По праву сильного

По праву сильного.

Книгу эту хочу посвятить моему другу и замечательному человеку Сергею Жерновому

(многие на АТ знали его, как сержа https://author.today/u/sergeyzhernowoy/works).

К сожалению его уже нет с нами. А так порой не хватает его поддержки и чуткого доброго слова.

Серег, надеюсь ты нашел свой идеальный мир справедливости и добра!

Глава 1

Я стоял на краю поляны, глядя, как серебристый корпус «Сокола» растворяется в серой пелене туч. Гул двигателей стихал, унося Олега, Сольвейг и пятерку нукеров в Або. Их задача — искать таких, как Сольвейг: юных, одарённых, готовых ради шанса вырваться из грязи рискнуть всем. Это не просто рекруты. Это зародыши новой силы – неподвластной ни княжеским интригам, ни имперским кошелькам. Моей силы.

Хруст снега за спиной. Я не обернулся – понял по шагам, что это Рогнеда. Лёгкие, едва уловимые, будто она боится спугнуть тишину. Княжна встала рядом, гораздо ближе, чем требуют приличия.

Она молчала, но это молчание кричало громче слов. Сломанная, но не сломленная. Княжна, воительница, магичка, чья душа всё ещё кровоточила после застенков Лакапиных. Валькирия, которая ищет во мне не просто защиту, а спасение, чтобы не утонуть в своих кошмарах. Я не винил её. Плен ломает даже самых сильных. Я знаю. Был там. Не в этой жизни, но был. Мне так и не удалось уговорить ее улететь домой, к отцу, к родным. Глупая девчонка вбила себе в голову, что она опозорена.

Может и так, я еще не достаточно хорошо изучил нравы местной аристократии. Только мне на них плевать. Так получилось, что за Рогнеду я сотру в порошок даже Великого князя. Не хотел же ни к кому привязываться, слишком тяжело потом терять людей, ставших частью души. Проклятое бессмертие! Чем простой семнадцатилетний паренек из тихого сибирского городка прогневал Мироздание, что оно так жестоко меня наказало?!

– Улетели, – голос Рогнеды был тих и полон скрытой печали о прошлом, которое уже не вернуть, – Что дальше, Рагнар?

Я повернулся, посмотрел на неё. Её лицо, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, всё ещё хранило остатки былой гордости. Старшая из княжон Бежецких, выпускница Высшей магической академии, знаменитая среди студентов гордая и бесшабашная Валькирия – она была наставницей для Натальи, Аделины и Дарьи, когда те только поступили. Именно смерть Адель и Даши, а не издевательства и пытки сломили Рогнеду.

– Вятка, – коротко ответил я, – Сейчас надо взять город. Потом все остальное.

Она кивнула. Её взгляд скользнул к пещере, где в окружении «наложниц» сидела Наталья. Подруги. Княжны. Рогнеда — старше, опытнее, с рубцами на душе, которых у Натальи пока нет. Между ними не было вражды, но и прежней лёгкости в отношениях тоже. Боль меняет людей. Я знал это лучше, чем кто-либо.

– Наталья... – начала Рогнеда, но замолчала, подбирая слова. — Она всё ещё верит в долг. В Княжество. В своего отца. Странно, – княжна криво усмехнулась, – Из нас пятерых лишь Зоряна видела в тебе спасителя. Девочка, придумавшая себе прекрасного принца. Адель – легендарного воина из древних саг. Дарья – возможность устроить свою жизнь. Каждая из них была бы рада связать с тобой жизнь. Только мы с Наташей не строили на счет тебя никаких планов, – она еще раз улыбнулась, грустно, горько, – И вот Адель с Дашей нет. Хорошо еще Зорька дома осталась. А ведь просилась у отца на войну. Романтичная дуреха. А мы Наташей здесь.

Рогнеда все понимал и не считала нужным держать свои мысли в себе. Наталья, её младшая подруга, всё ещё держалась за долг и призрачные идеалы. А Рогнеда похоронила их в залитом кровью снегу, когда потеряла подруг и людей, рядом с которыми росла, которые ее учили, берегли и защищали.

– Она делает, что должна, – пожал плечами я, – Как ты. И я.

Рогнеда фыркнула:

– Должна? Кому должна? Ты думаешь, она хочет этого брака? Или ты сам хочешь?

Я отвернулся, глядя на горизонт. Меня начал тяготить это разговор. Где-то там на западе Вятка – мой ключ к Пограничью. Ключ к моим планам. А тут эти интриги, брачные игры, девичьи переживания. Чёртова политика! Я ненавидел её. Всегда ненавидел. В каждом мире, в каждой жизни. Происки, подвохи, козни, союзы, предательства — грязь, окунувшись в которую уже никогда не отмоешься. Но без этого не обойтись. Или надо было всю жизнь прятаться от людей в этих пещерах.

– Не знаю, – честно ответил я, – Брак с Анастасией даст мне Таврию. Порты. Ресурсы. Выход на имперскую аристократию. А с Натальей — лояльность Княжества. Это ходы на доске. А я играю, чтобы выиграть. Война не вечна, когда-нибудь придется договариваться. И я хочу сесть за стол переговоров с железными аргументами. Со слабыми не договариваются, их прогибают под себя. Тебе ли не знать?

– А что потом? – её голос стал резче, – Ты женишься на них, а что будет со мной? С нами?

Я посмотрел на неё. Её глаза горели — не гневом, а болью. Она не говорила о любви. Она говорила о доверии. О том, что я вытащил её из ада, и она пошла за мной. И теперь боится, что я отдам её ради политических игр.

– Ты – моя, – сказал я тихо, но твёрдо, – Не трофей, не пешка. Ты — одна из тех, за кого я буду драться до конца.

Она моргнула, и на миг её лицо смягчилось. Но тут же она отвернулась, скрывая слабость.

– Пойду я, – буркнула она, – Надо поговорить с Натальей. И с этой... эллинкой.

Резко развернувшись, она размашисто зашагала к пещерам и скрылась за пологом, отделяющим женскую часть от остальной. Княжна Лобанова удивленно посмотрела вслед подруге и перевела вопросительный взгляд на меня. Я лишь пожал плечами. Дергается девочка, переживает. Досталось ей. Но все что мог – я сделал, что хотел сказать – сказал, теперь решение за Рогнедой.

***

Еще недавно сырая и холодная пещера, была превращена Анастасией в подобие имперского будуара. Шелковые ковры с «Сокола», расшитые золотыми нитями, прикрывали стены. Магические светильники, созданные Сольвейг, отбрасывали теплый свет, играя полутонами на сотканных мастерицами Востока узорах. В углу потрескивал очаг, наполняя воздух ароматом травяного настоя, только-только снятого с огня незаметной как тень служанкой. У резного столика из каюты капитана стоят три обитых бархатом кресла с подушками, на которых с удобством расположились три ослепительных красавицы. Серебряный кувшин с вином и тончайшей работы хрустальные бокалы, расставленные на столе, добавляли изысканности убранству.

Хозяйка покоев грациозно полулежала в кресле, опершись тонкой, изящной рукой, на удобную подушечку с вензелем великокняжеского дома. Ее алое, с глубоким декольте и прозрачными вставками на талии(,) платье эротично струилось по роскошному телу. Черные, уложенные в изящную прическу волосы, обрамляли белое, словно вырезанное великим скульптором из италийского мрамора, лицо с ярко-алым пятном чувственных губ. Кольца на пальцах и браслеты на запястьях и щиколотках сверкали золотом и драгоценными камнями. Анастасия холодным изучающим взглядом из-под длинных пушистых ресниц поглядывала на своих гостий.

Наталья, княжна Лобанова, одетая в темно-зеленый охотничий костюм с серебряными пуговицами и вышивкой на манжетах, с удобством откинулась на удобную спинку. На ее губах играла тонкая улыбка, а взгляд с безмятежной иронией оглядывал царившую вокруг неуместную роскошь.

По лицу Анастасии пробежала едва уловимая тень. Опасная соперница! Лобанова та еще гадюка, способная выжить даже в змеином кубле придворных интриг императорского двора. Более того, она чувствовала бы себя там, как рыба в воде. Чего Анастасия не могла сказать о себе. Да, она плоть от плоти, кровь от крови эллинской высшей знати. Но род Евпаторов всегда был далек от дворцовой подковерной возни. Они воины! Надежный щит и разящий меч Империи, которая их так, походя, предала. А расплачиваться за предательство Императора и будущее рода предстоит ей. Жизнью, судьбой и телом. Ледяной, высасывающий тепло души, ком, поселившийся где-то под сердцем, сразу после разговора с отцом, заворочался, цепляясь, царапая острыми когтями по ребрам.

Таис перевела взгляд на Рогнеду.

Княжна Бежецкая сидела напряженно, выпрямив спину, и теребила пальцами с обломанными, только начавшими отрастать ногтями, золотую нашивку на серо-стальной офицерской форме войск специального назначения княжества – слегка великоватой, необмятой, выданной княжичем Олегом со склада «Сокола». Тусклый, немигающий взгляд девушки вперился куда-то в стену за спиной Анастасии. Уголки губ патрикианки презрительно дрогнули. Сломанная кукла! От Валькирии не осталось даже тени. Тем лучше! Но сбрасывать Рогнеду со счетов не стоит. Этот варвар ей благоволит. И они близки. Очень близки. Особенно заметно это, когда Бежецкая находится рядом с ярлом. Она словно расцветает, светясь изнутри.

Анастасия приподнялась и, взяв кувшин, разлила по бокалам вино. Ухаживать за гостьями предстоит самой. Служанку пришлось отослать. Их разговор не для чужих ушей. Таис первой отпила из своего бокала, показывая, что вино не отравлено.

Наталья, понимающе улыбнувшись, тоже подняла чашу. Слегка замявшись, к ним присоединилась Рогнеда.

– Заброшенные земли – странное место для таких, как мы. Но говорят, даже в тенях можно найти свет, если знать, где искать, – Таис посмотрела на Наталью, затем на Рогнеду, глаза ее прищурились.

– Пограничье ценит осторожность и силу, — подхватила, начавшуюся игру Наталья, – Здесь выживают те, кто знает, кому протянуть руку. И когда.

Анастасия слегка наклонила голову, ее взгляд сверкнул. Лобанова только что практически прямо заявила, что эту партию она и Бежецкая будут вести в союзе. Неприятно, но ожидаемо. Она ответила с ленивой грацией:

– Осторожность, княжна? – она сделала паузу, словно, пробуя слово на вкус и кивнула, соглашаясь, – В Империи ценят тех, кто улавливает шепот ветра. Ярлу придется научиться чувствовать его дыхание, — она перевела на Рогнеду, и неожиданно резко спросила, — А вы, княжна, не боитесь теней?

Рогнеда напряглась, пальцы стиснули чашку. Плен сделал ее пугливой, но воля валькирии взяла верх над страхами:

– Тени не пугают, если знаешь, за что держаться, – ответила она, твердо глядя в глаза Анастасии – Но я не верю ветрам, что вьются в темноте.

Таис, не ожидавшая отпора от «сломанной куклы», вильнула взглядом. Наталья скрыла улыбку, сделав неторопливый глоток. Эллинка попыталась сыграть на страхах Рогнеды и совершила ошибку. Высокомерие часто подводило имперцев. Надо помочь подруге. Лобанова поставила фужер, тон ее стал чуть острее:

– Тени исчезают, когда солнце в зените, – сказала она, глядя на Рогнеду, затем на Анастасию. — А ветра, госпожа Евпатор, часто уносят тех, кто им поддается.

Анастасия выпрямилась, платье соскользнуло с плеча.

– Уносят, госпожа Лобанова? – она приподняла бровь. — Или возносят, если знать, как поймать их порыв? Ярл, говорят, ценит тех, кто не боится высоты, — Таис посмотрела на Рогнеду, ее голос стал приторно сладким, – А вы, княжна, не боитесь холода? Там, на верху, – она закатила глаза вверх, – Довольно прохладно, – красивые губы девушки скривились в усмешке.

– Нам ли северянам боятся стужи? – зло усмехнулась в ответ Рогнеда, – Холод закаляет, — отрезала она, – И я знаю, чье тепло мне ближе.

Наталья прищурилась, пальцы коснулись вышивки. Рогнеда пока держится, но эллинка давит. Чувствует слабину. Хотя, упрекнуть Евпаторшу пока не в чем, грань не переходит. Но подругу надо спасть:

– Наши ветра обманчивы, — произнесла она, отпивая вино, ­– Но мы – северяне, умеем читать их послания. Рагнар идет к Вятке, и те, кто рядом, должны выбрать на чьей стороне они будут, – ее взгляд потяжелел, – Или ветер унесет их в одиночестве. Не находите?

Щеки Анастасии вспыхнули. Это была прямая угроза. Княжнам надоело играть. Но что она может сделать? Ничего! Пока ничего! Но она умеет ждать! Девушка медленно опустила бокал, алмазы в браслетах холодно сверкнули. Пальцы сжали хрусталь так, что костяшки побелели, но голос остался бархатным:

– Одиночество? Какая поэтичная угроза, княжна. Но позвольте напомнить – ветра Пограничья дуют не только с севера, – она провела рукой по обивке кресла, будто гладя невидимого зверя, – Степные бури, например... Они сносят стены. Или возносят тех, кто умеет летать.

Наталья не моргнув выдержала её взгляд. Зелёные глаза Лобановой сузились, как у хищницы, высматривающей слабину:

– Степь верна только силе, госпожа Евпатор. А сила здесь, – она слегка кивнула в сторону выхода из пещеры, где за бархатной занавеской, служившей дверью в будуар, слышались резкие команды, звон стали и хлопки взрывов магических мин и гранат – созданных Рагнаром и его ученицей, – И те, кто пытается летать в одиночку, рискуют разбиться о скалы чужих амбиций.

Рогнеда вдруг заговорила, её голос, тихий, но твёрдый, разрезал напряжённую тишину:

– Рагнар не скала. Он... утёс. – Она повернулась к Анастасии, и в её тусклых глазах вспыхнул неожиданный огонь. – Утёс, за который можно держаться. Даже в самый сильный шторм. Мой утёс.

Последние слова прозвучали с вызывающей простотой, лишённой аристократических изысков. Это была не метафора, а констатация факта, столь же неоспоримого, как смена времён года. Анастасия почувствовала, как внутри всё сжимается от ярости. Эта сломанная девчонка осмелилась на притязание!

– Очаровательно! – её смех прозвенел, как разбитое стекло. – Вы говорите о нем, как о вещи, княжна. Разве не сам ярл решает, кому дать приют у своего... утёса? – Она намеренно задержала взгляд на Наталье. – Или у нас уже есть хозяйка этих скал?

Наталья откинулась на спинку кресла, изображая расслабленность, но пальцы вцепились в бархат:

– Рагнар – не вещь. И не скала. Он – буря, – её голос приобрёл стальную твердость, – А буря не принадлежит никому. Она либо сметает всё на своём пути, либо даёт силу тем, кто имеет смелость идти рядом, а не цепляться за камни, – она посмотрела на Анастасию с ледяным презрением, – Вы, кажется, хотите лишь переждать у подножия пока не прилетит ваш "Эос" и не увезет Вас обратно в Константинополь?

Удар попал точно в цель. Анастасия вспыхнула. Изящная маска спала, обнажив гнев и страх. Она встала, платье алым водопадом струилось по бедрам.

– Мой "Эос", княжна, – она произнесла с ударением на слове "мой", – Прилетел сюда не за солнцем или приключениями. Он прилетел за будущим. Будущим моего рода. И я никому не позволю поставить под угрозу то, за что я заплачу своей свободой, своей жизнью! – голос её дрожал от накала, но не сорвался. Она выпрямилась, глядя на обеих сверху вниз, – Вы играете в свои северные игры, деля тени утёса. Я же вижу горизонт. И на нём – Вятка, Пограничье, союз с княжеством... и место Евпаторов в новой Империи, которую построит ваш варвар. Я буду рядом с ним у этого горизонта. Потому что моя цена уже заплачена. И я не отступлю.

В пещере повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием очага. Роскошь будуара вдруг показалась фальшивой декорацией перед этой обнажённой волей. Наталья оценивающе окинула взглядом Анастасию, впервые видя не изнеженную патрикианку, а хищницу, загнанную в угол и готовую драться насмерть. Даже Рогнеда смотрела на неё без прежней отрешённости, с проблеском уважения или... понимания?

Именно в этот момент отдалённый грохот разорвал тишину за стенами пещеры. Не взрыв магострела – что-то мощнее, глубже. Будто рухнула башня.

Все три головы резко повернулись к задрапированному входу.

Анастасия первой опомнилась. Она снова надела маску невозмутимости, лишь тень волнения мелькнула в глазах. Она подняла кувшин с вином, рука не дрогнула.

– Кажется, – её голос вновь обрёл привычную томность, – Наша буря делает своё дело. За его успех? – Она наполнила бокалы, протягивая Наталье и Рогнеде.

Наталья медленно взяла свой бокал, её взгляд всё ещё был прикован к входу, будто она пыталась разглядеть сквозь ткани картину происходящего за стенами пещеры.

– За Рагнара, – глухо произнесла Рогнеда, не отрывая взгляда от колеблющейся ткани занавеса.

– За ярла, – эхом повторила Наталья, поднимая бокал.

– За нашего ярла, – Анастасия чокнулась с ними, её алые губы тронула едва заметная улыбка победы.

***

Совет собрали в пещере служившей нам столовой, той самой, которую я обжил первой, только-только попав на Мидгард. Потрескивая сыроватыми поленьями, горел костёр. Дым, стелясь серыми клубами под закопченным потолком, неторопливо вытекал наружу.

Командиры сидели вокруг стола. Старички – те, кого я стал считать своим ближним кругом, с кем успел пройти не одну битву, тихо переговаривались, перебрасывались шутками. Новенькие настороженно зыркали по сторонам, изучающе вглядываясь в мое лицо. Рогнеда, Радомира, Стрежень, Кайсар, Лесьяр, Сокол, ватаманы примкнувших ко мне вольных ватаг.

– Докладывайте, – я посмотрел на Тихого и Мирославу. Они вернулись сегодня ночью. Уставшие, злые. Парни из ватаги Стаса отсыпались, а ему с подругой я спать не дал. Слишком много вопросов к ним. Потом отдохнут.

Тихий изменился. Худой, свежий шрам на скуле. Надо будет расспросить, где получил. И взгляд. Уверенный, жесткий. Взгляд воина, а не мелкого гопника. Стас встал и неторопливо расстелил на столе карту. Лист ровный, линии чёткие, пометки аккуратные – чувствуется женская рука. Мирослава рисовала.

– У имперцев все по уставу, – начал он, – Усиленная тагма фракийской стражи, около трехсот человек – четыре кентурии. Тыловики, но это ничего не значит. Большая часть – ветераны из-за ранений или по возрасту не пригодные к строевой. Командует друнгар Ливелий. Раньше служил где-то на юге Империи, на границе. Имеет боевой опыт. Этерия родов-ренегатов, сотня гвардейцев, три турмы. Командует илларх Тагарис.

– Имперец? – удивленно спросил Стрежень. Мне тоже стало интересно, почему родовой гвардией командует чужак.

– Эллины презирают предателей, не доверяют им, считают отбросами. Те ходят злые, дисциплины в этерии нет. В расположении постоянные драки. Родовые между собой, все вместе с имперцами. Тагарис попытался закрутить гайки, но едва не получил бунт. Зачинщиков казнили, но давить на родовых перестали. Используют их как полицию.

– Ясно. Это хорошо, это радует.

– Радоваться особо нечему, ярл, – Тихий поднял на меня красные от недосыпа глаза, – Нам хватит и регуляров. Город укреплен щитами. Блокпосты: по три на юге и востоке, два на западе, один на севере и у вокзала. Патрули — по пять-шесть бойцов. В штабе постоянно находится дежурный десяток. Штаб в самом центре города, в здании управы, – рассказывая это, Тихий водил заскорузлым пальцем по карте, показывая где что находится, – Узел связи рядом – кирпичный дом под охраной второй кентурии.

Мирослава, осунувшаяся, но, несмотря на черные круги под глазами и грязные волосы, не потерявшая девичьей привлекательности, кивнула. Её взгляд встретился со взглядом Тихого. Парень чуть заметно дёрнул подбородком.

– Вокзал на юге, – девушка ткнула обломанным до мяса ногтем в карту, – Блокпост. Двадцать имперцев. Меняются каждые шесть часов. Прилегающие улицы простреливаются стрелками с магострелами на крыше. Укрыты за магическими щитами и мешками с песком.

– Первая кентурия охраняет штаб, – подхватил Тихий, – Вторая держит блокпосты на востоке и севере, третья на западе и юге, четвёртая — вокзал и резерв. Ренегаты рыщут по улицам. Жители запуганы. Подполья нет. Любое сопротивление или непослушание карается смертью.

Тихий с Мирославой переглянулись. Они понимали друг друга. Я смотрел на них и удивлялся, как война и смертельный риск изменил бывших мелких бандитов. Волки, самые настоящие хищные волки. Не боящиеся ни Богов, ни демонов. А карта! Блокпосты, патрули, щиты. Все отмечено, все учтено. Надо наградить ребят. Но не сейчас. После Вятки.

Ватажники молчали. Стрежень зло сплюнул за плечо и потёр шею.

– Крепкий орешек, – буркнул он, – Размажут нас, – и оскалившись спросил, – Хабар-то будет, ярл?

Ватажники одобрительно загудели. Кто о чем, а эти о добыче. И плевать, что дело практически безнадежно. Им не привыкать.

– Если выживем, – ответил я, – Половина ляжет. Щиты, магострелы, устав. Мясорубка.

Радомира подняла голову и тихо спросила:

– Кайсар, твои могут пошуметь на западе? Привлечь внимание, подержать имперцев у окраин, не залезая в уличные бои?

Лесовик кивнул:

– Можем, – протянул он, – Отчего не смочь. Но не долго. Если навалятся, не сдюжить нам.

– Долго не надо, – бледные старческие губы растянулись в хищном оскале.

– Что-то задумала? – я с интересом и надеждой посмотрел на ведьму.

– Подземелья, – все так же зло ухмыляясь, непонятно выдала она и тут же пояснила, – Ходы есть под городом. Древние. Эллины о них не знают. О них вообще мало кто ведает Выйдете прямо под управу – в подвал. Отрубите змее голову, а с туловом всем миром справимся.

Ватажники оживились, переглянулись. Я посмотрел на Радомиру.

­– Ты поведешь? – рисковать старой княгиней мне не хотелось.

– Всеволод, – покачал головой она, – Старая я уже для такого, – в ее глазах полыхнула грусть.

– Он оправился?

– Нормально, – скривилась Радомира, – Слаб после пыток, но ходить может. Да и воевать сможет, коль нужда возникнет.

Я кивнул. Шанс. Тихий с Мирославой и Радомира подарили нам надежду. Теперь все зависело только от нашей отваги и удачи.

Мы засиделись допоздна, распределяя людей и ватаги, договариваясь, кто, куда и когда должен ударить. Оно конечно, любой план хорош до первого боевого столкновения, но это не значит, что надо лезть на сильного, хорошо укрепленного противника наобум.

Когда настала пора расходиться, поднялся Стрежень:

— Так что с хабаром, ярл? Как делить будем?

Забыл дядька, что он мне присягнул. Теперь его добыча целиком принадлежит мне. Но сейчас не время крохобрничать и гнуть свои порядки.

­– Как братья, – ответил я.

– Любо! Любо! – загалдел лихой люд. А мне подумалось, что хабара-то как раз хватит на всех. Не многие доживут до дележки. Если хоть кто-то доживет.

Глава 2

Вятка. Когда-то город носил другое имя — Хлынов. Город, где правил не князь с боярами, а Вече. Где слово простого воина с боевым топором звучало громче слова разряженного в бархат аристократа. Пристанище вольных речных волков — ушкуйников, где на протяжении многих веков дух жителей был, как северный ветер — свободный и колючий.

Пока не грянула Великая Катастрофа.

Мир треснул. Границы территорий, что остались от Росской империи трещали по швам. А Хлынов? Хлынов стоял! Ватаги ушкуйников костьми ложились, но держали катящиеся с юга волны обезумевших от страха и желания жить степняков и преследующих их кровожадных порождений аномалии. И отстояли родную землю. Словно устрашившись мужества защитников, остановилась аномалия, откатилась к Великому Камню.

А потом… потом пришли Шуйские. Кровососы в бархатных камзолах. Пока ушкуйники проливали кровь на границах, отбиваясь от тварей да чужаков, они точили ножи. Подлость. Сплошная подлость. Прислали послов с «миром» и «честью». Заманили лучших ватаманов на переговоры — якобы против общей беды объединиться. А сами на пиру в честь славных воинов схватили и перевязали их, как овец. И пошли на город, обещая пощаду за открытые ворота… Вече поверило. Поверило! Открыли ворота. А Шуйские вырезали защитников. Кого не убили — закабалили, заковали в цепи, в рабство. Вече запретили. Имя Хлынов стерли, назвали Вяткой. Сломали хребет вольнице. Превратили воинов в покорных тягловых быков.

А когда пришли эллины, сдали город без боя. Отозвали свои жалкие гарнизоны, бросили на растерзание. Им было плевать. Плевать на землю, за которую хлыновцы костьми ложились. Плевать на людей.

Я стоял на холме, поросшем редким корявым кустарником и смотрел сквозь промозглую предрассветную хмарь туда, откуда едва слышно пробивались, приглушенные так кстати легшим на землю густым туманом, редкие перекрикивания ночной стражи и лай собак.

Запах весны, смешавшись с едким запахом дыма из печных труб предместий Вятки, щекотал ноздри. Энергоканалы, лишенные привычного давления аномалии, пылали огнем, наполняя тело покалывающим кожу восторгом, от которого хочется смеяться и рвать врагов голыми руками, чтобы их теплая, терпкая кровь заливала лицо. Сила переполняла меня, гуляя по жилам и лишая рассудка. Это ловушка, в которую попадают даже самые опытные маги. Эйфория — как вино перед боем, затмевает разум, навевая ложные ощущение всесилия и бессмертия.

— Кайсар со своими подошел, — Рогнеда бесшумным призраком вынырнула из молочной пелены тумана, — Последние. Отправила их на запад, в заслоны.

— Спасибо, княжна. Чтоб я без тебя делал? — девушка зарделась. Мои губы тронула легкая улыбка. Рогнеда на самом деле сняла с меня огромную часть работы, добровольно став кем-то вроде заместителя и ординарца, заменив улетевшую неделю назад вместе с «Соколом» Сольвейг. — Обойдем людей и будем выдвигаться на исходную.

По большому счету это обход был не нужен. Если Рогнеда доложила, что все отряды заняли свои позиции — так оно и есть. Но мне нужно отвлечься, обуздать ярость бушующей во мне энергии. Да и бойцов еще раз приободрить лишним не будет. Все-таки схлестнуться нам предстоит не с отрядом наемников-карателей или отупевшей от безнаказанности и сытой жизни родовой гвардией ренегатов, а с регулярными имперскими войсками, пусть и тыловыми их частями.

Оскальзываясь и придерживая друг друга, спустились по склону. Жирная, липкая весенняя грязь чавкала под сапогами, тяжелыми лепехами прилипая к подошвам. Это ничего, это терпимо. Грязь и распутица в текущей ситуации мои самые верные союзники. Они не дадут имперцам перекинуть к Вятке войска, а железную дорогу перерезать проще. Минные засады, пару составов под откос — и эллины больше не сунутся. А там вступят в дело кочевники Абылая. Да и Великий Князь неспроста затаился. Думаю, ближе к лету на фронте начнется большое «веселье» и серьезным игрокам станет временно не до меня.

Основные силы моей небольшой разношерстной армии, больше похожей на цыганский табор, разместились на склонах широкого лога, извилистой дугой охватывающего восточную часть Вятки. Удобное место для концентрации и выдвижения на позиции. До предместий города отсюда минут тридцать быстрого марша. Есть еще небольшие отряды, перекрывшие дороги и взявшие город в кольцо. Их задача не дать противнику перебросить войска на слабые направления и заставить нервничать командование, обозначая удары в тыл обороняющихся. Есть еще малые маневровые группы из охотников, вооруженные артефактными магострелами моей работы, заточенными под нейтрализацию одаренных. Но они больше для перестраховки, чтобы не дать упорхнуть из клетки важным птицам, засевшим в Вятке. Такими же магострелами вооружены и самые опытные из бойцов, идущих с основными силами.

Люди собирались в кучки. Земляки к землякам, ватажники к ватажникам, гильдейцы к гильдейцам. Новички — молодые парни и мужики из окрестных сел, жались друг к другу, ища поддержки в знакомых людях. Страх висел над ними почти осязаемо. Я видел, как у парня с жидкой бородёнкой тряслись руки, перебирающие болты. Как совсем юный паренек, почти мальчишка, впился в лук, будто тот мог удержать его на ногах. Губы сжаты в белую нитку, лицо застыло от напряжения. Но этот страх не был парализующим. Он был фоном для чего-то большего. В глазах каждого пылал упрямый неистовый огонь. Среди этих вчерашних крестьян, кузнецов, железнодорожников, пекарей не было случайных людей. Большую часть в этот лог привела ненависть за пережитые унижения, боль от потери близких и жажда мести, сжигающая нутро.

При виде нас с Рогнедой люди оживлялись, вскакивали. Крестьяне и работяги кланялись, вольные охотники лишь обозначали поклон. Гордые. Я шел, перекидываясь шутками со знакомыми, а чаще — абсолютно незнакомыми людьми. Разрослось мое войско. Права была Радомира — стоит удачливому вождю кинуть клич, и под его знамена соберутся все, кто готов сражаться за свою землю или богатую добычу.

Ветераны сидели дальше, под сенью кривых деревьев. Ушкуйники, контрабандисты, охотники за артефактами. Их оружие было другим: самодельные, но смертоносные магострелы с приваренными умельцами руническими аккумуляторами, трофейные имперские «Громовержцы», «Жала», выменянные на складах княжества за ништяки из анмалии. На поясах болтались обереги и старые гранаты, перепаянные под самопальные маго-детонаторы. Я бы не рискнул такую хрень таскать на себе. Суровые мужики перебрасывались хриплыми фразами, спокойно и без надрыва. Для них — война привычное дело. Кто-то чистил оружие, сплевывая в грязь черную от едкой дурманящей жевательной смеси слюну. Кто-то травил похабные байки.

— Добыча будет, ярл? — бросил седой ушкуйник, со шрамом через губу, щурясь на меня недобрым волчьим взглядом, — Или, как у родовых — одни дырки в шкуре?

Не помню его. Видимо из недавно примкнувших. Судя по шрамам и повадкам — вояка опытный. И борзый. Последнюю неделю таких волчар пришло под мои знамена немало. Эти, в отличие о местных-новобранцев, воюют не за идею, за хабар. Потому и вопросы задают не стесняясь. Для них все мои титулы и грамоты, жалованные Великим князем — пустой звук. Они со мной, пока со мной удача. Отвернись она от меня и эти ребята в лучшем случае сразу уйдут, в худшем воткнут нож в спину.

— Бери, что унесёшь, — ответил я, — Только у имперцев разрешение спроси. А то, вдруг, они против будут.

— Ха! — ощерился в щербатой улыбке разбойник, — С пиндосами мы с братишкой договоримся, — он ткнул коричневым, перекрученным как корень старого дерева пальцем в свой магострел, — Всегда договаривались и сейчас договоримся. Как дуван дуванить будем, ярл?

— Дуван еще взять надо, Щербатый, — прохрипел Стрежень, выныривая из темноты, — Не надоедай ярлу. Я же тебе говорил, по закону, как полагается, добычу поделим.

— Законы у всех свои. У нас свои, а у них, — он криво оскалился на нас с Рогнедой, — свои.

Я смотрел в его глаза — жёсткие, холодные как лёд. Конфликт перед боем хуже яда. Ушкуйники за Щербатым притихли, ждали. Рогнеда сжала рукоять магострела. Стрежень напрягся. Сейчас одна фраза решает всё.

— Закон один, Щербатый — бей эллинов, бери добычу, — сказал я, с ухмылкой глядя ему в глаза, — А дуван поделим, как братья, когда супостата одолеем. Золотые побрякушки, что звенят громче их храбрости, так и быть, для тебя от ватаманской доли отсыплю. Бабе своей на ожерелье унесешь! Баба-то есть? Или ты с братишкой живешь? — я кивнул на ухоженный, с любовью украшенный костяной резьбой магострел ушкуйника.

Разбойники загоготали, Щербатый, хлопнув себя по коленке, оскалился в усмешке, выдавив из горла сиплый смех. Напряжение спало. Рогнеда чуть расслабила руку. Стрежень сплюнул, хмыкнул. Я кивнул ему:

— Веди к своим.

Ватага шумела нам вслед, переключив свое внимание на Щербатого, в которого со всех сторон летели незамысловатые шутки о том, как и в каких позах тот живет со своим братишкой.

— Всеволод готов? — спросил я. Вылеченный баронетом и оправившийся после пыток родич Радомиры шел с нами проводником. Контрабандист знал путь через древний лабиринт подземелья, раскинувшего свои ходы под городом и его окрестностями. Без него вся наша авантюра обречена на провал.

— Готов, ярл, — ответил Стрежень, сплюнув, — Только вас ждем.

— Хорошо. Значит выдвигаемся. Рогнеда, Радомире скажи, что мы уходим, и возвращайся.

Девушка молча кивнула и, развернувшись на пятках, переходя на бег, поспешила к далекому перелеску, где обосновалась старя ведьма. Там же должны ждать нашей отмашки командиры групп. Мое присутствие среди них уже не требуется. Каждый знал, что и когда ему предстоит сделать.

— Силен ты, ярл. Княжну гоняешь, как простую девку, — то ли одобрительно, то ли осуждающе покачал головой разбойник.

— Больше шевелится — меньше думает, — буркнул я, — Присмотрите за ней, когда в бой пойдем. Боюсь, на рожон полезет.

— Не тащил бы ты ее с собой, ярл. Видишь же — не в себе девка.

Слышать слова сочувствия от Стрежня было неожиданно и удивительно. На мой изумленный взгляд он пожал плечами и виновато усмехнулся.

— Потому и тащу. Она воин. Такой же, как ты и я. Ей в себя поверить надо. А то вбила в голову черти что.

— Все равно, — мотнул кудлатой головой ватаман, — Не дело девкам воевать.

— Ты это Радомире скажи, — усмехнулся я.

— Хэк, — крякнул Стрежень и запустил пятерню в спутанные космы, — Пришли, ярл, — в голосе разбойника послышалось облегчение, — Вон Всеволод.

Нам навстречу пружинистой походкой шагал худой, болезненно бледный мужчина — родич княгини Вороновой еще не совсем оправился после пыток и не состоявшейся казни.

— Ярл, — он кивнул, как равный равному.

— Как себя чувствуешь? Справишься? — мне не понравилась мертвенная бледность мужчины, слишком многое от него зависело в этой операции.

— Нормально, — контрабандист улыбнулся, — Справлюсь. Спасибо господину баронету.

Да, Карл буквально вырвал Всеволода со всем семейством из цепкой хватки Мораны. Ничего, думаю, она не обиделась. А если и обиделась — плевать. И Юнг и Вороновы — мои люди. Потому Владычица Стужи со своими обидами может напрямую обращаться ко мне. Узнает, где я ее видел и куда идти.

— Тогда ждем княжну и выступаем, время не ждет, — и мы, втроем, не сговариваясь, посмотрели на восток, где над черной стеной тайги уже наливался светло-розовым светом край горизонта.

***

В подземелье воняло сыростью и гнилью. Стены, покрытые слизью и мхом, блестели под светом фонарей, что держали ватажники. Местами потолок осыпался, сапоги скользили по мокрому камню. Крысы с омерзительным писком шныряли под ногами. Огромные жирные многоножки выползали из трещин, и с влажными шлепками падали на пол, хрустя под подошвами. Снаружи была холодная промозглая ранняя весна, а здесь, под землёй, было тепло и душно. Пот тёк по спине, исподняя рубаха неприятно липла к телу.

Бледное лицо Всеволода выделялось белым пятном в тусклом свете фонаря. Контрабандист бесшумно шагал впереди, уверенно переставляя ноги, будто при свете дня. Следом, спотыкаясь и оскальзываясь, шел я с Рогнедой и два десятка его ватажников. Шаги гулко отдавались под довольно высокими сводами, смешиваясь с монотонной капелью сочащейся сверху воды и верещанием крыс. Жуткое и неприятное место, подавляющее древней темной силой, лишь слегка слабее гудящего в аномалии Хаоса. Интересно, а снаружи эта черная как чернила, вязкая, тягучая мощь совсем не чувствуется, словно что-то не пускает ее в мир.

Я бросил взгляд на Рогнеду. Бледная, глаза пустые, пальцы стиснули «Жало». Сердце кольнуло. Нет, не жалостью. Княжна — воин и она не заслуживает унижения жалостью. Ненавистью к тем, кто почти сломал гордую Валькирию, превратил ее в жалкую тень самой себя. Плен не переставая грыз девушку. Я знал, она рвётся в бой, чтоб избавится от этой боли. Забыться в бою или умереть. Только вот хренушки! Умереть я ей не дам!

Кто-то из ватажников споткнулся и с матерком плюхнулся на покрытый вонючей водой пол. Тут же послышалось хриплое шипение Стрежня:

— Тише, волчары, — буркнул он, когда один задел стену, осыпав щебень. — Эллины не услышат, так крысы сбегутся полакомиться вашими жилистыми стухшими окорочками.

Ватажники тихонько захихикали, но промолчали. Сейчас не время для разговоров и шуток.

А стены, покрытые еле различимыми под слизью непонятными рунами, давили все сильней, тянули шею вниз, к земле, отдавались молотками в висках. Ватажники тяжело дышали. Обереги на поясах звякали, полыхая красным в темноте.

Подземелье будто напоминало о старых долгах. Я почувствовал это первым — холод по спине, будто кто-то недобро смотрел на меня из непроглядной тьмы. Память Хлынова, его злость, его воля. Она жила в стенах, в рунах, в древних кирпичах. Ноги налились тяжестью, каждый шаг давлся с трудом, будто мы двигались сквозь толщу воды.

Эйфория, переполняющая энергоканалы, разыгралась с новой силой, побуждая рвать врагов голыми руками, вцепиться в мягкое, податливое человеческое тело ногтями и зубами. Мне все трудней становилось сдерживать накатывающую слепую черную чудовищную ярость. Эти древние стены буквально сочились всепоглощающей ненавистью к врагам, захватчикам, призывали к кровавой битве.

Рогнеда замедлила шаг. Она тоже почувствовала. Княжна посмотрела на меня, ее лицо перекосилось в судороге, зубы заскрипели. Твердыми и острыми, как гвозди пальцами она вцепилась в мою руку.

— Что это? — слова с трудом проскакивали сквозь стиснутые зубы. Позади раздался сдавленный стон — еще кого-то накрыло этой жутью.

Идущий впереди Всеволод остановился и обернулся. Мраморное лицо проводника блестело в бликах фонаря капельками пота. Глаза казались черными бездушными провалами в бездну. Моя рука сама легла на магострел. Однако, голос контрабандиста был спокоен.

­– Ходы эти существовали задолго до Хлынова. Кто их создал, для чего — неизвестно… Может для укрытий, может для обрядов, посвященных древним забытым Богам. Там наверху были заросшие тайгой руины. Потом пришли ушкуйники и на их камнях поставили свой город — Хлынов, где жила вольница, а Вече было сильнее князей. Но вольных всегда давят. Была история, триста лет назад, когда Шуйские Хлынов под себя взяли. Слыхал про Ушату?

Я покачал головой. Ватажники притихли, сбившись плотной кучкой у нас за спиной. Стоять было тяжело — дикое давление не спадало. Но проводнику надо было дать отдохнуть и собраться с силами. Да и от интересной истории людям становилось заметно легче. Видимо Всеволод это знал, вот и завел специально этот разговор. Его голос стал тише, словно он боялся, что тени подземелья могут его услышать.

— Ушата был ватаманом. Сильный, как медведь, вольный, как ветер, удачливый, как сын Белобога. Его ватага ходила в самые дальние и безнадежные походы и всегда возвращалась с богатой добычей. Шуйские захотели Ушату себе в дружину. Сулили ему золото, земли, чины, лишь бы последний из хлыновских вольных ватаманов склонил голову. Он плевал на их слова. Тогда тот, кому Ушата верил, как брату, предал его. Легенды говорят — за бархатный камзол. Только ерунда это. Из-за бабы дело было.

— Откуда знаешь? — прохрипел кто-то из ушкуйников.

На лицо Всеволода наползла гордая улыбка.

— Дочь Ушаты Добрава вышла замуж за младшего сына тогдашнего князя Воронова — владыки Севера, образовав род Воронцовых. Мой род.

— Охренеть! Так ты из бояр что ли?

Контрабандист неопределенно пожал плечами и продолжил:

— Ушату схватили, в цепях притащили к Шуйским. Пытали кнутом — рвали кожу, огнём жгли, железом кости дробили, но сломать гордого ватамана не сумели. Шуйские озверели и замуровали его живьём в этих стенах. Когда Ушата понял, что в последний раз видит свет, он проклял своих палачей. Род предателей сгинул, как дым, даже памяти о нем не осталось. А над Шуйскими проклятье висит по сей день. И кончится их род в Хлынове.

Мертвая тишина повисла в затхлом коридоре, только тяжелые капли гулко падали на пол. А крысы замолчали. Пропали. Ватажники замерли, бравада испарилась. Рогнеда плотно прижалась ко мне, подрагивая. Стрежень коснулся оберега и забормотал то ли молитвы, то ли заговоры.

Так вот что я чувствовал! Ушату! Его ярость, его ненависть, его волю! Воздух сгустился, фонари дрогнули. Из глубины подземелья проявилось светлое пятно, соткавшись в высокую, мощную мужскую фигуру с длинной бородой и горящими холодным потусторонним светом из-под полумаски скандинавского шлема глазами. Широкую, бочкообразную грудь тесно обтягивала мерцающая кольчуга, на ногах багряные сапожки с загнутыми вверх носками. Фигура медленно поплыла к нам. Ватажники отшатнулись. Меня же что-то буквально заставило шагнуть вперёд. Жуткие бельма уставились на меня прожигая душу.

— Бессмертный. Древняя кровь, — голос его был, как шорох стекающих по горному склону камней, — Отомсти. Бей врагов. Верни Хлынову истинное имя. Я награжу… — моего лица коснулась обжигающе ледяная длань и тяжесть, давившая к земле, исчезла. Следом пропала и безумная эйфория, сменившаяся холодной, боевой яростью.

Призрак легендарного ватамана повернулся к Рогнеде:

— Чую родную кровь, — и вдруг от Ушаты полыхнули волны ненависти. Ушкуйники рухнули на колени, склонив головы. На ногах остались только я, Рогнеда и Всеволод, прижавшийся спиной к сырой стене и пытающийся с ней слиться. — Кто посмел?! — он приблизил свое лицо вплотную к лицу княжны и тут же отпрянул. — Опять подлость боярская. Только не погасить им огонь в нашей крови, — в голосе призрака послышалась гордость, — Живи! — и Рогнеду окутало серебристое свечение. Плечи девушки расправились, в пустых, безразличных после плена глазах, загорелся было боевой огонек. Ушата повернулся ко мне, — Хорошую невесту выбрал, ярл. Береги её, не упусти! Благословляю! Отцу так и скажешь, — прошелестел он Рогнеде.

— Раде передай, — он подлетел к Всеволоду, — Все правильно сделала. Еще воспрянет наш род.

И он растаял так же резко, как и появился. Воздух сразу стал чище, исчезла сырая затхлость и могильная вонь. Ватажники загомонили, переглядываясь и поднимаясь с колен. Их лица оживились. Рогнеда выпрямилась, бледность сменилась румянцем, глаза стали яснее. Стены больше не давили — они толкали вперёд. Стрежень хмыкнул, но уже без напряжения.

— Надо идти, — сказал я, несмотря на пережитое мой голос был ровным и спокойным, — И так много времени потеряли.

Всеволод кивнул и повёл нас дальше. Постепенно ход начал сужаться и подниматься вверх. Древние кирпичи сменились более свежей кладкой. Эти коридоры явно были проложены гораздо позже основного подземелья. По всей видимости, уже хлыновцами. Наш проводник остановился у каменной плиты, за которой слышался гул — командные возгласы, торопливые шаги, треск магических щитов. Штаб эллинов был за стеной. Я прижал ухо к камню. Судя по суете и напряжению магического фона — нас ждут. Интересно откуда узнали? Основные силы не должны были атаковать вперед нас. Неужели что-то пошло не плану? Я кивнул Стрежню. Ватажники рассыпались, проверили заряды в магострелах и обереги. Рогнеда встала рядом, глаза пылали, тень смерти, витавшая над ней, исчезла.

— Никому тебя не отдам, — шепнул я. Она кивнула, уголок губ дрогнул, княжна, грустно улыбнувшись, мазнула теплыми губами мне по щеке. Я махнул рукой и Всеволод, нажав какой-то рычажок, сдвинул плиту, открывая лаз.

Мы ворвались в сухой подвал. Эллины стояли наготове — офицеры в бархатных мундирах с блестящими эполетами, воины с магострелами в руках, щиты тлели синевой, прикрывая замерших в напряжении имперцев. Нас ждали!

И все равно появление мощного отряда из подземелий застало их врасплох. Мой магобой рявкнул, пробивая щит и грудь их командира. Важный седовласый эллин в роскошном мундире, с удивлением глядя на меня стекленеющими глазами опустился на землю. Тут же выстрелила Рогнеда, усовершенствованное для пробития магических щитов «Жало» разорвало горло другому офицеру. Наши выстрелы стали сигналом для остальных. Ватажники открыли огонь, магострелы били точно, руны вспыхивали. Щиты эллинов трещали, отражая яростные атаки, но постепенно сдавались под нашим слаженным натиском.

Эллины ответили, залп магострелов раскалил воздух. Но мы двигались быстрей и слаженней. На моральном духе имперцев сказалась быстрая потеря командиров. А Стрежень уже ввязался в рукопашную схватку, выхватив из-за спины топор. — За Хлынов! — проревел ушкуйник

— За Хлынов! — поддержали его ватажники, яростно врубаясь в ряды растерявшихся под неистовым натиском имперцев.

Магия в такой собачьей свалке бесполезна, более того вредна и опасна. Боевая магия, вообще, инструмент тонкий, точечного воздействия, требующий определенных тактических знаний. Поэтому даже в полностью магических мирах армейцы предпочитают артефакты, а не иметь дела с, чаще всего, капризными, требующими к себе особых условий одаренными. Мидгард не исключение.

— Ушатааааа! Рагнарррр! — хриплые глотки орали боевые кличи, своей яростью выталкивая деморализованного врага наверх. Туда, откуда им в спину давили прибывающие подкрепления. Но нас было уже не остановить

Я видел, как Всеволод со злым оскалом расстрелял поднявшего руки худосочного эллина. Правильно. Сейчас не до пленных. С ними будем разбираться потом. Если кто-то выживет.

Рогнеда металась, как тень, каждый ее выстрел нес смерть. Я бил, держа голову холодной, Ушата будто стоял за плечом. Кровь брызгала в лицо, на одежду, на стены. Воинственные крики на чужом языке сменились обреченным воем умирающих людей. Щиты имперцев падали, солдаты гибли один за другим. Последний из них — молодой, с золотыми побрякушками-артефактами, попытался бежать, топча сапогами тела павших друзей. Но один из ватажников спокойно, как в тире, всадил ему болт в спину.

И вдруг наступила тишина. Только хрип умирающих и треск угасающих щитов. Я посмотрел на Рогнеду. Княжна дышала тяжело, но стояла прямо, и взгляд… Взгляд Валькирии снова почувствовавшей вкус жизни и упоение битвой. Жива! Цела и невредима! Ватажники, перешучиваясь, уже рылись в трупах, глаза горели алчностью. Стрежень хлопнул меня по плечу:

— Ушата бы гордился, ярл, — сказал он, ухмыляясь.

Я кивнул, чувствуя полыхающий в груди огонь.

— Хэй, речные волки, — рявкнул я неожиданно для самого себя, — Хабар потом! Мой меч еще не напился крови! Вперед!

И всем было плевать на то, что у меня в руках не меч, а современный магострел. И про хабар, живущие с добычи ватажники, тут же забыли, заревев мне в ответ:

— Веди нас, ярл!!!

Душу словно окатило ледяной родниковой водой. Еще остававшиеся у меня сомнения пропали, смытые этой волной. Вятка… Нет! Хлынов будет наш! И только наш! А Шуйские… Посмотрим как вести себя будут… А то может и придется послужить воплощением проклятия Ушаты. Только вот они вроде союзники Ингвара. Ай, ерунда! Разберемся!

Глава 3

Два абсолютно бесстрашных ушкуйника, забравшись на шпиль управы, скинули оттуда имперский стяг с черным орлом и водрузили мое знамя. Над Хлыновым нервно затрепетало на ветру сине-алое полотнище с серебристым драконом, сжимающим меч. Подарок моих «наложниц». Девочки тайно вышивали его несколько ночей, торопились, чтобы успеть до похода к Вятке — сделать сюрприз своему «повелителю». Они, наверное, до сих пор гадают, почему от подарка у их могучего, непобедимого ярла, сквозь благодарную улыбку, на глазах выступили слезы. Стоя на крыше управы, я смотрел на дракона, и память, проклятая память, тащила меня назад, в другую жизнь.

Тогда меня звали граф Рей. Родовой стяг с графским гербом, вышитым любящими руками, реял над осажденным врагами замком. Внизу, под стенами, бесновалась вражеская армия, а горизонт застилала серая пелена дыма от сожженных городков и деревень графства. А рядом стояла Жанет — моя Жанет, такая хрупкая, с глазами, полными любви и ужаса. Она прижималась ко мне, дрожа, и шептала, чтобы я убил ее, если замок падет. Моя девочка знала, что ждет женщину в плену. И не спасут от ярости победителей ни происхождение, ни титул. Я обещал, глядя в глаза своего солнышка, где нежность смешалась с обреченностью загнанного охотниками зверька.

А потом пришли мои бароны, и я за ее страх и слезы утопил земли тех ублюдков в крови. Если бы не Жанет, я бы не успокоился, пока не оставил бы на месте выступивших против меня графств выжженную землю. И даже король со всей своей армией не смог бы меня остановить. А она смогла. Одним взглядом и словом.

Мы прожили с ней долгую, счастливую жизнь. Она умерла тихо, угасла от старости в окружении детей, внуков и правнуков. А я остался жить. Проклятие бессмертия — терять тех, кто дорог, и чувствовать, как сердце снова и снова рвется в клочья, выворачивая наизнанку саднящую болью утраты душу. К этой боли не привыкнуть, или надо перестать быть человеком.

Теперь, так же как тогда, над кровавой битвой реет знамя графов Реев, а рядом со мной дорогая мне женщина. Я взглянул на Рогнеду, сжимающую магострел, на ее бледное, забрызганное чужой кровью лицо и ожившие горящие глаза. Жанет была домашней, мягкой, доброй, как утренний свет. Рогнеда — воин. Валькирия, с твердой рукой и сталью в душе. Но они обе — часть меня. И я уже чувствую, что княжна станет еще одной раной на моей душе, которую не залечит никакое время.

Несмотря на потери и отсутствие командования, эллины сдаваться не собирались. Наоборот, их ветераны — матерые вояки, с глазами, как у голодных волков, подтягивались к зданию управы, где засел наш небольшой отряд. Судя по тому, как трещали наши щиты и грелись амулеты, где-то за спинами рядовых бойцов притаились маги. Надо заставить их проявить себя. В противном случае наша защита просядет, и нас играючи сомнут, задавив числом и выучкой.

Скомандовал своим людям, чтобы не давали имперцам свободно дышать, нагружая оборону интенсивным огнем из магострелов, плевать, что могут взорваться накопители — Карл, если что, подлатает раненых. А сам поспешил вниз. Услышал за спиной легкие шаги Рогнеды. Демоны! Лезет в самое пекло! Но и отправить ее назад — убить едва-едва возродившуюся веру в себя.

Выскочив на крыльцо, тут же кинул мощный боевой конструкт в защиту имперцев. Я уже давно не тот слабосилок, каким появился в этом мире. Жизнь в аномалии довольно сильно прокачала мою энергетику, а вмешательство Ушаты что-то сделало (мне еще предстоит разобраться что) с энергоканалами и я теперь вышел на свой былой уровень, когда преподавал в Академии.

Щиты имперцев заискрили, просаживаясь, в меня тут же густо полетели пули, болты, заклинания. Только это все мелочи. Если бы я замер на одном месте, полагаясь на одну лишь защиту, возможно у эллинов и получилось бы сбить мой покров. Но я постоянно двигался, стараясь прикрыть собой Рогнеду. Хотя, кажется, это лишнее. Девочка вполне справляется и без моей помощи. Чувствуется выучка. Рационально выстраивая оборону, Рогнеда, так же как и я, активно маневрировала, используя естественные укрытия и избегая прямых ударов вражеских магов. И мы уже вдвоем наносили удары по щитам имперцев.

Отлично! Сработало!

Нам навстречу вышли маги эллинов. Над полем боя воцарилась тишина. В ожидании развязки битвы магов, на нас устремились десятки глаз. Сейчас и имперцы и мои ушкуйники остались без магического прикрытия, и это можно было бы использовать в своих целях. Но тут так не принято. Раз командиры решили определить исход битвы личными поединками, значит, так тому и быть. Благородно, но глупо.

Черноволосая девушка в алом мундире с яростным злорадством во взгляде направилась к Рогнеде. Она бросила княжне какие-то слова, но я их уже не слышал — мое внимание целиком было обращено на противника. Седого, с лицом, изрезанным шрамами, в потрепанном мундире. Имперский маг-ветеран, судя по нашивкам, из тех, что прошли южные кампании. Я смотрел на него и понимал — такой не сдастся, хотя прекрасно осознает, что он мне не соперник. Этот воин выбрал смерть. Уважительно кивнул имперцу. Получил в ответ кривую усмешку и такой же кивок.

Эллин начал первым. Его рука стремительно перечеркнула воздух, и земля подо мной вздрогнула, покрываясь трещинами, из которых вырывалось испепеляющее пламя. Я уклонился, чувствуя, как жар лижет кожу. Противник словно ждал моего движения, и ко мне рванулась волна огня — не яркая, как в сказках, а грязно-рыжая, с черным едким дымом, пахнущая горелым мясом и серой. Я успел укрепить щиты, но все равно жар опалил волосы. Интересный соперник достался — опытный. Даже жаль, что придется его убить. С таким воином я бы лучше сошелся в учебной схватке, чувствую, у этого человека есть чему научиться в плане боевого применения магии.

Тут же последовал мой ответный удар. Щит эллина вспыхнул синим, режущим глаза, светом. Воздух вокруг него сгустился, сейчас он чувствует, как на него опускается многотонная плита гравитации. Мои энергоканалы натянулись, как стальной трос под непосильным грузом. Пульс молотками заколотился в виски. Но имперцу досталось гораздо сильней. Мужчина упорно сопротивлялся, его лицо исказилось мучительной гримасой, из прокушенной от напряжения губы на подбородок медленно стекла струйка черной, как нефть, крови.

Его глаза встретились с моими. Он понял, что сейчас умрет. Но во взгляде не было безысходности, одно лишь желание во что бы то ни стало забрать меня с собой. Собрав последние остатки сил, он сделал шаг вперед, затем еще один, и еще… Рука легла на эфес сабли и медленно, словно вместо воздуха его окружала густая жидкость, потянула ее из ножен, желтые зубы оскалились в злой усмешке, во взгляде читалась упрямая требовательность. Он просил меня о смерти. Настоящий воин — имперец хотел умереть, пока еще был в состоянии стоять на ногах. Он заслуживал достойную смерть. И я подарил ее ему.

Мана, повинуясь моему желанию, сформировалась в мощную молнию, быструю, как удар кнута. Она ударила в щит имперца, пробив его, как бумажный лист. Тело мага неестественно выгнулось, изо рта вырывался низкий рык, усилием воли он все-таки вытащил саблю из ножен и, сделав последний в своей жизни шаг, ничком завалился в черный от копоти снег.

Но это еще был не конец. Я почувствую рядом сильные колебания энергопотоков. Повернув голову, нашел взглядом Рогнеду. Ее поединок был в самом разгаре, и княжне приходилось очень нелегко. Но какое же это было зрелище! Две ослепительных красавицы кружили по двору управы среди трупов и грязи. Их глаза пылали яростью, а схватка была больше похожа на грациозный танец, чем на смертельный поединок. И это не бой двух противников, случайно встретившихся на поле боя. Было в их противостоянии что-то личное. Это чувствовалось по полным ненависти взглядам, по тому с какой лютой злобой осыпали девушки друг друга боевыми конструктами.

Рогнеда двигалась быстро, ее магия, усиленная Ушатой, гудела, как натянутая струна. Руки полыхали багровым пламенем, воздух вокруг дрожал туманным маревом. Мое сердце сжималось в ледяной комок страха, который я тут же безжалостно подавил. Каждый конструкт, летящий в сторону княжны, пробуждал желание вмешаться, укрыть, защитить. Но броситься на помощь — значит сломать ее волю, только-только начавшую возрождаться после ада плена. Это должен быть Её бой. Её победа. Или Её гибель.

Противница Рогнеды — высокая, с роскошной черной косой девица выкрикнула что-то резкое, злое, но слов было не разобрать — голос потонул в гуле боя. Рогнеда не ответила, только сжала зубы, ее глаза полыхали, как угли. Резкими, точными движениями она посылала в эллинку конструкт за конструктом. Золотой щит черноволосой вспыхивал разноцветными сполохами. В огромных карих глазах вдруг мелькнула тень страха. Земля под магиней начала трескаться, грязь и камни взлетали, но девушка ловко уклонялась от них. Черная коса, извиваясь змеёй, хлестала ее по плечам.

Магиня ударила в ответ — ее руки мелькали, плетение складывалось в воздухе, и густая черная волна, от которой разило могильным холодом, полетело в Рогнеду. Я напрягся, готовый броситься на помощь, но Рогнеда каким-то чудом успела нырнуть за обломок стены. Смертельный вал снес камни и бросил их в сторону управы. Тут же раздался болезненный вопль — зацепило кого-то из ушкуйников.

Рогнеда стремительно появилась из-за укрытия, на искаженном напряжением лице горели неукротимым огнем глаза. Она сжала кулаки, и воздух вокруг нее начал искрить, словно заряженный грозой. Черноволосая магиня, заметив движение, яростно оскалилась, ее губы что-то беззвучно зашептали — вероятно, проклятье. Она не теряла времени: пальцы прочертили в воздухе сложный узор, и земля под Рогнедой, будто кто-то швырнул гранату, взорвалась фонтаном осколков. Княжна, предугадав атаку, успела отскочить в сторону, ее тело двигалось с кошачьей грацией. Она резко вскинула руки, и из ее ладоней вырывался поток багрового света, неукротимо мощный и точный. Он ударил в золотой щит противницы, заставив его замерцать. Раздался оглушительный треск, словно взорвался перегруженный трансформатор.

Но эллинка не собиралась отступать. Она взмахнула руками, и в воздухе сформировалась темная пульсирующая сфера. От нее повеяло холодом и чем-то жутким, абсолютно чужеродным, от чего даже у меня, стоящего в стороне, волосы на затылке встали дыбом. Сфера сорвалась с ладоней эллинки и полетела к Рогнеде, оставляя за собой шлейф черного тумана, который шипя, касался земли, вычерчивая на ней обугленные борозды.

Рогнеда, припав на колено, встретила атаку стеной ослепительного света, которая, столкнувшись со сферой, взорвалась яркой вспышкой. Ударная волна сломанными куклами отбросила противниц друг от друга. Княжну спасло только то, что она стояла не во весь рост, а за спиной оказался все тот же обломок стены, задержавший ее падение. Хотя приложилась Рогнеда довольно сильно. А вот эллинка, кубарем прокатившаяся по земле, выглядела ошеломленной и поднималась с трудом. Ее щит сверкал уже не так ярко, в глазах открыто плескался ужас. Она явно не ожидала, что княжна сможет так быстро ответить на столь мощное заклинание.

Рогнеда молчала, ее лицо кривилось от боли, но Валькирии удалось сдержать готовый вырваться наружу стон. Не давая противнице опомниться, она атаковала снова. Ее руки вспыхнули, вокруг нее сформировался вихрь из багровых искр, который стал стремительно закручиваться в спираль. Камни, обломки стены, тела павших начали подниматься в воздух, подхваченные этим рукотворным ураганом. Эллинка еще пыталась удержать щит, но вихрь Рогнеды бил по нему, как таран, и золотое сияние постепенно меркло. Энергия вокруг княжны становилась почти осязаемой, натянутой до предела. Похоже, Ушата вложил в праправнучку нечто большее, чем просто силу. Это были гнев, боль и жажда мести, обращенные в оружие.

Княжна сделала шаг вперед, и вихрь скрутился в струну, превратившись в копье из чистой энергии. Оно засияло так ярко, что на поле боя исчезли тени, поглощённые ослепительным светом. Эллинка вскинула руки, пытаясь сплести новый щит, но было поздно — копье Рогнеды пробило ее защиту, словно раскаленный нож масло. Магиня в беззвучном крике распахнуло рот, ее тело отбросило назад, и она рухнула в грязь.

Рогнеда стояла, тяжело дыша. Ее руки дрожали от напряжения. Княжна с триумфом и презрением взирала на поверженную противницу. Эллинка, все еще живая, хрипела и цеплялась за землю пятками, выгибаясь в предсмертной агонии. Ее глаза, уже начавшие застилаться смертельной пеленой, но все еще полные ненависти, нашли Рогнеду. Она зашептала что-то непослушными губами, но голос был слишком слаб, чтобы разобрать слова. Рогнеда долго молча смотрела на нее, затем отвернулась, склонив голову. И вдруг, резко выхватив клинок, сделала стремительный бросок к телу соперницы и вонзила холодную сталь в сердце соперницы. Черноволосая вздрогнула, по ее телу прокатилась волна судорожной дрожи и красивые глаза, мгновение назад полыхающие ненавистью, застыли навсегда.

Со стороны эллинов раздался гул отчаяния, а ряды ушкуйники взорвались криками ликования.

Эллины, потеряв магов, отступили их боевой дух был сломлен. Рогнеда медленно опустила руки, ее плечи ссутулились, а ноги подкосились, словно из нее выдернули стержень. Я едва успел подскочить и подхватить девушку на руки. Она была сейчас абсолютно беззащитна. Тяжелейший бой выпил ее досуха. На всякий случай уплотнил свой щит, но в этом уже не было никакой необходимости. Полностью деморализованные имперцы начали сдаваться, бросая оружие перед собой и поднимая руки.

Мой взгляд метнулся ввысь. Там, над всем этим хаосом, над дымом и смертью гордо реяло, не сдаваясь ветру, сине-алое знамя. Серебристый дракон на нем, озаренный косым лучом пробившегося сквозь тучи солнца, кажется живым, меч в его лапах выглядит, как капля чистой ярости, готовая упасть на кровавое поле.

***

Постепенно погасли очаги сопротивления по всему городу. Самых непримиримых уничтожили мои воины, остальные сдались на милость победителя. Вятка замерла, затаившись в трусливом ожидании. Ничего, я верну городу былую гордость и имя. С Шуйскими все равно придется разбираться. Что-то мне подсказывает, что наказ мертвого ватамана игнорировать не стоит.

Разбираться с пленными и мертвыми доверил подчиненным. А сам остался с Рогнедой.

Мы расположились там же в управе, в бывших апартаментах друнгара Ливелия — того самого седого офицера с эполетами, погибшего в самом начале битвы в подвале. Командующий эллинами обжился здесь основательно. Приемная, кабинет, столовая, спальня с роскошной кроватью, комнаты для прислуги, которая, кстати, куда-то сбежала. Их понять можно — у вольных в княжестве репутация соответствующая их буйному нраву. А у меня почти половина войска из ушкуйников да охотников.

Ну а мы пьем. Уже третью бутылку. Княжна устало развалилась на диванчике в кабинете. Лицо бледное, впалые глаза прикрыты. Ей надо сбросить напряжение боя. Ну а мне просто понравилось затрофеенное вино. В который раз наполняю бокалы. Один протягиваю Рогнеде. Она тут же залпом заливает в себя рубиновую жидкость. Не замечал раньше за ней желания напиться. Даже после плена она не искала успокоения в алкоголе.

— Твой бой был… особенным, — говорю я, прикладываясь к вину, — Личное?

Рогнеда смотрит на меня, губы чуть изгибаются — не улыбка, а тень боли:

— Ее звали Кларисса Спартокид. Внучатая племянница главы рода, — отвечает она, чуть растягивая слова, сказывается выпитое, — Мы встречались до войны. Балы, приемы, маскарады. Мир аристократии тесен.

Я замечаю, как темнеют ее глаза. Рогнеда отворачивается, вперившись пустым взглядом в висящий на стене ковер с изображением какой-то битвы имперцев. Ее пальцы нервно крутят хрусталь, губы подрагивают, — Прошлое иногда держит крепче, чем нам хочется, — продолжает она с горькой усмешкой, — Мы общались… Ближе, чем должны были дочери великих домов, соперничающих государств… — девушка поднялась и, пошатываясь, подошла к столу. Размашистым движением ухватила бутылку и попыталась налить вино в бокал. Не получилось. Рука дрогнула, и жидкость расползлась кровавым пятном по рукаву сорочки. Хмыкнув, Рогнеда, запрокинув голову, приложилась к горлышку. Мягко, но настойчиво забрал у нее бутылку:

— Не надо… — качаю головой, — Не поможет.

Гордо вскинув голову, с вызовом, она смотрит на меня. Теперь это точно та Валькирия, которую я встретил в Кочках.

— Откуда ты такой умный взялся, а, Раевский?! — губы кривятся в злой усмешке, — Все ты знаешь, все ты можешь. Всего год — и Великий князь дарует неизвестному дикарю из Заброшенных земель титул и право основания рода, Наследник называет другом, степняки считают сыном Бога, гордая княгиня Воронова приносит присягу, непокорное Пограничье признает своим ярлом, — она загибала пальцы пока не сжала кулак, коим с немалой силой двинула меня в грудь, — А одна сумасшедшая княжна готова раздвинуть перед тобой ноги, как последняя портовая шлюха, — и качнувшись, Рогнеда повисла у меня на шее и впилась мокрыми от вина губами мне в мои губы.

Прижав к себе податливое тело, отвечаю на поцелуй, длящийся неимоверно долго. Наконец, девушка отрывается от меня и, тяжело дыша, произносит:

— Ах, да, забыла. У этого варвара почему-то манеры, соответствующие графскому гербу, светящемуся на всех вещах. Тайное убежище, в которое можно попасть только с его дозволения, даже если знаешь, где оно находится. Стая черных волков в услужении. Ах, да, еще и воинские навыки, шокирующие выпускницу одной из лучших Военных академий цивилизованного мира и абсолютно не соответствующие его возрасту.

— Лютый не слуга, а друг, — я с улыбкой покачал головой.

— Раевский! Не заговаривай мне зубы! — от княжны покатились волны силы. Надо это дело прекращать. Пьяный сильный одаренный, сродни катастрофе. А Рогнеда сильна, безумно сильна, в этом я сегодня убедился. Ее слабость с резкими перепадами настроения, впрочем, как и желание — последствия проведенного боя. Призрак Ушаты хорошо раскачал источник княжны, а вот энергоканалы и тело оказались не готовы к такому потку маны. И сейчас у девочки обычный отходняк. Ей бы поспать. Вот только не получится — слишком сильно она возбуждена. Рогнеде могли помочь Карл или Радомира, но они заняты ранеными. Так что придется самому.

— Успокойся, — тихонько провожу ладонью по щеке, и давление силы спадает, — Когда-нибудь ты все узнаешь.

— Когда?! — прикусив губу, она требовательно смотрит на меня.

— Когда станешь частью рода.

Княжна замирает, глядя на меня с недоверием. Буйствующая только что энергия успокаивается, обволакивая ее источник.

— Когда? Не если? — закусив губу, она сжимает кулаки.

— Я не отдаю то, что принадлежит мне. Ни князю, ни императору, ни Богам, — в моем голосе звучит сталь.

— Но я…

Рогнеда не успевает договорить, за дверью слышится топот сапог по начищенному паркету и в кабинет без стука вваливается Стрежень:

— Измена, ярл! — с ходу выпаливает он, тяжело дыша.

— Докладывай!

— Ты должен увидеть сам, — ушкуйник кривится, не желая говорить неприятную весть.

— Веди! — быстрым шагом спешу вслед за выскочившим в коридор ватаманом. Слышу за спиной торопливые шаги княжны.

Мы спускаемся вниз, в подвал, с которого началась наша атака. Мародерка идет полным ходом. Ушкуйники и вчерашние крестьяне с похабными шутками и диким хохотом тащат все, что хоть чуть-чуть, по их непритязательному мнению, имеет какую-то ценность. Останавливать эту вольницу сейчас бессмысленно, разгоряченные боем люди просто не послушают, тем более им была обещана добыча. Главное, чтобы не начали грабить простых обывателей. Тогда придется принимать жесткие меры, вплоть до казней. Мы не захватчики, а освободители.

Пока шли по лестнице, несколько раз навстречу попались пленные, вытаскивающие на улицу трупы павших воинов — наших и имперских. Спустя несколько минут мы оказались в той самой комнате, где произошел наш первый бой. Тогда присматриваться к обстановке времени не было, сейчас же с интересом оглядываюсь вокруг. Судя по огромному столу, заваленному бумагами и расположенному посреди просторного зала с высоким сводчатым потолком, и картам, развешанным по стенам, здесь у эллинов было что-то типа оперативного отдела.

Это что же получается, мы первым же ударом полностью лишили имперцев командования? Не верю я в такие случайности. Не обошлось тут без вмешательства Богов или Ушаты, как пить дать. Кстати, давненько не слыхал я ехидное хихиканье Хель. Надеюсь, забыли про нас высшие. Только вот вряд ли. Я им для чего-то нужен, иначе не возилась бы со мной Хозяйка Стужи. Да и Радомира намекала, что мы под покровительством Богов ходим. Еще бы понять, какую плату они потребуют за свою непрошеную помощь.

— Вот, ярл, — Стрежень ткнул в кучу трупов, сваленных в углу комнаты. Да, именно здесь мы зажали остатки обороняющихся, оттого и лежат они сейчас так густо друг на друге, раскинув руки, словно решили напоследок поиграть в кучу-малу.

Склоняюсь над телом, которое указал ватаман. Ой, как интересно! Герб Евпаторов. И лицо такое знакомое. Совсем недавно наблюдал его в свите невестушки. Так вот откуда эллины узнали о нашем нападении! Я сжимаю зубы, скулы каменеют, взгляд в бешенстве скользит по комнате. Ватажники шепчутся. Все чаще звучит «Анастасия», «Евпаторы» и «предательство».

— Это измена, ярл! — Стрежень смотрит прямо, выпятив вперед бороду, его рука нервно теребит навершие кинжала. И я могу понять ушкуйника. Слишком многих мы сегодня потеряли. Есть убитые и в отряде ватамана, а это люди, с которыми он прошел не одну битву.

Из-за моей спины решительный шаг делает Рогнеда. Она твердо смотрит в глаза Стрежня, переводит взгляд на толпу, затем на меня. Люди затихают.

— Анастасия не предавала. Это не она.

— Ты уверена? — я киваю на лежащий перед нами труп.

— Абсолютно, — с полной уверенностью кивает она.

Я тоже не верю в вину Анастасии. Эллинка, конечно, еще та змея, но именно сейчас ей предавать просто не выгодно. Она одна, во враждебном окружении, посреди аномалии. Ее жизнь на данный момент целиком и полностью зависит от меня. Умру я — умрет и она. Или окажется в рабстве где-нибудь в степи, что для нее еще хуже. Но воинам этого пока не объяснить. Еще не остыла в сердце ярость боя, еще свежа боль от потери друзей. Они просто сейчас не в состоянии критически мыслить.

Оглядываю замерших в ожидании моего решения бойцов. Эх, как мне не хватает сейчас моих верных нукеров. Но и Сольвейг без охраны отпускать было никак нельзя. И кого отправить в Заброшенные земли? Рогнеду? Я ей, конечно, верю, но… Присягу она мне не давала. И что может у нее перевесить в такой ситуации — чувства, благородство, аристократический гонор или долг перед родом — гадать не хочу.

Стрежень? Он горит местью за своих людей. Но ушкуйник — по сути своей разбойник. И сентиментален только когда ему это выгодно.

— Я хочу, — мой голос звенит как сталь, давлю на окруживших меня людей ментально, сейчас не тот случай, когда можно заниматься морализаторством, — Чтобы об этом, — киваю на труп, — Никто не знал. Этого раздеть и сжечь вместе с остальными имперцами. Стрежень, — пристально смотрю на ватамана, тот от моего взгляда ежится, виляет глазами, но, пересилив себя, замирает, уставившись мне в переносицу, — Отдыхай со своими, и на рассвете выдвигайся в Заброшенные земли. Всех эллинов под стражу. Никого не выпускать, и к ним никого не подпускать. Анастасию тоже под арест, но относится как к высшей аристократке, кем она и является. Чтобы волос с ее головы не упал до моего возвращения. Понял? — придавливаю ушкуйника взглядом.

— Понял, ярл, — степенно кивает ватаман и, обернувшись, рявкает, — Ну, чего столпились?! Слышали ярла?!

Люди, зароптав, начали расходиться.

— Стоять! — останавливаю понуро разбредающуюся толпу. Окидываю воинов взглядом, стараясь остановиться на каждом, — Я найду, кто за этим стоит. Найду и накажу! Клянусь!

Хмурые лица светлеют. Голоса становятся веселее. Не дожидаясь лишних вопросов, ухожу. Мне есть над чем подумать. За мной гибкой тенью скользит Рогнеда.

Глава 4

Запах смерти висел над Хлыновым густым, приторным смрадом, смешиваясь с едкой гарью, тянущейся с окраин. Победа! Город наш. Знамя с серебристым драконом реяло над ним. Но площадь устилали тела — ушкуйники, ополченцы, имперские ветераны, перемешавшиеся в последнем смертельном объятии.

«Сколько на этот раз?» — промелькнула отрешенная мысль. Половина? Больше? Моя разношерстная рать, собранная на удаче и жажде мести, истекла кровью на камнях Вятки… Нет! Хлынова! Мы завоевали право вернуть городу старое славное имя! Я смотрел на них, уставившихся мертвыми глазами в холодное серое весеннее небо — на вчерашних пахарей, не успевших научиться воевать; на буйных волчар-ушкуйников, так и не дождавшихся дувана; на седых ветеранов, отбитых нами в лагере военнопленных и оставшихся со мной. И знакомое, застарелое, как давний шрам, чувство накатило, захлестнув душу глухой, вечной горечью.

Снова! В который раз! Бессмертие — это не дар силы. Это проклятие бесконечно видеть одно и то же: стекленеющие глаза, густая черная кровь, стекающая с серых камней, с жадностью впитываемая жирной землей, чтобы по весне родить новую жизнь…

Трупы — горы трупов. Сотни, тысячи раз в разных мирах, под разными знаменами. И всегда один вопрос гвоздем вбивался в сознание: «Почему?!». Почему везде, под всеми солнцами, люди с исступлением, яростью, фанатизмом режут себе подобных?! За клочок земли, который все равно поглотит время?! За блеск золота, превращающегося в прах?! За слова в древних книгах или призрачные идеалы?! Или просто так — потому что могут?! И нет этому конца, нет ответа. Только вечный круг: кровь, боль, смерть. И снова кровь.

Рядом бесшумно возникла Радомира. Старая княгиня, жрица Мораны, выглядела еще более высохшей, будто сама смерть ненадолго покинула свои владения. И ей непросто далась эта битва. А бедолага Карл так и вовсе отключился во время операции, отдав без остатка все свои силы раненым. Похоже, теперь мы надолго остались без лекаря. Пока баронет не восстановится.

Глубоко запавшие, но все еще острые, глаза княгини скользнули по площади.

— Пора, ярл, — голос ее был сух и трескуч, как разрывающаяся ткань. — Солнце к закату клонится. Душам путь в Навь открывать надо. И нашим, и чужим. Задержишь — заблудятся, озлобятся, начнут ворон звать да мор на живых насылать.

Я кивнул, не в силах вымолвить слово. Потерь не вернуть. Осталось лишь проводить достойно.

Погребальный костер разожгли на берегу Вятки, подальше от городских стен. Огромный, сложенный из толстых дубовых и березовых плах, он пылал багровым заревом, отражаясь в темной воде и в низких, тяжелых тучах, затянувших небо. Дым, густой и едкий, стелился по льду, смешиваясь с вечерним туманом. Тела уложили рядами. Наших ближе к центру, на чистые холщовые полотна, с оружием у пояса или на груди. Имперцев — по краям, без почестей, но и без надругательств. Смерть уравняла всех.

Радомира, облаченная в черные, вышитые серебряными нитями погребальные ризы, обходила пока еще не разожженный костер медленно, мерно ударяя посохом, увенчанным вороньим черепом, по льду и посыпая тела сушеными травами — полынью, чертополохом, беленой. Голос жрицы, усиленный магией, звучал низко и пронзительно, разносясь над рекой:

— Морена-Матушка! Владычица Тьмы, Хранительница Навьих троп! Прими души воинов, павших в честном бою! Одних — в светлые чертоги Сварога, под сень Перунову! Других — в поля Элизиума, к тенистым берегам Стикса! Отпусти боль, сними оковы гнева! Да обретут покой в обителях, уготованных им Богами их веры! Славим Тя, Великая! Веду души Твоей волей! Навий путь им укажи!

После этих слов, мы с Рогнедой, вскинув руки, пустили в кострище две волны огня, встретившись посередине, ярким пламенем они рванулись к небу. И тут же занялись, затрещали ветви, а следом взялись и толстые плашки.

Дым костра клубился, принимая причудливые формы — то воронье крыло, то конская голова, то лик самой Смерти. Воздух звенел от напряжения, наливаясь могучей, беспощадной и безразличной силой. Боги внимали. Чувствовались тяжелые холодные взоры Мораны и Хель, мелькали отсветы иных сил — грозного Перуна, мудрого Велеса для новгородцев, далекого Одина для ушкуйников-норманнов, мелькнул даже смутный отблеск силы Аида. Они приходили за своими.

Я стоял во главе своих уцелевших воинов. Рядом неподвижной статуей с холодным, жестким взглядом застыла Рогнеда. Стрежень, Щербатый, Кайсар с лесовиками, люди Радомиры — ушкуйники, контрабандисты, ополченцы с обожженными лицами и пустыми глазами. Все мы были связаны теперь не только общей победой, но и общей скорбью, общей кровью, пролитой здесь.

Когда последнее заклинание Радомиры отзвучало, и жрица склонила голову, наступила тишина. Только треск огня и шелест ветра, гуляющего по высушенным недавней зимней стужей, вросшим в прибрежный лед зарослям камыша. А потом из толпы вышел старый ушкуйник с дудкой-жалейкой. Заскрипел тростник, завыл протяжно, жалобно, поднимаясь над рекой, — плач по павшим. За ним подхватил другой, с гуслями. Струны зазвенели, как ледяные капли.

И тогда во мне что-то сорвалось. Горечь, ярость, скорбь — все смешалось в единый порыв. Я шагнул вперед, к самому краю льда, перед пылающим костром. Бросил на снег плащ. И начал плясать. Это не было мгновенным спонтанным порывом, пробужденным мистикой ритуала или продуманным поступком, призванным завоевать сердца воинов. Это была неудержимая потребность, древняя, как само человечество, выплеснуть жуть смерти в диком, безумном, безудержном танце жизни на речном берегу,

Топот сапог по подмерзшей, смешанной с серым снегом грязи — мерный, как биение сердца. Взмахи рук — широкие, рубящие воздух, словно мечом. Повороты, присядки, удары каблуком, с треском ломающие еще не успевший растаять ледок.

Люди замерли, глядя на меня. А потом, тряхнув сизой шевелюрой, за мной двинулся Стрежень. Грузный, кряжистый, он влился в ритм, его топот был тяжелее, но так же яростен. За ним — Щербатый, оскалив беззубый рот в густом зверином рыке, закрутился волчком. Потом Кайсар, отбросив лук, закружился, переваливаясь, как медведь. И вот уже задвигались, сначала неуверенно, потом все смелее, ополченцы — мужики с мозолистыми руками, юнцы с еще пухлыми щеками, сухие, как степной ковыль, но еще твердо держащие в руках оружие старики. Они плясали как умели, как плясали из века в век их деды на тризнах. Вот вскинула голову Рогнеда, глаза ее вспыхнули и она, с диким, воинственным визгом, вписалась в круг. Движения княжны резки, точны, полны неукротимой силы Валькирии, но в них была и своя, славянская, плавная ярость.

Мы плясали. Все вместе. Аристократы и простолюдины, ушкуйники и княжеские солдаты, охотники и крестьяне — все слились в едином ритме, в едином порыве перед лицом общего горя и общей победы. Чувство единения накрыло меня, как теплая волна. Кровь стучала в висках в такт топоту, дыхание слилось в единый гул. Мы были живы. Мы выстояли. Мы помним. И будем помнить.

Но вместе с этим единением, сквозь дым костра и ритм пляски, я вновь ощутил их присутствие. Тяжелое, властное, любопытствующее. Взгляды Богов, не ушедших после обряда. Хель, Морана, Перун, Один, Велес… Они наблюдали. Они вмешивались, питаясь нашей энергией. Их холодная, отстраненная воля витала в воздухе, их шепот пробивался сквозь шум крови в ушах. Обещания силы, намеки на судьбу, шелест крыльев воронья — вестников.

Нет! Яркая вспышка гнева прожгла мое тело янтарной искрой, взмыв в темнеющее небо. Я не пешка в ваших играх и никогда не буду ей! Я уже прошел это. Эта «помощь» — лишь аванс, за который потом потребуют сполна, вывернув душу наизнанку. Проклятие бессмертия — и так достаточно тяжелая ноша без их «милостей». Ярл Пограничья справится сам!

Я резко остановился, прервав пляску на самом пике. Поднял сжатый кулак к небу, к багровому зареву заката, скрывающему божественных зрителей.

— Слышите?! — мой голос, сорванный, но полный стальной воли, грохнул над рекой, заглушив на миг и жалобу жалейки и треск костра. — Хватит! Надзирать! Мы справились сами! Мы оплатили свою победу кровью! Не нужны нам ваши подсказки, ваши шепотки! Убирайтесь! И не лезьте без крайней нужды в дела Пограничья! Ваша «помощь» всегда сулит лишь новые беды! Уходите!

Тишина повисла, гулкая и напряженная. Воины замерли, смотря на меня с суеверным страхом и… пониманием. Даже Радомира прикрыла глаза, кивнув — она знала цену вниманию Богов. Чувство давления, присутствия, дрогнуло. Стало тоньше, отстраненнее, будто наблюдатели отступили на шаг, но не исчезли. Но даже этого хватило, чтобы почувствовать освобождение.

Я опустил руку. Восхищенный вдох пронесся по толпе. Музыка заиграла снова, но уже тише, задумчивее. Тризна началась. Караваи преломились, чарки с горькой брагой и крепкой водкой поднялись за упокой и за здравие живых. Я выпил свою чарку до дна — за павших, за их несостоявшееся будущее. Горечь хмеля смешалась с горечью во рту. Потом поднял вторую — за Рогнеду, стоящую рядом, за ее возвращение к жизни в бою. Она чокнулась со мной, ее глаза в отблесках костра горели пониманием и чем-то еще, глубоким и теплым.

— Хватит на сегодня, — сказал я ей тихо, голос внезапно охрип. Усталость, настоящая, костная, навалилась на тело ватной обволакивающей тяжестью, — Пойдем.

Она лишь кивнула, позволив мне обвить ее плечо. Мы молча прошли мимо пирующих воинов, мимо Радомиры, бессвязным речитативом бормочущей тихие заговоры над тлеющими останками, мимо Стрежня, молча, осоловевшими глазами, уставившегося в наполненную бражкой чашу. Шум пира отступил, сменившись тягучей пустотой ночи.

— Кто такие?!

Из темноты появились вооруженные люди. Двое тут же обступили нас с боков. Главный поднял фонарь, направив свет нам в лицо.

— Ослепил, — недовольно сморщился я.

— Просим прощения, ярл, — без капли раскаяния пробормотал воин слова извинения, — Служба.

— Происшествия?

— Какие происшествия?! — пренебрежительно усмехнулся щербатым ртом старший патруля, — Попрятались по норам как крысы. А ведь воинский город был в стародавние времена, мне дед сказывал. Тьфу, — он с презрением плюнул на мостовую, — Проводить тебя, ярл?

— Сами дойдем, не заблудимся.

— Ну, бывай тогда, а нам службу нести надо. Айда, мужики.

И троица, потеряв к нам всяческий интерес, бесшумно скрылась в темноте. Хорошие воины, матерые. Но слишком своенравные, независимые. Они со мной пока есть воинская удача и богатая добыча. А мне нужна гвардия. Преданная. Обученная. Сильная. Жадная до побед. Оттого и пришлось отправлять Сольвейг в Або. Слишком быстро закрутились дела в Пограничье. Надеюсь, покровительства княжича и охраны из нукеров хватит для того, чтобы в головы аристократов не лезли дурные мысли по отношению к ученице.

Погруженный в мысли, не заметил, как дошли до управы. Едва хватило сил смыть с себя пот и кровь прошедшего дня и рухнуть в мягкие перины, постеленные мне в бывших апартаментах друнгара

***

Сон навалился тяжёлой свинцовой тучей, утягивая в непроглядную тьму. Но вместо желанного покоя я оказался в странном, непонятном месте. Четко, словно наяву, я почувствовал ледяной, пробирающий до костей, ветерок, несущий с собой сладковатый запах тлена. Оглянулся и ничего не смог разглядеть. Пространство вокруг заполняла густая, словно смола, тьма, наполненная неистовой жаждой крови. Она шептала, гудела, ревела, отзываясь далёким лязгом металла и отголосками звуков ожесточенной битвы. Яростные крики воинов, стоны раненых, плач и стенания женщин, потерявших защитников и угоняемых в полон.

Постепенно бой начал стихать. Воздух стал теплей, могильный смрад сменился запахом сырости и плесени. Тьма отступила, и я увидел под ногами каменные плиты подземелья, того самого, по которому мы шли утром. Но теперь оно преобразилось: своды стали выше, коридоры шире, а стены украшали четкие руны, мерцающие тусклым багровым светом.

— Идём, ярл, — хриплый, властный голос, разрезал тишину.

Рядом со мной возник, словно соткался из тьмы Ушата. Не призрак, не тень, а живой, будто вырванный из времени. Высокий, кряжистый, с бородой, заплетённой в косы, в серебристой кольчуге. Глаза его горели живым огоньком, на губах блуждала добродушная усмешка:

— Ты взял город. Теперь пришла пора сделать выбор. Ты готов?

Я не ответил. Не было нужды. Только пожал плечами. Ватаман махнул рукой, зовя за собой и, развернувшись, направился вглубь подземелий. Я почувствовал, как его воля потянула меня за собой. Сопротивляться не стал, хотя легко мог разорвать эту связь.

Мы шли по коридорам, всё глубже, туда, где воздух становился тяжелее, а руны на стенах пылали ярче. Ушата молчал. Тишину нарушало только эхо от наших шагов и звон кольчуги древнего ушкуйника. Шли долго, мне показалось, что целую вечность. Наконец, остановились у массивной плиты, покрытой искусной резьбой — драконы, волки, переплетённые руны, от которых веяло желающей вырваться на свободу смертельно опасной неукротимой силой.

Ушата приложил ладонь к камню, и тот дрогнул, отползая в сторону с тяжёлым скрежетом. За плитой оказалась комната, освещённая неестественным мерцающим светом — так горят испорченные люминесцентные лампы. Помещение было заполнено сундуками, ларцами, грудами золота и серебра, высыпавшимися из истлевших мешочков самоцветами, сверкавшими, как звёзды в ночи. Тут и там грудами лежали мечи, щиты, кольчуги — оружие, чья сталь не знала ржавчины.

Ушата указал на массивную золотую цепь с чёрным обсидиановым диском, на котором были выгравированы какие-то иероглифы:

— Тэмдэг-ын Хаалга, — произнёс ушкуйник, — Врата Судьбы. Священная реликвия степняков. Мы взяли ее в ханской ставке на берегу Тангата. Веселое было дело, — воин одобрительно крякнул и обернулся на меня, — Отправь её Великому хану. Этот дар, поможет ему укрепить власть над Степью и заткнет злые языки, смазанные эллинским золотом. И он будет тебе должен. Сильно должен, — Ушата злодейски ухмыльнулся.

Я кивнул, запоминая. Тэмдэг-ын Хаалга. Ключ к союзу со Степью. Но взгляд мой притянул не только диск. В центре, на каменном возвышении, лежали три предмета. Бронзовый рог, инкрустированный серебром, с вырезанным на нём волком, как две капли воды похожим на Лютого. Секира с коротким древком, лезвие которой мерцало, будто впитало в себя свет звёзд. И перстень — тяжёлый, чёрного железа, с выгравированным драконом, сжимающим меч. Тот самый дракон, что теперь реял на моём знамени.

— Здесь вечевая казна Хлынова, — Ушата обвел рукой помещение, — Добытое ушкуйниками за века. Но не это главное, — Он указал на рог, секиру и перстень, — А это — наши символы власти. Рог — чтобы звать вольных людей на бой. Секира — чтобы карать врагов. Перстень… — он замолчал, его глаза сузились, — Перстень — это Хлынов. Его душа. Его право. Надень его, и город твой. Но знай, ярл, это не дар. Это долг. Беречь землю, защищать вольницу, держать слово перед мёртвыми и живыми. Шуйские не приняли на себя этот долг. Они здесь чужие. Их род проклят. Если отдашь им Хлынов — проклятье ляжет на тебя и твоих потомков. На всех, кто тебе дорог, — Ушата смотрел на меня глазами полными клубящейся тьмы, — Ты можешь отказаться. Скажи — нет, и ты проснешься рядом со своей княжной, а наутро ничего не вспомнишь.

Могу. Конечно, могу! Разум истошно вопит: «Уйди! Спокойно проснись рядом с Рогнедой, забудь этот сон, как утренний туман! Тебе хватает проблем, тайн и загадок!» А сердце и душа настойчиво шепчут обратное. Эти предметы — не просто артефакты, а ключи к тайнам, древним, как само мироздание. Что за секреты хранят эти реликвии? Какие знания скрывают? Вопросы кружились в голове, все сильней разжигая любопытство исследователя. Забыть о них — означает затушить искру, что горит во мне, требуя ответов. Ту искру, которая заставляет меня оставаться человеком.

Ушата смотрел, его тёмные глаза были непроницаемы

— Выбирай, ярл, — сказал он, голос его рокотал, словно дальний гром. — Путь известного, или путь вечного?

Моя рука на мгновение замерла над перстнем, и я ощутил в пальцах обжигающий холод металла:

— Выбор сделан, — мне показалось, или в голосе ватамна промелькнуло облегчение, — Ещё одно, ярл, –Ушата замялся, — Мои кости. Я покажу где. Проведи обряд. Дай мне покой. Ты — Верховный ватаман. У тебя есть право.

Я кивнул. Не из страха или долга. Из уважения. Ушата был воином. Таким же, как я. Он заслужил покой.

— Покажи, — сказал я.

Он повёл меня по древним коридорам наверх. И с каждым шагом я все сильней осознавал, что эти лабиринты теперь для меня открытая книга. Здесь я уже никогда не заблужусь. Мы оказались в одном и тупиков, почти у самой поверхности. Ушата коснулся покрытой мутной слизью стены, камень под его рукой дрогнул, и часть кладки осыпалась, открыв нишу. Там, в пыли и паутине, лежали кости. Пожелтевший череп смотрел на меня пустыми глазницами.

— Делай, что должно, ватаман — сказал Ушата, и его фигура начала таять, растворяясь в полумраке, — И помни: Хлынов — не добыча. Хлынов — воля.

Фигура воина растворилась в затхлом воздухе. Тьма сомкнулась, я остался один.

Горе мое, горе, горе мое, горе,

Горюшко большое.

Когда к этому горю, когда к этому горю

Родна матушка пришла.

Говорила бы я с нею, говорила бы я с нею

Сознание включилось резко, будто по щелчку пальцев. Надо мной нависал парчовый балдахин огромной кровати, рядом сладко посапывала Рогнеда, а кожу указательного пальца правой руки холодил массивный перстень из сна. А из кабинета доносился тихий, мелодичный полустон:

Расти, дочка, детей, расти, дочка, детей,

Как я узрастила.

Горюй, дочка, горе, горюй, дочка, горе,

А как я горевала.

Ходи к матушке в гости, ходи к матушке в гости,

Пока матушка жива.

Едва вышел из спальни, мне в пах уперлись мягкие упругие ягодицы. Хозяйка этого богатства замерла, пение прекратилось и на меня через плечо уставились два заплаканных небесно-синих озера в обрамлении густых рыжих ресниц:

— Ой! — пискнула дебелая девица лет семнадцати и отскочила от меня прижав к необъятной груди грязную, мокрую тряпку, которой она только что мыла полы, — Простите, господин, я не знала, что Вы здесь, — залепетала поломойка, намереваясь зарыдать.

— Кто такая? — спросонья голос оказался хриплым и грубым. Лицо девицы скривилось, губы задрожали, — Да успокойся ты, не злюсь я.

— Так Веселина я, — срывающимся голосом, загнусила рыжая, — Завсегда тут убираю по утрам.

И как ее охрана пропустила?

— Не похожа на Веселину ты, — девушка испуганно сжалась, — Скорее на Плаксу похожа, — улыбнулся я, — И кто тебя пустил сюда?

— Так господин Щербатый направили, — мелко закивала девка, наконец, убрав тряпку от груди, — Велел, чтобы блестело все, как… — она замялась, а лицо ее вспыхнуло огнем.

— Плакала почему? Обидел кто?

— Нет, господин, — от мотания головой, рыжие волосы заметались языками пламени.

— А что рыдала тогда?

— Так песня жалостливая, господин.

Тьфу! Я думал, ее мои вояки помяли, а у нее песня жалостливая.

— Ступай, Веселина. Щербатому скажешь, что я распорядился не беспокоить.

Девица кивнула и, подхватив ведро, бесшумно метнулась к двери, — через мгновение о ее присутствии напоминали только мокрые разводы на полу. Да эрекция… Только сейчас понял, чего так напугалась девка. Разговаривал с ней в одних трусах и в полной боевой готовности. За дверью послышался шлепок, полупикск-полувсхлип и икающий хохот Щербатого. Значит, все-таки помяли девку. Ну, и ладно. Не убудет с нее.

Вернулся в спальню, задумчиво посмотрел на спящую княжну и стал натягивать штаны. Меня ждут Подземелья.

Изрешеченные пулями, обожжённые магией и заляпанные кровью стены напоминали о гремевшем вчера в этом зале кровопролитном бое. Я стоял у входа в подземелья, глядя на черный зев, ведущий в недра земли. Древние лабиринты будоражили кровь и манили своими тайнами. Часовые у лестницы молча проводили меня взглядами, когда я шагнул в затхлую темноту. Они не задавали вопросов, не по чину, но я чувствовал их любопытство.

Я спускался глубже и глубже. Фонарь в руке отбрасывал тусклый свет, выхватывая из мрака влажные стены и руны, едва заметные под слоем слизи. Извилистые коридоры, крутые лестницы, узкие переходы. Я шел уверенно, ведомый древним артефактом, нежно, словно ручной зверек, обнимающим мой палец.

Запах сырости и гнили ударил в ноздри. Передо мной была та самая массивная дверь, покрытая резьбой. Я уверенно коснулся камня, как это сделал Ушата во сне, тяжелая плита дрогнула и отползла с пронзительным скрежетом, открывая сокровищницу.

Все, как во сне. Сундуки, ларцы, груды золота и серебра, самоцветы, мечи, щиты… В центре, на каменном возвышении, бронзовый рог и секира. Рядом — золотая цепь с обсидиановым диском. Перстень ожил, запульсировал живым теплом, настойчиво требуя подойти к реликвиям. Сопротивляться не стал ­ — тут наши желания совпадали.

На постаменте обнаружил не замеченный во сне, изрядно потертый, но все еще добротный кожаный пояс с петлями под артефакты. Странно, сколько он тут пролежал? Три века? Четыре? Или больше? Если даже его положили сюда во времена конкисты аномалии — больше трехсот пятидесяти лет. А выгладит, как будто за ним каждый день ухаживают — кожа эластичная, не задубевшая от времени.

Рукавом смахнул пыль с вещей, опоясался, прицепил рог, вдел в петлю секиру, и неугомонное колечко тут же успокоилось, мне кажется, даже заурчало удовлетворенно. Вот и отлично. Сунул в карман штанов Тэмдэг-ын Хаалгу, смотри-ка, запомнил и даже выговорил без запинки. Непочтительно сунул, да простят меня духи Степи, но сумку взять с собой я не догадался. И напрасно, мне еще Ушату в чем-то выносить отсюда. Хотя, вот этот мешок вроде целый. Высыпал на пол какую-то бижутерию, еще раз огляделся и замер.

А ведь об этом месте никому нельзя знать! Если весть о казне Хлынова разойдется, Шуйские, не дожидаясь окончания войны, поднимут свою гвардию, чтобы вырвать город из моих рук. Империя, не медля, двинет легионы, чтобы раздавить нас. Да и Великий князь неизвестно как себя поведет. А если здесь есть реликвии, подобные Тэмдэг-ын Хаалга? Вещи, священные для Новгорода, Императора, эребов, да даже просто могущественных родов? Тогда бойня станет неизбежной. Хлынов превратится в вечное поле битвы, где Пограничью не устоять. Пока не устоять.

Плита, полыхнув рунами, встала на место, отрезая меня от несметных богатств. Когда-нибудь, когда я придумаю, как их легализовать, не вызвав у сильных мира сего приступа всепоглощающей алчности, они пригодятся. А пока пусть полежат до лучших времен. А меня ждет прах Ушаты. Да и гонцов к Великому хану пора слать, чтобы успели добраться до Орды, пока реки не разлились. Без отвлекающего удара со стороны степи, Хлынов мне не удержать.

Глава 5

В комнате отдыха за кабинетом Великого князя Ингвара Лодброка царила тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Густой аромат дорогого виски, смешанного с табачным дымом, клубящимся в тусклом свете бронзовых светильников, висел в воздухе. В недрах глубоких уютных кресел едва угадывались мужские силуэты.

— Йотуны меня забери, как ему это удалось?! — с жаркой экспрессией воскликнул Ингвар и опрокинул в себя выдержанный виски с эребских Зеленых островов, — Гадость! — скривился Великий князь, — Славка, водки налей, а это убери! — он брезгливо оттолкнул от себя бокал.

Бежецкий криво усмехнулся и, привстав, заменил вычурный графин с теснёнными золотом буквами под рядами медалей на черной дорогой бумаге, наклеенной на резном стекле, на обычную прозрачную бутыль. С этикетки, радостно прищурившись, улыбался, нанизанному на вилку огурчику, бородатый мужик в картузе. Ярослав кивнул Лобанову, и оба князя допили свой виски, тут же наполнив, стоявшие тут же на столе рюмки, кристально прозрачной водкой.

— Что скажешь, Юра? Мы подсадили его на наши поставки, сыграли в темную Абылая, что еще неизвестно как отзовется в будущем, — уже спокойней обратился Ингвар к руководителю «Ока», — Парень должен был набить шишек и приползти к нам за помощью, а вместо этого мы получили в Пограничье непредсказуемую силу.

Лобанов сидел, крутя в пальцах налитую рюмку. В его поблескивающих в полумраке глазах читалась напряженная работа мозга. Его губы беззвучно зашевелились, словно князь проговаривал про себя какие-то доводы и аргументы. Он сделал глоток водки не чувствуя вкуса и крепости, выдержал паузу и тихо заговорил:

— Моя вина. Мы недооценили парня, Ингвар, ­– он, скривившись, покачал головой, — У нас слишком мало данных для анализа. Психологический портрет не складывается. Он не должен был вести себя так зрело, так расчётливо. Все, что мы о нем знаем, говорит, что парень привык решать все вопросы силой. В Або, за очень короткий срок он оставил после себя яркий кровавый след. Да и в степи действовал больше как воин, а не как политик. А тут… Первое: его авторитет. Пограничье не принимает Новгород или Империю. Вольница ненавидит аристократов — титулы, их воевод, их свиты. Сколько раз рода пытались туда влезть. Силой. Хитростью. Наши. Имперские. Их отвергали. Почему? Они требовали подчинения, навязывали свои правила, игнорировали местные обычаи. Федор действует иначе. Он говорит с ними как равный. Обеспечивает победы, добычу, чувство значимости. Он один из них. Агентура сообщает, что среди ушкуйников ходят слухи, что духи древних ватаманов выбрали его преемником. Эти слухи укрепляют его влияние: вольница видит в нём своего лидера, а не нашего ставленника.

— У тебя появились агенты в его окружении? — заинтересовался Великий князь, — Или Наталья нашла способ обойти помехи аномалии?

— От Натальи известий нет, только те, что привез Олег, — несмотря на напускное равнодушие в голосе Лобанова проскользнули хорошо заметные нотки тревоги. — Последнее время к Раевскому, или, правильнее говорить к ярлу Рагнару, — Великий князь скривился, как от зубной боли, но Юрий Мстиславович, словно не замечая недовольство князя, продолжил, — прибилось много разного народу. Его войско постоянно пополняется. Вольница любит удачливых. Подвести к нему своих людей труда не составило. Но Раевский и не скрывается. Он ведет себя нарочито открыто, словно показывает нам, что лоялен Новгороду.

— А на самом деле?

— Информации, что Раевский собирается пересмотреть наши с ним договоренности у меня нет. Он не доволен навязыванием ему невест, и хочет вытребовать преференции, но это мы и так знали. Неожиданно, но в наши расклады вмешалась Рогнеда, — Лобанов посмотрел на подавшегося вперед Бежецкого, — Слава, она сейчас второй человек в войске Рагнара. И, боюсь, их отношения гораздо серьезней и глубже, чем деловые. И это не благодарность спасенной к спасителю.

— Я его убью! — захрипел Бежецикий, скрипнув зубами.

— Сомневаюсь, — покачал головой Юрий Мстиславович, — Для этого тебе надо оказаться в Пограничье, добраться до парня, миновав его охрану, нейтрализовать собственную дочь, и лишь потом схлестнуться с Раевским, который и сам не слабый воин и одаренный. Он уже сейчас сильнее тебя.

Бежецкий фыркнул:

— Молокосос!

— Этот молокосос играючи размазал имперского магистра из ветеранов Аксумских войн.

Ярослав еще раз фыркнул, но уже не так уверенно, а Ингвар задумчиво покивал головой. С Аксумским царством у Империи два десятка лет назад случилась серьезная война, едва не закончившаяся поражением эллинов, где хваленая выучка, магия и тактика имперцев столкнулись с древними ритуалами жрецов-некромантов, чья мощь основывалась на жертвах и запретных артефактах. Ветераны той войны выжили благодаря исключительному мастерству, что сделало их одними из самых опасных и опытных бойцов цивилизованного мира.

— А Рогнеда, — Лобанов усмехнулся, глядя на играющего желваками на скулах друга, — Одолела в поединке Клариссу Спартокид.

— Черную смерть?

Ярослав Всеволодович прекрасно знал о противостоянии дочери с эллинкой, начавшегося еще с международных школьных соревнование по магическому бою. И всегда гений рода Спартокид была сильнее.

— Её, — кивнул Юрий Мстиславович, — И это, прошу заметить, после плена, едва отойдя от болезни. А если учесть силу ученицы Раевского, значительно возросшую за короткий период — простолюдинки из трущоб, осенью еще и не знающей о своей одаренности, на ум приходят очень интересные и многообещающие выводы.

— Кстати, ты выяснил, зачем он отправил сюда девчонку с такой серьезной охраной? — вмешался Великий князь.

— Да тут все просто, — махнул рукой Лобанов и выпил, — Он набирает лояльных слуг для своего рода, пользуясь твоим дозволением, Ингвар. Она знает трущобы как свои пять пальцев, выросла там, и мои агенты не могут за ней уследить. Но одно ясно: её нельзя трогать. Более того, её нужно оберегать от других аристократов. Ярл Рагнар пока лоялен Княжеству, но если с девочкой что-то случится, Пограничье станет для нас потерянным — вольница не простит, — Лобанов специально заострил внимание на титуле Федора в Пограничье, не том, что даровал Раевскому Великий князь, а том, что тот получил среди вольницы по праву силы.

— Кто провозгласил его ярлом? — голос Великого князя был излишне резок.

— Княгиня Воронова со своими людьми, глава Гильдии вольных охотников в Кочках Фроди Рагнарсон по прозвищу Старый Ворон, ватаманы Стрежень, Щербатый, Лихой, Улыба, чернь.

— Все Пограничье, — задумчиво протянул Ингвар.

— Не только. Новгородское братство раскололось. Старши́на во главе с Мурманом постановили распустить южную Гильдию и низложить Ворона, за попрание традиций вольного общества. В ответ вольные из низовых ватаг, а это боевое большинство, ходящее в аномалию, выразили старши́не недоверие, поддержав Рагнара. Ушкуйники готовы вцепиться друг другу в глотки.

— Как ты это допустил?! И почему не доложил раньше?! — атмосфера в помещении начала давить, у Великого князя стала проявляться его медвежья сущность.

— Сейчас и докладываю, — спокойно пожал плечами Лобанов, товарища по детским играм он знал хорошо, и сейчас Ингвар не гневался, а скорее делал вид, — Сам узнал пару часов назад.

Юрий Мстиславович не чувствовал за собой вины. Доклад о распрях в братстве накануне посиделок принес Молчан. Глава «Ока» еще не успел его изучить досконально, но пользуясь оказией и неформальной обстановкой, решил поставить Ингвара в известность о не очень приятных новостях.

Хотя, что тут неприятного? Мурман со своими головорезами зарвался. Их надо было убирать еще когда вскрылись контрабандные дела, в которых замазалась Гильдия и Кракен. С Кракеном кардинально решил вопрос Раевский. Немного преждевременно. Бандита еще можно было поиграть. А вот с Мурманом рано или поздно пришлось бы что-то делать «Оку». И как повело бы себя братство в ответ на вмешательство в их дела не известно. Вольные горой стоят за свои привилегии. А тут охотники с ушкуйниками сами разберутся, а он, как глава Службы безопасности Великого Новгорода просто поспособствует, чтобы решение было на благо княжества.

— Завтра все подробней обскажешь, — успокоился Великий князь, — Какие предложения у тебя по Раевскому? Шуйские уже воду мутят, требуя вернуть им Вятку.

— Мутят воду младшие Шуйские. Глава рода все понимает. Они сами, без сопротивления, отдали город. А Федор его отбил с боем, Вятка принадлежит ему теперь по праву. У нас Шуйские могли что-то просить, если бы в освобождении участвовали твои войска. А так, это спор двух родов, ты тут можешь выступать только в роли арбитра. И закон на стороне боярина Раевского. Вернее, теперь уже ярла Рагнара.

— И? — Ингвар с интересом посмотрел на своего верного пса — большого специалиста по хитрым схемам и интригам. Вот и сейчас чувствовалось — Лобанов что-то затеял.

— Предлагаю оставить все как есть, ­– тонко улыбнулся глава «Ока», — Владимир Шуйский стар и болен, ему осталось не долго. А наследники давно поглядывают в сторону Империи и эребов…

— Думаешь, оттуда ветер дует? — мрачно перебил Юрия Мстиславовича Великий князь, и комнату опять затопила звериная мощь Лодброков.

— Не исключаю такую возможность. Но вряд ли. Скорее у юных оболтусов ретивое взыграло. Вот и пусть схлестнуться с Раевским. Предполагаю, их ждет большой сюрприз.

— У меня там дочь! — зло вмешался в разговор молчавший до сих пор Бежецкий.

— У меня тоже, — отрезал Лобанов, — И знаешь что? — Юрий пристально посмотрел на друга, — Я даже рад этому.

Брови Бежецкого удивленно взметнулись вверх. Великий князь одобрительно хекнул. А Лобанов пояснил свою мысль:

— Пойми, Слава. Нашим девочкам выпала возможность встать у истоков основания Великого рода. И они это давно поняли, в отличие от тебя. Но ты всегда был упертым, — Ингвар с Юрием усмехнулись, глядя на насупившегося Бежецкого, — А потом… Тебе не нужны внуки с Древней кровью?

— Это еще не доказано… — буркнул Ярослав.

— Аналитики дают вероятность больше семидесяти процентов.

— Все равно, — уперся Бежецкий, — Там уже сосватаны Наталья и эта эллинка.

— Балбес ты, Славка, — добродушно усмехнулся Ингвар, собственноручно разливая водку, — Прямой как рельса и такой же твердый. Наташка с Анастасией фактически навязаны парню. А твоя Рогнеда, судя по всем докладам Юркиной агентуры, уже почти жена.

— Почти, — не сдавался Ярослав, — Моя дочь греет постель какому-то проходимцу! К отцу вернуться отказалась! Самостоятельная чересчур стала! Выпорю! — все сильнее заводился князь, — А этого ярла самозваного убью!

Ингвар с Лобановым с усмешкой переглянулись. Друзья прекрасно знали, что такой злой и горячий с виду князь души не чает в своих дочурках и никогда не повышал на них даже голоса. Правда, дочери и не давали до некоторых пор такого повода. Но времена меняются, детишки растут. И вот уже суровый и жесткий как сталь князь Бежецкий до одури боится выпускать подросших кровиночек из семейного гнезда.

— И мне придется тебя казнить! — перебил бурлящий поток возмущения Великий князь. Бежецкий замер с выпученными красными от бешенства глазами и открытым ртом.

— С какого?! — с трудом выдавил он.

— С такого! — передразнил его Ингвар, — Не хотел сейчас говорить. Думал сообщить о награждении, когда Рогнеда с Федором будут в княжестве. Нападение на кавалеров «Молота Тора»! Или ты собираешься вызвать Раевского на дуэль? Очень не рекомендую тебе этого делать, — Великий князь покачал головой, — Не уверен, что даже я справлюсь с этим молодым человеком…

Ингвар вспомнил первую встречу с Федором, когда родовую силу, выражаясь образно, прижали к земле и отшлепали как нашкодившего котенка. О чем-то подобном говорил и Верховный жрец.

— Да и пороть героиню Великого княжества, согласись, так себе идея…

— Да ну вас! — буркнул Бежецкий. Но было видно, что князь остыл. Да и, признаться честно, сейчас Ярослава распирала гордость за дочь. Высшая боевая награда княжества — это очень серьезно! Знать бы еще за что. Он исподлобья посмотрел на друзей. — За что хоть? Задание она провалила, в плен попала.

— В плен сначала попала моя группа, — дернул щекой Лобанов, — А у опытного палача заговорят все, сам знаешь. Против Рогнеды и Волков играли «Орлы Зевса». У нее не было шансов.

— Уничтожу! — прошипел Бежецкий.

— Кого? «Орлов»? — покачал головой князь Юрий, — Так это уже сделал наш потенциальный зять со своей ученицей. Леонид погиб, остатки элиты отдыхают и дают показания на островах в лагере для военнопленных. Олег еще в предпоследний вылет в Пограничье их вывез в княжество. Что касается Лакапиных, то такого рода нет больше. Василий остался, но ему жить не долго, погостит у меня — и повесим. Еще бабы с ребятишками и горстка слуг. Но их уже начали рвать бывшие союзники.

— А Стас?

— А Стасу с племянником расправил крылья Раевский. Как он умеет, — сильных, поживших и не боявшихся крови мужчин передернуло, — Гвардейцев рассадил по кольям.

— Чудовище! — только в голосе Бежецкого было больше одобрения, чем презрения или брезгливости.

— Все еще хочешь схлестнуться с парнем? — усмехнулся Ингвар.

— Да ну вас! — повторился Бежецкий, опрокинув рюмку.

— И, Слава, напиши Рогнеде, — серьезно посмотрел на друга Лобанов, — Девочка переживает, что пленом опозорила род. А лучше загляни ко мне завтра. Рагнар захватил в Вятке узел связи, теперь имеем постоянный канал с Пограничьем. Вот и поговоришь с дочерью.

— Спасибо, — благодарно кивнул Ярослав.

— Юра, — Ингвар впился взглядом в Лобанова, — Приглядывай за Рагнаром. Он должен оставаться с нами. Титул ярла за ним признаем, — Великий князь не весело усмехнулся. А куда деваться? Это уже свершившийся факт и лишнее упрямство на пользу не пойдет, зато признание может положительно сказаться на изрядно подпорченном мятежом и отступлением имидже княжества в Пограничье, — Дочерей к слежке не привлекайте. Они девочки умные и так разберутся, как себя вести. А противопоставлять их Раевскому ни к чему. Удели особое внимание эллинам, не доверяю я им. И, Юра, — Лодброк отпустил свою родовую ауру, — Здесь ошибок быть не должно. Иначе тебя не спасет наша дружба, — и сбивая тяжелое напряжение уже спокойно добавил, — И хватит о делах. У нас пьянка или как?

***

В шатре Великого хана Абылая пахло сушеными степными травами, кожей, дымом костра и кислым, бодрящим, как утренняя свежесть, кумысом. Тусклый свет масляных ламп освещал низкий стол, за которым сидел хан и самые знатные нойоны степи. Напротив, на войлочном ковре, стоял гонец — молодой воин из рода Кызыл-Жал, невысокий, крепкий, с обветренным лицом и шрамом через бровь. Его одежда выделялась простотой среди роскошных халатов степной аристократии. Осанка, жесты и жесткий, пронизывающий насквозь, совсем не юношеский взгляд говорили о серьезном боевом опыте гонца. В руках парень крепко держал свёрток, завёрнутый в чёрную ткань, который категорически отказался показать ханским телохранителям-турхаутам. Дело дошло бы до вооруженной стычки, если бы не приказ Великого хана пропустить посланника Гесера.

Абылай пытливым мудрым взглядом с нескрываемым интересом смотрел на воина. В жестких желтых хищных глазах то и дело мелькала веселая ирония. Тишина была тяжёлой — гонец стоял гордо, не опуская взгляда, вместо того, чтобы упасть ниц перед ханом и наиглавнейшими людьми степи. Крашеные хной волосы мокрыми прядями прилипли к вспотевшему лбу, ноздри вздувались от тяжелого дыхания, верхняя губа подрагивала, обнажая белые зубы. Молодой воин чувствовал направленную на него злобу и готов был ответить любому, кто посмеет бросить вызов его хозяину. Ибо здесь и сейчас он был голосом Великого Гесера. А после взятия Нократа, именно под таким именем в степи знали Вятку, у примкнувших к Рагнару кочевников сомнений в том, что они служат сыну Тэнгри не осталось.

— Говори, Кызыл-Жал, — сказал Абылай, его голос был низким, но тёплым, как у старшего, приветствующего достойного воина. Хану понравился этот молодой гордый воин. Как он готов был ценой собственной жизни оборонять то, что предназначалось только хану. В козни от Гесера Абылай не верил. — Какие вести ты привез от сына Тэнгри? И что за вещь в твоих руках, за которую ты был готов умереть?

Гонец уважительно, как младший старшему поклонился и выпрямился, обведя горящими глазами нойонов. По шатру прокатился недовольный ропот.

­– Великий хан, я Тархан, сын Батыра из рода Кызыл-Жал. Мой господин, Великий Гесер, сын Тэнгри, Владетель Проклятых земель, признанный вольницей Пограничья ярлом, шлет привет брату своему Абылаю, — шатер возмущенно загудел, ханские турхауты схватились за клинки. Какой-то северный бродяга, самозванец помел поставить себя вровень с Великим ханом! Неслыханно! Это оскорбление и унижение для всей Степи! Абылай вскинул руку, заставляя людей замолчать.

— Что хочет мне сказать мой небесный брат? — на тонких бледных губах Великого хана заиграла змеиная улыбка. Он оценил приветствие Гесера, в котором прямо говорится, что Гесер признает божественное происхождение ханского рода.

— Господин в жестокой битве разбил эллинов и взял Нократ. Пограничье идёт за ним. Кара Мысты — княгиня Воронова присягнула ему, ватаги ушкуйников называют его ватаманом. Он предлагает укрепить союз степи, Новгорода и Пограничья, чтобы вместе противостоять алчной Империи и злобным тварям Проклятых земель. В подтверждение своих слов господин просит тебя, Великий хан, принять этот дар, — воин шагнул вперёд и осторожно, с трепетом положил свёрток на стол перед ханом.

Абылай посмотрел на дар, чувствуя странное тепло, исходящее от чёрной ткани. Его пальцы дрогнули, когда он взял сверток в руки. Осторожно, почти с благоговением, хан развернул ткань. На его лице заиграли золотые всполохи, а фигура полыхнула ярким светом. Тэмдэг-ын Хаалга — древняя реликвия, символ власти над Великой степью, дарованная первому хану — Алтан-хану, признала своего нового владельца. Абылай замер, его дыхание стало чаще от охватившего тело чувства эйфории и безграничной силы.

Хан узнал вещь, уютно устроившуюся у него в руках и испускающую живое тепло. Тёмный металл, выгравированные знаки, едва уловимая энергия, говорящая о древней силе. Древняя реликвия, утерянная несколько веков назад — ключ к власти, полный и безоговорочный. И Гесер отдал его просто так, прислав с простым воином. Хан поднял взгляд на Тархана, его глаза светились восхищением.

— Тэмдэг-ын Хаалга, — произнёс Абылай тихо, почти шёпотом, — Гэсер прислал ключ к сердцу степи с тобой, сыном рода Кызыл-Жал. Он чтит прямых и смелых воинов, а не плетущих сети интриганов. Его душа — как ясное небо, и это говорит о нём больше, чем победы.

Тархан кивнул, его голос остался твёрдым, но уважительным.

— Господин знает и любит степь и чтит ее народ.

— Ложь! — рявкнул Койкыс-нойон вскакивая с места, его каркающий голос разбил тихое течение беседы, — Этот бродяга — самозванец! А твой язык Кызыл-Жал поганый и лживый, как шелудивый хвост шакала. Тэмдэг-ын Хаалга утеряна много веков назад. Откуда она может взяться у какого-то юнца из Пограничья?! — мужчина презрительно плюнул на потертый, почерневший от крови, оставшейся еще со дня битвы за Нократ, сапог гонца, — Я сдеру с тебя шкуру, голодранец, и прикажу бросить ее у порога своей юрты, чтобы вытирать об нее грязь со своих гутул.

Часть нойонов одобрительно загудела, согласно замотав сивыми мочалками бород.

Это уже был вызов не Тархану, а самому хану. И Абылай прекрасно понимал, почему Койкыс решил выступить именно сейчас. Глава рода Жылан один из лидеров опозиции, метящий на место Великого хана. Абылай давно бы закатал его в войлок и выбросил в Ертыс. Но тогда междоусобица вместо тихих интриг и взаимных подлостей перейдет в горячую стадию. А степи и так хватает трудностей. Кочевья зажаты между Проклятыми землями и Империей.

Свободные земли только на севере. Но там начинается сплошная тайга, неспособная прокормить тучные отары. Еще немного и начнется джут. Такое бывало и раньше. Но тогда можно было попросить помощи у Новгорода или пойти в набег на Империю. А сейчас и те и другие схлестнулись в схватке. На северных границах эллинов не протолкнуться от наемников и прочих авантюристов, желающих заработать на крови — своей и чужой. И в степи нужен мир, чтобы собраться с силами, родам объединиться и огнем пройтись по плодородным имперским провинциям. Тем более Евпаторы в этот раз пропустят орду вглубь территории без боя. Глупый Император эллинов совершил огромную ошибку, унизив род, хранивший мир на границе.

Хан не хотел совершать ошибку своего коллеги, пытаясь лавировать между родовыми интересами, играя на взаимных обидах и противоречиях. Но появление Тэмдэг-ын Хаалги полностью меняют расклады в его пользу. Если только будет время разобраться, как действует древняя реликвия. Ведь не только силой она наделяет своего владельца. Таких артефактов полно. Тут должно быть что-то другое. Но для этого надо поговорить с Мункэ-тенгри. Именно времени и разговора со жрецами и не хотел дать ему Койкыс, почувствовав угрозу всем своим тщательно лелеемым планам. Дурак! Баран, ослепленный жаждой власти, не видящий ничего дальше собственного носа.

Степь не может вечно жить скотоводством и редкими набегами, которые становятся все более кровавыми, унося жизни лучших багатуров. Это путь к упадку. Немногочисленные города, уцелевшие после краха Росской империи, превратились в шумные базары, а не в очаги прогресса. Промышленность умерла, сельское хозяйство не развивалось, шахты стояли заброшенными.

Степь нуждалась в городах, фабриках, школах, рудниках. Нужны были инженеры, строители, учителя, учёные. Нужны образованные маги, а не самородки шаманы и жрецы. Но где их взять? Империя, боясь усиления степи, запретила торговлю с кочевниками и закрыла свои учебные заведения для юношей из степных родов. Поэтому Абылай отправил своего сына Бахтияра и нескольких знатных юношей учиться в Княжество, к северянам. Это было частью его договорённостей с Ингваром. И отправит ещё. После войны Новгород пришлёт специалистов, чтобы строить города и развивать благословенные земли степи.

А такие, как Койкыс, цеплялись за старину, сеяли раздор и усобицы, мешая движению вперёд. Взяв в руки Тэмдэг-ын Хаалгу Абылай увидел реальный шанс сломить их сопротивление, повернуть свой народ в сторону прогресса. Но только если успеет разгадать тайну древней реликвии и заручиться поддержкой жрецов.

Хан уже собрался приказать турахаутам зарубить нойона, но вперед выступил гонец:

— Мои слова — правда, нойон, — он словно выплюнул этот титул, презрительно скривившись, — Если ты называешь меня лжецом, выйди против меня. Пусть степь увидит, кто говорит от имени неба, а кто — от своей зависти.

— Буду я еще мараться об худородного бродягу, — скривился Койкыс.

— Я младший сын главы рода Кызыл-Жал Батыра, и наш род ведет свое начало от Алтан-хана, и ты это знаешь. Мы всегда были выше пришлых от синцев Жылан.

Нойон зарычав схватился за саблю, но был остановлен твердой рукой ханского турахаута.

— В ханском шатре не дозволяется обнажать оружие, — спокойно прогудел мощный воин.

Абылай поднял руку, его голос был твёрдым и спокойным.

— Нельзя славным багатурам ссориться, когда твари аномалии лезут на степь, а с запада алчно смотрят на наши пастбища проклятые имперцы, — сказал он, пряча от всех злую усмешку в усы, — Не мечи, а благородная борьба решит ваш спор. Пусть сила правды покажет себя без крови.

Койкыс предвкушающе усмехнулся и быстро, пока хан не передумал, рявкунл:

— Я согласен!

Еще бы. С давних пор он слыл одним из лучших борцов степи. Любил эту забаву и буквально жил ей. А вот на клинках нойон был не очень. Обычно за него сражались нукеры. Потому и отказался он по началу от поединка. Койкыс хотел жить и быть Великим ханом, а не оказаться зарубленным каким-то юным забиякой из захудалого рода.

— Пусть небо рассудит нас, — Тархан спокойно, не стесняясь присутствующих, стал стягивать с себя кожаную куртку, простую рубаху, шаровары, пока не остался в одних исподних коротких штанах. Бороться в одежде — дать сопернику преимущество. Его примеру последовал и Койкыс, с кровожадной улыбкой поглядывая на противника. Он не планировал оставлять в живых выскочку Кызыл-Жала.

На ковре в центре шатра расчистили место, нойоны и телохранители образовали круг. Хан кивнул головой, и борцы закружи по шатру, как птицы размахивая руками. От гостей послышались возгласы поддержки. В основном в сторону Койкыса, за молодого наглеца никто не переживал. Зачем беспокоится о трупе? Все были уверены в победе нойона. Все, кроме Абылая. Великий хан знал, что его враг обречен. Так решила Тэмдэг-ын Хаалга.

Движения нойона были тяжёлыми, но уверенными, как у старого медведя, привыкшего ломать врагов. Гибкий и стремительный Тархан невысокий, поджарый, жилистый больше напоминал степного волка. Глаза борцов горели холодным огнём, а тела двигались с необычайной ловкостью.

Борьба началась мгновенно. Койкыс рванулся вперёд, его руки, как клещи, попытались обхватить Тархана за талию. Парень уклонился, скользнув в сторону, его ноги тут же нашли опору, а руки едва не зацепили соперника за шею. Опытный борец сумел уйти, отбив захват ладонями. Зрители затаили дыхание, шатёр наполнился звуками тяжёлого дыхания и шарканья босых ступней о войлок. Койкыс, рыча, снова бросился на соперника, торопясь задавить Тархана силой и опытом. Юный багатур, используя скорость, поднырнул под руку нойона, обхватил его за талию и рванул вбок. Койкыс пошатнулся, но устоял, его кулак едва не задел лицо парня. Гонец увернулся, его пальцы вцепились в плечо Койкыса, а колено ударило под рёбра. Нойон хрипло выдохнул, но ответил мощным рывком, пытаясь повалить Тархана на ковёр.

Толпа нойонов подалась ближе, восторженно загомонив. Молодой воин, чувствуя, что более опытный противник начинает теснить его, резко изменил тактику. Он поддал вперёд, позволяя нойону вложиться в бросок, и в этот момент крутанулся, используя его силу против него же. Этот прием он подсмотрел у Господина, когда тот тренировал пятерку своих ближних турахаутов. Койкыс, потеряв равновесие, рухнул на колено. Тархан не дал ему встать, его руки сомкнулись на шее и плече нойона, а нога подцепила лодыжку. С резким рывком он повалил соперника на ковёр, прижав всем весом. Нойон сопротивлялся, его мускулы напряглись, вены вздулись, но юноша держал крепко, как капкан.

В этот момент парень поймал тяжелый, помутневший от кровожадной ненависти взгляд Абылая. Хан едва заметно опустил веки, скривив губы. Такой же сын Степи, как и хан, гонец прекрасно понял, что от него хочет Владыка этих земель. Парень усилил давление, его колено вдавилось в спину Койкыса. Раздался резкий хруст, словно в шатре кто-то сломал сухой сук. Тело нойона обмякло, его полные обиды и недоумения глаза потухли. Тишина в шатре стала мёртвой, только лампы потрескивали в углу. Нойоны замерли глядя на Великого хана, который уже в открытую презрительно улыбался, глядя на мертвое тело врага. И аристократы вдруг поняли, осознали, что только что, вместе с позвоночником их лидера, сломалась их надежда на вольную независимую жизнь. В Степь пришел Закон!

— Ты доказал свою правду, воин, — Абылай положил руку на плечо Тархану, — Но теперь тебе надо поспешить обратно. Передай брату, что молодые багатутры выступят ему на помощь, едва просохнет земля. Твоему отцу Батыру я сам расскажу, какого замечательного сына он вырастил. Слуги, отправить гонца в становище Кызыл-Жал, я желаю видеть их своими гостями.

— Благодарю, Великий хан, — гонец низко поклонился. Только что Владыка степи взял под свою защиту его род, оградив от мести наследников и воинов Жылан.

— Ступай, — Абылай небрежно махнул гонцу на полог шатра, тут же забыв о воине. Тархан кивнул и, подхватив свои вещи, вышел, перешагнув через труп Койкыс-нойона. А хан повернулся к своим гостям, — Хорошо, что вы сегодня решили погостить у меня, уважаемые. Нам о многом надо поговорить, — и в его глазах загорелось багровое пламя ярости.

***

Император был в бешенстве. Высокомерное лицо правителя огромной Империи пылало гневным румянцем, пробивающимся через толстый слой белил, а тонкие губы нервно подрагивали, выдавая ярость, смешанную с тревогой. Глаза метали искры, а брови сошлись в резкой складке, словно высеченной резцом.

Перед Императором в позе покорного раболепия, боясь поднять взгляд, склонился худощавый мужчина в простой серой тоге. Руки Советника по тайным операциям, державшие свиток с донесением, слегка дрожали.

— Ваше Императорское Величество, Вятка пала. Варвары Пограничья под командованием неизвестно откуда взявшегося, провозгласившего себя ярлом Заброшенных земель некоего Рагнара захватил город. Тагма фракийской стражи и этерия из гвардейцев родов, поддерживающих нас, разбиты. Ливелий и Тагарис мертвы. Город полностью под контролем дикарей.

Лицо Никифора исказилось ещё сильнее, глаза сузились, а толстые щёки задрожали от еле сдерживаемого гнева. Он резко подался вперёд, и ударил по столу кулаком. Чашечка кофе, стоявшая перед Императором, перевернулась и залила бумаги

— Пала?! — его и так тонкий голос сорвался в визгливый крик, эхом отразившийся от резных стен, — Вятка, ключ к Пограничью, в руках какого-то грязного свинопаса?! — он вскочил, опрокинув кресло, и ударил Советника по лицу. Голова мужчины дернулась. На гладко выбритой впалой щеке тут же проявился красный отпечаток ладони, — Вы, жалкие черви, — бесновался Император, — посмели допустить это?! Пограничье — это наши ресурсы, наши артефакты, наша власть! И вы позволили этому… этому варвару отобрать стратегически важный город у Империи?!

Советник не поднимая глаз, пытаясь продолжить:

— Ваше Величество, варвары использовали древние подземелья под городом, о которых мы не знали. Их отряд ударил из-под земли, уничтожив штаб. Одновременно ушкуйники и ополченцы атаковали блокпосты. Это была спланированная операция. Мы…

— Вы обосрались! — взвизгнул Император, — Спланированная?! — Никифор схватил со стола статуэтку Афины и швырнул ее в стену, — Вы должны были знать о подземельях! О планах этого Рагнара! О его силе! Вы должны были разузнать о нем все, еще тогда, когда дикие варвары подло расправились с моими «Орлами»! — лицо Императора побагровело ещё сильнее, а пальцы сжались в кулаки, словно он хотел раздавить самого Советника, — Кто виноват? Ливелий? Тагарис? А может ты, мой «гениальный» стратег, который клялся, что Пограничье под контролем?! — Никифор ткнул толстым унизанным перстями пальцем с накрашенным алым лаком ногтем в грудь побледневшему мужчине.

Советник, стиснув зубы, попытался ответить:

— Ваше Величество, мы можем вернуть Вятку. Если собрать резервы, отправить легион…

— Легион?! — Никифор захохотал, но смех его был больше похож на истерический кашель, — «Орлы Зевса» уже разбиты этим варваром в Пограничье! Ты предлагаешь мне бросить в мясорубку ещё больше сил? После такого позора?! Когда в Степи собирается набег на наши границы, а Новгород готовит наступление?! — он замолчал, тяжело дыша, и рухнул обратно в кресло, его лицо теперь выражало не только гнев, но и страх, который он пытался скрыть.

— Это твой провал, — прошипел он, ткнув пальцем в Советника, — И Евпаторов! И Спартокидов! Меня окружают одни идиоты! Вы все — никчёмные тени, недостойные славы Империи! Евпаторы клялись держать север, но их гордыня привела к краху! Спартокиды подкупали ренегатов, но где они теперь? Разбежались, как крысы! — его голос снова сорвался на визг, — А теперь какой-то голодранец смеет бросать вызов мне, Богоравному! Он угрожает не только Вятке, но и всему Пограничью! Если он закрепится, мы потеряем всё!

Минуту Никифор молчал, его невидящий взгляд был устремлен в пол. Наконец, он медленно поднял глаза на Советника:

— Рагнар должен умереть. Найди лучших ассасинов. Используй яд, магию, предателей — мне плевать. Привези мне его голову. Я хочу, чтобы она торчала на пике у храма Зевса на главной площади Константинополя, чтобы каждый знал: никто не смеет бросать вызов Империи! — его глаза сверкнули, а голос стал тише, напомнив Советнику шипение змеи, — Не справишься — на этом месте окажется твоя голова. И отправьте в Пограничье четвертый легион! Идиоты! — визгливо запричитал он, — Меня окружают идиоты! Всё! Убирайся! Все убирайтесь! Никого не хочу видеть!

Советник низко поклонился и быстро вышел, оставив Никифора одного. Император тяжело опустился в кресло. Его лицо, искажённое гневом и страхом, отражало бурю внутри: унижение от поражения, раздражение от возможной утраты Пограничья и жгучую ненависть к Рагнару, который осмелился помешать его гениальным планам.

Глава 6

Мы миновали руины древнего города и подъезжали к пещерам. Хлынов оставил на Рогнеду. Что бы она не вбила себе в голову, но управлять и командовать ее учили с детства, так что справится несколько дней с городским хозяйством. Да и Радомира поможет. А мне надо что-то решать с Анастасией и Кочками.

Городок, первым принявший меня в Мидгарде, надо было брать. И сделать это необходимо как можно скорей. Иначе при обороне Хлынова я рискую получить удар с двух сторон – от метрополии и кочкинского гарнизона. Тем более сил у меня сейчас хватает, чего не скажешь о Стилиане. Протоспафария изрядно ограбили на личный состав, растащив гарнизон по второстепенным задачам в основном на борьбу с партизанами.

Если бы не условие Абылая, Кочки я бы взял в первую очередь. А Вятка… вернее Хлынов… да, пожалуй, не трогал бы вообще. Не нужен он мне был. Но теперь отдать не получится. С силой и проклятием древнего города связываться не хочу. Лучше сцепиться с Шуйскими, чем с этой темной реликтовой мощью.

Ну, а эллинка… В предательство этой испуганной девочки, ставшей заложницей политических интриг и прячущей свой страх за высокомерием и холодностью, я не верю. Но слишком много жизней зависит сейчас от меня и моих решений, чтобы полагаться на такие призрачные доводы, как вера и интуиция. Тут надо все хорошенько обдумать, прикинуть расклады, посоветоваться. И у меня даже есть с кем

Трофейный высокий, похожий на трактор, внедорожник, сердито фырчал, выбрасывая из-под колес тяжелый мокрый снег вперемешку с грязью. Дорога виляла среди раскиданных там и тут камней, пока не уткнулась в поваленную сосну. Машина замерла. Я открыл окно, высунувшись на улицу, и вдохнул холодный пахнущий весной воздух. Спустя мгновение, словно из-под земли появились несколько фигур в лохматых накидках и споро освободили дорогу, оттащив ствол. Короткий доклад старшего поста, что все у него и в лагере без происшествий, поздравления ярлу с взятием города, и мы двигаемся дальше.

Чем ближе к ставшим родными скалам, тем сильнее меня гложет что-то внутри. Аномалия. Настойчивый голос шепчет, что в её сердце скрыто нечто важное. Не артефакты, не сила — что-то большее. Словно само мироздание, которое я проклинаю за своё бессмертие, толкает меня к эпицентру. И я не могу сопротивляться. Такого со мной еще не было. Ни в одной из прошлых жизней. Ничто так не манило, не тянуло меня к себе.

Едва выбрался из машины, как на меня набросились три фигурки, закутанные в платки. «Наложницы» верещали, перебивая друг друга, а чистые ясные глазенки сияли радостью и счастьем.

– Господин! – вцепилась мне в куртку самая младшая, Гюльчатай. – Смотри, что я нашла у ручья, – она сунула мне в руку какой-то камень. – Он светиться, как звезда!

Вот это находка! Сапфир! Огромный! С куриное яйцо! Даже не знаю, какой мощи артефакт можно сделать из такого кристалла.

Приобнял замершую передо мной девчушку:

– Ты умничка, Гюльчатай. Запомнила, где нашла это чудо?

– Да, господин! – радостно закивал ребенок. – Я покажу!

– Обязательно покажешь! – тепло улыбнулся я, – Вот закончу воевать, и все вместе пойдем на поиски. А пока назначаю тебя старшей по добыче камушков. И беги, скажи Герде, что мы приехали.

– Аааааа! – радостно заверещала непоседа и с криком – Господин назначил меня любимой женой, – унеслась в пещеры. Следом с возмущенными возгласами рванули подружки.

Да что у них в голове?! Как?! Как можно связать экспедицию за минералами с женитьбой?! А мне сейчас предстоит разбираться с замыслами Анастасии. А если и там такая же логика? Вернее полное ее отсутствие? Тогда мои выводы о том, что юной Евпаторше предательство невыгодно абсолютно – яйца выеденного не стоят.

Из пещеры, вытирая руки о передник, вышла Герда. С теплой улыбкой и тщательно скрываемой тревогой в глазах она поприветствовала меня:

– Вернулся, ярл? С победой! – и тут же, практически без паузы спросила, – О Сольвейг есть известия?

– Долетели, все нормально с ней. Не переживай. Сольвейг под защитой Великого князя, да и наши парни не дадут ее в обиду.

– Все равно тревожно, – виновато улыбнулась она, – иди, поешь, а то худой, как тень.

– Позже, – мне стало тепло на душе от ее заботы. – Сначала дела.

Рядом словно из-под земли возник профессор Юнг, его седая борода топорщилась, а глаза блестели, как у мальчишки, нашедшего редкий артефакт:

– Фёдор, мой мальчик! – воскликнул он, хлопнув меня по плечу, – Хватит заниматься ерундой вроде войны! Твои таланты нужны для науки, для аномалий! Чувствуешь? – он повел породистым носом с клочками седых волос, торчащими из ноздрей, – весной пахнет! Скоро можно будет выдвигаться?

– Куда профессор?

– Как куда?! – возмущенно вскинул голову этот фанатик от науки. – В аномалию! Мы же договаривались!

– Профессор, мы договаривались сначала закончить войну, потом подготовить экспедицию. Нужны люди, техника, артефакты, базы снабжения и деньги на все это.

– Вздор! Какой же вздор и отговорки! Вы не понимаете, – Юнг так и разговаривал со мной, перепрыгивая с «ты» на «вы» и обратно, – Даже сейчас у меня есть десяток гипотез, которые срочно надо проверить. А что ждет нас там?! – он махнул рукой на восток, – Решительным образом требую закончить эту войну! Наука не может ждать, пока вы занимаетесь непонятно чем!

– Всенепременно, профессор! – серьезно ответил я, едва сдерживая смех, – именно над этим я сейчас и работаю. А Вам, думаю, со следующим рейсом «Сокола» надо лететь в Або.

– Это еще зачем? – нахохлился Юнг, подозрительно глядя на меня.

– Необходимо систематизировать полученные здесь данные и начинать подготовку к экспедиции. А кто это может сделать, как не Вы?

– Хм, – задумался профессор, – ты прав, мой мальчик, ты совершенно прав. А как же Карл? – Юнг обеспокоено оглядел приехавших со мной ушкуйников, – Где Карл? Надеюсь с мальчиком все в порядке?

– В абсолютном, – кивнул я. – Он остался с ранеными. Отказался уезжать.

– Он такой! – гордо вскинул голову ученый. – Настоящий Юнг!

– Профессор? Вы еще что-то хотели? Я только прибыл, хотелось бы привести себя в порядок и пообедать.

– Ах, да-да, – забормотал Юнг, – Нет, больше ничего. Ступайте, молодой человек, – величественно, словно отпуская нерадивого студента, он махнул мне рукой и побрел к пещерам, бубня: – В Або… в Або… в Або… Пожалуй, надо лететь… И спектроскоп нужен… Но как же эксперименты?

Дальше я уже разобрать не смог. Я усмехнулся. Юнг всегда видел во мне учёного, а не воина. Может, он и прав, но война решила иначе.

С текучкой проваландался до вечера. Пока принял доклады, пока переговорил со Стрежнем, с которым обсудил возможность взятия Кочек. Разбойник сразу же вдохновился новым делом. Еще бы. После взятия мной Чердынки, эллины все, что удалось вытащить из аномалии, стали складировать в Кочках. А это обещало знатную добычу, даже с учетом того, что имперцы последние недели больше сидели в гарнизонах, чем делали вылазки в Заброшенные земли.

Вечером, после ужина пригласил к себе Наталью.

– Ярл, – она склонила голову, едва войдя в кабинет, и молча замерла у двери, потупив взор и сложив руки на подол закрытого платья бордового шёлка, которое, своим кроем, провокационно облегающим стройную фигуру, оставляло широкий простор для мужской фантазии. Но я успел заметить, как недобро сверкнули ее глаза. Мы почти не разговаривали с ней с тех пор, как она вернулась в Заброшенные земли. Подготовка к взятию Вятки, постоянно прибывающие под мою руку люди, беседы с Наследником, сборы Сольвейг и прочие бытовые и хозяйственные вопросы – все это не оставляло времени на досужие разговоры. И сейчас меня ждет расплата за невнимание. Что ж, придется потерпеть. Наталья мне нужна. Кто, как не дочь главы «Ока» может помочь разобраться в хитросплетениях политических интриг и мотивах, движущих эллинкой и ее отцом.

Я отодвинул стул от рабочего стола, жестом приглашая её сесть, и только после того, как она грациозно опустилась на сиденье, сел сам.

– Рад тебя видеть, Наталья, – сказал я, глядя ей в глаза.

– Как мило с твоей стороны, Федор. Или мне теперь называть тебя Рагнар, ярл? – её голос был мягким, с лёгким оттенком укоризны, словно она удивлялась моему вниманию, и в то же время в нем плескалось изрядное количество яда, – Я уж думала, твои мысли заняты исключительно новой вотчиной и войной.

Она не упрекала прямо, но её тон, её взгляд, её едва заметные движения бровей говорили больше, чем слова. Княжна умела играть в эту игру лучше всех.

– Война и люди не ждут, Наташа. Кому, как не тебе это понимать? И мне нужен твой совет, – я не стал играть с ней в ее игры. На этом поле я обречен на поражение, несмотря на весь свой опыт многих жизней.

Княжна посмотрела на меня долгим взглядом, будто взвешивая, стоит ли продолжать игру:

– Как трогательно, что ты вспомнил обо мне, — с легкой усмешкой сказала она, но в голосе еще сохранился холодок и обида: – Я уж гадала, не забыли ли меня вовсе среди великих планов, свершений и подвигов. Но раз уж ты здесь… – она сделала паузу, её взгляд стал серьёзнее, – говори, что тебя тревожит.

Я залюбовался девушкой. Её аристократичная манера себя держать, её умение одним взглядом показать все оттенки чувств – это настоящее искусство. А если учесть, что за этим роскошным фасадом кроется ум, способный распутать любую интригу!

– Анастасия. И эллины. В Вятке нас ждали…

Наталья удивленно вскинула брови. Она знала, что Анастасия взята под стражу, но о причинах такого моего решения Стрежень никому не говорил. Ушкуйник вообще был немногословен, когда дело касалось серьезных вопросов.

– Ты подозреваешь ее?

– Среди убитых имперцев был найден труп человека из ее свиты, – сухо ответил я, – Рогнеда не верит в предательство Анастасии. Я тоже. Но возможность такую не исключаю. Через неделю должен прибыть «Сокол». Хочу отправить всех Евпаторов обратно в Княжество. Пусть твой отец разбирается с ними. Но с ней самой не уверен. Что-то подсказывает, что с ней самой все не так просто и решение выдворить её может стать ошибкой. Анастасия меньше всех заинтересована в предательстве или двойной игре. Если в Константинополе узнают о сговоре Евпаторов с княжеством, степью или со мной – её роду конец. Если я заподозрю ее в шпионаже, а для этого у меня есть все основания – конец ей. Ираклий Евпатор не похож на человека, который просто так бросит дочь в мясорубку. Но гонец в Вятку был ­– это факт. И нас ждали ­­– это тоже факт. Что я упускаю?

Наталья прикрыла глаза, её пальцы вцепились в столешницу. Она молчала, прикусив губу, зрачки под веками быстро-быстро бегали. Это могло напугать, если бы я не знал, как работают маги-аналитики. А Наталья для Мидгарда очень сильный маг. Она видит расклады глубже, чем я могу себе представить, и её выводы – не догадки, а расчёт. Даже странно, что Ингвар с Юрием решили отдать мне такое сокровище. Или они не догадываются о потенциале княжны? А ведь вполне возможно. Магия, как наука здесь только-только делает свои первые шаги, после упадка вызванного катастрофой. Многие знания и навыки были безвозвратно утеряны.

– Свиту отправляй, – начала она сухо, её голос был полностью лишён эмоций, – Они – потенциальные каналы утечки. Кто-то из них может быть связан с имперской разведкой, ренегатами или эребами. Анастасию оставь. Присмотри за ней. Изучи. Она — не пешка, а фигура. Евпаторы – ключ к ресурсам. Их порты в Таврии обеспечивают двадцать процентов имперского экспорта зерна и маго-кристаллов через Понт. Их склады в Константинополе держат контракты с генуэзскими и венецианскими купцами, которые поставляют маго-технические компоненты для Эребского союза. Если Анастасия станет твоей женой, Ираклий Евпатор будет вынужден поддержать её, чтобы сохранить влияние рода. Это даст Пограничью легальный доступ к их кораблям, торговым путям и финансам — ресурсам, необходимым для экспансии на Восток.

Я усмехнулся, глядя на неё с ироничной улыбкой:

– И Княжеству?

Наталья кивнула, её глаза блеснули пониманием.

– И Княжеству, — подтвердила она. — Но есть ещё один нюанс. Империю раздирают внутренние противоречия. Мятежи, беспорядки, затяжной конфликт на юге с африканскими государствами истощают её казну и ресурсы, не принося дивидендов. На востоке границы постоянно проверяют на прочность кочевники Великой Степи. До недавнего времени заслоном здесь стояли Евпаторы. После того как Император оскорбил Ираклия, тот начал искать новых союзников и сюзерена.

Восток Империи теперь уязвим, хотя в Константинополе об этом пока не знают. Если узнают до того, как Ираклий договорится с Великим князем, ханом и тобой, Император прикажет уничтожить их род. Если хочешь получить преференции от брака с Анастасией его надо форсировать. Время играет против Евпаторов, а значит, и против тебя, если ты свяжешься с ними.

Её голос дрогнул на мгновение, и в её глазах мелькнула тень обиды — едва заметная, прорвавшаяся сквозь маску доброжелательности и покорности судьбе. Она тут же опустила взгляд, скрывая это чувство, но я заметил. Наталья понимала необходимость брака с Анастасией, но внутри её терзала обида на Великого князя, на отца, на меня, за то, что ее выбрали противовесом в этой политической возне. Принесли в жертву интересам княжества. И я прекрасно понимал чувства девушки, несмотря на свой ум, красоту и статус, ощущающей себя пешкой в чужой игре.

– Наташа, – сказал я тихо, с теплотой, которой не позволял себе в делах, – Я вижу, что тебя это гложет. Мы все в одинаковом положении. Ты, я, Анастасия… Я не могу и не хочу обещать тебе любовь. Это было бы не честно по отношению к тебе, – я помолчал, глядя ей в глаза, — Но уважение, доверие и безопасность гарантировать могу. Ты заслуживаешь этого, и я сделаю всё, чтобы ты это получила.

Наталья подняла взгляд, и на миг в её глазах промелькнуло удивление и благодарность. Наталья слегка улыбнулась и снова натянула маску аристократки:

– Ты меня удивил, – покачала она головой, стараясь скрыть замешательство, – Иногда мне кажется, что ты старше, чем выглядишь. Рогнеда… она выбрала верно. И то, что ты сейчас предложил, это даже больше, чем то, на что может рассчитывать девушка моего статуса и положения. И я благодарна тебе за это, – Наташа сделала паузу, взяв себя в руки, и вернулась к деловому тону:

– Но к делу. Великое Княжество Новгородское развивалось за счет аномалии. Наука, торговля, промышленность – все было завязано на Пограничье. Внутренние распри между родами, мятеж здорово ударили по бюджету княжества. Ингвар с отцом будут поддерживать тебя, пока ты двигаешься в русле их интересов. Начни ты свою игру, и тебя раздавят. Даже несмотря на поддержку Великого хана. Степь не стабильна, Абылай балансирует между Княжеством и Империей, ведя непрерывную борьбу с непокорными родами. И я не думаю, что это скоро закончится. Степняки свободолюбивы и горды. Чтобы привести их к покорности хану придется залить степь кровью. И стать уязвимым для имперцев, которые не упустят момента добить ослабленного врага.

Ну, это как поглядеть. Сейчас у Абылая в руках, благодаря Ушате и мне, символ власти первых ханов. Не знаю, что это значит, но звучит перспективно. Наталья об этом не знает. И говорить пока не буду. На общий анализ факт усиления степи значительно повлиять не может. А безоговорочно доверять дочери князя Лобанова я пока не готов. Княжна продолжила:

– Эребский союз нейтрален, но их банкиры скупают долги наших и имперских родов, включая Евпаторов, что делает их уязвимыми. Но эребы так же заинтересованы в ресурсах аномалии. Не зря весь этот хаос с мятежом и «мягким» вторжением Империи в Пограничье и на юг Княжества держится в основном на эребских наемниках. Твой брак с Анастасией дает Ираклию шанс соскочить с долгового крючка. Что очень важно в свете желания Евпаторов сменить сторону.

Наталья пристально посмотрела на меня черными как ночь глазами:

– Наблюдай за ней. Её слова, письма, даже взгляд могут выдать, на чьей она стороне. Не требуй от неё лояльности — это её отпугнёт. Дай ей шанс раскрыться.

Я кивнул. Согласен. Примерно к таким же выводам пришел и я. Но мне не хватает знаний внутренних и внешних раскладов.

Значит можно подвести итоги. Анастасия – возможности, но только если я разгадаю её мотивы и сумею использовать их себе на благо. Высылка её свиты – необходимость. Надо убирать отсюда лишние глаза. Оставить эллинку под боком, форсировать союз… Надо подумать. Решение приму после разговора с эллинкой.

– А Шуйские? — спросил я, ­– Как поведет себя Ингвар, и могут ли Евпаторы стать противовесом, если те полезут за Вяткой?

– Шуйские – сложный случай, – Наталья нахмурилась, – Князь Владимир – человек мудрый, опытный, даже благородный, насколько это возможно для аристократа. Он понимает, что Вятка, отданная без боя и взятая тобой по праву силы – для него спорный актив, если не потерянный. Он не станет лезть в открытую, чтобы не потерять лицо. Но его дети и внуки – другое дело. Жадные, избалованные, подлые. Они видят в Вятке трофей, который можно отнять через подкуп, слухи или ренегатов. Не зная договоренностей между Ингваром и Ираклием, они могут использовать Анастасию, как повод обвинить тебя в сговоре с эллинами. Евпаторы могут стать противовесом, если Ираклий поддержит дочь. Но я бы поговорила с Рогнедой. Она знает Ираклия лучше, чем я. Они встречались на приёмах в Константинополе. Она скажет, пойдёт ли он за дочерью или бросит её.

– Я поговорю с Рогнедой, – кивнул я, – И присмотрю за Анастасией. Свиту отправлю в Княжество. Но, Наташа, – я посмотрел ей в глаза, – Рогнеда станет моей женой. Это не обсуждается.

Наталья кивнула, её губы тронула лёгкая улыбка:

– Да это было понятно еще при первом нашем походе. Слишком вы похожи.

Ничего себе заявление! Мне не понятно было, Рогнеде тем более, а этой пигалице уже все ясно было. Хотя, что я хотел от мага-аналитика? Они не так далеко ушли от предсказателей. Только в отличии от таких эмпатов, вместо интуиции и чувств, оперируют больше фактами.