По Правую Руку Фараона

Пролог

Египет, мухафаза (область) Луксор. Западный берег реки Нил, раскопки дворцового комплекса Пер-Хай, 21 октября 2025 год

Железный обод раскладушки впился мне в бок, но я все равно лежу не шевелясь и невидяще пялюсь в полотняный подволок палатки. Духота и жарища стоят такие, что от любого движения сразу бросает в пот. Яркий солнечный диск желтым пятном светится на брезенте палатки, и, кажется, будто это завораживающий глаз чудовищного змея, а сам он угрожающе шипит мне: шевельнешься – и я испепелю тебя.

Бессмысленно таращусь в тент прямо над головой, а в расплавленных жарой мозгах раз за разом проворачивается один и тот же иронично-риторический вопрос.

«Как же, Дмитрий Князев, тебя занесло в эту преисподнюю?»

Риторический, потому что я прекрасно знаю ответ – я здесь, потому что самый невезучий человек на свете! Действительно, кто же сам по доброй воле полезет в это пекло и будет день за днем перекидывать кубометры прокаленного солнцем песка?

«Только беглый преступник!» – с горькой иронией хмыкаю про себя, потому что единственное преступление, какое я совершил, – это влез туда, куда лезть было не надо. Как говорит народная мудрость: не делай людям добра, и тебе никогда не придется жалеть об этом!

Кажется, что все это было уже давным-давно, в каком-то другом мире, там, где хоть иногда бывает прохладно. По-моему, тогда было часов десять вечера, но стоял июнь и было еще достаточно светло. Я шел через дворы бывшей промзоны, место довольно унылое, но там проходит, что называется, нахоженная тропа. Идущий с электрички народ всегда старается здесь срезать, вот только в тот раз поезд пришел чуть раньше, и основной поток пассажиров уже рассосался.

Ну, значит, иду – вокруг настоящий постсоветский индустриальный пейзаж, в самом худшем его проявлении. Вышел из-за угла и прям наткнулся на них. Двое моего возраста, а третий постарше. У него еще вся рожа то ли в прыщах, то ли в оспинах. Зажали втроем какую-то дурищу, а та лишь пищит жалобно.

Согласен, грубовато я ее, но сами посудите: какая нормальная девчонка с мозгами попрется в одиночку через промзону, да еще вечером?

В общем, вижу, щербатый припер девчонку к стене и рот ей зажал, а двое других сумочку ее вытряхивают на землю.

Мне бы благоразумно пройти мимо, но мама с детства учила: Дима, обижать девочек нехорошо! А еще глаза у этой девчонки! Вылупились на меня, огромные, как блюдца, а в них такая вселенская мольба, что… В общем, не смог я оставить ее.

Остановился и говорю:

– Отпустите девчонку!

Они, конечно же, не послушали, а кто послушает, если я всего метр шестьдесят семь росту и весом пятьдесят восемь килограмм. Они же не знали, что я мастер спорта по боксу, но дело не в этом. Тот, что постарше, сразу же за нож схватился. Ни тебе «иди своей дорогой», ни «не суйся не в свое дело»! Нет, вмиг девку отпустил и нож из кармана дернул.

Щелк, выкидуха вылетела, и он на меня попер. Я боксер, а не супермен и не спецназовец. С голыми руками на нож лезть не научен, но и отступать тоже не хотелось. Там у стены доска какая-то стояла, так я ее схватил и наотмашь щербатому по харе. Хрясь! Тот остановился, нос всмятку, кровища рекой, а я ему еще раз – хрясь! Башка запрокинулась, ножичек на землю звяк, и щербатый кулем безвольным повалился.

Я так, с доской наперевес, на остальных и пошел. Не помню точно, вроде заорал что-то типа:

– Еще кому?! А ну, подходи!

Кореша у щербатого, видать, поумнее его были. Задом, задом и свалили. Я глядь – девчонки уже и след простыл, щербатый на земле лежит, стонет. Значит, живой, ну я и пошел себе дальше, а когда уже к дому подходил, то тут меня менты и повязали.

Оказалось, те двое, что сбежали, ментов вызвали, мол, я накинулся на них ни с того ни с сего. Меня в кутузку и давай тяжкие телесные шить. Щербатого-то скорая забрала, я ему, оказывается, всю рожу разворотил. Я им про девчонку рассказываю, а они мне – ножа никто, кроме тебя, в глаза не видел, как и девчонку. Из свидетелей только те двое, что на тебя заяву написали. В общем, полная задница! Девка действительно пропала и даже имени не оставила, а «свидетели» и щербатый на меня все валят. Еле уговорил ментов дать мне позвонить.

Позвонил я маме, потому как некому больше мне звонить. Мама у меня – человек суровый, воспитывала меня одна, насколько ей позволяла работа. Позволяла она ей немного, поэтому я буквально с самого роддома слышал: Дима, ты уже мальчик взрослый, так что давай сам.

Самому же мне было непросто, потому что я, как уже говорил, ростом и здоровьем не удался. Щуплый, маленький и некрасивый, в общем, идеальный образец для травли. Уже с первого дня в детском саду я узнал, что дети – это злые и безжалостные маленькие твари, любящие шпынять беззащитного.

На мои сопли и слезы мама взяла меня за руку и отвела в секцию бокса. Там у нее был знакомый тренер, и потому меня взяли, несмотря на пятилетний возраст. Тогда, прощаясь с мамой, я в очередной раз услышал, что я уже мальчик взрослый и пора мне научиться самостоятельно решать свои проблемы. Вот я и стал учиться!

К первому классу школы задирать меня перестали, правда, авторитета и популярности у девчонок мне это не прибавило. Я по-прежнему был маленьким и некрасивым. Так, практически в полном одиночестве, не найдя настоящих друзей, я проучился до одиннадцатого класса, всецело отдаваясь только одной страсти – спорту.

По окончании школы, чтобы не забрали в армию, я поступил в местный универ на факультет психологии, но это было так, для проформы. В университет, по большей части, я приходил лишь выступать на соревнованиях за факультет, за университет или еще по какому случаю. Так продолжалось два года, пока судьба не направила меня в ту подворотню.

В общем, мама приехала на мой зов о помощи, и сразу стало как-то спокойней. Она у меня не последний человек в городе, и у нее везде друзья и знакомые. Пошушукалась она с начальником отделения и забрала меня из обезьянника. Правда, выяснилось, что у щербатого тоже крыша нехилая, и дело на меня уже завели. Такой мрачной я свою мать не видел за все девятнадцать лет, что я ее знаю.

Посмотрела она на меня и вынесла безапелляционный вердикт:

– Надо тебя спрятать, пока я не разрулю тут все.

Как я уже говорил, у мамы кругом свои подвязки, а тут она прям расстаралась, и меня буквально в последнюю минуту всунули в археологическую экспедицию в Египет. Когда я говорю «в последнюю минуту», то это буквально так и есть: меня запихали в самолет, когда стюардесса уже закрывала дверь.

И вот целых четыре месяца я – младший чернорабочий в археологической экспедиции профессора Преображенского. Копаю, ношу, снова копаю и уже мало чем отличаюсь от местных аборигенов. Такой же маленький, высохший, как вяленая вобла, и загорелый до черноты. О боксе пришлось на время забыть, потому что из дома приходят совсем неутешительные новости. Девку, которую я спас, так и не нашли, а без нее решить проблему пока не удается.

Мимо меня уже пролетело первенство России, а ведь я планировал там отобраться в сборную. Всю жизнь готовился и вот… Ковыряюсь в древних могилах вместо чемпионата мира. А это потерянный год, а может и два, а может и вообще…! Выпасть из обоймы легко, а вот войти в колею снова…

Нет, я не жалуюсь! Раз уж судьба так сложилась, то я готов потерпеть. Я вообще по части терпения большой дока. Мне кажется, слово «терпи» я слышал чаще всех остальных слов в своей жизни. «Потерпи, сынок», – постоянно говорила мне мама. «Терпи, будь мужиком», – неустанно твердил мне тренер, так что этим меня не напугать. Так же, как и работой!

Тут я не могу удержаться от ироничной улыбки.

«Потому что «работай» – это второе любимое слово моего тренера!»

В общем-то, я не ропщу и стараюсь верить в то, что справедливость рано или поздно восторжествует или, что более вероятно, маме каким-то образом удастся меня отмазать.

Выводя меня из задумчивого ступора, резко дернулся полог палатки, и в ореоле ослепляющего солнечного света возникло разгневанное девичье лицо.

– Эй, ты, как там тебя?! Какого черта ты еще валяешься?! Обед давно закончился!

«О, витязь, то была Наина!» – иронично хмыкаю про себя, вспоминая строчку Александра Сергеевича, потому что девушку действительно зовут Наина, и она помощница профессора. А еще она прекрасна! Прекрасна настолько, что даже злое раздражение, написанное сейчас на ее лице, нисколько ее не портит.

Наина с пятого курса исторического факультета. Умница, красавица и любимица профессора. Здесь она его первая помощница и раздает указания таким, как я, что копать, где и как глубоко. Меня она не замечает в упор, и это не удивительно. За свою, пусть и недолгую, жизнь я уже успел привыкнуть к тому, что не вызываю интереса у противоположного пола. Раньше мне с этим было легче мириться, потому что у меня был спорт, а теперь… теперь все острее, еще и потому, что эта девчонка мне очень нравится. Я бы даже рискнул сказать, что влюбился по уши!

Общение со слабым полом точно не мой конек, и девочки никогда не обращали на меня внимания. Их полный игнор меня хоть и задевал, но я относился к нему спокойно, даже с какой-то надменностью, мол, посмотрим, что вы скажете, когда я стану чемпионом. Если честно, то и чемпионство-то мне виделось исключительно через призму всеобщего женского обожания и любви. Что-то типа толпы поклонниц, тянущих ко мне ручонки с фотками и мечтающих получить автограф с каплей моего внимания. А я, холодный, как Печорин, выбираю лишь самых красивых и только на одну ночь!

Так еще совсем недавно мне виделось мое счастливое будущее, ради которого я был готов пахать в зале по двадцать четыре часа в сутки. А теперь здесь, в этом чертовом раскаленном аду, у меня появилось слишком много свободного времени, чтобы подумать и осознать: в свете всего случившегося вполне реалистичен такой вариант будущего, в котором я никогда не стану чемпионом. Это настолько выбило меня из колеи, что подкосило даже выработанную годами невозмутимость и непробиваемую уверенность в том, что я смогу, что добьюсь всего сам! Волей, упорством и потом, но пробью себе дорогу к мечте, пусть она и покажется кому-то слишком детской и глупой.

Оказалось, что не все в этом мире зависит от меня и моей воли, как я твердил себе и как говорил мне тренер. Оказалось, что судьба может быть той скалой, о которую легко разобьются и несгибаемая воля, и железобетонное упорство.

Перебороть в такой ситуации отчаяние вообще нелегко, а в девятнадцать лет тем более. А тут еще эта чертова безответная любовь. То, что предмет твоего обожания в упор тебя не замечает, может свести к нулю любую самооценку, а уж мою тем более. У Наины здесь есть парень, тоже историк с ее курса. Как вы правильно понимаете, высокий, стройный красавец и, что немаловажно, богатый. Я ему по плечо, а про другие сравнения и говорить не хочется. Мои жидкие волосенки против его черной ухоженной гривы, мой сломанный, приплюснутый нос против его почти римского профиля! От сравнений тянет лишь завопить в голос.

«О небеса, за что же вы так обошлись со мной?!»

Вот и сейчас я слышу от нее «эй ты, как там тебя» и понимаю, что за четыре месяца моя любовь так и не сподобилась запомнить мое имя.

«Прими это со смирением, раб божий!» – пытаюсь иронией приглушить растущее в душе отчаяние и бурчу ей в ответ:

– Сейчас иду!

Получаю в ответ раздраженное:

– Давай живей! Профессор уже рвет и мечет! – Наина резко бросает полог, и ветер хлестко хлопает им, словно парусом.

«На сем волшебном моменте, – продолжаю поддерживать себя сарказмом, – занавес закрывается, и прекрасное видение исчезает со сцены!»

Рывком поднимаюсь на раскладушке и спускаю ноги на землю. В этот миг чувствую, как что-то кольнуло меня в бедро, и вспоминаю, как, копаясь в очередной яме, я нашел занятный камушек. Почему сунул его в карман, а не отдал археологам? Да хрен им! Мы, работяги, снимаем только верхний слой, где, в принципе, не может быть ничего исторически важного.

Достаю камень из кармана и, раскрыв ладонь, смотрю на его наполнившиеся яркой синевой глянцевые бока.

– Да ты словно отъелся, пока в кармане у меня лежал! – С интересом рассматриваю блестящий самоцвет, сильно напоминающий жука-навозника, а потом с насмешливой иронией восклицаю: – Молю тебя, о Великий скарабей, исправь ошибку природы, сделай меня статным красавцем и покорителем женских сердец!

Подняв камушек к солнцу, я наполняю голос злорадным сарказмом:

– Пусть они бегают за мной и страдают от моего безразличия, а не я! Пусть они ищут моего внимания и жаждут секса, а я буду смотреть на них свысока и отвечать холодным равнодушием!

Рассмеявшись, запихиваю камень в тумбочку и поднимаюсь на ноги. В этот миг вдруг чувствую, что мне как-то поплохело. В висках появилась ноющая боль, а к горлу подкатился приступ тошноты.

«Надо бы к доктору зайти!» – на этой мысли делаю шаг к выходу и вдруг ощущаю, что земля уходит у меня из-под ног. Голова закружилась, словно я лечу в бездну по закручивающейся спирали, а вокруг, вместо бьющего по глазам солнца, – откуда-то взявшаяся вязкая темнота. Бездонная, туманящая сознание чернота, в которую я падаю и постепенно растворяюсь в ней.

В этот миг в моем тающем сознании вспыхивает обрывок тающей мысли:

– … бойся желаний своих!

Глава 1

Западный берег реки Нил. Пятый септ Верхнего Египта – Кифт. Дворцовый комплекс Пер-Хай. Дом для послов и почетных гостей. Двадцать первый день месяца Пахон первого года правления фараона Рамзеса ХII (21 мая 1078 год до н. э.)

Если вы когда-нибудь просыпались после длительного наркоза и тяжелой операции, то вы поймете мое состояние. Проще говоря, вы вроде бы все осознаете и мозги работают почти нормально, но все вокруг воспринимается с какой-то пофигистски-блаженной заторможенностью.

Вот и сейчас я смотрю вверх еще не до конца открывшимися глазами и вижу над собой грубо оштукатуренный потолок и выступающие из него несущие каменные балки.

«Странно! – с какой-то безмятежной индифферентностью отмечает мое сознание. – Зачем штукатурить потолок в палатке?»

На сей вопрос у меня не находится ответа, но это нисколько не беспокоит – ну, заштукатурили и заштукатурили, подумаешь!

Еще несколько минут такого блаженного состояния, и мир вокруг понемногу начинает заполняться ощущениями и запахами. Тяжелый, сладковато-пряный аромат какого-то восточного благовония накладывается на запах дешевого пива, грязной посуды и остатков еды.

«Так пахнет утро после разгульной ночной попойки», – вяло текущая мысль находит правильное определение подобному аромату, но и это волнует меня несильно, как и ощущение того, что я в постели не один.

Медленно поворачиваюсь на бок и утыкаюсь носом в обнаженную женскую спину. Еще несколько секунд я лежу, нюхая пряно-мускусный запах, исходящий от женской кожи, и, наконец, до меня начинает доходить, что это ненормально.

«Откуда взялась эта тетка?!» – вспыхивает в мозгу тревожная мысль, заставляя резко приподняться.

То, что я вижу с высоты своего локтя, приводит в ступор: тетка не одна, а целых две. По обе стороны от меня лежат две абсолютно голые и ничем не прикрытые девушки, примерно моих лет. Не сказать, чтобы красавицы, а одна еще и выбрита налысо, но сейчас не до этого.

«Откуда?! – ошарашенно спрашиваю самого себя. – Откуда в моей постели две незнакомые девицы?»

Все еще заторможенно обвожу взглядом помещение и повторяю уже с беспокойством:

«В моей ли постели…?»

То, что я вижу вокруг, совсем не похоже на палатку, которую я делю в экспедиции с еще тремя парнями, а больше напоминает даже не комнату, а каменный пенал. Узкое помещение шириной метра три-три с половиной и длиной метров семь. Четко видны несущие прямоугольные каменные колонны и лежащие на них потолочные балки.

«Пространство между ними, скорее всего, заложено кирпичом и заштукатурено», – почти на автомате оцениваю увиденное и вскидываю взгляд вверх, откуда ярким пучком пробивается солнечный свет.

Там даже не окно, а скорее щель под потолком, служащая и источником света, и вентиляцией одновременно.

«Что это за хрень?» – веду глазами по беленым стенам и останавливаюсь на ближайшей колонне. Она явно из какого-то мягкого камня и расписана бесчисленными рисунками и знаками от самого пола до потолка. Такие значки ни с какими другими не спутать, и это вызывает у меня удивленную реакцию.

– А это что…? Египетский зал Эрмитажа?! – Мой взгляд скользит дальше, мимо разбросанных на полу глиняных горшков и тарелок, мимо остатков какой-то еды и засохших луж, воняющих дешевой пивнухой… Не зацикливаясь на этом бедламе, взгляд нервно устремляется в самый торец комнаты, к дверному проему. Там, к моему облегчению, нет тяжелой запертой двери, а вместо нее я вижу арочный проход, просто занавешенный какой-то циновкой с узором в виде розовых цветов лотоса.

«Во всяком случае, это не тюрьма! Больше похоже на дешевый бордель, но это вообще ерунда какая-то!» – самое плохое, что я совершенно ничего не помню, а ведь, судя по моей раскалывающейся голове, пьянка была нешуточная.

Совершаю еще один визуальный экскурс по «окрестностям», и он снова ничем не отзывается в моей памяти. Все вокруг, включая как комнату целиком, так и детали интерьера в отдельности, я вижу впервые в жизни. В каком-то отчаянном порыве возвращаюсь взглядом к постели и вижу, что это даже не кровать в нашем понимании, а толстый матрац, лежащий прямо на полу. Матрац довольно пышный, но не плотный, а мягкий, как снежный сугроб. От него веет далеким воспоминанием детства и прабабушкиной периной из гусиного пуха, но не эти воспоминания взрывают мой мозг. Больше всего мне мешают сосредоточиться две голые женские фигуры, что бесстыдно раскинулись на убаюкивающих волнах этой перины.

Как уже было сказано, я, мягко говоря, не избалован женским вниманием, а если честно, то у меня вообще никогда не было женщины. Да, в свои девятнадцать лет я все еще девственник, и можете издеваться сколько угодно! А что тут поделаешь, если девочкам нравятся высокие красавцы, умеющие болтать ни о чем и сыпать комплиментами, а таких закомплексованных коротышек, как я, не способных от волнения связать и двух слов, они даже не замечают.

Однако сейчас, если глаза мне не лгут, я вижу двух голых девок в своей постели… На этом моя мысль вновь обрывается и возвращается к уже недавно прозвучавшему сомнению.

«В своей постели?.. – Вновь обвожу взглядом комнату. – А с чего, собственно, ты взял, что эта постель твоя?»

Такая постановка вопроса еще больше все запутывает. Если комната не моя, то как я тут оказался? Почему я ничего не помню? Что это за женщины? А был ли у меня с ними..?

«Это-то какое имеет значение?! – мысленно взрываюсь раздражением на самого себя. – Сейчас это вообще неважно!»

Разряд здоровой злости пошел мне на пользу, и я разом почувствовал, что ступор немного отступил и мысли побежали живее.

«Чего, собственно, я ломаю голову! – обрадованно нахожу самое простое решение. – Сейчас разбужу этих девчонок и спрошу. Что за пьянка тут была и как мы оказались втроем в одной постели?»

Протягиваю руку, чтобы коснуться женского плеча, и она нерешительно зависает в воздухе, потому что только сейчас в мой мозг проникает осознание того, что лежащая слева от меня женщина черная, ну, если уж быть совсем точным, темно-коричневая.

«Негритянка! Это прикол какой-то?!»

Вопрос вновь повисает без ответа, и, не ища никаких убедительных обоснований, я вдруг решаю не связываться с расовыми проблемами и резко разворачиваюсь к той, что лежит с другой стороны. Эту тоже совсем уж белой не назовешь, но она все же больше похожа на обычную загорелую девушку, хоть и с бритой головой.

В общем, она мне тоже кажется не совсем нормальной, но другого выбора нет.

– Эй, как там тебя, проснись! – Легонько трогаю ее за плечо.

Реакции никакой, и тогда я решаюсь ее чуть потрясти. На это девица заворочалась и недовольно забубнила:

– Отстань, Тутмос, дай поспать, неугомонный!

Смысл услышанного поставил меня в тупик.

«Это постель какого-то Тутмоса! – произношу про себя и не могу сказать, что эта новость хоть как-то проясняет ситуацию. – Кто это? Как я попал в его кровать и где этот самый Тутмос?»

В унисон с этими весьма разумными вопросами тут же возникает еще один, но совсем из другой «оперы».

«А кто трахался с этими девчонками? Я или Тутмос?»

– Тьфу ты! – Злюсь на себя за лезущие в голову глупости. – Кто о чем, а вшивый о бане!

«Чья бы ни была эта комната и постель, – убеждаю себя быть разумным, – в первую очередь надо выяснить, как я сюда попал».

Пробую разбудить девицу снова, но та лишь мычит что-то неразборчивое и ни в какую не желает просыпаться. На миг застываю в нерешительности, а потом не нахожу ничего лучше, как вновь повернуться к негритянке.

Осторожно касаюсь ее руки.

– Эй, проснись! – Одновременно в голове появляется опасение.

«А говорит ли она по-русски?»

В этот момент девушка перевернулась на спину и открыла глаза. Несколько секунд читаю в мутных зрачках полное отсутствие мысли и просто рассматриваю ее. Широкое лицо, приплюснутый нос и пухлые губы – образец моего представления о негритянках. Опускаю взгляд ниже, стараясь не задерживаться на маленьких грудях с торчащими розовыми сосками, и тут вернувшееся сознание озаряет лицо девушки улыбкой.

– Тутмос! – Демонстрируя сверкающие белизной зубы, она протягивает обе руки и обнимает меня за шею.

– Иди ко мне, мой лев! – Она с силой притягивает к себе мою голову и шепчет в ухо, обдавая запахом перегара. – Мне нравится твоя неутомимость. Ну давай, возьми меня еще раз!

Девушка, прямо скажем, совсем не из моих эротических фантазий: маленькая, какая-то квадратненькая и страшненькая, но моему естеству совершенно нет до этого никакого дела. Оно отреагировало на слова негритянки стопроцентной эрекцией, а та вдруг, проявив неожиданную прыть, перекатила меня на спину и запрыгнула сверху. Да так умело, что матрац тут же бурно заходил под нашими телами. Это бурное матрасотрясение неожиданно привело в чувство вторую девушку.

Тяжело приподняв голову, она демонстративно-презрительно скривила губы.

– Фу, да сколько можно?! Мабунда, ты просто ненасытная сука!

Та лишь усмехнулась в ответ и, не сбавляя темпа, откинула голову назад, отчего её движения стали ещё жёстче и быстрее. В этот момент мое естество взорвалось оргазмом, и дурманящий момент эйфории мгновенно схлынул, не оставив ничего, кроме острого желания как можно быстрее скинуть с себя сидящую на мне толстуху.

Стараясь не смотреть ей в лицо, аккуратно спихиваю негритянку с себя, а вторая девушка уже вскочила с матраца. Посверкивая обнаженными ягодицами, она заходила по комнате, а затем, повернувшись, бросила на меня вопросительный взгляд карих миндалевидных глаз.

– Тутмос, не знаешь, где мой калазирис?

Совершенно не представляю, о чем она спрашивает, но на автомате отрицательно мотаю головой. Одновременно думаю о том, что эта вторая, стройная, с узким лицом и маленьким прямым носиком, даже с выбритой наголо головой и торчащими ушами, нравится мне гораздо больше лежащей рядом квадратной толстушки.

«И тут не повезло тебе, Дмитрий! – издевательски насмехаюсь над собой. – Ты потерял девственность со страшненькой негритянкой, а мог бы!..»

В этот момент лысая девушка нагнулась над сундуком так, что я вновь почувствовал напряжение внутри живота. Та же, не оборачиваясь, довольно вскрикнула.

– Вот он, хвала Маат! – Достав из-за сундука с резной крышкой одежду, она подняла ее перед глазами и, осмотрев, бросила часть одежды негритянке.

– Это твое, Мабунда!

Та ловко поймала летящую белую тряпку и вновь показала свою белозубую улыбку.

– Спасибо, Нисрин!

Ничего не ответив негритянке, Нисрин натянула на себя какое-то подобие белой льняной юбки с двумя лямками из такого же материала. Перекинув эти лямки через плечи, она закрепила их двумя застежками на поясе. Затем аккуратно поправила узкие полоски ткани так, чтобы они легли точно посредине ее полных грудей и прикрыли торчащие соски.

Словно вспомнив о чем-то, она вскинула голову и посмотрела на меня.

– Ты-то чего валяешься, Тутмос? – В ее миндалевидных глазах блеснуло раздражение. – Разве тебя не ждут во дворце?

Ее резкий голос выводит меня из состояния ступорного созерцания шикарных сисек и вновь ввергает в пугающе малопонятную действительность.

«Это она меня назвала Тутмосом?» – несмотря на прозвучавшую в мыслях вопросительную интонацию, у меня нет никаких сомнений в том, что Тутмосом назвали именно меня и уже во второй раз.

Требовательный женский взгляд ждет от меня ответа, а мне вдруг становится не по себе. Проснувшаяся где-то в глубине души паническая искра быстро начинает разгораться в неудержимое пламя. Хочется вскочить и заорать в голос.

«Какой к черту Тутмос?! Что все это значит? Хватит, я не желаю в этом участвовать!»

А еще я вдруг осознаю ошарашивающую вещь: последние слова девушки, как, впрочем, и всё, что я слышал здесь до этого, прозвучали не на русском языке. Не знаю на каком, но в том, что я его прекрасно понимаю, нет никаких сомнений, хотя других языков, кроме родного, русского, я, отродясь, не знал.

Это молнией прошившее меня понимание заставляет прикусить язык, словно бы предупреждая: что-то здесь не так! В один миг я почувствовал себя, словно на ринге, когда тренер орет из угла: не открывайся, жди! Пересиди в обороне, не торопись с атакой!

В этот момент надо мной вдруг зависло белозубое лицо негритянки.

– Не слушай ее, Тутмос! Зачем торопиться, у нас еще полно финикового вина и пива. – Дыхание обдало знакомым неприятным амбре, а ее рука ловко скользнула вниз и деловито прихватила мое хозяйство. – Давай лучше еще порезвимся!

Это предложение прозвучало как команда: беги, и я почти грубо оттолкнул девушку от себя.

«Только не это! – чувствую, как меня аж тряхануло. – Чего мне сейчас точно не хочется, так это трахаться с этой бабищей снова!»

Вскочив, вдруг осознаю, что стою не просто абсолютно голый, но и почему-то с налысо выбритой головой. Словно желая удостовериться, провожу ладонью по черепу и чувствую лишь едва-едва начавшую пробиваться щетину.

«Брили не позднее суток назад», – растерянно произношу про себя, потому что совершенно не представляю, что делать дальше.

«Хорошо было бы одеться, но во что?» – быстро окидываю взглядом комнату в надежде отыскать хоть что-нибудь похожее на одежду. Ничего не вижу, а наткнувшись глазами на обиженно-надутые губы негритянки, не нахожу ничего лучше, чем спросить:

– Кто-нибудь знает, где моя одежда?

В других условиях вопрос прозвучал бы странно, но в реалиях похмельного утра даже как-то обыденно.

– Там! – Негритянка ткнула пальцем в циновку с лотосом. – Ты еще там разделся.

Под насмешливое фырканье Нисрин прохожу к выходу и, отодвинув занавесь, вижу валяющиеся на полу тряпки: кусок льняной ткани, узкая полоса из разноцветных бусин, блестящий воротник из металлических пластинок и еще кудель какой-то шерсти. Что с этим делать, не могу даже представить, но вынырнувшая вслед за мной Нисрин неожиданно приходит на помощь.

– Ну что ты вялый такой! Давай шевелись, меня скоро муж начнет искать. – Раздраженно проворчав, она схватила белую тряпку и ловко обмотала ею мои бедра. Затем завязала на поясе полосу из бусин так, чтобы два длинных конца остались висеть у меня четко между ног. Следующим ходом она нацепила на меня тяжелый воротник, что лег на плечи и грудь словно панцирь.

Тут она на миг замерла и участливо заглянула мне в глаза.

– Что, совсем худо? – Однако на мой подтверждающий кивок отреагировала раздраженно. – А ведь я говорила тебе: не надо было пить это дешевое пиво, да еще после финикового вина!

На это я благоразумно молчу, все еще пребывая в некотором шоке после новости о том, что у нее есть муж. Нисрин же, подняв кудель шерсти с пола, разделила ее на две части и радостно воскликнула:

– Мой тоже здесь!

После этого она напялила одну часть себе на голову и, выудив откуда-то гребень, быстро расчесала шерсть на прямой пробор. Теперь я вижу, что это парик из какого-то грубого, явно не человеческого волоса, частично заплетенный в тоненькие косички. Он накрыл голову Нисрин, как чеченская папаха, вмиг сделав ее похожей на древнюю египтянку с музейных фресок.

– Да не стой ты как столб! – Обдав выхлопом перегара, девушка напялила мне на голову такой же парик, только без косичек.

Быстро расчесав его прямо на моей голове, она бросила мне приказным тоном уже на ходу:

– Пошли быстрее! Мне еще надо придумать, что мужу сказать.

По инерции иду за ней вслед, чувствуя себя каким-то разряженным клоуном.

«Может, это фестиваль египетских древностей, а я так напился, что ничего не помню», – эта мысль немного успокоила, и даже захотелось взглянуть, как же я выгляжу во всем этом.

Бормочу, глядя прямо в торчащие лопатки Нисрин:

– А где тут…? – хочу сказать «зеркало», но не могу подобрать слово, потому что вдруг понимаю, что не знаю такого. То есть мое сознание знает, что такое зеркало, но на русском, а на этом языке, которым, как это ни странно, я прекрасно владею, нет.

К счастью, девушка то ли не слышит меня, то ли не придает моему бормотанию значения. Не оборачиваясь, она выходит из темного коридора на двор и сразу прибавляет шагу. Яркое солнце безжалостно бьет по глазам, но, щурясь, я пытаюсь не отставать, по совершенно непонятной причине считая это важным. Под ногами шуршат гранитные плиты, и я на ходу автоматически отмечаю, что мы идем по аллее из очень и очень хорошо сохранившихся сфинксов. Уж я-то поднаторел в этом за месяцы моей египетской отсидки. Справа от аллеи группа зданий с плоскими крышами, слева видна высокая стена с башней конической формы, а перед ней ряд высоких пальм с раскидистыми кронами.

Обернувшись, бросаю еще один взгляд на тот дом, из которого мы только что вышли, а затем вновь обвожу взглядом пространство вокруг. Все, что я вижу, настолько смахивает на дворцовый или храмовый комплекс с картинок о древнем Египте, что я не могу сдержать невольное восклицание.

«Что это, декорации к фильму?!» – подумав, касаюсь плеча Нисрин.

– Где это мы?

Получаю в ответ сочувственный взгляд и легкое покачивание головы, мол, ну ты даешь, но никакого ответа. Настаивать на более вразумительной форме я почему-то не решаюсь и, выглянув из-за девичьей спины, вижу, что впереди, сразу за сфинксами, два высоких пилона предваряют вход во внутренний двор группы зданий.

Пока я ошарашенно верчу головой, мы уже проходим в арку между пилонами и попадаем из раскаленного ада гранита и мрамора в зеленый рай раскидистых пальм, бассейна и журчащего ручья.

Здесь Нисрин вдруг резко останавливается, а я, зазевавшись, чуть не тыкаюсь ей в спину.

Обернувшись, она награждает меня злым взглядом.

– Соберись наконец, Тутмос! – Девушка было тронулась дальше, но, заметив мое желание идти за ней, вновь жестко обернулась. – Перестань плестись за мной! Это подозрительно, нас могут заметить.

– Аааа! – Изобразив понимание, мычу что-то нечленораздельное, а Нисрин, быстро оглянувшись по сторонам, вдруг чмокает меня в губы и произносит уже с какой-то снисходительной нежностью:

– Иди уже, тебя Рамзес ждет. – Сказав это, она невольно указала взглядом на темнеющую резную дверь из черного дерева, а затем, еще раз мягко улыбнувшись, зашагала в противоположную сторону.

Глава 2

Западный берег реки Нил. Пятый септ Верхнего Египта – Кифт. Дворцовый комплекс Пер-Хай. Двадцать первый день месяца Пахон первого года правления фараона Рамзеса ХII (21 мая 1078 год до н. э.)

Несколько секунд стою в раздумье, глядя на удаляющуюся обнаженную спину Нисрин, а потом резко разворачиваюсь к той арке, через которую мы только что вошли.

«Что она там сказала, какой-то Рамзес меня ждет? Кто это? Какое ему до меня дело? – ход мысли мгновенно меняется, приходя вдруг к единственному понятному варианту. – Сваливать надо отсюда и как можно быстрей!»

Еще раз оглядев пустой двор, я вдруг решаюсь и сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее направляюсь обратно к арке. Куда я иду и что буду делать, сейчас меня не волнует.

«Перво-наперво надо попасть в понятную обстановку, – говорю я самому себе, – как минимум, с телефоном и адекватными людьми. Надо позвонить нашим в экспедицию и дать о себе знать».

Полностью согласившись со своим мысленным заключением, произношу уже более уверенно.

– А потом уж я сам решу, надо мне разговаривать с каким-то там Рамзесом или нет!

На ходу стреляю глазами по сторонам и примечаю детали, на которые сразу не обратил внимания. По обе стороны огромной двери, той, куда меня отправляла Нисрин, стоят две гранитные статуи, и обе в идеальном состоянии. За то время, что я проторчал в компании археологов, я нахватался кое-каких знаний, и сейчас чётко вижу те части каменных фигур, которые обычно страдают от времени. В первую очередь это носы, уши, пальцы на руках и ногах, выпирающие детали одежды. Даже на гранитных монументах, способных выдержать тяжкий груз тысячелетий, эти элементы чаще всего выщерблены ветром и временем, а тут они в таком состоянии, будто их вчера вырезали.

«Может, реставрация недавно была! – резко отвечаю самому себе. – Да не заморачивайся ты! Может, это вообще декорации и всё из картона, просто стилизовано под Древний Египет».

Я уже почти бегу. Темнеющий зев арки совсем близок, а по обе стороны от мощёной дороги меня провожают монументальные статуи сфинксов с головами баранов.

«Они, словно сторожевые псы, охраняют вход в райский дворик!» – пробормотав, я вдруг останавливаюсь и прикладываю ладонь к одному из изваяний. К своему огорчению, убеждаюсь, что это натуральный гранит, а не дешёвый новодел из гипса. У следующего сфинкса вновь замедляю шаг и тщательно рассматриваю полировку гранита – никаких трещин и прочего влияния времени.

«Ну и чёрт с ним! – мысленно машу рукой. – Не моё дело!»

С места убыстряю шаг и с разгона влетаю в арку. В навалившемся разом полумраке чуть ли не сталкиваюсь лоб в лоб с высушенным, как вобла, стариком в идиотском завитом парике. Его маленькие злые глазки сходу впиваются мне в лицо.

– Ты куда, Тутмос? Разве ты не получил указание Рамзеса прибыть во дворец?

Мой взгляд переходит со старика на двух крепких парней за его спиной. Кроме клоунских париков из овечьей шерсти, у них на головах ещё и белые платки с красными полосами. В руках зажаты копья с листообразными бронзовыми наконечниками, а на лицах лежит тяжёлая печать полного отсутствия интеллекта. Поэтому первая мысль – столкнуть старца с дороги и бежать – как-то испаряется сама собой.

«Пырнут за милую душу и не задумаются!» – на автомате ставлю диагноз, а дальше уже реагирую интуитивно.

– Да я просто забыл свой… – секундная заминка, и я всё-таки нахожу нужное слово. – Кифи.

Старик молча покачал головой, и видно, что он с трудом сдержался, чтобы не произнести вслух: вот же идиот!

Я тоже немного обозлился на самого себя.

«Какой, к чёрту, кифи! Ничего поумней придумать не мог?!» – Однако в этот момент в моём сознании ясно всплыло представление о том, что я имел в виду. Маленькая пирамидка из воска с пахучим благовонием. Она устанавливается на парик сверху и, постепенно тая, создаёт аромат вокруг её носителя.

«Чёрт-те что! Откуда я это знаю?» – успеваю подумать, прежде чем слышу слова старика.

– Воистину Сиятельный Тот окончательно лишил тебя разума, Тутмос! Сейчас не время для благовоний – или тебе не хватило всей этой мишуры на вчерашнем приёме у этого жалкого эфиопского царька Мурфалама?

Даже не стараясь вникнуть в то, что он говорит, я вдруг акцентируюсь на том, что и этот старик тоже считает меня Тутмосом.

«Что здесь происходит?! Сговор? Но зачем? Кому надо разыгрывать простого чернорабочего, да ещё так затратно!» – этот крик души, видимо, отразился на моём лице мучительной маской, потому что тон старика неожиданно смягчился.

– Пойдём, пойдём, Тутмос! Ты же знаешь своего друга, он не любит ждать.

Его цепкие пальцы впились в мой локоть, убедительно подталкивая в обратную сторону.

Вижу, что выбора у меня нет. Открытый конфликт явно не пойдёт мне сейчас на пользу.

«Даже если я срублю старика правым хуком, а потом левым свингом второго, – чисто на автомате просчитываю варианты, – то третий, если не совсем тормоз, по-любому успеет ткнуть меня копьём».

Проверять, насколько быстра реакция узколобых верзил, мне не хочется, и потому даю старику увлечь меня в обратном направлении. Сейчас я в такой растерянности, что, проходя в очередной раз мимо бараноподобных сфинксов, мне кажется, что на их каменных мордах появилась издевательская усмешка – ну что, дурачок, попробовал? Никуда ты от нас не денешься!

Гоню прочь идиотские фантазии, и тут вопрос старика ставит меня в тупик. Нет, он буквально взрывает мне мозг.

– Вчера после приёма у Мурфалама моя жена Нисрин вместе с тобой пошла проводить Мабунду в её покои. – Маленькие злые глазки впились в меня двумя адскими огоньками, а желчный голос проскрипел, как железо по стеклу. – Рабы сказали мне, что она не возвращалась этой ночью домой. Ты знаешь, где она была?

– Не-е-т! – выдавливаю из себя и прям чувствую, как краска стыда заливает мои щёки.

Я вообще не привык врать людям в глаза, а вот так вот врать мужу женщины, с которой провёл ночь, мне ещё никогда не доводилось. В эту минуту мне так стыдно, что хочется повиниться и попросить прощения. Этот минутный порыв останавливают лишь адские огни, горящие в глазах старика. Они чётко говорят мне: этот человек не умеет прощать, и если ты хочешь заполучить смертельного врага на всю жизнь, то давай кайся!

Оглянувшись на здоровяков с холодным оружием в руках, окончательно уверяюсь, что каяться не время.

«Да с чего ты вообще решил, что у тебя был секс с его женой?! – нахожу спасительную лазейку и мгновенно цепляюсь за неё. – То, что ты проснулся с ней в одной постели, ещё ничего не доказывает. Ты был пьян и ничего не помнишь! Возможно, ничего и не было!»

В этот момент в памяти всплывает скачущая на мне негритянка, и я понимаю, что мои отговорки яйца выеденного не стоят. Гоню прочь так невовремя всплывшие воспоминания и повторяю более твёрдо:

– Нет! Я перепил вчера и сразу завалился спать.

То, что мой вид не даёт сомневаться в сказанном, подтверждают и удовлетворённый кивок старика, и его слова.

– Соберись, Тутмос! Ситуация сложная, и твоему другу нужна поддержка.

«Моему другу?» – удивлённо повторяю за стариком, потому что за девятнадцать лет жизни я как-то не обзавёлся друзьями. Знакомые по институту, по секции бокса – это да, но друзья! Настоящих друзей у меня ни в школе, ни в институте и даже в детском саду не было.

«А теперь есть что ли?! – со злой иронией бормочу про себя. – И кто же он такой – этот друг, о котором я ничего не знаю?!»

Мне даже на миг становится любопытно, но открывающиеся перед нами огромные двери перехватывают моё внимание. Они начали открываться заблаговременно, при нашем приближении, дав мне повод на миг подумать о сенсорах движения и обрадоваться.

«Ну вот же цивилизация!» – едва воскликнув, замечаю за гигантскими резными створками полуголых людей, что, упираясь босыми пятками, толкают тяжёлые двери. Это добавляет к моему нервному напряжению ещё немного злого разочарования.

«Они что, следили за нами в какое-то отверстие в двери?!» – бормоча про себя, стараюсь погасить вспыхнувшее было раздражение.

Старик рядом со мной явно торопится и нервничает. Его тяжёлое дыхание гулко отдаётся в высоких сводах, а клешня всё крепче и крепче впивается в мой локоть. Мы движемся по коридору с высоченным потолком и стенами из серых гранитных блоков. Каждый шаг здесь возвращается гулким эхом, а шарканье старика кружится вокруг, как злобное шипение тысяч змей.

Я даже испытываю некоторое облегчение, когда коридор заканчивается, и мы входим в большой зал, где в дальнем углу можно разглядеть столпившуюся группу людей. Зал огромен, и я не в силах чётко различить, кто именно там стоит, но зато чисто на автомате фиксирую у двери ещё двух охранников в полосатых платках.

Старик тянет меня через весь зал, и гулкое эхо сопровождает каждый наш шаг. Ширк, ширк! Нервно и торопливо загребают сандалии старика. Тук, тук, тук! Слышу биение сердца в каждом своём настороженном шаге. Бух, бух! Бухают сзади деревянные подошвы охраны.

Едва отошли от входа, как буханье позади затихло, и, не утерпев, бросаю взгляд за спину. Вижу, что сопровождавшие нас «гориллы» остановились рядом со стражами зала, и дальше мы идём уже в одиночестве.

«Может, это шанс! – мелькает в голове, но я тут же со злостью обрушиваюсь на самого себя. – Шанс на что?! Заблудиться в этом каменном лабиринте? Лучше не рыпайся и посиди в обороне до поры!»

Вся моя предыдущая жизнь, по большому счёту, прошла на ринге, и у меня уже вошло в привычку и в повседневной жизни всё мерить категориями боя.

«Вспомни, – тут же в моей памяти всплыла подходящая аналогия, – как тогда на первых отборочных в сборную громила из «Спартака» зажал тебя в угол и добивал, вколачивая удар за ударом. Голова кружилась, ты уже не понимал, что происходит, но ты ждал и терпел! Ждал и терпел, пока не пришёл твой час. Только один миг, одно крохотное мгновение, но ты сумел им воспользоваться и уложил противника на ковёр. Начни ты на секунду раньше – и всё, бой был бы проигран! Так и сейчас ты не понимаешь, что творится вокруг, но чувствуешь опасность. Она рядом, она подстерегает тебя, поэтому затаись и жди. Ты почувствуешь, когда твой миг придёт!»

Мы подходим всё ближе и ближе, и я уже начинаю различать лица. Мой взгляд фиксирует всех, одного за другим. Почти утонув в огромном каменном кресле, сидит парень моего возраста, с белым потерянным лицом Кая из «Снежной королевы». Рядом с ним женщина постарше обнимает за плечи пацана лет тринадцати-четырнадцати. Перед ними три человека в платках с жёлтыми полосами, и ещё двое: один с выбритой налысо головой и пятнистой шкурой через плечо, а второй с выпирающим брюшком и в таком же, как у меня, блестящем вороте.

Примерно в десяти шагах от каменного трона старик остановился и, наконец отпустив мой локоть, согнулся пополам в земном поклоне. Затем, выпрямившись, он вскинул голову и заорал, словно действительно обращался ко всем жителям Египта.

– Да услышат все народы великого царства Та-Кемет траурную весть! Этим утром великий фараон Канахт Каэмуасет Менхеперра Рамзес XI Неферхеперу отошёл в благостный мир мёртвых, оставив нас, живущих, сиротами в этом бренном мире.

Тут он выдохнул и возопил с новой силой.

– Умер фараон, да пребудет в мир новый фараон! Сын и наследник ушедшего повелителя, мудрейший и достойнейший любимец Гора, почитатель Амона и ученик Птаха Мерерамун Усермаатр-Хекаваст Рамзес XII Сын Ра.

На этом он протянул руки к сидящему парню и с криком «Прими власть над народом благословенной Земли Та-Кемет!» бухнулся на колени. Вслед за ним на колени стали опускаться все присутствующие, повторяя: «Прими власть над…»

Через пару секунд стоять остался один только я, и взгляд сидящего парня уставился на меня.

– Тутмос, дружище, ты хочешь что-то сказать?

Глядя в удивлённо-вопросительные глаза парня, осознаю, что сейчас у меня есть только три варианта: сделать как все, действительно что-то сказать или послать всех к чёрту и заявить, что я в их идиотские игры не играю.

«Нет, рано!» – отрезаю последний вариант, а поскольку открывать рот в данной ситуации почти равносильно тому варианту, от которого я уже отказался, то выдавливаю из себя совершеннейший бред.

– Что-то башка у меня не варит совсем! – сказав, опускаюсь на колени, в точности копируя растянувшегося на полу старика.

«Будем считать, что это часть театральной постановки!» – уговариваю себя, всё ещё до конца не веря в реальность происходящего.

Стою на коленях, уткнувшись лбом в холодный пол, пока не раздаётся уже знакомый фальцет парня.

– Поднимитесь, слуги мои, и будьте господину своему добрыми советниками в сей роковой момент.

Скосив взгляд направо, вижу, как старикан мгновенно вскочил на ноги, и поднимаюсь вслед за ним. Все остальные тоже уже поднялись и застыли в полном безмолвии. В этот момент огромный зал наполнился тревожной, почти угрожающей тишиной, и я даже опасливо повёл взглядом по сторонам – не из-за меня ли? Но нет, вижу, что на меня почти никто не обращает внимания, а все взгляды вновь нацелены на моего соседа.

Понимаю, что все чего-то ждут от старика, а тот смотрит только на парня в кресле. Несколько секунд зловещей тишины, и я снова слышу писклявый голос парня.

– Слуга мой, Небмаатранахт, ты был мудрым и верным джати при отце моем, и я, Рамзес XII Мерерамун, следуя по стопам отца своего, оставляю за тобой должность джати при правлении моем. Будь мне таким же верным слугой и советником, коим ты был отцу моему, а народу благословенной Земли Та-Кемет будь мудрым и рачительным правителем.

Поскольку, произнося эту речь, парень, не отрываясь, смотрел только на притащившего меня сюда старика, то я понимаю, что тот самый Небмаатранахт, джати и прочее – это именно он. Я пока плохо определяю, что из всего произнесённого имя, а что должность, но суть действа для меня ясна – тому злобному старику, с чьей женой я вроде как переспал, только что доверили какой-то очень высокий пост.

«Надеюсь, это всё театральная постановка, а не какая-нибудь дьявольская секта, – пытаюсь иронией абстрагироваться от происходящего бреда, – а то ведь облачённый регалиями старикан явно не из тех, кто будет смотреть на похождения своей женушки сквозь пальцы».

Едва парень закончил говорить, как под сводами зала вновь раздался скрипучий голос старика.

– Мой господин! – он склонил голову, обращаясь к юноше в кресле, а затем, повернув своё морщинистое лицо в сторону женщины с ребёнком, едва наметил ещё один поклон: – Госпожа Ноджмет!

Зафиксировав знаки почтения этим двоим, он обвёл взглядом всех остальных.

– Вы, жрецы пресветлого Амона, – линия его глаз остановилась на троице в платках, – ты, верховный жрец Птаха, Ментуэр, и ты, воспитатель царевича, Унненефер! Все вы должны знать, что не одна горестная весть обрушилась на нас сегодня. Боги испытывают нас на прочность и посылают напасти на дом фараона! Кроме прискорбной вести о кончине отца и благодетеля народа египетского, фараона Рамзеса XI, сегодня утром пришло еще одно трагическое известие из войска твоего мужа, Ноджмет!

Тут он вновь бросил взгляд на женщину и продолжил.

– Мои люди сообщают: верховный жрец Амона и командующий армией фараона Пианхи мёртв, а его войско разгромлено.

В ответ та вскрикнула с театральной трагичностью, а в нацеленном на женщину взгляде старика я заметил искру злорадного торжества, явно противоречащую его тону.

– Мне очень жаль, Ноджмет, но, с прискорбием, я вынужден сообщить – твой муж, Пианхи, убит!

В этот раз окаменевшее лицо женщины никак не отреагировало на слова старца, а вот парень в каменном кресле взвился писклявым фальцетом.

– Как же так?! Что же теперь будет?!

Судя по нависшей мертвецкой тишине, минута для всех присутствующих действительно наступила трагическая. Я исподволь веду взглядом по их лицам и практически на всех читаю плохо скрываемый страх и лишь в глазах старика замечаю всё тот же торжествующий блеск.

Я не специалист по чтению потаённых мыслей, но тренер мне всегда говорил: хороший боксёр должен уметь прочесть замысел противника ещё до его начала. Человек не робот, и всё, что он думает, почти всегда отражается в его мимике, глазах, движениях. Ты должен читать их, быть на ход впереди противника и предвосхищать его атаку. Не скажу, что мне всегда удавалось выжать из этой науки какую-то пользу, но пару раз я точно выиграл бой только благодаря этому совету тренера.

Вот и сейчас я вижу, что всё происходящее вокруг не игра, и люди в этом зале реально напуганы до усрачки. Пожалуй, за исключением старика с жутким именем Небмаатранахт. Этот мне не понятен. От него вроде бы тоже исходят волны страха, но в то же время я ловлю в его глазах скрытое злорадство и торжество.

Больше всего сейчас мне хочется послать этих мутных испуганных людей куда подальше и свалить из этого зала, но что-то мешает мне реализовать это желание. Какая-то натуральность во всём, что ли! В камнях стен, в оружии стражников, в эмоциях и движениях этих странных людей. Я словно бы говорю себе: всё это, конечно, несусветный бред и надо просто послать всё к чёрту, но в то же время от всего этого исходит такая реальная, ещё не понятая мною до конца угроза, что чувство самосохранения кричит мне: стоп! Прежде чем решиться на резкие движения, надо хорошенько во всём разобраться.

Задумавшись о своём, я пропускаю часть и без того мало понятного мне разговора и снова ловлю нить, только услышав слова лысого в шкуре.

– Мудрому фараону, коим, несмотря на юные годы, несомненно, является Рамзес-Мерерамун, следует отправить послов к Панехси и узнать о его намерениях. Мне трудно поверить, что царский сын Куша (наместник провинции Нубия) желает зла фараону. Возможно, мы сможем с ним договориться.

В ответ тут же взлетел яростный женский вскрик.

– Ты хочешь договариваться с убийцей моего мужа?!

На это лысый лишь безмолвно развёл руками, а вот юноша на троне уцепился за его слова.

– Ментуэр говорит разумно: Панехси мерзавец и изменник, но у нас нет выбора, кроме как договориться с ним.

Странные имена звучат для меня как неразборчивая скороговорка, и я даже не пытаюсь вникнуть в смысл, думая лишь об одном – когда этот бред наконец закончится. И тут вдруг скрипучий голос старика отчётливо достигает моего сознания.

– Если мудрейший Рамзес-Мерерамун прислушается к доводам своего джати, то он пошлёт к мятежникам своего друга Тутмоса и своего наставника Унненефера. Они оба из знатных, старинных родов, что не унизит достоинства номарха Панехси, и в то же время никто не усомнится в верности и преданности обоих Великому повелителю Земли Та-Кемет.

Тот, что в завитом парике, тут же склонился до земли и без тени сомнения заявил, что готов исполнить волю фараона. Парень на троне милостиво кивнул ему, а после этого все вдруг разом повернулись в мою сторону.

Не сразу понимаю, почему, и только когда напуганный парень в высокой позолоченной шапке обратился ко мне, до меня доходит – это меня они называют Тутмосом, и именно меня злобный старик хочет отправить к каким-то там мятежникам.

Писклявый фальцет звучит у меня в ушах, а я не знаю, что ему ответить.

– Мой друг, Тутмос, готов ли ты поехать в логово зверя и постоять за интересы своего друга и повелителя?

В растерянности бросаю взгляд на старика и вижу на его лице почти неприкрытую злобу, а с его беззвучно шевелящихся губ явственно читается: это тебе за всё, дрянь! Надеюсь, Панехси подвесит тебя за рёбра, чтобы ты мучился и вспоминал меня, прежде чем сдохнуть.

Глава 3

Западный берег реки Нил. Пятый септ Верхнего Египта – Кифт. Дворцовый комплекс Пер-Хай. Двадцать первый день месяца Пахон первого года правления фараона Рамзеса ХII (21 мая 1078 год до н. э.)

Почти все уже покинули зал. Остались только нервный парень в высокой золотой шапке, тётка с мальчишкой и я. Почему я остался? Да потому что этот парень и попросил. Посмотрел на меня своими жалобными коровьими глазами и пропищал:

– Тутмос, останься, – а потом повернулся к тётке и добавил: – И ты, сестра!

Пока все покидали зал, мы вчетвером хранили молчание, но едва стража закрыла дверь за последним, как парень затараторил, будто у него сорвалась заведённая пружина.

– Ты же сам слышал, Тутмос, как этот мерзавец всё обставил! – его большие подведённые чёрной тушью глаза уставились на меня в упор. – Я не должен был отправлять тебя, мой друг, но Небмаатранахт прав, мне не на кого больше положиться, кроме тебя.

Вот он соскочил со своего каменного пьедестала и подбежал ко мне. Его бледное нервно дёргающееся лицо в шаге от меня, и я слегка ошарашенно смотрю на выкрикивающий слова рот.

– Даже не сомневайся: Панехси не посмеет тронуть моего посла и друга. Он хоть и мятежник, но почитает Бессмертных Богов и фараона – их тень на Земле Та-Кемет.

Доскональный смысл всех этих слов всё ещё не доходит до меня, потому что я до сих пор в полной мере не понимаю, что, собственно, произошло, куда меня отправляют, а главное, почему я вообще должен куда-то ехать?

Глядя в увлажнившиеся от чувствительности глаза парня, я вдруг осознаю, что он убеждает даже не меня, а самого себя. И не в том, что я не пострадаю, а в том, что какой-то там Панехси не посмеет поднять руку на него самого, на фараона.

В своих мыслях я даже не задаюсь вопросом, почему этот сумасшедший считает себя фараоном. Этот аспект вынужденно оставляю за скобками, иначе в этом дурдоме можно окончательно сойти с ума.

Нацеленные на меня большие коровьи глаза парня ждут хоть какой-то реакции, но я не знаю, что ему сказать. Я не собираюсь играть в их идиотские игры, а уж тем более никуда ехать. Заявить об этом прямо я не могу, поскольку всё больше опасаюсь, что меня каким-то непостижимым образом занесло в элитный сумасшедший дом, и провоцировать местных психов не стоит.

«Надо просто дождаться врача, а пока подыгрывать им по возможности», – убеждаю себя, но всё равно не могу подобрать подходящих слов. К счастью, на помощь мне неожиданно приходит женщина. Оставив своего мальчишку, она подошла к уставившемуся на меня парню и обняла его за плечи.

– Не надо корить себя, Рамзес! Тутмос и сам хотел предложить свою кандидатуру. – Тут она бросила на меня жёсткий взгляд. – Ведь так, Тутмос? Ты готов отдать свою жизнь за фараона?

– Да! – отвечаю не задумываясь, поскольку вижу: психи реально на грани нервного срыва. И даже добавляю для убедительности: – Не пощажу живота своего за царя!

В глазах женщины промелькнуло удивление, и я понимаю, что последняя фраза прозвучала слишком пафосно и явно из другой оперы.

«Надо бы поаккуратнее: психи наверняка не русские, и наши обороты им в диковинку».

Подумав об этом, я вновь опускаю тот факт, что я сам абсолютно свободно говорю на каком-то чужом языке. Ответ на этот, как и на многие другие не поддающиеся разумному объяснению вопросы, я пока оставляю на потом.

«Все наверняка разъяснится, – убеждаю я самого себя, – и мне ещё смешно будет вспоминать мои сегодняшние переживания».

Словно подтверждая мои опасения, парень вырвался из объятий женщины и запричитал надрывно, захлёбываясь словами.

– А я не хочу! Я не хочу, чтобы Тутмос умирал! – Он театрально вскинул руки к каменному своду. – Ну почему! Почему вы ко мне так несправедливы!

Я стараюсь вообще не шевелиться и поменьше привлекать внимания психов. Освободившийся от опеки сестры юноша тоже замолк и лишь пялится на всех обалдевшими глазами. А вот женщина, наоборот, кудахчет, как наседка.

– Рамзес, ты просто устал! – она догнала парня и вновь захватила его в свои объятия. – Тебе надо поесть и отдохнуть. Мы, твоя семья и твои друзья, рядом с тобой. Сейчас мы все пойдём, пообедаем и спокойно поговорим обо всём.

Так мягко и неторопливо она заговорила распсиховавшегося парня, прямо как любящая мамаша или профессиональный врач-психиатр. Не сразу, но тот всё же затих в её объятиях и даже позволил ей увести себя за собой.

Проходя мимо меня, женщина кивком головы указала мне следовать за ними, и я благоразумно выполняю её требование. Оставленный без присмотра мальчишка тоже двинулся за мамашей, и мы все вчетвером этакой умилительной процессией идём через анфиладу небольших комнат, пока не оказываемся в зале поменьше. Это помещение выглядит не так мрачно и помпезно, как предыдущее, по большей мере благодаря потокам солнечного света, льющегося из множества арочных окон под потолком.

В середине зала стоят два низких небольших столика с расставленными тарелками. У каждого из столов застыла в ожидании группа людей в набедренных повязках. Сбоку от входа, у самой стены, стоит нечто похожее на длинный кухонный комод, на котором расставлены несколько серебряных тазиков с водой.

Женщина, с парнем в обнимку, сворачивает к этому комоду и там, по очереди, споласкивает руки и лицо. Сначала парень, а потом женщина в том же тазике. Стоящие рядом чернокожие люди тут же протягивают им белые льняные полотенца.

Я в точности повторяю за ними, но, побрезговав умываться уже использованной водой, подхожу ко второму. Серебряное дно вкупе с идеально ровной поверхностью чистейшей воды создаёт эффект зеркала, и, нагнувшись, я застываю, словно сражённый молнией. Оттуда с отражающей свет глади на меня смотрит совсем не моё лицо.

Несколько мгновений стою в полной прострации, ибо в эти секунды рушится уже почти выстроенная логическая цепочка, объясняющая творящуюся вокруг дичь. Да что там логика, в этот миг рушится весь мир, летят в помойку все мои прошлые и настоящие знания, потому что того, что я вижу, попросту не может быть!

С огромным усилием заставляю себя выпрямиться и непонимающе смотрю на кусок белой тряпки, что сует мне полуголая негритянка с неприкрытыми обвисшими сиськами. Та смотрит на меня как на блаженного, и я всё-таки протягиваю руку. Теперь я вдруг отчётливо вижу то, что почему-то не замечал раньше – это не моя рука.

В полной прострации всё же беру полотенце и вытираюсь, одновременно проводя взглядом по своему телу.

«Нет, это не моё тело!» – почти в ужасе я готов заорать в голос, но крик застывает в горле. Навалившийся ступор играет мне на руку, и охвативший ужас не вырывается наружу.

Ещё раз осматриваю себя. Я был маленьким, но сухим и жилистым, словно сгусток мышц. Ни грамма, не то что лишнего, а вообще любого жира, а теперь у меня есть животик, валики бочков на талии. Куда-то делись рельефные бицепсы на руках, зато я стал явно выше. Ноги, руки длиннее!

Рывком наклоняюсь над тазиком и вновь смотрю на незнакомое лицо. Оттуда на меня смотрит чуть вытянутый аристократический фас с прямым, ни разу не ломанным носом и миндалевидными глазами. Больше всего меня почему-то изумляет нос, словно отсутствие переломов – это тот Рубикон, что делает возврат к прошлому совершенно невозможным.

«Ааааааа!» – разинув рот, безмолвно ору в круг зеркальной воды, и только натренированная годами выдержка позволяет сохранить спокойствие и рассудок.

***

Западный берег реки Нил. Пятый септ Верхнего Египта – Кифт. Дворцовый комплекс Пер-Хай. Дом Небмаатранахта. Двадцать первый день месяца Пахон первого года правления фараона Рамзеса ХII (21 мая 1078 год до н. э.)

Вбежавший в женский покой Небмаатранахт бросил взгляд на сидящую у туалетного столика Нисрин и завопил прямо с порога.

– Ты просто похотливая сука! Мразь! Дура! – с чувством злобного удовлетворения он бросал оскорбление за оскорблением в обнажённую спину своей жены. Та же, никак не реагируя, спокойно продолжала смотреться в бронзовый диск и смывать чёрную тушь с ресниц.

– Ты же унизила меня! – не по-стариковски резко он подскочил к неподвижной спине жены и занёс растопыренные пальцы над её длинной тонкой шеей. – Так бы и задушил тебя, тварь!

Выкрикнув, он отдёрнул руки, словно боясь, что не сдержится и всё-таки реализует свою угрозу. В этот раз женщина всё-таки отреагировала. Резко повернувшись, она уставилась на мужа своими большими выразительными глазами.

– Перестань скулить! Мы же с тобой договорились! – её тонкие рельефные губы вытянулись в упрямую злую нить. – Каждый из нас получает то, что хочет, и не мешает другому. Ты – влияние моей семьи при дворе, а я – свободу спать с кем хочу и делать то, что я хочу! Разве не так?!

– Так! – Небмаатранахт чуть ли не выплюнул это слово. – Только мы не договаривались, что ты будешь делать это в открытую. Зачем было подставлять меня и уходить с приёма с этим смазливым щенком на виду у всех?! Теперь весь двор смеётся надо мной. Даже рабы и прислуга, и те шепчутся по углам – как он может справиться с Панехси, если даже с женой не в силах совладать.

Чуть наморщившийся носик женщины продемонстрировал работу мысли, и Нисрин изобразила извинительную улыбку.

– Ну прости, я была пьяна и…! – на миг она задумалась, словно вспоминая вчерашний вечер, а потом просто отмахнулась. – И вообще отстань! Это не моя вина, это всё пиво и эта сука Мабунда! Она прям вцепилась в Тутмоса. Ну не могла же я ей его отдать!

Женщина демонстративно отвернулась и вновь уставилась в отполированный бронзовый диск, вызвав очередной всплеск бешенства у мужа.

– А-а-ааа! – взревел в голос Небмаатранахт. – За что ты наказываешь меня, пресветлый Амон?! Весь мир рушится в бездну, а эта женщина думает только о постели и удовольствиях.

– О чём же ещё прикажешь мне думать? – Нисрин презрительно скривила губы. – О том, как бы получше выслужиться перед этим тупоголовым мальчишкой, который в одночасье стал не просто ублюдком жёлчного старикана Рамзеса, а аж сыном бога, аж наместником Ра на Земле. Когда в детстве я тыкала его мордой в грязь, я как-то не считала его божьим порождением. Так что жри это дерьмо сам! В моих жилах течёт слишком древняя кровь, чтобы гнуть спину перед каким-то соплежуем.

Эта бьющая через край гордыня и откровенное презрение ко всему окончательно выбесили Небмаатранахта. То, что он женился на богатой аристократке ради поста джати (премьер-министра), не было ни для кого секретом. Семья Амени, к которой принадлежала Нисрин, в каком-то там безумно далёком колене роднилась с нынешней царской династией. Отец Нисрин, Птахмос Амени, был близким другом почившего ныне фараона, и чтобы получить должность джати, Небмаатранахту пришлось не только выложить баснословную сумму в пятьдесят талантов золотом, но и жениться на пятнадцатой по счёту дочери старого царедворца Птахмоса. Ей было тогда десять, а ему пятьдесят три, и, казалось бы, у него было время вылепить из этой глины то, что он хотел. Но…! Дух разрушения, живущий во всей египетской аристократии, к восемнадцати годам проснулся и в Нисрин. Она стала совершенно неуправляема и невыносима, но вернуть её в дом родителей после восьми лет брака означало не только потерять место джати, но и нажить себе могущественных кровных врагов. Небмаатранахт на это не решился и предпочёл договориться, тем более что в сексе у него давно уже сложились совсем другие предпочтения. Теперь он был вынужден пожинать плоды этого договора, так же как и последствия сексуальной необузданности своей юной супруги. Нисрин и её репутация шлюхи висели на нём тем камнем, что тянул на дно, но избавиться от него совершенно не представлялось возможным.

Неудивительно, что подчас он так сильно ненавидел свою жену, что готов был закопать её живьём. Она это знала, как и то, что муж никогда на это не решится, поскольку после такого и сам проживёт недолго. Семья Амени могла как угодно относиться к Нисрин и даже называть её позорным пятном, но безнаказанно проливать кровь великого рода никому бы не позволила. К тому же, без поддержки её отца удержаться в кресле джати для Небмаатранахта было бы куда проблематичней.

Они оба это знали, и, по большому счёту, такое положение их устраивало. Семья жены была для Небмаатранахта серьёзной опорой, а его положение позволяло Нисрин плевать на мораль, традиции и прочую «ерунду», что сковывала бы её в отцовском доме. Они презирали друг друга, ненавидели, но терпели. При этом парадокс заключался ещё и в том, что при всей остроте презрения и ненависти у них хватало ума понимать: в целом мире у них никого больше нет и по-настоящему они нужны только друг другу, пусть и в такой извращённой форме.

Это понимание заставляло их не топить друг друга окончательно, а порой и поддерживать, что отнюдь не мешало люто ненавидеть. Сейчас эта ненависть, словно яд на зубах гадюки, буквально стекала с языка Небмаатранахта.

– Нет, ты всё-таки настоящая безголовая похотливая сука! Неужели ты не понимаешь, что со смертью Рамзеса XI наше положение при дворе стало настолько шатко, что если бы не мятеж и поражение армии фараона, то меня сместили бы ещё вчера, а этот выскочка Унненефер уже занял бы моё место джати. – Тут в голосе Небмаатранахта зазвучало злорадство. – Что бы ты тогда стала делать? Кто стал бы оплачивать все твои безумные траты? Твой отец, твои братья…? Да им плевать на тебя, они сами еле-еле сводят концы с концами. Ты пятнадцатая дочь в роду, и никому, кроме меня, не нужна! Запомни, если меня не станет, то свои похотливые фантазии ты будешь удовлетворять в дешёвом публичном доме, где тебя будет иметь грязная солдатня по тридцать раз в день!

– Идея заманчивая! – растянув рот в вызывающей улыбке, Нисрин ещё больше подначила и без того разбушевавшегося мужа.

Правда, тут же отыграла назад и попыталась сгладить углы.

– Ну что ты раскипятился? Я ведь признаю: была неправа и постараюсь в дальнейшем вести себя более осмотрительно и не доставлять своему мудрому мужу неприятностей.

Несмотря на явно прозвучавший сарказм, сдача женой позиций и откровенная лесть подействовали благотворно. Прежде всего Небмаатранахт был царедворцем и политиком, а потом уж мужем и мужчиной.

Поэтому он тоже сбавил тон.

– Ты же знаешь, дорогая, я не против твоих шалостей, но во всём надо знать меру и проявлять осторожность. Мы не…

– Да, я поняла, поняла! – оборвала мужа Нисрин. – Не надо всё разжёвывать по десять раз, я не настолько глупа, как ты считаешь.

Её бесцеремонность вызвала очередную гримасу раздражения на лице Небмаатранахта, но он всё же сдержался.

– Побудь паинькой хотя бы неделю, чтобы у Ноджмет и её братца не было повода снять меня с должности, а потом можешь хоть затрахаться до смерти. – Он злорадно ухмыльнулся. – Обещаю устроить тебе пышные похороны.

– Не дождёшься! – Нисрин вызывающе бросила в ответ, но через мгновение всё же заинтересовалась. – А что поменяется через неделю?

– Армия Панехси войдёт в Уасет (Луксор/Фивы), – бледные бескровные губы старика скривились в снисходительную усмешку, – и царскому сыну Куша (наместнику провинции Нубия) Панехси очень понадобится верный человек во главе государства.

– А с чего бы Панехси считать тебя… – не договорив и начиная догадываться, она протянула: – Так вот оно что! Значит, неожиданная смерть Пианхи и поражение его армии – твоих рук дело?

К снисходительности в улыбке старика добавилось ещё и самодовольство.

– Ну, не совсем моих, но, скажем так, я внёс в это свою лепту.

В выразительных глазах Нисрин тут же засветилась стремительная работа мысли, и она быстро нашла слабое место в позиции своего мужа.

– А ты не боишься, что отправленное Рамзесом посольство сумеет договориться с Панехси и он расскажет им о твоём участии в разгроме армии фараона?

– Кто договорится?.. – ни на миг не усомнившись, сразу отмёл Небмаатранахт. – Этот безмозглый красавчик Тутмос или, может, надутый павлин Унненефер? Не смеши меня: эти два самовлюблённых болвана умеют только гадить. Для этого я их и сосватал в это посольство.

Тут он задумался и, вспомнив о чём-то, вновь скривился.

– Единственный, кто вызывает у меня опасения, – это верховный жрец Ментуэр. Он напросился в посольство в последний момент, и я не смог ему помешать. Вот он может подпортить мне игру. К счастью, жрец слишком прямолинеен и до глупости честен, а значит, ему нечего предложить Панехси.

Глава 4

Западный берег реки Нил. Пятый септ Верхнего Египта – Кифт. Дворцовый комплекс Пер-Хай. Двадцать первый день месяца Пахон первого года правления фараона Рамзеса ХII (21 мая 1078 год до н. э.)

Первоначальный миг парализующего ужаса чуть отступил, и я уже более спокойно смотрю на чужое отражение моего лица. Больше всего мне сейчас нужно уединение и покой, дабы всё обдумать и хоть как-то примириться с навалившейся реальностью. К сожалению, об этом можно только мечтать, потому что на меня выжидательно смотрят три пары глаз, и я уже чувствую, что моя задержка вызывает удивление.

«Так, – сжав кулаки, говорю самому себе, – сейчас ты должен задвинуть свои эмоции поглубже и продолжить изображать некоего Тутмоса, пока не поймёшь, где ты и что вокруг происходит?!»

Возвращаю полотенце заждавшейся негритянке и медленно, стараясь не грохнуться на пол, иду на плохо слушающихся ногах к столу. Парень в высокой золотой шапке за одним столом, женщина с мальчишкой за другим. И там, и там есть свободный стул.

«Куда мне?» – нервно спрашиваю самого себя, и тут парень помогает с выбором.

– Твои ночные гулянки погубят тебя, Тутмос! Ты сам на себя уже не похож! – в его голосе, несмотря на упрёк, я слышу нотку зависти человека, лишённого этих порицаемых, но таких сладких пороков.

Его взгляд при этом ненароком останавливается на свободном стуле рядом, давая мне сделать вывод, что это и есть моё место. Словно зомби подхожу к нему, и ещё один смуглый до черноты человек помогает мне сесть. Чисто на автомате отмечаю, что спинка моего стула в два раза ниже спинки стула у парня, а женщина и ребёнок вообще сидят на табуретах без спинки.

Это, казалось бы, совершенно никчёмное наблюдение вдруг помогает мне собраться. Мой расчётливый глаз, моя спортивная упёртость и способность в любых ситуациях держать удар понемногу возвращаются.

«Так, отставить сопли! – подстёгиваю себя безмолвным рыком. – Что бы там ни было, как бы ты ни выглядел, ты – это ты! Как это произошло, кто это сотворил с тобой, все эти вопросы надо оставить на потом, а сейчас сосредоточься на первоочередной задаче – понимании, куда ты попал и насколько опасны люди, окружающие тебя».

Щелчок внутреннего хлыста помог, и я взглянул на ситуацию уже с настолько большим позитивом, что ощутил чувство голода.

«Война войной, а обед по расписанию!» – опускаю взгляд на стоящий передо мной керамический горшочек и вижу: рядом лежит вполне себе удобоваримая ложка из слоновой кости. Снимаю крышку и, зачерпнув содержимое, пробую на вкус. Что-то типа томлёной гороховой каши с кусочками фиников.

«Очень даже неплохо!» – отмечаю местную кулинарию, и в этот момент ловлю на себе встревоженный взгляд парня.

– Что-то не так, Тутмос? Я специально приказал подать сегодня твой любимый медамес, а у тебя такое лицо, будто я собираюсь тебя отравить.

Сказав, он весело рассмеялся и посмотрел на женщину, призывая её оценить шутку. Та улыбнулась, бросив на меня взгляд своих густо накрашенных выразительных глаз.

– Действительно, Тутмос, хватит переживать! Ты сегодня сам на себя не похож. Куда делся наш никогда не унывающий балагур и весельчак, Тутмос?!

Выдавливаю из себя натужную улыбку и думаю о том, что балагур и весельчак – это уж точно не про меня. Конечно, было бы лучше не вызывать лишних подозрений, но изобразить сейчас что-то подобное выше моих сил. К счастью, на память приходят слова злобного старика.

«Он говорил, что умер какой-то Рамзес, и по всей стране траур. Стало быть, у меня есть повод быть мрачным».

Поскольку три пары глаз по-прежнему выжидательно смотрят на меня, словно бы ожидая какой-то весёлой шутки, я вкладываю в свой голос максимум скорби.

– Трудно быть весёлым в такой грустный для всей страны день.

– Ты прав, ты прав, мой друг! – тут же слишком поспешно отреагировал парень напротив. – Смерть моего отца – печальное событие, особенно в такой сложный для страны день.

На миг задумавшись, он добавил ещё, невольно признаваясь в том, что его действительно волнует.

– Хвала всем богам, что вчера, пока он был еще жив, у него хватило сил в присутствии верховных жрецов Амона и Птаха благословить меня на царство. Все они были свидетелями, и теперь никто не сможет оспорить моего права. Завтра в храме Ипет-Сут (Карнак) жрецы проведут церемонию перехода власти, и корона Пшент украсит мою голову.

Тут его взгляд затуманила розовая мечтательность.

– Когда я возьму в руки скипетр Озириса и посох Хека, весь народ Земли Та-Кемет увидит во мне своего фараона! И тогда…

Он ещё что-то говорит, но я уже не слушаю, ибо меня только сейчас пробило понимание.

«Мать честная! Земля Та-Кемет – так древние египтяне называли Египет. В моём сознании заново закрутилось всё, что я слышал и видел сегодня. Злобный старец сказал, что умер…»

Напрягаюсь, и в памяти до мельчайших деталей всплывает недавняя сцена – усохший профиль старика, орлиный рубленый нос и узкие старческие губы, выкрикивающие имя умершего…

«Рамзес XI, – для убедительности повторяю про себя, – это же Новое царство, конец двадцатой династии, где-то около тысячи лет до нашей эры!»

Я не разбираюсь в истории Египта и вообще не сказал бы, что историческая наука – моя сильная сторона, но несколько месяцев в археологической экспедиции кое-чему меня всё-таки научили. Живя бок о бок с людьми, которые ни о чём другом, кроме истории Египта, не говорят, волей-неволей нахватаешься отрывочных знаний. Тем более что профессор Преображенский фанатично искал могилу именно этого фараона, дабы доказать свою теорию о том, что двадцатая династия закончилась не на Рамзесе XI, а на Рамзесе XII.

Мне, если честно, было по барабану, на ком закончилась какая-то там династия, да и вообще на весь Древний Египет в целом, но я был влюблён в Наину, лучшую ученицу профессора, и втайне мечтал пригласить её на свидание. Это тайное и безответное чувство заставляло соответствовать, и если уровень знаний Наины оставался для меня недосягаем, то уж о двадцатой династии и её закате я прочитал всё, что было в интернете в открытом доступе.

«Как же я сразу-то не догадался?! Рамзес XI умер, а этот, – бросаю взгляд на сидящего напротив парня, – стало быть, Рамзес XII».

Поверить в это невозможно, и я бы никогда не поверил, если бы не увидел себя в тазике с водой. Можно создать фальшивые декорации, можно нанять актёров или сумасшедших, но переместить моё сознание в другое тело – это за гранью! Насколько я знаю, человеческая наука двадцать первого века на такое ещё не способна! И если принять самого себя за реальность, то и всё остальное надо считать реальностью.

Принять такой постулат на уровне игры разума можно, а вот примириться в реальности куда труднее. Поверить до конца в то, что напротив меня сейчас, действительно, сидит настоящий фараон Древнего Египта, а на дворе одиннадцатый век до нашей эры, я всё-таки не могу. И чтобы окончательно не сойти с ума, предлагаю себе компромисс.

«Сделаем так, – прихожу к единственно возможному для меня сейчас решению, – ради собственной безопасности я сделаю вид, что поверил в своё перемещение, но на деле я ни хрена не верю и буду постоянно настороже. Как только те, кто всё это устроил, проколются, я выведу их на чистую воду!»

Такая концепция разумного человека вернула мне не только уверенность, но даже хорошее настроение.

В этот момент парень напротив закончил свою выспренную речь и вскинул в пространство горящий фанатичной экзальтацией взгляд. Наступившая за этим тишина буквально наэлектризовала все пространство вокруг, и потому спокойный, слегка ироничный голос женщины за соседним столом пролился, как нечто спасительное и рациональное.

– Всё это непременно случится завтра, если только мой брат не будет забывать, что ныне не времена Рамзеса Великого, и власть фараона далеко не так безгранична, как когда-то.

– Ах, вечно ты всё испортишь, Ноджмет! – недовольно скривившись, парень даже бросил на стол свою костяную ложку. – Хоть на миг ты могла бы не думать о плохом и поддержать меня!

На эту вспышку женщина даже не ответила, а скорее констатировала с горькой иронией.

– Трудно не думать о плохом, когда в один день тебе приносят известие о смерти и мужа, и отца!

– Вот ты всегда так! – не остался в долгу парень и тут же начал выплескивать свои обиды на сестру чуть ли не с пелёночного возраста. Эта маленькая стычка переключила внимание обоих с меня друг на друга, а я вдруг почувствовал зверский аппетит. Заработав ложкой, быстро опустошаю свой горшок, заедая кашу большими кусками пресной лепешки и сваренными вкрутую яйцами.

За неимением салфеток утираю рот тыльной стороной ладони и обвожу взглядом стол в поисках, чем бы всё это запить. Едва протягиваю руку к пузатому керамическому кувшину, как темнокожий слуга опережает меня. Схватив этот кувшин, он живо наполняет стоящий рядом со мной керамический бокал. Язык уже проворачивается сказать спасибо, но я успеваю прикусить его буквально в последний момент.

В этой борьбе с собой я чуть отвлекаюсь, и насмешливый голос парня застаёт меня врасплох.

– Ну вот, теперь я узнаю своего друга, Тутмоса! Ничто не может испортить ему аппетит, ни смерть, ни тяжёлые испытания!

Не зная, что на это ответить, просто надеваю на лицо извинительную улыбку: мол, да, я такой, ничего не поделаешь! Дарю этот же глуповатый вид и женщине и получаю от неё снисходительный кивок.

– Я рада, что к тебе вернулось хорошее настроение, Тутмос! – улыбка на её губах сменилась тонкой жёсткой линией. – Потому что тебя действительно ждёт нелёгкая миссия.

Тут она переглянулась с парнем, и в этом обмене взглядов я успел заметить лёгкий одобряющий кивок парня. Он словно бы ещё раз дал ей добро на то, что уже было давно между ними обговорено.

***

Восточный берег реки Нил. Второй септ Верхнего Египта – Эдфой. Лагерь армии Панехси. Двадцать третий день месяца Пахон первого года правления фараона Рамзеса ХII (23 мая 1078 год до н. э.)

Тысячи шалашей и палаток вытянулись вдоль великой реки Нил, заполнив всё пространство от бликующей на солнце водной глади до первых скал гористой пустыни, что раскинулась на восток до самого Красного моря. Расставленные в хаотичном порядке, эти временные жилища мало напоминают строгий порядок армейских лагерей будущего, скорее, это больше похоже на стойбище разноплеменной кочевой орды.

В этом ощущении есть доля истины, потому что армия Панехси действительно состоит из десятка самых разных племён и народов. В основном это дикий, плохо управляемый сброд, за исключением главной ударной силы – колесниц. Их в армии Панехси до недавнего времени было совсем немного, всего пятьдесят единиц, но после последней победы это количество почти утроилось.

В любой египетской армии подразделение колесниц – это элита во всех отношениях. Там служат только египтяне древних родов, способные содержать не только упряжку лошадей, но и обслугу: оруженосцев, конюхов и вспомогательных лучников. Их лагерь всегда стоит особняком, и армия Панехси не исключение. Здесь отряд колесниц расположился рядом с шатром самого номарха и полководца. Тут нет ветхих шалашей из тростника, а только добротные палатки, коновязи и два больших загона для лошадей.

Ещё одна, не такая элитарная, но вполне боеспособная единица этого войска – две тысячи египетских лучников. В их стане тоже царит определённый порядок, ибо это, как и колесницы, профессиональная армия. Зато вокруг этих двух лагерей разливается настоящее море хаоса из прочего разноплеменного народа, нанятого со всего североафриканского мира. Тут и ливийцы, и нубийцы, и эфиопы; есть даже кушиты и сабейцы с другой стороны Красного моря. Предпочтительнее всех в этой дикой орде, несомненно, выглядят наёмники-эфиопы. Они не то чтобы лучше вооружены или организованы, нет! Они просто крупнее, свирепее и безбашеннее остальных. Именно их атака на левый фланг противника принесла Панехси победу в недавней битве.

Хотя многие наверняка не согласятся с такой оценкой и, по правде говоря, будут правы. Потому что честнее будет сказать, что эфиопы отважно встретили атаку колесниц Пианхи. Вот только восемьдесят из ста колесниц во главе с самим командиром этого подразделения Херихором почему-то не поддержали своего полководца, а остались стоять на месте.

Двадцать колесничих, ведомые своим полководцем Пианхи, отважно бились с тысячью чернокожих воинов, и все погибли в неравном бою. Эфиопов тоже немало полегло в этой сече, но как только Пианхи был убит, левый фланг его армии дрогнул и побежал, увлекая за собой и всех остальных. Только командующий колесницами Херихор остался на поле боя и со всеми восемью десятками колесниц перешёл на сторону победителя. Эту страницу истории летописец Панехси благоразумно упустил, как и причину, по какой Херихор пошёл на предательство.

Сейчас Херихор стоит в плотной группе других военачальников, приглашённых в шатёр полководца, и слушает каркающий голос главнокомандующего.

– Враг разбит, а тот человек, что являлся моим личным врагом, мёртв! Дорога на Уасет (Луксор/Фивы) свободна! Через три-четыре дня, как только похороним мёртвых, я поведу вас на самый богатый город мира, где каждому из вас хватит добычи.

Ему ответил дружный радостный вопль, в котором слышался и мощный бас Херихора, хотя того в этот момент посещали совсем другие мысли.

«Ничтожество! – мысленно прожигая огромную дыру в груди Панехси, думал он. – Даже не упомянул, кому он обязан своей победой. Объявил этих эфиопских обезьян героями. Да если бы не я, их кишки сейчас смывали с колес моих колесниц!»

Аристократ до мозга костей, с корнями, идущими ещё от первых фараонов, Херихор смотрел на грязные патлатые лица стоящих рядом людей и с трудом сдерживал брезгливую гримасу. Всех этих вождей, что пришли сюда вместе с Панехси только ради наживы и грабежа, он презирал и ненавидел. Даже более того, где-то в глубине души он презирал и себя, не понимая, почему он, Херихор Кха Сетепен, чьи предки изгоняли гиксосов из Египта, сейчас стоит среди этого отребья.

Это тайное отторжение ему приходилось тщательно скрывать, потому что он постоянно чувствовал на себе оценивающий и недоверчивый взгляд Панехси. И то, что он, Херихор, перешёл на его сторону, ничуть не поможет, если подозрительный до паранойи Панехси хоть что-то заподозрит.

В эту минуту, чувствуя неуверенность и зыбкость своего положения, Херихор мысленно клял самого себя.

«Как я мог довериться этому прожжённому лжецу Небмаатранахту! – с какой-то долей отчаяния вспыхивало его сознание в перерывах между славящими Панехси воплями. – Как можно было поверить ему на слово! А теперь что?! Дело уже сделано, а Панехси и не думает подтверждать обещанное».

Да, Небмаатранахт умел быть убедительным, когда надо. Он видел людей насквозь и умел задеть самые чувствительные струны. Так и в душе Херихора он разглядел горящее пожаром неудовлетворённое тщеславие. К сорока годам, благодаря в первую очередь происхождению, тот достиг высокого поста командующего колесницами фараона, но… К сожалению, для него и ему подобных в египетской государственности существовала жёсткая иерархия. Каждый сверчок знай свой шесток и не моги даже помыслить забраться повыше. Для уровня родовой знатности Херихора пост командующего колесницами был вершиной пирамиды, а ему хотелось куда большего.

Показывать неумеренный аппетит при дворе фараона было и неприлично, и опасно. Такое неуместное тщеславие могли обрубить вместе с головой, поэтому Херихор научился скрывать от всех свои желания. От всех, кроме видящего таких людей насквозь Небмаатранахта.

Пригласив как-то Херихора на ужин, он предложил ему единственный путь подняться выше.

– Тебе и делать-то ничего не надо будет. – Мягко улыбнулся тогда старый царедворец. – Просто постоишь в сторонке, и всё! А дальше только почести и слава. Ты станешь главнокомандующим, я останусь джати, а Панехси получит сан верховного жреца Амона и прочую далёкую от реальной власти требуху, типа звания Хебес-бехет – хранителя опахала по правую руку фараона и защитника государства.

Херихор тоже не был простачком в подковёрных играх, иначе ему никогда бы не удалось добраться до тех высот, что он достиг к сорока годам. Пригубив сладкого финикового вина, он спросил о гарантиях и получил прямой и обескураживающий ответ.

– Какие в таком деле могут быть гарантии? – Усмехнулся в ответ Небмаатранахт. – Каждый сам выбирает свой путь. Вот я же не побоялся открыться перед тобой, и тебе придётся решать самому: остаться навсегда на выделенной тебе кем-то полке или самому определить свой путь и свою звезду. Да, риск велик, но и награда за него безмерно высока!

В день битвы Херихор выбрал свой путь, но только теперь, стоя в шатре вместе с воняющей и орущей толпой дикарей, он до боли в душе осознал, что отныне от него уже ничего не зависит, и он полностью во власти этого мерзавца и садиста Панехси.

Упиваясь жалостью к самому себе, Херихор не сразу заметил, как сквозь толпу просочился главный советник мятежного номарха Исет-Хети. Он заметил его только тогда, когда тот склонился к уху своего господина и что-то зашептал.

В этот миг близко посаженные волчьи глаза Панехси зыркнули в сторону Херихора, заставив того покрыться холодным потом.

«Эта змея Исет что-то нарыл против меня!» – вспыхнула у него испуганная мысль, но следующая фраза Панехси его успокоила.

– Други мои, только что мне принесли добрую весть! Фараон Земли Та-Кемет Рамзес XI два дня как отошёл в долину мёртвых, а небесный трон на земле занял его сын Рамзес XII. Этот юный фараон шлёт к нам своих послов, дабы уговорить не пользоваться плодами победы и отказаться от добычи, что уже упала к нам в руки!

Его громкий смех огласил шатёр, и все остальные, поддерживая своего вождя, ответили ему дружным хохотом и воинственными выкриками.

Глава 5

Река Нил, Четвертый септ Верхнего Египта – Уасет (Луксор/Фивы). Двадцать второй день месяца Пахон первого года правления фараона Рамзеса ХII (22 мая 1078 год до н. э.)

Темно-коричневые воды Великой реки Нил мягко плещутся вдоль борта, и корабль бодро скользит по водной глади, подгоняемый шестью парами весел. Раньше, представляя себе египетский корабль из тростника, я рисовал себе что-то вроде индейской пироги, только не выдолбленной из дерева, а собранной из пучков папируса. Оказалось, мои представления были очень далеки от реальности. Этот корабль, на котором я сейчас плыву по Нилу, шагов пятнадцать в длину и не менее трёх в ширину. Создан он действительно из связок тростника, но таким хитрым образом, что совсем не видно границ этой вязки, и создаётся ощущение единой целостности конструкции. По бортам судна укреплены столбики с верёвочной петлей на конце. Она используется как уключина для весла, и двенадцать гребцов довольно ловко орудуют вставленными в них веслами. Мощными, синхронными гребками они толкают и толкают наш кораблик вперёд.

Скорость невелика, но это потому, что мы двигаемся против течения. Возможно, пешком по берегу было бы куда быстрее, но, точно, не комфортней, и палящие лучи солнца, проникающие сквозь плетеную крышу, только подтверждают мою мысль.

Сейчас я лежу на матрасе, всё из того же тростника, в кормовой части этого кораблика. Над головой плетёный навес, создающий иллюзию тени, а позади маленький тощий человечек с опахалом из страусиных перьев отгоняет от меня местных кровожадных мошек. Вместе с лёгким речным ветерком это делает моё путешествие довольно приятным, несмотря на то что еду я, можно сказать, в пасть дьяволу.

Вчера после обеда та женщина с ребёнком, имя которой я так и не запомнил, прямо сказала мне об этом.

– Панехси – жестокое чудовище, – произнесла она, провожая меня до двери, – но он прагматик. Теперь, когда мой муж мёртв, место верховного жреца Амона и пост хебес-бехет (военный министр фараона) свободны. При определённых обстоятельствах фараон был бы не против, чтобы Панехси занял эти важнейшие должности в государстве.

Уже на самом пороге она легонько коснулась моей руки и кольнула взглядом своих больших проницательных глаз.

– Для всех нас и в первую очередь для тебя самого, Тутмос, будет лучше, если Панехси поймёт, что получит куда больше, договариваясь с нами, чем штурмуя стены Великого города Уасет.

Помню, что я благоразумно кивал в знак согласия и чётко следовал своей же недавно выработанной стратегии соглашаться со всем, что мне говорят. Потом, когда тётка, наконец, от меня отстала, какой-то человечек с голым торсом и в овчинном парике провёл меня по коридорам дворца. Так что минут через пять-шесть под чудовищный аккомпанемент дверных петель я оказался в том же месте, где был несколько часов назад.

Прошло полдня, а ситуация никак не разрешилась. Я по-прежнему не представлял, где нахожусь и как меня сюда занесло. Все прямые и косвенные признаки указывали на то, что вокруг меня Египет одиннадцатого века до нашей эры, но верить в это мне совершенно не хотелось. Так я дошёл до аллеи бараноподобных сфинксов и остановился.

«Что дальше?» – спросил я себя, поскольку осознавал, что искать телефон или российское консульство в данной ситуации глупо и бесполезно.

Вопрос передо мной стоял простой и в то же время наисложнейший. Куда мне идти? Ведь даже если плыть по течению и изображать некоего Тутмоса, которым меня все здесь считают, то как минимум надо было знать, кто он такой, где живёт, чем владеет и тому подобное. Без этих знаний жизнь любого человека невозможна, а уж в таких неоднозначных условиях, как у меня, и подавно.

В полной растерянности я стоял перед ухмыляющейся бараньей головой на могучем гранитном теле льва и пытался хоть что-то придумать. Сколько бы ещё простоял, не представляю, но точно скажу: никаких путных мыслей в мою голову не приходило. Смог бы я решить все эти нетривиальные задачи, не вызывая подозрений, или нет – не знаю, но, видимо, Небеса решили не доводить ситуацию до крайности и вошли в моё бедственное положение. Потому что как раз в тот момент, когда я уже готов был отчаяться, из арки вдруг выскочил ещё один маленький человечек, словно скопированный с того, что провожал меня по коридорам дворца.

Надо сказать, что все, кто встречался мне до сих пор, довольно мелковаты. Моё новое тело, в отличие от прошлого, на целую голову выше всех, с кем мне уже довелось общаться. Если к малому росту местного населения добавить ещё бросающуюся в глаза субтильность фигуры и несоразмерно большую голову из-за овчинного парика, то сразу станет понятно, почему для меня все они выглядят на одно лицо.

Ну, так вот, этот выскочивший из арки бедолага бросился ко мне как к родному.

– Господин мой! Хвала матери справедливости Маат, я нашёл вас! Мы все уже с ног сбились! Ведь второй день…

Тут он натолкнулся на мой вопросительно-раздражённый взгляд и, замолкнув, с разгона бросился на колени.

– Да простит господин Тутмос раба своего Монту, что в чувствительности своей повёл себя непозволительно.

Этой фразы мне хватило, чтобы прийти в себя и понять: Небеса, или тот, кто в этом мире за режиссёра, устали от моей бестолковости и посылают мне проводника в мир нынешнего Тутмоса.

«Уж дорогу домой он точно покажет!» – Мысленно съязвив, я уверил бедолагу в том, что ничего страшного не случилось, и милостиво повелел ему сопроводить меня до дома.

Дом Тутмоса оказался тут же, в пределах дворцового комплекса, но только ближе к реке. Забор из блоков песчаника окружал строго прямоугольный периметр, навскидку равный нашему с мамой дачному участку в десять соток. Одна сторона этого забора была одновременно и стеной дома, а сам дом состоял из трех комнат. Бо’льшая из них, с малюсенькими окнами под потолком, была хозяйской спальней, то бишь моей. В ней из мебели я увидел только что-то типа женского туалетного столика с бронзовым отполированным блюдом вместо зеркала и кровать с пышной периной и балдахином. Никаких шкафов или комодов, а вся многочисленная одежда висела на стенах, вперемешку с париками и разукрашенными поясами. Вторая комната в доме, совсем без окон, была так называемой «людской». Там, на подстилках из тростника, ночевали семеро моих рабов. Старший из них, тот самый Монту, был у Тутмоса кем-то вроде дворецкого и старосты в одном лице. Он следил за рабами и хозяйством, и у него имелась жена и дочь, с которыми он жил в общей комнате, но за ширмой – всё из того же вездесущего папируса. Третье помещение служило амбаром для хранения наиболее ценного инвентаря и урожая с моей крохотной плантации.

Еще одна часть этой фазенды состояла из множества навесов, где и проходила основная часть дворовой жизни. Среди них, так же как и в доме, была хозяйская часть с неплохой плетеной мебелью и так называемый хозблок с летней кухней, загонами и прочим. Остальная часть участка до самой воды была плотно нарезана ровными черными полосами вспаханной земли. Ближе к реке я подойти не рискнул, потому что у самой кромки лежал здоровенный крокодил, и что самое удивительное, никого это не беспокоило. Я тоже не стал демонстрировать своего удивления, но от воды решил держаться подальше.

Всё это я увидел под видом хозяйского обхода владений, и надо сказать, что мое желание осмотреть хозяйство привело Монту в ужас. Он решил, что я недоволен и хочу его сменить, поэтому все то время, что мы ходили по дому и участку, непрестанно лебезил и преданно заглядывал мне в глаза. Из этого следовал только один вывод: тот Тутмос, чье тело я, по чьей-то неведомой воле, занял, никогда ничего подобного не делал, по-видимому, полностью доверяясь своему «дворецкому».

Глядя на все его ухищрения, я подумал, что если вокруг меня и разворачивается что-то типа фильма «Холоп», то актеров наняли первоклассных. Страх и угодливость Монту изображал так искренне, что не подкопаешься. Хотя больше всего в ходе осмотра озадачило меня не это. Намного сильнее я был удивлен царящей вокруг нищетой.

«Я же вроде как ближайший друг фараона, – мысленно поразился я, – а назвать это жилище роскошным ни у кого язык не повернется».

Что верно, то верно: дом – глинобитная хибара, кровать из тростника, глиняный горшок вместо унитаза. Всё это никак не вязалось с моими представлениями о жизни древнеегипетских богатеев.

В завершение осмотра я пожелал ознакомиться с «личным составом». Монту тут же построил всех в неровную шеренгу, и, посмотрев на семерых худющих, полуголых, грязных бомжей, с которыми мне придется теперь делить кров, я саркастично хмыкнул про себя.

«Кажется, в отличие от двадцать первого века, здесь разница между богатыми и бедными заключается не в качестве еды и одежды, а в том, что у одних эта еда и одежда вообще есть, а у других нет».

Остаток дня я провел сидя в плетеном кресле с глиняным бокалом пива в руке. Если честно, я бы этот напиток пивом не назвал. Та мутновато-желтая жижа, что Монту принес мне в большом пузатом кувшине, больше напоминала брагу, что когда-то один из моих одноклассников притащил на школьную дискотеку.

Брага эта была хоть и мутной, но достаточно крепкой, так что, выпив полкувшина, я перестал мучиться неразрешимыми вопросами и провалился в наполненный кошмарами пьяный сон. Проснулся я уже в своей комнате, лежащим на кровати и заботливо укрытым льняной простыней. Вместо тревожно-багровых тонов заката в крохотные окошки пробивались яркие лучи солнца, но разбудило меня не это. Из цепких лап Морфея меня вырвал голос Монту, бубнивший, что, к его величайшему прискорбию, он вынужден разбудить меня, так как очень важные посланцы самого фараона требуют этого.

Этими посланцами оказались вчерашний старик в леопардовой шкуре и тот, с брюшком, которого называли наставником наследника престола. Имена их я, конечно же, не запомнил, но, к счастью, Монту представил обоих.

– Верховный жрец Птаха Ментуэр и хранитель мудрости Унненефер у ворот твоего жилища, мой господин!

Пробуждение из тяжелого бреда похмельного сна было тяжелым, и мне не сразу удалось врубиться, кто эти люди и чего они приперлись ко мне с самого утра. Всё тело чесалось от комариных укусов и липкого пота. Во рту стоял тошнотворный вкус вчерашней браги, и больше всего хотелось почистить зубы и принять холодный душ. В этот момент я окончательно всё вспомнил и со стоном осознал, что увидеть зубную пасту и душ мне вряд ли удастся в скором времени. Идея окунуться в реку тоже прожила недолго, ровно до того мгновения, как в моей памяти всплыла картинка лежащего на берегу крокодила.

В общем, выглядел я крайне недружелюбно, и слова «чего надо» не сорвались с моего языка только по причине отсутствия такого оборота в моем нынешнем лексиконе. Однако мой негостеприимный вид нисколько не обескуражил ранних посетителей, и даже наоборот.

– Ты на ногах, Тутмос?! – Бритый жрец с мягкой иронией растянул губы. – Мы думали, будет хуже, и даже прихватили с собой носилки.

Он обернулся, показывая на рабов, держащих паланкин, а животастый хранитель мудрости, не таясь, ворчливо пробурчал вслух.

– Не понимаю, зачем мы, вообще, возимся с этим пьяницей!

На что жрец внимательно посмотрел на своего спутника и произнес с ноткой осуждения.

– Думаю, затем что мы исполняем волю сына Неба, фараона Рамзеса XII.

Наставник тут же осознал, что в раздражении сболтнул не по чину лишнего, и мгновенно отработал назад.

– Конечно, ты прав, многомудрый Ментуэр, нам, ничтожным червям у трона владыки, не суждено постичь той мудрости, что волею Богов исходит от божественного сына Ра. Мы можем лишь с радостью и почтением исполнить его волю!

Где-то в глубине его голоса мне послышался злой сарказм, а может, мне показалось, потому что в моем представлении сказануть такое без сарказма невозможно. Жреца же ответ животастого устроил, и он вновь перевел свой взгляд на меня.

– Так ты готов, Тутмос? Корабль уже ждет нас.

Скажу честно, вопрос меня озадачил, и я невольно стрельнул глазом в сторону Монту. Тот отреагировал мгновенно.

– Всё готово, мой господин! – Он склонил голову и прижал обе ладони к груди. – Я собрал вашу одежду и припасы на пять дней, и если вы позволите, то Иесун поедет с вами. Он позаботится о том, чтобы трудности дальней дороги не осложняли жизнь нашего господина.

В тот миг я еще раз подумал о том, что судьба не зря послала мне этого Монту, но вслух ничего не сказал, а лишь удовлетворенно кивнул: мол, молодец, прогиб засчитан. От этого знака внимания мой «дворецкий» совсем расцвел и вновь выручил завуалированным вопросом.

– Господин Тутмос, наверное, пожелает переодеться в дорожную одежду? – произнес он, продолжая кланяться, а я подумал, что хрен с ней, с одеждой, а вот стакан воды сделал бы меня сейчас счастливым.

Затем я посмотрел на самого себя сверху вниз и увидел мятую, в пятнах юбку, сбившийся набок пояс, а ветерок, прошедшийся по бритой голове, подсказал об отсутствии парика. Видимо, мой вид был достаточно красноречив, потому что жрец в леопардовой шкуре всё решил за меня.

– Мы будем ждать тебя на корабле, Тутмос. Поторопись! – заявил он безапелляционно и, не дожидаясь ответа, развернулся к выходу.

Советник молча последовал за ним, так же, как и рабы с носилками и остальная часть их свиты. Я же направился за своим «дворецким» в один из огороженных плетеной изгородью навесов. Там меня уже ждала молоденькая девушка, и, глядя на ее симпатичную мордашку, я вспомнил, что она дочь Монту по имени Сайрис. Склонив голову, девушка на мгновение почтительно замерла, а потом, совершенно ошарашив, начала меня раздевать. Ее маленькие ловкие пальчики уверенно развязали узел пояса, а затем так же деловито, и ничуть не стесняясь, стащили с моих бедер намотанную юбку.

Я даже пикнуть не успел, как оказался перед ней совершенно голым, а девушка как ни в чём не бывало зачерпнула ковшиком воду из бочки и вылила мне на голову. Один ковш, второй, третий… Я стоял и изо всех сил старался не смотреть на тот жалкий кусок ткани, что прикрывал ее бедра и грудь. Намокший, он все больше и больше прилипал к ее телу, беззастенчиво демонстрируя торчащие соски и темный выступающий треугольник между ног.

Весь ужас был в том, что я никак не мог совладать с бесконтрольно растущим возбуждением. «Он» ни в какую не хотел слушаться меня и поднимался сам по себе, заставляя краснеть от стыда и вгоняя в ступор.

В такой момент любой мужчина может убедиться, что в двадцать лет им управляют гормоны, а не разум. Я пытался думать о чем-то постороннем, но это никак не помогало. Мои глаза неотвратимо возвращались к вьющейся вокруг меня обнаженной девушке, что усердно и без малейшего стеснения намыливала мое тело.

Борьба с собственным тестостероном была мною проиграна напрочь. Об этом возвестил вынырнувший с двумя ведрами воды Монту. Едва взглянув на меня, он накинулся на дочь.

– Ну, что ты не видишь, что господин Тутмос возжелал тебя?! Это такая честь для нас! Ну-ка, встань как следует!

Не возражая отцу и без всяких эмоций, та тут же молча развернулась и, нагнувшись, уперлась руками в плетеные стенки. Я стоял и смотрел на ее выставленные упругие ягодицы, а Монту, довершая абсурдность ситуации, подошел и вообще стащил с бедер дочери мокрую ткань.

Отойдя чуть в сторону, он согнулся в поклоне.

– Моя дочь с радостью подставит свое лоно под жезл нашего господина! – сказав, он замер, опустив глаза в землю.

Член у меня, конечно, стоял как ракета, и желание било через край, но во всей этой ситуации было что-то скотское и настолько унизительное, что я не мог переступить через себя. Ну, не так я воспитан! Да, я мечтал о женском внимании, мечтал стать чемпионом, чтобы десятки красавиц вились вокруг меня и жаждали моего внимания и секса, но не так же!

В тот миг, встряхнув головой и на миг сбросив гормональный ступор, я резко шагнул к тем ведрам, что принес Монту. Вылив их, одно за другим, себе на голову, я прорычал что-то нечленораздельное и стремительно выскочил из импровизированной душевой.

Сейчас, лежа на матрасе и вспоминая сегодняшнее утро, я даже горжусь собой за то, что смог выстоять и не поддался слабости и соблазну.

– В любой ситуации надо оставаться человеком! – еле слышно повторяю любимую мамину фразу, которой она наставляла меня практически во всех жизненных ситуациях.

Подняв взгляд, прохожусь по проплывающим мимо берегам. Город Уасет (Луксор/Фивы), с его монументальными пилонами храмов Ипет-Сут (Карнак) и бесконечными крышами городских кварталов, давно уже остался позади. Сейчас по правому берегу сплошной чередой идут зеленые полоски крестьянских наделов с белыми глинобитными мазанками под серыми крышами из высохшего папируса. Время от времени этот унылый пейзаж нарушается видом богатых поместий с рощами финиковых пальм или храмов с пирамидальными пилонами и обширными угодьями. Левый же берег куда пустынней: начиная с Города Мертвых, на той стороне почти нет богатых вилл. Лишь изредка и под надежной защитой каменных укреплений на фоне бескрайней пустыни поднимаются стелы одиноких храмов.

Неудивительно: здесь, в верхнем течении Нила, животворящий разлив не так обширен, как в дельте, а влияние Ливийской пустыни куда губительнее. Опять же, власть фараонов ныне не так крепка, и разбойничьи шайки, что грабят могилы, частенько не брезгуют и нападениями на крестьянские лачуги.

Пройдясь по берегам, мой взгляд возвращается на корабль и на миг останавливается на налысо выбритом затылке и узкой смуглой спине, перетянутой пятнистой шкурой. Уже часа три, как жрец Ментуэр принял эту позу, и за все время он ни разу не пошевелился, в отличие от советника, что кряхтит и ворочается слева от меня. Несмотря на тень от навеса и двух рабов с опахалами, что трудятся над ним, этот сановник все время недовольно ворчит и жалуется на жизнь. И тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы разглядеть за этим ворчанием обуревающий человека страх. Он пытается скрыть свою слабость, но у него плохо получается, и ужас перед грядущим проступает вместе с льющимся по жирному лицу потом.

Глава 6

Восточный берег реки Нил, Третий септ Верхнего Египта – Нехеб. Храм богини Бастет. Двадцать второй день месяца Пахон первого года правления фараона Рамзеса ХII (22 мая 1078 год до н. э.)

Корабль ткнулся носом в прибрежный ил, и первыми в воду попрыгали матросы с копьями. Как я уже имел опыт убедиться, это совсем не лишняя предосторожность. Крокодилы тут бо’льшая обыденность, чем дворовые собаки, и активный шорох этих тварей, расползающихся в густых зарослях папируса, лишь подтверждает это.

Часом раньше, когда солнце еще только начало клониться к пикам западных гор, шейзцу (капитан корабля) почтительно склонил голову перед жрецом Ментуэром и недвусмысленно дал понять, что гребцам нужен отдых и лучшего места для ночлега, чем храм лунной богини Бастет дальше по реке, не найти.

Видимо, жизненный опыт капитана позволил ему четко определить в нашей троице того, кто принимает решения, и он не ошибся. Несмотря на то, что никто не давал жрецу полномочий старшего, тот негласно принял руководство посольством. Хотя я точно помню, что тогда, в приемном зале дворца, бледный юноша Рамзес назначил послом своего наставника Унненефера. Тому, видать, куда больше нравилось стонать и жаловаться на судьбу, чем реально брать на себя ответственность и руководить. Не удивлюсь, если в душе царский воспитатель даже обрадовался инициативе жреца и с радостью уступил ему главенство. Мне же вообще было все равно, да и скупой на слова жрец нравился мне куда больше вечно ноющего фараоновского наставника.

В общем, на предложение шейзцу Ментуэр ответил согласием, и, как только по правому берегу появились желто-серые пилоны и стены храмового комплекса, наш корабль повернул к берегу.

Сейчас слуги вместе с гребцами уже установили громоздкий трап, и Ментуэр первым сошел с борта корабля на берег. Я не терзаюсь лишними амбициями и потому спокойно пропускаю тут же заторопившегося следом Унненефера.

Пока тот, придерживаемый с двух сторон рабами, спускает свое рыхлое тело, я с интересом рассматриваю встречающую нас делегацию. Занятно уже то, что она полностью состоит из женщин. Впереди всех высокая и прямая, словно высеченная из мрамора, матрона в белых драпированных одеждах. Рядом с ней две почтенные, но совершенно не примечательные старушки, а вот позади них настоящее дефиле топ-моделей. Два ряда молоденьких девиц в длинных, до самых пят, юбках, но зато с полностью открытой грудью. Их вздернутые соски словно специально подкрашены, чтобы выделяться на смуглой коже.

– Мой господин, тебя ждут на берегу! – немного испуганный голос приданного мне слуги Иесуна отвлек меня от притягивающего зрелища.

Его подспудный страх говорит о том, что я слишком уж откровенно пялюсь на храмовых девиц, и то, что мой интерес лежит далеко от духовности, тоже ни для кого не осталось секретом.

«Видимо, они тут могут расценить это как оскорбление, – мысленно оцениваю реакцию слуги и даю себе жесткую установку, – давай-ка прекращай пялиться на женские сиськи и будь посерьёзней».

Быстро сбегаю по трапу и догоняю моих посольских коллег. Те уже раскланиваются с матроной, и Ментуэр просит настоятельницу сей райской обители о ночлеге. Та, благосклонно взглянув на верховного жреца Птаха, соглашается, при этом её жёсткий, ледяной взгляд осуждающе проходится по рыхлой фигуре Унненефера и заинтересованно останавливается на мне.

– Здравствуй, Тутмос! – её голос звучит непривычно мягко для её грозно-торжественного вида, и я, слегка озадаченный, ляпаю какую-то хрень.

– Здравствуй, матушка! – почтительно склонив голову, крою себя на чём свет стоит. – «Какая матушка, ты ведь не в монастырь православный приехал!»

Моё странное приветствие вызвало насмешливые улыбки у юных спутниц настоятельницы и жёстко-презрительное выражение на сморщенных лицах старух. В глазах Ментуэра мелькнуло удивление, но, насколько я мог судить, удивил его не столько мой ответ, сколько то, что верховная жрица храма знает моё имя. Сама же матрона отреагировала на мои слова мягкой улыбкой матери, не обращающей внимания на шалости несмышлёного ребёнка, и властным жестом пригласила нас следовать за собой.

Двинувшись за ней, иду мимо строя полуголых девиц и, опустив взгляд, стараюсь вообще не смотреть в их сторону. А в голове прям будто бес вселился и шепчет: «Ну глянь! Ну глянь же!» Дабы не испытывать судьбу, я бы припустил живее, но настоятельница сего цветника, как назло, еле переставляет ноги. И ведь не обгонишь же её!

В общем, я так разволновался, что не заметил выступающий край плиты. Носок сандалии предательски цепанул за него, и влекомое инерцией тело устремилось к земле. В попытке удержания баланса отчаянно взмахиваю руками и, естественно, на миг теряю контроль не только над телом, но и самозапретом. Этим незамедлительно пользуется вселившийся в моё сознание бес, и упертый в землю взгляд взлетает вверх. Вот только упирается он вдруг не в обнажённые животы и сиськи, а в лицо одной из девушек…!

На миг даже забываю про гормоны, про риск падения и про комичность своего положения и невольно вскрикиваю.

– Наина!

Через мгновение, всё же устояв на ногах, я понимаю, что ошибся и это не она. Да, очень похожа, да, те же азиатские скулы на вытянутом аристократическом лице, то же обрамление из чёрных густых волос и тот же жёсткий рисунок чувственных губ, но… В отличие от карих глаз Наины, сейчас на меня насмешливо смотрят огромные, по-кошачьи миндалевидные, зелёные глаза.

То, что эта девушка так похожа на мою первую, безответную любовь, шокирует меня настолько, что заставляет остановиться. Я словно бы на миг выпадаю из реальности и забываю, где я и почему. Во мне вдруг вспыхивает острое желание отбросить условности и просто подойти к ней и спросить о чём-нибудь. Всё равно, о чём, лишь бы завязать разговор, свободно улыбнуться и увидеть её улыбку в ответ.

Сколько продлился этот ступор – я не скажу, но в самый его пик тычок сухого, но жилистого кулачка в бок вместе со злым шипением Ментуэра возвращает меня в суровую действительность.

– Даже не думай, Тутмос! Эти девушки принадлежат богине.

В растерянности оглядываюсь на жреца: мол, о чём ты, и в мыслях ничего такого не было. Натыкаюсь на рассерженное лицо Ментуэра и его приглушённый рык.

– Иди уж, не позорь нас!

Поворачиваюсь обратно, но не нахожу знакомого лица и, поддаваясь настойчивому пиханию жреца, прибавляю шагу. Мой столбняк, по-видимому, продлился недолго, потому что буквально за пару шагов догоняю идущую впереди матрону. Правда, даже если бы я простоял и полчаса, то со своей походкой японской гейши та далеко бы не оторвалась.

Дальше наша длинная процессия, уже не разрываясь, двинулась к храму по мощеной плитами дорожке. Там мы сначала возблагодарили великую богиню Бастет, а затем перешли к алтарю, где настоятельница принесла жертвы богине во имя здоровья и блага фараона, а также счастливого завершения нашей миссии. Всё это время я стоял рядом с Ментуэром и совершенно бездумно повторял за ним все его жесты и движения. Мысли мои были далеки от этой церемонии, от храма, да и вообще от всего окружающего. Как ни глупо это прозвучит, но при всей пугающей непонятности и неопределённости я думал о Наине и о том, как бы мне познакомиться с её нынешней ипостасью.

***

Два тюфяка из папируса лежат вдоль стен небольшой комнаты. Оба застелены белыми льняными простынями, а в изголовье обоих покоятся подушки из гусиного пуха. Ещё в комнате есть деревянная вешалка для одежды, и всё! Никакой другой мебели больше нет. Не то чтобы она мне нужна, но даже в комнате нашей университетской общаги были хотя бы тумбочки и стол.

Если честно, то я недовольно ворчу вовсе не из-за отсутствия мебели, а, скорее, наоборот, из-за присутствия в одной комнате со мной ещё одного человека. Это Ментуэр, что лежит, закрыв глаза, на соседнем тюфяке. Может, медитирует, а может, спит или дремлет! Чёрт его разберёт! Когда этот человек не движется или не стоит, у него почти всегда закрыты глаза. Я ничего не имею против Ментуэра: он мне даже немного симпатичен, но это не значит, что нас можно селить в одну комнату.

«Неужели в этом огромном храме не нашлось двух отдельных келий?! – мрачно продолжаю пыхтеть негодованием, поглядывая на безмятежно лежащего жреца. – Интересно, к толстяку Унненеферу тоже кого-то подселили? Если нет, то это несправедливо!»

Я бурчу совсем не потому, что избалован роскошью, совсем наоборот, наша с мамой квартира была примером аскетичности и сугубого прагматизма, но своя комната в ней у меня была. Да, я привык к наличию собственного жизненного пространства, в которое никто не лезет, а за последние несколько месяцев вокруг меня круглосуточно находились люди. На работе, на отдыхе, с лопатой в руке или за обеденным столом, ложась спать или умываясь по утрам, я всегда был среди людей. Скажу честно, это офигенно утомляет!

Наверное, сейчас, входя в келью, я где-то в глубине души надеялся побыть один, поэтому лежащий Ментуэр так меня и бесит. Бросив на высушенный профиль жреца еще один раздраженный взгляд, отворачиваюсь и прикрываю глаза. Спать не хочется, да и рано еще. Тем более что мы приглашены настоятельницей на праздничный ужин в честь восшествия на престол нового фараона. Когда он начнётся, я не знаю, поскольку часов тут нет и о точном времени никто не говорит. Думаю, когда придёт время, нас позовут, а когда оно придёт…

В этот момент мои бестолковые мысли вдруг нарушает голос Ментуэра.

– Тутмос, скажи мне, ты хорошо представляешь, куда тебя послал фараон и зачем?

«Это каким же идиотом был мой предшественник, если ему задают подобные вопросы? – в голове уже рождается саркастический ответ, но тут меня вдруг осеняет здравая мысль. – А зачем кого-то разубеждать в обратном? Раз уж все считают меня пустоголовым балагуром и бабником, то флаг им в руки. Пусть! Не надо ничего менять! Наоборот, надо постараться использовать этот момент для получения максимума информации. Какой бы вопрос я ни задал, никто не удивится: мол, какой с этого дурака спрос!»

Повернувшись на спину и смотря в потолок, тяну с равнодушной ленцой.

– Слышал, царский сын Куша (наместник Нубии) совсем свихнулся! Поднял мятеж, убил Пианхи! – для убедительности взмахиваю рукой. – Ааа! Я толком и не знаю! Меня это не интересует, и ума не приложу, зачем Рамзес отправил меня с вами. Всё равно говорить и решать будешь ты или этот вечно ноющий толстяк Унненефер.

Моя показная беззаботность произвела на жреца впечатление, и, приподнявшись, он спустил ноги с тюфяка.

– Тутмос, – начал он с требовательной ноткой в голосе, – постарайся отнестись к своей миссии серьезно, потому что положение очень тяжелое, и на нашу страну надвигается большая беда.

– Да какая беда? – вновь выказываю полную беспечность. – Кто посмеет поднять руку на фараона, сына Ра и бла, бла, бла, всё остальное!

Бросаю взгляд на жреца и вижу в его глазах сочувствие, с каким смотрят на безнадёжного идиота.

– Послушай, Тутмос, – вновь завел он с показным терпением учителя начальных классов, – постарайся вникнуть в то, что я тебе сейчас расскажу, потому что от этого зависит не только жизнь твоего друга и нынешнего фараона, Рамзеса XII, но и твоя.

На этот раз я молчу, изображая готовность слушать, и он начинает.

– Ты, наверное, плохо помнишь, ведь пять лет назад тебе было всего тринадцать лет, но именно в седьмой год правления фараона Рамзеса XI номарх девятнадцатого септа Нижнего Египта и командующий северной пограничной армией Несубанебдед (Смендес) объявил себя независимым правителем и отказался подчиняться власти фараона Рамзеса. Не знаю, каким ты видел отца своего друга, но я скажу тебе, что наш бывший фараон был очень образованным и знающим правителем. Правда, в отличие от своего великого прапрадеда никогда не участвовал ни в одной войне, не водил в бой войска и даже не держал в руках оружие. Он вообще предпочитал проводить время в библиотеке, наслаждаясь древними текстами, а заботы о государстве предпочитал перекладывать на плечи своих слуг. В тот раз он поступил привычно, и, как ему казалось, разумно. Он не взошел сам на корабль и не возглавил войско, а назначил Пианхи, что в то время командовал гарнизоном Уасета, главнокомандующим войском фараона. Надо сказать, что этот Пианхи был прямым ставленником Высшего совета жрецов Амона в Уасете. Этот же совет и убедил Рамзеса, что для подъёма боевого духа войска и для того, чтобы другие родовитые военачальники не оспаривали право Пианхи, будет лучше, если он, Рамзес, передаст свой сан верховного жреца Амона новому главнокомандующему. – Тут Ментуэр тяжело вздохнул, но продолжил. – Я отговаривал фараона от этого поступка, но моего влияния не хватило, и он согласился с советом жрецов Амона. Вскоре провели посвящение, и Пианхи облачили в сан верховного жреца Амона и дали божественное имя Аменхотеп. Через полгода этот уже Аменхотеп Пианхи повел армию на север, но кровопролитной битвы между армией фараона и войском мятежника Несубанебдеда не произошло. На поле под Мемфисом два полководца предпочли договориться и разделить между собой великое царство по границе септа Мемфис. По этому договору Нижний Египет отходил под власть Несубанебдеда, а Верхний – под управление Аменхотепа Пианхи. Рамзес XI по-прежнему остался фараоном на троне, но уже без царства. Тронуть сына Ра и божественный трон фараона мятежники не решились, опасаясь народного волнения и гнева Богов. С того дня в Верхнем Египте всем стал заправлять Пианхи, а власть фараона ограничилась только стенами дворцового комплекса Пер-Хай. Номинально, для всего народа Земли Та-Кемет, Рамзес XI по-прежнему правил в своём золоченом дворце от имени всех египетских богов, а в Верхнем и Нижнем Египте власть фараона представляли его доверенные номархи Несубанебдед (Смендес) на севере и Аменхотеп Пианхи на юге. На деле же, как ты понимаешь, Рамзес XI был лишь богато украшенной ширмой, а власть всецело принадлежала этим двум узурпаторам.

Жрец замолчал, словно бы заново переживая те времена, а затем добавил.

– Первые два года высший Совет жрецов Амона в Уасете был доволен своим ставленником. Пианхи ни в чём ему не перечил, и, по сути, жрецы Амона управляли городом. В конце концов их власть в столице Верхнего Египта стала настолько безоговорочной, что в гордыне своей они решили: глупо делить город с культами других богов. Многим, в том числе и мне, пришлось покинуть Уасет, ибо Совет Амона уже не останавливался ни перед чем, даже перед убийством особо несговорчивых соперников. Правда, через год я с удовольствием узнал, что их порождение, тот, кого они посадили на трон, ответил им ударом в спину. Недаром древняя мудрость гласит – единожды предавший предаст снова! Пианхи надоел поводок, что Совет жрецов Амона накинул ему на шею, и он решил проблему так же, как до этого поступали сами жрецы. Неожиданно председатель совета и ещё трое членов из девяти погибли при весьма странных и загадочных обстоятельствах. Расследование по этому делу быстро заглохло, зато вновь избранный председатель и члены Совета стали послушным орудием в руках Пианхи. Вот только он не знал, с кем связался. Высший Совет жрецов Амона в Уасете – это не только девять его верховных заседателей, это целое государство в государстве, которое не прощает подобного отношения. Поэтому я ничуть не удивился, когда год назад в Куше (Нубия) вспыхнуло восстание против власти Пианхи. Его возглавил царский сын Куша (наместник Нубии) Панехси. Он сразу же двинул свою мятежную армию на Уасет, и главнокомандующий силами фараона на юге Аменхотеп Пианхи немедля выступил навстречу мятежникам. Как ты знаешь, Пианхи погиб в первом же бою, а его разгромленное войско бежит на север. Меня эта новость также не удивила. По-другому и быть не могло: Высший совет Амона искал возможность отплатить Пианхи за убийство своих членов и нашёл её.

Ментуэр снова глубокомысленно замолчал, оставив меня в недоумении.

«Может, я тоже туповат, как и бывший владелец этого тела? – мысленно спросил я самого себя, поскольку так и не понял, для чего всё это было мне рассказано и какую роль предлагают мне сыграть. – Согласен, внутренняя грызня за власть – это большая беда для народа и государства. В конце концов она приведёт Египет к упадку и завоеванию чужеземцами. Вот только я-то чем могу помочь?!»

Подумав так, я продолжаю изображать настоящего Тутмоса.

– Так и в чём проблема? Пианхи был угрозой царству, теперь он убит. Вроде бы радоваться надо, а ты недоволен?

Чёрные зрачки Ментуэра уставились на меня с жалостливой грустью.

– Ты рассуждаешь так же, как и те малоуважаемые члены Совета жрецов Амона, что за деревьями не видят леса. «В большой игре, — считают они, — не может быть правил, и для достижения цели все средства хороши». К сожалению, их мозгов не хватает, чтобы понять – только законный порядок сдерживает государство от хаоса. Если власти предержащие сами не будут придерживаться законов, то каждый их шаг неизбежно будет приводить только к разрушительным для государства последствиям.

– Да почему же?

Мой вопрос заставляет жреца поморщиться.

– Как ты не понимаешь?! Делая ставку на зло, ты порождаешь ещё большее зло. Пианхи был тщеславным мерзавцем, но с ним можно было договориться. Он получил то, что хотел: власть в Уасете, дочь фараона Ноджмет в жёны – и дал то, что от него требовалось и было необходимо государству: закон и порядок. А что принесёт Египту Панехси со своей армией диких головорезов? Кто думает об этом?! Раздув пламя ради мести и власти, почтенные жрецы Амона считают, что отсидятся за стенами Уасета, но они ошибаются. Дикари Панехси идут в бой ради добычи, а она вся сосредоточена в столице, и они это знают. Так куда же они пойдут?

– Подожди! – останавливаю жреца, потому что запутываюсь всё больше и больше, а мне не терпится понять, чего же он хочет от меня. – А я-то здесь при чём?!

Смотрю прямо в глаза Ментуэру и, поскольку он не отвечает, повторяю.

– От меня-то ты чего хочешь?

Ещё мгновение нашего противостояния глаза в глаза, и я слышу ошарашивающий ответ.

– Кто-то должен убить Панехси! Это единственный выход. – Для пущей убедительности жрец вытащил из складок своей одежды нож с длинным тонким лезвием и, словно любуясь, поднял его на открытой ладони. – Кто-то, кого Панехси не боится и подпустит к себе на расстояние удара кинжалом.

Надеюсь, вам понравились первые главы!

Обязательно поделитесь своими первыми впечатлениями, поставьте лайк и добавьте книгу в библиотеку, чтобы не пропустить продолжение.

Новая глава уже завтра в полночь. Продолжаем работать!