По прозвищу Святой. Книга четвёртая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Он снова шагал по этому чёртовому русскому лесу, оставив за спиной неширокую медленную речку с желтоватой от лёсса водой.

Бронетранспортёр, отличный надёжный полугусеничный «Ганомаг», легко преодолел брод и даже въехал в лес по заброшенной грунтовой дороге. Но дальше пришлось остановиться: партизаны уходили не по дороге, а через самую чащу, и дальше преследовать их можно было только пешком.

Партизаны!

Ну конечно. Кто же ещё. Они попались в расставленную им ловушку, и теперь ответят за всё. В первую очередь — за унижение. За унижение всей немецкой власти в его лице!

В его лице.

В его лице.

В его лице…

Но кто он, это лицо?

Кто я?

Как меня зовут?!

Его захлёстнула паника.

Он не помнил своего имени.

Он не знал, кто он.

Всё, что у него есть из воспоминаний — эта чёртова речка, этот чёртов лес, эти чёртовы партизаны, которых он даже не видит. Только слышит выстрелы где-то там, впереди, в глубине. Выстрелы и отрывистые крики команд.

Но — нет, что-то на этот раз он видит.

Лицо человека. Мужчины.

Молодой, лет двадцать с небольшим. Если описать одним словом его черты, то слово это будет «чёткие».

Прямой нос, высокий лоб, резко очерченные губы и тёмные брови вразлёт. Твёрдый подбородок. Волосы тёмно-русые, почти чёрные. Глаза карие, взгляд… Необычный взгляд, какой-то ускользающий. Вроде бы и смотрит он прямо на тебя, а поймать его, зафиксировать, практически невозможно. И сам он такой же. Подвижный, словно ртуть. Даже когда стоит на месте.

Макс Губер, коммерсант.

Откуда взялось это имя? Он не знал, откуда. Не помнил. Чёрт возьми, он не помнил даже как зовут его самого! Но это имя само выплыло из глубин памяти. Из тёмных глубин, в которые он не мог заглянуть.

Отставить панику. Пусть он не помнит своего имени. Пусть он даже не может открыть глаза, но прогресс уже имеется. Раньше он помнил только речку, лес и партизан — воспоминание, которое возвращалось снова и снова.

Теперь выплыло лицо человека. Вместе с именем.

Макс Губер. Коммерсант…

На этом силы закончились, и он снова уплыл в спасительное забытьё, где не было ничего — ни леса, ни речки, ни бронетранспортёра, ни партизан, ни коммерсанта Макса Губера.

Следующее пробуждение было совсем иным.

Во-первых, он почувствовал голод. А во-вторых, смог пошевелиться. Пальцы правой руки, да. Они шевелятся.

Он попробовал поднять руку. Получилось.

Коснулся лица.

Пальцы нащупали рот, нос, поползли выше, наткнулись на плотную повязку. Так вот, почему он ничего не видит.

Ну-ка, попробуем сесть…

— Тихо, тихо, — раздался рядом чей-то мужской голос. — Сейчас помогу.

Его приподняли, подложили под спину подушку.

— Говорить можете? — осведомился всё тот же голос.

— Да.

Вышло сипло и очень тихо.

Он откашлялся и уже уверенней повторил:

— Да, могу.

— Нате-ка, попейте. Это вода с лимоном.

Губ коснулся край стакана. Он сделал несколько глотков. Вода была вкусной. Чистой, прохладной и действительно с лимоном. Сразу стало легче.

— Как ваше самочувствие?

Он прислушался к себе. Вроде бы ничего не болит. Вот только повязка на глазах его беспокоила.

— Глаза, — сказал он. — Я ничего не вижу.

— Ваши глаза были обожжены и проходили долгий курс лечения, — сообщил голос. — Сейчас мы снимем повязку, и вы их откроете. В палате полутемно, шторы, но окнах задёрнуты.

— В палате?

— Да, вы в госпитале.

Ловкие прохладные руки сняли повязку.

— Открывайте.

Страшно. К чёрту! Он никогда и ничего не боялся. Даже коммерсанта Макса Губера.

Решительно открыл глаза.

Слабый свет, пробивающийся из-за плотных штор на окне. Мужской силуэт в белом халате на стуле рядом с ним. Лица почти не видно, оно в тени. Но, вроде бы, не старый. Во всяком случае, не слишком.

— Вы врач? — спросил он. — Я вас вижу.

— Отлично, — в голосе незнакомца он различил нотки удовлетворения и дажерадости. — Просто отлично. Значит, мы спасли ваше зрение. С чем я вас искренне поздравляю, на волосок были от слепоты. Да, я ваш лечащий врач. Меня зовут Дитер Айххорн.

— Надо же, моё второе имя тоже Дитер.

— А первое? — вкрадчиво осведомился врач.

— М-мм… Георг. Георг Дитер Йегер. Штурмбанфюрер Георг Дитер Йегер, — более уверенно повторил он. — Фельдполицайдиректор шестьдесят второй пехотной дивизии. Где я и что со мной случилось?

Звонок из Берлина застал шефа армейской полиции шестой армии штандартенфюрера Пауля Кифера в сортире.

Подобное случалось не впервые, и Кифер давно смирился. Против судьбы не попрёшь. Скажем спасибо, что он вообще жив и относительно здоров. Несмотря на то, что находится на Восточном фронте и занимается работой, которой не пожелаешь и врагу.

Хотя нет. Врагам рейха — евреям, большевикам и предателям Кифер был готов пожелать — и желал! — гораздо худшего. Скорейшей мучительной смерти.

— Одну минуту! — крикнул он из-за закрытой двери дежурному. — Уже иду!

Он быстро закончил свои дела, натянул бриджи, заправился, сполоснул руки и быстрым шагом направился в кабинет.

Взял, лежащую на столе трубку.

— Штандартенфюрер Пауль Кифер у телефона!

Звонил непосредственный начальник Кифера, глава тайной полевой полиции рейха, оберфюрер Вильгельм Крихбаум. Или Вилли К., как за глаза называли его подчинённые.

Много-много лет назад, ещё до Великой войны [1], когда будущий оберфюрер работал помощником лесника, они познакомились при довольно необычных обстоятельствах. Пауль на охоте подвернул ногу и уже собирался добираться до охотничьего домика чуть ли не ползком, когда на него вышел Вилли Крихбаум. Он помог Паулю, и с тех пор они если и не дружили, то были добрыми товарищами.

— Как настроение, Пауль? — осведомился Крихбаум. — Слышал, у тебя новое начальство?

— Ты имеешь в виду Фридриха? [2]

— Кого же ещё.

— Мой начальник ты, Вилли, — ответил Кифер. — Что касается Паулюса, то должны же были кого-то назначить вместо Рейхенау. Назначили его.

— Да, ты прав. Вот что, Пауль, ты мне нужен. Давай собирайся и первым же транспортным рейсом прилетай в Берлин.

— Что-то случилось?

— Возможно. Как ты понимаешь, это не телефонный разговор.

— Понял. Что сказать Паулюсу?

— Его я уже поставил в известность. Надеюсь, твой заместитель справится пока и без тебя.

— Я в этом уверен. У компетентного начальства должны быть компетентные замы. Ибо дело Великой Германии прежде всего.

— Хайль Гитлер, — сказал Крихбаум. — Жду.

— Хайль Гитлер, — ответил Кифер, услышал в трубке гудки и положил трубку.

Через три часа Пауль Кифер, одевшись как можно теплее, в меховых трофейных унтах вместо своих щеголеватых сапог, забрался по трапу в «Тётушку Ю» [4]. С собой у него имелась объёмистая фляжка коньяка, и он очень надеялся, что её хватит.

А ещё через двенадцать часов, умытый, гладко выбритый, пахнущий хорошим одеколоном и даже относительно выспавшийся, он входил в пятиэтажное здание РСХА по адресу Принц Альбрехтштрассе, 8 в Берлине.

— Вас ждут, — подтянутый молодой секретарь в идеально сидящей форме со знаками различия унтерштурмфюрера [5] показал на дверь.

Кифер вошёл. Сидящий за массивным столом Вилли Крихбаум поднял на него глаза.

— Хайль Гитлер! — вскинул правую руку Пауль.

— Хайль Гитлер! — ответил оберфюрер. — Как долетел?

— Благодарю, герр оберфюрер, нормально!

— Брось, Пауль, просто Вилли, — Крихбаум вышел из-за стола, пожал Киферу руку. — Помнишь, как я тащил тебя по лесу, а? — он засмеялся.

— Ещё бы, — улыбнулся в ответ Кифер. — Сейчас это было бы сложновато, — он похлопал себя по животу.

— Да, — согласился Крихбаум. — Мы не молодеем. Но работать ещё способны, а?

— В этом не может быть ни малейших сомнений.

— Присаживайся, — Крихбаум показал на тяжёлый стул с высокой спинкой.

Кифер сел.

Оберфюрер занял своё место и некоторое время молчал, глядя на Кифера спокойным и дажекаким-то сонным взглядом. Затем, словно решившись, полез в ящик стола и выложил перед Паулем оплавленный кусок металла размером с кулак.

— Что это? — спросил Кифер.

— Это было найдено на месте взрыва… — он заглянул в записи. — В Лугинах. Точнее, в лесу, примерно в трёх километрах от этого села.

— Я помню этот эпизод.

— Ещё бы ты не помнил. Мы тогда почти потеряли целый пехотный полк.

— Осмелюсь возразить, — сказал Кифер. — Не потеряли. Да, взрыв был какой-то невероятной силы, погибло около пятисот солдат и офицеров, ещё тысяча с чем-то получили ранения разной степени тяжести. Но полк уцелел. Его даже расформировывать не стали. Пополнили, и он снова воюет.

— Я сказал, почти потеряли. Но спорить не будем, я тебя не поэтому вызвал. По-мнению наших учёных, это, — он кивнул на кусок металла, — остатки какого-то неизвестного нам устройства. Таких кусков разной величины было найдено несколько. К сожалению, мы слишком поздно обратили на эти находки внимание. Не до них было. Наступление, Москва вот-вот падёт… Да ты и сам всё знаешь, что я тебе рассказываю.

— Понимаю, — сказал Кифер. — Только не понимаю, что особенного в этих кусках металла? Насколько я помню, официальная версия гласит, что взорвался какой-то неизвестный склад боеприпасов русских. Мало ли что там могло быть, на этом складе?

— Ты сам веришь в официальную версию? — спросил Крихбаум. Его взгляд утратил сонливость. Стал жёстким, внимательным и… каким-то ищущим, что ли? Как будто герр оберфюрер хотел получить ответ на вопрос, который сам не мог сформулировать. Или боялся.

— У меня есть выбор? — позволил себе намёк на улыбку Кифер.

— Мы произвели химический анализ, — сообщил Крихбаум. — Неизвестный науке сплав, в котором присутствуют такие экзотические металлы, как гафний и рений. Тебе эти названия о чём-то говорят?

— Впервые слышу, — признался штандартенфюрер. — Химия всегда была моим слабым местом.

— Я тоже раньше не слышал. Достаточно сказать, что эти металлы были открыты каких-то пятнадцать лет назад, и фактически нигде не применяются. Мы просто не знаем пока, где их можно применить в промышленных масштабах. Нет у нас таких технологий. А здесь, — он коснулся пальцем куска оплавленного металла, — доля этих металлов достаточно высока, чтобы можно было говорить именно о промышленном применении.

— Можно взять? — спросил Кифер.

Оберфюрер кивнул.

Пауль взял в руки металл, повертел. Кусок был явно оплавлен и отливал на изгибах серебром. Оплавлен при взрыве, разумеется. Хм…

— Какова температура плавления этого рения? — спросил он.

— Молодец, — удовлетворённо кивнул старый товарищ Вилли. — Выше трёх тысяч градусов по Цельсию. Кипит при почти шести тысячах градусов. Здесь он кипел. Повторю. Мы слишком поздно начали изучать этот феномен, а сейчас там снега и мороз. Но по некоторым данным, температура в эпицентре взрыва могла достигать сотни тысяч градусов.

— То есть, это не склад боеприпасов, — сказал Кифер и положил кусок металла на место.

— Нет. Но это и не ядерное оружие.

— Ядерное? А, уран. Деления ядер урана. Так кажется?

— Так. Мы только работаем над его созданием. Ни у кого в мире, включая американцев, ядерного оружия не существует. Пока не существует. Но дело даже не в этом. Во время ядерного взрыва, как утверждают наши учёные головы, температура в эпицентре гораздо выше — миллионы градусов. К тому же возникает мощное излучение, радиация. Он него не скрыться, и оно убивает не хуже пуль и снарядов. Но никакой радиации при этом взрыве не возникло.

— Тем не менее, взрыв был, — закончил за начальство Кифер.

— Я достал и перечитал твой рапорт, — неожиданно сказал Вилли. — Тот, второй, касающийся поимки русского партизана и диверсанта. Как его… — он заглянул в бумагу, лежащую рядом на столе. — Николай Свят. Первый, как мы помним, был утрачен. Вместе с самолётом, нашими офицерами и самим диверсантом.

Пауль Кифер прекрасно помнил этот рапорт. В отличие от первого, он не стал в нём упоминать о странностях русского диверсанта. Странности эти армейский доктор характеризовал как явные признаки шизофрении, и свидетелями этих странностей были только он, Пауль Кифер, и доктор. Ещё, как он подозревал, в какой-то мере медсестра (кажется, по имени Марта).

Доктор и медсестра погибли во время бомбёжки, буквально через день после того, как исчез упомянутый самолёт Ju.52, в котором, кроме русского, высокопоставленных офицеров и подробного рапорта находилось ещё кое-что, о чём, кроме Пауля, не знал никто. Если не считать русского, конечно.

Что случилось с самолётом так и не выяснили, и Кифер, как следует подумав, не стал упоминать во втором рапорте ни о возможной шизофрении русского, ни о пакете с какой-то удивительной и даже, можно сказать, фантастической нижней рубашкой, снятой с русского, когда тот был без сознания. Тонкой, лёгкой и необычайно прочной. Сделанной из материала, неизвестного Паулю Киферу.

Не стал упоминать, потому что решил, что собственная карьера дороже истины. Она, карьера, и так сильно покачнулась после этого взрыва (неожиданное, но верное сравнение), а затем исчезновения самолёта. А если всё рассказать, то легко можно было сойти за сумасшедшего. Или, хуже того, человека, который пытается себя оправдать, выдумывая явные небылицы. Вот тогда карьере точно наступил бы полный конец. Без вариантов.

Теперь, вот, вызов в Берлин, этот разговор и кусок фантастического сплава.Не менее фантастического, чем нижняя рубаха этого Николая Свята.

Что, спрашивается, он должен делать?

Идти в отказ?

Мол, ничего не знаю, всё изложено в рапорте. Точно и правдиво.

Хм. Вариант, который только кажется хорошим, а на самом деле таит в себе серьёзные подводные рифы. Начальство, конечно, не любит излишне инициативных, но и тех, кто способен только тупо исполнять приказы, не особо жалует. Мы не армия. У нас думать надо. Хотя бы иногда.

И всё-таки осторожность не помешает.

— И? — спросил он.

Они встретились глазами.

— Пауль, — мягко сказал Вилли. — Мы старые товарищи. Скажи мне, как старому товарищу. Не начальнику, а товарищу. Что ты не включил в рапорт? Даю слово, это останется между нами.

Кифер вздохнул, решился и рассказал всё. Про шизофрению русского, фантастическую защитную рубашку и своих подозрениях о том, что могло случиться с транспортно-пассажирским самолётом Ju.52, взлетевшим четыре месяца назад с военно-полевого аэродрома в Житомире, но так и не долетевшего до Берлина.

— Ты думаешь, этот Николай Свят угнал наш самолёт? — переспросил Крихбаум.

— Предполагаю. Я предполагаю, что он способен ещё и не на такие штуки.

— Тут мы с тобой совпадаем, — задумчиво произнёс старый товарищ. — Мне тожетак кажется. Значит, говоришь, лёгкая защитная рубаха, которую не берут пули?

— Да, — кивнул шеф полиции шестой армии. — Я лично стрелял в неё из люгера с двух метров. Ни царапины, ни вмятины. Пули рикошетировали. Я сделал два выстрела и прекратил, потому что опасался, что срикошетирует в меня.

— Ещё раз. Что он говорил о себе, кто он, якобы, на самом деле?

Кифер прикрыл глаза и отчеканил:

— Имя — Максим Седых. Старший лейтенант советской армии. Пехота. Разведчик. При этом — испытатель экспериментального космического корабля, нуль-звездолёта, как он его называл. Должен был, находясь за орбитой Юпитера, прыгнуть на двадцать астрономических единиц к краю Солнечной системы. Но что-то пошло не так, и он оказался в нашем времени. Это почти дословно.

— У тебя хорошая память, Пауль, — похвалил оберфюрер.

— Спасибо, Вилли. В нашем деле без хорошей памяти никуда.

— Это верно. Значит, из будущего… Из какого года?

— Две тысячи девяносто пятый.

— Ого. Сто пятьдесят три года. Он как-то описывал это будущее?

— Описывал. Говорил, что Советы выиграли эту войну, а мы проиграли. С разгромным счётом. И что вообще дела у Германии плохи. Мол, расслабились, дали волю мошенникам-финансистам, эмигрантам и всяким педерастам и лесбиянкам. Погоди, Вилли, не думаешь же ты в самом деле…

— Я пока ничего не думаю, — отрезал Крихбаум. — Я просто хочу разобраться в этом деле. Моя интуиция подсказывает, что кто первым в нём разберётся, сорвёт большой куш. Такой, что хватит и внукам и правнукам. Только нужно быть предельно осторожным. Предельно. Понимаешь меня?

— Понимаю, — кивнул Кифер. — Можешь на меня полностью положиться.

— Это я и хотел услышать, — удовлетворённо сказал оберфюрер. — С завтрашнего… нет, с сегодняшнего дня ты поступаешь в моё личное распоряжение. Приказ я подготовлю. Назначаешься начальником особой группы при Четвёртом управлении РСХА. Мюллер уже знает и не возражает. Начальником особой группы с особыми полномочиями. Можешь набирать в группу, кого захочешь, но не слишком много. Чем меньше людей будет знать обо всём этом, тем лучше. Это наш главный козырь. Всё ясно?

— Всё ясно. Какое у меня задание?

— Я разве не сказал? Найди мне этого Николая Свята, Пауль. Или, если хочешь, Максима Седых. Он мне нужен. Нам нужен. Есть у меня уверенность, что он жив.

— Слушаюсь, — Кифер поднялся. — Разрешите идти?

— Иди. О малейших подвижках в деле докладывай лично мне.

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер!

Штандартенфюрер Пауль Кифер чётко развернулся и вышел из кабинета.

Георг Йегер сидел в комнате отдыха и читал свежий номер Das Reich [6]. Шёл третий день с тех пор, как к нему вернулась память и способность двигаться. Его лечащий врач Дитер Айххорн утверждал, что Георг стремительно идёт на поправку, и уже скоро настанет момент, когда его придётся выписать из этого благословенного места — госпиталя и санатория Белиц-Хайльштеттен для выздоравливающих солдат и офицеров рейха, расположенного в сорока километрах от Берлина.

— Господин Йегер?

Он поднял голову от газеты.

— К вам посетитель, — сообщила миловидная медсестра.

— Пусть войдёт, — сказал Йегер.

— Он уже здесь, — сказала медсестра и обернулась.

В комнату отдыха уверенно шагнул человек в чёрной эсэсовской форме.

Седоватые, коротко стриженые волосы. Чуть одутловатое лицо. Мясистый нос. Светло-голубые водянистые глаза. Идеально выбритые щёки и подбородок. Усики, за которыми, сразу видно, хозяин тщательно ухаживает. Наверняка хороший одеколон.

Штандартенфюрер Пауль Кифер собственной персоной.

[1] Первая мировая.

[2] Фридрих Паулюс. 1 января 1941 года получил звание генерала танковых войск и назначен командующим 6-й армией вермахта.

[3] Командующий 6-й армией Вальтер Рейхенау.

[4] Транспортно-пассажирский самолёт Ju 52.

[5] Соответствует званию лейтенанта.

[6] Популярная газета нацистской Германии

.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Время.

— Вперёд! — Максим толкнул сапогом в спину мехвода.

Танк послушно тронулся с места. За ним — второй.

Преодолели лесное бездорожье, безжалостно подминая под гусеницы тонкие осинки, ломая валёжник, объезжая толстые сосны, дубы и липы.

Вот и околица. Ещё темно и свет только от танковых фар.

Где этот чёртов мост…

— КИР! — позвал мысленно Максим.

— Здесь.

— Что на твоих картах? Мне мост нужен через Нару. И дальше дорога в Слизнево.

— У меня нет карты этих мест времён войны.

— А какая есть?

— Современная. То есть, нашего с тобой времени.

— Есть на ней мост?

— Да. И за ним сразу искомая дорога.

— Куда ехать?

— Сейчас прямо, потом первый поворот направо.

— Понял, спасибо. Будем надеяться, в этом времени мост там же. Такие вещи обычно не меняются.

Танки доползли до поворота.

Два точка сапогом по правому плечу, и немецкий мехвод Хайнц Поллай послушно повернул направо.

Полный вперёд!

По хорошо укатанной дороге Pz.IV набрал скорость, выкатился к мосту и проскочил его, словно не заметив. Второй не отстал.

Справа и слева в свете костров Максим заметил артиллерийские позиции. Возле костров грелись часовые.

Вот и Слизнево. Какой-то немецкий солдат выскочил на дорогу, замахал руками.

Танк резко затормозил в метре от него.

Чёрт, этого я не учёл, подумал Максим. Хайнцу трудно давить своих. Даже невозможно.

Он откинул крышку люка, высунулся.

— В чём дело, солдат?! — рявкнул по-немецки. — Уйди с дороги!

— Там русские, герр офицер! Сразу за деревней, через поле! — солдат показал рукой, где именно русские.

— Мы знаем, идиот! Уйди с дороги, или задавим!

Солдат пожал плечами, растерянно шагнул в сторону.

Максим захлопнул люк, плюхнулся на место и пихнул сапогом мехвода.

Танк взревел и поехал дальше.

Они проскочили околицу Слизнево и помчались через поле. Впереди были окопы наших.

Всё-таки один снаряд они получили.

Слава Богу, это была «сорокопятка», которая могла взять в лоб Pz.IV в исключительных случаях. К тому же выстрел не отличался точностью, и снаряд срикошетил от башни. Но бахнуло внутри знатно, аж в ушах зазвенело.

Как всё-таки хорошо, что я не танкист, подумал Максим. Трясёт, бензином и сгоревшим порохом воняет, железо кругом, не видно ни хрена, да ещё и снаряды долбят по броне. Того и гляди пробьют. Нет, уж лучше в кабине истребителя или пешком в разведрейде. Шансы выжить везде примерно одинаковы, но свободы больше.

К советским окопам они подошли, развернув башни назад. Впрочем, оттуда уже не стреляли.

Медленно переползли на другую сторону, убедившись, что под гусеницы с дуру никто не лезет. Отъехали, остановились, заглушили двигатели. Через полчаса Максим предстал перед комдивом.

Полковник Кученев Владимир Георгиевич был хмур и явно не выспался. Он шумно прихлёбывал горячий чай из алюминиевой кружки и одновременно курил папиросу, щурясь от дыма.

— Документы есть у тебя какие-нибудь, лейтенант? — осведомился он вместо приветствия. — А то сам понимаешь…

Максим положил перед комдивом своё удостоверение лейтенанта государственной безопасности.

Полковник посмотрел, сверился с фото, вернул удостоверение.

— Присаживайся, — кивнул на табурет.

Максим сел.

— Чаю?

— Пожалуй, откажусь, — сказал Максим. — Времени мало. И у вас, и у меня.

— Тут ты прав, — сказал полковник. — Я всё-таки позвонил в Москву. Там тебя и твоих людей очень ждут. А мне — наступать. Поэтому кота за хвост тянуть не будем. Что-то можешь сказать о немецкой обороне?

— Не много. Сразу перед мостом через Нару — две артиллерийские позиции. Справа и слева.

— Только две?

— Больше не заметил. Какие именно орудия тоже не разглядел.

— На карте можешь показать?

— Конечно, — Максим придвинул к себе карту, лежащую на столе. — Вот здесь и здесь.

— Правильно, — кивнул полковник. — Две тридцатисемимиллиметровые противотанковые пушки. Но с танками у нас, честно скажу не очень. Мало танков.

— Так вы меня проверяли, что ли? — спросил Максим. — Если знали о пушках?

— Ты же разведчик, лейтенант, — сказал Кученев. — Должен понимать, что любые сведения требуют подтверждения. Вот ты и подтвердил.

— Прошу прощения, — сказал Максим. — Нервы. Последние деньки выдались те ещё.

— Всем нелегко. Что ещё по немцам?

— Пожалуй, ничего. Разве что… Вы говорите, танков мало?

— Мало.

— Я пригнал два немецких Т-4. Исправные, с полным боекомплектом. И есть пленный мехвод, готовый сотрудничать. Используйте их. Пока немцы сообразят, что к чему, они вполне способны раздавить эти пушки. Ну и вообще шухеру навести. А там уже и наши, советские танки с пехотой, подоспеют.

— Хм… — задумчиво протянул комдив. — Хорошая идея, лейтенант. Погоди, — он хитро глянул на Максима, — так может, ты и осуществишь? Раз уж сумел ко мне на этих танках добраться. А?

Максим засмеялся.

— Инициатива наказуема, товарищ полковник? — подмигнул. — Благодарю за доверие, но — нет. Не имею права рисковать, нас ждут в Москве. К тому же мы не танкисты, а разведчики-диверсанты. Хотя один танкист у меня как раз есть, он за рычагами второго танка сидел. Узбек из Самарканда, Ровшан Каримов. Мы его из плена освободили в Вязьме, с тех пор он с нами. Ему всё равно с дальнейшей службой определяться надо. Так почему не у вас?

— Отлично, — сказал комдив. — Давай сюда своего Каримова, прямо сейчас всё и организуем. А ты со своими людьми дуй в тыл, я дам команду, вас отвезут в штаб армии. Оттуда уже до Москвы доберётесь.

В конце декабря сорок первого — начале января уже нового тысяча девятьсот сорок второго года в Москве и Подмосковье ударили крепчайшие морозы.

Температура падала с каждым днём.

Если утром первого января столбик термометра, прикреплённого за окном в комнате коменданта общежития Захара Ильича, показывал минус двадцать пять градусов по Цельсию, то второго — уже минус тридцать.

За те шесть дней, которые прошли с момента их прорыва через линию фронта, он успел даже немного отдохнуть, — ежедневные мелкие служебные дела не шли ни в какое сравнение с теми, которыми он занимался ещё совсем недавно. В какой-то момент он даже спросил у Михеева, что дальше, каковы планы на него и его группу у высокого начальства, но конкретного ответа не получил.

— Не успел живым вернуться, снова в бой рвёшься? — усмехнулся товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга.

— Не то чтобы прямо рвусь, но хотелось бы определённости, — ответил Максим.

— Будет тебе определённость, не всё сразу. Отдыхай пока. Тренируйся, учи немецкий, изучай международную обстановку.

-Немецкий я знаю, — сказал Максим.

— В совершенстве?

— Эльза Фридриховна Воронова, наша преподавательница немецкого, считает, что у меня практически идеальный хохдойч. И устный, и письменный, что характерно.

— Мы это знаем и обязательно учтём. О группе своей тоже не беспокойся. Бойцы здоровы, сыты, одеты, несут службу. Представлены к государственным наградам. Ты, между прочим, тоже. Верти дырочку для Красной Звезды. У тебя же не было Красной Звезды?

— Не было, — подтвердил Максим.

— Теперь будет.

Тридцать первого декабря, в среду, в шестнадцать часов, в здании НКВД на Лубянке состоялось торжественное собрание. Накануне всех предупредили, что тридцать первого числа на службу следует явиться при параде, и теперь актовый зал был полон подтянутых, хорошо выбритых, пахнущих одеколоном и сверкающих орденами и медалями чекистов.

Собрание не затянулось. С краткой речью выступил генеральный комиссар государственной безопасности, заместитель Председателя Совета народных комиссаров товарищ Лаврентий Павлович Берия. Он поздравил присутствующих с наступающим Новым годом, сообщил, что страна напрягает все силы, и враг, как бы ни был он силён и жесток, обязательно будет разбит. Выразил уверенность, что мужество, самоотверженность, преданность социалистической Родине и делу Коммунистической партии советских чекистов является залогом нашей общей победы. Зал ответил на эту речь бурными аплодисментами, после чего приступили к награждениям.

После собрания Максим собрался было спуститься в гардероб, чтобы одеться и ехать домой на Красноказарменную, когда к нему подошёл Михеев. Парадный китель комиссара государственной безопасности третьего ранга украшал только что полученный орден Красного Знамени. В дополнение к уже имеющемуся ордену Красной Звезды.

— Поздравляю, товарищ лейтенант!

— И я вас поздравляю, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга!

Пожали друг другу руки. Михеев широко улыбался, было видно, что у него отличное настроение.

— Ну что, ты куда-то торопишься? — спросил он.

— До пятницы я совершенно свободен, — словами Пятачка из древнего советского мультфильма про Винни-Пуха ответил Максим. Для него древнего, а для Михеева, конечно же, неизвестного.

— Ну, до пятницы я тебя не задержу, но вот ордена обмыть надо. Заодно и поговорить.

— Надо, — согласился Максим. — У меня коньяк.

— Вот откуда у бывшего беспризорника столько пижонства? Коньяк у него. В то время как все нормальные советские командиры пьют водку.

— Так то нормальные, — усмехнулся Максим.

Михеев засмеялся.

— Да уж, в том, что нормы в тебе маловато, я давно убедился, — сообщил. — За это и ценю.

Он оглянулся, махнул рукой:

— Товарищ майор, Паша, мы здесь!

Подошёл Судоплатов с двумя орденами Красного Знамени и одним Красной Звезды на кителе.

— Ну что, — он потёр руки характерным жестом и подмигнул. — Я сегодня без наград, обошли сироту, но готов поучаствовать в хорошем деле.

— Ты разве сирота? — удивился Михеев.

— Как сказать… Я же в двенадцать лет из дома ушёл, сын полка. В плену был у белых, потом беспризорничал в Одессе. Так что, фактически сирота.

— Как я, — сказал Максим. — Я тоже беспризорничал.

— И что мне с вами, сиротами, делать? — притворно вздохнул Михеев.

— А то ты не знаешь, — ухмыльнулся Судоплатов.

Импровизированный стол накрыли в кабинете Михеева.

Всех поразил Судоплатов, который для начала выставил бутылку армянского коньяка, а затем добавил к ней шесть штук оранжевых, словно летнее солнце на закате, мандаринов.

— Вот, — сказал. — Прямо из Абхазии. По два на брата.

Сначала, как положено, обмыли ордена. Затем выпили за победу, за наступающий тысяча девятьсот сорок второй год и смерть фашистских оккупантов, как в наступающем году, так и всех последующих. Закусывали хлебом с дефицитнейшей полукопчёной колбасой и не менее дефицитным сыром, которые получил Михеев в праздничном продуктовом наборе для старшего комсостава.

— Супруга с сыном в эвакуации, — пояснил он. — Не в одиночку же мне всё это употреблять.

— А ты где Новый год встречаешь? — спросил Максим.

Михеев показал глазами наверх и сказал:

— Извини, пригласить не могу.

— Да я вовсе и не претендую, — уверил его Максим. — Просто спросил. Подумал, если что, могли бы и вместе встретить, у меня.

— Рад бы, но никак. Сам понимаешь.

— Да уж понимаю.

— Я тоже не могу с тобой, — сказал Судоплатов. — Мы с женой приглашены к одному старому товарищу по Коминтерну. Сейчас он в опале, надо поддержать.

— Уважаю, — сказал Михеев. — Смело.

— Можно подумать, ты чего-то боишься, — пожал плечами Судоплатов.

— Боюсь.

— И чего же?

— Длинных очередей и зубной боли, — признался Михеев. — Последней — особенно.

Судоплатов и Максим рассмеялись.

— Ну, этого и я боюсь, — сказал Судоплатов. — Что до наших ревнителей чистоты рядов… Я летом, в июле, когда вы оба на фронте были, лично ходил к Лаврентию Павловичу с просьбой освободить некоторых наших товарищей.

— Серьёзно? — спросил Михеев. — Не слышал об этом.

— Не мудрено, — кивнул Судоплатов. — Ты же воевал. А мне тут позарез проверенные кадры были нужны. Мне как раз приказали возглавить особую группу для организации разведывательно-диверсионной работы в тылу врага. Ну, вы знаете.

— Ещё бы не знать, — усмехнулся Максим. — Сами такие.

— Вот. А где опытных людей брать? Я и пошёл к Берии.

— Ну-ка, ну-ка, — Михеев явно заинтересовался. — И как, получилось?

— Да, — сказал Судоплатов. — Он даже не стал интересоваться, виновны они или не виновны. Только спросил, уверен ли я, что они мне необходимы? Я ответил, что совершенно уверен. Он и дал команду освободить всех, кто мне был нужен.

— Сколько человек, если не секрет?

— Двадцать сразу, потом ещё несколько.

— Отлично, — похвалил Михеев.

Выпили за здоровье товарища Сталина.

— Эх, хорошо сидим, — сказал Михеев. — Даже расходиться жалко. Но — надо. Голова к вечеру должна быть ясной. Давайте к делу пока. Коля, тебе сразу после Нового года будет серьёзное задание.

— Давно пора, — сказал Максим. — Какое?

— Подробности позже, но готовься опять за линию фронта.

— С моими ребятами?

— Нет, на этот раз один.

— Твои ребята тоже родине послужат, не переживай, — сказал Судоплатов, укладывая на хлеб два кружочка колбасы, тонкий, почти прозрачный ломтик сыра и с аппетитом откусывая от этого бутерброда. — Я найду, чем им заняться. По полной.

— Поступишь в распоряжение Паши, — сказал Михеев, разливая по рюмкам. — Завтра отдыхай, а второго начнём, благословясь.

— Да что за тайны мадридского двора? — делано возмутился Максим. — Хоть намекните.

Михеев и Судоплатов переглянулись.

— Видишь ли, Коля, — сказал Судоплатов. — Последнее время у немцев активизировалась работа разведшкол. Признаемся честно, они доставляют нам кучу неприятностей. А своих людей в этих разведшколах у нас практически нет. Понимаешь, о чём я?

— Нужен засланный казачок, — кивнул Максим. — Понимаю, как не понять.

Михеев и Судоплатов снова переглянулись.

— Погоди, — сказал Михеев. — Ты откуда про казачка знаешь?

— Ничего я не знаю, — с искренностью, достойной великих актёров, открестился Максим. Он уже понял, что ляпнул, не подумав, и теперь надо выкручиваться. — Мы так говорили в моём беспризорном детстве. Засланный казачок — значит, пацан, который работает с клиентом под видом скромного домашнего мальчика. Потерялся, заблудился, от поезда отстал, переночевать негде.

— Потом ночью выносит подельникам из дома ценные вещи? — догадался Судоплатов.

— Что-то в этом роде, — улыбнулся Максим. — А что, разве у вас таких иначе называли?

— Иначе. Мы таких называли «утками».

— От «подсадная утка»? — спросил Михеев.

— Думаю, да.

— Ну вот, — сказал Максим. — У вас были «утки», а у нас «засланные казачки». Или просто «казачки», для краткости. Это как с «жадиной-говядиной».

— То есть? — не понял Судоплатов.

— Ну… Жадина-гвядина… продолжи.

— Солёный огурец, — уверенно продолжил Судоплатов. — На полу валяется, никто его не ест.

— Правильно, — сказал Максим. — И мы так говорили.

— А мы не так, — засмеялся Михеев. — Жадина-говядина пустая шоколадина!

— Тоже правильно. Ты откуда родом, не из Ленинграда часом?

— Кемляки мы, — важно сказал Михеев.

— Кемь недалеко от Ленинграда. А москвичи, к примеру, говорят «жадина-говядина турецкий барабан, кто на нём играет — противный таракан».

— Каждый раз поражаюсь, — сказал Михеев. — Откуда ты всё это знаешь?

— Просто я любознательный, — пояснил Максим и память у меня хорошая. Так что там с засланным казачком?

Максим вышел из здания НКВД в половине седьмого вечера. Уже стемнело, но Москва явно оживала после недавней осады. Казалось, даже уличных фонарей прибавилось, и горят они ярче. Вместе с окнами, которые тоже светились тёплым электрическим светом, под которым искрился и переливался на обочинах свежевыпавший снег.

Врага остановили и отбросили от столицы на каких-то полторы сотни километров, но чувствовалось, что настроение у жителей уже совершенно другое. Было ещё рано, Максим решил прогуляться и с удовольствием наблюдал за прохожими, которых тоже прибавилось. Многие из них радостно несли домой ёлки и явно не пустые сумки и пакеты.

Максим прошёл по Театральному проезду и Моховой, свернул на Воздвиженку, которая в этом времени называлась улицей Коминтерна, дошёл до Арбатской площади. Здесь, прямо из кузова полуторки продавали ёлки, и вокруг грузовика образовалась небольшая толпа.

Пришла мысль, не купить ли ёлку, но, подумав, он от неё отказался. Одной еловой лапы будет вполне достаточно.

Протолкался поближе к кузову, в котором небритый мужик в ватнике и шапке-ушанке ловко перебирал и выхватывал, елки и передавал их второму, ждущему внизу с измерительной рейкой и похожему на первого, словно брат-близнец.

— А вот кому еловую метровую! — раздавался над толпой его весёлый зычный голос. — Сам бы взял да некуда и всех денег — две полушки с гривенником!

— А продай-ка, товарищ, одну еловую лапу фронтовику, — сказал Максим. — Добавлю тебе рубль к гривеннику.

— Целый рубль? — восхитился зазывала. — Тимоха, дай фронтовику одну лапу, есть там у тебя?

— Найдётся, — мужик в кузове нагнулся, подал большую красивую еловую лапу.

— Держи, фронтовик! — зазывала вручил Максиму лапу. — Рубль себе оставь, так и быть. С наступающим!

— Спасибо, — поблагодарил Максим. — С наступающим!

В кинотеатре «Художественный», расположенном рядом со входом в метро, шло в эти новогодние дни целых два фильма: музыкальная комедия «Антон Иванович сердится» и «Александр Невский».

Максим посмотрел на расписание сеансов. Девятнадцать часов — «Александр Невский. Начало через четыре минуты.

А что? Последний раз он смотрел «Александра Невского» ещё в детстве и, разумеется, не в кинотеатре.

Подчинившись внезапному порыву, Максим прошёл к кассам, купил билет и вскоре сидел в почти полном зале. Свет погас, где-то наверху затрещал киноаппарат, и сеанс начал

ся.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Сначала показали киножурнал № 114 от двадцать третьего декабря тысяча девятьсот сорок первого года. То есть совсем свежий по нынешним меркам. «Центральная студия кинохроники», — прочитал Максим титры: « Режиссер: Р. Гиков. Операторы: А. Каиров, Н. Левитан, Г. Попов. Кинорепортаж с фронта. Освобождение Ростова-на-Дону».

Сердце забилось сильнее.

Первые кадры — крупно газета «Известия» с передовицей «Советское знамя снова водружено над Ростовом».

«9-я и 56-я советские армии под командованием генералов Харитонова и Ремизова, — читал Максим с экрана газетную полосу, — освободили Ростов-на-Дону от немецко-фашистских захватчиков. Слава доблестным частям Красной Армии — освободителям Ростова!»

«Наша победа на Юге» — это уже передовица «Красной Звезды».

«Крепче удары по врагу!» — «Правда».

Поздравление товарища Сталина главнокомандующему юго-западного направления маршалу товарищу Тимошенко и командующему южного фронта генерал-полковнику товарищу Червиченко, а также войскам 9-й и 56-й армии. Тоже газетное.

Дальше пошли съемки живых и мёртвых.

Атаки красной конницы и пехоты. Разбитая немецкая техника и трупы немецких солдат вдоль дорог. Наше знамя на центральной площади Ростова. Трупы ростовчан, расстрелянных немцами прямо на улицах: мужчины, женщины, старики и дети. Убитые пленные красноармейцы на ростовском вокзале. Разрушенные знакомые и незнакомые дома. Слезы и клятвы живых: «Не забудем, не простим!»

Киножурнал оставил сильное впечатление. В какой-то момент Максим почувствовал, как защипало глаза, и горький комок подступил к горлу. Он любил этот город, защищал его своей жизнью и кровью, но Ростов всё равно пришлось сдать. Ненадолго, всего на восемь дней, но за это время фашисты успели натворить столько зверств, что Максим был согласен с каждым словом диктора. «Не забудем, не простим! Мы отомстим. Отомстим за всё! Жители оккупированных районов, советские граждане, ждите, мы придём! Красная Армия освободит вас от немецких разбойников и палачей. За полный разгром фашистских захватчиков! Смерть немецким оккупантам!»

А затем, словно художественное продолжение киножурнала, начался гениальный «Александр Невский».

Максим сидел в прокуренном зале, согретом не столько радиаторами парового отопления, сколько дыханием и теплом тел сотен зрителей и думал, насколько всё символично. Он, советский человек конца двадцать первого века, воевавший с врагами России на южных рубежах в невообразимо далёком две тысячи девяносто втором — девяносто третьем годах, сидит здесь, в кинотеатре «Художественный», в городе Москва тридцать первого декабря тысяча девятьсот сорок первого года, и смотрит фильм про разгром немецких псов-рыцарей русскими людьми под предводительством князя Александра Невского.

Вот она, живая пульсирующая нить истории.

Протянулась от весны тысяча двести сорок второго года к зиме сорок первого — сорок второго и дальше, дальше через все победы и поражения, взлёты и падения, к две тысячи девяносто пятому.

Году, откуда он сюда пришёл.

Зачем?

Может быть, только для того, чтобы ощутить эту живую нить и понять всем своим существом неразрывное единство народа, времени и страны?

«Но кто с мечом к нам войдёт, от меча и погибнет. На том стоит, и стоять будет русская земля» — прозвучали последние слова Александра Невского в исполнении Николая Черкасова. Фильм закончился.

Домой Максим пришёл около девяти часов вечера. Разделся. Выгрузил на стол еловую лапу, непочатую бутылку коньяка, одну мандаринку и кусок полукопчёной колбасы, завёрнутый в бумагу (коньяк и колбасу ему чуть ли не насильно всучил Михеев), и понял, что хочет есть.

А не приготовить ли мне праздничный ужин? Выбор продуктов, конечно, небогат, но что-нибудь можно придумать. Наверное.

Он провёл инвентаризацию.

Из продуктов имелось: кусок полукопчёной колбасы, кусок сала, пяток яиц, немного сливочного масла, три луковицы и дюжина картофелин. А также полбутылки молока, банка тушёнки. Хлеб и соль. Это не считая чая, колотого сахара и коньяка. Мандаринка ещё. Не так уж плохо на самом деле. Даже, можно сказать — шикарно.

Но сначала — ёлка. Точнее, еловая лапа.

Он нашёл пустую стеклянную банку, налил в неё воды, поставил лапу в банку. Вырвал из блокнота пару листов бумаги, вырезал из них снежинки, повесил на лапу. Добавил три конфеты, привязав к ним нитки. Нашёл кусок фольги, вырезал из неё силуэт красноармейца-горниста в будёновке и добавил его к снежинкам и конфетам.

Он как раз стоял с ножницами в руке и критически оглядывал дело рук своих, когда в дверь постучали.

Открыл.

На пороге в форме лейтенанта стоял невысокий сероглазый крепыш с русым чубом и весёлыми серыми глазами.

— Здорово, сосед, — улыбнулся он. — С наступающим Новым годом!

Максим узнал Терентия, того самого лейтенанта-танкиста, с которым они осенью дежурили на крыше общежития во время авианалёта, и который рассказывал ему об особенностях немецких зажигательных бомб.

Терентий, Григорий и Фёдор, вспомнил он. И ещё Марина… Н-да, совсем недавно было, а кажется, прошла безднавремени.

— Здорово, Терентий, — улыбнулся он, отступая в сторону. — С наступающим, заходи!

Терентий вошёл, огляделся.

— Ух ты! — увидел еловую лапу. — Ёлку украшаешь?

— Ну!

— Красиво получается. Я что пришёл… Во-первых, спросить, чего не заходишь, а во-вторых, пригласить к нам. Встретим Новый год вместе. Ко мне жена приехала на праздники и выпуск из Нижнего. Гриша будет с невестой. Помнишь Гришу?

— Как не помнить. Конечно.

— Вот. А невеста, между прочим, с подружкой, — он подмигнул многозначительно. — Незамужней.

— Так вы меня что, женить решили? — засмеялся Максим.

— Это уж ты сам решай, — сказал Терентий степенно. — Так-то мы решили, что тебе скучно будет одному Новый год встречать. Неправильно это.

— Хорошо, — сказал Максим. — Спасибо за приглашение. Приду. Когда собираетесь?

— Сейчас у нас двадцать один двадцать, — сообщил Терентий, посмотрев на часы. — К десяти приходи, все к десяти придут.

— Понял. Буду, как штык.

Терентий ушёл, А Максим взял картошку и отправился на кухню — чистить. Вопрос праздничного ужина отпал сам собой, но явиться с пустыми руками он не мог.

Ровно в десять с алюминиевой кастрюлей и авоськой в руках, при полном параде, Максим спустился на второй этаж и постучал в дверь комнаты Терентия, за которой уже слышались весёлые голоса.

Дверь открыл Терентий и замер. Глаза его расширились, рот приоткрылся. Взгляд был прикован к парадному кителю Максима, на котором тесно поблёскивали ордена и медали.

— Гостей принимаете? — спросил Максим весело. — Или на пороге держите? Предупреждаю, я не один.

— А… кто ещё? — Терентий выглянул в коридор.

— Вот, — Максим продемонстрировал кастрюлю, в которой томилось вкуснейшее, только что приготовленное картофельное пюре, и авоську с бутылкой коньяка и банкой тушёнки.

— Заходи, все уже в сборе, — Терентий пришёл в себя и пропустил гостя.

Максим вошёл.

Подружка невесты Григория по имени Наташа (невесту звали Галина и была она под стать своему жениху — невысокая, худощавая, чернявая и молчаливая) поначалу не произвела нанего особого впечатления. Девушка и девушка. Чуть выше среднего роста, кудрявая, голубоглазая, большеротая и длинноносая. Чуть нескладная, но фигура хорошая. Очки в роговой оправе. Голос негромкий и мягкий, но уверенный.

— Наташа преподаёт у нас в академии, — сообщил Терентий, представляя их друг другу. — Математику.

— Ого, — уважительно сказал Максим. — Царица наук!

— Увы, мало кто это понимает, — сказала Наташа, и в голосе её Максим уловил одобрение.

Впрочем, дальнейшего развития их интерес друг к другу не получил. Наташа была, несомненно, симпатичной девушкой. Но и только. Для того чтобы хотя бы на время забыть о Людмиле и отдаться внезапно нахлынувшей страсти, нужен внутренний огонь. И гореть он должен, в первую очередь, в женщине. Гореть так ярко и жарко, что он ощущается сразу, с первых мгновений знакомства. Как это было у Максима с Мариной.

Здесь — нет. Этого огня Максим не ощущал. А приложить старания, дабы оный огонь разжечь? Можно, конечно. Но зачем? Праздник закончится, он уйдёт на очередное задание за линию фронта и неизвестно, вернётся ли живым.

А женщина, обласканная и обнадёженная, останется одна.

Да, во время этой страшной войны, когда и мужчины, и женщины гибнут сотнями тысяч, даже минутная ласка — облегчение и радость. Потому что, возможно, это последняя ласка.

Но так всё равно нельзя.

Плохо это.

Перетерпим, взрослые люди. Зато душа болеть не будет.

Тем временем Зоя, жена Терентия, заглянула в кастрюлю, обрадовалась и заявила, что лучшего гарнира для праздничного стола и придумать нельзя, и он, Николай, просто большой молодец.

Стол был уже практически накрыт.

Проводили старый год, поднимая традиционные тосты за скорейшую победу и за товарища Сталина. Не чокаясь, помянули погибших.

Когда разлили по четвёртой, Максим поднялся.

— Я предлагаю выпить за живых, — сказал он. — Случилось так, что мне пришлось воевать с врагом и в небе, и на земле. И всегда рядом со мной были мои боевые товарищи. Полные жизни, беззаветной преданности Родине, храбрости и умения владеть оружием и воевать. Только это помогало нам побеждать и, уверен, поможет разгромить фашистов окончательно и поднять знамя Победы над поверженным Рейхстагом. Выпьем за жизнь! Будем жить!

— Будем жить! — с энтузиазмом подхватили Терентий и Григорий.

Чокнулись, выпили.

— Ой, — сказала Зоя. — Мне очень неловко, но… А что такое Рейхстаг?

Никто не засмеялся.

— Райхстагсбойде. Здание имперского собрания в Берлине, — пояснил Максим. — Главное здание Третьего рейха.

— Как наш Кремль?

— Что-то вроде этого. Только наш Кремль гораздо красивее, больше и на полтыщи лет древнее. Придёт время, и мы, бойцы и командиры Красной Армии, оставим на Рейхстаге свои имена.

— А они свои поганые имена на кремлёвской стене никогда не оставят, — сказал Терентий.

Выпили за это.

Поговорили о том, что Терентию и Григорию скоро на фронт.

— Фактически сразу после Нового года, — сообщил Терентий. — Всё, отучились, скорее бы в часть.

Жена Зоя только вздохнула, но ничего не сказала.

— А вы, Николай? — спросила Наташа.

— Что я?

— Вам когда?

— Извините, Наташа, но это военная тайна, — улыбнулся Максим. — По большому счёту дажеТерентий не должен был ничего говорить по этому поводу.

Он посмотрел на танкиста, тот отвёл глаза.

— Да ладно, тут же все свои, — пробормотал.

— Я не об этом, — сказал Максим. — Военная тайна потому и называется тайной, что сообщать её не следует никому. Даже близким. Знают только те, кому положено знать. Всё. Близким доведут в части их касающихся.

За столом разлилось напряжённое молчание. Все как-то сразу чётко осознали, что рядом с ними сидит лейтенант государственной безопасности. К тому же Герой Советского Союза и четырежды орденоносец. Это не считая медали «За отвагу», которая сама по себе стоит многих орденов, потому что сидя в тылу её не получить.

Максим всё понял. Оглядел всех, широко улыбнулся.

— Эй, отставить постные лица, — сказал. — Я кто, по-вашему? Напомнить должен был, да, это мой долг. Ваш, кстати, тоже, если приведётся. Всё, забыли. Давайте лучше выпьем. У меня ещё один тост есть.

Разлили.

Максим поднялся.

— Предлагаю выпить за наших замечательных, женщин, сидящих за этим столом. За их красоту, ум и верность. И умение ждать. Разрешите прочесть стихотворение Константина Симонова, как раз к этому случаю.

— Просим! — воскликнула Наташа и несколько раз хлопнула в ладоши. — Мы любим Симонова. Правда, девочки?

— КИР, — мысленно позвал Максим, сделав вид, что готовится, вспоминает.

— Здесь я.

— Дай-ка мне текст «Жди меня» Симонова, боюсь, сам всё не вспомню.

— Нет проблем, держи.

— Спасибо, — поблагодарил Максим. Перед его внутренним взором возникли бессмертные строки.

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

Сидящие за столом притихли. Но это была уже совсем другая тишина. Благоговейная.

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: — Повезло.

Не понять не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, —

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

Максим умолк.

— Какое стихотворение… — завороженно прошептала Наташа. — Какое стихотворение….

Зоя и Галя украдкой вытирали слёзы. Да и у Терентия с Григорием глаза подозрительно блестели.

— За вас, женщины, — ещё раз сказал Максим и выпил.

Вот теперь он почувствовал, что напряжение окончательно ушло, и в комнату вернулся праздник.

— Так это Симонов? — спросила Наташа.

— Константин Симонов, — подтвердил Максим.

— Он его летом написал, оно ещё не напечатано. Но уже очень скоро будет. Кажется, «Правда» взяла его в печать.

— А откуда же… — начала Зоя. — Ой, я и забыла, где вы служите.

Максим засмеялся.

— Предлагаю всем перейти на «ты» и забыть уже, где я служу. А то лично мне неловко, — он посмотрел на часы. — Ого, время к двенадцати. Сейчас новогодняя речь Калинина по радио должна быть. Слушать пойдём?

— Конечно! — поднялся Терентий. — Обязательно!

Оделись, спустились во двор, где возле репродуктора на столбе уже собирались люди. Было морозно. Слышался женский смех, скрипел под ногами московский искристый снег.

— Внимание, — голос Левитана оживил репродуктор. Люди затихли. — Говорят все радиостанции Советского Союза. Сейчас прозвучит новогоднее обращение председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Михаила Ивановича Калинина.

— Дорогие товарищи! — раздался голос «всесоюзного старосты». — Граждане Советского Союза! Рабочие и работницы! Колхозники и колхозницы! Советская интеллигенция! Бойцы, командиры и политработники Красной Армии и Военно-Морского Флота! Партизаны и партизанки! Жители советских районов, временно захваченных немецко-фашистскими оккупантами!

Разрешите поздравить вас с наступающим Новым годом, а по случаю наступления Нового года разрешите представить вам краткий итог войны.

Дальше последовали общие слова о кровопролитной войне, которую ведёт наша страна «против немецко-фашистских оккупантов».

О том, что нет ни малейших сомнений, «что враг будет разбит».

О надеждах жителей Белоруссии, Украины и Прибалтики на скорейшее избавление из «фашистского ада».

О стойкости советского народа.

О том, что умением и геройством красноармейцев, командиров и политработников враг остановлен, и недалеки те дни, когда «оккупированные немцами советские города будут навсегда освобождены от немецкого ига».

— Наши силы в борьбе с врагом растут, — продолжил Калинин. — Мы уверены в победе.

Порукой нашей победы, победоносной борьбы с гитлеровской армией служат первые успехи советских войск на всех фронтах.

Порукой этому служат прибывающие на фронт резервы.

Порукой этому служит то, что вождь нашей армии товарищ Сталин уверенно ведёт Красную Армию на уничтожение зарвавшегося врага, на освобождение всех народов, порабощённых германским фашизмом.

Дорогие товарищи! Граждане и гражданки Советского Союза! Бойцы, командиры и политработники!

По поручению советского правительства и Центрального Комитета нашей ленинской партии поздравляю вас с Новым годом и желаю всем советским народам в новом, 1942 году разбить без остатка наших смертельных врагов — немецких захватчиков.

С Новым годом, товарищи!

Ударили кремлёвские куранты.

Хлопнули две или три бутылки шампанского.

— С Новым годом! — раздался чей-то радостный возглас. — Ура, товарищи!

Все кинулись обниматься и поздравлять друг друга.

— Товарищи! — продолжил тот же голос некоторое время. — Есть предложение! Чего мы сидим по своим комнатам, как не родные? У меня патефон есть, пластинки. Я сейчас вынесу его на третий этаж, в вестибюль, который перед кухней, и давайте танцевать! Приходите, кто хочет. Только сразу предупреждаю — закуска и выпивка с собой! А столы можно на кухне взять, чтобы из комнат не тащить.

Предложение было поддержано с большим энтузиазмом, и все повалили обратно в общежитие.

Через десять минут на третьем этаже заиграл патефон, и звуки пасодобля [1] «Рио-Рита» произвели не меньший эффект, чем сказочная дудка гамельнского крысолова. Празднование Нового тысяча девятьсот сорок второго года началось по-настоящему.

[1] Испанский танец, имитирующий корриду.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

— Разрешите войти?

Генерал-майор Малеев Михаил Фёдорович загасил папиросу и поднял голову от карты.

В конце декабря прошлого года его третья кавалерийская дивизия «за проявленные героизм, отвагу и мужество личного состава, организованность и умелое выполнение боевых заданий» была удостоена почётного звания «гвардейская», получила новый войсковой номер и была преобразована в пятую гвардейскую кавалерийскую дивизию.

Но легче не стало.

После тяжёлых боёв под Москвой, когда враг был отброшен от стен столицы, дивизия получила подкрепления и была переброшена южнее, на Орловское направление. Штаб дивизии располагался в недавно освобождённом и почти полностью разрушенном бомбардировками городе Ливны. Однако двухэтажное кирпичное здание школы, в которое въехал штаб, почти уцелело. Хотя пришлось вставить выбитые стёкла и подлатать крышу. Даже печи работали, и в штабе было тепло — большая роскошь по нынешнему времени.

— Входите, — буркнул Малеев и потёр красные от хронического недосыпа глаза.

Вошёл молодой статный военный в новеньком полушубке со знаками различия лейтенанта государственной безопасности.

Лицо лейтенанта, на котором выделялись карие глаза с каким-то неуловимым, живым, как ртуть, взглядом, показалось Малееву смутно знакомым.

— Здравия желаю, товарищ генерал-майор! — лейтенант едва заметно улыбнулся, вскидывая правую руку к шапке в воинском приветствии. — Лейтенант государственной безопасности Николай Свят прибыл в ваше распоряжение.

Ну конечно же.

Свят!

Тот самый лейтенант, который в начале октября прошлого года вышел к его частям, занимающим оборону по Ворскле. Да не один, а с тяжело раненым командармом Потаповым и начальником Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта Михеевым. Тоже раненым, к слову.

Теперь, значит, он лейтенант государственной безопасности. Вырос, однако!

Стоп, ему же по поводу Свята недавно звонили из Москвы.

Точно. Совсем заработался. Нет, сегодня же надо выспаться во что бы то ни стало, а то мозги начинают отказывать.

— Проходи, лейтенант, — кивнул Малеев. — Проходи, раздевайся, садись. Рад тебя видеть живым и здоровым.

— Взаимно, товарищ генерал-майор. Узнали?

— Узнал, узнал.

Максим снял шапку и полушубок, повесил на свободный крючок вешалки, повернулся.

— Ого, — сказал Малеев. — Да ты уже Герой Советского Союза! Поздравляю.

— Спасибо, — Максим сел. — Я ненадолго. Необходимо ваше содействие, Михаил Фёдорович.

— Слушаю тебя.

Максим кратко и чётко изложил задачу.

— Ну что ж, — задумчиво произнёс комдив, выслушав. — Думаю, это возможно. Малышева помнишь?

— Капитана? На его позиции я вышел, когда Ворсклу переплыл. Помню, конечно.

— Он теперь майор, полком командует. Семнадцатым гвардейским кавалерийским. Ему через два дня как раз рейд по тылам противника предстоит. Вот с ним и пойдёшь. Зачислим тебя в штат и вперёд. Нет возражений?

— Какие могут быть возражения, товарищ генерал-майор. С радостью.

— Вот и отлично, — Малеев придвинул к себе телефонный аппарат, крутнул ручку. — Алло, это первый. С семнадцатым соедини меня. Алло, семнадцатый? Малышев? Малеев у телефона. Направляю к тебе человека, ты его знаешь. Он тебе всё объяснит, дальше вместе решите. Под твою ответственность. Подробности? У жены своей будешь спрашивать подробности, как она борщ готовит. Что за вопросы, майор? Вот, другое дело. Все, жди.

Малеев положил трубку, посмотрел на Максима.

— Дуй в расположение семнадцатого полка к Малышеву. С ним всё порешайте, потом мне доложите. Вопросы?

— Всё ясно, товарищ генерал-майор, нет вопросов.

— Тогда удачи тебе, лейтенант.

— Спасибо. Разрешите идти?

— Иди.

Максим оделся, обернулся на пороге.

— Один вопрос, Михаил Фёдорович.

— Слушаю.

— Дондыш Борис Михайлович, капитан государственной безопасности. Как он?

— А что тебе Дондыш?

— Да так, просто вспомнил. Я ему одну идею подкинул во время нашего давнего разговора. Хотел узнать, воспользовался он или нет.

— Погиб Дондыш, — сказал Малеев. — В конце ноября ещё погиб. Геройски, к слову. Поднял роту в контратаку, когда командира убило. В этом бою и погиб.

— Понятно, — сказал Максим, кивнул и вышел.

Он знал, что рейд семнадцатого полка по тылам противника будет отменён, поскольку уже третьего февраля, рано утром, из корпуса придёт приказ о передислокации дивизии. Приказ, хорошо ему известный. Но, уже через день после прибытия на новое место, последует ещё один приказ о передислокации, и дивизия снова сядет на коней. Только на этот раз Максим не будет знать о том, куда её перебрасывают.

Через три четверти часа он добрался до штаба семнадцатого полка, устроенного в здании бывшей помещичьей усадьбы в четырёх километрах от города. Одноэтажное кирпичное здание с портиком главного входа, украшенного четырьмя колоннами, было изрядно посечено осколками бомб и снарядов, но уцелело хотя стёкла в нескольких окнах и заменяли куски фанеры.

Максим отметил несколько осёдланных лошадей у коновязи и вошёл в штаб.

Капитан, а теперь уже майор Малышев за то время, что они не виделись, почти не изменился. Разве что кожа сильнее натянулась на скулах и резче стали морщины, идущие от крыльев носа к краю губ.

— Ага, — радостно воскликнул он, увидев Максима. — Коля! Жив, курилка!

Они обнялись.

— Ты прав, — сказал Максим. — Теперь курю. Во всяком случае, умело делаю вид.

— Война заставила?

— Можно и так сказать. К некурящему всегда лишнее внимание и вопросы. Почему это он не курит, что за гусь такой? А мне сейчас лишние вопросы ни к чему.

— Ну да, ты же теперь госбезопасность, понимаю, — кивнул Малышев. — Как насчёт чая, кстати?

— Давай, — согласился Максим.

Малышев отдал приказ, и скоро ординарец принёс крепко заваренный чай в алюминиевых кружках.

— Есть хочешь? — спросил Малышев.

— Спасибо, потом. Сначала дело.

Конный казачий разъезд выехал на опушку редкого леса, остановился.

— Рощу видишь? — спросил командир.

— Вижу, — сказал Максим.

— Прямо за ней — немецкие позиции. Там стык двух частей, самое удобное место. Немцы в рощу не суются почти, нашей артиллерией она пристреляна, но ты всё равно не скачи дуриком.

— Как раз дуриком и поскачу. Так шансов больше.

— Рисковый ты паря, лейтенант, — покачал головой командир. По мне лучше с пятью фрицами в одиночку схватиться, чем вот так.

— Сержант я, — сказал Максим. — Не забывайте.

— Всё правильно, сержант. Звиняй. Ну давай, сержант, — он снял с плеча автомат. — Аллюр три креста!

Максим ожёг плетью лошадь и пустил её с места в карьер.

У него было чуть больше недели, чтобы научиться уверенно держаться в седле, и он с этой задачей справился. Ничего особенно сложного там не было. Особенно для хорошо тренированного человека.

— Стой! Стой, куда! Назад! — закричали сзади.

Чуть погодя ударили выстрелы. Одиночные винтовочные и короткие автоматные очереди.

Максим прижался к шее лошади. Он знал, что стреляют мимо, но для стороннего наблюдателя, буде таковой окажется, всё должно быть ясно однозначно: кто-то хочет перебежать на другую сторону. И пока у него получается.

Пули поднимали фонтанчики снега справа и слева.

Но что будет, когда он окажется на виду у немцев? Свою чудо-рубашку из поляризованного углерита он оставил в Москве, спрятал в надёжном месте. Без неё было рискованно, но оказаться в немецком плену с такой вещью было и вовсе безумием.

Максим обогнул рощу, скрылся от выстрелов за деревьями, выхватил из-за пазухи белую тряпку, поднял над головой.

— Ich gebe auf! Ich gebe auf! [1] — закричал во всю силу лёгких.

Лошадь скакала по замёрзшему полю, вздымая снежную пыль. Он не переставал кричать. Ветер рвал из руки белую тряпку. Вражеские окопы приближались.

Шестьдесят метров.

Пятьдесят.

Кто-то всё-таки не выдержал.

Выстрел!

Мимо.

Ещё один!

На этот раз попали, суки.

Лошадь под ним споткнулась, упала на колени.

Максим успел выдернуть ноги из стремян, перелетел через голову животного, упал на плечо, перекатился, вскочил в полный рост. Импровизированный белый флаг он не выпустил, продолжал держать его над головой и кричать по-немецки:

— Не стреляйте! Я сдаюсь! Сдаюсь!

До окопов оставалось метров тридцать.

— Подними руки вверх и иди сюда! — крикнули оттуда.

Максим поднял руки, обернулся.

Лошадь была ещё жива. Лежала на снегу, окрашивая его своей кровью.

Максим поймал, полный страдания взгляд животного.

— Разрешите, я пристрелю лошадь! — крикнул. — Она мучается!

Ответом ему было изумлённое молчание.

Наконец, кто-то крикнул:

— Давай! Только быстро! И сразу бросай оружие!

Максим подошёл к лошади, снял карабин, передёрнул затвор, прижал ствол к уху лошади, нажал на спусковой крючок.

Бахнул выстрел.

Лошадь дёрнулась и затихла. Глаза её закрылись.

Максим бросил карабин в снег, поднял руки, повернулся и пошёл к немецким окопам.

Всё повторялось только наоборот. Его обыскали и сразу отвели в блиндаж, к командиру роты, на чьи позиции он вышел. Уставший, тщательно выбритый гауптман лет тридцати сидел за грубо сколоченным столом и пил эрзац-кофе из белой фаянсовой чашки. Максим уже видел такие, когда они с лугинскими партизанами бомбанули немецкий эшелон. Пижонская вещь на войне, если подумать. Хотя, чёрт его знает, у каждого свои привычки. Немцы любят считать себя высшей расой. Наверное поэтому от гауптмана отчётливо несёт застарелым потом вперемешку со свежим одеколоном.

— Вот, герр гауптман, — доложил конвоир Максима. — Перебежчик от русских. Скакал к нам на лошади с белым флагом в руке. Ну как с флагом… с тряпкой какой-то. Вот это предъявил, — солдат положил на стол листовку-пропуск.

Максим знал, что там написано.

«Пропуск. Passierschein. Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития за интересы жидов и комиссаров, оставляет побеждённую Красную армию и переходит на сторону Германских Вооружённых Сил. Немецкие офицеры и солдаты окажут перешедшему хороший приём, накормят его и устроят на работу. Пропуск действителен для неограниченного количества переходящих на сторону германских войск командиров и бойцов РККА».

— А это было при нём, — конвоир снял с плеча карабин Максима, показал.

— Поставь туда, — кивнул гауптман на ближайший угол. Взял листовку, мельком глянул, бросил на стол.

— Имья, звании-е, номьер час-ти, — на ломаном русском произнёс гауптман, разглядывая Максима.

— Колядин Николай Иванович, — отрапортовал Максим и перешёл на немецкий. — Сержант. Семнадцатый кавалерийский полк, пятая кавалерийская дивизия. Давно хотел перейти на вашу сторону, герр гауптман. Но только сейчас выдался случай.

— Говоришь по-немецки? — на этот раз в глазах гауптмана затеплился огонёк интереса.

— Так точно! С детства, мать научила, она была немка.

— Отвечай только на вопросы, которые тебе задают. Ничего сверх того.

— Слушаюсь.

— Документы?

Максим полез во внутренний карман, положил на стол свою красноармейскую книжку нового образца, с фотографией и всеми основными сведениями, включая звание и должность, номер части, грамотность и общее образование, национальность, год рождения, год призыва и прочее.

Гауптман мельком просмотрел книжку и продолжил допрос.

Максим охотно рассказал обо всём, что «знал»: состав полка и дивизии, фамилии командиров. Всё это было заранее отрепетировано, можно и нужно было говорить чистую правду, включая передислокацию дивизии, которая была назначена на третье февраля.

— Третье февраля? — переспросил гауптман и зачем-то посмотрел на часы. — То есть, послезавтра?

— Так точно, — подтвердил Максим.

Гауптман побарабанил пальцами по столу, раздумывая.

— Клаус, — обратился он к конвоиру, — доставишь этого русского в штаб батальона. В целости и сохранности, понял?

— Разрешите выполнять? — щёлкнул каблуками Клаус.

— Подожди.

Гауптман снял телефонную трубку и доложил кому-то о перебежчике (судя по тому, что услышал Максим, звонил он как раз в штаб батальона), выслушал ответ, сказал: «Яволь!», положил трубку. Заглянул в опустевшую кофейную чашку, вытащил пачку сигарет, закурил, ещё раз окинул Максима заинтересованным взглядом.

— Кстати, где его лошадь? — спросил.

— Мы её ранили, а он пристрелил, — доложил Клаус. — Чтобы не мучилась.

— Надо же, — удивился гауптман. — Гуманист. Ты у нас гуманист, русский? — обратился он к Максиму.

— Животных люблю, — уклончиво ответил Максим. — Особенно лошадей.

— В штаб батальона его, — повторил гауптман. — Вернёшься — доложишь.

— Слушаюсь! — сказал Клаус и махнул рукой Максиму. — Пошли.

Это был длинный день. Из штаба батальона, где его опять допрашивали и удивлялись его знанию немецкого, Максима отправили в штаб полка.

Там всё повторилось.

— Герр оберст-лейтенант [1], — позволил себе пожаловаться командиру полка Максим. — Я готов рассказывать одно и то же хоть сто раз, но позвольте хотя бы закурить, я уже почти три часа не курил.

На самом деле курить ему не хотелось, но по легенде Николай Колядин был курящим, а значит, нужно соответствовать.

— Кури, — милостиво разрешил оберст-лейтенант.

Максим достал кисет, припрятанный кусок газеты, ловко свернул самокрутку, прикурил от спички.

Командир полка молча наблюдал за ним.

— И всё-таки, — спросил он. — Откуда ты так хорошо знаешь немецкий язык?

— Моя мама была немка, — охотно пояснил Максим. — Из колонистов, которым императрица Екатерина Великая разрешила селиться на русской земле. Случилось это почти двести лет назад, но мама хорошо по-немецки и говорила, и читала, и писала. Меня тоже научила. А потом я уже самостоятельно учился, язык не забывал, знал, что он мне пригодится.

— Весьма похвально, — кивнул оберст-лейтенант. — Это, конечно, совсем не моё дело, но чувствуется в тебе германская кровь. Черты лица и вообще.

— Герр оберст-лейтенант, — просительно сказал Максим. — Не надо меня в лагерь. Хочу служить вашему делу и немецкому народу. Всегда мечтал об этом. А большевиков я ненавижу!

— Так-так, — сказал командир полка задумчиво. — Это, повторю, не моё дело, но твоё пожелание, кому надо, я передам.

Уже стемнело, когда Максим попал в штаб дивизии, который находился в тылу, километрах в двенадцати от передовой.

Вместе с конвоиром Клаусом они добрались туда на санитарном грузовике, полным раненых немецких солдат.

Штаб дивизии был похож на все штабы дивизий, устроенные в чистом поле, в которых успел побывать Максим. Это был целый городок со всем необходимым: складами, пекарней, санитарными, штабными и командирскими палатками и землянками (устройство последних немцы явно подсмотрели у русских) и многим другим.

Видимо, звонок командира полка возымел действие, и Максима сразу привели в нужную землянку, где его встретил худощавый носатый военный лет тридцати с небольшим в полевой майорской форме.

Максим разглядел на его погонах три буквы GFP [3] и догадался, что перед ним начальник тайной полевой полиции дивизии в звании фельдполицайдиректора, которое соответствовало майору. Такое же звание было у его личного врага Георга Дитера Йегера, да горит он в аду. Только Йегер был ещё и эсэсовцем, штурмбанфюрером и носил эсэсовскую форму, а этот — нет.

Присесть Максиму не предложили, и он остался на ногах.

Носатый майор отпустил двоих солдат конвоя (Клаус уже отправился в расположение своей роты), вытащил из кобуры пистолет, взвёл курок и положил перед собой на стол.

— Слышал, ты хорошо говоришь по-немецки? — осведомился он.

— Так точно, герр майор.

— Хм. Разбираешься в наших званиях?

— Так точно, герр майор.

— Меня зовут Райнер Хассе, я начальник тайной полевой полиции дивизии, в которую ты попал. Знаешь, что это значит?

Максим знал, что это двести девяносто девятая усиленная пехотная дивизия в составе второй полевой армии, но, разумеется, держал своё знание при себе.

— Никак нет, герр майор, не знаю!

— Это значит, что я могу тебя пристрелить в любую минуту, если мне только покажется, что ты мне врёшь. Хорошо понял мои слова?

— Так точно, герр майор! Понял! Клянусь говорить только правду!

— Вот и отлично. Приступим.

Максим без запинки ответил на все вопросы майора. На большинство из них он уже отвечал. Но были и новые. К примеру, майор интересовался образованием Максима и его довоенной профессией, а также биографией. Максим изложил разработанную совместно с Михеевым и Судоплатовым легенду, которая была наиболее близкой к биографии Николая Свята.

Николай Иванович Колядин. Сын белоказака Ивана Степановича Колядина и поволжской немки Изольды Флёриан. Тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения. Отец погиб в гражданскую. Мать, сестра и другие родственники умерли от голода в тридцать втором. Беспризорничал, попал в трудовую колонию имени Дзержинского. Там закончил школу и получил профессию слесаря. Отслужил срочную, работал на Харьковском тракторном заводе, после начала войны был мобилизован. Попал в кавалерийские части. Воевал. Но с первого дня хотел перебежать к немцам. Ждал удобного момента и дождался.

— Хорошо, — сказал Хассе. — На сегодня допрос закончен. Ты отвечал честно, я доволен. Ночь проведёшь взаперти, но там тепло и тебя покормят. Завтра решу, что с тобой делать.

— Только не отправляйте в лагерь, герр майор, — снова попросил Максим. — Я хочу и могу быть полезен рейху.

— Я подумаю, — сказал Хассе и вызвал конвойных.

Когда Максима увели, Райнер Хассе закурил, подумал и направился в палатку узла связи штаба дивизии. Там он приказал связисту соединить его с Берлином.

— Берлин на проводе, — протянул ему трубку связист через какое-то время.

— Выйди покури, — приказал Хассе.

Связист вышел.

— Докладывает фельдполицайдиректор двести девяносто девятой пехотной дивизии Райнер Хассе, — сказал Хассе в трубку после положенного приветствия. — Я могу ошибаться, но есть подозрение, что человек, которого вы ищете, сегодня вышел на позиции нашей дивизии, и сейчас находится у меня…

[1] Сдаюсь! Я сдаюсь! (нем.)

[2] Соответствует нашему подполковнику.

[3] Geheime Feldpolizei — тайная полевая полиция (нем.)