогатицы. А мы заплатили за самоуверенность смертью пятерых товарищей — расслабились, решили, что справимся и двумя взводами.

Утром, навьюченные оружием, еле дошли до грузовиков и отправились в Фочу. Лука, видя мое состояние, попытался отвлечь и рассказывал об истории края. Я слушал вполуха, только удивился, что тут сохранились построенные еще при римлянах мосты.

Так и доехали, а в Фоче меня по сложившемуся обыкновению сразу же вызвали в штаб.

— Тут такое дело, — пряча глаза начал Арсо. — В соответствии с директивой об отказе от фронтальных действий штурм городов не предвидится, решено роту расформировать.

Я только раскрыл рот, чтобы протестовать, как следом в комнатку начальника штаба вошел знакомый еще по Крупани командир охранников:

— Сдайте оружие.

— С чего вдруг? — обалдел я.

— Вы арестованы и завтра предстанете перед трибуналом.

Историческая справка №1

Зимой 1941-1942 годов на партизан обрушился очередной удар немцев — состоялось так называемое «Второе вражеское наступление» или «Операция Восточная Хорватия» (на тот момент вся Босния-Герцеговина входила в «Независимое государство Хорватия».

После «Первого вражеского наступления» в ноябре-декабре 1941 и ликвидации Ужицкой республики, партизанские силы отступили в Санджак на границу с Черногорией и в Восточную Боснию. В Сербии остались Валевский, Мачванский, частично Посавский, Космайский и Шумадийский отряды, а также более мелкие группы.

Первоначально партизанам удалось занять оставленный итальянцами Новы Варош и приступить к реорганизации своих сил из отрядов в батальоны, однако неудачный штурм Плевли и неподготовленная акция по захвату Сеницы привели к большим потерям, деморализации и практически развалу народно-освободительного движения в Санджаке и Черногории. Немало тому способствовали и левацкие закидоны коммунистов, начавших выискивать «предателей, колеблющихся и коллаборационистов». К этому добавились перешедшие в стадию гражданской войны отношения с четниками Дражи Михайловича, проведшего в ноябре первые переговоры с немцами.

В Восточной Боснии северней Сараево сконцентрировались новосформированная 1-я Пролетарская бригада, Романийский, Бирчанский и Озренский отряды. Несмотря на то, что по опыту боев в Сербии партизанским частям была поставлена задача уклоняться от фронтальных столкновений с противником, маневрировать и наносить «жалящие» удары, одновременно Верховный штаб планировал занять рудный район Вареш-Бреза-Зеница, усилить отряды за счет рабочих и горняков и вернуться в Сербию.

В свою очередь, немецкое командование планировало уничтожить партизан в Восточной Боснии, дабы обезопасить добычу руды, необходимой для военной промышленности Рейха. К операции привлекали 718-ю и 342-ю пехотные дивизии Вермахта, а также домобранские части, танки и авиацию.

Наступление началось 14-15 января, в условиях сильного мороза и глубокого снега. Дополнительно действия партизан осложнял находившийся в том же районе т.н. «Романийский корпус» четников общей численностью около 2000 человек, включавший на тот момент Сараевскую, Рогатицкую, Романийскую и Калиновикскую «бригады». Четники предпочитали от столкновений с немцами уклоняться и отходить.

Партизаны пытались остановить немцев, но безуспешно, вермахт занимал крупные поселения, в итоге сложилась ситуация, когда оккупанты и коллаборационисты контролировали города и дороги, а партизаны — сельскую местность, труднодоступную из-за рельефа и погодных условий.

Рассекающие удары немцев нарушили связь между партизанскими частями, Верховный штаб ушел на юг, в итальянскую зону оккупации и практически не имел возможности управлять частями до конца января.

1-я Пролетарская бригада оказалась в отрыве от остальных партизанских частей между наступающими немцами и гарнизоном Сараево. Для выхода из кольца был предпринят ночной Игманский марш, прошедший в горных условиях при сильных морозах.

К концу месяца партизанские части собрались вокруг города Фоча, ставшего на три месяца центром движения (т.н. «Фочанская республика»). Там ВШ начал работу по консолидации сил и также выпустил «Фочанские прописи», первые инструкции по организации жизни в освобожденных районах.

Не в последнюю очередь из-за медлительности итальянского командования, не сумевшего вовремя захлопнуть ловушку, немцам не удалось уничтожить партизан. Тем не менее, Вермахт восстановил контроль над горнорудным районом, а хорваты укрепили усташские гарнизоны. Одновременно, в конце января-начале февраля, происходило отступления партизан из Санджака, где также в результате успешного марш-маневра народно-освободительные силы вышли из-под удара и прорвались в район села Камена Гора.

Штаб в Санджаке (в первую очередь Милован Джилас) решил избавиться от «балласта» в виде колеблющихся и больных бойцов. Часть из них пробиралась в Фочу самостоятельно, многие погибли или попали в руки неприятеля. Верховный штаб уже через неделю осудил решение Джиласа.

Основные отличия в мире «Юнака»:

— успешно взята Плевля;

— сформированы не одна, а две Пролетарские бригады;

— сохранен очаг движения в Черногории и Санджаке;

— Джилас и командиры-«леваки» не успели накуролесить;

— в силу более «вязкого» и упорного сопротивления партизан отложена переброска 342-й дивизии на восточный фронт, где она действовала с марта под Ржевом, в районе Сапегино-Петушки-Палатки.

Глава 4 - На рывок

И снова арестантская в бывшем полицейском участке, только рангом повыше — одиночка, не общая, с железной кроватью и железным столиком. Разве что надписи на стенах те же самые — «Чтоб вы сдохли, фараоны!», «Жандармы — сволочи» и прочее в том же духе, включая непременное «Поцелуйте меня в задницу». Безусловным украшением камеры служил крайне обстоятельный, в три столбца, список супов, соусов и закусок, на изучение которого я потратил минут пятнадцать.

После чего вернулся к обдумыванию мысли, что количество кутузок в моей жизни растет, неровен час, вырастет и количество кладбищ — первым быть почетно, но вот стать первым, расстрелянным по приговору трибунала в Фоче...

Но роту!!! Роту за что? Кому-то завидно стало, что мы лучше всех вооружены? Так мы и работаем больше прочих.

Изматерился, отбил кулаки о шершавую стену, выдохся, плюнул и решил, что вряд ли меня собираются судить ночью — по обмолвкам конвоиров, процесс намечен на завтра. Заснул мгновенно, сказалась усталость последних дней и проспал все на свете, пока меня не разбудили громкие препирательства в коридоре.

— Я тебе не пущу! Я тебе не пущу! Кормить его ты сам будешь, да? — наседали два звонких голоса.

В ответ глухо бубнил часовой, но мужчине и одну женщину не переспорить, а тут их двое — завтрак мне притащили Живка с Альбиной. Чмокнули в неумытую рожу, развернули полотенце и выставили парящий мясным духом горшок с лонацем, овощным рагу. Есть не хотелось совершенно, я черпнул раз, другой, посмотрел, как печально девчонки подперли щечки кулачками и принялся отрабатывать мордой и ложкой, делая вид, что все отлично.

— Та-ак, — раздалось от двери, — это что здесь происходит?

— Ой! — и моих кормилиц как ветром сдуло, а на их место нарисовался Милован.

— Жалобы есть?

— На что? Тепло, сухо, никуда по снегу ползти не надо, накормили вот...

Джилас уселся на нары, и, поглядывая как я приканчиваю принесенное, рылся в своей объемной сумке.

— Совет нужен, — и сунул мне несколько машинописных листов.

Я чуть было не вытер ими руки после еды, но спохватился, прочитал и сложил на столике перед собой. Забавно — меня тут судить собираются, а член Верховного штаба за советом приходит. Или ему надо успеть до того, как меня грохнут?

— Что скажешь?

— Не сработает.

— Почему?

— Вы приманиваете кошку не мясом, а горчицей.

Милован фыркнул, взлохматил шевелюру и сосредоточенно взглянул на меня:

— Объясни.

— Ты «Бравого солдата Швейка» читал?

— Конечно! — улыбнулся главный партизанский пропагандист.

— Как Швейк собак ловил, помнишь? На мясо или печень, то есть на то, что они любят.

— Ну, так то собаки...

— Гашек у большевиков был комендантом Бугульмы, и ему однажды потребовалось, чтобы монахини вымыли казармы. Так он им не про мировую революцию рассказывал, а цитировал апостола Павла, второе послание фессалоникийцам, «кто не хочет трудиться, тот и не ешь».

— Погоди, — подозрительно нахмурился Джилас, — а откуда ты это знаешь?

Вот черт... А, семь бед — один ответ, неизвестно, доживу ли до завтра...

— Сестра Варвара, как раз из того монастыря, из России выбралась, здесь осела, с мамой дружила, у нас дома бывала. Много интересного рассказывала.

Милован хмыкнул, а я выдохнул — пронесло, и продолжил гнуть свою линию.

— Социальная революция это все хорошо, и даже жизнь без угнетателей это прекрасно, но о чем думает крестьянин в первую очередь?

— Так о земле же, что тут гадать.

— Вот, а у тебя об этом ни слова. «Долой короля», «права трудящихся» и прочие страшные или непонятные вещи. И еще колхозами пугаете.

Вид Милована полностью соответствовал междометию «Чойта». А я излагал основы маркетинга:

— Когда там коллективизация в СССР началась?

— Тринадцать лет назад, — мгновенно ответил Джилас.

— И все время газеты, попы, начальники долбили, что колхозы зло, что всех расстреляют, что большевики имущество отберут, а баб сделают общими.

Милован фыркнул.

— Да, неправда, но люди привыкли и поверили. А веру сразу не сковырнешь. Вот если я начну тебе рассказывать, что усташи хорошие, ты меня сразу нахрен и пошлешь.

— Так они...

— Да, они. Но в обоих случаях есть предубеждение, неважно, истинное или ложное. Важно, что его с ходу не преодолеть, а дров наломать можно.

Так, ладно, а с чего это я так раздухарился? Решил напоследок вывалить все, что знаю? Рано помирать собрался, рано, но Милован слушает и надо пользоваться случаем. Рассказал я ему анекдот про кошку, горчицу, добровольно и с песнями:

— Так и тут, всегда можно устроить так, что крестьяне сами в колхозы побегут.

— И как ты это видишь?

— Ну, например... — зачесал я в затылке. — Прогрессивный налог. За каждый следующий дулум земли платить больше. А коллективным хозяйствам — послабление.

— Так кулаки сразу под себя «колхозы» оформят.

— Пусть они еще и за работников платят. Социальное страхование и так далее. И если они и в таких условиях сумет в прибыль работать, таких организаторов производства ценить, холить и лелеять надо. Ты же политэкономию учил, крупное хозяйство всегда прибыльнее мелкого.

— Товарищ Джилас! — раздалось из-за двери.

— Что-то мы с тобой фантазиями о будущем увлеклись, — собрал свое хозяйство Милован, — мне бежать надо, заседание Верховного штаба, укрепление дисциплин...

Он поперхнулся и проглотил окончание последнего слова и, кажется, даже покраснел, но этого я толком не разглядел, поскольку собеседник мой слишком быстро выскочил из камеры.

Уж не знаю, насчет меня решал Верховный штаб или нет, но трибунал сподобились начать только заполдень. Вывели на улицу, морозец, солнышко... только я порадовался, что могу свежим воздухом подышать, как подъехала легковушка и провоняла все выхлопом.

Большой зал општины, все честь по чести — трое судей с такими суровыми лицами, что прям приговор отпечатан; вроде бы знакомый по Ужице комиссар в роли прокурора и неожиданно Здравко Йованович, валевский Гжесь Саакашвили, защитником.

И все, даже никого из Верховного штаба, не хотят пачкаться.

Народу набилось изрядно — а я популярный парень, оказывается! Хотя может это оттого, что развлечений в Фоче нет, вот и собрались на процесс полюбоваться.

— ...среди партизан не место колебаниям и сомнениям. Вы все, другови, пришли в отряды, чтобы воевать до конца, — словно на митинге зачитывал «прокурор».

— Владо воюет лучше многих, я его под Валево в деле видел, — перебил Йованович.

— Вам будет предоставлено слово! — оборвал Здравко даже не судья, а заседатель.

Очень серьезный мужчина в кожаной куртке и с глубоко посяженными глазами-буравчиками, у меня от его взгляда прям мурашки по коже. Влепит такой смертный приговор и не почешется.

— ...неоднократно нарушал прямые распоряжения командования. При марше на Игман, находясь в прикрытии, обстрелял аэродром в Райловаце, хотя имел приказ не привлекать внимания...

— Там три самолета сгорели! — выкрикнули с заднего ряда голосом Марко.

— Бригада без потерь прошла! — добавил голос Бранко.

— Тишина! — хлопнул по столу ладонью председатель.

Ворчание в зале, тем не менее, не прекратилось и «прокурору» пришлось повышать голос:

— ...самовольно отпустил взятых в плен четников. Более того, снабжал Романийский отряд оружием...

— Э, там всего один пулемет был! И половина романийцев в итоге к нам ушла!

— Тишина! — снова хлопнул председатель. — Или я прикажу вывести всех!

— ...постоянно ведет сомнительные разговоры, не верит в победу...

— Ну знаете, — вскочил, кто бы мог подумать, Лука, — я, как комиссар роты, обязан сказать!

Председатель лишь вознес руку над столом, но рядом с Лукой встали Бранко, Марко, Глиша, Живка и многие другие.

— Владо, конечно, не коммунист, но в октябре, когда немцы давили и здесь, и в России, именно он нас поддерживал и говорил, что Красная армия обязательно разгромит немцев под Москвой!

— Точно так, — встал оружейник Франьо, которого я уж совсем не ожидал увидеть. — И много нужного насоветовал по моим делам!

— А вот, другови, что вы на это скажете? — потряс бумагой «прокурор» — Каждый раз, когда подсудимый уходил из штаба в Ужице, происходил налет бомбардировщиков!

Зал на секунду замолчал, но потом взорвался криками «Чушь! Нас постоянно бомбили! Совпало!», заседание понемногу превращалось в митинг поддержки Владо Мараша и судьи откровенно растерялись и занервничали.

Но тут за спиной судей открылась боковая дверка, из нее выскользнул крысик Пияде, подсунул судьям листок, о чем-то с ними пошушукался и нырнул обратно.

— Заседание объявляется закрытым, — встал председатель. — Следующее завтра утром. Уведите подсудимого.

Загрохотали отодвигаемые стулья и скамейки, меня тронул за плечо боец охраны. Но тронул так, не резко, а вроде извиняясь — мол, я только исполняю приказ. Круто, что за меня столько людей. Но что-то чем дальше, тем больше подозрений, что некоторые товарищи из Верховного штаба (или, вернее, ЦК КПЮ?) решили довести показательный процесс до расстрельного приговора. И никакие мои заслуги тут не помогут — коммунисты смотря в рот Коминтерну и Москве, а там всего несколько лет назад десятками и сотнями стреляли героев Гражданской войны, маршалов и орденоносцев. Чем не пример для подражания...

Так что перспективы у меня поганые, одно счастье, что винтовка плечо не оттягивает и снаряга на поясе и ремнях не виснет, вели налегке. И снова у општины и участка тарахтели на холостом легковушки — не иначе, начальство обзаводилось разгонным транспортом. Логично, по нынешним холодам на пролетках не очень-то поездишь.

Вдохнул бензиновую гарь, быть может в последний раз. И чуть было не запел «Взгляни, взгляни в глаза мои суровые», но скрипнула дверь участка, меня завели внутрь, поместили в камеру и я принялся гадать, кто меня навестит следующим — Лека, Иво, или Арсо?

Ни хрена не угадал.

Явился молодой, да ранний, лет тридцати, хоть залысины и делают его с виду старше, доктор Папо, трясти насчет бань и вошебоек. Ну точно, все напоследок хотят выкачать из меня информацию, словно знают, что завтра будет поздно. Чуть было не послал эскулапа по матушке, но все-таки рассказал, что знал и помнил. В конце концов, я здесь зачем? Кузькину мать немцам показывать, и чем меньше партизан тифом выкосит, тем лучше это получится. Делай что должен и будь что будет.

Ужин принесли Альбина и Марко, втроем еле выставили настырного доктора. Ребята все пытались шутить, но у Альки глаза на мокром месте, чуть сам не расплакался.

Неохота подыхать, и в черное уныние скатываться тоже неохота, хотел было Альбину отправить с глаз долой, да она сама вышла и долго в коридоре болтала с часовым.

Все время, пока Марко втирал про побег

— Охрану разоружим, машина вон, во дворе стоит... — горячо шептал названный братец.

А я напряженно думал — и что дальше? Куда мы на той машине уедем, если кругом война? Ну, предположим, сумеем вырваться, на постах скажем, что по приказу Верховного штаба. Предположим, у нас не спросят пароль. Предположим, доберемся до Сараево...

Хотя можно для начала к родственникам Марко в Кривоглавцы. Если, конечно, их не изгнали или вообще не убили усташи. Документы... Черт, в Белграде же заначки, и документы, и деньги, и оружие! В партизаны податься не выйдет, рано или поздно вычислят, в Сербию тоже стремно — розыскные листы на меня еще не протухли. В подполье соваться — так у нас никаких связей или явок. Хотя автономная группа это даже лучше, меньше шанс провала...

Задним числом ничем, кроме накрывшего меня отчаяния, я эти мысли объяснить не мог — ну авантюра же чистой воды, а я старательно прикидывал, как уйти на рывок, как легализоваться, как действовать. Объяснял Марко, что из нашего имущества непременно нужно забрать с собой, какое оружие взять, как одеться и потом полночи еще ворочался, вскакивая от каждого шороха.

Утром Марко и Альбина пришли звенящие, как струна, пришлось шикнуть, чтоб хоть немного расслабились. Все готово. Вещи собраны. Пароль узнали. Ребята ждут на выходе.

Двое охранников повели меня по улице, где прямо возле участка стоял серенький Опель-Капитан. Я представил, как в крыльях авто появляются дырки от пуль, как осыпаются от пулеметной очереди стекла и передернулся.

Но с другой стороны машины трепался с водителем Бранко.

А навстречу нам шли Небош и Марко. Рук мне никто не связывал, так что против троих нас было четверо плюс внезапность.

Еще десять шагов и...

Пять шагов.

Три.

Один.

Небош и Марко уже у нас за спинами.

Я чертыхнулся и присел завязывать шнурок.

Сейчас ребята развернутся и...

— Владо! Владо! Охрана, стой! На минуту!

Я чуть не заскрипел зубами — только Леки здесь и не хватало. Метнулся взглядом по улице — может, его взять в заложники? Нет, за ним еще четверо бойцов, какой тут побег.

Значит, судьба.

Лека крепко взял меня за рукав и отвел в сторону, приказав охране не кипишить. А там принялся горячо шептать мне в ухо...

На крыльце општины я обернулся к парням, отчаянно ждавшим моего сигнала, подмигнул и махнул рукой — все в порядке, ребята.

Заседание в прокуренном и надышанном помещении општины шло куда спокойнее: организаторы догадались, что народной стихией надо управлять и половину зальчика занимали бойцы охраны штаба. Что не помешало моей довольно многочисленной группе поддержки набиться во все свободные места и даром что не свисать гроздьями с люстры. На первом ряду сидели Иво, Лека, Милован, Арсо, Пияде и еще четыре или пять человек Верховного штаба. То есть судьбу мою определил вовсе не суд, а вот эти ребята, где-то там внутри себя порешавшие вопросики.

Прокурор еще раз вкратце огласил список моих грехов, следом Здравко, краснея и запинаясь при каждом взгляде на меня, зачитал эпическое сказание о деяниях Влада юнака Мараша, судья скучающе все это выслушал, а потом выдал заранее согласованный приговор.

— Влада Мараша за совершенные проступки из командиров роты разжаловать.

Ого, «проступки», а не «преступления», это хорошо! А насчет разжалования — так меня никто и не производил в командиры, оно само, я ничего не трогал.

За спиной поднялся ропот, но быстро стих — охрана освободила проход для самолично Верховного команданта товарища Тито. Надо же, каких почестей удостоился простой бывший командир роты в моем лице! Хотя политик Тито неслабый, наверняка почуял, что народ против слишком сурового наказания и решил поднабрать очков. А то Милован говорил, что после того, как Ужицкую республику прихлопнули, Иосип Францевич аж в отставку подавал. Не приняли правда, но фактик любопытный.

— ...приговорить к расстрелу.

Зал взвыл, а я только раскрыл рот и ловил глазами Леку — это как? Кидок? Вот просто так взяли и кинули?

— Тихо, другове, тихо! Я еще не закончил.

— Да, тише, другове! — поддержал судью хриплым голосом Тито.

Зал настороженно затих.

— Однако, следуя ходатайству членов Верховного штаба, суд постановляет отложить исполнение приговора, а до той поры передать Влада Мараша на поруки другови Иво и Лека.

Н-да, подвесили на ниточке, теперь крутись, как хочешь...

Один из охранников сунул в руки мою портупею с пистолетом в кобуре, хлопнул по плечу и свалил. Первыми суд покинули члены штаба, прошествовав среди расступившихся партизан, следом на меня напрыгнули все наши и мы буквально кубарем выкатились на улицу, где начались вопли, объятия и сцены массового братания.

Марко вдруг заголосил на всю улицу:

Нас два брата, оба ратуемо!

Не плачь майко ако погинемо

Следом грянули Бранко, Небош, Глиша, Живка, Альбина и остальные наши:

Не плачь майко кад у борбу поджем

Веч ти плачи ако ти не доджем!

К Иво и Леке я прибыл несколько в расхристанном состоянии — в меня еще и ракии влили — и потому сначала к их словам отнесся несколько легкомысленно.

Занимали они ни много ни мало, директорский кабинет в школе — широкий и длинный стол под зеленым сукном с бронзовым письменным прибором, резное кресло с высокой кожаной спинкой с головками медных гвоздиков по периметру, выгоревшее прямоугольное пятно на стене от снятого портрета «нашего любимого короля». Кафельная печь вроде голландки, от которой шло приятное тепло и тонкий дровяной дымок. Тяжелый буковый шкаф с тиснеными корешками пыльных книг — все солидно, тяжеловесно и должно внушать набедокурившему гимназисту трепет перед государственной властью в лице учебного начальства.

Но я ни разу не школьник, да к тому же поддатый — дернул от стены стул попроще и уселся, закинув ногу на ногу. И даже выбил по голени дробь ладонями.

Эти двое и бровью не повели:

— Мы решили направить тебя на подпольную работу.

— Да идите вы в... — взвыл я, но вовремя прикусил язык. — Какой из меня подпольщик, к чертям собачьим? Я же боевик, штурмовая рота!

— Ну, не совсем подпольщик. Скорее, подпольная диверсионная группа.

— Да ну вас. Какая диверсионная группа, если у меня смертный приговор с отсрочкой?

Эти двое хитро переглянулись и Лека выдал прям кувалдой по башке:

— Нету приговора.

Мозг, затуманенный парами ракии, отказывался воспринимать эдакие выверты.

— То есть он объявлен, но его нету, — ухмылялся Лека. — Это теперь твоя легенда.

— А что, сразу сказать нельзя было? — мать вашу, чуть людей зазря при реальном побеге не поубивал.

— Сразу нельзя. У тебя еще и побег будет.

— Нахрена???

— На тот случай, если ты попадешься. Беглый партизан, приговорен товарищами к смерти, бывший кадет, русский... Они же тебя вербовать начнут.

— Так, стоп, — по мере того, как до меня доходил коварный замысел, хмель из головы выветривался. — Вы что, сдать меня надумали? Лучше уж здесь расстреляйте, меньше мучатся.

— Владо! — поморщился Лека. — Никто тебя сдавать не собирается, просто мы обязаны учитывать все возможности.

— Все равно не пойму, я-то вам зачем? У вас же есть люди, взрывчатка, почему вдруг я?

— Давай-ка я тебе малость раскажу, что происходит, без этого ты замысел не оценишь, — придвинулся ближе к столу Иво.

И пошло-поехало. Несмотря на выдающиеся достижения, есть у нас отдельные недостатки. То есть все наоборот — после двух серьезных поражений, под Ужице и Сараево, как бы там моя рота не геройствовала, как бы мы со штурмом Плевли не отличились, сколько бы трофеев не взяли, общие настроения в стране так себе.

Под Приепольем захватили трех членов окружного комитета, Мишу Пантича убили на месте, двоих решили передать немцам, но не успели — один из захваченных бежал и упредил партизан, третьего отбили.

На северо-востоке Боснии, четники, несмотря на договоренность о ненападении, атаковали штаб Маевичского отряда, погибло тридцать человек, включая командира, комиссара, женщину-врача и членов штаба.

Подринский отряд разгромлен не без помощи четников, немцы взяли пленных, в том числе командиров.

Под Нишем из лагеря «Црвен Крест» в результате восстания заключенных бежало свыше ста человек, часть поймана при помощи четников, расстреляно восемьсот пятьдесят заложников.

То есть здесь, под благотворным влиянием Верховного штаба четники ведут себя прилично, а чем ближе к Белграду, куда не дотягивается волшебный пендаль в лице нашей роты, безнадзорные четники начинают с немцами в десны жахаться. Так что все вроде бы налаженные отношения начинают все равно скатываться в кровавую кашу. Не может один человек так быстро сдвинуть историю. Или может?

— Штаб считает, что для перелома настроений нужно провести крупную знаковую диверсию именно в Белграде.

Ну да, чтобы все увидели, что партизанские звездюли могут достать где угодно.

— Как в Загребе, на главной почте, — пояснил Иво. — Тогда группа из восьми человек уничтожила главный телефонный коммутатор, линии до сих пор восстанавливают. И радиостанцию этажом ниже.

— Хорошо, а что, наступление русских под Москвой настроения не поменяло? — цеплялся я за любые аргументы, уж очень не хотелось в подполье.

— Оно остановилось. Все застыло. Знать бы, когда немцев опять разобьют.

— Нескоро. Осенью. В ноябре, — видать, не вся ракия перегорела, если я опять полез с предсказаниями.

— Это почему еще? — вскинулись товарищи коммунисты. — Откуда такой пессимизм?

Ну вот, опять отдуваться.

— Если сейчас все застыло, то стороны готовятся к новым сражениям. Вермахт силен и отлично воюет летом, а сейчас его разбили в том числе и потому, что к зимним боям немцы не готовились, на блицкриг свой уповали. Думаю, они летом Красную армию сильно на восток подвинут, но там уже заработают в полную силу эвакуированные заводы, и ленд-лиз развернется. Ну, может, если все хорошо пойдет, не в ноябре, а в сентябре. Но мне кажется, что ближе к зиме.

— Нда? А что насчет Африки скажешь?

Там, насколько я помнил, Роммель с англичанами должен на качелях кататься, туда-сюда, туда-сюда, от Туниса до Эль-Аламейна и обратно. Вот только в какие даты? По идее, в 1943-м союзники уже в Сицилии и на Аппенинах высаживались, значит, к тому времени с Африканским корпусом покончили.

— Тоже не раньше конца года. Первыми немцы ударят, но расшибут лоб, англичане хороши в обороне.

— Вот мы и хотим помешать перевозкам для Африканского корпуса.

Встал, подошел к окну, посмотрел на заснеженный двор... Ливия, песок, жара...А чем это хорошо для нас, стратег хренов? Положим, англичанам будет в Египте полегче, немцев из Африки вышибут быстрее, значит, и в Италии союзники появятся раньше. А это снабжение для партизан — от Сараево до какой-нибудь Апулии всего лишь Ядран перелететь. И отвлечение сил с советского фронта.

Поскреб пальцем бумажные ленты, которыми заклеена рама — не чесать же затылок.

— Ну предположим, — повернулся к штабным. — Но почему именно я?

— Ты мыслишь нестандартно. Все время вытворяешь такое, чего от тебя не ждут.

— Ладно, куда роту денут? По отрядам раскидают?

— Вольют целиком в батальон охраны Верховного штаба.

Ну да, готовое подразделение, оборуженное по самый небалуйсь, чего ж к рукам не прибрать. Но хоть все вместе будут, душа спокойнее. Рассказать им, что ли, про партизанскую трехчленку? Всеобщее вооружение народа, территориальные части и мобильное ядро, или они сами до этого махновского изобретения дойдут? Должны, почти все партизанские движения к этой структуре приходили, только вот здесь у товарищей из КПЮ слишком силен уклон в регулярную армию, а ее строить ей-богу рано. Вот годика через два...

— Я заберу несколько человек в Белград.

— Там есть несколько групп... — возразил Иво.

— Нет. С подпольем я работать не буду. Вообще. В принципе. Никаких контактов. Отдельная самостоятельная группа, никто нас не обеспечивает.

— Почему??? — выпрямился на кресле Иво.

— Подполье уязвимо для провокаторов, против него уже работает и недичевская полиция, и гестапо. Да, кстати, что там с моим розыском?

— Отпустишь усы, наденешь очки, плюс еще несколько мелких хитростей, никто не узнает.

И беретик. Штирлиц на встрече с Борманом, мать вашу. Хотя... прошел почти год, за это время семнадцатилетний Владимир Сабуров заматерел и превратился во Владо Мараша, лицо загрубело, наверняка изменились и повадки, они теперь гораздо более мои, чем реципиента.

Похоже, надо вписываться, коль уж выбрал сторону. Пищи, но тащи.

— Ладно, черти языкастые, уболтали. Что с подготовкой?

— Курс подрывного дела, конспиративной работы, две недели, завтра с утра приступаем.

— Мне еще потребуется оружейник Франьо и кое-что из наших запасов.