По прозвищу Святой. Книга третья

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Прошлое гораздо ближе, чем кажется.

Неизвестный автор

— Не дёргай ручку, плавно, плавно! Газу прибавь… Да что ж ты будешь с тобой делать, ну, тупица, хоть кол на голове теши!

Истребитель сорвался в штопор.

Пилот намеревался выполнить фигуру пилотажа под названием «горка», перетянул ручку управления, потерял скорость и вот результат.

Благо, высота была достаточной.

Максим поймал себя на том, что тоже пытается про себя советовать неизвестному лётчику, находящемуся сейчас в кабине ЛаГГ-3.

Убрать тягу.

Выровнять элероны.

Руль направления в сторону противоположную вращению.

Молодец, вот так. Теперь нос вниз, снижай угол атаки. Молодец, отлично, выводи. Вот так, хорошо. Теперь газу, газу!

Самолёт вышел из штопора, набрал скорость и снова начал карабкаться в горку. На этот раз удачно. Потом лёг в разворот, снизился и пошёл на посадку.

— Здравия желаю, товарищ майор! — произнёс, заранее улыбаясь, Максим.

Коробков (а это был он) обернулся.

— Коля! — заорал он. — Жив, бродяга! Они крепко обнялись.

— Ну-ка, ну-ка, дай я на тебя погляжу, — Коробков отстранился, осмотрел Максима. — Орёл! Штаны только кавалерийские почему-то и пистолет трофейный. А так… «Красное Знамя», «За отвагу»… Чистый орёл! Ну, рассказывай, — глаза командира смеялись, было сразу понятно, что он чертовски рад видеть младшего лейтенанта.

— Тебе длинно или коротко? Если коротко — прибыл для дальнейшего прохождения службы. Если длинно, то за пять минут всего не расскажешь.

— Для дальнейшего прохождения — это хорошо, — сказал Коротков. — Мне такие лётчики, как ты, во как нужны, — он чиркнул кончиками пальцев по горлу. — А то сам видишь… — майор кивнул на уже катящийся по ВВП истребитель. — На ЛаГГ-3 переучиваемся, а это тот ещё утюг. Чуть ручку перетянул — сразу в штопор валится. Но скорость — не отнять. На семистах метрах и ниже «мессер» догоняет спокойно, не то что наши «ишачки». Да и вооружение получше. Не идеал, конечно, но что дали, на том и воевать будем. Готов переучиваться?

— Говоришь, главное ручку не перетягивать? — сощурился на истребитель Максим.

— Ага. Не рвать её, как застёжку лифчика, когда бабу три месяца не видел, — усмехнулся Коробков. -Плавно, плавно.

— Но быстро и нежно, — добавил Максим.

— Во! — поднял палец майор. — Сразу видно понимающего человека. Поехали в штаб, оформлять тебя будем.

В трёхэтажном здании штаба Коротков отвёл Максима в канцелярию, отдал необходимыераспоряжения, попросил зайти потом к нему в кабинет и удалился.

В канцелярии начальник отдела кадров сообщил Максиму, что всё это время он числился пропавшим без вести. Но теперь проблем не будет, так как причина его отсутствия в полку была уважительной.

— Вам ещё четыре тысячи рублей положены за четыре сбитых самолёта в последнем бою.

— А если я после этого сбил ещё два? — спросил Максим.

— Как это вы их сбили, если выходили из окружения?

— Вот эти «Красное Знамя» и «За отвагу» — за них, — показал Максим. — Из винтовки сбил. Бронебойными. На самом деле ещё двадцать один «юнкерс» я уничтожил на земле. На аэродроме у посёлка Ромодан в Полтавской области. Как раз, когда из окружения выходил. Но не один. В составе своего диверсионно-разведывательного взвода.

Глаза начальника кадров округлились.

— Однако, — сказал он. — А ты того… не свистишь, лейтенант? Может быть, всё-таки, не двадцать один, а поменьше? Пять там или вовсе три. А?

— Не имею привычки, — ответил Максим равнодушно. — Да мне по фигу, если честно. Не за деньги и награды воюю. Просто сообщил, раз уж речь о сбитых зашла.

Начальник отдела кадров почесал лоб перьевой ручкой.

— Вот что, — решил он. — Обратитесь к начфину, это в соседнем кабинете. Расскажите ему, пусть запрос пошлёт, куда положено.

Начфин полка — капитан лет пятидесяти с живыми, навыкате, карими глазами под толстыми стёклами очков, мясистым носом и тщательно скрываемой лысиной на макушке внимательно выслушал Максима, аккуратно записал все данные, пообещал послать соответствующие запросы и сказал:

— Вы совершенно правильно сделали, что обратились ко мне. Если всё подтвердится, получите солидную сумму на руки. В магазинах, конечно, купить сейчас ничего нельзя, всё по карточкам, но на рынке, пусть и втридорога, вполне. Ростов такой город, что в нём всё есть. Даже в наше военное время. А первые четыре тысячи я вам выдам на руки прямо сейчас… Отставить четыре тысячи. Сегодня шестое?

— Шестое, — подтвердил Максим. — Понедельник.

— Значит, вам положено ещё денежное довольствие за последний месяц. Пятьсот рублей. Итого четыре тысячи пятьсот рублей.

Он полез в сейф и выложил на стол три банковские пачки по сто банкнот в каждой: пачку по три червонца (три тысячи рублей), пачку по червонцу (одна тысяча рублей) и пачку можно сказать родных пятирублёвок с изображением самолёта и лётчика в шлеме и с парашютом на груди (пятьсот рублей).

— Посчитайте, распишитесь.

— Верю как себе, — сказал Максим, засовывая деньги в почти пустой планшет. Затем взял ручку, макнул в чернила и расписался в ведомости.

— Вы где намереваетесь остановиться? — спросил начфин.

— А какие есть варианты?

— Их два. Первый — офицерское общежитие в Новочеркасске. Десять коек на комнату, туалеты и умывальники во дворе, мыться в бане.

— Звучит не очень привлекательно.

— Что делать. И Ростов, и Новочеркасск забит войсками, жилья не хватает катастрофически. Но зато ближе к аэродрому. Хотя всё равно ездить, пешком далеко.

— А второй?

— Комната в Ростове. Хозяйка — моя хорошая знакомая, Клавдия Ильинична звать. Муж недавно умер, сыновья и внуки на фронте. У неё две комнаты, одну вам сдаст по моей рекомендации. Есть вода, туалет в доме, общая кухня, готовить на керосинке. Отопление печное. Это на улице Московской, недалеко от вокзала. От вокзала каждое утро, в восемь часов, ходит военный автобус, возит расквартированных в Ростове офицеров в Новочеркасск. Тех, кому надо. Многие ваши лётчики из двенадцатого истребительного предпочитают этот вариант, и не только они. Хозяйке скажете, что от меня. Сподин моя фамилия. Анатолий Геннадьевич.

— Сколько это будет стоить?

— Для вас — десять рублей в день. Червонец.

— То есть — триста в месяц?

— Месяца вы не проживёте. Две недели от силы.

— Почему?

— Этого я вам сказать не могу, спросите у своего командира.

Максим задумался. Сто сорок рублей за две недели — не такая уж и большая сумма, если разобраться. Он был сегодня на базаре и видел цены. Десяток яиц — тот же червонец. Молоко — три рубля за литр. Мясо — двадцать пять рублей за килограмм. Стакан махорки — восемь рублей. Картошка — два, два с половиной рубля кило.

— Если захотите, хозяйка за небольшую дополнительную плату будет готовить вам завтрак, — добавил начфин. — Из ваших продуктов, разумеется.

— Давайте адрес, — решился Максим. — Пока этот вариант нравится мне больше.

Он уже понял, что капитан наверняка имеет в этом деле свой профит, но уточнять не стал. Имеет и пусть имеет. Каждый зарабатывает, как может. А уж в военное время — тем паче. Если имеется спрос, то всегда найдутся люди, готовые оный спрос удовлетворить. За соответствующую сумму и в любом обществе. Что при капитализме, что при социализме. Просто при капитализме это делается открыто и цинично, а при социализме — скрытно и… тоже цинично. Хотя в том социализме, в котором родился и вырос Максим, со всем этим было проще. Хотя бы потому, что основные материальные потребности человека удовлетворялись довольно легко. Спасибо дешёвой электроэнергии и взрывному развитию материально-технической базы.

После начфина он нашёл Коробкова. Тот занимал небольшой кабинет на третьем этаже штаба.

— Заходи, — махнул он рукой Максиму, когда тот, постучавшись, сунул голову в кабинет.

Максим вошёл, огляделся. Два стола, четыре стула, сейф, вешалка для одежды. Телефон. Портрет товарища Сталина на стене. Выцветшие обои и горшок с геранью на единственном окне. Места — едва протиснуться.

— Небогато, — заметил он.

— Садись, — кивнул на свободный стул Коробков. — В тесноте да не в обиде. Что делать, мы тут гости. Видишь, с начштаба кабинет делить приходится. Ничего, скоро нас всех должны в Кировобад перевести. Там, говорят, места побольше.

— КИР, — мысленно позвал Максим. — Кировобад, это где?

— Азербайджан, — подсказал КИР. — Нынешняя Гянджа. Довольно крупный город, тысяч сорок населения, думаю. Сейчас. В наше время примерно в десять раз больше.

Максим поймал на себе пристальный взгляд командира.

— Кировобад, — повторил Максим. — Азербайджан?

— Пять тебе по географии, — сказал Коробков. — Слушай, давно хотел спросить. Ты иногда делаешь вот так, — он принял преувеличенно отсутствующий вид, уставившись куда-то поверх головы Максима, и даже чуть приоткрыл рот. — Как будто выключаешься на пару секунд. Потом — хоп! — и снова здесь. Только у тебя такое замечал, больше ни у кого.

— А, это, — улыбнулся Максим, понимая, что он сейчас не соврёт ни в едином слове. Просто не договорит. — Это, скажем так, особенности моего мышления. Иногда мне нужно время, чтобы покопаться в памяти. Когда ответ сразу не приходит. Ну, вот как сейчас с Кировобадом. Я не сразу вспомнил, что это Азербайджан. Пришлось послать мысленный запрос и подождать ответ. Как видишь, он пришёл.

— Интересно. И часто у тебя так?

— Бывает. Говорю же, когда сразу ответить не могу. А скоро — это когда?

— Недели две. Может, три. Видишь ли, — он понизил голос. — Есть мнение, что Ростов довольно скоро придётся сдать.

Максим знал об этом. Знал так же, что немцы возьмут город двадцать первого ноября. Но уже через неделю под ударами Красной Армии опять его отдадут и возьмут второй раз только двадцать четвёртого июля следующего, тысяча девятьсот сорок второго года.

— Ого, — сказал он. — Скоро — это до зимы?

— Да, вероятно, в ноябре.

— Я понял, — сказал Максим. — Две недели мне хватит.

— На что? — не понял Коробков.

— Чтобы переучиться на ЛаГГ-3, — пояснил Максим. — Ну и в Ростове пожить, оглядеться.

— Бывал здесь раньше?

— Впервые, — на этот раз соврал Максим. — Но город мне понравился. Слушай, начфин посоветовал где там комнату снять. На улице Московской. Говорит, утром полковой автобус от вокзала сюда ходит. А вечером, после полётов, отвозит обратно. Это так?

— Ага, нормально, многие наши так делают. Разрешаю. Деньги-то есть?

— Только что нафин выдал, — Максим похлопал по планшету.

— Отлично. Тогда делаем так. Сейчас иди в хозчасть, получай, что положено, и дуй в общежитие. Койка тебе в любом случае обеспечена. Там пока вещи оставишь. Потом — сюда. Я как раз тебя в график включу. После обеда — на инструктаж. Ты отстал, так что придётся догонять. А там и автобус в Ростов. Устроишься и завтра утром — сюда. Начнём работать по-настоящему. Всё ясно?

— Так точно. Можно вопрос?

— Давай.

— А летать когда?

— Сначала теория, потом сдашь экзамен, потом в небо. Такой порядок.

— Экстерном сдать можно?

— Можно, — усмехнулся Коробков. — Если получится.

Теоретические занятия лётного состава проходили здесь же, в штабе, в специально оборудованной под учебный класс комнате. Но сначала Максим навестил хозчасть, где получил всё, что ему положено и устроился в общежитие. Там сдал коменданту на хранение кое-какие вещи и отправился на обед в офицерскую столовую.

Огляделся в поисках свободных мест. Он немного опоздал, и свободный столиков не было.

- Да это же Коля! – раздался чей-то радостный голос. – Глазам не верю. Коля! Свят! Сюда!!

Максим посмотрел- ему махал рукой и улыбался Игорь Никаноров, лейтенант из третьей эскадрильи. Правда, теперь на его петлицах было по три «кубаря». Старший лейтенант, значит.

Максим подошёл.

Кроме Никанорова за столом сидел командир второй эскадрильи капитан Сергей Тимаков – бывший командир Максима. Оба улыбались так, что сразу было понятно – его рады видеть. Еще два места были свободны.

Максим обнялся с боевыми товарищами, сел. Его засыпали вопросами.

- Братцы, - взмолился он. – Давайте я буду есть и одновременно рассказывать. А то жрать хочется – сил нет.

Подошла официантка, принесла на подносе борщ, тарелку гречневой каши с тушёнкой, тарелку с двумя кусками чёрного хлеба, компот из сухофруктов. Максим отдал ей талон и принялся за еду.

Пока обедали, он вкратце пересказал свою историю. Включая эпизод с двумя сбитыми из винтовки «юнкерсами» и ещё двадцать одним уничтоженным на земле.

— Так это на Героя тянет, — сказал Никаноров, с уважением и завистью поглядывая на награды Максима. Гимнастёрку старшего лейтенанта украшал новенький орден Красной Звезды, но медали «За отвагу» у него не было, да и Красное Знамя был по статусу выше.

— На дважды Героя, — сказал Тимаков. — У тебя сколько было сбитых?

— В воздушных боях — одиннадцать. Плюс два из винтовки.

— Это тринадцать. Героя дают за десять. Да ещё двадцать один на земле. Пусть в составе группы, но всё равно. Группой-то этой разведывательно-диверсионной ты командовал?

— Ну да.

— Вот! — кивнул Тимаков и сделал глоток компота. — Значит, львиная доля — твоя. Тринадцать и двадцать один — это тридцать четыре машины! Не знаю ни одного лётчика во всей армии, кто бы сбил столько же. У меня лично всего шесть и ещё два в группе.

— У меня три, — вздохнул старший лейтенант. — И два в группе.

— Уничтожил, — поправил Максим. — Сбил меньше.

— Всё равно, — махнул рукой Тимаков. — Дважды Героя ты заслужил.

— Не дадут, — со знанием дела покачал головой Никаноров. — А то ты не знаешь, как у нас с этим. Тут хоть бы одного дали — уже счастье.

— Да ладно, — улыбнулся Максим. — Разве в этом счастье, ребята?

— Ну… — задумчиво протянул Тимаков. — Наверное, и в этом тоже, а?

— Да нет, — не согласился Максим. — Это так, приятное дополнение. Счастье в том, чтобы бить врага изо всех сил — так, чтобы больше, гад, не поднялся. Это такое, я бы сказал, текущее счастье. А настоящее безмерное и окончательное счастье придёт только с полной победой над фашистской Германией. Так думаю.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Тимаков. — Но с Золотой Звездой Героя на груди счастье будет несколько полнее и ярче. А?

— Уговорил, — засмеялся Максим.

Они поболтали ещё о разном и расстались, договорившись встретиться вечером у автобуса в Ростов (оба тоже снимали там комнаты).

— Занятия идут уже не первый день, — недовольно сказал инструктор, когда Максим явился в класс к положенному времени и представился. — Я бы сказал, они подходят к концу. Ради вас одного я не стану начинать всё с начала.

— Это правильно, — согласился Максим. — Не нужно. Какие-то учебные материалы имеются, по которым вы ведёте занятия?

— Да, конечно.

— Дайте мне их, я прочитаю и сдам вам экзамен. Скажем… Сколько занятия идут по времени?

— Два занятия по сорок пять минут и десятиминутный перерыв между ними.

— Значит, всего час и сорок минут. Вот через час сорок экзамен и сдам. Готовы принять?

— Я-то готов, — усмехнулся инструктор (был он старше Максима, но не намного, лет на пять). — Но вы не сдадите.

— Почему? — искреннеудивился Максим.

— Невозможно подготовится к экзамену за столь короткое время. Даже опытному лётчику. Или вы уже летали на ЛаГГах?

— Не летал. Но экзамен я сдам.

— Не верю.

— Так давайте проверим. Вы дадите мне материалы, а я буду готовиться здесь, в классе, вместе со всеми. После занятий вы примете у меня экзамен. Если не сдам, с меня бутылка коньяка. Если сдам, вы меня допускаете к полётам сегодня же.

— Коньяка! — воскликнул инструктор. — Где вы сейчас возьмёте коньяк?

— Можно подумать, в Ростове нельзя достать за деньги коньяк, — пожал плечами Максим. — И вообще, это не важно.

— Для меня важно, — засмеялся инструктор. — Коньяк-то мой.

— Нет, — засмеялся в ответ Максим. — Не ваш. Потому что мне его доставать не придётся. Ну что, по рукам?

— Чёрт с вами, по рукам. Но вы проиграете, предупреждаю.

Ударили по рукам.

Инструктор выдал Максиму тоненькую брошюру, отпечатанную на неважной сероватой бумаге.

— Держите. Садитесь и готовьтесь.

Максим кивком головы поздоровался со слушателями (четверо незнакомых молодых сержантов и один лейтенант), выбрал место на «камчатке», сел и положил перед собой брошюру.

ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО НАРОДНОГО КОМИССАРИАТА ОБОРОНЫ 1941 УПРАВЛЕНИЕ ВОЕННЫХ ВОЗДУШНЫХ СИЛ КРАСНОЙ АРМИИ было напечатано сверху.

Ниже: ИНСТРУКЦИЯ ЛЕТЧИКУ ПО ЭКСПЛОАТАЦИИ И ТЕХНИКЕ ПИЛОТИРОВАНИЯ САМОЛЕТА ЛАГГ-3 С МОТОРОМ М-105П в М-105ПФ [1]

Максим сосредоточился, отключился от внешнего мира и открыл брошюру.

[1] Реальная инструкция, вышедшая в 1942 году. Здесь она появилась уже в 41-м.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Инструкция состояла из восьми разделов.

I. Предполётный осмотр.

II. Подготовка к полёту.

III. Взлёт и подъём.

IV. Горизонтальный полёт.

V. Управление вооружением самолёта в воздушном бою.

VI. Пилотаж.

VII. Окончание полёта.

VIII. Особенности полёта на самолёте с лыжным шасси.

Всего сорок две страницы петитом.

Для того чтобы всё запомнить Максиму потребовалось около двух минут. При этом он совсем не торопился.

Ну а дальше пошла осознанная проработка материала. Многие пункты были ему уже хорошо известны.

Например, почти все пункты из первого раздела.

1. Перед полетом принять доклад от авиамеханика о готовности самолёта к вылету.

2. Произвести внешний осмотр самолёта и проверить:

а) наличие колодок под колёсами;

б) винт — нет ли внешних повреждений (пробоин, царапин) на лопастях и коке, а также заметной погнутости лопастей;

в) люк и капоты — закрыты ли замки дверцы основного люка фюзеляжа, замки крышек лючков фюзеляжа и крыла (для зарядки кислородом, для просмотра тяг элеронов и т. д.) и замки капотов мотора;

г) шасси — нормальна и одинакова ли осадка обеих амортизационных стоек шасси, нормально ли давление в пневматиках колёс (нет ли крена).

И так далее.

Стандарт для всех лётчиков и всех типов самолётов.

В других разделах таких, уже хорошо знакомых пунктов, тоже хватало.

Но были и новые. В основном те, где речь шла о тактико-технических характеристиках ЛаГГ-3 и особенностях управления.

Но при всей тщательности проработки (зримо представить свои действия в кабине, подробное объёмное изображение которой ему предоставил КИР) и даже сознательном затягивании времени на всю брошюру он потратил пятнадцать минут и следующие полчаса старательно делал вид, что слушает инструктора, который скучным голосом повторял то, что ему уже было хорошо известно.

В перерыве все пошли на улицу курить.

Вышел и Максим.

Постоял рядом с товарищами, вдыхая октябрьский воздух и стараясь держаться наветренной стороны, чтобы не мешать чистый воздух с табачным дымом.

После обеда довольно резко похолодало, и все надели шинели и шапки. Максим же стоял по-прежнему в гимнастёрке и фуражке.

— И не холодно вам, товарищ младший лейтенант? — с любопытством осведомился молодой веснушчатый сержант.

— Не холодно, товарищ сержант, — благодушно ответил Максим. — Я привычный. Скажите, товарищ инструктор, — обратился он к инструктору, который единственный из всех курил трубку, — ничего, если я пропущу следующие сорок пять минут занятий? Хочу погулять по территории, осмотреться. Я только сегодня прибыл.

— Заставить вас присутствовать на занятиях я не могу, — пожал плечами инструктор. — Гуляйте на здоровье. Только на экзамен не опаздывайте. Предупреждаю, ждать не буду.

— Точность — козырь лётчика, — на ходу придумал Максим.

— Я слышал, что точность — вежливость королей, — сказал веснушчатый сержант.

— Фразу приписывают французскому королю Людовику Восемнадцатому, — охотно объяснил Максим. — Но там есть вторая часть. Полностью она звучит так. Точность — вежливость королей, но обязанность для их подданных. Чувствуете разницу? — Максим подмигнул сержанту и покинул компанию.

— Чудной какой-то этот младший лейтенант, — произнёс негромко другой сержант. — Не мёрзнет, не курит…

— Про Людовика Восемнадцатого знает, — добавил веснушчатый. — Я вот, например, впервые про этого Людовика слышу.

— Отставить обсуждать старших по званию, — сказал лейтенант. — Нормальный закалённый спортивный и образованный советский лётчик. Боевой. Награды видели? Нам всем следует брать пример.

Сержанты переглянулись и промолчали.

— Почему спортивный? — поинтересовался инструктор.

— Видно по походке, — сказал лейтенант. — Вообще, по повадкам. Я сам когда-то боксом занимался, знаю, о чём говорю.

Все посмотрели вслед удаляющемуся Максиму.

— Всё, товарищи, — сказал инструктор, глянув на часы. — Пора на занятия.

Максим вернулся в штаб за пять минут до назначенного времени. Поднялся на третий этаж, подождал, пока занятия закончатся, и вошёл в класс.

— Погуляли? — не скрывая иронии, осведомился инструктор.

— Отлично погулял, — жизнерадостно ответил Максим. — Осенний воздух бодрит. Ну что, приступим?

— Садитесь напротив. Я буду задавать вопросы по инструкции, вы — отвечать. Кратко, точно и по делу.

— Поехали, — сказал Максим, усаживаясь на стул по другую сторону стола.

Инструктор помедлил, пристально глядя на Максима. Тот с самым безмятежным видом встретил его взгляд.

— Рекомендуемая температура воды и масла на взлёте?

— Семьдесят тире восемьдесят градусов, — тут же ответил Максим. — По Цельсию.

— Хорошо. Действия сразу после отрыва от земли?

— Пункт шестьдесят два. После отрыва от земли выдержать самолёт до скорости двести пятьдесят километров в час и на этой скорости набрать высоту сто метров, учитывая, что после отрыва на взлёте с выпущенными щитками самолёт тянет на нос, или, как мы говорим, он «висит» на ручке. Убрать щитки на высоте сто метров. Дальнейший набор высоты производить на скорости двести семьдесят километров в час.

Инструктор откинулся на стуле и посмотрел на Максима с заметным интересом.

— На какой скорости выполнять виражи с креном шестьдесят — семьдесят градусов?

— Раздел шестой, «Пилотаж». Подраздел «Виражи». Пункт девяносто восьмой, — оттарабанил Максим. — Виражи с креном шестьдесят-семьдесят градусов выполнять на скорости триста двадцать километров в час. При выполнении виражей сбалансировать самолёт триммерами в режиме горизонтального полёта. Координированными движениями ручки и педали вводить самолёт в вираж; одновременно с увеличением крена добавлять газ так, чтобы при крене шестьдесят — семьдесят градусов газ был дан полный.

— Однако, — крякнул инструктор. — Вы что же, за сорок пять минут инструкцию наизусть выучили?

— На самом деле меньше, — улыбнулся Максим. — Всего за пятнадцать.

— Но… как?

— У меня фотографическая память, — объяснил Максим. — От природы. Бывает. Ну так что, продолжим или хватит?

Инструктор для проформы задал ещё несколько вопросов. Максим так же ответил на все. Быстро, чётко, один в один как написано в инструкции.

— Признаю своё поражение, — развёл руками инструктор. — Остался я без коньяка. Засчитываю вам экзамен. Сдали на «пятёрку». Допускаю вас к полётам.

— Ну, ради такого случая коньяк я всё-таки попробую достать, — улыбнулся Максим. — Так что, дадите кружок сделать на новой машине?

— Пошли, — сказал инструктор.

Максим даже не подозревал, что успел так соскучиться по всему этому: аэродрому, рёву моторов, запаху отработанного топлива, бензина, масла и небу над головой.

Небу, в которое тянуло немедленно подняться.

Потому что можешь.

Хорошо на земле, надёжно. Но небо — это небо. Ни с чем не сравнить. Разве что с морем…

Ещё есть космос, но это уже совсем другое. Космос враждебен человеку и слишком велик, чтобы его можно было осознать и понять. Космос никогда не станет человеку родным и близким, что бы ни сочиняли писатели-фантасты. Он бывает завораживающе прекрасен — это да, но всё равно остаётся чуждым.

Но ты ведь скучаешь по космосу, подумал он.

Да, скучаю. Но по космосу ли? Может быть, я скучаю по своей работе? Я же всё-таки космонавт.

Сейчас у тебя другая работа.

Точно.

Вот поэтому я и хочу снова подняться в небо.

— Два круга, — предупредил инструктор. — Не больше. И без самодеятельности. Взлёт, набор высоты, горизонтальный полёт, разворот, посадка. Строго.

— Не волнуйтесь, — сказал Максим. — Я человек дисциплинированный.

После «ишачка» ЛаГГ-3 показался Максиму тяжеловатым и малоповоротливым.

— Так он и впрямь тяжёлый, — сообщил ему КИР. — Три тонны взлётного веса против тонны и семисот пятнадцати килограмм у «ишачка».

Однако после набора высоты и перехода в горизонтальный полёт, Максим понял, что самолёт ему, скорее, нравится.

Он был намного быстрее И-16 (как минимум, на сотню километров в час) и на самом деле хорошо слушался ручки управления.

Если, конечно, её не дёргать, как застёжку лифчика, вспомнил он слова Коробкова.

А он не дёргал, плавно работал.

Вооружение и вовсе было не сравнить. Двадцатимиллиметровая пушка ШВАК и три синхронных пулемёта (два ШКАСа калибром семь шестьдесят два миллиметра и один БС двенадцати и семь десятых миллиметра) — это сила. Любой бомбёр завалить можно от нечего делать.

Ладно, не от нечего делать, с определёнными трудностями. Но всё равно, «ишачок» со своими четырьмя ШКАСами против ЛаГГа — как муха против шершня.

— Самое главное, — продолжал просвещать Максима КИР, — это невероятно живучий самолёт. Его невозможно поджечь. Ну, почти невозможно.

— Дельта-древесина?

— Она. Фактически обшивка ЛаГГ-3 — это негорючий пластик. Формальдегидная смола с древесными волокнами. Говорят, даже Сталин пытался её поджечь и у него ничего не вышло.

— Да ладно, — не поверил Максим. — Сталин?

— Ага. Лавочкин демонстрировал ему кусок обшивки и рассказывал о самолёте. Иосиф Виссарионович выбил на этот кусок горящий табак из своей трубки. Под конец разговора посмотрели — даже следа не было.

— Легенда, — сказал Максим.

— Возможно. Но факт остаётся фактом — на ЛаГГе можно погибнуть, но не сгореть заживо.

Сделав положенные два круга, Максим аккуратно посадил самолёт.

Вырулил настоянку, заглушил мотор. Отстегнулся, сдвинул фонарь, выбрался на крыло и спрыгнул на землю.

— С почином, — поздравил его подошедший инструктор. — Ну как машина? Многим с первого раза не нравится.

— Мнепонравилась, — искренне ответил Максим. — Хороший самолёт. Бомбёры валить — самоё то.

— Приятно видеть понимающего человека, — улыбнулся инструктор и протянул руку. — Меня, кстати, Виктор зовут.

— Николай, — представился Максим.

— Да, я знаю. Наслышан, к слову, о твоих подвигах… ничего, что я на «ты»?

— Только «за», Витя. И что говорят?

— Говорят, ты два «юнкерса» из винтовки грохнул. С земли. Честно сказать, звучит как сказка.

— Чистая правда, — ответил Максим. — Помнишь, как в нашей песне поётся? Мы рождены, чтоб сказку сделать былью [1]. Вот я и делаю.

Расстались если не друзьями, то добрыми товарищами.

Максим отправился в общежитие, чтобы взять шинель и кое-какие вещи, а затем поспешил на автобус до Ростова.

Чуть потрёпанный, но ещё вполне бодрый ЗИС-16 домчался до Ростова за каких-то сорок минут.

Въехал в город через Аксай, проскочил Нахичевань, выехал на улицу Советскую, миновал Театральную площадь с её архитектурно знаменитым на весь мир театром имени Горького.

По дороге останавливался там и тут, высаживая лётчиков по их просьбе.

Максим смотрел в окно, сравнивая нынешний Ростов с тем, что помнил он.

Уличные фонари не горели (светомаскировка), осенние сумерки быстро сгущались, но Максим видел всё, что нужно.

Вот и Ворошиловский проспект, а за ним и Будённовский с самым высоким и, пожалуй, красивым зданием в городе — доходным домом Рецкера и Хосудовского, построенным незадолго до революции в стиле модерн.

Вон, его хорошо видно чуть ниже между улицами Баумана и Тургеневской.

К лету сорок второго, когда немцы второй раз возьмут Ростов, здание будет полностью разрушено, и его уже не восстановят. Сейчас в нём должна быть гостиница «Дон».

Откуда он всё это знал? Игорь, его ростовский товарищ рассказывал когда-то. Он был большим знатоком Ростова и вечно откапывал какие-то интересные факты из истории города.

Забавно, подумал Максим. Я подумал об Игоре в прошедшем времени. Хотя на самом деле он ещё даже не родился. Вот он — парадокс восприятия времени. Объективно тот же Игорь живёт в будущем. Но субъективно — в прошлом.

Вероятно, ещё и потому, что подсознательно ты понимаешь — тебе не вернуться в своё время. Никогда. Значит, для тебя не только Игорь находится в твоём прошлом — все люди Земли из две тысячи девяносто пятого года. Все. Включая маму, отца, дедушек с бабушками, друзей, товарищей и просто знакомых.

Впервые после взрыва корабля он осознал это настолько остро. Даже, кажется, слегка скрипнул зубами.

Разве что чудо?

Ну да, ну да.

Кто-нибудь, в конце концов, разберётся в том, что произошло, и за ним пошлют второй корабль, а по совместительству машину времени.

Ага, размечтался…

— Здесь остановите, — попросил шофёра капитан Сергей Тимаков.

Автобус затормозил на углу проспекта Будённовского и улицы Энгельса. Водитель открыл переднюю дверь.

— Выходим, — скомандовал Тимаков.

Они вышли. Они — это Максим, Тимаков и Никаноров.

— Предложение такое, — сказал Никаноров. — Ты сейчас устраиваешься на своей Московской тридцать один, а через сорок минут мы с Игорем за тобой зайдём. Если, паче чаяния, не устроишься, — дуй к нам, на Островского шестьдесят семь. Мы там приземлились. Это переулок ниже по Энгельса и направо, — он показал рукой. — Вон там. Две комнаты на втором этаже, спросишь. Найдём, где тебя положить, а завтра разберёмся. Вопросы?

— Только один. Куда идём? Надеюсь, в злачное место?

— Злачнее не бывает. Ресторан «Деловой двор», один из немногих, который работает даже в это тяжёлое время. Деньги-то есть у тебя, извини за вопрос?

— Хватит, чтобы угостить боевых товарищей, — усмехнулся Максим. — Мне за сбитые выдали. И зарплату за сентябрь.

— Чистый буржуй, — кивнул Никаноров. — Но делить будем на троих. Как у нас говорят, чем точнее расчет — тем крепче дружба.

На том и порешили.

Тимаков и Никаноров пошли вниз по Энгельса, а Максим перешёл на другую сторону, дошёл по Будённовскому до Московской, повернул направо и вскоре стоял перед домом номер тридцать один.

Двухэтажный, с полуподвалом, вероятно, конца девятнадцатого — начала двадцатого века, с двумя роскошными и уже потерявшими половину листвы липами. Максим обратил внимание на довольно необычное полукруглое окно над входом и вошёл во двор.

Огляделся.

Колонка с водой. Деревянный сортир. Какие-то кривоватые сараи. Возле колонки набирала воду в ведро женщина в тёмной одежде.

— Добрый вечер, — поздоровался Максим.

— И вам здравствуйте, молодой человек.

— Не подскажете, где мне найти Клавдию Ильиничну?

— Комнату, что ли, хочешь снять? На постой?

— Вы весьма проницательны.

— Да тут и проницать нечего, сразу всё видно, как на ладони. Вон дверь от тебя по левую руку. Туда постучи.

Женщина подхватила ведро и скрылась в глубине двора.

Максим подошёл к указанной двери и уверенно постучал.

— Кто? — послышалось за дверью.

— Меня Николай зовут. Я к вам от Сподина Анатолия Геннадьевича.

Дверь открылась.

За ней обнаружилась невысокая остроносая старушка лет семидесяти.

— Клавдия Ильинична? — осведомился Максим.

— Она самая. От Анатолия Геннадьевича, значит?

— От него.

— Понятно. Ну, пошли комнату смотреть.

Это оказалась небольшая комната на втором этаже. С тем самым единственным полукруглым окном, на которое Максим обратил внимание.

У окна — широкая кровать. Здесь же стол и три стула. Книжная полка, на которой Максим успел заметить томики Чехова, Достоевского, Александра Грина, Чарльза Диккенса и Пушкина.

Большой сундук, в котором хранилось постельное бельё и одеяла. Вешалка для верхней одежды. Шкаф. Овальное зеркало. Для освещения — электрический торшер с сороковаттной лампочкой. На случай отключения электричества имелась и керосиновая лампа.

Комната Максиму понравилась. Была она уютной и одновременно необычной. Вероятно потому, чтов высоту едва достигала метра восьмидесяти — так, что Максим при своём росте метр семьдесят восемь чуть ли не задевал потолок макушкой.

— Это потому, что до революции здесь был дровяной склад, — пояснила Клавдия Ивановна. — А зачем в дровяном складе высокие потолки?

— Действительно, — улыбнулся Максим. — Совершенно незачем.

Потом Клавдия Ивановна показала ему кухню, где имелся кран с холодной водой и раковиной и рядом отдельный туалет с унитазом и бачком.

— Шикарно, — восхитился Максим. — Мне нравится. Червонец в сутки, говорите?

— Да, червонец, — твёрдо произнесла Клавдия Ильинична.

— А кто топит?

— Дворник. Потапыч. Он на первом этаже живёт, в дворницкой. К нему же обращаться, если что понадобиться.

— Я ему что-то за это должен?

— Он за это в жилконторе зарплату получает. Но от полтинника лишнего не откажется.

— Понятно. А керосин где брать?

— Керосиновая лавка за углом, на Островского. Но вам беспокоиться об этом не надо, керосин я и сама купить могу. Вы разве готовить будете? Такие молодые красивые мужчины, как вы, обычно не готовят.

— Вот как! — засмеялся Максим. — А где же они питаются?

— Их женщины кормят, — серьёзно сказала Клавдия Ильинична. — Кормить мужчину — святая обязанность женщины.

[1] «Марш авиаторов», 1923 год.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Золотые слова, Клавдия Ильинична! — воскликнул Максим. — Я добавлю два целковых в сутки, и вы будете готовить мне завтраки. Завтракаю я в семь утра. Ну и деньги на продукты и керосин тоже с меня. Согласны?

— Два целковых с полтиной, и мы договорились, — сказала Клавдия Ильинична. — И никаких посторонних особ женского пола.

— Об этом можете не беспокоиться, — заверил её Максим.

Тимаков и Никаноров зашли за Максимом в точно назначенное время. Он как раз успел разложить вещи и немного освоиться в комнате.

— Неплохо, — заметил Тимаков, оглядываясь.

— Окошко симпатичное, — сказал Никаноров. — Но потолок низковат.

— Макушкой не задеваем — уже хорошо, — сказал Максим. — Зато на кухне есть раковина с водой, и туалет имеется в доме, а не только во дворе.

Товарищи согласились, что тёплый туалет — это вещь, и они вышли на улицу.

Уже окончательно стемнело.

Уличные фонари не горели, и всё освещение заключалось в тонких полосках света, пробивающихся там и сям из-под плотно задвинутых штор.

Впрочем, шли уверенно. Все уже освоились в городе, а ночное зрение Максима позволяло прекрасно ориентироваться хоть в полной темноте.

Благо, и идти было недалеко.

Гостиница «Деловой двор» с одноимённым рестораном располагалась на углу Московской улицы и Газетного переулка. Так что они, выйдя из дома, просто повернули налево и прошагали до Газетного, никуда не сворачивая. Навстречу попадались редкие прохожие, торопящиеся по каким-то своим вечерним делам, и чувствовалось не только приближение холодов, но и фронта. Над городом словно висела молчаливая и невидимая тревога, которая ощущалась во всём: в светомаскировке, холодном восточном ветре, дующем прямо в лицо, одиноком зенитном прожекторе, шарящем по небу где-то на левом берегу Дона.

Но совсем другая жизнь царила внутри гостиницы «Деловой двор». Как только пожилой швейцар почтительно открыл двери перед тремя летчиками, и они вошли, то немедленно окунулись в уютное тепло и мирное время.

Никаких примет войны.

Начищенные паркетные полы. Чистые ковровые дорожки. Красивые и хорошо одетые, разве чуть излишне накрашенные молодые женщины в креслах за столиками в углу вестибюля, у бара.

У бара, чёрт возьми!

Некоторые пили вино и курили сигареты, заправленные в длинные мундштуки, и Максим готов бы поклясться, что чует запах кофе.

— Что, — не доверяя собственному нюху спросил он у Тимакова. — Здесь и кофе есть? Настоящий?

— Есть, — улыбнулся капитан.- Правда, очень дорого, но есть. В Ростове за деньги можно достать всё, что хочешь. Начиная от кофе и заканчивая сговорчивой дамой.

— Даже так? — удивился Максим.

— А чему ты удивляешься? Видишь этих краль у бара?

— Сразу заметил.

— Вот, на это и расчёт. Это дорогие проститутки. Два часа с такой стоит тысячу рублей.

— Не может быть, — Максим даже приостановился. — Мы же не в какой-нибудь Франции и вообще… война идёт! А как же милиция?

— Кому война, а кому мать родна, — усмехнулся Тимаков. — Все знают, что это проститутки, но хрен докажешь. Мы же на Газетном, тут во времена НЭПа сплошь публичные дома были, говорят. Милиции не до девочек, им бы с бандитами, ворьём и прочим криминальным элементом хоть как-то справиться. А нашей комендатуре они тем более не нужны. Больше того, — капитан понизил голос. — Считается, что командиру Красной Армии даже полезно время от времени, так сказать, спускать пар. После это крепче служится и лучше воюется, — он подмигнул, рассмеялся и увлёк Максима к гардеробу.

Сдав шинель и ощущая на себе заинтересованные взгляды красоток, Максим проследовал за Тимаковым и Никаноровым в ресторан.

Тяжёлые плотные шторы обеспечивали светомаскировку, и ресторанный зал был полон тёплого электрического света, звона посуды, разговоров и женского смеха.

Подошедший метрдотель (тёмно-синий, почти чёрный пиджак с накладными карманами, золотые галуны на рукавах, такого же цвета брюки, ослепительно-белая рубашка, чёрный галстук, тщательная — волосок к волоску — причёска, лет около шестидесяти) почтительно отвёл лётчиков за свободный столик, рядом с которым тут же возникла официантка (тёмно-синее платье ниже колен, белый отложной воротник, такой же фартук и чепец в волосах, лет около пятидесяти).

— Что будут заказывать, товарищи военлёты? — осведомилась она низким грудным голосом, когда метрдотель отошёл. — Могу принести меню, могу так посоветовать.

— Как вас зовут? — спросил Тимаков.

— Маргарита, — краем губ улыбнулась официантка.

— Советуйте, Маргарита, — кивнул Тимаков.

— Сегодня хороши донская уха, жареный судак с гарниром из варёной картошки с укропом, антрекоты из говядины, свинина по-купечески с добавлением сыра. На закуску — донская селёдка с лучком. Тёртая редька с подсолнечным маслом. Малосольные и солёные огурчики, квашеная капуста. Из напитков могу предложить ледяную водку, сухое вино — белое и красное, чай, кофе и яблочный морс.

— И почём нынче у нас водка? — осведомился Максим.

— У нас дешевле, чем на базаре. Триста рублей поллитра.

— Прямые поставки? — догадался Максим.

— Да. Водка прямо с ростовского спиртоводочного завода, всё абсолютно законно, не подумайте чего плохого.

— Мы и не думаем, — сказал Максим. Водка действительно была дешевле, ему сегодня на базаре предлагали бутылку за пятьсот пятьдесят рублей. Это было больше, чем вся его зарплата.

— Давай так, — предложил Тимаков. — Ты оплачиваешь горючее, а мы с Игорем остальное.

— Нет проблем, — ответил Максим и тут же спохватился, что сейчас так не говорят. — В смысле, согласен, — поправился он.

— Нет проблем, — с удовольствием повторил лейтенант Никаноров. — Мне нравится. Идешь ведомым, ведущий тебе по рации: «Три „мессера“ на два часа. Атакую, прикрой!». А ты отвечаешь: «Нет проблем!» И прикрываешь.

— Не знаю, — сказал Тимаков. — Меня смущает, что слово проблема нерусское. То есть, кажется таковым.

— Всё правильно, — подтвердил Максим. — Имеет греческое происхождение. Но у нас в языке много слов греческого происхождения.

— Всё равно, — упрямо наклонил голову Тимаков. — Можно сказать: «Нет трудностей».

— Плохо звучит, — оценил Никаноров. — Тогда уже просто: «Легко!». Ты предлагаешь Коле оплатить горючее, он отвечает… — Никаноров посмотрел на Максима.

— Легко! — небрежно ответил Максим.

— Ну вот, другое дело! — восхитился Никаноров.

Заказали пятьсот грамм водки, антрекот и свинину по-купечески. Максим взял себе жареного судака с картошкой. Само собой, донскую селёдку и солёные огурцы. Чёрный хлеб и морс.

Пока готовилось горячее, выпили по первой за встречу из запотевшего графинчика, закусили селёдкой и солёными огруцами.

По телу разлилось приятное тепло.

Максим почувствовал, как отступают на задний план все заботы и тревоги, не отпускавшие его последнее время. Да, его крепчайшая психика специально обученного космонавта и советского человека конца двадцать первого века выдерживала всё, но он знал, что стрессы имеют свойство накапливаться и, если не давать себе хотя бы кратковременный отдых, может не выдержать любая нервная система. Отдыхаем сегодня, сказал он себе. Когда ещё возможность представится?

— КИР, ты как считаешь? — обратился он к своему верному советчику. — Отдыхаем?

— Ты же знаешь, что на меня спиртное не действует, — ответил КИР. — Хочешь отдыхать — отдыхай. Только не забывай меру.

— Когда это я забывал?

— Вот и дальше не забывай.

— Зануда.

— От зануды слышу.

— Эй, Коля! — услышал она Тимакова. — Ты где?

— Всё в порядке, наливай, — улыбнулся Максим. — Задумался немного.

Выпили по второй за победу и по третьей, не чокаясь, за тех, кто не вернулся с боевого задания.

Принесли горячее.

Графинчик закончился быстро, и Максим заказал ещё один.

— Эй, — сказал Тимаков. — Всё-таки дороговато.

— Ерунда, мы же договаривались, что сегодня я угощаю. Что нам пятьсот грамм на троих? Смех один. Но третью не обещаю. Тем более, завтра полёты.

Вечер продолжался. Посетителей ещё прибавилось, теперь свободных мест действительно не было. Максим заметил, что в зале не только военные, хватает и гражданских.

Интересно, кто они, подумал он. Всё-таки нынешние ресторанные цены не по карману обычному человеку. Хозяйственники? Партийные деятели? Спекулянты? Скорее всего, все вместе. Тот же хозяйственник — это почти всегда спекулянт. Если не боится рисковать. А такие люди почти никогда не боятся. Их сажают и даже расстреливают, а они всё равно рискуют. Жажда наживы и риска в человеке неистребима.

«Да ладно, — сказал он себе, — тебе нажива по фигу».

«Верно. Зато риск я люблю. Жизнь без риска слишком скучна».

«Оправданный, оправданный риск».

«По разному бывает».

Кстати, о скуке. Что это мы всё разговариваем, да разговариваем…

Он подозвал Маргариту с просил:

— Скажите, Марго, а почему нет музыки? Это же ресторан. Вон и пианино у вас имеется, вижу, и микрофон, — он кивнул на небольшой подиум в углу зала, где и впрямь стояло чёрное пианино «Красный Октябрь».

— Микрофон не работает, — вздохнула официантка. — А оба наших аккомпаниатора ушли на фронт. Пригласили ещё одного, пожилого, но он, увы, оказался пьющим человеком. Не подошёл. Да и петь всё равно некому.

— Чтоб в Ростове и некому было петь? — не поверил Максим. — Я слышал, ростовчане — талантливые люди.

— Война, — развела руками Маргарита.

— Так, может быть, я сыграю и спою? — подмигнул Максим. — Вы не против?

— Я? Нет, конечно. А вы умеете?

— Умеет, умеет, — подтвердил уже слегка выпивший Никаноров. — Давай, Коля. Нашу, про воздушных рабочих войны!

Максим взошёл на подиум, сел, откинул крышку пианино, взял пару аккордов. Слава богу, инструмент оказался настроен.

Зал, увидев такое дело, затих.

— Песня называется «Туман, туман», — звучным голосом провозгласил Максим и начал. — Туман, туман. Седая пелена. И всего в двух шагах за туманами война…

Он спел «Туман, туман», потом «Серёгу Санина» и «Махнём не глядя».

Зал слушал завороженно, взрываясь аплодисментами после каждой песни.

Максим разошёлся и решил немного похулиганить.

Лет двадцать назад в его времени, году примерно две тысячи семьдесят пятом, в большую моду вошла так называемая суггестивная поэзия. То есть поэзия тонких ассоциаций, туманных настроений, часто абстрактных и даже парадоксальных образов, импрессионизма и алогичных построений.

В общем, поэзия, непонятная широкому кругу читателей и слушателей.

Тем не менее, на лучшие образцы этой поэзии принялись массово сочинять песни в стиле неопостромантизма, отличавшимся утончённым и даже изысканным мелодизмом и при этом рваным, непредсказуемым ритмом. Сродни джазовому, но не джазовому.

Кое-кто в насмешку называл этот стиль Gypsy wife — «цыганская жена», намекая на популярный некогда дизайн лоскутных одеял ручной работы, но лично Максим был не согласен со столь категоричными заявлениями. Ему этот стиль нравился.

Для начала чего-нибудь попроще, решил он. Мою любимую.

— А теперь кое-что действительно необычное! — провозгласил он. — Готовы?

— Жарь! — крикнули из зала.

— На стихи поэта Сергея Дмитровского, — объявил Максим. — Музыка неизвестного композитора.

За словами и музыкой ему не нужно было обращаться к КИРу. Слова он помнил наизусть, а музыку когда-то написал сам.

Он взял аккорды вступления и начал.

Мой сад средиземный шумит надо всеми,

Но мальчик уходит из сада.

Утрачено имя, потеряно семя

И выпала нота из лада.

А этой судьбы удостоен не ты ли?

Печальна такая награда…

Заплачь о дороге, завой о пустыне,

Коль кто-то уходит из сада.

Прекрасное время неспешно ступая

Уходит из сада на время.

Печальное время бредёт, наступая…

Бог с ними, Бог с ними со всеми.

Мой мальчик, лишенный семейного права,

Плывёт над болотами к югу.

Уже разделяют нас норы и травы,

Мы больше не слышны друг другу.

Прощай, золотая земля средиземья,

Войди в эту голую руку.

С тех пор, как я выпил печальное зелье,

Мы с мальчиком ходим по кругу.

Целую змею на песке и на камне,

Мне ухо отравит цикада…

Но я ещё слышу одними руками,

что кто-то уходит из сада.

Стих звук последнего аккорда.

Люди в зале молчали.

Некоторые недоумённо переглядывались.

Какая-то худая черноволосая женщина в красном платье и белых перчатках до середины локтя несколько раз хлопнула в ладоши и потом показала Максиму большой палец — класс, мол.

Но это и всё.

— Что за мура? — раздался чей-то громкий развязный голос. –Повеселей можешь, лейтенант? Что-нибудь для ростовской души?

Максим нашёл глазами развязного.

Довольно молодой парень в компании ещё двоих таких же, как он и одной сильно накрашенной подруги нагло ухмылялся, сверкая золотой фиксой.

Левой рукой он обнимал подругу, и Максим разглядел на пальцах татуировки в виде разнообразных перстней. В них он не разбирался и разбираться не хотел, видел только, что татуировки воровские. А воров Максим не любил. Как и вообще уголовников и блатных всех мастей.

— И чего желает блатная ростовская душа? — осведомился он. — Небось «Мурку»?

— А чё, давай, забацай «Мурку», не откажемся, — продолжал лыбиться блатной.

— Обойдёшься, — сказал Максим. — Здесь тебе не малина, тут приличные люди отдыхают, командиры Красной Армии, мои боевые товарищи. Им я и пою. А ты мне — не товарищ.

Раздался один хлопок, потом другой, и скоро весь зал аплодировал.

Блатной огляделся. Его улыбка превратилась в оскал.

Он поднялся, достал из кармана комок денег, бросил на стол картинно, не считая.

— Канаем отсюда, — прошипел остальным.

Пошёл к выходу, не оглядываясь.

Подруга и двое приятелей поспешили за ним.

На выходе фиксатый притормозил, обернулся, бросил на Максима злой прищуренный взгляд, словно запоминая.

Максим спокойно встретил этот взгляд.

— Продолжим, — сказал он, когда компания удалилась. — Повеселее, значит? Можно и повеселее.

Он сыграл короткое вступление и запел. Для этой песни ему помощь КИРа была не нужна:

Легко на сердце от песни веселой,

Она скучать не дает никогда.

И любят песни деревни и села,

И любят песни большие города.

Нам песня строить и жить помогает,

Она как друг и зовет и ведет.

И тот, кто с песней по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадет! [1]

Потом Максим спел старинный русский романс «Ночь светла» на слова Николая Языкова и музыку Михаила Шишкина и «Очи чёрные», вызвал очередную бурю аплодисментов и на этом завершил своё короткое выступление.

— Ну ты дал, Коля, — сказал с уважением Тимаков. — Не думал, что ты и на пианино можешь.

— Немного могу, — подмигнул Максим. — Знаете, какая надпись висит в одном из старых салунов Дикого Запада?

— Какая?

— В пианиста просим не стрелять, он делает всё, что может.

Никаноров расхохотался.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Где-то прочитал, не помню, — махнул рукой Максим. — Ладно, давайте выпьем. Чтобы мы всегда дотягивали до взлётной полосы.

В какой-то момент, выпив водки и расслабившись, Максим даже подумал не сходить ли ему в бар — познакомиться с одной из тамошних девушек. В конце концов, уж за два-то часа заплатить он мог. Но тут же отогнал эту мысль. Никогда в своей жизни он не пользовался услугами продажных женщин и делать это сейчас не имело никакого смысла. Двойной оклад за два часа суррогата любви? Благодарю покорно. И дело не в деньгах. Вернее, не только в них. Просто противно. Как-то недостойно советского человека. Нет, он, конечно, знал о существовании проституток. Даже в его времени, в СССР 2.0 они были (вероятно, они будут всегда, пока существуют деньги). Но… Нет, спасибо, не надо. Обойдусь.

Выпивку больше не брали. Правда, Максим всё-таки шиканул и заказал на десерт три чашки кофе, отдав за них чуть ли не половину своего оклада.

Ресторан закрывался в двенадцать ночи, но лётчики ушли домой раньше, ещё и половины двенадцатого не было.

На пересечении улицы Московская и переулка Островского попрощались. Тимаков и Никаноров повернули направо, а Максим отправился дальше по Московской.

Уже почти подойдя к своему дому, услышал впереди какую-то возню и заметил две фигуры, прижимавшие к стене третью, пониже.

Остановился.

— Не надо! — пискнул негромкий женский голос. — Не надо! Помоги…

Голос оборвался.

— Тихо, сука, — послышался другой, мужской. — Молчи, не вякай. Получим удовольствие и разойдёмся в разные стороны. А будешь орать — попишу.

И снова возня, сопение.

Максим узнал второй голос. Тот самый блатной из ресторана.

— А ну, отставить! — громко сказал он, приближаясь. — Отпустите девушку!

— Ай! — заорал блатной. — Кусается, сволота!

Троица распалась.

Невысокая женская фигурка проворно отделилась от стены и скрылась в Халтуринском переулке- следующим за переулком Островского.

— Стой! — заорал блатной. — А ну, стой! Держи её, Шнырь! Уйдёт, я тебе шнифт на варзуху натяну! [2]

Две мужские фигуры кинулись за угол.

Максим ускорился.

Добежал до Халтуринского, повернул направо.

Вон они, впереди, вот-вот догонят.

Бегущая женщина свернула на улицу Темерницкую.

Преследователи — за ней.

Максим добежал до Темерницкой, свернул налево, пробежал ещё несколько шагов и остановился.

Никого.

Тихо, темно и — никого.

Куда они делись?

Из арки впереди слева выступили четверо, встали в ряд.

Сзади послышались шаги.

Максим обернулся.

Путь к отступлению перегораживали ещё четверо.

Один из первой четвёрки (всё тот же блатной из ресторана) шагнул вперёд, щёлкнул выкидным ножом.

— Ну что, фраерок, — проговорил с ленцой. — Пора ответить за базар.

— Да я не против, — с такой же ленцой ответил Максим. — Только кто из нас отвечать будет, вот что мне интересно.

Пистолет он оставил в своей комнате, спрятав в сундуке под бельём и одеялами и заперев сундук на замок (Тимаков с Никаноровым объяснили ему, что с личным оружием в ресторан не пускают, дабы выпившие военные не учинили безобразия со стрельбой).

Но и без «вальтера» Максим не чувствовал себя безоружным.

Наоборот, даже какая-то весёлая злость накатила.

Ну, козлы, подумал. Не знаете вы, с кем связались. Придётся немножко почистить Ростов-Папу от тёмного элемента. Ибо уже заедает, как пел Владимир Семёнович [3]

[1] «Марш весёлых ребят» из кинофильма «Весёлые ребята», слова: В.Лебедев-Кумач, музыка: И.Дунаевский (1934 год)

[2] Глаз на задницу (блат.)

[3] Высоцкий.