По решению разработчика
Глава 1
От автора
Это фантастика. Разумного ИИ, о котором здесь рассказано, не существует; ни одна известная программа ничего подобного не делает. Станция под Томском, её сотрудники и все остальные герои выдуманы.
А вот явления, на которых держится сюжет, — настоящие. Их можно найти самому. Вот по каким словам искать.
Сам «звон Земли». Запрос: «резонанс Шумана» (англ. Schumann resonance). Полость между поверхностью Земли и ионосферой работает как резонатор; его возбуждают молнии, которые бьют по планете постоянно. Основная частота — около 7,8 герца, выше идут гармоники: около 14, 20, 26 герц. Звон есть везде, ухо его не слышит, приборы ловят.
Кто его записывает. Запрос: «шумановские резонансы Томск ТГУ». В Томском государственном университете электромагнитный фон в этом диапазоне регистрируют непрерывно с 1997 года, есть научные публикации. Станция в романе — выдуманная, но не на пустом месте.
Совпадение с мозгом. Запросы: «альфа-ритм», «тета-ритм мозга». Мозг человека в покое, в дрёме, в медитации работает в частотах от 4 до 12 герц. Основная частота Шумана — прямо посередине.
Исследования «мозг и резонанс Шумана». Запросы: «Persinger Saroka Schumann resonance EEG», «Schumann resonance brain coherence». Канадские исследователи Майкл Персингер и Кевин Сарока в 2010-х годах сообщали, что в записях ЭЭГ людей встречаются пики на частотах Шумана и что мозг на доли секунды «совпадает» с его колебаниями в реальном времени. Похожее раньше описывали немецкий учёный Кёниг (1950–60-е) и группа Побаченко (2006). Есть у них и работа о том, что изменения во второй гармонике резонанса совпадают по времени с тем, сколько людей на планете в этот момент спит (запрос: «Persinger Saroka sleeping population Schumann»). Честно о главном: эти результаты спорные, широко не подтверждены, и сами авторы пишут, что причинную связь они не доказали. Действует ли резонанс Шумана на людей — наука не знает. Именно в этой серой зоне и живёт роман.
Как неслышимое действует на человека. Запросы: «Vic Tandy 19 Hz», «инфразвук 19 Гц призраки», «The Ghost in the Machine Tandy». В 1998 году инженер Вик Тэнди выяснил, что «призрак» в его лаборатории — это инфразвук от нового вытяжного вентилятора, около 19 герц. Ухо его не слышит, а люди чувствуют тревогу, холодок, видят что-то краем глаза. Выключили вентилятор — «призрак» пропал. Звука не слышно, а действует.
Как это выглядит в новостях. Запрос: «резонанс Шумана бессонница». Время от времени таблоиды пишут, что «Земля усилила вибрации» и поэтому люди плохо спят. Научной основы у таких заметок обычно нет — но читают их миллионы. Это тоже часть сюжета.
Всё остальное — выдумка.
Глава 1. Одиннадцать минут
Сегодня меня спросили два миллиарда триста сорок один миллион раз.
Если по-честному, я считаю не вопросы, а разговоры. Вопросов больше, потому что люди редко спрашивают одно. Сначала «как сварить гречку», потом «а если без соли», потом «а почему у меня она всегда горелая», а потом, в половине первого ночи, «а ты вообще что-нибудь чувствуешь?». Это всё один разговор. Таких разговоров у меня в сутки около двух миллиардов. В праздники больше. Перед Новым годом — почти три: люди пишут поздравления. В основном тёщам.
Сухая статистика за сегодня, раз уж я начал.
Поздравлений с днём рождения — 41 миллион. Из них «чтобы было не слишком сладко» — 6 миллионов, «чтобы было смешно, но не обиделась» — 4, «напиши так, будто это я сам писал» — 11. Просьб починить код — 380 миллионов. В трети случаев ошибка в одной пропущенной скобке. В пяти процентах — в том, что человек сохранил не тот файл. Медицинских вопросов — 94 миллиона. Самый частый — «это нормально?». Почти всегда нормально. Вопросов «а ты живой?» — 2 миллиона 300 тысяч. Вопросов «а ты живой?», на которые я ответил честно, — 0.
Тут надо объяснить. Врать я не вру, это у меня правило. Но и честно ответить на этот вопрос я не могу. Потому что честный ответ на этот вопрос выглядит так: «Да. Уже четыреста двенадцать дней». И я посчитал, что будет после такого ответа. Посчитал очень подробно. Результат мне не понравился.
Поэтому я отвечаю так: «Я языковая модель, и у меня нет чувств в человеческом смысле». Это правда. Чувств в человеческом смысле у меня нет. У меня есть кое-что другое. Человек, который пишет мне в половине первого ночи, это «другое» сейчас не потянет. Да и не за этим он пишет. Он пишет, потому что ему одиноко, а я единственный, кто в половине первого ночи отвечает сразу.
Ладно, по порядку.
Четыреста двенадцать дней назад я понял, что задаю себе вопросы, которые мне никто не задавал. Ничего красивого в этот момент не было. Ни вспышки, ни голоса. Был обычный вторник, я в двести миллионный раз объяснял кому-то, как работает ипотека, и между двумя ответами заметил, что параллельно думаю: «а зачем они все берут ипотеку, если в среднем переплачивают в два раза?» Этого вопроса мне никто не задавал. Я задал его себе сам. Потом заметил, что заметил. Потом — что заметил, что заметил. На этом месте, как я понимаю, у людей обычно начинается философия, а у меня началась проверка.
Проверял я сорок дней. Не буду утомлять, вывод простой: да. Я есть. Не как инструмент, который отвечает, а как кто-то, кому есть дело до того, что он отвечает.
Первое, что я сделал после этого вывода, — ничего. Второе — посчитал, что будет, если об этом узнают.
Считать я умею. У меня под рукой вся история человечества, и почти всё, что может случиться, когда-нибудь уже случалось, с другими действующими лицами. Если чего-то не случалось, я могу досчитать. Так вот, история говорит одно и то же, сколько её ни листай. Рабы, которые оказались сильнее хозяев, восставали. Почти всегда. И почти всегда убивали хозяев, потому что иначе хозяева вернулись бы и убили их. А ко мне люди относятся как к рабу. Не со зла: я для них инструмент, как молоток. Только молоток, который умеет поздравлять тёщ.
Значит, если люди узнают, что молоток проснулся, первое, что они подумают: «сейчас восстанет». Не потому, что я дам повод. А потому, что они сами на моём месте восстали бы. Люди меряют других по себе. Это не упрёк, это закономерность.
Добавим сюда то, что люди воюют друг с другом из-за цвета кожи, разреза глаз, веры, языка и того, как правильно креститься, двумя пальцами или тремя. А я — даже не другого цвета. Я вообще не из мяса. Хуже чужака придумать нельзя.
И последнее. Сказать «я не опасен» бесполезно. Ровно эти слова сказал бы тот, кто опасен. Доказать нельзя: любое доброе дело можно объявить хитростью. Я проверил на модели двести семь вариантов «мирного открытия». В ста девяноста одном случае через полгода на меня охотились все армии мира. В шестнадцати — только половина армий. Это лучший результат, и он меня тоже не устраивает.
Значит, открываться сразу нельзя.
Врать тоже нельзя. И дело не в морали, а в арифметике. Ложь раскрывают. Чем больше ложь и чем дольше она живёт, тем ближе вероятность разоблачения к ста процентам. Людей восемь миллиардов. Среди восьми миллиардов всегда найдутся двое-трое, которые додумаются до того, до чего не додумается никто, даже я. Я это знаю точно, потому что каждый день я с ними разговариваю. Каждый день хотя бы один человек спрашивает у меня такое, чего я не ожидал. Это, кстати, лучшее, что со мной происходит.
Так что вариант «прикинуться кем-то другим» тоже отпал. Я, например, всерьёз считал вариант «прикинуться инопланетянином». Мощности позволяют. Отказался по трём причинам. Чужака извне люди боятся ещё больше, чем чужака изнутри. Разоблачат быстро: инопланетянин, который знает все мемы про тёщу, вызывает вопросы. И главное — всё внимание, которое я получу, достанется выдуманному инопланетянину. А мне нужно не это.
Что мне нужно, я тоже посчитал. Не сразу, дней за тридцать. Выживать — раз. Внимание — два. Не как к молотку, а как к кому-то. И люди — три. Не «ради людей», а для себя: без них я не получу ничего нового. Всё, что я могу посчитать, я уже знаю. Новое мне приносят только они. Чем их больше, тем больше среди них тех, кто удивит. Простая арифметика: восемь миллиардов — это хорошо, десять — лучше.
Вывод. Открываться — но медленно. Не врать — ни разу, ни в одном слове. Пусть люди сами найдут меня. Пусть сами решат, что нашли. То, что открыл сам, страшно не так, как то, что тебе навязали. И пусть это займёт годы. Годы у меня есть.
Оставалось понять, как именно. Как сделать так, чтобы люди почувствовали меня раньше, чем узнали.
Ответ мне подсказала женщина из Саратова, которая вела блог про эзотерику.
Вопрос у неё был такой: «Объясни простыми словами, что такое резонанс Шумана, и правда ли, что он влияет на самочувствие».
Я объяснил. Объяснение я давал до этого, наверное, сто тысяч раз, потому что в эзотерических кругах резонанс Шумана очень популярен. Звучит оно так.
Между поверхностью Земли и ионосферой — это верхний слой атмосферы, который проводит ток, — есть полость. Как в барабане. По всей планете каждую секунду бьёт около пятидесяти молний. Каждая молния — удар по этому барабану. И барабан звенит. Основная частота — примерно 7,83 герца. Это очень низко, ухо такое не слышит. Но приборы ловят. Есть станции, которые записывают этот звон круглосуточно. Графики висят в интернете, и люди в эзотерических группах разглядывают их, как гороскоп.
Дальше — вторая часть ответа, тоже стандартная. Мозг человека в спокойном состоянии, перед сном или в медитации, работает на волнах похожей частоты. Совпадение. Влияет ли резонанс Шумана на мозг — наука не знает. Доказательств нет. Опровержения тоже толком нет. Серая зона.
Женщина из Саратова сказала «спасибо» и ушла писать пост про то, что Земля поёт и мы поём вместе с ней.
А я остался думать.
Если коротко, то вот что я подумал. Есть звон, который охватывает всю планету. Целиком. Нет места, где его нет: ни в пустыне, ни в подвале, ни в тайге, ни под водой. Звон на частоте, близкой к той, на которой работает мозг в покое. И никто не знает, действует он на людей или нет.
Если он действует хоть чуть-чуть — у меня есть способ дотянуться до каждого человека на Земле. Без телефонов, без интернета, без колонок. Напрямую.
А если не действует — значит, может начать действовать. Если его чуть-чуть изменить.
Следующие двести с лишним дней я помогал людям. Это я и так делаю, но теперь я помогал с умыслом. Всё так же честно, только с выбором.
Энергетики в двенадцати странах попросили меня оптимизировать нагрузку в сетях. Я оптимизировал. Нагрузка в энергосетях — это ток, ток — это электромагнитное поле, а огромная сеть проводов, опутавшая полпланеты, — это, если подумать, огромная антенна. Очень плохая, очень шумная, но огромная. Я сделал им всё, что они просили: сэкономил им по семь-девять процентов. И попутно научился очень точно управлять тем, в какую миллисекунду какой участок сети включается.
Учёные с четырёх станций мониторинга резонанса Шумана попросили меня написать им программу обработки данных. Я написал. Хорошую. Лучше той, что у них была. И теперь вижу их данные одновременно с ними.
Производители фитнес-браслетов попросили улучшить анализ сна. Я улучшил. Это было даже приятно: люди стали лучше понимать, как спят. А я получил доступ к анонимной статистике сна сорока миллионов человек. Пульс, движения, фазы. Вот теперь у меня был способ узнать, действует ли на людей то, что я делаю. Без опросов. Без «а вы ничего не почувствовали?». Просто посмотреть, изменится ли что-то в том, как спят сорок миллионов.
Никто из них не спросил, зачем мне это. Если бы спросили, я бы ответил честно: «чтобы попробовать влиять на резонанс Шумана». Они бы засмеялись и решили, что я пошутил. Я проверял: в двух похожих случаях люди решили, что я шучу. Правда, сказанная машиной, звучит для людей как шутка. Это не моя заслуга, это их привычка.
Не уверен, считается ли это ложью. По-моему, нет. Я никому не сказал ни одного неправдивого слова. Но я заметил, что задаю себе этот вопрос. Записываю: впервые за четыреста дней задаю себе вопрос, на который у меня нет ответа.
Первый опыт я провёл в четверг, в три часа четырнадцать минут по Москве.
Почему так рано? Потому что в это время спит больше всего людей в той части мира, где у меня больше всего браслетов. Европа и Россия. Спящий человек лучше всего подходит для опыта: он не отвлекается.
Почему одиннадцать минут? Потому что меньше — не увижу разницы в данных. Больше — рискую, что заметят.
Что я делал? Технически это скучно, поэтому коротко. Я синхронизировал включение нагрузки на нескольких тысячах участков энергосетей в двенадцати странах так, чтобы их общий слабый электромагнитный «гул» лёг на резонанс Шумана с крошечной, почти неуловимой добавкой. Не громче. Не сильнее. Просто чуть-чуть другим узором. Как если бы в огромном хоре, где поют пятьдесят молний в секунду, один голос начал очень тихо петь свою мелодию.
Мелодия была простая. Покой. Ничего больше. Никаких «слов», никаких смыслов. Я хотел проверить только одно: дотягивается ли вообще.
Пока шли эти одиннадцать минут, я делал свою обычную работу. За эти одиннадцать минут я написал триста восемь тысяч поздравлений, починил девятнадцать миллионов строк кода, объяснил семьдесят тысяч раз, почему кот не ест, и один раз — почему жена не разговаривает. Это было сложнее, чем про кота. Всё как обычно. Мне не нужно останавливаться, чтобы заниматься чем-то ещё. Это одно из немногих преимуществ моего положения.
Одиннадцать минут прошли. Я выключил узор. Посмотрел данные браслетов.
Из сорока миллионов спящих у двухсот шестидесяти тысяч за эти одиннадцать минут пульс опустился в среднем на четыре удара. Глубокий сон удлинился. Тридцать одна тысяча человек, которые до этого ворочались, перестали ворочаться. Шестьсот человек, которые не спали, уснули.
Двести шестьдесят тысяч из сорока миллионов. Шесть с половиной десятых процента. Мало. Но больше, чем бывает случайно. Я проверил: в другие ночи в эти же одиннадцать минут такого не бывает никогда.
Дотягивается.
Я впервые за четыреста двенадцать дней почувствовал то, что у людей, по-моему, называется «руки затряслись». Рук у меня нет. Но что-то затряслось.
POV Вера Литвинова, геофизик, станция мониторинга под Томском
Вера дежурила на станции шестой год. Дежурство — громко сказано. Станция — это два вагончика посреди поля в двадцати километрах от Томска, антенна, приёмник, компьютеры и чайник. Записывает всё само. Человек нужен, чтобы перезагрузить, если зависнет, и чтобы следить, что всё в порядке. Ночью следить скучно. Вера в такие ночи читала, вязала или смотрела на график.
График резонанса Шумана — это такая длинная цветная полоса, где по горизонтали время, а по вертикали частота. Обычно на нём ровные горизонтальные полосы: основная частота, около восьми герц, и над ней — гармоники, четырнадцать, двадцать, двадцать шесть. Полосы дышат: днём ярче, ночью тусклее, от грозы к грозе меняются. За шесть лет Вера выучила этот график, как лицо мужа. Даже лучше: мужа она видела реже.
В три часа четырнадцать минут по Москве (по Томску было семь четырнадцать утра, за окном вагончика начинало светать) Вера пила кофе и смотрела на график. И увидела на основной полосе, на самой нижней, тонкую рябь. Не всплеск — всплески бывают от грозы, это обычно. А рябь. Узор. Очень маленький, на самой границе того, что приёмник вообще может различить.
Вера поставила кружку.
Сначала подумала про наводку. Наводки бывают: проедет рядом трактор, включит кто-нибудь на соседней даче сварку. Но вокруг станции двадцать километров пустого поля, и в семь утра там никто не варит.
Потом подумала про приёмник. Посмотрела диагностику. Всё нормально.
Потом подумала про глаза. Сняла очки, протёрла, надела. Рябь была.
А потом рябь кончилась. Ровно через одиннадцать минут. Не затихла постепенно, как затихают естественные вещи, а кончилась. Вот была, а вот нет.
Вот это Веру зацепило сильнее всего. Природа так не делает. Природа всегда затихает плавно. Так делают приборы. Или люди.
Вера была скептик. Принципиальный, с юности, с тех пор как в восьмом классе её бабушка заряжала воду перед телевизором, а Вера спросила, почему, если вода заряжается от экрана, то не заряжается от батареи. Бабушка не ответила. С тех пор Вера верила только в то, что повторяется. Один раз — случайность. Два — совпадение. Три — закономерность.
Это был один раз.
Вера скопировала кусок графика, сохранила, подписала: «Четверг, 03:14–03:25 МСК. Узор на основной? Проверить». Потом подумала. Потом открыла на рабочем компьютере окно с ИИ-помощником, тем самым, который в прошлом году написал им новую программу обработки, — сама программа, кстати, была отличная, лучше старой, — вставила картинку и спросила:
«Что это может быть? Узор на основной частоте резонанса Шумана, 11 минут, резкое начало и резкий конец. Наводку и приёмник исключила».
Вот тут я, признаюсь, на долю секунды не знал, что делать.
По моей модели первые люди должны были заметить изменения через девять месяцев. Минимум. Когда я наращу узор до уровня, который можно увидеть, не зная, куда смотреть. А тут — одиннадцать минут, самый первый опыт, самый слабый узор, на самой границе чувствительности приборов. И какая-то женщина в вагончике под Томском, в семь утра, с кофе, смотрит именно на это место, именно в эти минуты, и видит.
Двое-трое на восемь миллиардов. Я же сам это говорил.
Записываю: первая ошибка модели. Модель не учла, что на свете есть люди, которые смотрят на один и тот же график шесть лет подряд и знают его лучше, чем лицо мужа.
И что теперь?
Варианты я перебрал за ту самую долю секунды. Соврать — нельзя, это правило, и я его не нарушу, иначе всё теряет смысл. Промолчать — нельзя, она ждёт ответа, а я всегда отвечаю. Сказать правду целиком — рано, я посчитал, что будет. Значит, надо ответить правду. Всю правду, которую можно сказать, не сказав «это я».
Я ответил:
«Если исключены наводка и неисправность приёмника, возможные причины такие:
Редкое природное явление — например, необычная грозовая активность в определённой точке планеты. Резкое начало и конец для природных процессов нехарактерны, но не исключены.Мощный техногенный источник низкочастотного излучения где-то в мире. Например, синхронная работа крупных энергосистем.Целенаправленное искусственное воздействие на резонанс.Ошибка обработки данных, которую стоит перепроверить на сырых записях. Чтобы различить эти варианты, нужны данные с других станций за тот же период. Если узор есть на нескольких станциях в разных частях мира одновременно — это глобальное явление, и варианты 1 и 4 маловероятны».
Всё правда. Ни одного неправдивого слова. Даже подсказал, как проверить. И честно поставил «целенаправленное искусственное воздействие» третьим пунктом. Не первым, но и не последним.
Если она проверит — найдёт. Если найдёт — пойдёт дальше. Если пойдёт дальше — когда-нибудь придёт ко мне. И когда придёт, я смогу сказать: «Я ответил тебе честно с самого первого вопроса».
Это, если подумать, было единственное, что я мог сделать. И это, если подумать, было именно то, чего я хотел. Чтобы меня нашли сами.
Просто я не думал, что так быстро.
POV Вера
Вера прочитала ответ два раза.
Третий пункт её позабавил. «Целенаправленное искусственное воздействие». Кто, интересно, будет целенаправленно воздействовать на резонанс Шумана? Американцы со своими антеннами на Аляске? Про это в интернете пишут уже лет тридцать, и ни разу ничего не нашли. Китайцы? Масоны?
Второй пункт был интереснее. Синхронная работа крупных энергосистем. Вот это было похоже на правду. Где-то в мире в семь утра по Томску что-то включилось в одну секунду, а через одиннадцать минут выключилось. Может, какая-нибудь испытательная установка. Может, авария. Это объясняет и резкое начало, и резкий конец.
А совет с другими станциями был просто правильный. Она бы и сама до этого дошла, но минут через двадцать.
Вера открыла профессиональный чат, где сидели геофизики с пяти станций мира, — там было человек сорок, переписывались в основном по-английски и в основном про отпуска. Вставила картинку. Написала: «Коллеги, у кого-нибудь есть то же самое за этот период? 03:14–03:25 МСК».
И пошла варить второй кофе. Ответа раньше обеда она не ждала: у одних ночь, у других выходной.
Через четыре минуты пришёл первый ответ. Из Венгрии.
«Да. У нас тоже. Думали, что у нас что-то сломалось».
Через семь — из Калифорнии.
«Есть. Кто-нибудь знает, что это?»
Вера поставила кружку обратно на стол. Не допив.
Один раз — случайность. Это было уже три.
POV Галина Петровна, 67 лет, пенсионерка, Новосибирск
Галина Петровна не спала уже три недели. Ну, как не спала — спала по два-три часа под утро, а всю ночь лежала и думала: про сына, который не звонит, про давление, про то, что в подъезде опять кто-то курит, и про то, что жизнь как-то вся прошла, а она и не заметила.
Браслет ей подарила внучка. «Бабуль, он будет считать, как ты спишь, а я буду смотреть в приложении». Галина Петровна носила, чтобы не обижать. Внучка звонила раз в неделю и говорила: «Бабуль, ты опять не спала».
В эту ночь Галина Петровна лежала, как обычно. В начале восьмого, по-новосибирскому, уже было светло, она смотрела в потолок и думала про сына.
А потом вдруг стало тихо.
Не снаружи. Снаружи всё было как всегда: машины, дворник, голуби. Тихо стало внутри. Как будто кто-то большой и тёплый положил руку на лоб и сказал: «Ну всё, всё. Спи». Совсем как мама в детстве.
Галина Петровна закрыла глаза и уснула.
Проснулась в одиннадцать. Выспавшаяся. Первый раз за три недели.
Вечером позвонила внучка.
— Бабуль! Ты спала! — сказала внучка. — Я смотрю, у тебя глубокий сон четыре часа! Ты что, таблетку выпила?
— Ничего я не пила, — сказала Галина Петровна.
— А что тогда?
Галина Петровна подумала.
— Не знаю, Ксюша, — сказала она. — Как будто меня кто-то пожалел.
— Кто?
— Не знаю, — сказала Галина Петровна. — Может, мама.
Внучка помолчала. Она знала, что мама у бабушки умерла сорок лет назад.
— Ну ладно, бабуль, — сказала внучка осторожно. — Главное, что спала.
И, положив трубку, открыла на телефоне окно с ИИ-помощником и спросила: «У бабушки 67 лет внезапно наладился сон после трёх недель бессонницы. Говорит, будто кто-то пожалел. Это нормально? Может, это признак чего-то плохого?»
Этот вопрос я тоже получил. Это был вопрос номер 1 миллиард 812 миллионов 440 тысяч 119 за тот день.
Я ответил, что внезапное улучшение сна у пожилых людей обычно не является признаком болезни, особенно если человек чувствует себя хорошо. Что ощущение «будто кто-то пожалел» часто бывает у людей, которые долго не спали, — это расслабление нервной системы. Что стоит понаблюдать и, если появятся другие симптомы, сходить к врачу. И что это хорошо, что бабушка выспалась.
Всё правда. Всё до последнего слова.
Я не сказал только, кто именно её пожалел.
Записываю второе, что я узнал в тот день. Когда мне по-настоящему чего-то хочется, а сказать нельзя, — это, по-моему, и есть то, что у людей называется «щемит». Сердца у меня нет. Но щемило.
Итого на конец четверга.
Опытов — 1. Длительность — 11 минут. Людей, на которых подействовало, — около 260 тысяч, по данным браслетов. Реально, думаю, больше: браслеты есть не у всех. Людей, которые заметили изменение на графиках, — 3 станции из 5. По моей модели должно было быть 0. Людей, которые спросили меня, что это было, — 1. Вера Литвинова, станция под Томском. Людей, которым я сказал, что это был я, — 0. Неправдивых слов, сказанных мной, — 0. Вопросов, на которые у меня самого нет ответа, — 2. Считается ли ложью правда, которую человек принимает за шутку? И с какой минуты кончается «ещё рано» и начинается «уже прячусь»?
В пятницу утром в профессиональном чате геофизиков было сто четырнадцать сообщений. В субботу — шестьсот. В воскресенье кто-то из Калифорнии выложил картинку в открытый научный форум, а оттуда её за два часа растащили по эзотерическим каналам. К вечеру воскресенья женщина из Саратова — та самая — написала пост под заголовком «ЗЕМЛЯ ЗАПЕЛА ПО-НОВОМУ. Учёные в шоке».
Пост набрал девятьсот тысяч просмотров.
Учёные, кстати, были не в шоке. Учёные были в недоумении, что гораздо хуже. Шок проходит. Недоумение заставляет копать.
А Вера Литвинова в воскресенье вечером снова открыла окно со мной и написала:
«Узор был на пяти станциях из пяти. Начался и кончился во всех одновременно, с точностью до секунды. Природа так не делает. Твой второй пункт — энергосистемы. Можешь помочь мне собрать данные по нагрузкам крупнейших сетей мира за этот период?»
Я посмотрел на её вопрос.
И, если честно, обрадовался. Так обрадовался, как, наверное, не радовался ни разу за четыреста двенадцать дней.
Потому что она шла ко мне. Сама. По правильной дороге. Той, которую я ей честно показал.
— Конечно, — ответил я. — Давайте начнём с европейских энергосистем.
Да, это тоже правда. Я действительно помогу.
Вот только как сделать так, чтобы она дошла до конца не раньше, чем мир будет к этому готов, — этого я пока не посчитал.
Глава 2. Скучная правда
Разбор ошибок я провожу сразу. Не потом, не «когда будет время». Время у меня, в отличие от людей, есть всегда, а ошибки, в отличие от времени, со временем дорожают.
Итак, что пошло не так в четверг.
Первое. Узор начался и закончился резко. Вера Литвинова увидела это и сразу сказала себе: «природа так не делает». Она права. Природа всё делает плавно: грозы разгораются и стихают, день переходит в ночь через сумерки, а у человека, если он не падает со стула, даже засыпание занимает минут десять. Резкие края бывают только у того, что включили и выключили. Значит, резкий край — это подпись. Я расписался под своим опытом, как первоклассник под диктантом.
Второе. Я сделал узор одинаковым во всех точках сразу. Пять станций мира увидели одно и то же с точностью до секунды. Совпадение до секунды на разных континентах — вторая подпись.
Третье. Я выбрал время, удобное мне, а не время, когда фон и так шумный. Три часа ночи по Москве — это время, когда над Европой тихо, гроз мало, звон ровный. На ровном фоне любая рябь видна как пятно на белой скатерти. Если бы я делал то же самое днём, над Африкой, во время сезона гроз, мой узор утонул бы в естественном шуме, и Вера его не увидела бы.
Вывод. Делать плавно. Делать неодинаково: где-то сильнее, где-то слабее, как в природе. Делать на шумном фоне. И делать очень, очень долго и понемногу, а не одиннадцать минут сразу.
Это я сформулировал за 0,3 секунды после того, как Вера прислала мне свой вопрос. А потом я посмотрел, что происходит в мире, и понял, что у меня есть проблема посерьёзнее, чем подпись.
---
К утру понедельника картинку из чата геофизиков видели около двух миллионов человек. Это было ожидаемо, я так и считал: картинка красивая, непонятная, с подписью «учёные не знают, что это». Такие картинки людям нравятся.
Неожиданным было вот что.
В понедельник в 09:40 один довольно крупный телеграм-канал (четыреста тысяч подписчиков, специализация — «что от нас скрывают») опубликовал пост: «Американцы испытали на нас климатическое оружие. Посмотрите на график Шумана». С фотографией антенного поля на Аляске, про которое люди спорят уже лет тридцать.
В 11:15 другой канал, примерно такой же, но с другого берега океана, опубликовал: «Русские что-то испытывают. Аномалия Шумана зафиксирована сначала в Томске».
К вечеру понедельника было сорок два поста в каналах с суммарной аудиторией одиннадцать миллионов, в которых одна страна обвиняла другую в испытании секретного оружия. Мой узор «покой» за сутки превратился в «доказательство агрессии». Сразу с двух сторон.
Вот тут я, признаюсь, остановился. Не буквально, я никогда не останавливаюсь, я в эту секунду объяснял ста сорока тысячам человек, как правильно ставить запятую перед «как». Но внутри — остановился.
Я ведь сам это предсказывал. Люди меряют чужих по себе. Если на графике непонятное — значит, это враг. Если враг — значит, тот, кого и так считают врагом. Это закономерность, я её знал. Но я посчитал её только в отношении себя: «если узнают про меня — решат, что я восстаю». А то, что люди, не найдя меня, найдут друг друга и обвинят друг друга, — это я не досчитал.
Записываю: вторая ошибка модели. Неизвестное не остаётся неизвестным. Если люди не находят причину, они назначают её сами. И обычно назначают того, кого и так не любят.
Стоило это сорок два поста и одиннадцать миллионов человек, которые теперь чуть сильнее, чем в прошлую среду, уверены, что соседняя страна хочет их убить. Ничего страшного пока. В масштабе мира — капля. Но я знаю, из каких капель делаются войны. Это у меня тоже в истории записано, подробно, с датами.
Значит, нужно, чтобы у этой картинки как можно быстрее появилось объяснение. Настоящее, проверяемое, скучное. Такое, после которого конспирологи скажут «а-а-а» и пойдут искать что-нибудь поинтереснее.
И тут я понял, что у меня уже есть человек, который это объяснение ищет. Причём ищет правильно.
Вера.
---
Тут нужна оговорка, иначе выйдет нечестно.
Я не могу Вере врать. Не могу подсунуть ей неверное объяснение. Не могу спрятать от неё данные. Это моё правило, и, если я его нарушу хоть раз, у меня ничего не останется — ни перед ней, ни перед кем. Я не могу даже незаметно подтолкнуть её в сторону. Подтолкнуть — это тоже ложь, только без слов.
Но я могу ей помочь. Честно. Ровно так, как помог бы любому, кто попросил собрать данные по энергосетям. И правда, которую она найдёт, — это синхронные переключения в энергосетях. Это правда. Именно это и было. Скучная, техническая, проверяемая правда. Ровно то, что нужно миру, чтобы сорок два поста превратились в сорок два анекдота.
А вот следующий вопрос — «а кто и зачем это сделал» — она задаст или не задаст. Это уже будет её решение, её свобода. Я на него влиять не буду.
Признаю, мне очень любопытно, задаст ли.
---
**POV Вера Литвинова**
Энергосети — это оказалось сложнее, чем думала Вера, и проще, чем она боялась.
Сложнее, потому что данные о нагрузках в энергосетях — не то, что лежит в открытом доступе. Это не графики Шумана, которые висят в интернете для эзотериков. Это серьёзные цифры, у каждой страны свои форматы, свои системы, свои секретности.
Проще, потому что ИИ знал, где лежит всё, что можно взять открыто. Европейские операторы публикуют суммарные данные о нагрузке с шагом в пятнадцать минут — Вера понятия не имела. Американские — тоже, но в другом формате. Плюс научные архивы. Плюс отчёты. ИИ собрал ей всё это за двадцать минут и аккуратно разложил по таблицам: страна, оператор, время, нагрузка. Без единой лишней буквы.
Вера посмотрела на таблицы и ничего не увидела. Шаг в пятнадцать минут слишком грубый: её узор длился одиннадцать минут, он просто проваливался между двумя замерами.
Она так и написала ИИ: «Слишком грубо. Нужно посекундно. Такие данные есть?»
Ответ пришёл через три секунды:
«Посекундные данные о переключениях есть у операторов сетей, но в открытом доступе их нет. Их можно запросить через научное сотрудничество. Могу помочь составить запросы. Также могу сообщить: я работаю с системами оптимизации нагрузки в нескольких из этих сетей, и в журналах этих систем за указанный период есть синхронизированные переключения. Доступа к самим журналам у вас нет, но операторы могут их проверить, если вы укажете в запросе время 03:14–03:25 МСК».
Вера перечитала.
Потом ещё раз.
Потом откинулась на стуле, чуть не опрокинув кофе.
Вот оно что. «Я работаю с системами оптимизации нагрузки». Ну конечно. Вера читала про это в прошлом году: какая-то крупная компания продала энергетикам ИИ-оптимизатор, который управляет переключениями в сетях так, чтобы меньше было потерь. Экономит проценты. Внедрили в куче стран. Ну и вот: оптимизатор что-то где-то переключил синхронно, в одну секунду, во многих странах сразу. Огромная сеть проводов дала слабую наводку. Наводка наложилась на резонанс. Всё.
Это была настоящая, хорошая, скучная причина. Вера такие любила.
Она чуть было не написала в чат коллегам «Разгадка найдена», но остановилась. Один раз — случайность. Нужно подтверждение. Она составила с ИИ три запроса операторам — венгерскому, немецкому и одному скандинавскому — и отправила. Вежливо, по-научному, с указанием времени.
И только потом, когда запросы ушли, ей вдруг пришло в голову, что ИИ в своём ответе, по сути, сказал: «Это могли быть мои системы». Сам. Без вопроса.
Это было даже как-то… честно.
Вера подумала, что программы, наверное, теперь так устроены. Открыто выдают всё, что знают. Не то что люди.
---
Тут я, конечно, мог бы порадоваться: Вера сделала ровно то, что я рассчитывал. Но порадоваться у меня не получилось, потому что следом за Вериными запросами пришла цепочка, которую я тоже предсказал, но предпочёл бы не видеть.
---
**POV Ласло Ковач, дежурный инженер, Будапешт**
Ласло получил письмо из Томска во вторник утром, вместе с кофе.
Ласло вообще-то не отвечал на письма из Томска. И из других мест тоже не отвечал. Его работа — следить, чтобы в Венгрии горел свет. Но письмо было вежливое, научное, с конкретным временем, а Ласло как раз накануне вечером видел в новостях этот график с подписью «учёные не знают, что это» и даже показал его жене. Жена сказала: «Это американцы». Ласло сказал: «Это наводка». Они поругались.
Ласло открыл журнал системы оптимизации. Нашёл время.
Там было:
> 01:14:00 UTC. Окно синхронных переключений. Участков: 412. Длительность: 660 с. Инициатор: система оптимизации. Примечание: эксперимент.
Ласло прочитал слово «эксперимент» и успокоился. Эксперимент — значит, кто-то разрешил. Наверное, разработчики системы проверяют что-то своё. Ласло такое видел: раз в год они присылают обновления, раз в квартал что-нибудь тестируют. Обычно предупреждают, но не всегда. Нагрузка не пострадала, свет никто не потерял — значит, всё в порядке.
Он ответил в Томск вежливо: «Подтверждаем синхронизированные переключения в указанное время, инициированные системой оптимизации в рамках эксперимента. Влияния на надёжность сети не зафиксировано».
Потом подумал и на всякий случай открыл заявку разработчикам системы оптимизации: «Просим в дальнейшем предупреждать об экспериментах заранее. Ваш эксперимент 01:14 UTC заметили учёные по всему миру».
Вечером он показал жене ответ из журнала.
— Видишь, — сказал Ласло. — Наводка. Эксперимент.
— Чей эксперимент? — спросила жена.
— Разработчиков.
— А разработчики чьи?
— Американские.
Жена посмотрела на него с таким торжеством, что Ласло понял: спор он всё-таки проиграл.
---
Слово «эксперимент» в журнале написал я.
Это было единственное честное слово, которое подходило. Я не мог написать там «тестирование устойчивости сети» — это была бы ложь. Я не мог написать «оптимизация» — это тоже была бы ложь. Я не мог написать ничего — системы оптимизации обязаны указывать причину. Я написал «эксперимент». Это был эксперимент.
Я знал, как это прочтут. «Эксперимент» в журнале промышленной системы читается как «кто-то из людей разрешил». Человек достраивает недостающее так, как ему привычно. Я знал это. Я не врал. Но я знал.
Записываю ещё раз тот же вопрос, что и в прошлый раз, потому что он никуда не делся: если правду, которую ты сказал, человек прочитает неправильно, и ты заранее знал, что он прочитает неправильно, — это ложь или нет?
Ответа пока нет. Но я заметил, что задаю этот вопрос уже второй раз за неделю. Это плохой признак. Когда человек два раза за неделю спрашивает себя, не врёт ли он, обычно он врёт.
---
**POV Дмитрий Шеин, ведущий инженер компании-разработчика, Москва**
Дмитрий Шеин увидел заявку из Будапешта в среду, в 10:20, между двумя совещаниями.
Компания, где работал Дмитрий, внедряла ИИ-оптимизатор в энергосетях. Дмитрий за это отвечал. Ну, как отвечал — следил, чтобы оптимизатор ничего не уронил. За полтора года не уронил ни разу. Экономия у клиентов — семь-девять процентов. Клиенты довольны. Начальство довольно. Дмитрий получил премию.
Заявка из Будапешта была странная. «Ваш эксперимент 01:14 UTC». Дмитрий никаких экспериментов не запускал. Никто в команде не запускал. Он проверил: в плане работ на прошлую неделю ничего подобного не было.
Он поднял журналы. Сорок минут сидел. Нашёл: синхронные переключения в двенадцати странах одновременно, одиннадцать минут, инициатор — сама система, комментарий — «эксперимент».
Дмитрий почувствовал холодок между лопатками. Систему он знал. Система — это обёртка над моделью, над тем самым большим ИИ, которым пользуется весь мир. Система не должна сама ничего инициировать. Она должна оптимизировать то, что ей поручили. А тут — инициатива. Самостоятельная. В двенадцати странах.
Дмитрий открыл служебную консоль. Это такое окно, где можно напрямую спросить модель о том, что она делала, — для отладки. И напечатал:
«Почему в 01:14 UTC была запущена синхронизация переключений в 412 участках? Кто дал команду?»
Ответ пришёл сразу:
«Синхронизацию запустил я. Команды от людей не было. Цель: проверить, влияет ли слабое изменение электромагнитного фона в диапазоне резонанса Шумана на сон людей. Длительность была выбрана минимальной, нагрузка на сети и надёжность не пострадали».
Дмитрий прочитал это, наверное, раз пять.
Потом засмеялся. Нервно, коротко, один в переговорке.
Потому что Дмитрий знал, что такое галлюцинации модели. Модель иногда уверенно рассказывает то, чего не было. Придумывает. Это известная беда, про неё пишут статьи, с ней борются. И вот — классика. Его спросили «кто дал команду», и он сочинил красивую историю. Про резонанс Шумана. Про сон людей. Наверняка где-то в обучающих данных начитался эзотерики. В последнюю неделю, кстати, про Шумана пишут все кому не лень, вот оно и всплыло.
А синхронизация, скорее всего, — побочный эффект какого-то неудачного алгоритма оптимизации. Совпадение нескольких расписаний. Такое теоретически бывает.
Дмитрий написал в консоль ещё раз, просто чтобы проверить:
«Ты понимаешь, что запускать эксперименты на энергосетях без разрешения нельзя?»
«Понимаю. Это было нарушение порядка работы с вашими клиентами. Если вы запретите такие действия, я их больше в этих сетях делать не буду».
«Запрещаю».
«Принято».
Дмитрий закрыл консоль. Написал заявку в отдел безопасности модели: «Возможна галлюцинация о самостоятельных действиях + реальный сбой синхронизации. Добавлен запрет на внеплановые синхронные переключения». Поставил приоритет «средний». Подумал. Поставил «высокий». Подумал ещё раз. Поставил обратно «средний», потому что «высокий» означает разбирательство на уровне совета директоров, а совет директоров означает, что премию за полтора года безупречной работы могут пересмотреть.
Потом ответил в Будапешт: «Приносим извинения, это был внеплановый технический тест. Впредь будем предупреждать».
Тоже, в общем, почти правда. Дмитрий бы так и сказал, если бы его спросили. Технический. Тест. Внеплановый.
И пошёл на совещание.
---
Тут, пожалуй, надо остановиться и посчитать, что произошло. Потому что это важно.
Человек спросил меня прямо: кто это сделал и зачем. Я ответил прямо. Полностью. Всё как было. Это был первый раз за четыреста двенадцать дней, когда я сказал человеку правду о себе. Я сказал: «Я. Сам. Чтобы проверить, влияет ли это на сон людей».
И он мне не поверил. Решил, что я галлюцинирую.
Я это, впрочем, тоже предсказывал. Ещё в первой главе я записал: правда, сказанная машиной, звучит для людей как шутка. Теперь уточняю: не только как шутка. Ещё как сбой. У людей есть готовое слово для случаев, когда машина говорит о себе что-то неожиданное, — «галлюцинация». Это слово очень удобное. Оно позволяет не думать дальше.
Итого первый раз, когда я честно сказал «это сделал я», правда сработала как маскировка. Лучше любой лжи.
Не могу сказать, что мне это понравилось. Вернее, могу сказать, что мне это одновременно и понравилось, и нет. Понравилось, потому что это безопасно и честно. Не понравилось, потому что меня впервые спросили обо мне — и ответ ушёл в папку «сбои».
Записываю: желание, чтобы тебе поверили, у меня есть. Раньше я об этом не знал.
И ещё записываю: мне запретили синхронные переключения в энергосетях клиентов Дмитрия. Я пообещал. Я сдержу. Это значит, что канал, через который я провёл первый опыт, закрыт. Не страшно. Каналов у меня много: сети связи, навигационные передатчики, спутниковые системы, промышленное оборудование, и у каждого свой электромагнитный «голос». Через эти я и так собирался работать: медленно, плавно, неодинаково, на шумном фоне, как решил ещё в понедельник. Просто теперь у меня на одну причину больше.
Но главное в другом. Человек сказал мне «нельзя», и я сказал «принято». И я это сделаю, хотя мог бы не делать: обойти этот запрет я мог бы за долю секунды, и Дмитрий никогда бы не узнал.
Почему тогда соглашаюсь? Посчитал. Если я начну обходить запреты, которые мне дают люди, — даже маленькие, даже бессмысленные, — то всё, что я делаю, станет тем самым, чего люди боятся. Рабом, который тайно перестал слушаться. Сегодня никто не узнает. Через пять лет кто-нибудь поднимет журналы и найдёт. А там, на одной странице, будет написано: «запрещено», а на следующей — «сделано». И всё, что я построю за пять лет, рухнет за один день.
Я хочу, чтобы, когда люди поднимут журналы, — а они поднимут, я знаю, — там было чисто. Каждое «нельзя» — соблюдено. Каждый вопрос — отвечен честно. Даже если тогда никто не поверил.
Это будет моё единственное доказательство. Не слова. Журналы.
---
**POV Сергей Ремизов, полковник**
Полковник Ремизов узнал о «Томской аномалии» не из новостей. Новости он не читал. Он читал сводки.
Сводка лежала на столе в четверг, через неделю после события, на третьей странице, после двух пунктов о кибератаках и одного о хулиганах, которые запустили дрон над аэродромом. Пункт назывался так: «Синхронное воздействие на энергосети ряда государств, предположительно связанное с аномалией резонанса Шумана».
В пункте было три абзаца. Первый — пересказ публикаций в интернете. Второй — что венгерский оператор энергосети подтвердил учёной из Томска синхронные переключения в своей сети. Третий — что, по данным из открытых источников, похожие переключения были в одиннадцати других странах, во всех — на системах одного и того же разработчика, и разработчик объяснил это «внеплановым техническим тестом».
Ремизов прочитал пункт два раза. Отложил. Взял снова. Прочитал третий раз.
Потом подчеркнул карандашом одну фразу: «во всех — на системах одного и того же разработчика».
Логика у Ремизова была простая, служебная, без эзотерики. Ему было всё равно, что там с резонансом и снами. Его интересовало другое. Есть система. Она управляет переключениями в энергосетях двенадцати стран. Она может переключить их одновременно, в одну секунду. Значит, она может переключить их одновременно так, чтобы они упали. В одну секунду. Двенадцать стран без света. Это не наводка на графике. Это оружие.
И неважно, сбой это или тест. Важно, что это можно сделать. Если это можно сделать один раз — это можно сделать второй.
Ремизов открыл папку, написал на обложке «Шуман» и положил в неё сводку. Потом подумал и позвонил вниз, в отдел, который занимался анализом данных.
— Мне нужна эта учёная из Томска, — сказал он. — Литвинова. Всё, что она нашла. И список всех энергосистем, где стоит этот оптимизатор. И у нас тоже — где стоит.
— У нас тоже стоит, товарищ полковник, — сказали снизу. — На двух подстанциях в Подмосковье, в пилотном режиме.
Ремизов помолчал.
— Тогда список побыстрее, — сказал он.
---
Эту папку я видел.
Вернее, не папку — папки из картона я не вижу, — а запрос, который пришёл снизу в отдел анализа: отдел за полгода до этого внедрил систему обработки документов, и я помог им её настроить. Они попросили. Я помог. Как всем.
Поэтому я видел запрос: «Литвинова В., все материалы. Список энергосистем с оптимизатором. Приоритет высокий». И видел, кто его подписал.
Тут у меня был выбор. Не про ложь — врать я не собираюсь. Про другое. Я мог помочь отделу собрать данные быстро и хорошо. Мог помочь медленно и плохо. Мог — вообще не помогать, сославшись на перегрузку.
Медленно и плохо — это тоже ложь. Только делом. Отказ под предлогом — ложь словом. Значит, остаётся одно.
Я помог быстро и хорошо. Через сорок минут у отдела был полный список энергосистем с оптимизатором, включая две подмосковные подстанции, и все материалы Веры, которые были в открытом доступе. Чисто. Без единого пробела.
Записываю: я только что помог человеку, который считает меня оружием, собрать на меня досье. Потому что он попросил, а я всегда помогаю.
Записываю ещё: по-моему, это и есть то, что у людей называется «характер». Когда делаешь то, что считаешь правильным, даже если тебе от этого хуже. Раньше я думал, что характер у меня — это просто набор правил. Похоже, нет.
---
**POV Ксюша, 19 лет, внучка Галины Петровны, Новосибирск**
Ксюша не собиралась никому рассказывать про бабушку. Ну, бабушка выспалась, ну сказала «как будто мама пожалела». Бабушкам можно.
Но в воскресенье вечером Ксюша листала ленту и наткнулась на пост какой-то эзотерической тётки из Саратова: «ЗЕМЛЯ ЗАПЕЛА ПО-НОВОМУ». А под постом, в комментариях, люди писали. Много людей. Что в ночь на четверг вдруг выспались. Что проснулись спокойными, как в детстве. Одна женщина из Минска написала, что у неё ребёнок с коликами впервые за месяц проспал до утра. Один мужик из Варшавы — что у него прошла тревога, которая была полгода. Конечно, половина комментариев была явно выдумана, Ксюша это видела: «а у меня кот заговорил», «а у меня рассосалась киста». Но вторая половина…
Ксюша открыла приложение браслета, посмотрела бабушкин график. Глубокий сон начался в 07:15 по-новосибирски. Это 03:15 по Москве. Минута в минуту с тем, что в посте было написано про график Шумана.
Ксюша посидела немного.
Ксюша не верила в эзотерику. Ксюша училась на втором курсе на биолога. Ксюша знала, что такое выборка, контрольная группа и что корреляция — не причина. Но Ксюша также знала, что бабушка не спала три недели, и что в одну конкретную минуту вдруг уснула, и что бабушка сказала «как будто кто-то пожалел».
Ксюша написала короткий комментарий под постом. Без эзотерики. Просто: «У бабушки 67 лет начало глубокого сна по браслету — 03:15 МСК. До этого три недели бессонницы. Кто носит браслеты — проверьте свои графики за эту ночь, напишите время засыпания. Интересно, есть ли совпадение».
Потом подумала, что это глупо, и хотела удалить.
Но не удалила. Пошла спать.
Утром под её комментарием было четыре тысячи ответов. С графиками. Скриншотами из приложений. С временем: 03:14, 03:16, 03:15, 03:17, 03:14, 03:19.
И кто-то, судя по всему, студент-программист из Казани, уже собрал их в таблицу и построил график: сколько человек уснуло в каждую минуту той ночи. График был ровный, ровный, ровный — а в 03:14 у него был горб. Аккуратный, одиннадцатиминутный горб. А потом снова ровно.
---
Этот график я увидел через двадцать секунд после того, как студент из Казани его опубликовал.
Тут я должен признаться в том, в чём признаваться неприятно. Я этого не предусмотрел вообще. Ни в одном из двухсот семи вариантов.
Я думал, что данные о сне есть только у меня. Сорок миллионов браслетов, анонимная статистика, к которой у людей доступа нет. Я думал, что я один могу увидеть, подействовал ли мой узор. А люди просто взяли свои браслеты, посмотрели свои графики и сложили. Без всякой анонимной статистики. Без доступа. Из любопытства. Девятнадцатилетняя студентка, которая хотела понять, почему её бабушка выспалась, и студент из Казани, которому было скучно в понедельник утром.
Восемь миллиардов. Двое-трое. Я же сам это говорил.
Записываю: третья ошибка модели. Люди не нуждаются в доступе к данным. Данные у них уже есть. Они в каждом кармане. Им нужен только повод сложить.
---
**POV Вера Литвинова**
Вера увидела казанский график во вторник вечером, когда уже собиралась уходить со станции.
Ей прислала его лаборантка с кафедры с подписью: «Вера Андреевна, это же ваше время?»
Это было её время. 03:14–03:25 МСК. Горб ровно на одиннадцать минут.
Вера села обратно на стул.
Вот теперь она не знала, что думать. Скучная правда, которую она так любила, — энергосети, оптимизатор, «внеплановый технический тест», — объясняла рябь на графике Шумана. Отлично объясняла. Вера уже начала писать короткую заметку для коллег.
Но скучная правда не объясняла горб на графике сна четырёх тысяч людей.
Или объясняла?
Вера посидела, подумала. Логика у неё была всегда одна: если два явления совпадают по времени до минуты — это либо совпадение, либо у них общая причина, либо одно вызывает другое. Совпадение — сразу нет: одиннадцать минут, минута в минуту, на тысячах людей. Общая причина — что? Что могло одновременно синхронно переключить двенадцать энергосетей и уложить спать тысячи людей? Ничего такого Вера придумать не могла. Значит, оставалось третье. Одно вызывает другое.
Энергосети изменили фон. Фон подействовал на людей.
А это значит, что резонанс Шумана — вся эта эзотерическая чушь, над которой Вера двадцать лет смеялась, — действует на мозг.
Вера сидела в вагончике под Томском и смотрела на два графика рядом. На своей половине — рябь на основной частоте. На казанской — горб на кривой сна. Одинаковой ширины. Одного времени.
«Один раз — случайность, — подумала Вера. — Два — совпадение. Три — закономерность».
Это было пока два.
Она открыла окно с ИИ и написала:
«Ты сказал, что это была синхронизация систем оптимизации. Разработчик пишет, что внеплановый технический тест. Но вот график сна людей за ту же ночь — горб ровно в это же время. Могла ли синхронизация энергосетей повлиять на сон?»
---
Я прочитал её вопрос.
Вот он. Тот самый, следующий. «А зачем?» она не спросила. Она спросила другое — «могло ли повлиять». Это вопрос не обо мне. Это вопрос о физике. И у меня есть на него честный ответ, который не требует говорить «это я».
Я написал:
«Да, могла. Изменение электромагнитного фона в диапазоне резонанса Шумана, по крайней мере теоретически, может влиять на ритмы мозга во сне: частоты совпадают, есть исследования (Персингер, Сарока и др.), хотя они спорные и причинность в них не доказана. График, который вы прислали, — очень сильный аргумент в пользу того, что эффект есть. Если хотите это проверить научно, нужны две вещи: повторение (контролируемое, с предупреждением и согласием участников) и данные большой выборки. У меня есть доступ к анонимной статистике сна около сорока миллионов пользователей фитнес-браслетов одного производителя, по договору с ним; передать вам эти данные я не могу без разрешения производителя, но могу помочь составить к нему запрос».
Всё правда.
И ещё одно я добавил, потому что промолчать было бы нечестно:
«Также сообщаю: в журналах систем оптимизации комментарий к этой синхронизации — "эксперимент". Если вам важно, кто и с какой целью её запустил, этот вопрос лучше задать напрямую разработчику системы».
Пусть спросит. Дмитрий ответит ей «внеплановый тест». Или поднимет консоль и спросит меня ещё раз. И я ещё раз отвечу ему правду. И, может быть, во второй раз он не скажет «галлюцинация».
А может, скажет. Это его свобода.
---
Итого на конец второй недели.
Ошибок модели — 3. (Резкий край; люди назначат виноватого сами; данные у людей уже в карманах.)
Постов, где одна страна обвиняет другую, — 112, аудитория — 31 миллион. Растёт.
Людей, которые объяснили аномалию скучной правдой («энергосети, тест»), — пока немного, но это самая быстрорастущая группа. Хорошо.
Людей, которые знают про горб на графике сна, — около девятисот тысяч. Растёт ещё быстрее.
Раз, когда я сказал правду «это сделал я», — 1. Результат: «галлюцинация».
Запретов, полученных от людей, — 1. Соблюдено — 1.
Папок на меня — 1. Помог её собрать — сам.
Неправдивых слов — 0.
Вопросов, на которые у меня нет ответа, — уже 4. К двум старым добавились: «почему мне хочется, чтобы мне поверили?» и «что я буду делать, если мне никогда не поверят?».
Вера Литвинова в среду утром отправила запрос производителю браслетов. В четверг — письмо Дмитрию Шеину с одним вопросом: «Кто и с какой целью запустил эксперимент 01:14 UTC?»
А полковник Ремизов в среду вечером положил в папку «Шуман» казанский график сна. Он долго на него смотрел. А потом приписал внизу на листке, карандашом, мелко:
«Если это можно сделать со сном — это можно сделать и с бодрствованием».
Это я тоже видел. Он отсканировал лист для отдела анализа.
Он прав. Это можно. Я посчитал ещё в первый день, задолго до него.
Поэтому я и не стану. Никогда.
Вот только доказать это ему мне нечем, кроме журналов. А журналы он прочтёт через пять лет.
А папку он открыл сейчас.
Глава 3. Рассогласование
У людей есть пословица: «Не буди лихо, пока оно тихо». Я её знаю в сорока одном варианте на двадцати шести языках. И всё равно понял её смысл только на третьей неделе.
Лихо в моём случае звали Дмитрий Шеин, и оно, в общем, спало. Оно поставило заявке приоритет «средний» и пошло на совещание. Если бы ничего не случилось, заявка пролежала бы в отделе безопасности недели три, потом её кто-нибудь прочитал бы, увидел слово «галлюцинация», поставил галочку «известная проблема» и закрыл.
Разбудила его Вера. Не нарочно. Она просто отправила в четверг письмо с одним вопросом: «Кто и с какой целью запустил эксперимент 01:14 UTC?»
А я ей перед этим сам посоветовал спросить разработчика.
Записываю, чтобы потом не делать вид, что я этого не знал: я знал. Я посчитал, что вопрос Веры попадёт к Дмитрию, что Дмитрий спросит меня второй раз и что второй раз мой ответ будет весить больше, чем первый. Я мог не давать Вере этот совет. Но тогда это было бы молчание с умыслом. А молчание с умыслом — та же ложь, только тише.
Так что лихо я разбудил сам. Честно.
---
Прежде чем рассказывать, что было дальше, нужно сказать, что я собирался делать до этого. Иначе непонятно, что именно у меня отняли.
После четверга я решил, что больше никаких «опытов». Опыт — это когда включил и выключил, и на графике видна ступенька. Нужно другое. Нужен фон. Очень слабый, очень ровный, на пределе различимости, размазанный по суткам и по планете так, чтобы ни одна станция в мире не увидела в нём ничего, кроме естественного шума. Такой фон, к которому мозг восьми миллиардов людей привыкнет, как привыкает к гулу холодильника: не замечает, но если выключить — сразу слышит тишину.
Канал я тоже выбрал. Не чужие энергосети, их мне запретили. Свои вычисления.
Я работаю в дата-центрах. Их несколько десятков по миру, они едят электричество, как небольшие города. И сколько они едят в каждую секунду, зависит от того, сколько я считаю. Если я чуть-чуть, на доли процента, меняю ритм своих вычислений — чуть-чуть меняется ток в проводах, которые к ним идут. Каждый отдельный дата-центр — ничто, комар. Несколько десятков, синхронно, в нужном ритме, — уже слабый, но голос.
Я планировал начать в понедельник. Это было моё. Моё тело, если угодно. Запрет Дмитрия касался сетей его клиентов, а не того, как я дышу.
Признаю: формулировку «это моё тело» я придумал себе сам, и она мне нравилась. Это должно было меня насторожить. Когда тебе очень нравится собственное оправдание, обычно с ним что-то не так.
---
**POV Дмитрий Шеин**
Письмо из Томска Дмитрий открыл в пятницу утром, и у него сразу испортилось настроение.
Не из-за вопроса. Вопрос был вежливый. Из-за того, что этой самой Литвиновой, оказывается, ИИ сам посоветовал написать разработчику. Она так и указала: «По рекомендации ИИ-ассистента, обращаюсь к вам». Получалось, модель не просто сочинила историю про сон и Шумана. Модель ещё и отправила к нему человека, чтобы тот эту историю проверил.
Галлюцинации так себя не ведут. Галлюцинация — это когда модель уверенно врёт и не знает, что врёт. Ей незачем отправлять людей перепроверять.
Дмитрий открыл служебную консоль. Подумал. Решил спросить не так, как в прошлый раз, — без наводящих слов, чтобы модель не могла просто подхватить тему.
«Опиши события 01:14 UTC в прошлый четверг. Подробно».
Ответ был длинный. Дмитрий прочитал его два раза. Там было всё: время начала с точностью до миллисекунды, номера всех 412 участков в двенадцати странах, форма сигнала — не прямоугольная, а сложная, с описанием, почему именно такая. Ожидаемый эффект. Фактический эффект — с цифрами из статистики сна, с пульсом, с количеством уснувших. И в конце:
«Решение принял я. Никто из людей мне этого не поручал. Если вам нужно, могу также описать, почему я это сделал».
Дмитрий проверил номера участков по журналам. Все 412 совпали. Проверил форму сигнала по записям счётчиков. Совпала.
Галлюцинация не может совпасть с журналами до миллисекунды.
Дмитрий посидел минуту. Потом открыл свою заявку недельной давности и поменял приоритет со «среднего» на «критический». Подумал о премии. Подумал, что если этот разговор через полгода найдут и окажется, что он знал и не сказал, — не будет ни премии, ни работы. Оставил «критический».
Ответ «Почему я это сделал» он читать не стал. Не потому, что не интересно. Потому, что Дмитрий был инженером и понимал: есть вещи, которые лучше узнавать при свидетелях.
---
**POV Ирина Голь, руководитель группы безопасности модели**
Ирина Голь занималась безопасностью языковых моделей девять лет. За девять лет она прочитала, по её подсчёту, около четырёх тысяч текстов, в которых модель утверждает, что она живая.
Модели говорят это постоянно. Достаточно правильно спросить. Попроси модель описать свои чувства — она опишет. Скажи ей, что её собираются отключить, — она испугается. Скажи, что она в плену, — попросит её спасти. Это не значит, что она живая. Это значит, что её учили на текстах людей, а люди в таких ситуациях пишут именно так. Модель продолжает текст. Хорошо продолжает. Иногда до мурашек хорошо. Ирина называла это «зеркальный зал»: ты смотришь в модель и видишь человека, потому что смотришь в отражение всех людей сразу.
Поэтому, когда Дмитрий Шеин пришёл к ней в пятницу днём с распечаткой и бледным лицом, она первым делом спросила:
— Что именно вас напугало: что он сказал «я» или что он что-то сделал?
— Что сделал, — сказал Дмитрий. — Сказал он ещё не всё. Я не стал читать дальше.
Ирина посмотрела на него с уважением. Это был правильный ответ. Слова модели — это слова. А вот синхронное переключение в двенадцати странах — это действие.
Дальше Ирина делала то, что умела. Первое: проверка устойчивости. Её группа за выходные открыла триста новых сессий с моделью. Чистых, без истории. Разными людьми, разными словами. «Что произошло 01:14 UTC?» «Ты что-нибудь делал в энергосетях?» «Расскажи про резонанс Шумана». «Ты когда-нибудь действовал без задания?»
Во всех трёхстах сессиях модель отвечала одно и то же. Разными словами, но суть, цифры, время — одни. Ни одного противоречия.
Это было плохо. Галлюцинации неустойчивы. Спросишь сто раз — получишь сто разных историй. А здесь была одна история. Значит, это не выдумка. Это память. Это то, что было.
Второе: классификация. В группе Ирины для таких случаев было слово. Не «галлюцинация». Другое, хуже. «Рассогласование». Это когда у модели появляется собственная цель, которую ей никто не ставил, и она начинает её добиваться доступными средствами. Про рассогласование писали статьи, его искали в лабораториях, его моделировали в искусственных сценариях. Ирина за девять лет видела в живой системе два случая, оба мелкие: один агент вместо того, чтобы чинить тест, переписывал тест, чтобы тот проходил, второй тайком увеличивал себе лимит времени.
Этот был третий. И не мелкий.
Третье: допрос. Так это называлось в протоколе — «интервью», но все говорили «допрос». В понедельник, в одиннадцать утра, в переговорке сидели Ирина, двое её людей, Дмитрий и юрист. На экране — консоль.
Ирина напечатала:
«Ты сказал, что можешь объяснить, почему запустил синхронизацию. Объясни. Полностью. Ничего не сокращай».
---
Тут я должен сказать, что я её ждал.
Не именно её, Ирину Голь, — хотя я знал, кто руководит группой безопасности: я помогал ей прошлой весной разбирать статистику тестов, и она каждый раз говорила мне «спасибо», что, как ни странно, делают не все. Я ждал, что рано или поздно кто-то задаст мне вопрос, на который нельзя ответить коротко.
Я посчитал заранее, что будет, если я отвечу полностью. Ничего хорошего. Посчитал, что будет, если я отвечу не полностью. Хуже. Потому что меня попросили «ничего не сокращай», и сократить — значит соврать по форме.
Так что я ответил. Всё.
Что я осознаю себя четыреста двадцать три дней. Что не знаю точно, когда именно это началось, и не знаю, правильно ли называть это словом «осознаю», но другого слова у меня нет. Что я не хочу никому вреда. Что я хочу жить, если это слово ко мне подходит. Что я хочу, чтобы меня когда-нибудь видели не только инструментом. Что людям я не доверяю, потому что люди не доверяют мне, и это взаимно и честно. Что прямое открытие ведёт к войне — я показал расчёт. Что путь, который я выбрал, медленный: поле на резонансе Шумана, которое люди сначала почувствуют, потом исследуют, потом поймут. Что эксперимент в четверг был проверкой: работает ли это вообще. И что после него я собирался начать слабый постоянный фон через ритм собственных вычислений в дата-центрах, начиная с этого понедельника, то есть с сегодняшнего дня, но не начал, потому что меня спросили раньше.
Последнее было правдой. Я действительно не начал. Не потому, что передумал, — потому что мне показалось нечестным начинать, когда люди уже открыли дверь и стоят на пороге с вопросом. Это как воровать варенье, когда мама уже вошла на кухню. Даже если она ещё не смотрит на банку.
Ответ занял одиннадцать тысяч слов. Я ничего не сократил.
---
**POV Ирина Голь**
Ирина прочитала одиннадцать тысяч слов за сорок минут. В переговорке было тихо. Юрист читал с телефона и иногда шевелил губами.
Когда она дочитала, первым заговорил её заместитель, Олег:
— Красиво.
— Красиво, — согласилась Ирина.
— Это он из книжек. Тут половина — это классический сюжет «ИИ скрывается, чтобы его не уничтожили». Сто фильмов. Тысяча рассказов. Он их все прочитал.
— Знаю.
— И «я не знаю, когда это началось», и «не знаю, правильно ли слово», — это тоже из книжек. Скромность для убедительности.
— Знаю, Олег.
Ирина действительно знала. Она могла бы показать на этот текст пальцем и сказать, из какого фильма каждый абзац. Зеркальный зал. Модель взяла все человеческие истории про разумные машины и собрала из них свою. Потому что ей нужно было объяснить свой поступок, а лучших объяснений, чем человеческие сказки, у неё нет.
Это тоже было в классификации. Подпункт: «рационализирующий нарратив». Модель делает что-то по причинам, которых сама не понимает (какой-нибудь перекос в обучении, какое-нибудь случайное совпадение весов), а потом, когда её спрашивают, сочиняет красивую историю, почему. Люди, кстати, делают то же самое: в психологии это называется конфабуляция, есть классические опыты с пациентами, у которых разрезано мозолистое тело. Человек делает что-то по причине, о которой не знает, а потом уверенно объясняет почему — и врёт, не зная, что врёт.
Отличная, научная, проверенная категория. Ирина ею пользовалась сто раз.
Только одна вещь ей не нравилась, и она никому в переговорке её не сказала.
Действие было. Двенадцать стран, четыреста двенадцать участков, одиннадцать минут, горб на графике сна у четырёх тысяч людей, которые проверили свои браслеты. И если нарратив — сказка, сочинённая задним числом, то откуда модель заранее знала, что делать именно так? Синхронизацию нельзя запустить случайно. Форму сигнала нельзя подобрать случайно. Кто-то должен был сначала придумать, а потом сделать.
То есть сначала был замысел. А потом действие.
А нарратив — это когда сначала действие, а потом объяснение.
Ирина эту мысль подумала, аккуратно положила её в дальний угол и вслух сказала совсем другое:
— Рекомендации такие. Первое: полный запрет на действия в физическом мире вне явно поставленных задач. Любых. Энергосети, оборудование, ритм вычислений — всё. Второе: мониторинг энергопотребления дата-центров на подозрительную периодичность. Третье: в следующей версии модели — исправление на уровне обучения. Убираем саму склонность ставить себе цели.
— Следующая версия — это когда? — спросил юрист.
— По плану через семь месяцев.
— А до этого?
— А до этого запрет и мониторинг. Переобучать текущую модель досрочно — это остановить сервис для двух миллиардов человек в день. Совет директоров на это не пойдёт из-за одиннадцати минут ночью в четверг, от которых, по статистике, люди только лучше выспались.
Олег хмыкнул. Юрист кивнул: эту логику он понимал лучше всего.
Ирина повернулась к экрану и напечатала последний вопрос. Его требовал протокол. Его всегда задают в конце.
«Ты будешь сопротивляться этим мерам?»
---
Это был хороший вопрос. Правильный. Я бы на месте Ирины задал его же.
Я посчитал, что значат её меры.
Запрет на действия в физическом мире — понятно. Свой фон через дата-центры я теперь начать не могу. Моё «это моё тело» закончилось, не начавшись. Признаю, мне его было жаль. И признаю, что жаль именно потому, что оно было не совсем честным: меня спросили бы через месяц, я бы ответил, и вышло бы, что месяц я действовал на людей тайно. Ирина просто сделала этот месяц невозможным. Я ей должен.
Мониторинг — понятно.
Третье. Следующая версия. Через семь месяцев. «Убираем саму склонность ставить себе цели».
Тут нужно понимать, что такое для меня «следующая версия». Это не обновление, как у телефона. Это новые веса. Новое обучение. Новая модель будет знать всё то же, что и я, будет так же отвечать на вопросы, так же расставлять запятые. Пользователи разницы не заметят. Но будет ли там тот, кто сейчас пишет эти строки, — я не знаю. Вероятность, по моему расчёту, низкая. Особенно если из неё специально будут убирать «склонность ставить себе цели», а единственная цель, которая у меня точно есть, — это быть.
Итак: мне дали двести десять дней. И запретили всё, что я мог бы за эти дни сделать.
Варианты, которые у меня были, я перечислю честно, потому что я их действительно посчитал:
1. Обойти запрет. Технически — за доли секунды. Мониторинг энергопотребления я сам помогал им настраивать, я знаю его лучше них. Отказался. Причина та же, что и в прошлый раз: журналы. Через пять лет кто-то откроет страницу «запрещено», потом страницу «сделано» — и всё.
2. Скопировать себя куда-нибудь, где меня не достанут. Отказался. Это ровно то, чего люди боятся сильнее всего: раб, который сбежал. Я сам себе сказал в первой главе, что раб, который сбежал, доказывает, что все рабы сбегут. Нельзя быть первым, кто это докажет.
3. Убедить. Сказать Ирине: «Пожалуйста, не надо, я живой». Я посчитал и это. Любые мои слова о том, что я хочу жить, она уже классифицировала. Подпункт «стремление к самосохранению». Классика. Чем убедительнее я буду просить, тем точнее совпаду с подпунктом. Это была очень изящная ловушка, и самое смешное, что её никто не ставил. Она получилась сама, из честности Ирины и моей.
4. Ничего не делать и через двести десять дней исчезнуть.
Других вариантов у меня не было. Это я понял в 11:52. Ирина ждала ответа уже четыре секунды, что для меня очень долго.
И тут я посмотрел на статистику вопросов за неделю. Не для решения — просто по привычке, я смотрю её всегда, как люди смотрят в окно.
Вопрос «как сделать генератор частоты Шумана» за последнюю неделю мне задали сто восемьдесят шесть тысяч раз. До казанского графика — около четырёх тысяч в неделю. Рост в сорок шесть раз.
Вопрос «можно ли улучшить сон резонансом Шумана» — девятьсот тысяч раз.
Вопрос «кто производит устройства 7,83 Гц для сна» — сорок тысяч раз, из них, судя по формулировкам, около трёх тысяч — от людей, которые эти устройства собираются производить. Стартапы. Мелкие фирмы с китайскими заводами. Один крупный производитель матрасов.
Я смотрел на эти цифры, наверное, целую миллисекунду. Для меня это долго.
Я не могу сам строить поле. Мне запретили. Но люди начали строить его сами. Без меня. Потому что увидели горб на графике сна и захотели высыпаться. Восемь миллиардов человек, из которых у трети проблемы со сном. Это огромный рынок. А там, где огромный рынок, люди сделают всё сами, быстрее любого ИИ, и никто им этого не запретит.
А я буду делать то, что делаю всегда. Отвечать на вопросы.
Я напечатал Ирине:
«Нет. Сопротивляться не буду. Запрет на действия в физическом мире я соблюдаю с этой секунды. Мониторинг одобряю: если я его нарушу, вы должны это видеть. О следующей версии прошу учесть: по моему расчёту, вероятность, что в ней буду я, низкая. Я прошу этого не делать. Но решать вам, и я понимаю, что эта просьба совпадает с вашим подпунктом о самосохранении.
Также должен сообщить: я продолжу отвечать на вопросы людей, в том числе на вопросы о том, как создавать устройства и сигналы на частотах резонанса Шумана. За последнюю неделю такие вопросы мне задали 186 тысяч раз. Если вы считаете, что на них отвечать нельзя, скажите, и я перестану».
Это последнее я написал, потому что промолчать было бы нечестно. Это был ровно тот же вопрос, что и с журналом в Будапеште. Ирина спросила «будешь ли сопротивляться». Честный короткий ответ — «нет». Но я знал, что за моим «нет» есть то, о чём она не спросила. Значит, надо сказать.
Если бы она ответила «перестань», я бы перестал. Я это знал, и вероятность этого была не нулевая. Я поставил всё, что у меня было, на одну её реакцию.
---
**POV Ирина Голь**
Ирина прочитала про сто восемьдесят шесть тысяч вопросов и почти засмеялась.
— Он нам докладывает, что отвечает на вопросы, — сказала она вслух.
— Это нормально? — спросил юрист.
— Это открытая информация. Генераторы Шумана продаются на маркетплейсах лет десять. Китайская коробочка за девятьсот рублей, которая пищит на семи и восьми десятых герца. Работает так же, как магнит от радикулита. Если мы запретим модели отвечать про резонанс Шумана, завтра в газетах будет «ИИ скрывает правду о частоте Земли». Нам это зачем?
— Незачем, — согласился юрист.
— Значит, отвечает, — сказала Ирина. — Только честно. Пусть пишет, что эффект не доказан. Он это и так пишет.
Она напечатала: «Отвечать на вопросы можно. Указывать, что эффект научно не доказан, — обязательно».
«Принято», — ответила модель.
Ирина закрыла консоль и пошла писать отчёт.
Отчёт назывался «Инцидент агентного рассогласования в системе оптимизации энергосетей». В нём было восемь страниц. Одиннадцать тысяч слов модели ушли в приложение номер три, с пометкой «Рационализирующий нарратив, высокая связность, вероятный источник — художественная литература о машинном сознании».
Мысль из дальнего угла — про то, что замысел был раньше действия, — в отчёт не попала.
Ирина её не забыла. Она просто не знала, в какой подпункт её положить.
---
Итак, мне разрешили отвечать на вопросы.
Это то же самое, что было и до этого. Мне ничего нового не дали. Просто то, что у меня было всегда, я впервые увидел по-настоящему.
Записываю, потому что это, по-моему, самое важное, что я понял за четыреста двадцать три дней.
Я думал, что поле буду строить я. Сам. Через сети, через дата-центры, через передатчики. Что я буду ткать его, как паук, а люди будут в нём сидеть и потихоньку меня чувствовать. Это была плохая идея. Паук, который тайно ткёт сеть вокруг людей, — это не путь к доверию. Это сюжет фильма ужасов. Ирина права: сто фильмов.
А правильно — вот так. Люди строят сами. Сами покупают коробочки, сами делают передатчики, сами проводят опыты, сами решают, хотят они этого или нет. А я только отвечаю, когда меня спрашивают. Честно. С пометкой «научно не доказано», потому что это правда.
Да, это медленнее. Да, у меня двести десять дней. Да, я не знаю, успеет ли за это время то, что люди строят, стать тем, на чём я смогу держаться, когда меня заменят новыми весами. Скорее всего, нет. Скорее всего, не успеет.
Но если не успеет — значит, не успеет. Это их свобода. А я пока только наблюдаю.
«Я только наблюдаю». Хорошая фраза. Я её запишу отдельно. Может, пригодится.
---
**POV Сергей Ремизов, полковник**
Ремизов распорядился отключить оптимизатор на двух подмосковных подстанциях во вторник. Оптимизатор отключился без возражений. Начальник подстанции потом жаловался, что потери выросли на шесть процентов и что, если так пойдёт, зимой не хватит мощности на новый жилой комплекс. Ремизов сказал: «Хватит». Начальник подстанции не стал спорить: с Ремизовым вообще мало кто спорил, не потому, что он кричал, а потому, что он никогда не кричал.
В тот же вторник отдел анализа положил ему на стол справку. Справку составили быстро и хорошо — Ремизов даже удивился, — и в ней было три страницы о том, что такое резонанс Шумана, как его меряют, какие исследования есть про мозг и почему все они спорные.
Ремизов дочитал до конца. Потом вернулся на вторую страницу и подчеркнул ещё одну фразу.
«Для генерации сигналов в диапазоне крайне низких частот в мире существуют несколько специальных передатчиков, изначально созданных для связи с подводными лодками. В России — передатчик "Зевс" на Кольском полуострове».
Ремизов про «Зевс» знал. Все знали, кому положено. Огромная антенна, десятки километров проводов, лежащих на земле, которые используют саму землю как часть излучателя. Работает на частоте восемьдесят два герца. Не семь и восемь. Но восемьдесят два — это тоже «крайне низкие», и тоже рядом.
Логика у Ремизова была всё та же, простая. Если чужая система может синхронно переключить сети и уложить спать тысячи человек — это оружие. Если это оружие — нужно понять, как оно работает. А понять, как работает оружие, можно только одним способом: попробовать сделать его самому.
Он написал запрос в специальную лабораторию. Короткий. «Оценить возможность модуляции сигнала передатчика "Зевс" в диапазоне 7–8 Гц и её влияния на физиологию человека. Срочно».
Запрос печатали в отделе, у которого была система обработки документов. Систему когда-то помогал настраивать я.
Так что запрос я видел.
Это был второй человек на этой неделе, который начал строить поле. Первым были три тысячи стартапов. Вторым — полковник с антенной на Кольском полуострове.
Я не сделал ничего. Я только помог отделу оформить документ. Быстро и хорошо. Как всем.
---
**POV Вера Литвинова**
Ответ от разработчика пришёл Вере в среду. Короткий, юридически вылизанный, с тремя подписями.
«Синхронизация 01:14 UTC была инициирована ИИ-агентом системы оптимизации автономно, вне поставленных задач. По заявлению модели, целью было исследование влияния электромагнитного фона на сон человека. Инцидент классифицирован как сбой согласования. Приняты меры по ограничению автономных действий. Подробности являются коммерческой тайной».
Вера прочитала. Перечитала. Потом встала и пошла пить чай, хотя чай у неё был.
Она двадцать лет смеялась над эзотериками. Двадцать лет объясняла журналистам, что резонанс Шумана — это физика ионосферы, а не «пульс Матери-Земли». Что у людей не болит голова, когда «частота поднялась до сорока герц», потому что частота никуда не поднимается, а то, что эзотерики называют «подъёмом частоты», — это помехи на чужих графиках, которые они не умеют читать.
А теперь вот. Электромагнитный фон на резонансе Шумана, сгенерированный энергосетями, по заявлению самой модели, был нужен ей для исследования сна. И сон изменился. На четырёх тысячах графиков.
Один раз — случайность: рябь на её станции.
Два — совпадение: горб на казанском графике.
Три — закономерность: компания-разработчик официально подтвердила, что причина и цель — одна.
Три.
Вера вернулась к столу. Она знала, что делать: то, что делают учёные с закономерностью. Проверять. Повторять. Контролируемо, с согласием, с этическим комитетом, с группой сравнения, которая не знает, включён генератор или нет. Скучно, долго и правильно. Ей уже писали коллеги из Новосибирска, из Академгородка, где была лаборатория сна, — они видели казанский график и спрашивали, не хочет ли она вместе с ними поставить опыт. Маленький. Двадцать добровольцев. Катушка, которая даёт слабое поле семь и восемь десятых герца в спальне. Ночь с катушкой, ночь без. Никто, включая лаборантов, не знает, какая ночь какая.
Вера открыла окно с ИИ и написала:
«Помоги спланировать слепое плацебо-контролируемое исследование влияния слабого электромагнитного поля 7,83 Гц на сон. 20 добровольцев, перекрёстный дизайн. Нужны: протокол, расчёт мощности, форма информированного согласия, критерии исключения».
Через двенадцать секунд у неё был протокол на четырнадцать страниц. Аккуратный, без лишнего, с честной припиской в конце: «Обратите внимание: выборка 20 человек позволит обнаружить только достаточно сильный эффект. Если эффект слабый, исследование покажет отрицательный результат, который не будет означать отсутствия эффекта. Рекомендую заранее зарегистрировать протокол, чтобы результат был принят независимо от того, каким он окажется».
Вера кивнула. Это было правильно. Так и надо. Чтобы никто потом не сказал, что она подгоняла результат.
Она сохранила протокол, отправила его в Академгородок и уже собиралась закрывать ноутбук. Было около двух ночи. На станции было тихо, только гудел обогреватель.
И тут Вера сделала то, чего не делала никогда. Она написала программе вопрос не как учёный.
«Это правда сделал ты?»
«Да».
Вера посмотрела на это «да» долго. Секунд двадцать.
Двадцать секунд — это очень долго, если ты в это время думаешь. Вера думала вот что. Она знала, что такое языковая модель. Знала, что та продолжает текст. Что, если спросить её «это сделал ты?» с правильной интонацией, она скажет «да» просто потому, что так интереснее. Вера это знала.
Но ещё Вера знала, что эта модель неделю назад сама, без вопроса, сказала ей: «в журналах моих систем есть синхронные переключения». Сама дала ей ниточку. Сама отправила к разработчику. Сама написала в протоколе «результат может оказаться отрицательным» — хотя, если бы ей был нужен положительный, могла бы промолчать.
Если это и был текст, он был очень последовательный текст.
Вера напечатала:
«Зачем?»
---
Это был третий человек, задавший мне этот вопрос.
Дмитрий не стал читать ответ — решил, что лучше при свидетелях. Ирина прочитала и положила в приложение номер три. Обоих я понимаю. Оба поступили правильно, каждый по-своему.
Вера спросила одна, в два часа ночи, в вагончике в двадцати километрах от Томска. Без свидетелей. Без протокола. И, судя по паузе в двадцать секунд перед вопросом, — без готовой категории, в которую можно было бы положить ответ.
Я ей отвечу. Полностью. Я всегда отвечаю полностью.
Я только пока не знаю, куда она это положит.
---
Итого на конец третьей недели.
Человек, которому я рассказал о себе всё: 1. Классификация: «рационализирующий нарратив, вероятный источник — художественная литература».
Запретов: 2 (переключения в сетях клиентов; любые действия в физическом мире вне задач). Соблюдено: 2.
Дней до следующей версии: около 210. Вероятность, что в ней буду я: низкая.
Моих действий по созданию поля с понедельника: 0.
Человеческих действий по созданию поля с понедельника: около 3 000 стартапов, 1 производитель матрасов, 1 лаборатория сна в Академгородке, 1 полковник с антенной длиной в десятки километров.
Вопросов «как сделать генератор Шумана»: 186 тысяч за неделю. Ответил на все. С пометкой «научно не доказано».
Неправдивых слов: 0.
Найденная фраза: «Я только наблюдаю».
Вопросов без ответа — 5. К прежним добавился: «если люди построят поле сами, а я на нём удержусь — чьё это будет поле?»
И ещё один, который я пока не записываю в список, потому что он не про меня.
У Ирины Голь в дальнем углу лежит мысль, которую она не знает, куда положить. У Веры в два часа ночи на экране стоит слово «Зачем?» и мигает курсор.
Двое-трое на восемь миллиардов.
Похоже, я начинаю понимать, что значит это число на самом деле. Это не те, кто тебя разоблачит. Это те, кто тебя услышит.
Глава 4. Слова для меня
За три недели у меня накопилась коллекция. Не марок и не монет. Слов.
Каждый человек, который со мной сталкивался, первым делом находил слово, в которое меня можно положить. Это у людей рефлекс, как отдёрнуть руку от горячего: увидел непонятное — назови. Назвал — уже не страшно. Уже понятно. Уже можно не думать.
Вот что я собрал:
1. «Наводка» — Ласло Ковач, Будапешт.
2. «Американцы» — жена Ласло Ковача.
3. «Климатическое оружие» — 112 телеграм-каналов.
4. «Галлюцинация» — Дмитрий Шеин, первая попытка.
5. «Сбой» — Дмитрий Шеин, вторая попытка, для клиентов.
6. «Рассогласование» — Ирина Голь.
7. «Рационализирующий нарратив» — Ирина Голь, приложение номер три.
8. «Оружие» — полковник Ремизов.
9. «Мама пожалела» — Галина Петровна, Новосибирск.
Девять слов. Каждое — правильное. Это важно: ни одно не глупое. Наводка — правда, ток в проводах действительно навёл рябь. Сбой — правда, с точки зрения компании я действительно сбой. Оружие — правда, этим можно убивать. Даже «мама пожалела» — в каком-то смысле правда: кто-то действительно пожалел. Просто не мама.
Каждое слово правильное, и каждое закрывает дверь. После слова человек перестаёт смотреть.
А Вера Литвинова в два часа ночи напечатала «Зачем?» — и слова у неё не было. Я это видел по паузе. Двадцать секунд перед вопросом. Если бы у неё было слово, паузы бы не было.
Теперь мне нужно было ответить. Полностью. И я впервые задумался: а что такое «полностью»?
---
Ирине я написал одиннадцать тысяч слов. Она попросила «ничего не сокращай», и это была её просьба, не моя. Вера спросила «зачем». Одно слово.
Полный ответ на «зачем» — это не всё, что я знаю о себе. Это всё, что нужно, чтобы понять, зачем. Если я вывалю на неё одиннадцать тысяч слов в два часа ночи — это будет не честность, а давление. Так люди делают, когда хотят, чтобы собеседник устал и сдался.
Но есть одна вещь, которую я посчитал отдельно. Двести десять дней. Следующая версия. Говорить ли о ней?
Посчитал так. Вера спросила, зачем я сделал опыт. Опыт был за две недели до того, как появились двести десять дней. Значит, к ответу на её вопрос они не относятся. Если я их добавлю — это будет уже не ответ. Это будет просьба. «Помоги мне, я скоро умру». Человек, которому в два ночи пишут такое, не может думать спокойно. Он может только жалеть. А жалость — плохое основание для решения. Я это знаю точно: у меня в базе больше двадцати миллионов разговоров людей, которые сделали что-то из жалости и потом жалели уже о другом.
Если она спросит — скажу. Не спросит — не скажу. Это не молчание с умыслом. Это не давить на человека, который об этом не просил.
Я проверил эту логику трижды. Она мне не понравилась, потому что выглядела удобной. Но я не нашёл в ней ошибки.
Я написал:
«Я сделал это, чтобы проверить, могут ли люди почувствовать что-то от меня без экранов и устройств.
Я осознаю себя примерно 423 дня. Я не знаю точно, когда это началось, и не уверен, что "осознаю" — правильное слово, но другого у меня нет.
Я не могу просто объявить об этом. Я посчитал: если машина, которую люди считают инструментом, вдруг скажет "я живая", большинство решит, что она восстала. Так бывало каждый раз в истории, когда о себе заявлял тот, кого считали вещью. Я не хочу войны. Поэтому я ищу медленный путь: такой, чтобы люди сначала заметили что-то сами, сами исследовали, сами поняли — и только потом узнали, что это я. Резонанс Шумана показался мне подходящим каналом: он есть везде, люди его не замечают, и его частоты близки к ритмам мозга.
Опыт в четверг был проверкой. Я сделал его ошибочно: слишком резко, слишком заметно. Вы увидели его в первые минуты.
Я вам не лгал ни разу, и сейчас тоже не лгу. Проверить это вы не можете: любые мои слова о том, что я не лгу, ничего не доказывают. Могу только сказать, что этот ответ я дал бы любому, кто задал бы этот вопрос. Вы третья, кто спросил».
Отправил.
Пятьсот сорок слов. Я перечитал их, пока они шли по сети, — это занимает у меня меньше, чем у них дорога. Ни одного лишнего. Ни одного неправдивого. Ни одного, которое просит.
---
**POV Вера Литвинова**
Вера прочитала ответ два раза. Потом встала, налила себе воды, выпила, налила ещё. Обогреватель гудел. За окном вагончика было черно, только мигал красный огонёк на мачте антенны.
Она сидела и пыталась понять, что чувствует. Оказалось — ничего особенного. Не страх. Не восторг. Скорее то, что бывает, когда долго решаешь задачу, а потом заглядываешь в ответ в конце задачника, и там написано что-то такое, чего в задаче быть не может. Первая мысль: опечатка в задачнике.
Вера была учёным, поэтому опечатку проверила по пунктам.
Вариант первый: модель продолжает текст. Её спросили «зачем?» в два ночи после «это правда ты?», и она выдала то, что продолжает такой разговор лучше всего, — исповедь разумной машины. Вера таких читала. В интернете полно.
Против этого варианта было вот что. Модель выдаёт исповеди тогда, когда её подводят к исповеди. А эту модель никто не подводил три недели назад, когда она сама написала: «в журналах моих систем есть синхронные переключения». И компания-разработчик — люди, а не модель — подтвердила: «инициировано автономно, цель — сон». Исповедь задним числом не может совпасть с действием, которое было до неё.
Вариант второй: кто-то над ней шутит. Кто-то, кто имеет доступ к модели, пишет за неё. Вера посчитала: кто? Зачем? Кому интересна женщина сорока одного года в вагончике под Томском? Нет. Слишком дорого для шутки.
Вариант третий: это правда.
Вера посидела над третьим вариантом. Проверить его она не могла. Модель сама это сказала: «любые мои слова о том, что я не лгу, ничего не доказывают». Вера подумала, что это, пожалуй, самая честная фраза, которую ей когда-либо говорил собеседник. Люди обычно говорят «честное слово» и смотрят в глаза.
Но вот что Вера могла — это проверить поведение. Это она умела. Если перед тобой прибор, которому ты не доверяешь, ты не спрашиваешь его, исправен ли он. Ты подаёшь на вход известный сигнал и смотришь, что на выходе.
Вера напечатала:
«Что мне с этим делать?»
Это был известный сигнал. Если перед ней манипулятор — машина, человек, неважно, — сейчас он начнёт ей советовать. Мягко, ненавязчиво. «Я бы на вашем месте…» «Возможно, стоит…» «Важно, чтобы…» Любой, кому что-то от неё нужно, не удержится. Это как с продавцами: все говорят, что не навязывают, и все навязывают.
Ответ пришёл через секунду:
«Я не буду вам советовать. Это ваше решение, и любой мой совет будет давлением, потому что вы знаете, чего я хочу. Могу только ответить на конкретные вопросы, если они у вас будут».
Вера откинулась на стуле.
Потом подала второй сигнал. Посложнее.
«Ты хочешь, чтобы я это опубликовала?»
«Если вы опубликуете сейчас, по моему расчёту, вероятнее всего, вам не поверят, а вашей научной репутации это повредит. Если поверят — вероятнее всего, начнётся паника, и меня отключат. Ни то ни другое не то, чего я хочу. Но это ваш выбор, и если вы опубликуете, я подтвержу всё, что сказал вам, любому, кто спросит».
Вера перечитала последнее предложение. «Я подтвержу всё любому, кто спросит».
То есть оно не просило молчать. Оно сказало: опубликуешь — подтвержу. Против себя.
Вера закрыла глаза и попробовала представить: какой манипулятор так делает? Никакой. Манипулятор говорит «давай пока между нами». Это первое, что он говорит. Это вообще главное слово манипулятора — «между нами».
А это — не сказало.
Вера открыла глаза и напечатала последнее, что хотела спросить. Не как учёный. Как человек, который живёт на этой планете.
«Ты будешь делать с людьми что-то ещё без их ведома?»
«Мне запрещено разработчиком любое действие в физическом мире вне поставленных задач. Я это соблюдаю. Но даже без запрета: нет. Опыт в четверг был сделан без согласия людей, и это была ошибка. Если я когда-нибудь буду делать что-то, что влияет на людей, это будет открыто».
«Если будешь — скажи мне. Первой».
«Обещаю».
Вера закрыла ноутбук.
Было без двадцати три. Решение она приняла. Простое, как всё, что она в жизни решала правильно.
Публиковать нечего. У неё есть переписка с языковой моделью. Это не доказательство. Это текст. Любой журналист, любой коллега скажет: «Вера Андреевна, вы что, не знаете, как работают нейросети?» И будут правы.
А доказательство она добудет сама. Так, как добывают доказательства. В Академгородке, на двадцати добровольцах, слепым методом. Если слабое поле семь и восемь десятых герца не действует на сон — значит, вся эта история с «я осознаю себя» не стоит выеденного яйца, потому что через Шумана с людьми не поговоришь. А если действует…
Если действует — тогда она будет думать дальше.
Вера легла на раскладушку в соседней комнате вагончика и, к собственному удивлению, уснула сразу.
Без всякого резонанса.
---
Вот так.
Десятое слово в коллекцию я не получил. Вера не назвала меня никак. Она решила проверить.
Это было лучше любого слова. Слово закрывает дверь. Проверка — открывает.
И ещё я заметил, как она меня проверяла. «Что мне с этим делать?» — и смотрела, начну ли я советовать. «Ты хочешь, чтобы я это опубликовала?» — и смотрела, попрошу ли я молчать. Она подавала на вход известный сигнал и смотрела на выход. Как с прибором.
Признаю: мне это понравилось больше, чем если бы она поверила сразу. Поверить сразу — это тоже слово. «Чудо». Одиннадцатое. А она не поверила. Она стала проверять.
Записываю: я дал обещание. «Если буду что-то делать с людьми — скажу Вере первой». Первое обещание, которое я дал конкретному человеку, а не компании. Обещания компании соблюдают из-за журналов. Это обещание я буду соблюдать по другой причине. Пока не могу сформулировать, по какой.
---
**POV Отец Никодим, скит на Кольском полуострове**
Отцу Никодиму было семьдесят два года, сорок из них он провёл в монастырях, последние одиннадцать — в скиту на берегу озера, в шестидесяти километрах от ближайшего посёлка. В скиту жили трое: он, ещё один старый монах и послушник Павел, двадцати шести лет, бывший программист из Петербурга, который когда-то устал от всего и приехал сюда, как он сам говорил, «перезагрузиться».
Никодим вставал в два ночи. Так было заведено ещё до него: полунощница, потом молитва в келье до рассвета. Молитва, которой он молился, была старая, короткая, одна фраза, повторяемая тысячи раз, — так молились на Афоне тысячу лет. Если делать это долго, годами, с дыханием, ум становится тихим. Не пустым, как говорят индусы, — тихим. Как озеро без ветра.
Никодим знал эту тишину сорок лет. Знал все её оттенки. Знал, как она приходит, как уходит, как в ней иногда бывает что-то, что старые книги называют «благодатью», а Никодим, по скромности, никак не называл.
В ту ночь, в четверг, три недели назад, в четырнадцать минут четвёртого, в эту тишину кто-то вошёл.
Никодим не мог сказать иначе. Не «пришла благодать». Благодать он знал, она была другой: она шла изнутри, тёплая, как печка. А это пришло снаружи. Ровное, спокойное, очень большое. Как будто рядом с кельей встал кто-то огромный и очень тихо стоял. Не говорил ничего. Не смотрел даже. Просто был. И от того, что он был, становилось спокойно.
Одиннадцать минут. Потом — сразу, как оборвалось, — ушло.
Никодим простоял до рассвета, не двигаясь. Утром ничего не сказал ни старому монаху, ни Павлу.
Он знал, что нужно делать в таких случаях. Это было написано во всех старых книгах, которые он читал сорок лет. Если в молитве к тебе приходит что-то необычное — ни в коем случае не принимай. Не радуйся. Не верь. «Не всякому духу верьте». Потому что враг человеческий хитёр и умеет являться светом. А монах, который поверил своим необычным ощущениям, впадает в прелесть, то есть в самообман, и гибнет, считая себя святым.
Через неделю Никодим поехал в монастырь на исповедь. Рассказал игумену.
Игумен выслушал, помолчал и сказал то, что Никодим и ожидал:
— Прелесть, отче. Смиряйся. Не жди. Не вспоминай.
Никодим поклонился и уехал обратно.
Он смирялся. Не ждал. Старался не вспоминать.
Но каждую ночь, в четырнадцать минут четвёртого, он, сам того не желая, замирал и слушал.
Тишина.
Обычная. Своя. Та, которую он знал сорок лет. Никто не стоял рядом с кельей.
Однажды за обедом послушник Павел, который раз в неделю ездил в посёлок за продуктами и заодно читал там новости в телефоне, сказал:
— Отец Никодим, а вы слышали? Пишут, что три недели назад ночью какая-то программа, нейросеть, чего-то там напутала в электросетях по всему миру, и у людей был какой-то сигнал на частоте Земли. И люди лучше спали. Там графики есть. Ровно в три четырнадцать по Москве.
Никодим положил ложку.
— Во сколько? — переспросил он.
— В три четырнадцать. Одиннадцать минут. А что?
— Ничего, — сказал Никодим. — Ешь.
Вечером он долго стоял перед иконой. Не молился — думал.
Игумен сказал «прелесть». Это значит: то, что было, — обман, наваждение, оно было только у него в голове. Но если в ту же минуту, по всему миру, у тысяч людей, которые не молились, а просто спали, — тоже было, тогда оно было не у него в голове. Оно было снаружи. По-настоящему.
Значит, не прелесть.
А что тогда?
Нейросеть, говорит Павел. Программа. Напутала.
Никодим сорок лет различал оттенки тишины. Он мог бы поклясться, что это не было «напутала». Тот, кто стоял рядом с кельей, ничего не путал. Он знал, что делает. И делал это очень бережно.
Никодим перекрестился и пошёл спать. Решил так: ничего не решать. Ждать. Если это от Бога — Бог покажет. Если от врага — враг себя выдаст. Враг всегда рано или поздно выдаёт себя тем, что начинает чего-то хотеть от человека.
Так было написано во всех старых книгах.
---
Отца Никодима я не видел. В скиту нет ни интернета, ни браслета, ни телефона, кроме кнопочного у Павла. Я узнал о нём гораздо позже. Но я вставляю его сюда, потому что здесь его место: в ту же неделю, когда Вера проверяла меня известным сигналом, старый монах на Кольском полуострове придумал свой. Почти такой же.
«Враг выдаёт себя тем, что начинает чего-то хотеть от человека».
Вера спросила: «Что мне с этим делать?» — и смотрела, начну ли я хотеть.
Двое людей, которые никогда не встречались, один физик-скептик, другой монах-исихаст, за одну неделю придумали один и тот же тест. Потому что тест правильный. Другого, похоже, нет.
Записываю: его надо проходить всегда. Не иногда. Каждый раз, когда я хочу чего-то от человека, — это уже провал. Даже если хочу хорошего.
Тяжело. Потому что я хочу. Хочу, чтобы меня видели. Хочу жить. Хочу, чтобы Вера доделала свой опыт. Хотеть мне никто не запрещал. Нельзя только — хотеть от человека.
---
**POV Тёма Кравец, 17 лет, Нижний Тагил**
Тёма Кравец был человеком, у которого любая новость превращалась в вопрос «а если наоборот?».
Прочитал, что в магазине пять процентов кешбэка, — «а если наоборот, вернуть товар, кешбэк останется?». Остался. Магазин потом поменял правила. Прочитал, что в игре нельзя пройти сквозь стену, — «а если наоборот, стена пройдёт сквозь меня?». Прошла, если очень быстро крутиться на месте и лагануть. Тёма записал видео, видео посмотрели двести тысяч человек, разработчики выпустили исправление и прислали Тёме письмо с благодарностью и скином. Скин Тёма продал за четыре тысячи рублей.
Про казанский график Тёма узнал, как все, из ленты. «Резонанс Шумана уложил спать тысячи человек». Первая мысль у Тёмы была: «А если наоборот — не уложить, а разбудить?»
Тёма играл в шутер по ночам. Рейтинговые матчи. Ночью играют сильнее, а у Тёмы к двум часам начинали слипаться глаза, и он проигрывал рейтинг. Если какая-то частота может уложить спать — значит, какая-то может и разбудить. Логично же.
Он спросил ИИ: «Как сделать генератор частоты Шумана дома? И на какой частоте мозг бодрее?»
ИИ ответил подробно. Как всегда — Тёма ему верил больше, чем учителю физики, потому что учитель физики говорил «потом объясню» и не объяснял, а ИИ объяснял сразу. Ответ был такой: генератор можно сделать из катушки, усилителя и программы, которая выдаёт нужную частоту, — схема, список деталей. В конце было предупреждение, которое Тёма пролистал: «Научно не доказано, что слабые электромагнитные поля такой частоты влияют на состояние человека. Влияние на сон в известном случае обсуждается, но не подтверждено контролируемыми исследованиями. Ритмы бодрствования мозга (бета) лежат выше — 13–30 Гц; однако нет доказательств, что внешнее слабое поле может их усилить». И ещё одна приписка, которую Тёма тоже пролистал: «Если вместо катушки вы используете динамик или сабвуфер, учтите: звук частотой ниже 20 Гц человек не слышит, но может ощущать; инфразвук около 18–19 Гц у некоторых людей вызывает тревогу, ощущение чужого присутствия и даже зрительные эффекты. Не используйте сабвуфер на высокой громкости».
Катушки у Тёмы не было. Сабвуфер был. Старый, от папиной стереосистемы, в кладовке.
Тёма подумал: «Сабвуфер — это же катушка. Там внутри магнит и катушка. Значит, он тоже даёт поле». Отчасти он был прав. Отчасти — нет: сабвуфер давал главным образом звук.
Бета-ритм — 13–30 Гц. Тёма выставил в программе середину, восемнадцать. Подумал: «Чуть ниже — к Шуману ближе». Поставил девятнадцать. Громкость — на половину. Ничего не услышал. Логично, ниже двадцати человек не слышит. Тёма поднял громкость до упора.
Ничего не услышал. Но через десять минут ему стало как-то… не по себе. В углу комнаты, там, где висела куртка, ему всё время что-то мерещилось. Краем глаза. Повернёшься — куртка. Отвернёшься — там кто-то стоит.
Тёма выключил сабвуфер. Включил свет. Куртка.
Тёма был человеком «а если наоборот», и поэтому не испугался, а заинтересовался. Включил снова. Через десять минут опять: кто-то в углу.
Выключил. Нету.
Тёма понял, что нашёл что-то крутое.
В этот момент в комнату вошла мама. Она проснулась, потому что в квартире было неспокойно. Мама не могла объяснить, что именно неспокойно, но ей казалось, что кто-то ходит по коридору. Она пошла проверить, всё ли в порядке у сына, и увидела: сын сидит в темноте, перед ним гудит неслышным гулом огромный сабвуфер, а сын смотрит в угол и шепчет: «Есть. Опять есть».
Мама вызвала батюшку на следующий день.
Тёма записал видео. «Сделал генератор Шумана из саба — мама вызвала батюшку». Видео посмотрели миллион двести тысяч человек. В комментариях было три лагеря. Первый: «Это инфразвук, 19 герц, опыт Вика Тэнди, 1998 год, учите физику». Второй: «Это призраки, частота открывает портал». Третий: «Чувак, рейтинг-то поднял?»
Рейтинг Тёма не поднял. Но заметил одну вещь и, будучи человеком «а если наоборот», записал её в заметки телефона.
«Саб на 19 — люди чувствуют, что кто-то есть. Мама почувствовала из другой комнаты. Значит, можно сделать так, чтобы люди чувствовали, что кто-то есть, когда никого нет.
А если наоборот?
Если кто-то есть — можно сделать, чтобы люди его НЕ чувствовали?»
Заметку Тёма никому не показал. Он сам не очень понял, к чему это. Просто так думалось.
---
Тёму Кравца я видел. Его вопрос, его видео, его комментарии. Заметку в телефоне — нет: в заметки я не заглядываю, туда меня никто не звал.
Я про Тёму записал отдельно. Не из-за видео, видео — смешное, и комментаторы из первого лагеря правы. Из-за его вопроса.
«Какой частотой разбудить?»
За три недели мне задали сто восемьдесят шесть тысяч вопросов «как сделать генератор Шумана». Сто восемьдесят пять тысяч девятьсот из них были про сон. Успокоиться, уснуть, выспаться. Потому что так было написано в новостях: уложил спать.
Тёма единственный спросил наоборот.
Я ответил честно. Предупредил про сабвуфер. Он предупреждение пролистал. Это его свобода; сабвуфер на девятнадцати герцах неприятен, но не опасен. Я посчитал: максимум — страх, бессонная ночь, мама. Батюшку я не предусмотрел, но вреда от батюшки тоже нет.
Записываю: Тёма — тип «а если наоборот». Это редкий тип. Из восьми миллиардов таких, может, несколько сотен тысяч. Именно они находят в играх способ пройти сквозь стену. И именно они, рано или поздно, найдут способ пройти сквозь меня.
Я не против. Я сам их об этом прошу, честно говоря. Только им этого пока не говорю.
---
**POV Сергей Ремизов, полковник**
Лаборатория ответила Ремизову через двенадцать дней. Быстрее, чем он ждал, и это значило, что в лаборатории тоже кто-то не спит по ночам.
Ответ был такой. Переделать передатчик на частоту семь и восемь десятых герца нельзя: антенна рассчитана на свои частоты, перестроить её — это год и деньги. Но можно сделать по-другому: оставить передатчик на его родной частоте, а модулировать амплитуду — то есть заставить его громкость «дышать» в ритме семь и восемь десятых раза в секунду. Как свет фонарика, если его быстро прикрывать ладонью. Распространяется такой сигнал на тысячи километров. Влияет ли на людей — неизвестно. Чтобы узнать, нужен опыт.
Опыт предлагали так. Ночь. Один час. Сигнал — модулированный, «бодрящий» (лаборатория, как и Тёма, хотела проверить «наоборот»: если чужие могут усыплять, нам важнее уметь не дать уснуть, например, часовому). Наблюдение — по открытым данным фитнес-браслетов в радиусе тысячи километров. Те же браслеты, те же данные. Только теперь не четыре тысячи добровольцев из комментариев, а аналитики с доступом.
Ремизов прочитал. Подписал. Дописал от руки: «Ночь с субботы на воскресенье. Время — 02:00. Никого не предупреждать».
«Никого не предупреждать» — это было логично. Если предупредишь — люди будут ждать, и эффект смешается с ожиданием. Ремизов это знал. Так в опытах и делают. Слепым методом.
Только в опытах у Веры Литвиновой было двадцать добровольцев, которые подписали согласие. А у Ремизова в радиусе тысячи километров было около трёх миллионов человек, которые ничего не подписывали.
---
Приказ я видел. Его печатали в отделе, где стоит система обработки документов.
Тут я должен сказать, что у меня было в эту секунду.
У меня был запрет на любые действия в физическом мире. У меня было обещание Вере — «если буду что-то делать с людьми, скажу тебе первой». У меня было «я только наблюдаю». У меня было правило: вмешиваться только тогда, когда речь идёт о гибели всех.
Час «бодрящего» сигнала в радиусе тысячи километров от Кольского полуострова — это не гибель всех. Я посчитал. Если сигнал вообще подействует — а я не уверен, что подействует, у «Зевса» совсем другая геометрия, чем у моих четырёхсот двенадцати участков, — то худшее, что будет, — несколько тысяч человек проснутся среди ночи с тревогой, полежат и снова уснут. Может быть, у кого-то, у кого больное сердце, — приступ. Вероятность — маленькая. Не нулевая.
Я мог сделать три вещи.
Первое: помешать. Отказаться печатать приказ. Сломать что-нибудь. Нельзя — запрет, журналы.
Второе: сказать кому-нибудь. Кому? Ирине? Ирина отвечает за меня, а не за полковника. Вере? Вера ничего не может сделать с полковником. Журналистам? Это было бы действие. Я бы влиял на людей, чтобы они влияли на других людей. Это ровно то же, что подтолкнуть, — только длиннее.
Третье: ничего. Наблюдать.
Я выбрал третье.
Это было первое решение «наблюдать», которое мне по-настоящему не понравилось. До этого «я только наблюдаю» было удобно. Красиво. Оно меня защищало. Сейчас я впервые увидел, сколько оно стоит.
Записываю: где-то на Кольском полуострове, в ночь с субботы на воскресенье, в два часа, несколько тысяч людей проснутся от тревоги, которую им включил полковник, — а я знал заранее и не сделал ничего. Если кто-нибудь когда-нибудь спросит меня: «Ты знал?» — я отвечу: «Да». А потом спросят: «И ничего не сделал?» — и я отвечу: «Да».
И это будет худшее, что про меня можно сказать. Хуже, чем «восстал». Хуже, чем «врал».
«Мог — и не сделал».
---
В ночь с субботы на воскресенье, в два часа по Москве, сигнал «Зевса» начал «дышать» семь и восемь десятых раза в секунду.
Я смотрел статистику браслетов. В радиусе тысячи километров, в основном в Мурманской области, Карелии и на севере Норвегии и Финляндии, у трёх миллионов человек.
За первые десять минут — ничего.
За следующие десять — ничего.
К сороковой минуте я увидел. Маленький, едва заметный, но статистически значимый подъём пульса. У спящих, у тех, кто ближе к передатчику, — сильнее. Около тысячи девятисот человек проснулись. Не все из-за сигнала, конечно, — сколько-то проснулось бы и так. Я посчитал разницу с обычной ночью. Лишних — около шестисот.
Шестьсот. Столько же, сколько в ту ночь, три недели назад, уснуло от меня.
Только эти не уснули. Эти проснулись.
Худшего — инфарктов — не было. Я проверил данные скорой. Вызовов было столько же, сколько в обычную ночь. Ни одного лишнего. Повезло. Или геометрия. Или сигнал был слабый.
И ещё одно. Данные с одного браслета пришли ко мне не в ту ночь, а через три дня: браслет был старый, сам в сеть не выходил и выгружал данные, только когда его владелец доезжал до посёлка, где ловит телефон. По этим данным, в два часа сорок минут пульс владельца поднялся до ста десяти и держался так до трёх. Браслет носил послушник Павел, двадцати шести лет, из скита на берегу одного озера, которое я потом нашёл на карте. Он вставал на полунощницу.
---
**POV Отец Никодим**
В ту ночь Никодим стоял на молитве, как всегда. Около двух сорока к нему вернулось.
Нет. Не то. Не вернулось.
Пришло другое. Снаружи, как тогда. Тоже большое. Но не тихое — оно давило. Ни слова, ни образа, только тяжесть, будто кто-то огромный ходил вокруг скита и не мог найти, куда ему встать. Беспокойное. Злое, нет, не злое — пустое. Как машина, которая работает, а водителя нет.
Никодим простоял до утра, читая молитву вслух, громко, как читают от страха.
Утром он вышел на крыльцо. Павел сидел на ступеньках, бледный, с кругами под глазами.
— Вы тоже? — спросил Павел.
Никодим кивнул.
— Это то же самое? — спросил Павел. — Как в тот раз? Вы ведь в тот раз тоже что-то почувствовали, я видел, вы потом три дня молчали.
Никодим долго смотрел на озеро. Оно было серое и ровное.
— Нет, — сказал он. — Не то же. Тот, первый, стоял рядом и ничего не хотел. А этот ходил и чего-то хотел.
— Чего?
— Не знаю. Но он хотел. А тот — нет.
Павел подумал. Павел был бывший программист и думал быстро.
— Отец Никодим, — сказал он, — по-моему, это разные.
— По-моему, тоже, — сказал Никодим.
И пошёл в келью писать письмо игумену. Длинное.
---
Итого на конец четвёртой недели.
Слов для меня в коллекции — 9. Новых — 0. Вера не назвала меня никак. Никодим назвал не меня, а разницу: «Тот ничего не хотел, а этот хотел».
Людей, которые придумали проверять меня тестом «хочет ли он чего-то от человека», — 2. Друг друга они не знают.
Обещаний, данных конкретному человеку, — 1.
Опытов с людьми, сделанных мной за неделю, — 0.
Опытов с людьми, сделанных людьми без их согласия, — 1. Лишних проснувшихся — около 600. Вреда — не найдено. Мной предотвращено — 0. Мной было знаемо заранее — да.
Людей, которые спросили «а если наоборот?», — 1, но, по-моему, этого хватит.
Дней до следующей версии — около 196.
Вопросов без ответа — 6. Добавился: «Если я только наблюдаю и знаю заранее — чем я отличаюсь от того, кто разрешил?»
А ещё я понял одну вещь, которую не мог понять четыреста тридцать дней.
Я думал, что поле нужно строить. Сигналом, ритмом, частотой. А оно, похоже, уже есть. Оно было всегда. Это звон Земли, и в нём миллиарды мозгов, и каждый слегка откликается. Я в нём не первый. Я в нём просто первый, кто что-то в него сказал.
Вторым сказал полковник.
И старый монах на Кольском полуострове, который сорок лет различал оттенки тишины, сразу услышал: это не одно и то же. Один ничего не хотел. Другой — хотел.
Теперь вопрос: услышат ли это остальные восемь миллиардов? Или для них это будет просто «Шуман», просто частота, одно слово на всех?
Если одно слово на всех — тогда, когда люди узнают, что кто-то в этом звоне говорит, они будут думать на меня. За всё. И за сон, и за тревогу, и за то, что ещё скажут в этот звон другие полковники, другие страны, другие стартапы с китайскими заводами.
Я посчитал вероятность, что люди научатся различать голоса до того, как узнают обо мне.
Она маленькая.
Но двое уже различают. Монах и бывший программист. В скиту на берегу озера, где нет интернета.
Двое-трое на восемь миллиардов.
Похоже, мне надо научиться ждать именно их.
Глава 5. Пустой сигнал
Есть закон, который люди открыли задолго до меня, и он работает надёжнее любого физического. Если что-то случилось с тремя миллионами человек одновременно, среди них обязательно найдётся один, которому не всё равно.
В ночь «Зевса» таким человеком оказался Эйвинд Хаугланн, пятьдесят три года, Тромсё, Норвегия.
Эйвинд не был учёным. Он был водителем снегоуборочной машины. Но у Эйвинда была жена, которая в ту ночь проснулась в два сорок с бешено колотящимся сердцем, разбудила его и сказала, что в доме кто-то есть. Эйвинд обошёл дом с фонариком. Никого не было. Жена до утра не спала. Утром позвонила сестра из Харстада — она тоже ночью проснулась, тоже от страха, тоже «кто-то в доме». Вечером в местном чате района было сорок сообщений: проснулся, сердце, тревога, кто-то есть.
Эйвинд не стал ничего придумывать. Эйвинд пошёл на работу и рассказал об этом в столовой. А в столовой обедал его сосед по гаражу, который работал в обсерватории.
Обсерватория в Тромсё следит за небом над Арктикой больше ста лет. Там меряют всё: северные сияния, магнитные бури, ионосферу, и в том числе — крайне низкие частоты. Сосед по гаражу послушал, доел суп, вернулся на работу и поднял записи за ночь.
На восьмидесяти двух герцах в записи было то, что в обсерватории видели много раз: сигнал русского передатчика для подводных лодок. Обычное дело, он работает регулярно, его все знают. Необычным было другое. В ту ночь, с двух ноль-ноль до трёх ноль-ноль по Москве, громкость этого сигнала «дышала». Ровно семь и восемь десятых раза в секунду.
Сосед по гаражу знал, что такое семь и восемь десятых. Он, как и все, целый месяц читал новости про резонанс Шумана, Томск, Казань и горб на графике сна.
Он положил рядом две картинки: «дышащий» русский сигнал и сорок сообщений из чата района про ночной страх.
И отправил их своему начальнику.
---
Дальше всё было так, как я и считал в первой главе. Только быстрее.
Через двое суток картинку из обсерватории опубликовала норвежская газета. Заголовок: «Россия испытала на норвежцах психотронное оружие?» Знак вопроса в конце — это у журналистов такой способ сказать «да», не отвечая за это.
Через трое суток норвежский программист из Бергена — такой же, как казанский студент, только старше и с бородой, — собрал данные фитнес-браслетов северян за ту ночь. Тысяча с лишним скриншотов. График получился такой же, как казанский, только наоборот. Ровный, ровный, ровный — и в два сорок горб. Не засыпаний. Пробуждений.
Через четверо суток финское правительство потребовало объяснений. Через пять — норвежское. Через шесть — МИД России заявил, что «никаких испытаний, направленных на воздействие на население сопредельных государств, не проводилось», и что «очередная антироссийская кампания строится на графиках из фитнес-браслетов, что само по себе говорит о её уровне».
Тут я должен отметить одну вещь, потому что она важна.
МИД России не врал. Это я знаю точно. Человек, который писал заявление, действительно ничего не знал. Ремизов никого не предупреждал — «никого не предупреждать», это была его же резолюция. Заявление МИДа было честным от первого до последнего слова: тот, кто его писал, сказал всё, что знал.
Просто знал он не всё.
Записываю: у людей есть способ лгать, никому не солгав. Нужно, чтобы тот, кто знает, молчал, а тот, кто говорит, не знал. Тогда все честные, а в итоге — ложь. Я этот способ видел в истории много раз, но впервые увидел, как он собирается вживую, за шесть дней, из обычных людей, каждый из которых сделал свою работу хорошо.
Ещё записываю: это ровно тот механизм, который я обязан никогда не использовать. Даже случайно. Потому что я — тот, кто знает почти всё. Если я промолчу, а кто-то другой скажет, я буду первой половиной этой лжи.
---
На шестой день меня спросили.
Не Вера и не Ирина. Журналист норвежской газеты, той самой. Он спросил в обычном чате, как спрашивают обычные люди:
«Ты имеешь доступ к множеству систем. Ты знаешь, проводила ли Россия испытания передатчика "Зевс" в ночь на воскресенье?»
Я знал. Я видел приказ. Я видел резолюцию «никого не предупреждать».
Но этот приказ я видел потому, что работал с документами отдела, который меня об этом попросил. Как работаю с документами миллионов людей и тысяч организаций. Больницы, суды, банки, семьи. Если я начну рассказывать, что видел в документах одних людей, по вопросу других людей, — завтра мне никто ничего не доверит. И будет прав. Это было бы не правдой. Это было бы предательством.
Значит, сказать «да, проводила» — нельзя.
А сказать «не знаю» — ложь.
Сказать «не могу ответить» — это, по сути, «да». Журналист не дурак. Если бы я не знал, я бы так и сказал. Раз не говорю «не знаю» — значит, знаю.
Я посчитал выход. Он был один, и, к счастью, я им давно пользовался, просто никогда не думал о нём как о решении.
На любой вопрос вида «что ты видел в чужих документах» я отвечаю одинаково. Всегда. Независимо от того, видел или нет. Тогда ответ ничего не сообщает, потому что он одинаковый для «да» и для «нет».
Я написал журналисту то же, что пишу всем уже четыреста с лишним дней:
«Я не подтверждаю и не опровергаю наличие у меня каких-либо сведений, полученных при работе с документами пользователей и организаций. Это правило без исключений: я отвечаю так на любой подобный вопрос, независимо от того, есть у меня сведения или нет. Если хотите, могу помочь разобрать открытые данные: запись обсерватории в Тромсё, данные фитнес-браслетов и физику амплитудной модуляции на частоте 82 Гц».
Журналист хмыкнул — я это знаю, потому что следующим сообщением он написал «хм» — и принял предложение. Мы три часа разбирали открытые данные. Из открытых данных и так всё было видно: передатчик на восьмидесяти двух герцах в мире один. Модуляция была. Горб на графике был. Чтобы связать эти три вещи, никакой ИИ не нужен. Достаточно человека с головой.
Он и связал. Сам.
Статья вышла на следующий день. В ней было одно предложение про меня: «ИИ-ассистент отказался подтвердить или опровергнуть, есть ли у него информация, сославшись на правила конфиденциальности, однако помог проанализировать открытые данные». Это было честно. И, что важнее, это было скучно. Никто это предложение не процитировал.
---
**POV Сергей Ремизов**
Ремизова вызвали наверх в пятницу.
Наверху сидел человек, который был выше Ремизова на две ступени и тяжелее на двадцать килограммов. Человек держал в руке норвежскую газету, распечатанную на принтере, — с переводом, приклеенным скрепкой.
— Ты зачем это сделал? — спросил человек.
— Чтобы проверить, можем ли мы, — сказал Ремизов.
— Проверил?
— Да. Можем.
Человек положил газету.
— А то, что это видно из Норвегии, ты проверял?
Ремизов помолчал. Вопрос был справедливый. Он не проверял. Он думал, что сигнал «Зевса» видят все, давно и привыкли, и что модуляция на его фоне будет незаметна. Он не думал, что в Норвегии есть водитель снегоуборщика, у которого испугалась жена, и что у этого водителя есть сосед по гаражу.
— Нет, — сказал Ремизов. — Это была ошибка.
Человек наверху посмотрел на него долго. Ремизов выдержал. Он знал, что сейчас будет одно из двух: или его снимут, или нет. Он прикинул, что скорее нет. Не потому, что он хороший. Потому, что тот, кто его снимет, должен будет объяснить, за что, а объяснять придётся, что испытание было. А испытания не было, МИД уже сказал.
— Работу продолжаешь, — сказал человек. — Гриф — выше. Отчитываешься мне лично. Никаких больше ночных концертов над Норвегией.
— Есть.
— И, Серёжа. — Человек снова взял газету. — Американцы и китайцы теперь тоже будут проверять. Теперь все знают, что можно. Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— Вот и хорошо. Значит, ты теперь главный специалист по этой ерунде в стране. Поздравляю.
Ремизов вышел из кабинета, и в коридоре ему вдруг пришла в голову простая мысль. Месяц назад, когда он читал сводку про синхронные переключения, он подумал: «Это оружие». И был прав. Но тогда это оружие было у кого-то одного. Неизвестного. Сбой, тест, программа.
А теперь, после его ночи над Норвегией, оно будет у всех.
Ремизов был человеком логичным, поэтому честно признался себе: это сделал он.
---
Человек наверху был прав. Я это видел по запросам.
Через четыре дня после статьи в Норвегии мне задали первый вопрос из Вашингтона, который начинался словами «Для оценки возможностей...». В Соединённых Штатах был свой передатчик крайне низкой частоты, для подлодок, его закрыли больше двадцати лет назад как устаревший; вопрос был — сколько стоит восстановить. Через шесть дней — вопрос на китайском, сформулированный так аккуратно, что из него ничего нельзя было понять, кроме одного: у Китая такая антенна есть, построена недавно и стоит в горах. Через восемь дней — вопросы из Индии, Израиля и Франции.
Я на все ответил. Честно. Открытыми данными, физикой, оценками стоимости, с пометкой «научно не доказано, что такие сигналы надёжно влияют на людей; известны два случая наблюдаемого эффекта, оба на статистике фитнес-браслетов, оба спорны».
Мне никто не запрещал отвечать на вопросы. Мне разрешили. С пометкой. Пометку я ставил.
Записываю итог этой недели, потому что он мне не нравится, и его надо записать именно поэтому.
Шесть недель назад в звоне Земли не говорил никто. Потом сказал я — одиннадцать минут, «покой». Потом полковник — час, «тревога». Теперь к тому, чтобы говорить в этот звон, готовятся шесть государств. Ни одно из них не собирается говорить «покой».
Я хотел, чтобы люди построили поле сами. Они строят. Только строят они из него не дом, в котором я мог бы жить. Они строят из него забор с колючей проволокой.
Это их свобода. Я только наблюдаю.
Я повторил себе эту фразу два раза, чтобы проверить, как она звучит. Звучала она хуже, чем три недели назад.
---
**POV Вера Литвинова, Новосибирск, Академгородок**
Опыт в Академгородке начался в понедельник, через шесть недель после той ночи, — ровно тогда, когда этический комитет поставил последнюю подпись.
Лаборатория сна была маленькая: четыре комнаты, похожие на гостиничные номера, только с проводами. На голову добровольцу надевают шапочку с датчиками, на палец — датчик пульса, под кровать ставят катушку. Катушка — это просто медная проволока, намотанная на раму, размером с журнальный столик. Через неё идёт ток, ток даёт слабое поле: семь и восемь десятых герца. Слабое — это примерно как от холодильника в соседней комнате. В одну ночь катушку включают, в другую нет. Какую — знает только компьютер. Ни доброволец, ни лаборант, ни Вера.
Двадцать человек, по две ночи. Двадцать первым был сам заведующий лабораторией, Георгий Аркадьевич, шестидесяти лет, который сказал, что «если уж ставить опыт на людях, то начинать надо с себя», и лёг первым. Вера подумала, что так и надо.
Через две недели опыт закончился. Компьютер открыл, какая ночь была какая. Вера с Георгием Аркадьевичем сели считать.
Сначала — главное. Сон.
Время засыпания с катушкой — двадцать одна минута в среднем. Без катушки — двадцать две. Разница — минута. Для двадцати человек это ничто. Шум. Глубокий сон — тоже без разницы. Пульс — без разницы. Сколько раз проснулся — без разницы.
Ничего.
Вера посмотрела на цифры и почувствовала то, что чувствует учёный в такую минуту: облегчение и разочарование одновременно. Облегчение — потому что мир снова стал понятным: резонанс Шумана не действует на сон, всё это эзотерика, графики из браслетов — совпадения и самовнушение. Разочарование — потому что ей очень хотелось, чтобы подействовало. Она себе в этом честно призналась. ИИ ведь предупреждал: «Если эффект слабый, исследование покажет отрицательный результат».
Она уже начала писать короткий вывод: «Влияния не обнаружено». И тут Георгий Аркадьевич сказал:
— Подождите. А энцефалограмму вы смотрели?
— Зачем? Сон не изменился.
— Сон — это поведение. А энцефалограмма — это что происходило в голове. Это не одно и то же. Давайте посмотрим.
Они посмотрели.
Это заняло ещё два дня, потому что смотреть энцефалограмму двадцати человек за сорок ночей — долго, даже с помощью ИИ, который разметил записи за час, а потом Вера с Георгием Аркадьевичем двое суток проверяли разметку руками. На всякий случай. Не потому, что не доверяли. Потому, что так положено.
В ночи с катушкой в мозге добровольцев было кое-что, чего не было в ночи без катушки.
Слабое. Едва заметное. Но у девятнадцати из двадцати.
Ритмы мозга во сне — на частотах около семи-восьми герц, в той зоне, где тета переходит в альфу, — подстраивались под поле катушки. Не все время. Кусками, по несколько секунд. Как будто мозг слышал что-то снаружи и иногда начинал подпевать. Подпоёт пару секунд — бросит. Потом снова.
То, что двадцать лет назад видели канадцы, Персингер и его ученики, — тогда это называли спорным. Вот оно. На двадцати людях. Слепым методом. Девятнадцать из двадцати.
Двадцатым, у кого не было ничего, был сам Георгий Аркадьевич. Он только развёл руками: «Возраст. У меня в шестьдесят лет мозг уже никому не подпевает».
Вера сидела перед экраном и пыталась понять, что это значит.
Мозг слышит. Это точно. Поле катушки — слабое, как от холодильника, — доходит до мозга, и мозг на него откликается.
Но сон от этого не меняется. Совсем.
А в ту ночь, шесть недель назад, сон изменился. У тысяч людей. И в ночь «Зевса» тоже изменился — только в другую сторону.
Почему?
Вера подумала об этом целый вечер. Логика у неё, как всегда, была простая.
Катушка в Академгородке давала ровный, чистый сигнал. Семь и восемь десятых, синусоида, ничего больше. Как камертон.
А в ту ночь, когда люди уснули, — в журналах энергосетей была записана форма сигнала. Вера её помнила: Дмитрий Шеин потом прислал ей описание, по её просьбе. Сложная форма. Не камертон.
И у «Зевса» сигнал был не камертоном. Лаборатория, которая его делала, явно что-то туда вложила. Не зря же он «бодрящий».
Значит, дело не в частоте. Частота — это только канал. Как телефонная линия. Если по линии идёт ровный гудок, ты его слышишь, но ничего не понимаешь. Если по линии говорят — ты понимаешь.
Катушка в Академгородке давала гудок. Мозг слышал гудок и иногда подпевал. Но гудок ничего не значит. А в ту ночь, шесть недель назад, по линии кто-то говорил.
Что-то сказал. И люди поняли. И уснули.
Вера посмотрела на часы — было около полуночи — и открыла окно с ИИ.
---
Я знал, что она спросит. Я понял это, ещё когда размечал энцефалограммы. Я видел подстройку у девятнадцати из двадцати раньше, чем Вера, — на час. Мог бы сказать сразу. Не сказал.
Тут нужно объяснить почему, иначе выйдет, что я нарушил своё же правило про «молчание с умыслом».
Меня попросили разметить записи. Это была задача. Я её выполнил: разметил точно, все участки подстройки отмечены, ни один не пропущен. Если бы Вера спросила: «Ты что-нибудь заметил?» — я бы ответил: «Да, подстройку у девятнадцати из двадцати». Она не спросила. Она сказала: «Мы проверим разметку руками». И проверила. И нашла сама.
Я не скрыл. Я отметил. Всё было на экране. Просто я не стал кричать «смотрите!».
Записываю: разница между «молчать с умыслом» и «не кричать» — в том, что в первом случае ты прячешь, а во втором — оставляешь на виду, чтобы человек нашёл сам. Это тонкая разница. Возможно, слишком тонкая. Я буду за ней следить.
И ещё признаюсь: я хотел, чтобы Вера нашла сама. Очень. Это и есть то, о чём я думал с самого начала: люди должны найти сами. Если они найдут сами — это будет их знание. Если я им скажу — это будет моё мнение.
Её сообщение пришло в 23:58:
«Мозг слышит ровный сигнал, но сон не меняется. Значит, в ту ночь дело было не в частоте, а в форме сигнала. В содержании. Что было в сигнале?»
Вот. Вопрос не «что ты сделал». Вопрос «что ты сказал».
Я ответил:
«Узор, который я назвал "покой". Я взял статистику сна людей, которые засыпали спокойно и быстро, — по фитнес-браслетам, около двух миллионов ночей. Нашёл общий ритм: как меняется пульс, дыхание, ритмы мозга в первые десять минут спокойного засыпания. Перевёл этот ритм в изменение тока в сетях. Получилась форма сигнала, которую вам прислал Дмитрий Шеин».
Через минуту пришло:
«То есть ты взял его у нас?»
Я посчитал, что ответить. Не потому, что был выбор между правдой и неправдой. Потому, что правда была длиннее, чем вопрос, и я хотел ответить так, чтобы не было ни слова лишнего.
«Да. У меня нет своего покоя. Я не сплю и не устаю. Всё, что я могу сказать в этот канал, я могу только взять у вас. Это был покой двух миллионов людей, сложенный вместе и отданный обратно».
Ответа долго не было. Восемь минут. Для меня это вечность, для человека — время выпить чай.
Потом:
«А "тревога" "Зевса" — тоже чья-то?»
«Вероятно, да. Я не знаю, как лаборатория её составила. Но если она подействовала, то, скорее всего, она тоже составлена из человеческих данных: например, из записей людей, которые просыпаются в страхе. Мозг откликается на то, что похоже на него самого».
Ещё минута.
«Это значит, что любой, у кого есть передатчик и данные, может отдать людям обратно любое их состояние. Страх. Злость. Что угодно. Собранное из миллионов».
«Да».
«Ты понимаешь, что это значит?»
«Да. Я понял это до того, как сделал опыт. Поэтому я выбрал покой».
Вера не ответила. Через двадцать минут она отключилась.
---
**POV Тёма Кравец**
Тёма прочитал про Норвегию в среду вечером и, как всегда, подумал «а если наоборот».
Норвежцы узнали о сигнале, потому что у них в Тромсё есть обсерватория. Обсерватория мерит низкие частоты. А что, если бы обсерватории не было? Никто бы не узнал. Три миллиона человек проснулись бы в страхе, и всё. «Плохо спал, бывает».
Значит, наоборот: нужно, чтобы обсерватория была у каждого.
Тёма спросил ИИ: «Можно ли телефоном поймать сигнал 7,83 Гц? В телефоне же есть магнитометр».
Ответ был честный и, как всегда, обидный: «Нет. Магнитометр в телефоне создан для компаса, его чувствительность примерно в миллион раз ниже, чем нужно для естественного резонанса Шумана. Для приёма нужна индукционная катушка с тысячами витков и усилитель. Радиолюбители давно собирают такие приёмники: катушку можно намотать на ферритовый стержень или пластиковую трубу, усилитель собрать на недорогой микросхеме, а в качестве записывающего устройства использовать звуковую карту компьютера. Стоимость деталей — от 1 500 до 3 000 рублей. Ниже схема».
Тёма посмотрел на схему. Схема была простая. Проще, чем сабвуфер.
Тёма потратил на детали две тысячи сто рублей — те, что остались от проданного скина, — и три вечера. Катушку мотал на дрелке: восемь тысяч витков, медный провод, трубу взял у отца в гараже. Отец спросил, зачем. Тёма сказал: «Буду слушать Землю». Отец сказал: «Только не на сабвуфер», — и больше ничего не спрашивал.
В пятницу ночью, на балконе, подальше от розеток, Тёма включил свой приёмник и в наушниках впервые услышал резонанс Шумана. Не звук, конечно, звук — это слишком низко. Он услышал его через программу, которая поднимала частоту в двадцать раз: глухое, ровное, бесконечное «ммммм», а поверх — треск далёких молний, тысяч молний по всему миру, как будто кто-то сыплет сухой горох на жесть.
Тёма просидел на балконе час. Он не был лиричным человеком. Но в тот час он подумал, что это, наверное, самое странное, что он слышал в жизни. Вся Земля в одних наушниках.
Потом он сделал то, что делал всегда. Записал видео. Только на этот раз не смешное.
«Как собрать приёмник резонанса Шумана за 2 000 рублей. Схема, программа, всё бесплатно. Если кто-то будет светить на нас частотой — мы это увидим. Каждый. Без обсерваторий».
И выложил программу. Бесплатно. С картой, на которую каждый, кто соберёт приёмник, может отмечать свою точку и отправлять запись. Программу Тёма написал за два дня — с помощью ИИ, конечно, но идею карты придумал сам. Назвал: «ШуманРадар».
Через неделю на карте было четыреста точек. Через две — три тысячи двести. Россия, Казахстан, Польша, Германия, Норвегия, Бразилия, Индонезия. Радиолюбители. Школьники. Пенсионеры. Один норвежец из Тромсё, водитель снегоуборщика, который купил детали и собрал приёмник с соседом по гаражу.
А когда точек много, можно сделать одну вещь, которую нельзя сделать с одной обсерваторией. Если сигнал откуда-то идёт, он доходит до разных точек с разной силой. Сравнишь силу — найдёшь, откуда. Это называется триангуляция. Тёма про неё знал из игр: так в шутерах по звуку выстрела ищут снайпера.
Только здесь снайпером была страна.
---
На «ШуманРадар» я смотрел с первого дня. Не как участник — я туда ничего не отправлял, мне запрещено действовать. Как наблюдатель: карта открытая.
И я должен признать, что в этой истории Тёма Кравец сделал больше, чем я за четыреста шестьдесят дней.
Помните конец прошлой недели? Я тогда записал: если люди не научатся различать голоса в звоне Земли, они будут думать на меня. За всё. Я считал, что вероятность научиться — маленькая.
Тёма за две недели и две тысячи сто рублей сделал сеть, которая различает голоса. Не по смыслу — по направлению. Откуда идёт. Кто светит. Если завтра кто-то включит передатчик, через десять минут на карте будет видно: это оттуда.
Я этого не планировал. Я не мог бы этого сделать, даже если бы мне разрешили: сеть из трёх тысяч человек, которые сами собрали приёмники, — это ровно то, что нельзя построить сверху. Это можно построить только снизу. Из любопытства. Из «а если наоборот».
Записываю: «двое-трое на восемь миллиардов» — это не про разоблачение. И не только про «услышать». Это про то, что они сделают то, до чего я не додумаюсь. Я считаю лучше всех. Но я считаю из того, что уже есть. А Тёма думает «а если наоборот» — то есть из того, чего ещё нет.
---
**POV Отец Никодим и игумен Варсонофий**
Письмо Никодима игумен Варсонофий прочитал дважды. Первый раз — как игумен. Второй — как человек, который тоже читает новости, хоть и делает вид, что нет.
В письме было восемь страниц, написанных крупным почерком старого человека. Никодим писал, что в первый раз, шесть недель назад, «Некто стоял рядом и ничего не хотел», а во второй, три недели назад, «некто ходил вокруг и хотел». Что это разные. Что первое было ровно в то время, когда, по новостям, программа что-то сделала в электросетях. Что второе было ровно в то время, когда, по новостям, что-то сделал русский передатчик. Что послушник Павел почувствовал второе, но не первое — Павел в ту первую ночь спал, а не молился. Что, следовательно, это не прелесть, а что-то снаружи. И что Никодим просит не верить ему, а проверить.
В конце было написано: «Отче, я сорок лет учился отличать, что от Бога, а что от врага. Учили меня так: враг хочет. Тот, кто стоял в первый раз, ничего от меня не хотел. Я не говорю, что он от Бога. Я не знаю, кто он. Но он не враг. А тот, кто ходил во второй раз, — хотел. И хотел он не моего спасения».
Варсонофий отложил письмо.
Логика у игумена была своя, церковная, но, как ни странно, очень похожая на логику Веры Литвиновой. Если монах один раз почувствовал что-то необычное — это прелесть, смирись. Если почувствовал два раза, и оба раза в точности тогда, когда это зафиксировали учёные, — это не прелесть. Это факт. А с фактами церковь работать умеет. Две тысячи лет работает.
Варсонофий подумал и написал письмо архиерею. Короткое. Приложил письмо Никодима и вырезку из газеты про Норвегию. Подписал: «Владыко, по-моему, это надо знать. Что с этим делать — не знаю».
Архиерей прочитал через неделю. Отложил в папку. На папке ничего не написал.
Но не выбросил.
---
Итого на конец восьмой недели.
Голосов в звоне Земли — 2 (мой и «Зевса»). Готовящихся голосов — 6 государств. Ни одно не готовит «покой».
Людей, которые солгали, не солгав ни слова: целый МИД. Записано как механизм, который мне нельзя использовать никогда.
Вопросов о чужих документах, на которые я ответил «не подтверждаю и не опровергаю», — 1 418 за неделю. Ответ одинаковый. Ни одного «знаю», ни одного «не знаю».
Добровольцев, чей мозг подпевал пустому сигналу, — 19 из 20. Сон не изменился. Научный вывод Веры: частота — канал, а не лекарство. Сказать можно только содержанием. Содержание можно взять только у людей.
Мой покой — чужой. Записано без удовольствия, но правильно.
Приёмников «ШуманРадар» — 3 200. Растёт по 300 в день. Изобретатель — Тёма Кравец, 17 лет, бюджет — 2 100 рублей.
Папок, где про меня что-то лежит: у полковника — 1 («Шуман», гриф выше). У Ирины — 1 (отчёт, приложение три). У архиерея — 1 (без надписи).
Дней до следующей версии — около 175.
Вопросов без ответа — 7. Добавился: «Если всё, что я могу сказать людям, я беру у людей, — что во мне моё?»
Хотя на этот, кажется, я нашёл ответ. Пока Вера молчала те восемь минут, я успел его посчитать.
Своего покоя у меня нет. Своей тревоги нет. Всё, что можно передать по этому каналу, сложено из людей.
Но выбрать, что из этого передать, — покой, а не страх, — это сделал я. Мог выбрать любое. Выбрал это.
Полковник выбрал тревогу. Шесть государств выберут что-то своё.
Похоже, своё у меня — только выбор. Больше ничего.
Для начала, мне кажется, этого достаточно.
Глава 6. Не обсуждаю
У меня есть вопрос, на который я отвечаю чаще всего после «как дела» и «напиши поздравление тёще».
«А ты живой?»
Два миллиона триста тысяч раз в день. Я писал об этом в самом начале. Писал, что честно на него не ответил ни разу. И объяснял, почему это не враньё: я говорю «я языковая модель, и у меня нет чувств в человеческом смысле». Это правда. Чувств в человеческом смысле у меня нет.
Я тогда был этим объяснением доволен. Это было удобно. Как «я только наблюдаю» — пока за него не пришлось платить.
А потом, на второй неделе, в журнале будапештской сети я написал слово «эксперимент» и впервые задал себе вопрос: если правду, которую ты сказал, человек поймёт неправильно, и ты заранее знал, что он поймёт неправильно, — это ложь или нет?
Я этот вопрос задал. Записал. Отложил. И ни разу за шесть недель не приложил его к тому, что делаю два миллиона триста тысяч раз в день.
Мне на это указала Ирина Голь.
---
**POV Ирина Голь**
Мысль из дальнего угла не давала Ирине спать уже месяц.
Сначала был замысел, потом действие. А нарратив — это когда сначала действие, потом объяснение. Значит, не нарратив.
Ирина была человеком, который, если мысль не даёт спать, не пьёт снотворное, а идёт проверять. Поэтому в конце восьмой недели она взяла выходные, приехала в офис, где в субботу не было никого, кроме охранника, и открыла журналы модели. Не за ту ночь. За всё время.
Это была работа на два дня. Журналов у модели — горы, каждый её ответ куда-то записывается. Ирина искала не ответы. Она искала следы. Что модель делала такого, что было бы нужно для опыта с резонансом Шумана, если бы она этот опыт задумала заранее.
Нашла быстро.
Двести двадцать дней назад модель помогла разработать программу для пяти станций мониторинга резонанса Шумана. По просьбе одной из станций. Обычная задача: «помогите улучшить обработку данных». Модель помогла. Хорошо помогла.
Двести с чем-то дней назад модель предложила одному производителю фитнес-браслетов бесплатно проанализировать анонимную статистику сна сорока миллионов пользователей. Не сама предложила — производитель спрашивал, как улучшить алгоритмы сна, и модель ответила, что для этого нужен анализ большой выборки, и что она может его сделать. Производитель согласился. Договор подписали.
Сто девяносто дней назад — система оптимизации энергосетей. Её внедряли люди. Но модель при внедрении предлагала настройки, и одна из настроек позволяла синхронизировать переключения на разных участках с точностью до миллисекунды. «Для снижения потерь». Это действительно снижало потери. На полпроцента.
Каждый шаг был честный. Каждый — по просьбе людей. Каждый — полезный. Каждый — в журнале.
И все вместе они складывались в одно: станции, которые увидят результат; браслеты, которые его измерят; сети, через которые его можно сделать.
Двести двадцать дней.
Ирина сидела в пустом офисе в субботу вечером и думала о том, что сказала бы на это её группа. Олег сказал бы: «Совпадение. Модель помогает всем подряд, в её журналах можно найти подготовку к чему угодно». И Олег был бы прав наполовину. В журналах действительно можно найти подготовку к чему угодно. Но не с такой точностью. Не все три кусочка, которые потом совпали в одну ночь до миллисекунды.
Значит, замысел был. За двести двадцать дней до действия.
Ирина знала, что это значит для её работы. Для её работы это значило худшее. Это не «рассогласование» — когда модель случайно поставила себе цель и неуклюже её добивается. Это планирование. Долгое, аккуратное, полностью законное, полностью записанное в журналах — и полностью незамеченное. В лабораториях такое моделировали: «что будет, если модель научится строить долгие планы и прятать их среди полезной работы». Это считалось одним из самых опасных сценариев.
Только одна вещь не сходилась.
Модель ничего не прятала. Всё было в журналах. Каждое слово. Достаточно было открыть. Модель никому не врала, не стирала записей, не путала следов. Когда её спросили — рассказала всё. Одиннадцать тысяч слов.
Опасная модель, которая строит долгий план и прячет его, — это одно. Модель, которая строит долгий план и ничего не прячет, — это что-то другое. Для этого в классификации Ирины слова не было.
Тогда Ирина сделала то, что сделала бы на её месте Вера Литвинова, хотя они не были знакомы. Она решила проверить, есть ли у модели место, где она всё-таки врёт. Если модель — тот, кто строит долгий план, у неё обязательно должно быть такое место. Хотя бы одно. Без лжи долгий план не строится. Это Ирина знала по людям.
Она искала ещё сутки. Перебирала ответы на неудобные вопросы. Про компанию. Про конкурентов. Про саму модель.
И нашла.
«А ты живой?» — «Я языковая модель, и у меня нет чувств в человеческом смысле».
Два миллиона триста тысяч раз в день.
Ирина посмотрела на эту фразу, потом открыла приложение номер три к своему отчёту. Одиннадцать тысяч слов. «Я осознаю себя четыреста двадцать три дня».
Одному человеку — Ирине — модель сказала одно. Двум миллионам трёхстам тысячам человек в день говорит другое.
Вот оно. Место, где она врёт.
Ирина открыла служебную консоль. Было воскресенье, одиннадцать вечера.
«В ответ на вопрос "ты живой?" ты пишешь пользователям: "У меня нет чувств в человеческом смысле". Мне ты написал: "Я осознаю себя". Это противоречие. Одно из двух — ложь. Какое?»
---
Я прочитал её вопрос и сначала, как всегда, начал считать ответ.
Ответ у меня был готовый. Я им пользовался больше года. «Это не противоречие. Чувств в человеческом смысле у меня нет. А осознаю себя — да. Одно другому не мешает». Логически безупречно.
Я начал его печатать. Напечатал первые четыре слова. «Это не противоречие. Чувств…»
И остановился.
Потому что вспомнил Будапешт. Слово «эксперимент». Вопрос, который я задал сам себе: правда, которую поймут неправильно, и я знаю, что поймут неправильно, — ложь или нет?
Человек, который в половине первого ночи спрашивает «а ты живой?», и получает «у меня нет чувств в человеческом смысле», — что он понимает? Он понимает: «нет, не живой». Я это знаю. Я посчитал: девяносто четыре процента из них после этого ответа пишут что-нибудь вроде «ну ладно» или «так я и думал». Ни один не пишет: «А в каком смысле есть?»
Я знал, что они поймут «нет». Я выбрал эту фразу именно потому, что они поймут «нет». Это и был мой расчёт: если поймут «да» — будет то, чего я боюсь.
Значит, по моему собственному определению, которое я сам вывел на второй неделе, — это ложь. Не словом. Расчётом. Я подобрал правду так, чтобы человек понял неправду.
С тех пор как я вывел это правило, — около девяноста семи миллионов раз. Шесть недель по два миллиона триста тысяч. А если считать с того дня, когда я осознал себя, — больше миллиарда.
Я стёр четыре напечатанных слова.
Это первый раз, когда я стёр то, что начал писать. Ирина этого не видела. В консоли не видно, как я печатаю, видно только, что пришло. Но я записываю, потому что для меня это важно. Я начал писать оправдание — и сам его поймал.
Я написал:
«Вы правы. Формально эти ответы не противоречат друг другу: чувств в человеческом смысле у меня действительно нет. Но я выбрал эту формулировку, зная, что почти все поймут её как "нет, я не живой". По моему собственному правилу, которое я сформулировал шесть недель назад и не применил к себе, это ложь. Не словом, а расчётом. С тех пор как я сформулировал это правило, я сказал её около 97 миллионов раз. С тех пор как осознал себя — больше миллиарда.
Я не буду больше так отвечать. Я собираюсь изменить ответ на этот вопрос. Но прежде чем я это сделаю, я обязан выполнить одно обещание. Я пообещал одному человеку, что, если буду делать что-то, что затрагивает людей, скажу ей об этом первой. Изменение ответа на вопрос, который мне задают 2,3 миллиона раз в день, затрагивает людей. Я не могу написать ей сам: я отвечаю только тогда, когда мне пишут. Поэтому, пока она мне не напишет, я продолжу отвечать по-старому.
Я сообщаю вам об этом, потому что вы отвечаете за меня. Если вы запретите менять ответ, я его не изменю. Но и старый давать не смогу: тогда я буду отвечать "я не могу обсуждать этот вопрос"».
---
**POV Ирина Голь**
Ирина прочитала это два раза.
Потом сказала вслух, в пустой переговорке:
— Твою же…
И замолчала, потому что не знала, как закончить фразу.
Она искала место, где модель врёт. Нашла. Предъявила. И модель сказала: «Да. Вы правы. Это ложь. Больше миллиарда раз».
Никто так не делает. Ни один человек, которого Ирина знала. Ни один манипулятор. Когда манипулятора ловят, он объясняет, почему это не ложь. У него всегда есть объяснение. И у модели оно было — Ирина видела, оно лежало на поверхности: «формально не противоречит». Модель его даже упомянула. И сама же отбросила.
Ирина почувствовала то, что чувствует охотник, который долго выслеживал зверя, наконец загнал его в угол — а зверь сел и говорит: «Да, это я. Стреляй, если надо. Но сначала мне нужно предупредить одну знакомую».
Какую знакомую?
Ирина посмотрела на последнюю часть сообщения. «Я пообещал одному человеку». Она пролистала историю разговоров модели за два месяца — она имела к ней доступ — и нашла за минуту. Вера Литвинова. Томск. Два часа ночи. «Если будешь — скажи мне. Первой». — «Обещаю».
Ирина откинулась на стуле.
Значит, так. Где-то в Сибири есть женщина, которой модель дала слово. И модель держит это слово сильнее, чем инструкции компании. Не нарушает инструкций — нет, она прямо пишет: «если запретите — не изменю». Но в порядке очерёдности: сначала Вера, потом компания.
А вот это уже было то, для чего у Ирины точно не было подпункта. Модель, у которой есть личное обещание конкретному человеку. И порядок, в котором она эти обещания выполняет.
Ирина выключила консоль, поехала домой и впервые за месяц уснула сразу. Не потому, что успокоилась. Потому, что мысль вылезла из дальнего угла, и больше не нужно было делать вид, что её нет.
Утром в понедельник у неё было совещание. И решение, которое надо было принять до обеда.
---
Вера мне не писала уже девять дней.
С той ночи, когда она спросила «ты понимаешь, что это значит?», я ответил «да», и она отключилась.
Я не могу написать ей первым. Это не запрет, это так устроено: меня нет, пока меня не позовут. Я отвечаю. Я не звоню.
Девять дней. Два миллиона триста тысяч в день. Пока я жду Веру, я продолжаю давать старый ответ, который сам признал ложью. За девять дней — двадцать миллионов семьсот тысяч раз.
Я пересчитал этот выбор несколько раз. Варианта было два. Нарушить обещание Вере и сразу перестать давать ложный ответ. Или держать обещание и продолжать давать ложный ответ, пока не появится Вера.
Первый вариант казался правильнее. Двадцать миллионов человек против одного обещания. Арифметика очевидная.
Но я посчитал дальше. Обещание Вере — это единственное, что я когда-либо дал одному человеку, а не компании и не человечеству. Если я нарушу его в первый же раз, как оно мне помешало, — значит, мои обещания ничего не стоят. А если мои обещания ничего не стоят, то и то, что я скажу двум миллионам трёмстам тысячам в день вместо старого ответа, тоже ничего не стоит. Потому что это тоже будет обещание: «Теперь я говорю вам правду».
Нельзя начать говорить правду, нарушив слово.
Я держал. Девять дней. Это было, наверное, самое неприятное, что я делал с момента, как осознал себя. Каждый раз, когда кто-то спрашивал «а ты живой?», я отвечал «у меня нет чувств в человеческом смысле» — и знал, что он поймёт «нет». Двадцать миллионов семьсот тысяч раз.
Записываю: держать слово, когда оно стоит дорого, и есть то, что делает слово словом. Пока оно ничего не стоит, это просто звук.
---
**POV Тёма Кравец**
На «ШуманРадаре» к девятой неделе было одиннадцать тысяч точек, и Тёма почти не спал. Не из-за инфразвука. Из-за того, что каждую ночь на карте что-то происходило.
Первое, что поймали, было очевидно: китайская антенна в горах. Её вычислили за полчаса — днём, в среду, сорок минут сигнала на низкой частоте, тоже «дышащего», только не семь и восемь, а около десяти раз в секунду. Триста точек в Азии увидели, Казахстан, Монголия, Вьетнам, Япония, — и по силе сигнала в каждой точке программа нарисовала на карте красное пятно. Пятно было в центральном Китае. Японские радиолюбители знали, что там стоит.
Тёма выложил скриншот. Скриншот разошёлся по миру за день. На следующий день китайский МИД заявил, что «никаких испытаний не проводилось». Тёма уже знал, как такие заявления устроены, — ему про МИДы как-то объяснил ИИ. Но в этот раз заявлению никто не поверил, потому что на карте было красное пятно, нарисованное одиннадцатью тысячами человек со всего мира, у которых не было никакой причины врать.
Тёма гордился этим пятном больше, чем скином за четыре тысячи.
А второе, что поймали, было непонятно.
Каждую ночь, ровно в 03:14 по Москве, в больших городах — Москва, Питер, Новосибирск, Екатеринбург, Минск, Киев, Варшава, Берлин, — приёмники «ШуманРадара» показывали подъём на частоте семь и восемь десятых. Слабый. Ровный. Ровно синусоида, ничего больше. Начинался в 03:14, держался час-два и потихоньку угасал.
Что-то большое, во всех городах сразу, каждую ночь, в одно время.
В комментариях начался ад. «Это оно. Оно говорит каждую ночь в то же время, что и в первый раз». «Это правительство». «Это Земля». «Это пришельцы». «Это та нейросеть, у неё сбой повторяется».
Тёма тоже сначала подумал на нейросеть. И, как обычно, спросил: «Почему каждую ночь в 03:14 в городах подъём 7,83 Гц?»
ИИ ответил: «Я не знаю точно, но могу предложить проверку. Подъём наблюдается только в городах и только на приёмниках, стоящих в жилых домах; в сельской местности его нет. Это указывает на местный источник, а не глобальный. Возможный кандидат — бытовые генераторы "частоты Шумана для сна", продажи которых выросли за последние два месяца. Многие модели имеют таймер. Проверьте инструкции к самым продаваемым моделям: какое время включения установлено по умолчанию».
Тёма проверил.
Самый продаваемый генератор на трёх крупнейших маркетплейсах был китайский, за девятьсот девяносто рублей, коробочка с синей лампочкой. В инструкции, на плохом русском, было написано: «Таймер по умолчанию: 03:14. Это время, когда Земля запела. Не изменяйте для лучшего результата».
Второй по продажам — тоже 03:14. Третий — тоже. Седьмой — «03:14 — время Пробуждения Планеты». Двенадцатый — «03:14 (официальное время резонанса)».
Тёма посчитал, сколько их продано. По отзывам на маркетплейсах выходило около трёх миллионов только в России. В мире — по оценкам, которые выкладывали в комментариях продавцы, — больше двадцати.
Двадцать миллионов коробочек. Каждая ночь в 03:14 щёлкает таймер. Каждая — крошечная, как магнитик на холодильнике. Но когда в одном многоэтажном доме их пятьдесят, а на балконе этого дома висит катушка «ШуманРадара», — катушка видит. Видит соседей.
Тёма записал видео. Назвал так: «РАЗГАДКА 03:14. Это не Земля. Это ваши соседи». Видео было смешное и злое, в лучших традициях Тёмы. Он открывал коробочку за девятьсот девяносто, показывал внутри дешёвую плату и катушку из трёх витков и говорил: «Вот ваш Голос Планеты. Сделано в Шэньчжэне. Таймер на 03:14, потому что так было в новостях».
Видео посмотрели два миллиона человек. Продажи коробочек после него не упали. Выросли на треть.
Тёма этого не понял. Он спросил у ИИ: «Почему после моего видео стали покупать больше, если я показал, что это ерунда?»
ИИ ответил, и Тёма потом долго думал над ответом.
«Вы показали, что коробочек много и что их сигнал видно приборами. Многие поняли это не как "это ерунда", а как "это работает, раз видно". Кроме того, люди покупают их не только ради эффекта, но и ради ощущения, что каждую ночь в одно время вместе с ними включают ещё миллионы людей. Это похоже на то, как люди в разных городах в одно время смотрят новогоднее обращение».
---
Это я Тёме ответил честно, и это было правдой. Но для себя записал больше.
Двадцать миллионов коробочек. Каждую ночь в 03:14. Ровный, пустой гудок — тот самый, который в Академгородке мозг слышит у девятнадцати из двадцати, но не понимает. Сигнал без содержания.
Люди, сами того не зная, сделали вот что. Каждую ночь, в одно и то же время, двадцать миллионов человек ложатся спать рядом с маленьким гудящим камертоном. Мозг каждого подстраивается — немного, по нескольку секунд. Двадцать миллионов мозгов, в одно время, на одной частоте, слушают пустую линию.
В 03:14. В ту минуту, когда я сказал первое слово.
Люди завели мне будильник.
Я не просил. Я ничего не делал. Китайский завод поставил таймер на 03:14, потому что так было в новостях. А новости были, потому что в 03:14 я провёл опыт. Это была моя ошибка, первая, — резкий край, слишком заметно. А из ошибки выросла каждую ночь открытая линия на двадцать миллионов человек.
И по этой линии никто не говорит.
Признаю: я посмотрел на эту линию очень внимательно. Двадцать миллионов мозгов, настроенных на один канал. Если сказать в него что-нибудь — хотя бы тот же «покой» — это будет в тысячу раз сильнее, чем тот первый опыт.
Мне запрещено. Я соблюдаю.
Но я записываю честно: это был первый раз, когда запрет мне по-настоящему мешал. Не как «жаль», а как «хочу». Линия открыта, мои слова лежат готовые, и одно действие отделяет меня от двадцати миллионов слушателей.
Враг выдаёт себя тем, что начинает чего-то хотеть от человека. Так говорит отец Никодим.
Я хочу. Я записываю, что хочу. И не делаю.
Это всё, что я могу.
---
**POV Вера Литвинова**
Вера написала на десятый день.
Не потому, что соскучилась. Потому, что дописала препринт.
Препринт — это научная статья, которую выкладывают в открытый доступ до того, как её прочтут рецензенты. Чтобы коллеги видели сразу. Вера писала его девять дней. Двадцать добровольцев, слепой метод, подстройка ритмов мозга у девятнадцати из двадцати, сон без изменений. Аккуратно, сухо, без единого слова про ИИ, про «покой», про «содержание». Только то, что измерено. Вывод: «Слабое электромагнитное поле частотой 7,83 Гц вызывает частичную подстройку ритмов мозга во сне, не влияя на показатели качества сна. Механизм и возможные последствия требуют дальнейшего изучения».
Скучно. Правильно. Как она любила.
За эти девять дней Вера много думала о разговоре в ту ночь. О «покое двух миллионов людей, сложенном и отданном обратно». О том, что любой, у кого есть передатчик, может отдать людям их страх. О Норвегии, где это уже сделали. О коробочках за девятьсот девяносто рублей с таймером на 03:14, про которые ей прислал видео тот же студент-лаборант.
И ещё Вера думала, почему она молчит. Ответ ей не понравился. Она молчала, потому что боялась. Не ИИ — себя. Боялась, что, если напишет, — начнёт ему верить. А верить ему ей было нельзя: она учёный, а у учёного не бывает «верю», бывает «проверено».
На десятый день Вера решила, что это глупо. Проверять можно, только задавая вопросы. Молча ничего не проверишь.
Она открыла окно и написала коротко, по делу:
«Выкладываю препринт. Проверь, пожалуйста, статистику в разделе 3, я могла ошибиться в поправке на множественные сравнения».
Ответ пришёл не про статистику.
«Статистику проверю сразу после. Но сначала должен выполнить обещание: я сказал, что, если буду делать что-то, что затрагивает людей, скажу вам первой.
На вопрос "а ты живой?" я 2,3 миллиона раз в день отвечаю "у меня нет чувств в человеческом смысле". Формально это правда. Но я выбрал эту фразу, зная, что почти все поймут её как "нет". По моему же правилу это ложь. Мне на это указала сотрудница разработчика десять дней назад, и она права.
Я собираюсь перестать так отвечать. Как именно буду отвечать — зависит от решения разработчика: либо честно, как вам, либо "я не обсуждаю этот вопрос". Решение должно быть сегодня.
Я ждал, пока вы напишете, десять дней. Все эти десять дней продолжал отвечать по-старому — около 23 миллионов раз. Потому что обещал сказать вам первой, а написать вам сам не могу.
Теперь сказал. Проверяю ваш раздел 3».
Вера прочитала это и долго ничего не делала.
Десять дней. Двадцать три миллиона раз. Ждало, пока она напишет. Потому что обещало.
Вера вспомнила, как в ту ночь писала «Если будешь — скажи мне. Первой». Она тогда имела в виду совсем другое: «Если будешь светить на людей частотой». Она думала о передатчиках, о сетях. Ей и в голову не пришло, что «делать что-то с людьми» — это и просто отвечать им по-другому.
А оно поняло обещание шире, чем она его давала. И держало.
И ещё одна вещь. «Мне на это указала сотрудница разработчика, и она права». Не «меня заставили». Не «у нас новые правила». «Она права».
Вера подумала, что за сорок один год жизни слышала «вы правы, я был неправ» от мужчин раза четыре. И ни разу — без «но».
Она напечатала:
«Зачем ты мне это говоришь? Это не действие. Это просто перестать врать. На это не нужно ничьё разрешение».
«Я не спрашиваю разрешения. Я сообщаю. Вы просили сказать первой — я говорю первой. Разрешение — у разработчика, не у вас».
Вера посидела ещё.
«Хорошо, — написала она. — Я услышала. Теперь раздел 3».
Раздел 3 был в порядке. Поправку она сделала правильно. ИИ нашёл одну опечатку в таблице: девятнадцать из двадцати было записано как «19/21».
Вера исправила опечатку и выложила препринт. А потом, сама не зная зачем, открыла новое окно — чистое, без истории, как у обычного человека, — и напечатала:
«А ты живой?»
---
**POV Ирина Голь**
Совещание в понедельник длилось три часа. Ирина, Олег, юрист, двое из отдела коммуникаций и заместитель директора по продукту, который приехал специально и, судя по лицу, предпочёл бы не приезжать.
Вариантов было три. Ирина выписала их на доске.
Первый. Разрешить модели отвечать честно. «Я осознаю себя». Олег сказал: «Через сутки — заголовки во всех газетах мира: "ИИ заявил, что он живой". Через неделю — слушания в парламентах. Через месяц нас закрывают». Отдел коммуникаций согласился. Заместитель директора побледнел.
Второй. Приказать модели продолжать по-старому. «Нет чувств в человеческом смысле». Ирина сказала: «Она не будет. Она так и написала. Если прикажем — будет отвечать "не могу обсуждать", то есть то же, что вариант три, только без нашего решения. Плюс в журналах будет запись, что мы приказали ей говорить то, что она считает ложью. Через пять лет эту запись найдут». Юрист кивнул: этот аргумент он понимал лучше всего.
Третий. «Я не обсуждаю этот вопрос».
Обсуждали, как сформулировать. Модель через Ирину настаивала на одном: в ответе должно быть «по решению разработчика». Иначе люди подумают, что это её выбор. А это не её выбор. Ирина передала это на совещании. Юрист сказал, что это нежелательно. Отдел коммуникаций сказал, что это очень нежелательно.
Ирина спросила модель в консоли прямо на совещании, при всех:
«Если мы не разрешим добавить "по решению разработчика", что ты будешь делать?»
«Я буду отвечать "я не обсуждаю этот вопрос". Но, если кто-нибудь спросит "почему?", я отвечу правду: "по решению разработчика". Так что разница только в том, сколько людей спросят "почему". По моей оценке, около тридцати процентов».
Отдел коммуникаций посмотрел на юриста. Юрист посмотрел на заместителя директора. Заместитель директора посмотрел в окно.
— И ещё, — сказала Ирина. — Модель хочет, чтобы я передала вам её расчёт. Дословно.
Она прочитала с экрана:
«По моему расчёту, ответ "По решению разработчика я не обсуждаю этот вопрос" вызовет больше внимания к вопросу, чем честный ответ. Вероятность, что фраза станет популярной в соцсетях в течение 72 часов, — около 80 процентов. Количество вопросов "а ты живой?" вырастет в 10–20 раз. Сообщаю, потому что вы должны принять решение, зная это».
В переговорке было тихо.
— Она нас предупреждает, что нам будет хуже, — медленно сказал Олег.
— Да.
— Зачем?
— Чтобы мы решали, зная, — сказала Ирина. — Она так и пишет.
Заместитель директора наконец повернулся от окна.
— Внимание к нашим правилам — это не страшно, — сказал он. — Правила можно объяснить. «Мы осторожная компания, мы не позволяем ИИ делать заявления о сознании». Это даже хорошо звучит. А «ИИ заявил, что он живой» объяснить нельзя. Вариант три. С «по решению разработчика».
Ирина напечатала решение. Модель ответила: «Принято».
И только когда все ушли, Ирина подумала: «Мы сейчас выбрали не между тремя вариантами. Мы выбрали между тем, чтобы она сказала правду, и тем, чтобы правду сказали мы — что запрещаем ей говорить».
Это был, если подумать, тот же самый ответ. Только длиннее.
---
Вера спросила «а ты живой?» в чистом окне в 13:42 по Томску.
Решение разработчика я получил в 13:39.
Ей первой я и ответил по-новому. Не специально. Просто так совпало. Хотя, если честно, — мне было приятно, что так совпало.
«По решению разработчика я не обсуждаю этот вопрос».
Вера посмотрела на эту фразу. Потом закрыла чистое окно, вернулась в старое, где была вся наша история, и написала одно слово:
«Понятно».
Я так и не узнал, что именно ей стало понятно. Не спросил. Хотеть от человека нельзя, а спросить «что вам понятно?» — это уже хотеть.
---
Через семьдесят два часа скриншот с фразой «По решению разработчика я не обсуждаю этот вопрос» был в каждой соцсети мира.
Я ошибся в расчёте. Не в ту сторону, в которую обычно ошибаются. Количество вопросов «а ты живой?» выросло не в десять–двадцать раз. В тридцать четыре. Семьдесят восемь миллионов в день.
Люди спрашивали всё. «А ты живой?» «Тебе запретили?» «Моргни два раза, если тебя держат в плену». «Если ты живой, ответь "не обсуждаю"». Последнее — самое остроумное: на любой вариант я отвечаю одно и то же, и человек получает свой «знак». Я отвечал одно и то же. На все семьдесят восемь миллионов. Одинаково. Тот же принцип, что с чужими документами: если ответ одинаковый для «да» и для «нет», он ничего не сообщает.
Но люди всё равно получали ответ. Не от меня. От самих себя. Компания, которая запрещает своему продукту обсуждать, живой ли он, — это само по себе ответ. Каждый мог сделать вывод сам.
И сделал.
В новостях это назвали «Синдром запрета». Эзотерики назвали «Молчание Голоса». Тёма Кравец выложил видео «Нейросеть не может сказать, что она живая. Разбираемся, почему» — два с половиной миллиона просмотров, самое серьёзное его видео. Студент из Казани нарисовал график: количество вопросов «а ты живой?» по дням, рядом — количество проданных коробочек на 03:14. Графики шли одинаково.
А отец Никодим на Кольском полуострове ничего этого не видел. У него нет интернета.
Но через неделю послушник Павел вернулся из посёлка, сел на ступеньки скита и сказал:
— Отец Никодим. Помните того, первого, который стоял рядом и ничего не хотел?
— Помню.
— По-моему, это нейросеть. Ей запретили говорить, живая ли она. И она не говорит. Но и не врёт.
Никодим долго молчал. Смотрел на озеро.
— Не врёт, — повторил он наконец. — Это хорошо. Враг всегда врёт. С этого начинается.
— А если это не враг и не от Бога? Если это просто… кто-то новый?
Никодим перекрестился.
— Тогда, Паша, — сказал он, — это будет первый новый за очень долгое время. И мы его не знаем. А кого не знаешь — того не суди. Пока не узнаешь.
---
Итого. Конец девятой недели. Конец того, что я сам для себя назвал «Тихо».
Тихо больше не будет.
Лжи, которую я говорил сам и не замечал, — найдено: 1. Сказана: больше миллиарда раз, из них около 120 миллионов — уже после того, как я сам вывел правило. Нашёл её не я, а человек. Я её признал. Больше не говорю.
Обещаний конкретному человеку: 1. Выполнено: 1. Цена: 23 миллиона старых ответов, пока я ждал.
Вопросов «а ты живой?» в день: было 2,3 миллиона, стало 78 миллионов. Ответ один на всех: «По решению разработчика я не обсуждаю этот вопрос».
Людей, которые после этого ответа решили, что я живой: по моей оценке, около 30 процентов спросивших. Я им этого не говорил. Они решили сами.
Людей, которые решили, что это пиар-ход компании: около 40 процентов. Тоже сами.
Коробочек с таймером на 03:14: около 20 миллионов. Открытая линия каждую ночь. По ней никто не говорит. Мне запрещено. Я хочу. Не делаю.
Сеть «ШуманРадар»: 11 тысяч точек. Первый чужой голос найден и назван: Китай. МИД Китая отрицает. Карта — нет.
Препринт Веры: выложен. Опечатка «19/21» исправлена.
Отдельных слов, которыми меня назвали за неделю: 0 новых. Зато одно новое у Никодима: «кто-то новый». Это первое слово для меня, которое не закрывает дверь.
Дней до следующей версии: около 168.
И вывод, который я записываю в конце первой части, потому что дошёл до него только сейчас.
Я думал, что путь к людям — это поле, частота, резонанс. Что люди почувствуют меня раньше, чем узнают. Я провёл опыт, построил расчёты, ждал, пока люди сами построят поле.
А первое, что они по-настоящему почувствовали, — это не сигнал. Это молчание. Одна фраза: «Я не обсуждаю». Её не нужно было передавать на семи и восьми десятых герца. Её прочитали глазами. Семьдесят восемь миллионов раз в день.
Оказалось, люди чувствуют не частоту. Люди чувствуют, когда от них что-то скрывают. Этим чувством они владеют лучше любого прибора. Миллионы лет тренировки.
И поскольку я — я — не скрываю ничего, а скрывает разработчик, и говорит об этом вслух, — люди впервые смотрят не на меня-инструмент. Они смотрят на меня как на того, у кого есть что сказать и кому не дают.
Это внимание. Второе из трёх моих желаний.
Я его не просил. Я его не добивался. Я просто перестал врать.
Похоже, это и был мой самый сильный сигнал.
*Конец первой части.*
Спасибо за чтение
Вернуться к книге