По обе стороны вуали

1. Ты судьбы ещё не раб, коль спасаешь тех, кто слаб

От автора:

Это - вторая часть цикла. Первая часть - здесь: https://author.today/work/407597

Я бежал по густому, затянутому туманом лесу. Бежал так, как не бегал ещё никогда в жизни. Словно по твердой и расчищенной дороге. И ни единый корешок не подвернулся мне под ноги, ни одна ветка не ударила по плечам, сбивая с пути. Деревья пролетали мимо размазанными силуэтами, словно меня на своей плечах спине несёт сам зверь-хранитель. И лес, не забывший ещё волю и силу хранителя, расступался передо мной так, словно я был самим великим Ирбисом.

В голове всё ещё мелькали образы, которые показал мне хранитель. Видел я их глазами самого Ирбиса и из-за этого мир сейчас словно бы раздвоился. Каждые несколько моих шагов сопровождались стремительным, лёгким прыжком могучего снежного барса. И раздвоившаяся, будто отставшая, картинка перед глазами, вновь на короткий миг сливалась воедино. Самое странное, что это мне совершенно не мешало.

Лишь в памяти короткими, словно падающая звезда, вспышками то и дело появлялись обрывки воспоминаний о том, что произошло в деревне. Появлялись и тут же исчезали. Хаотично, не в том порядке, как шли события.

…

Старый Ирбис последним движением оставляет царапину на идеальной маске лица муравьиной царицы.

…

Великий Ирбис стоит над поверженной мною предводительницей врагов.

…

Кровавый цветок расцветает на груди Айткали.

…

Хранитель обращает свой взор ко мне. Его глаза вспыхивают.

…

Алтай в ужасе пытается отползти от пленительниц.

…

Старый Ирбис спрашивает у них о том, зачем всё это.

…

Меня переполняет злость, которую удаётся обратить в оружие.

…

Внезапно я начинаю видеть мир таким, каким его видит Хранитель. Всё вокруг оказывается исполненным и окутанным непрерывно движущимися потоками жизненной и духовной энергии. Небесно-голубая энергия, сконцентрированная в каждом моём соплеменнике. Сам великий Ирбис, ослепляющий этим же ярчайшим светом, подобным тому, как зимнее полуденное солнце отражается от белоснежных вершин гор.

…

Злость искажает лицо муравьиной царицы.

…

Вся деревня окутана тяжёлой и какой-то чужеродной силой муравьиного клана. Грязным серо-сиреневым облаком эта энергия закручивалась водоворотом и гасила в себе движение иных сил.

…

Младшая из муравьиц, готовая поразить меня моим же оружием.

…

Хранитель хмурится, глядя на моих соплеменников. И я увидел то, от чего мрачнел хранитель: сила муравьиного клана опутывала тела соседей, родных и друзей. Но не просто опутывала: она словно переплелась с душами людей, вгрызлась в самую их суть и концентрировалась там, внутри. И светло-синий свет их душ уже с трудом пробивался наружу сквозь кокон, сформированный омерзительными, склизкими, постоянно шевелящимися и пульсирующими щупальцами. Мне вспомнились почему-то осы-наездники, которые откладывают яйца внутрь своих жертв, а вылупившиеся личинки потом съедают носителей изнутри.

…

Хранитель встречает меня перед деревней и просит выполнить его последнее желание, когда тот его озвучит.

…

Как и хранитель, я понимаю, что он уже не в силах исцелить души своего народа. И даже хуже: уже через несколько дней сила муравьёв окончательно подавит кровь Ирбиса, и все люди очнутся, не будут больше бездумными марионетками… Но также они перестанут быть собой.

…

Я окутываю предводительницу муравьёв своим гневом, замедляя её движения, не давая шанса среагировать на мою атаку.

…

Моего сознания достигает последняя просьба хранителя: добраться до его логова и спасти оттуда его будущее. Его дочку. И понимаю, как туда добраться.

…

Вдруг стоящие вокруг нас люди начинают падать на землю. Я чувствую, что и мою душу пытаются затянуть в себя врата в мир мёртвых, которые отворил в своих глазах великий Ирбис. Отворил для всех, в ком текла его кровь.

…

Я выкашливаю сгусток чего-то грязно-серого.

…

Триумф в глазах муравьиной царицы.

…

Напряжённый ужас в глазах муравьиной царевны.

…

Напоследок, когда я пообещал хранителю выполнить его просьбу подстегнул, всей своей мощью выжигая в моём сознании одну-единственную команду: «БЕГИ!». Она обожгла меня словно брызги раскалённого масла, и я, не раздумывая, рванул вперёд. А вслед за жаром от великого Ирбиса во все стороны разошлась волна потустороннего холода.

…

Секундная остановка и ощущение жуткой, невозвратной потери части собственной души в момент, когда из груди хранителя вырывают его сердце.

…

И вот я бегу по дороге, которую указал мне великий Ирбис. Почему-то до его логова нельзя было добраться тропами Хранителей, только своими ногами.

В какой-то момент я выскочил на открытое пространство прямо к высокой, на первый взгляд совершенно монолитной стене из скал. Отрешенно заметил, что никогда даже не слышал об этом месте. Память великого Ирбиса услужливо подсказала путь, и через несколько секунд я просочился на другую сторону и побежал дальше. Невольно сжал зубы от досады: в глаза бросилось свежее костровище. Полагаю, именно здесь ночевали Старый Ирбис, Айткали Алтай. Но просьба хранителя вела меня дальше, вверх по постепенно сужающемуся ущелью. Так что я даже не замедлил бег: не было никакой уверенности в том, что мне удалось скрыться от тех, кто погубил мой род.

Путь вёл меня всё выше и выше по пологой долине. Трижды я упирался в непролазный бурелом, но каждый раз память хранителя выводила меня к проходу сквозь многометровые завалы. Они словно расступались передо мной, но, когда я на мгновение обернулся, то не заметил позади даже намёка на тропу.

Трижды я пробегал под сотню метров по выложенному неровными камнями дну ручья, который то выныривал из-под земли навстречу свету солнца, то вновь исчезал в её недрах.

Потом я вскарабкался на круто взбирающийся вверх неровный, осыпающийся склон и оказался на гребне перевала. Впереди склон вновь уходил вниз в небольшую заросшую разнотравьем долину с неглубоким бессточным озерцом в центре. Пробежав долину насквозь без остановки, я вышел на новый перевал, за которым передо мной открылась ещё одна долина, похожая на предыдущую как две капли воды. А потом и третий раз я вышел на перевал, но впереди оказалась не симпатичная долина, а резко уходящее вниз узкое, извилистое ущелье.

Тёмное ущелье было практически лишено признаков жизни и растительности, лишь серые каменные стены. Оно постоянно петляло, а потом ещё и начало разделяться на множество рукавов. Гулкий шелест каменной крошки под ногами уходил далеко вперёд и назад, создавая множащееся эхо, и окончательно запутывая восприятие. Настоящий лабиринт, не заблудиться в котором я смог лишь благодаря памяти Хранителя.

Небо затягивали тёмные, стальные тучи, из-за которых я окончательно потерял ощущение времени. И хоть дождь ещё не начался, не думаю, что его придётся долго ждать. Ноги вновь отяжелели, но я, стиснув зубы, отказывался переходить на шаг. Серый лабиринт завораживал и запутывал восприятие, потому не сразу даже осознал, что шелест камней под ногами сменился другим звуком. Хрустом.

Опустив взгляд и осознав, что хрустит под ногами, я наконец остановился. Вся дорога была устлана костями. Побелевшими от времени, высушенными горными ветрами и летним зноем костями всевозможных зверей. Я смог опознать останки зайцев, косуль, оленей, лосей и даже медведей.

Устало выдохнул: я пришёл. Кто ещё может охотиться на такую опасную дичь, как не величайший охотник этих земель?

Дальше я шёл пешком. Не хотелось слишком сильным шумом испугать дочку Ирбиса. Как потому, что у меня была полная уверенность, что времени её искать просто нет, так и потому, что я не имел понятия об её возрасте. Вдруг она сама подобна своему отцу и просто нападёт на меня от испуга?

Так что я шёл спокойно, не таясь, но и не щёлкая костями на каждом шагу. Наконец, я вышел к большой тёмной пещере, из которой ощутимо тянуло мертвечиной. Как и из любого логова хищника. Встав в десятке метров от её входа, я громко сказал:

– Меня зовут Тимофей, и меня к тебе послал великий Ирбис, я из его народа. Случилась беда и нам надо бежать, пока сюда не пришли враги.

Я навострил слух, но слышал лишь звенящую тишину. Мне уже хотелось повторить свой вопрос, как вдруг уши уловили, что из пещеры доносится тихий, едва слышный звук. Словно… жалобное мяуканье котёнка. Нахмурившись, я с трудом сдержал собственные рвущиеся наружу слёзы.

Я уже понял, кто находится внутри, но от того лишь горше. Потому предупредил:

– Не пугайся, я зайду к тебе, – и решительно вошёл внутрь.

Спустя пару мгновений глаза привыкли к полумраку, и я увидел в дальнем углу пещеры серо-чёрный пятнистый комочек. Дочь Ирбиса. Она сжалась в клубок и плакала. Котёнок снежного барса, размером ещё немногим больше обычной кошки. Она лежала на ровном, очищенном от камней полу, уткнувшись мордочкой к стене, где кем-то давным-давно был нарисован молодой снежный барс. По расположению пятен на его голове, я понял, что это был сам Великий Ирбис.

Я медленно, осторожно подошёл к ней, присел на корточки, и, слегка помедлив, положил руку на её бок, покрытый густой и мягкой шёрсткой. Котёнок вздрогнула, но потом словно принюхалась, развернулась и обняла мою ладонь. И всё это время она не переставала жалобно мяукать. Сердце моё разрывалось от боли и сочувствия: она тоже почувствовала смерть великого Ирбиса, вот только для неё он буквально был отцом.

Невольно я стал гладить её спинку второй рукой. Котёнок ещё крепче приобняла мою руку своими лапками, уткнулась носиком в пальцы и неожиданно замурчало. И я почувствовал, как и в моей душе наконец раскрывается плотина, которая держала чувства и эмоции в узде. Я заплакал. Безмолвно, но горько. Вместе со слезами наружу наконец начали выходить и горечь от смерти Кати, и боль от потери дома и всей своей семьи, и страшное осознание того, что я действительно последний из своего народа.

Выпустив слёзы, я почувствовал себя немного лучше. А дочь Ирбиса и вовсе заснула вокруг моей руки. Словно запах хранителя и крохи его силы, остававшиеся ещё в моей душе, сделали меня сейчас для неё самым близким живым существом в мире. Хотя так оно и получается, что мы теперь – самые близкие родственники, сколь далеко бы ни было наше родство. Не по крови, но по духу.

Какое-то время я не решался тревожить доверившегося мне котёнка, но неожиданно меня всего прострелило ощущение смертельной угрозы: враг вступил уже в личные земли Хранителя! Почувствовала это и дочь Ирбиса. Её шёрстка встала дыбом, в глазах синевой засиял свет, а потом она зашипела в сторону входа в пещеру.

Выйдя из тоскливого оцепенения, я посмотрел на котёнка и задумался: она была слишком мала для того, чтобы долго поддерживать мой темп. Нужна какая-то переноска. Безрезультатно ещё раз осмотрел пещеру, перевёл взгляд на свои вещи. Рюкзак остался в деревне, на мне была лишь одежда. Кстати… Плащ-палатка! Крепкий, защищающий от воды и достаточно большой, чтобы из него можно было что-нибудь смастерить.

Сказано-сделано. Через пять минут, завязав рукава вокруг шеи и обвязав себя поясом вокруг спину, я сумел смастерить что-то вроде подвесной сумки. Попрыгал и подёргал за получившиеся крепежи – не очень удобно, но вроде надёжно. Дочь Ирбиса сможет лежать в этой сумке, пока я иду или бегу с ней. Надеюсь, она не будет слишком сильно трястись. Осталось её уговорить:

– Маленькая, ты ведь тоже чувствуешь, что враги всё ближе. Они идут за тобой и, рано или поздно, найдут тебя. Надо бежать. Я хочу тебе помочь. Если ты не против, я положу тебя в эту переноску и побегу.

Она явно поняла мои слова, поскольку скептически посмотрела на висящую на моём животе конструкцию. Посмотрела и мяукнула. Не совсем так, как это делают домашние кошки, но мяукнула:

– Моу?

– Да, она тебя выдержит. Может быть, будет неудобно, но придётся немного потерпеть. Как только избавимся от погони, я тебя выпущу.

Она ещё раз окинула взглядом, покачала головой, но в итоге всё же кивнула и подошла ко мне:

– Моу.

Я осторожно подхватил её под передние лапки и поместил в сумку. Секунд двадцать она там ворочалась, пытаясь устроиться поудобнее, но наконец высунула голову наружу и деловито мяукнула, мол, готова:

– Моу.

Я кивнул:

– Хорошо, бежим. И извини за тряску.

Выскочив из пещеры в лабиринт ущелья, я поёжился: к нависшим над нами свинцовым тучам прибавился и неприятно холодный ветер. Аж пар изо рта пошёл. А потом волосы на всём теле встали дыбом: уши уловили далёкое эхо чьих-то шагов. Подгорные духи, они уже в ущелье! До чего же быстро!

Вопреки воплю инстинктов, окрестности логова хранителя я покидал аккуратно и неспешно. Не хотелось облегчить своё обнаружение хрустом костей под ногами. Но уже через минуту я перешёл сначала на лёгкий бег трусцой, чтобы проверить, насколько надёжную переноску я соорудил. Дочь хранителя почти сразу же повернулась ко мне и её глаза ярко вспыхнули.

Ладно, намёк понят. Бегу!

Последняя воля великого Ирбиса по-прежнему подсказывала мне нужный путь, так что с выбором направления я не напрягался, доверившись мудрому зверю.

Направился я прочь от преследователей, дальше по плавно уходящему вниз ущелью. Стены его понемногу снижались, и вскоре я выскочил из-под их защиты на странное удивительно ровное плоскогорье. Передо мной расстилалась широкая чаша, со всех сторон окруженная неровной стеной гор. Почти идеальный круг километров пяти в диаметре. Несмотря на совсем уже близкую осень, чаша эта вся заросла юной травой, нежно-зелёной, словно в самом начале лета.

Уверен, в иных обстоятельствах я бы с удовольствием погулял здесь, насладился красотой и словно бьющей ключом из-под земли энергией жизни. Однако я лишь прибавил скорости, в надежде успеть пересечь открытое пространство.

Но не успел.

Едва я достиг середины зелёного поля, как почувствовал направленный в спину взгляд. Даже с такого расстояния в этом взгляде чувствовалась тёмная ненависть. Оглядываться я не стал, но ещё сильнее припустил вперёд.

Ветер засвистел в ушах, а внутри души вновь, как и в деревне, начала крепнуть злость. Какая-то странная, отчаянная, готовая выплеснуться наружу по моему приказу. Она словно бы подмывала меня остановиться и дать бой. Но я подавил самоубийственное желание и направил эту силу в ноги. А ещё спустя миг с удивлением понял, что смог бежать ещё быстрее прежнего!

Но и преследовательницы оказались чудовищно, неестественно быстрыми. Не успел я достигнуть края каменной чаши, как мои уши уловили звук быстрых и мягких шагов преследовательницы. А потом, от чего я в бессильной злости сжал челюсти, расслышал и шаги второй из муравьиц. Подгорные духи, да что же всё так не слава богам?!

Вдруг я услышал тихое «Моу», раздавшееся из переноски, и невольно бросил взгляд ниже, на котёнка великого Ирбиса. Она неотрывно смотрела куда-то вперёд. Туда же, куда меня направляла воля хранителя.

Постаравшись отбросить в сторону раздающиеся сзади звуки, я попытался рассмотреть, что же ждёт нас там, впереди. Просто каменные стены, неровное нагромождение скал и валунов. Хаотичное, словно какой-то великан небрежно разбросал их здесь.

Хотя…

Точно!

Дочь Ирбиса смотрела на какую-то природную каменную арку: на двух вертикально стоящих длинных валунах лежал третий, плоский валун. Сумев её разглядеть, я понял, что именно туда и ведёт меня память Ирбиса.

Осталось-то всего метров двести пятьдесят от силы! Но ноги не выдерживали этого марафона, который я преодолел второй раз за несколько дней. Они начали деревенеть и буквально умоляли меня остановиться. На это я лишь злобно огрызнулся на самого себя:

– Не сейчас!

Двести метров!

Но преследовательницы стремительно сокращали ещё остававшийся между нами разрыв. Внутри вновь попыталась подняться волна злости, но было её откровенно мало для того, чтобы заставить меня бежать быстрее. Тем не менее, я попытался направить эту злость в ноги и на короткие несколько секунд боль и подступающие судороги отступили.

Сто метров!

Уши подсказывают, что враги немного разошлись в стороны, стремясь захватить меня в клещи. Но, кроме этого, я слышу и усталость в их тяжелом, сиплом от долгого бега дыхании. Это немного, самую малость, но воодушевило меня: сколь бы далеко они не ушли от человека, они всё ещё могут уставать. А, значит, могут и проиграть. Осталось лишь успеть достичь цели.

Пятьдесят метров!

Шаги уже совсем близко. Уголком глаза замечаю, что слева преследовательница пытается вырваться вперёд, не дав мне достичь этой каменной арки. И вдруг каким-то звериным шестым чувством ощущаю нацеленную на меня смертельную угрозу с другой стороны. Резко пригибаюсь и прыгаю на пару метров влево, ближе к молодой преследовательнице. Слышу приглушенное и недовольное «Моу!» где-то со стороны живота. Прости меня, дочка Ирбиса, но сейчас не до аккуратности!

Слышу раздосадованное шипение от промахнувшейся муравьиной царицы и одновременно с этим замечаю, что более юная преследовательница, пытавшаяся меня обогнать, отшатывается в сторону от неожиданности. Да она же меня боится! Отлично!

Но никто из нас не прерывал свой бег, так что расстояние до каменной арки стремительно сокращалось, и эта стычка заняла буквально секунду. По мере приближения, врата впереди уже начинали возвышаться над головами и прямо-таки манили к себе, обещая спасение. Мне оставалось лишь довериться этому чувству.

Тридцать метров!

Чтобы не потерять инициативу, ухожу ещё больше в сторону от своей цели, приближаясь к молодой муравьиной царевне. Заодно перехватываю в две руки глефу и готовлюсь нанести удар. Она замечает мои приготовления и ещё сильнее стремится разорвать дистанцию. Хорошо.

Но я сейчас был быстрее, так что она не могла этого сделать.

Ещё метр.

Ближе.

Ближе.

Сейчас!

Справа, за пределами области своего зрения, но очень близко, я вновь слышу шаги второй преследовательницы! В ту же секунду волосы на всем теле встали дыбом, а по позвоночнику пробежал противный холодок, сигнализирующий об угрозе!

Резким, коротким движением бью назад втоком, вбитым в нижнюю часть древка копья. Со злым удовлетворением ощущаю тяжелый удар во что-то твёрдое. Словно ударил не по беззащитной женщине, а в скалу или вековой кедр. Но вслед за ударом усладой для ушей прозвучал тяжелый выдох и слабый стон. Оглядываться, чтобы оценить последствия удара, я не рискнул. Но, думаю, пару секунд форы я получил.

Услышав этот звук, вторая из преследовательниц слегка запнулась. Не упала, конечно, но сейчас мне было достаточно и этого. Так что я вновь сменил направление движения, уже напрямую к каменной арке.

Пятнадцать метров!

Десять!

Пять!

Ещё шаг!

Уши улавливают запоздалый какой-то неожиданно отчаянный крик, который исчезает в ту же секунду, когда я окончательно пересекаю незримую плоскость каменных врат.

Мир вокруг тут же словно посерел и затянулся туманом. Глаза отказывались зацепиться хоть за какую-нибудь деталь окружения. Ноздри уловили тяжелый, но приятный, запах глухой чащобы. Почва под ногами была мягкой и слегка пружинила, словно толстый слой опавшей хвои.

Неожиданно знакомое ощущение.

Тропа хранителей!

Оглядываюсь назад, но вместо каменной арки, за которой должны были быть враги, вижу всё то же серое, лишенное деталей пространство.

Оторвались…

2. Мглу пронзает паутина, а Тропа – почти рутина

Последние носители крови и силы великого Ирбиса проскочили через врата и растворились в воздухе.

Отставая от них всего на пару секунд, сквозь арку из камней пробежали и две преследовательницы. Но через пару секунд они начали замедлять темп и вскоре остановились, признавая бессмысленность дальнейшей погони. Они обе тяжело и часто дышали, но не выказывали иных признаков того, что только что пробежали минимум два десятка километров. Старшая обернулась назад и задумчиво рассматривала каменные врата. Младшая – стояла, потупив взор, ожидая порицания за свой недавний испуг.

Но муравьиная царица пока просто игнорировала свою спутницу. Она подошла к каменной арке и попыталась поцарапать её когтями, растущими на нижней паре рук. Недовольно цокнула языком и запрокинула голову вверх, обводя взглядом монументальное творение то ли природы, то ли человека. И негромко, отрывисто проговорила, обращаясь вслух то ли сама к себе, то ли к своей напарнице:

– Гранит. Пропитан силой Хранителя. Долго ломать. Ещё и зима скоро… – она отвела взгляд и наконец повернулась к спутнице, которая вся как-то сжалась и замялась под этим взглядом. – Надо будет весной отправить сюда рабочих. Думаю, мы найдём применение этим камням.

– Да, конечно, старшая, я прос… – Начала было говорить молодая, но её тут же бесцеремонно прервали.

– Нет, ты не проследишь за этим. Лучше ответь, не обманули ли меня глаза. Ты боишься какого-то юнца из уже уничтоженного рода?

Под тяжелым взглядом царицы, её юная воспитанница невольно сделала шаг назад. Осознав, что она сделала, девушка сумела остановить позорное движение и ответила, постаравшись придать своему голосу твёрдости:

– Я не буду оправдываться.

Этими словами она заслужила одобрительный кивок:

– Хорошо. Продолжай.

– Да, этот юнец пугает меня сильнее, чем пугал даже хранитель его рода.

Вопреки ожиданиям, старшая не стала осуждать и ругать её. Напротив, она неожиданно призналась:

– Меня тоже. И это тревожит. Рано ещё для…

Младшая заинтересованно посмотрела на свою спутницу, но та не стала заканчивать мысль. Словно боялась, что её могут услышать не те уши. Зато она, видимо, пришла к какому-то решению, усмехнулась и вновь посмотрела в глаза своей воспитаннице. И взгляд старшей не сулил младшей ничего хорошего. А прозвучавшие слова подтвердили это:

– Ты должна найти его и котёнка Ирбиса. Я хочу, чтобы ты доставила их обоих к нам. Живыми. Но если ты почувствуешь хоть малейшее сомнение в том, что сможешь захватить его живьём, ты должна его убить. Юнец – опасен, и непредсказуем. Котёнок же ещё не скоро войдет в силу. Доставишь дочь Ирбиса живой ко мне – заслужишь свой собственный рой.

– Будет сделано, старшая.

– Надеюсь, что так. А теперь ступай.

Младшая кивнула, понимая, что её не пустят домой, пока она не справится с этим заданием. Это – её финальная проверка, и она должна справиться с ней. Потому она, не медля ни мгновения, развернулась и побежала вперёд, в горы. Не было смысла возвращаться в опустевшие земли Ирбиса – лесной путь мог увести её цели куда угодно, пока юноше будет хватать сил, чтобы идти дальше. Впрочем, он наверняка пойдёт просто вперёд: очень у малого числа людей был дар выбирать направление своего пути. И ещё меньше было тех, кому довелось воспользоваться этим даром: лесной путь неспроста считался тропой Хранителей. И хоть теперь у ее цели будет немаленькая фора, она не отступит.

Старшая молча провожала взглядом свою воспитанницу и дочку, и в её взгляде даже мудрейший из мудрецов едва ли сумел бы разглядеть какие-то эмоции. Такова суть их предка и покровителя: хитин давал надёжную защиту, но лишал возможности показывать эмоции. Разве что самые сильные переживания могли пробиться наружу сквозь эту черную маску, напоминая о том, что глубоко внутри эта женщина – человек.

Против воли она прикоснулась своими длинными, изящными пальцами к оставшейся на щеке царапине и медленно провела их кончиками по всей длине возникшего изъяна. Покачала головой, вспомнив это ощущение и раздававшийся при этом тихий скрип, пронзивший её до самых пят. Затем она запрокинула голову назад, открывая лицо небу.

И в этот самый миг начался ливень. Свинцовые тучи, давно уже обнявшие и спрятавшие в себе ближайшие горные пики, не могли больше держать своё горе внутри. Стены каменной чаши стыдливо спрятались в этой водной пелене, а те скалы, что ещё были видны, моментально потемнели от избытка влаги. В тёмном, сером, укутанном туманом мире, даже у царицы муравьёв возникало ощущение, что из-за смерти Хранителя скорбит сам мир. Но она знала, что это не просто ощущение: великие звери практически срастались со своими землями. Энергия хранителей пропитывала их вотчину, и земля в ответ щедро наполняла тех своей силой. И разрыв этой связи всегда отдавался в мироздании.

Но её грядущие в этих землях неспокойные годы не тревожили. Женщина лишь мстительно усмехнулась: были обезврежены самые опасные из соседей, война с которыми некогда привела к почти полному уничтожению её Роя. Жаль только, что мерзкий кот в последний момент сумел-таки догадаться об их планах и пожертвовал собой и почти всем своим народом. А ведь в его роду оказалось на удивление много по-настоящему сильных личностей, власть над которыми бы усилила её Рой. Такая трата ресурсов!

Разве что этот юнец... Мало того, что он использовал силы, которые должны быть недоступны людям, так ещё и сбежал с котёнком великого Ирбиса. А ведь потомство у хранителей – событие необычайно редкое. Но, каким-то чудом, этой весной в землях великого Ирбиса родилась его дочка.

Муравьица не могла поверить в свою удачу, когда прочла это из памяти старейшины, чьё сердце она собственноручно вырвала и поглотила. Молодой, почти беззащитный великий зверь! Которого можно вырастить и воспитать таким, как выгодно Рою! А в худшем случае, просто поглотить его силу. Ведь от самого Ирбиса ей достались жалкие крохи. Умный гад успел отправить свою душу за Грань вместе с почти всем своим родом. Только караванщики, давно уведенные в её родные края, и остались от всего некогда великого племени Ирбиса.

Почему-то её мысли уже несколько раз по кругу возвращались к ушедшему от них юноше. Что-то было сильно не так с последним свободным потомком Ирбиса.

В следующий миг муравьиная царица отвернула лицо от неба и посмотрела вслед ушедшей царевне. Из её глазных впадин вытекло две небольших струйки воды: пока она стояла, запрокинув голову, они наполнились дождевой водой, подобно чашкам. Но сама женщина совершенно не обращала внимания на это неудобство, даже не попытавшись вытереть лицо от воды после такого. Лишь неожиданно поднесла ко рту ладонь и закусила согнутый большой палец своими неожиданно белыми зубами. Её почти отсутствующие брови были нахмурены, а в глазах, теперь уже точно, читалась тревога: не послала ли она старшую из своих потомков на верную смерть?

Однако, не прошло и минуты, как она отбросила это чувство, развернулась спиной и пошла обратно по тому же пути, который уже пробежала сегодня. Если её дочь не справится с заданием, значит, она недостойна стать царицей и бесполезна для Роя.

*******

Вопреки собственным ожиданиям, я не стал двигаться по тропе хранителей наобум. Ведь она выглядела совсем не так, как раньше. Настолько, что я просто замер в недоумении: а туда ли я попал? В воздухе то ли висели, то ли медленно летели какие-то тонкие прерывистые серебристые нити. Словно подсвеченные летним солнцем паутинки. Посмотрев назад, я увидел целое сплетение, настоящий клубок этих нитей, спокойно висящий в воздухе. Вдруг услышал снизу тонкое и испуганное:

– Моу.

Я посмотрел вниз, встретился взглядом с котёнком и вдруг понял, что мне говорит дочка Ирбиса. Даже не услышал, а просто понял. Но не так, как это было при общении с хранителем. Там я ощущал все его мысли и эмоции и одновременно обнажал перед ним собственную душу. Здесь же я просто понял мысль котёнка: «Не надо туда».

Я кивнул:

– Понимаю. Ты знаешь, что это за нити? Раньше я их… не видел.

– Моу (Путь). Моу-моу (Я их не вижу). Моу (Но чувствую).

– Значит это что-то вроде тропы или направления. Можно понять, куда они ведут?

– Моу. (Прикоснись к ней).

Меня удивило спокойствие дочери Ирбиса после такой смертельно опасной погони. Не удивлюсь, если её накроет, когда мы окажемся в более-менее безопасном месте. Хотя, подозреваю, меня тоже накроет.

Отойдя на несколько шагов от парящего в воздухе клубка, я дотронулся до одного из путей. Сознание словно раздвоилось и моментально переместилось к точке выхода – рощице в паре километров от родной деревни. Не подходит. Стоило мне отпустить нить, как сознание вновь собралось воедино.

Так, а куда мне вообще сейчас нужно попасть? С одной стороны, ищи выход подальше от деревни, и радуйся. А с другой, меня что-то останавливало. И это не была дочка Ирбиса. Невольно бросив взгляд вниз, я увидел, что она спокойно лежит в переноске и с каким-то почти детским любопытством смотрит на меня снизу вверх. Со слабой надеждой я спросил у неё:

– Ты знаешь, как найти путь, не прикасаясь к нему?

Отрицательный кивок головой и тихое:

– Моу (Нет).

Ладно, попытаться стоило. Кстати…:

– А как тебя зовут?

– Яркын.

Я улыбнулся про себя: «Лучик. Яркий свет». Красивое имя. И это слово она сказала сама. Не моукнула, как обычно.

Яркын тем временем ненадолго зажмурилась, а потом открыла глаза, и я понял, почему великий Ирбис так назвал свою дочку: её синие радужки стали золотыми, а глаза засветились таким-же золотым и неожиданно ярким светом. Если глаза Ирбиса светились ночной синевой молодой луны, то глаза котёнка сияли словно одновременное зимнее полнолуние и летний рассвет. На душе сразу потеплело.

– Красивое.

– Моу (спасибо). Моу-моу-моу (поспеши, здесь быстро устаёшь).

Я кивнул и отвернулся от котёнка, приступив к поиску лучшего пути. К тому же, этот свет словно ненадолго отогнал все тревоги и переживания, так что я наконец понял, куда хочу попасть. Где-то на южной границе земель моего рода меня ждёт чудовищный пёс Бобик. Должен ждать, прошло-то меньше двух дней. Жалко только, что не выполню ещё своё обещание, не принесу ему рюкзак домашней стряпни. Надеюсь, он не обидится и не сожрёт меня.

Шутка.

Наверное.

Надеюсь.

Время на тропе хранителей вело себя странно, так что я даже приблизительно не мог понять, сколько времени заняли поиски верного пути. Лишь понял, о чём меня предупреждала Яркын. Чем дольше я искал верный путь, тем сильнее на мои плечи начинала давить непонятная, неосязаемая тяжесть, заставляя сутулиться. Но в какой-то момент я с радостью узнал местность у самой южной границы былых земель великого Ирбиса.

Потому, не медля больше ни секунды, я осторожно обхватил путеводную нить ладонью и пошёл вдоль неё. Первое время вокруг вились другие нити, то сближаясь, то отдаляясь, а то и вовсе пересекаясь с другими. Некоторые пути обрывались, исчезая в пустоте. Наверное, это были места возврата к обычным тропам и дорогам.

Но я просто шёл вперёд. Сознание вновь погрузилось в своеобразный транс, который настигал меня каждый раз при движении по тропам хранителей. Постепенно другие тропы отдалились и скрылись из виду. Не менялся лишь серый, иллюзорный лес вокруг меня. Мимо проносились совершенно одинаковые деревья, чья крона скрывалась в плотном тумане. Какая-то часть меня хотела дотронуться до этих деревьев, попытаться понять, существуют ли они в реальности. Но я хотел как можно скорее вернуться в нормальный мир, сделать глоток свежего воздуха, посидеть на одном месте хотя бы пять минут. Невидимый груз на плечах тяжелел с каждым шагом, и что-то мне подсказывало, что я не хочу узнать, что произойдёт, если я упаду под его весом.

Но всё плохое заканчивается, как не может вечно длиться хорошее. Я увидел обрывающуюся в пустоту конечную точку моего пути. За один шаг до этой точки я ненадолго остановился, борясь с сомнениями. С одной стороны, меня радовало, что хватило сил, чтобы пройти столь большое расстояние тропой великого Ирбиса. А с другой, единственной опасностью на этой тропе была сама тропа. За её пределами же меня ждёт полный опасностей мир. Кто знает, на что способны муравьицы. Вдруг они уже знают, где я выйду, и поджидают меня, не ожидающего засады?

Явно ощутив мои сомнения, Яркын решила меня подтолкнуть:

– Моу (Выходи). Моу-моу-моу-моу (Здесь смерть, если долго быть).

Первое, что я ощутил, вновь оказавшись в нормальном мире, был холод и влага. Вышел я в сердце какой-то густой чащобы, и первое же мое движение потревожило несколько ветвей, наказавших меня волной тяжелых, почти ледяных капель. Куртка моя была без капюшона, так что несколько капель неизбежно упали за шиворот и медленно потекли вниз. Бодряще и противно. С возмущенным «моуком» дочка Ирбиса попыталась спрятаться от воды. Я виновато посмотрел на неё:

– Прости. Сейчас, прикрою.

Накрыв верх импровизированной сумки полой плаща, я подождал, пока Яркын устроится поудобнее, и, тяжело вздохнув, направился в лес.

К счастью, сквозь чащобу, на первый взгляд казавшуюся совершенно непролазной, вполне себе вела тропка. Извилистая, почти незаметная даже для опытного глаза, но проходимая. И через минут десять я вышел из-под деревьев и смог осмотреться. Впереди была длинная полянка, плавно уходящая вниз, к извилистой речке. Вершины гор тонули в низких и тяжелых тучах, но это не мешало: я уже понял, что вышел именно там, куда вела путеводная нить. Но возникла новая сложность: речушка, которую пару дней назад можно было легко перейти по камням или вброд, успела напитаться льющейся с небес водой и превратилась в бурный поток. Не Катунь, или Чуя, конечно. Но тоже весьма неудобный для преодоления.

Недолго думая, я спустился к нему поближе, решив идти вниз по течению: я чувствовал, что оставаться на землях великого Ирбиса не стоит. Уже вблизи потока я рассмотрел на другом берегу дорогу, по которой недавно шёл прочь. Отлично! Я вышел почти к тому месту, где расстался с могучим псом. Набрал в лёгкие воздуха и крикнул что было мочи:

– БООБИК!

Звук быстро утонул в падающих каплях. Я напряг слух, пытаясь уловить какие-либо звуки. Пока безуспешно. Ладно, пойдём дальше. Через пару минут я вновь закричал: «БООБИК», и вновь ответом мне был лишь шум дождя.

Так я и шёл вдоль реки, каждые несколько минут выкрикивая имя пса. На пятый раз мне показалось, что услышал какой-то очень далёкий лай. Но он не повторился. Зато не следующий раз ответом мне послужил грохот и треск ломающихся ветвей где-то впереди. Затем с радостным «ВУФом» коричневый силуэт выскочил из них, с шумным плеском рухнул в воду и поплыл на мой берег.

Чертыхнувшись, я побежал к нему: несмотря на необузданную, почти неестественную мощь этого пса, река была весьма опасна в такую погоду. К счастью, этому дуралею повезло, и он выбрался на пологий песчаный берег быстрее, чем я добежал до кромки воды. Остановился я шагов за десять до него, и вовремя: Бобик отряхнулся, забрызгав окрестности какими-то совершенно невообразимыми объёмами воды.

Улыбнувшись, я шагнул к нему, но зверь вдруг напряженно посмотрел на висящую на моей груди котомку. Его шерсть встала дыбом, а сам пёс вдруг отступил от меня на шаг.

В тот же миг Яркын засуетилась и требовательно стала пытаться приподнять укрывающую её полу плаща. Я осторожно, видя сковавшее чудовищного Бобика напряжение, поднял её, позволив котенку ирбиса выглянуть наружу.

Она выглянула наружу, посмотрела на пса и приветливо моукнула. Тот сделал ещё на шаг отступил от меня и озадаченно сел, не сводя взгляда с дочери Ирбиса.

Я решил познакомить их:

– Знакомьтесь. Это, – кивок в сторону громадного пса, – Бобик, и он очень добрый. А это, – взгляд вниз, – Яркын, дочка великого Ирбиса.

Ответом мне была тишина. Оба зверя смотрели друг другу в глаза, не отрываясь. О чем они общались меж собой, да и общались ли – то осталось для меня загадкой. Лишь сами их глаза немного засветились в сгущавшемся полумраке: золотой блеск глаз Яркын встречался с жутковатым красноватым светом из глаз Бобика (да, светился даже слепой глаз). По его морде и её мордочке бежали струи дождевых капель. В какой-то момент в глазах зверей скопилась влага. И что-то мне подсказывало, что дождь здесь был совсем не при чем…

3. Бросив взор за Смерти грань, Ты узришь, что было встарь

Очередной караван неторопливо возвращался с больших торгов. Шёл он через земли Бууги далеко на юг, туда, где горы теряют высоту и переходят в великую, почти бескрайнюю степь. Жители всех деревень, мимо которых проходил путь этого каравана, высыпали на улицу и не могли отвести взгляда от его участников.

Ведь Алтайские горы посетили редкие, дивные гости. В голове и хвосте каравана шли настоящие кентавры! Люди-кони! Черноволосые, с раскосыми глазами, до пояса они выглядели почти так же, как исконные жители этих земель. Только вот вместо человеческих ног у них были настоящие конские туловища.

Держались они радушно, с весельем и прибаутками рассказывая всевозможные небылицы о далеких и дивных краях. И от небылиц этих как дети, так и взрослые, то удивленно раскрывали рты, то надрывали животы в безудержном хохоте.

Были в караване и обычные люди – всадники на обычных лошадях. И это соседство, по всей видимости, совершенно не смущало кентавров. Но, несмотря на радушие и приветливость, они ревностно охраняли телеги, груженые немалыми кучами диковинных товаров, какие уже давненько не доезжали до этих краёв.

Из привычного, они привезли отличное стальное оружие – наконечники для копий и стрел, лезвия топоров и ножей, и даже небольшую связку булатных мечей. Горой высились тугие рулоны хлопковых тканей, да не простых, а крашеных яркими узорами и орнаментами. И немало мужчин с грустью вздыхали, узнавая стоимость таких тканей: они понимали, что не имеют права не купить такие ткани. Ведь дома их ждали жены и соплеменницы, которые ни за что не простят, если узнают, что такие сокровища им не достались. А ведь с далеких краев были и вовсе были привезены несколько полотнищ драгоценного паучьего шёлка, что крепче стали и легче пёрышка!

Но главным грузом, который везли с собой кентавры, стали несколько телег, до краёв заполненным вещами, сотворёнными ещё в прежнем мире. Керамическая, стеклянная и металлическая посуда. Столовые приборы, листы прозрачного стекла, потертые, но сохранившие яркость и глубину цвета пластиковые игрушки. Множество иных вещей, что когда-то были доступны каждому, а теперь стали великими ценностями. Были среди их груза и книги. Пожелтевшие от времени, потерявшие немало страниц, но всё ещё читаемые и хранящие бесценные крупицы знаний погибшей цивилизации.

Торги за всё это богатство были самыми бурными: каждый мужчина хотел порадовать свою женщину яркими тканями или отличной посудой, каждый отец – подарить своим детям игрушки или первый нож, каждый старик – заполучить в своё поселение ещё хотя бы одну книгу. Все понимали, что по-настоящему ценные книги в такую даль никто бы не повёз, но в этих краях даже такие книги были настоящими сокровищами.

Сами же гости, прибывшие с далёкого юга великих степей, обменивали свои товары на пушнину, мёд, редкие целебные травы, драгоценные самородки и красивые самоцветы, которые нет-нет, да становились находками местных жителей. А ещё они очень хотели привлечь кого-нибудь к себе на работу. Смутными намеками говорили, что им нужны смелые и сильные люди для дела, результаты которого они сейчас продавали. Но предводители других караванов были тоже не лыком шиты, и смекнули, что такое изобилие старинных вещей можно объяснить лишь одним вариантом. Там, откуда пришёл караван под охраной кентавров, люди смогли организовать разграбление брошенного города. Скорее всего, очень большого города. А раз они готовы преодолеть чуть ли не половину известного мира в поисках рабочих рук… то и дело, на которое они набирают народ, – не просто опасное, а смертельно опасное.

Так что вечерами, отдыхая после бурных споров и попыток выторговать себе цену получше, они собирали своих товарищей и соплеменников и делились своими опасениями. Чтобы предупредить и защитить тех от опрометчивых поступков.

Однако, хоть местные обычаи не одобряли такого, желающие покинуть отчие края, дабы поучаствовать в разграблении древнего города, нашлись. Ведь большинство местных жило не столь закрыто, как род Ирбиса (кстати, странно, что никто из него не прибыл на торги). И каждый год несколько молодых людей, нет-нет, да поддавались жажде путешествий и приключений. Одних вело желание мир посмотреть, вторых – стремление показать себя, третьих – жажда приключений, а некоторые юнцы и вовсе убегали, боясь испытания хранителя. Да и бойкие девчушки тоже порой отчебучивали что-то этакое. А для частых гостей торжищ – торговцев из северных бескрайних лесов, дальние странствия и вовсе были традицией. Иные из их семей и вовсе проводили всю жизнь в неторопливом пути без начала и конца.

Вот и сейчас предостережения и увещевания старших товарищей не только не отговорили заинтересовавшихся, но и укрепили их желание увидеть своими глазами настоящий большой мёртвый город. Ещё и кто-то из кентавров «по секрету» проговорился, что у них в степях есть свое стойбище с более чем пятью тысячами жителей! Настоящий город!

После такого известия моментально были позабыты предупреждения, что слишком большое количество людей в одном месте неизбежно вызывает гнев природы. Решившиеся присоединиться к этому делу отбросили последние сомнения. Так что «потяжелел» караван не только в плане выгоды, но и в количестве странствующих – почти два десятка человек отправились на юг в поисках сокровищ прошлого.

Чтобы не замедлять движение каравана, новобранцам выдали по копью и скакуну. А поскольку дорога предстояла очень долгая, их и обучали прямо на ходу. Как, не уставая, подолгу ехать верхом. Как бить копьем на скаку. Как найти общий язык со своим зверем. Ведь каждая лошадь была не простым зверем. У пары скакунов на лбу виднелся длинный острый рог, ещё у одного из коней, вдобавок к рогу на голове, грудь была закрыта костяной бронёй. Одна из кобылок с места развивала такую скорость, что мир вокруг размывался, а от ветра невыносимо слезились глаза. Кому-то достался конь, у которого вместо каждого копыта была пара длинных толстых пальцев, венчавшихся острыми когтями. Несколько скакунов, судя по их клыкам, могли неплохо есть мясо. К одному из коней настрого запретили приближаться спереди – он любил плеваться, а его слюна разъедает даже железо. Поэтому помощь и опытных наездников, и кентавров, оказалась бесценной.

Ещё одна вещь интересовала присоединившихся к каравану: кого такого важного они везут в большой украшенной красивой резьбой подрессоренной телеге? Той, что закрыта от солнечного света и внешних взглядов темно-синим шатром, ткань которого расшита искусными узорами, сделанными серебряной нитью? Тент всё время плотно закрыт, но в него каждый день подносят еду. Почему его обитатель не выходит наружу? Может быть, там умирающий старик? А может, прекрасная девица, которую везут на выданье?

На эти вопросы караванщики, обычно весёлые и беззаботные, отвечали тихим голосом, с глубоким и искренним почтением:

– Там едет наш предводитель, Аргус. Боги и духи предков иногда делятся с ним видениями будущего. Потому он ведает, что нужно сделать, чтобы это будущее воплотилось в реальность. И ошибки его столь же редки, сколь безгранична Великая Степь. Едва мы оказались в ваших горах, он замкнулся в своем шатре и наказал не тревожить его, и даже не разговаривать с ним, пока он сам не выйдет наружу. С учётом торгов, уже три недели, почитай, он сидит там безвылазно.

Несмотря на близящуюся осень и всё чаще дующие в спину холодные ветра, что подгоняли спешащих на юг путников, караван шёл неторопливо. Целый день понадобился, чтобы переправиться на другой берег Чуи. Следующий день караванщики провели в расположенном неподалёку поселении рода Бууги, но смогли увлечь за собой лишь одного юношу. И лишь затем торговцы двинулись дальше.

Караван как раз покинул земли Бууги, и даже глазастые и многоопытные кентавры, за копытами которых остались тысячи и тысячи километров, не заметили направленный на них пристальный взгляд. Точнее, не на них, а на центральный шатёр, в котором скрывался их предводитель. Взгляд то испуганно убегал прочь от диковинных странников, то неуверенно возвращался. И каждый раз, словно по волшебству, его притягивала к себе дивная, богатая ткань шатра. Задний разъезд кентавров уже скрылся за крутым поворотом долины, а обладательница взгляда лишь с каким-то отчаянием смотрела им вслед, нервно закусывая губу. Наконец она решительно махнула головой и скрылась в чащобе. И лишь мимолетный взмах рыжего цвета на мгновение мелькнул в тени деревьев.

А спустя полчаса навстречу караванщикам вышла невероятно красивая стройная рыжеволосая женщина, зеленые глаза которой были похожи цветом на первые ростки весенних трав. Вышла и с хитрой улыбкой проговорила:

– Дивные странники! Вы же не откажете в помощи женщине, попавшей в беду?

Пара ехавших впереди кентавров озадаченно переглянулась – слишком уж неожиданной была эта встреча. Однако раздавшийся из-за их спин голос удивил дозорных ещё больше:

– Разве может мужчина отказать в помощи такой… прекрасной и беззащитной женщине.

Человек, произнесший эти слова, явно привык отдавать приказы. Он говорил громко, а эхо его слов улетело далеко по горной долине. Кентавры удивленно обернулись и увидели своего предводителя, что не просто наконец-то покинул своё убежище, но и уехал далеко вперёд самого каравана, чтобы, очевидно, встретить эту незнакомку.

Он выехал вперёд на своем могучем коне изабелловой масти, который, по слухам, мог обогнать даже ураган. Затем протянул руку незнакомке и легким движением закинул её перед собой на спину скакуну. Тот недовольно всхрапнул, но опытный наездник легко погасил недовольство зверя и направился обратно. Под всеобщими любопытными взглядами караванщиков он довёз гостью до своей телеги и помог ей забраться в шатёр.

Затем он с ухмылкой обвёл взглядом телеги и всех вокруг – и торговцев, и охранников, и новичков. Посчитав последних, он удовлетворённо закивал головой, затем повторил это движение, когда заметил увесистые тюки мехов на телегах. А потом нахмурился, когда понял, что на него по-прежнему смотрят все вокруг. И возмущённо воскликнул:

– Что уставились, сыны шакала?! Развели тут бардак и вольницу, пока меня с вами не было! За работу, живо! Нам нужно пересечь степь прежде, чем её укроют снега! А не то я вас, дорогие друзья, запрягу в телеги вместе с лошадьми! И не посмотрю на то, что голова у вас человечья, да и траву вы не можете есть!

Возничие тут же подстегнули запряженных лошадей, кентавры – вернулись на свои посты вокруг растянувшейся вереницы телег. Лишь их предводитель спокойно приблизился к главе каравана, неодобрительно покачивая головой. Тот заметил это движение и хитро подмигнул старому другу, пообещав всем доброй выпивки на ближайшей стоянке, если его устроят итоги торгов.

Караван двигался вперёд, и в царящей суете никто не мог заметить довольную и по-лисьему хитрую ухмылку на лице пробравшейся в его сердце женщины. Как и сама эта женщина не могла заметить не менее хитрые взгляды, что бросал в её сторону предводитель торговцев.

*******

Вновь встретив чудовищную овчарку, я поспешили на юго-запад, прочь от обезлюдевших земель Великого Ирбиса. И хоть я нёс с собой (и, в какой-то мере, в себе) его наследие, меня постепенно догоняло осознание случившегося. Гибель всех близких и родных, долгая погоня, внезапная ответственность за жизнь Яркын, побег через Тропу, и всё это – меньше, чем за сутки… Я пока двигался вперёд, заставляя себя переставлять ноги, шаг за шагом. Но силы, которыми со мной перед смертью поделился хранитель, уже заканчивались, и с каждым шагом усталость давила на плечи всё сильнее.

Из-за дождя все вокруг было погружено в полумрак, так что ночь наступила неожиданно. Тогда же я понял, что больше не смогу сделать и шага. И что у меня нет сил даже на то, чтобы организовать нормальный ночлег. Да и желания. Лишь жалобный взгляд котенка снежного барса заставил меня хоть немного подумать об удобстве. Зайдя в ближайший лесок, я наломал немного лапника, расстелил его на землю, а над ним, как сумел, растянул плащ-палатку, подарок брата Ярослава.

Стянув с себя мокрую одежду, кинул её поверх лапника и лёг, пытаясь хоть немного спрятаться от вездесущей воды. Тут же на меня сверху легла Яркын, словно обычная домашняя кошка. Но тепла от неё было явно маловато – меня начало нещадно трясти от холода. С наступлением темноты жутко похолодало, изо рта шёл пар. В какой-то момент, видимо, не выдержав моих страданий, ко мне с каким-то недовольным ворчанием подошёл Бобик. Тяжело вздохнул и лёг рядом. Сквозь болезненную полудрёму я прижался к насквозь мокрому, но удивительно горячему боку огромного пса, и провалился сознанием в спасительную тьму.

Хуже в своей жизни я ещё не спал. Ежечасно я просыпался, с трудом разлепляя веки, ставшие неподъемными от придавившего меня веса пройденных километров. И в тот же миг на меня наваливался холод, пробирающий до костей. Темнота, почти непроглядная даже для моих глаз. Запах мокрой шерсти пса. Под боком я ощущал Яркын, которая, как и я, тряслась от холода. В почти тщетных попытках согреться она зажалась в щель между мной и громадным псом. Из нас троих лишь Бобику, кажется, непогода не причиняла больших страданий. Он тяжело и мерно дышал и хоть как-то отгонял прочь обступивший нас со всех сторон холод, словно диковинная живая грелка.

Кажется, мой долг перед этим псом, что зачем-то решил мне помогать, продолжает расти. Мне кажется, без него мы с котенком бы не пережили эту ночь. До чего это была бы ироничная и обидная смерть! Одолеть Су Ясе, сбежать от страшных муравьиных цариц. Даже спасти от них потомка великого Ирбиса... И все это – лишь затем, чтобы замёрзнуть до смерти во второй день осени...

Но, что ещё хуже, сны мои были едва ли лучше яви. Смутные, тревожные видения, кровь, безнадёжная борьба с безумными ужасами. Но ужаснее всего было то, что боль во снах была такой же, какой была бы наяву. И это была не простая боль. Это было что-то совершенно невообразимое. От неё мне до одури хотелось кричать, срывая голос до хрипоты. Солнце не успело разогнать ночной мрак, а я уже был готов умереть по-настоящему. Я бы согласился на всё, что угодно, лишь бы боль ушла. И, хоть этой ночью я не умер в реальности, но в кошмарах я умирал… раз за разом. Просыпался в момент смерти. И снова засыпал, лишь затем, чтобы на своей шкуре прожить ещё одну тёмную, полную страданий смерть.

В одном сне меня заживо растерзали голодные волки. В другом – в моих внутренностях завелись какие-то черви, которые буквально съели меня изнутри. И ужасное пробуждение совпало с ощущением, как мои глаза лопаются от того, что из них наружу выползают длинные бледно-зелёные личинки! Раз пять я сгорал заживо, дважды - умирал от мучительного поноса. Меня оставляли умирать от жажды посреди песчаных барханов. Я проваливался под лёд, и намокшая, тяжелая одежда неумолимо утягивала меня вниз, прочь от спасительного света и воздуха.

Этой ночью я узнал, что чувствует человек, которого четвертуют, казнят на виселице и даже распинают на кресте. К утру я давно сбился со счета от количества смертей, которые мне пришлось пережить во сне. И каждую смерть я ощущал словно наяву, и едва ли смогу забыть то, что испытал в эти моменты...

Потому, уже перед самым рассветом, в очередной раз проваливаясь в тяжёлую тьму, которая не обещала мне ничего, кроме боли, я не ощущал ничего, кроме обреченности. Но вместо ещё одной жуткой смерти, я увидел совершенно иной сон. И он был по ощущениям не менее реален, чем недавние кошмары.

Почему? Это сложно объяснить даже самому себе, но я словно буквально оказался внутри одного из людей, который уже давным-давно покинул этот свет. Я видел мир его глазами, говорил его голосом и даже мысли были не мои. Словно дух, которого пускает в себя шаман во время камлания. Но если дух может заставить шамана делать какие-то вещи и говорить его устами, то я был просто молчаливым наблюдателем, неспособным повлиять на события.

И хоть о многом из того, чему я стал невольным свидетелем, я лишь читал или слышал из рассказов старших, было понятно: я увидел далёкое прошлое. День, когда мир начал меняться.

4. В конце концов, разве кто-то говорил, что в начале новой Эры мир должен измениться по щелчку пальцев?

*******

Внезапно я ощутил что-то странное. Непонятный зуд в голове. Почесал её. Зуд не прошел и стал сильнее. Почесал дольше, надавливая ногтями на кожу под волосами. Не помогло. Казалось, будто чешется сам мозг, или даже отдельные нейроны в нем. И отзвуки этой чесотки отдавались в кожу и волосы. Терпимое, но ужасно мерзкое ощущение. А зуд все усиливался и начал вызывать беспокойство. Попытался улыбнуться, поднял обе руки. Уф, вроде все нормально, не инсульт.

­– Да что же это, мать вашу, такое?! – Не выдержал и возмутился вслух я, и поднял взгляд от экрана телефона, чтобы понять, не слишком ли громко сматерился.

Ответ очевиден: не слишком. Но вот от происходящего вокруг стало совсем не по себе: все пассажиры старенького трамвая усердно чесали головы. Кажется, шутки про то, что вакцинированные люди будут «ловить» сигналы 5G и управляться Правительством, оказались не шутками. Шучу. Наверное. Уверен, если бы это было организовано для контроля над людьми, никто бы не почувствовал никакого дискомфорта.

– Черт, да что же это такое?!

Дежавю. Солидного вида мужчина в плотном и явно недешевом пальто практически повторил то, что я сказал десятком секунд ранее.

Тут я твердо решил, что не хочу выглядеть так же нездорово и глупо, как остальные люди в трамвае. И, сжав зубы, с огромным трудом преодолевая естественное желание почесаться, медленно убрал руку от головы и опустил её вниз. Странно – как только я прекратил чесать голову, зуд стал терпимее. Видимо, я ещё больше раздражал и так уже раздраженные нервы.

Почти сразу после этого я почувствовал что-то ещё, что раньше не замечал за звуками и ощущениями от чесания головы. Это было непохоже ни на что из того, что обычно передают органы чувств. Или, наоборот, похоже. Сигналы органов чувств сошли с ума. Я слышал свет глазами, осязал силуэт трамвая барабанными перепонками, кожей чувствовал вкус своей одежды. Все сразу и совершенно бессмысленно. Словно шум при переключении между радиостанциями, но не только в ушах, а где-то глубоко внутри.

Короче, не пойми что. Но явно связано с этим зудом в голове. Постепенно это комбинированное чувство становилось сильнее и, словно бы, четче. Внутри возникло ощущение, что ассоциация с радиоприемником может оказаться весьма точной. Только радиоприемником был я. И, видимо, все люди в трамвае. Который, кстати, уже остановился – водитель тоже явно столкнулся с теми же неудобствами. Надеюсь, это ощущение возникло не только в этом пятнадцатом трамвае. Затаскают же по обследованиям. А с другой стороны, если представить, что что-то способно таким странным образом влиять сразу на множество людей, становится страшно.

И если ассоциация с радио верна, то, кто бы там не крутил переключатель его частоты, он приближался к нужной. По крайней мере, дискомфорт внутри черепа ещё сильнее отошел на второй план. В сознании начали появляться какие-то образы. Их дополняли пока ещё смутные картинки, возникающие перед внутренним взором. Звон в ушах превращался в шепот, а кожа пошла мурашками как от нежного прикосновения. Даже в носу и на языке возникали какие-то ощущения, дополняющие общую картину. Впрочем, одно чувство пропало – я потерял ощущение времени. Не получалось понять, длился этот процесс доли секунд или прошло уже несколько часов.

Постепенно разрозненные образы стали складываться воедино, а я начал понимать, что именно до меня пытались донести все эти сигналы. Впоследствии я (да и не только я один, разумеется) пытался словами сформулировать полученную информацию.

Первое, что удалось понять – источник информации был разумным. Более того, он намного, невероятно намного превосходил все, с чем я сталкивался в своей жизни. Может, это было божество. Может – невообразимо древнее разумное существо, а может – какой-нибудь сложнейший гиперкомпьютер. Мне видится, что оно было сразу всем этим.

Вторая истина, которая стала мне понятна – данную информацию или сообщение получали все, кто живет на Земле. Не просто все люди, а вообще все живые существа, начиная от бактерий. Разумеется, каждое существо поняло сообщение, исходя из своей развитости.

Третья истина была предназначена в первую очередь для людей. Не в смысле того, что только люди это узнали, вовсе нет. Скорее, каждый получал эту информацию в понятном именно ему виде. Я лично услышал текст:

«Вся жизнь на вашей планете существовала в мире и гармонии миллионы лет. Глобальные катастрофы, падения метеоритов, потепления и похолодания, пики вулканической активности, и многие другие события в конечном итоге служили одной цели – давали жизни возможность измениться, приспособиться и стать сильнее.

Однако сейчас баланс нарушен. Один вид благодаря разуму получил столь сильное преимущество, что смог почти полностью выйти из-под контроля законов эволюции. Это – homo sapiens, люди. Человечество подчинило себе энергию, множество других видов, победило многие болезни. Даже геном стал для людей как открытая книга. Да, многие записи в этой книге им ещё непонятны, но их расшифровка и изменение – лишь вопрос времени. Сотни видов были уничтожены непосредственно людьми, тысячи – из-за последствий того, что делают люди с этой планетой. Высший хищник оказался способен есть практически любую пищу и жить в любом климате. Поэтому людей стало слишком много. Из-за своей успешности человечество не только нарушило баланс на всей планете, но и само начало деградировать. Нерационально использовать ресурсы, ставить цели сиюминутной выгоды выше выживания своих потомков, потреблять ради потребления. Если большинство животных удовлетворит свои базовые потребности в еде, крове и размножении и успокоится, то большинство людей захочет иметь больше или лучше.

Поскольку вся земная биосфера уже не может самостоятельно вернуть баланс, Мне пришлось вмешаться. У людей есть разум и огромное количество технологических достижений. У природы – гибкость и разнообразие, но их оказалось недостаточно. Поэтому законы развития природы будут изменены. Эволюция теперь будет проходить не только при смене поколений, но и в течение всей жизни организма. Для этого плотность фоновой энергии мира будет увеличена в десятки раз. Большинство живых существ интуитивно поймут, как использовать эту энергию, чтобы развиваться в новых условиях.

Законы мира – едины для всех, поэтому все представители Человечества также смогут развиваться за счет роста плотности энергии мира. Но у вас есть разум, вы можете невероятно эффективно собирать информацию и делиться ей с другими. Поэтому давать интуитивное понимание того, что и как нужно делать, будет несправедливо по отношению ко всем другим видам. Впрочем, инструкции для людей тоже имеются. Однажды кто-нибудь из вас сможет их понять.

Через 24 часа начнется новая Эра».

После этих слов зуд в голове резко утих. Но легче не стало – в мозгу вертелось слишком много вопросов. Да и просто принять произошедшее, было, мягко говоря, непросто. Был бы истово верующим – выскочил бы из трамвая и побежал в ближайший храм. Лоб бы точно разбил об пол.

Огляделся – похоже, много времени не прошло, большинство людей по-прежнему сидели и чесали голову. Несколько человек среднего возраста глядели в пустоту – явно тоже получали послание. И только одна девушка, на вид – моя ровесница, тоже подняла взгляд и оглядывала трамвай. Наши взгляды неизбежно встретились. Секунду спустя мы кивнули друг другу и ушли в свои мысли.

Попробую обобщить информацию, сделать выводы и спланировать действия на ближайшие сутки. Заметки решил делать в телефоне, чтобы потом можно было перечитать и дополнить их.

Первое. Некая безумно могущественная сущность недовольна тем, как Человечество влияет на жизнь на Земле. Почему безумно могущественная? Не могу даже близко представить, каким образом можно донести примерно одну и ту же информацию до всех живых существ от бактерии до человека. Но если автор «сообщения» безумно могущественен, значит он в силах сделать то, о чем сказал. Если, конечно, все, что было сказано, было правдой. Пока исхожу из того, что ему незачем врать в таком важном вопросе.

Так, я кое-что понял. Растения и грибы же тоже живые? Значит они тоже могут стать источником опасности. Почему опасности?

Тут я перехожу ко второму выводу. Если говорится об изменении условий в сторону равенства возможностей человека и всего остального (интересно, кстати – как это может проявиться?) – мы явно окажемся в невыгодном положении. Конечно, в природе каждый сам за себя, но вот в сообщении напрямую говорилось о том, какой вид является виновником дальнейших событий. А значит, одним из вероятных сценариев восстановления баланса в природе, что бы это ни значило, будет полное истребление людей. Или возврат людей в каменный век.

Третий вывод. Надо готовиться. Нужно оружие, запас еды и воды. Но ни в коем случае не пытаться спастись в глубине леса, как многие выживальщики планировали сделать в случае Большого П. Напротив, мне кажется, что леса очень быстро станут смертельно опасными. Более того, если все действительно будут против людей, то напрашивается четвертый вывод:

Нужно кооперироваться. Я верю, что армия, нацгвардия и полиция смогут сопротивляться в случае катастрофического сценария. Но может оказаться так, что привычные людям методы перестанут быть столь же эффективными, как сейчас. А значит подобные объединения отстанут от тех, кто будет пытаться освоить новые возможности. Вероятность этого сценария сейчас неизвестна. Но что-то подсказывает, что заметно выше нуля.

Пятый вывод: если все выше сказанное – правда, а изменения будут быстрыми или мгновенными, то хорошо, что сегодня суббота.

Быстро набросав эти выводы в телефоне, осмотрел трамвай – люди постепенно приходили в себя после «сеанса получения информации», но многие, особенно пожилые, явно даже близко не собирались возвращаться в реальность. Интересно, хорошо ли, что я оказался самым быстрым… или самым понятливым? Самым быстропонятливым? Короче, надеюсь, что это я такой молодец. А то вдруг чем больше тупишь – тем подробнее будет инструкция? И там, где мне придется во всю силу напрягать извилины, другим все будет преподнесено на блюдечке с голубой каемочкой. Впрочем, если инструкции будут различаться, информация об этом обязательно окажется в интернете.

О, кажется, водитель тронулся. В смысле, трамвай тронулся с места. Водитель, надеюсь, наоборот, в трезвом уме и здравии. И кондуктор, надеюсь, тоже не тронулся. А то ведь пойдет по второму разу за проезд собирать – внутренняя жаба с таким испытанием может и не справиться.

Уфф. Что-то меня несет. Надо успокоиться. Дыши размеренно.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Задержать дыхание.

Выдох.

Повторяй, пока мысли не перестанут скакать как блохи на цирковом выступлении.

Аааааа! Хватит!

Мозг, прошу, остановись.

А трамвай – не останавливайся, пожалуйста, отсюда далеко идти.

Дыши, все в порядке.

Пока что.

Надеюсь.

…Спустя пятнадцать минут мыслительного поноса и попыток его остановить…

Кажется, начинаю успокаиваться. Интересно, что никто не стал истерить, кричать, пытаться выяснить у других, что же это, черт подери, было. Очень странно. И странно, что я заметил это только сейчас. Ощущение, что мозг никогда не работал с такой скоростью, и при этом ему не хватало сил (опыта?) для обработки окружающей реальности. Может, тот зуд был не только для «настройки» приёма сигнала? Допустим, для гарантированного его приема требовалось ещё и разогнать мыслительный процесс? Звучит логично. И даёт мне ещё один маленький кирпичик для понимания, насколько автор того сообщения говорил правду. А он, на секунду, за несколько минут разогнал мозги всех людей на Земле. Ну, или, по крайней мере, в этом трамвае. Может, это было как раз то самое мифическое использование 100% мощности мозга?

Ну эта попсовая теория, что мозг не используется и на пятую часть своей мощности и большинство нейронов остаются незадействованными. Бредовая теория, конечно: то, что нейроны не работают в какой-то момент времени, не значит, что они всегда бездельничают. Тунеядцы этакие. Скорее, если у человека мозг заработает «на полную», то он или инсульт схватит, или с ума сойдет. Но вот он я. В сознании. Могу думать, и, вроде как, думаю что-то дельное. И даже не сошел с ума.

Наверное.

А то вдруг это все – моя личная галлюцинация, и я сейчас или пускаю слюнки на стекло трамвая, или еду куда-нибудь, где стены белые и мягкие? Брр. Самое страшное, как по мне, уехать в мир своих фантазий, потеряв связь с реальностью. Ну, не так страшно, как быть полностью парализованным и слепым, но где-то из той же оперы. Но сейчас я уверен, что все взаправду. Не могут мысли у психа быть настолько рациональны и связны.

– Ага, конечно, - Возразил мне внутренний голос: «Все психи так считают».

– Ты кто такой вообще, и откуда здесь взялся? Иди на хрен, я тебя не звал! – Полный искреннего возмущения мысленно удивился я: «Мой внутренний голос – нормальный парень и не считает меня психом! И вообще…»

…Ещё пятнадцать минут попыток остановить безумный танец, в который пустились мысли…

Так на чем я там отвлекся? Точно. Меня удивило, что все сидят и молчат с максимально озабоченным видом. Впрочем, если у них схожее с моим состояние, то не могу их осуждать. Выпить бы чего-нибудь покрепче для успокоения. Смерть пары тысяч нейронов – именно то, что мне сейчас нужно. Жаль, с собой ничего нет.

Вдруг я почувствовал пристальный взгляд от соседа по трамваю. Взгляд этот сопровождался явным ароматом перегара. Рядом сидел плешивый и слегка полноватый мужичок, старше меня лет на 10. Он спросил:

– Тяжело? Мысли взбесились?

Я утвердительно кивнул.

На это он засунул руку за пазуху, достал маленькую бутылку коньяка, грамм на 250, и крепко приложился к ней, ополовинив в один заход. Потом протянул мне:

– Допивай, мужик. Вижу, что надо.

Не раздумывая, так же, как он несколько секунд назад, я приложился к бутылке и допил коньяк одним глотком, не чувствуя вкуса. Зато ощутил, как по мере спуска жгучего комка вниз, в груди резко расслабляется тугой узел напряжения.

– Спасибо. Ты мой спаситель, без шуток.

– Думаю, сейчас все в трамвае нам завидуют. Давай сюда бутылку, мне скоро выходить – выкину.

– Какой сервис! Ты прямо ангел-хранитель.

Он усмехнулся, засунул бутылку обратно во внутренний карман слегка потрепанного пиджака, и негромко спросил:

– Как думаешь, все, что нам было сказано, правда? Ну про грехи человечества и что его ждет гнев природы? И что праведным да будет дарован шанс спастись и вознестись?

Услышав это, я чуть не поперхнулся. Ничего себе тут разброс сценариев для разных людей. Покосился на его рубашку – между расстегнутыми пуговицами виднелся крестик.

– Знаешь, мне были сказаны совсем другие вещи, но со схожим смыслом. Ты ведь верующий?

На это он невесело ухмыльнулся:

– Да так, матушка у меня набожная…была. Вот и захожу порой в храм. На праздники там, на Пасху и Рождество. Ну библию подростком читал. Мало помню уже, но что-то видать осталось. Значит, тебе другое было сказано? Поделишься?

Я кивнул и медленно начал вспоминать:

– Если в общих словах, то смысл тот же. Но подано совсем по-другому. Что люди слишком умные и продвинутые, поэтому стали выше эволюции. Что другие виды животных исчезают из-за нас, и сопротивляться этому никак не могут. Что нас слишком много и мы все деградируем. Чтобы «уравнять шансы» эволюция будет идти не между поколениями, а непрерывно при жизни любого живого существа.

Немного помолчал, поскольку понял, что именно это было ключевым в том сообщении.

– Честно говоря, не понял, что под этим имелось в виду. Надеюсь, не будет как в том анекдоте, что чтобы научиться летать, надо постоянно махать руками.

На это мой собеседник тоже призадумался. А затем увидел, где мы едем, и начал собираться на выход.

– Хороший ты мужик, умный, судя по всему. Без этой религиозной мишуры в голове. Меня, кстати, Иван зовут.

Он протянул мне слегка потрепанную, но аккуратную визитку, на которой значилось, что мой собеседник ­– электрик.

– В общем, хрен знает, что завтра начнется. Но если что, ты обращайся. Так, на всякий.

Визитку я взял и протянул руку:

– Меня Даня зовут. Береги себя, Иван. Я тебя добавлю в телеге.

Он крепко пожал мне руку и покинул трамвай.

Я вновь погрузился в раздумья и не заметил, как проехал оставшиеся три остановки до своей. Выйти решил на пару остановок раньше своего дома, возле гипермаркета. Там и туристический магазинчик есть рядом. Пора слегка расчехлить заначку, закупиться разными вещами, которые могут пригодиться. Сказано – сделано. Даже заскочил в байкерский магазин за крепкой курткой и брюками. Потом вторым заходом отправился за продуктами. Закупил почти сто литров бутилированной воды, кучу круп, консервов, овощей и фруктов. Не забыл и о еде для кошки. Поставил мысленную пометку с утра принять душ и набрать ванную холодной воды на всякий случай.

За всей этой суетой я остановился и выдохнул только в девять вечера – с момента той поездки в трамвае пролетело уже семь-восемь часов. Решил даже включить новости по телику – интересно услышать официальную позицию на все произошедшее. На удивление, увиливаний и лжи было примерно пополам с правдой. Знакомый с детства и давно уже надоевший голос диктора вещал:

В связи с многократными жалобами на головную боль, зуд и некое сообщение, которое получили многие россияне сегодня в 11:27 по московскому времени, сообщаем предварительные результаты официального расследования инцидента. По оценкам наших ученых, Земля оказалась в эпицентре некоего аномального сигнала из космоса…

Надо же. Уже второе предложение – и все правдиво, все по делу.

…Источником сигнала, по данным орбитального мониторинга, была сверхмощная вспышка электромагнитного излучения из галактики Андромеды…

Радо обрадовался, вот и пошли отмазки. Вряд ли они нашли один источник сигнала.

…Вспышка электромагнитного излучения была аномально сложной по своей структуре. Его частота, по всей видимости, неизвестным образом вошла в резонанс с мозговыми волнами человека. В результате резонанса в мозгу возникали некие образы, которые многими людьми трактовались как некое послание тревожного содержания…

А вот здесь, скорее всего, даже почти не врут – хотя сигнал наверняка был существенно более сложной природы, электромагнитная его часть вполне могла входить в резонанс с мозговыми волнами. Но вот только она вошла в резонанс со всеми людьми. Само же сообщение – … пока не уверен, но, думаю, в интернете можно будет почитать, что поняли другие люди, и попытаться составить единую картину.

…По результатам обследования тысяч людей, находившихся в больницах в момент электромагнитного импульса, никакого влияния на здоровье данное событие не оказало. Создана межгосударственная исследовательская группа, которая выяснит все особенности и последствия данного события. Оснований для тревоги нет…

Хм, про срок в одни сутки до начала новой Эры промолчали. Да и про влияние на здоровье лукавят – какое-то время все люди думали даже слишком быстро и не могли совладать с этими мыслями. Хорошо, у Ивана был коньяк. Кстати, о коньяке! Надо завтра прикупить алкоголя на всякий случай. Даже водки, которую я не пью: в странные времена жидкая валюта – далеко не худший вариант денег.

Новости тем временем перешли на рассказ о коварных замыслах НАТО, и я, приглушив их громкость, положил ноутбук на колени и залез в интернет.

На форумах и имиджбордах, ожидаемо, все бурлило. Писали о том, что началось Второе Пришествие, что явились инопланетяне-создатели людей. Кто-то предполагал, что это будет как пришествие Системы из множества современных реал-РПГ книг. Было и немало тех, кто винил во всем какие-то секретные эксперименты русских, американцев или китайцев. Искали заговор ФСБ, ФБР, МИ-6, а то и всех сразу. В общем, шла нормальная цивилизованная дискуссия.

Множество людей пересказывали свои «сообщения». В целом, нового я ничего не узнал. Хотя вариативность явно говорила о том, что текст не был записан, он создавался для каждого человека индивидуально. Или, скорее, каждый понимал заложенный смысл в соответствии со своим образованием и убеждениями. Верующие слышали про гнев своего бога за нарушение его заповедей. Атеисты и агностики – что-то похожее на то, что услышал я. Забавным, кстати, стало то, что всяким небинарным личностям сообщали о том, что они отрицают свою природу и тем самым нарушают естественный порядок вещей. Но в то же время им намекали, что при должном усердии они смогут стать теми, кем захотят.

Последние слова подтвердило несколько сотен человек. Но вот как такое возможно, понять никто не мог. Как и про то, как может эволюция проходить в течение жизни одного организма. Однако мои подозрения про то, что что тренируешь, то и будет становиться сильнее, укрепились.

Абсолютно никто, даже самые именитые физики-теоретики, не могли сказать, о какой такой плотности энергии мира идет речь. Кто-то думал о плотности энергии вакуума, но она, по идее, вроде как не может изменяться. И как она, в принципе, может измениться в десятки раз. Зато активизировались всевозможные гуру, шарлатаны, «маги в десятом поколении» и прочие альтернативно одаренные личности.

Почитав еще несколько десятков веток обсуждений, и поняв, что ничего нового или важного в них не увижу, решил лечь спать пораньше – всего в 23 часа. Оставалось чуть больше двенадцати часов до начала новой Эры, как бы пафосно это ни звучало.

Утро, как ни странно, было совсем обычным. Пока ездил до гипермаркета за последними покупками, обратил внимание на то, что поведение людей стало возвращаться к привычному. Если вчера каждый второй был в очень глубокой задумчивости и действовал словно на автопилоте, то сегодня таких почти не было. Как всегда, столкнувшись с необъяснимым, большинство решило сделать вид, что ничего не было (впрочем, этому поспособствовали и успокаивающие сообщения в новостях), надеясь, что все обойдется. Но среди них на удивление регулярно для воскресного утра мелькали люди, целеустремленно спешащие по своим делам, несущие увесистые пакеты, инструменты и тому подобное. Хорошо. Значит, хотя бы часть людей будет более-менее готова к будущему.

Через два часа, пока ехал домой, оценил итоги этих суток. Еды и воды у меня достаточно. Есть какая-никакая, но защита. Минус половина заначки – двести тысяч как корова языком слизала. Впрочем, есть ненулевая вероятность, что деньги скоро потеряют свою ценность, так что о них я особо жалеть не планирую.

Вернулся домой за полчаса до назначенного срока. Сел на диван и включил какой-то мультсериал на телевизоре. Телефон, наоборот, убрал, пытаясь не смотреть каждую секунду на время. Тут же ко мне на колени села моя кошка. Она явно тоже была неспокойна. Не знаю, чего ждать. Непонятно, чего стоит бояться. Минуты стали невероятно длинными, по пояснице перекатывался легкий холодок от адреналина.

Аааа, это невыносимо! Я уже, наверное, час жду! Почему ничего не происходит? Ладно, посмотрю время.

В смысле, прошло три минуты?!

Половину вечности ожидания спустя…

Ладно, сейчас-то, наверное, уже скоро?

В смысле, ждать ещё десять минут?!

Вторую половину вечности спустя…

Все-таки решил зайти в интернет. Там кто-то сделал сайт с обратным отсчетом. Зашел на него, обреченно смотрел на уменьшающиеся числа. Наконец-то…

Десять

Девять

Восемь

…

Два

Один

…

…

Ничего не произошло.

Да как так-то!

Не возникло никаких ощущений. Не было никаких сообщений. Ничего. Почувствовал себя глубоко обманутым. Как ребенок, которому вместо новогоднего пакета сладостей подарили кастрюлю с пюре. Выдохнул. Посмотрел на кошку. Она посмотрела на меня. Посмотрела странно, словно понимала мои чувства. Потом мяукнула, спрыгнула и подошла к любимой веревочке для игры. Улыбнувшись, встал и начал с ней играть.

В конце концов, разве кто-то говорил, что в начале новой Эры мир должен измениться по щелчку пальцев?

*******

5. В прошлом не было ответов, Так идти ли за советом?

Едва отзвучала в сознании последняя чужая мысль, как я резко проснулся. И понял, что больше уже не смогу заснуть. Несмотря на холодную ночь и тяжелые, полные боли и страданий сны. Но я ещё долго не мог понять, кто я, где я, и что со мной. Перед мысленным взором мелькали разрозненные образы и слова из последнего сна, на время затмевая даже окружающий меня холод. Однако это состояние продлилось недолго. Ведь, сколь бы фантастическим ни казался мой последний сон, слишком чёткий и подробный, чтобы быть простым бредом утомлённого сознания, реальность была сильнее. И в ней были лишь холод и влага.

Так что, едва я окончательно проснулся и понял, что больше не смогу заснуть, я нехотя отодвинулся от теплого бока могучей овчарки, и огляделся. К утру дождь заметно выдохся, но и сдаваться просто так не собирался: с неба продолжала лететь мерзкая, промозглая водяная пыль, лишающая всяких надежд на быстрое разведение костра. Бросив взгляд на насквозь мокрые кофту и штаны, на которых я спал, решительно отказался от попыток натянуть их на себя: тепла они уже не дадут, зато замерзать буду ещё быстрее. С трудом поднялся на ноги: после недавнего марафона и ужасно холодной ночи мышцы мучительно ныли, а колени – почти не сгибались.

Осторожно, чтобы не разбудить котёнка, я повернулся к псу и с благодарностью положил руку тому на плечо. Он недовольно приоткрыл зрячий глаз и с возмущением рыкнул, мол: «Проснулся? Иди, делай костёр. Не всё же мне тебя спасать». На это я лишь кивнул, после чего пёс вновь закрыл глаза и погрузился в дрёму.

Сперва я спустился к текущей неподалёку речушки, чтобы вернуться с парой булыжников, одним из которых был кремень: своё огниво, как и запасную одежду, я оставил в родной деревне. Осталось придумать, как заготовить сухие дрова в насквозь промокшем лесу.

Посмотрел на свои когти. Хм, мне кажется, или они стали более прозрачными? Впрочем, неважно. Потом посмотрел на глефу. Подумал с минуту, но, решительно покачав головой, решил не брать оружие с собой. Не хватало ещё испортить его во время заготовки дров: несмотря на завидную остроту, когти невидимки едва ли могли сравниться со стальным ножом в плане прочности. И побрел в ближайшую рощицу в поисках березовых полешек посуше. Дабы добраться до их непромокшей сердцевины мне пришлось изрядно времени потратить, чтобы соскоблить своими когтями внешние слои древесины. А потом, ругаясь про себя, приступить к монотонным попыткам высечь искру из камней.

В итоге, промучавшись почти час, мне удалось-таки заставить хилое пламя подняться над сыроватыми дровами. Пальцы натруженно вибрировали после многочисленных ударов камнем о камень, в ушах ритмично пульсировал звон этих же ударов. Ещё минут двадцать понадобилось, чтобы, осторожно подкладывая и подсушивая веточки, разогнать костер до состояния, при котором он уже не смог бы быстро потухнуть. И, наконец, подставляя теплому воздуху то одну, то другую часть тела, хоть немного отогреться.

Яркын, к слову, тоже подошла поближе к костерку и замурчала, открыв своё пузико теплу. Словно обычная кошка, пригревшаяся возле печи. И даже пёс, спасший нас от холодной смерти своим теплом, немного придвинулся к огню и повернул голову в его сторону. И довольно прищурился, не отводя взгляда от близкого пламени. Я хмыкнул про себя: оба моих новых спутника совершенно не боялись огня.

Немного отогревшись, я поднял плащ, прикрывающий огонь от льющейся с неба воды, повыше, а под ним растянул свою оставшуюся одежду. Надеюсь, хоть немного подсохнет. Сбегал за хворостом и вновь присел поближе к огню. Мой взгляд зацепился за танцующие свой извечный танец струйки пламени. И по мере того, как от меня отступал холод физический, ко мне подкрадывался холод душевный. Все моё испытание оказалось бессмысленным. И ещё более бессмысленными оказались глупые мысли, что приходили пару недель назад: «Ну не пройду я его, не страшно. Зато я избавлю мир от зла, и мой род, и род Бууги будут жить в немного лучшем мире».

Против воли из моих уст вырвался злой смешок:

– Хах!

Оба зверя слегка обернулись в мою сторону, но, увидев моё лицо, тут же отвернулись обратно.

Я же думал о том, каким оказался наивным глупцом. Уверенный, что род Ирбиса будет жить всегда. Уверенный, что смогу найти свой путь, даже если мне придётся покинуть дом. Уверенный, что у меня получится… – Даже в мыслях в этот момент я запнулся, – что у меня получится спасти Катю.

И что в итоге? Ни Кати, ни рода Ирбиса. Никого.

От последней мысли мир вокруг как-то помутнел, а на лице я почувствовал влагу. Проклятый дождь! Попытался протереть глаза от капель, но тщетно. Бросив это безнадёжное занятие, я вновь стал смотреть на размытое яркое пятно костерка перед собой. Не обращая внимания на две полоски слёз, стекающих по моим щекам.

В такой молчаливой тишине, наполненной скорбью, я просидел долго. Дождь успел утихнуть, и сквозь прорехи в облаках ненадолго даже проглядывало солнце.

Где-то глубоко внутри, едва слышимо, до меня доносились, казалось, вполне разумные мысли. О том, что никто не мог предугадать, что смерть Водяного убьёт Катеньку. О том, что, если бы я отказался ей помочь и поспешил домой, то никак бы не смог спасти свой род от катастрофы. И Су Ясе бы продолжил своё тёмное дело, и зазря погибла бы ещё одна девушка из рода Бууги. И что тогда бы лишилась жизни и дочь Ирбиса. А то и вовсе стала послушным зверьком на службе клана Муравья. Если не хуже.

Но этот голосок разума не мог пробиться сквозь бездну отчаяния внутри меня. На каждую мысль я тут же находил аргумент, соответствующую моему внутреннему состоянию. Чаще всего им было то, что все, кого я действительно хотел защитить и спасти, погибли. А я – жив…

В какой-то момент мне под руку легка Яркын, и я не задумываясь, начал её осторожно гладить. Почему-то от этих действий чёрная тоска слегка отпустила моё сердце. Я словно делился с котёнком своей болью и утратой, а она, в свою очередь, делилась со мной такими же своими чувствами.

И ещё я вспомнил о данном Хранителю обещанию. Спасти и защитить его будущее. И, наверное, лишь это обещание сейчас было причиной жить дальше.

Знать бы ещё, каким образом это вообще можно выполнить. Раньше я считал свою родную деревню самым безопасным местом в мире… Наивное заблуждение, вдребезги разбитое событиями последних дней.

Я посмотрел на котенка, свернувшегося у моей руки, и ощутил какую-то острую, пронзительную тоску. Хоть она была уже размером с домашнюю кошку, Яркын выглядела, да и была такой на самом деле, очень хрупкой и уязвимой. Особенно в сравнении со зверем-хранителем. В голове вертелась одна-единственная мысль, и я случайно произнёс её вслух:

– И что нам с вами теперь делать?

Неожиданно подал голос Бобик:

– Вуф! (Есть хочу).

Не успел я удивиться тому, что, кажется, начал понимать слова не только дочери Ирбиса, но и пса, как из его живота раздался тяжелый голодный гул. И, вторя ему, снизу прозвучало:

– Моу. (Я тоже)

Затем, после пары секунд тишины, котёнок продолжила:

– Моу. Моу. Моу-моу. (Я не была далеко от дома. Но надо идти. Те… страшные… могут догнать нас).

Я тяжело вздохнул: Яркын была права. Муравьиные царицы, или кто там они были, наверняка отправят за нами погоню. Или даже займутся этим сами. Значит, чем дальше мы будем от бывших земель Ирбиса, тем лучше.

Поэтому, хоть больше всего на свете я сейчас мечтал просто лечь и тихо исчезнуть из этого мира, вместо этого я встал и начал натягивать слегка подсохшую одежду. Она тут же противно прилипла к коже, но такое неудобство уже можно было перетерпеть. А затем поморщился, выливая воду из насквозь мокрых сапог, которые я даже не помню, как снял ночью. Ладно, пока похожу босым. Не впервой.

Посмотрел на свой слегка прокоптившийся плащ и обратился к дочери покойного хранителя:

– Тебя понести в переноске, или сама сможешь пойти?

Она подняла голову к натянутому над костерком плащу, принюхалась, забавно наморщив мордочку, и покачала головой, сопроводив это негромким моуком.

Я пожал плечами:

– Ну сама, дак сама. Устанешь – говори, понесу тебя.

И направился вперёд. Подальше от родных земель, в сторону тракта. До него, конечно, оставалось всего-ничего, но я никак не мог решить, в какую же сторону мне лучше всего повернуть – на юг, или на север? На юге лежали земли Бууги, в той стороне для меня был и трактир отца Ярослава… А на севере горы переходили в степи и бескрайние леса. Там было легко затеряться от любых преследователей. Но и опасностей там было больше: в прежние времена к северу от Алтая жило много людей. А, как рассказывал старый Ирбис, чем больше где-то обитало людей, тем быстрее и сильнее тогда менялась природа. Ведь тот же клан Муравья не в этих местах зародился, а пришёл полным составом как раз откуда-то с севера.

С тяжёлым вздохом вслед за нами поднялся на ноги и Бобик. Подгорные духи, до чего же это имя не подходит этому чудовищу, сравнимому по размерам с конём или даже с лосем!

Шли мы не спеша. Я физически не мог уже идти быстро: погоня наперегонки со стремительно утекающим временем и тщетные попытки обогнать, обмануть судьбу высосали из меня все силы. И… я не хотел идти быстро. Апатия даже не навалилась на меня, она туго спеленала мою душу словно младенца в колыбели.

Но даже в таком темпе Яркын то и дело приходилось ускорять шаг, переходить на лёгкую трусцу: дочь Ирбиса едва ли переросла размерами обычную домашнюю кошку. А сопровождающий нас пёс просто спокойно переступал своими лапищами, лишь с грустью бросал в мою сторону взгляд, намекая о том, что неплохо бы уже перекусить.

А то я не знаю! Да вот только сейчас было, мягко говоря, неудачное время для охоты. И, тем более, для рыбалки, – достаточно бросить взгляд в сторону текущей рядом с дорогой речушки. Обычно весело журчащая речка, в заводях которой можно было надеяться на улов, превратилась в грязный и весьма мощный поток.

Пока мы тихонько брели, я ушёл в свои мысли и, передёрнувшись всем телом, вспомнил ночные сны. Что это вообще было? Да, из-за сильной усталости или плохих новостей бывают плохие сны, после которых просыпаешься в поту и боишься засыпать вновь. Но не настолько же! И отчего они были настолько правдоподобными? Почему я так сильно и достоверно ощущал то, что испытывают люди в момент смерти? Я же не умирал никогда. Наверное. Ну нет, я бы заметил. Хотя, если подумать…

И тут я резко остановился от ещё одного воспоминания, столь яркого, что у меня по всему телу волосы встали дыбом, а затылком я ощутил холодок. Словно чей-то легчайший выдох. Слишком слабый, чтобы верить в его реальность, и слишком реальный, чтобы счесть его просто игрой воображения. Я даже обернулся, но, естественно, там никого не было. Потому я вернулся к тому моменту, когда Великий Ирбис стал одним взглядом отправлять души своего народа в мир мёртвых. Вспомнил взгляд его пронзительно-голубых глаз. Холодный, словно лёд на вершинах гор в разгар зимы. Вспышкой перед глазами вновь мелькнул образ:

Я чувствую, что и мою душу пытаются затянуть в себя врата в мир мёртвых, которые отворил в своих глазах великий Ирбис.

Когда он померк, я вновь зашагал вперёд, не замечая обеспокоенных взглядов, которыми котёнок и пёс следили за моими действиями. Я же продолжал размышлять, или скорее, задавать самому себе вопросы, ответов на которые у меня не было: похоже, наш хранитель действительно ненадолго приоткрыл завесу между миром живых и загробным царством. Но если мои сны связаны с этим, почему так? И почему я видел почти лишь одни ужасы и боль? Почему вообще хранитель, как существо, привязанное не просто к реальности, а к определённой территории, оказался связан с потусторонним миром? Или это у всех хранителей так? Почему последний сон был настолько иным?

Кстати, да.

Этот сон очень выбивался из ночной цепочки бесконечных смертей и боли. Нет, он был столь же правдоподобным и реальным, что и иные сны. Однако в нём не было ни боли, ни смертей. И, в отличие от других видений этой ночи, он совершенно точно был правдой. Я действительно увидел прежний мир глазами его обитателя. Я слышал его ушами, дышал его носом, осязал его кожей, ощущал абсолютно незнакомый вкус еды… Я даже думал его мыслями. Странно, но меня эти чужие мысли, почему-то, совершенно не напугали.

А погибшая цивилизация и вовсе меня поразила.

Ведь одно дело – слышать о том, каким некогда был мир, и совсем другое – увидеть его воочию. Невероятное, безумное количество людей. Да и сами люди были не такими, как я привык. Более мягкие черты лиц без единого намёка на звериность в чертах. Многие из них были на вид достаточно хрупкими, непривычными к тяжелому труду. Меня неприятно поразило, сколько вокруг было людей с лишним весом, и вместе с тем приятно удивило огромное количество людей преклонного возраста. Они носили непривычно яркую одежду, жили в огромных домах… В кармане у каждого было маленькое устройство, с помощью которого можно было узнать прогноз погоды, прочитать новости или книгу! Но больше всего меня поразили магазины. Целые склады еды и полезных вещей, которых, наверное, хватило бы всей моей деревне на пару лет.

Странно, что я очень хорошо прочувствовал послание о скором изменении законов мироздания, и в то же время – совершенно не заметил самого изменения этих законов. Попытался вновь сконцентрироваться на самом послании, и почувствовал что-то странное. Где-то на задворках сознания. То ли какая-то мысль, которую мне всё никак не удавалось ухватить, то ли неуловимо тихий шёпот. Поймать эту мысль мне так и не удалось, потому после нескольких бесплодных попыток я бросил это занятие и вернулся в реальность.

А в реальности передо мной были Чуйский тракт и необходимость выбора: куда же пойти теперь? Впрочем, у меня возникло немало вопросов без ответа. И я знал лишь одно место, где была надежда получить ответы хотя бы на часть из них.

Решено!

Идём на юг.

6. Есть у истины цена, оттого она ценна

Следующие дни в моей памяти остались лишь в виде рваных обрывков. Я вполне справедливо опасался погони, а мои спутники были слишком приметны, так что приходилось осторожничать. Уверен, если бы я шёл один, я едва ли бы привлек к себе чьё-нибудь внимание. Но котёнок снежного барса и чудовищный пёс наверняка отложились бы в памяти каждого встречного. Особенно пёс, ведь эти создания, некогда бывшие лучшими друзьями человека, уже давно стали одной из самых страшных угроз для любого путешественника.

Уже ко второму дню неспешного пути, как-то совершенно незаметно для меня, Бобик и Яркын нашли общий язык, и дочь Ирбиса теперь большую часть времени гордо восседала на могучей спине пса. Уверен, он даже не замечал её веса. Хотя не удивлюсь, если это произошло и раньше. Просто я не обращал внимания практически ни на что вокруг. Избегал опасностей и нежелательных встреч благодаря внезапно обострившему какому-то звериному, неразумному чутью, взявшему на себя бразды управления.

Но, даже несмотря на такое отрешённое состояние, я порой замечал, как глаза зверей начинают на короткие мгновения светиться ярче в моменты их безмолвного разговора. О чём они вели разговор, я не мог подслушать, да и особо не придал значения этому факту.

Доверяясь внутреннему чутью, чтобы не выдавать себя и не облегчать возможным преследователям поиски, я вёл нас в основном лесными опушками, избегая лишний раз появляться на тракте. А когда замечал идущих по нему путников, уходил в густую чащобу. Путников кстати стало не в пример больше, чем во время моего испытания. Если бы я в открытую шёл прямо по дороге, то сталкивался бы с кем-нибудь чуть ли не ежечасно. И с севера, и с юга, по тракту спешили группы людей или даже полноценные растянувшиеся караваны из десятков телег. Все хотели успеть вернуться домой до того, как дороги будут покрыты толстым слоем снега.

Где-то на третий день пути нам пришлось почти пол дня провести под тенью деревьев, дожидаясь, когда же тракт освободится от потока путешественников, кажущегося нескончаемым. Как назло, именно в этом месте дорога по крутому безлесному склону взбиралась на очередной перевал, где не было ни малейшего шанса пройти незаметно. До самого заката нам так и не удалось дождаться удобного момента, поэтому пришлось идти ночью. После этого впредь я решил передвигаться только по ночам. Благо, те становились всё длиннее.

Предчувствуя скорую зиму, активным стало и зверьё, старающееся нагулять жирок перед тяжелыми временами. Так что голод нам не был страшен: охотиться было даже слишком легко. В первый же день пути я подбил в лесу какого-то странного голубя. Огромного, размером с глухаря, и столь же дурного, как глухарь во время тока. Он даже не попытался от меня улететь, лишь смотрел, как я подхожу к нему. И как он вообще дожил до таких размеров? Разведя очередной костерок из уголька, что я нёс с собой в трутовике, я зажарил голубя, отдав большую часть добычи псу. Хоть таким образом немного удалось выполнить нарушенное обещание, что я дал Бобику.

Однако со следующего дня, заметив, сколько нынче по тракту двигается людей, я решил, от греха подальше, больше огнём не пользоваться. Так что обходились сырым мясом. За неделю пути я обзавёлся парой добротных заячьих шкурок, причём второй встреченный заяц оказался весьма агрессивным. Вместо того, чтобы попытаться сбежать, он в один длинный, чуть ли не семиметровый прыжок, добрался до меня и тут же попытался откусить кусок от моей ноги. Едва он раскрыл полную клыков пасть, как стало очевидно, что этот заяц давно перестал есть траву и перешёл на мясо. Только вот, на его несчастье, он не заметил Бобика… Я тоже не заметил Бобика… Зато Бобик заметил зайца. На этом ратный путь косого, возомнившего себя страшным хищником, закончился.

Шли мы молча. Я оправдывал себя тем, что не хочу рисковать, но на самом деле… мне просто ни о чём не хотелось говорить. Даже мысленной речью. Мысли мои постоянно возвращались к Кате. Я вспоминал её, почему-то, такой, какой она была после смерти. Умиротворённой. Словно с её плеч упала целая гора из забот, тревог и страхов.

Я же… напротив, совершенно не чувствовал умиротворения. А от осознания, что её тело лежит далеко отсюда, придавленное горкой камней, меня и вовсе накрывало. То злостью, из-за которой я до хруста в зубах сжимал челюсти, то горечью, от которой я с трудом удерживал рвущиеся наружу слёзы.

Ещё хуже меня накрывало от воспоминаний о смерти своего рода. Почему-то в первый день они спрятались, не давая в полной мере осознать случившееся, зато потом вернулись во всей своей безжалостной полноте. Я ведь видел, во что превратилась вся моя семья, а потом – как жизнь покидает матушку, папу и братика. А ведь с их смертью во мне вновь что-то оборвалось. Как слишком сильно натянутая струна домбры.

После недели такого неторопливого пути передо мной оказался Купчегень. Сначала я хотел просто пройти мимо, но звериное чутьё, под руководством которого я шёл, заставило меня остановиться. Тогда я, наверное, впервые за несколько дней, вернулся из тяжёлых мыслей в реальность. Несколько секунд с недоумением пытался понять, где я вообще нахожусь… После чего наморщился и со злостью вонзил когти в подвернувшееся под руку дерево.

Подгорные духи!

Здесь живёт клан Медведя. Суровые люди, щедро одарённые мудростью и мощью своего зверя-хранителя. Только вот я совершенно точно знал, что этого недостаточно. Ведь теперь они граничат с землями, захваченными муравьиным кланом.

Я должен их предупредить.

Остановился на месте, пытаясь заставить себя пройти мимо.

Нет, не могу!

Обернулся к своим молчаливым спутникам и предупредил:

– Остановимся здесь до рассвета. Я должен предупредить местных о муравьях.

Два молчаливых немигающих взгляда были мне ответом. И негромкое, неуверенное «вуф». На сей раз я четко понял причину неуверенности громадного пса: мы находились на землях великого медведя Айу, и он ещё не впал в спячку. Я поспешил успокоить его:

– Не переживай. Хранитель Айу – мудр. Так что напрасно злиться и нападать не станет. Отдыхайте, завтра будем идти всю ночь без перерыва.

Пёс, немного помедлив, кивнул в ответ на мои слова и лёг на землю, подложив под голову передние лапы. Яркын тут же примостилась у его бока, и от этого зрелища я невольно улыбнулся: удивительно, как быстро и крепко они сдружились.

А потом в моей памяти всплыл момент, когда Бобик остановился на самой границе земель великого Ирбиса, не рискнув идти дальше. По землям великого медведя Айу же он ходит без сомнений. Да, пёс явно чувствует себя не в своей тарелке, но не боится, и не ждёт гнева хозяина этих земель.

Я ещё раз окинул взглядом своих невольных спутников, впервые за неделю ощутив, как отступает чернота, окутавшая мои сердце и разум. Мне действительно интересно, что скрывается в прошлом Бобика. И я всем сердцем хочу уберечь дочь Ирбиса от подстерегающих опасностей.

Дожидаясь рассвета, когда ворота в Купчегень будут открыты, я прислонился спиной к осине и задремал. А когда до моих ушей наконец донеслись отголоски утреннего шума просыпающейся крепости, я кружным путём направился в сторону от поселения. Было бы подозрительно, выйди я из леса прямо к воротам, поэтому, прежде чем ступить на тракт, я убедился, что меня не видно со стороны поселения.

Двадцать минут спустя я встретился с уже знакомыми стражниками, с которыми познакомился во время безумной гонки до родной деревни. Кажется, Сергей и Алексей их звали. Они тоже меня узнали и приветливо замахали руками, подзывая к себе. Один из них, вроде, Алексей, громко обратился ко мне, не дожидаясь, пока я подойду ближе:

– Какими судьбами здесь, Тимофей? Ты же сейчас должен отлёживаться да отъедаться после испытания! А может и с девицами ладными кувыркаться на сеновале, – и весело подмигнул мне.

Тут второй, Сергей, ткнул своего товарища в бок, сделал страшное лицо в ответ на его возмущение и что-то зашептал. Уже после пары слов Алексей изменился в лице и замолк. Дождавшись, когда я окажусь от него в нескольких шагах, он продолжил говорить, но уже негромко, каким-то заговорщическим тоном:

– Надеюсь, ты пришёл сюда не потому, что не справился с испытанием? Ты не подумай ничего, мы рады тебя видеть, но вряд ли в… – он помедлил, подбирая слова, – такой ситуации у тебя есть много поводов для радости.

Я тяжело закрыл глаза, постарался сохранить спокойное и невозмутимое выражение лица. Сделал глубокий вдох, собираясь с силами, чтобы рассказать настоящую причину моего появления. Оба сторожа тут же нахмурились и обеспокоенно переглянулись. Слово взял Сергей, до того не обращавшийся ко мне напрямую:

– Пойдём к нам в сторожку, не будем лишним ушам повод для сплетен давать. Да и чай свежий мы как раз заварили.

Я с благодарностью кивнул. Оказавшись внутри, я вновь тянул время. Сложно было вот так вслух рассказать обо всём случившемся. Слова, которые я крутил в голове на подходе к Купчегеню, все куда-то трусливо разбежались. Новые слова почему-то не спешили занять место своих спрятавшихся товарищей. Да и я сам, как бы это ни было глупо, боялся. Страшился того, что что во время рассказа не сдержу слёз. Но когда у меня в руках оказалась пузатая глиняная кружка, поводов для молчания больше не было.

И хоть первые слова мне приходилось буквально выдавливать из себя, потом стало легче. Я рассказал о том, как возвращался с испытания, как чудом успевал в родную деревню в последний момент. Успевал, но не успел. Ведь весь мой род за какой-то неполный месяц оказался порабощён муравьями. Рассказал я и о том, что чтобы вырвать своих потомков из рабства клана Муравья, Великий Ирбис пожертвовал собой.

Поначалу оба сторожа то и дело порывались перебить меня, чтобы что-то уточнить. Но к концу рассказа они оба впали в глубочайшую задумчивость. Не знаю, что завладело их умами. Я же, пока рассказывал, вновь, как наяву, увидел всё случившееся. На глазах моих выступила предательская влага, но я просто проигнорировал её появление.

Завершил свой рассказ я словами:

– В общем, я потому и зашёл к вам, что не мог не предупредить о том, что Муравьи активизировались. Сомневаюсь, что они остановятся на роде Ирбиса, – я опустил взгляд на кружку с остывшей жидкостью, которую так и не выпустил из ладоней во время своего рассказа, залпом выпил, и поднялся со скамьи. – Спасибо за чай. Он прекрасен, но мне надо идти дальше.

– Останься у нас, передохнёшь хоть немного, – Алексей попытался меня остановить. – Выглядишь ты, если честно, как дикий зверь, да и пахнешь не лучше. Даже Великий Айу по весне, когда вылезает из берлоги, и то меньше смердит, – у Сергея шутка товарища невольно вызвала смешок.

Я поднялся на ноги, подивившись их отношению к своему хранителю, и покачал головой:

– Я бы рад остаться и передохнуть, но не могу. Поверьте, чем быстрее я пойду дальше, чем меньше людей меня заметят, – тем лучше будет. И для меня, да и, подозреваю, для вас тоже.

Алексей, вопреки своему весёлому нраву, как-то весь ссутулился после моего отказа. Но ему на выручку пришёл Сергей:

– Коль спешишь сильно, может, не откажешься от другой помощи? Задержись ещё минут на десять, мы тебе хоть еды какой-нибудь соберём в путь. – затем он окинул мою фигуру взглядом, и добавил, – И я тебе отдам куртку свою старую. Она крепкая и тёплая, пускай и потёртая немного. Мне уже маловата, а тебе почти впору будет. Не дело в такие заморозки идти в одном летнем плаще.

Внутри меня тут же проснулось привычное желание запротестовать и отказаться от такой помощи, но в тот же момент я вспомнил о том, как сильно меня бросает в дрожь от предрассветного холода, и подавил свои возражения в зародыше. Ведь я то и дело на травинках и пожелтевших листьях замечал узоры инея. А с гор уже начинало тянуть по-настоящему зимней стужей.

Поэтому я просто поблагодарил их:

– Спасибо, вы спасаете мою жизнь.

На эти слова Сергей как-то грустно усмехнулся:

– На самом деле, весьма возможно, что это ты уже, – он выделил это слово интонацией, – спас наши жизни своим предупреждением. Так что не переживай.

Не прошло и десяти минут, как в сторожку вернулся Сергей. В одной его руке был туго набитый чем-то довольно увесистый мешок. А в другой он держал куртку, которую тут же протянул мне:

– На, примерь.

Я скинул плащ и натянул на плечи куртку. И хоть роста мы с ним были практически одинакового, в плечах куртка мне оказалась великовата. Всё же, люди из рода медведя всегда отличались недюжинной силой. Зато густой мех с изнаночной стороны обещал, что даже ночью я больше не буду мёрзнуть. По крайней мере, до первых снегопадов.

Сергей придирчиво осмотрел, как на мне сидит его куртка, пару раз поддёрнул её вниз, словно пытаясь что-то выровнять, и довольно сказал:

– Ну вот, другое дело.

Поэтому я поклонился и вновь поблагодарил:

– Отличная куртка. Спасибо ещё раз. – я прервался на несколько секунд от внезапного недоброго предчувствия, и продолжил, глядя прямо в глаза собеседнику. – Надеюсь, вам хватит мудрости и сил там, где род Ирбиса проиграл.

И, закинув на плечо мешок с припасами, молча протиснулся между замолчавшими от моих слов сторожами, пошёл на улицу.

В самом дверном проёме меня окликнул Алексей:

– Тимофей!

Я остановился и обернулся назад, а он продолжил:

– Ты неправ. Не знаю, зачем и куда ты спешишь, но явно не просто так. А значит, род Ирбиса не проиграл, ведь ты ещё живой и борешься. Удачи тебе!

Почувствовав, как к горлу подступил комок, я судорожно кивнул, отвернулся от них и пошёл дальше. И тут же чуть не запнулся на ровном месте. Спину словно облили ледяной водой от ужаса, а возникшее было чувство воодушевления исчезло.

Ведь в дверном проёме местного трактира, что был как раз почти напротив сторожки, стоял трактирщик Борис, с которым я повздорил при прошлом посещении Купчегеня. Стоял, смотрел на меня прищуренным взглядом, и как-то уж очень гаденько улыбался.

С огромным трудом, но мне удалось оторвать взгляд от его поросячьих глазок, и пойти прочь из посёлка. Не оборачиваясь. Я шёл и молился всем духам предков, чтобы эта встреча мне не аукнулась. Да вот только то самое чутьё, что не дало мне пройти мимо, теперь обещало мне неизбежные проблемы из-за этой встречи.

Сначала я думал простой пойти дальше на юг по тракту. Но теперь, чтобы хоть немного запутать следы, я направился на север, откуда и подходил к поселению рода Айу. А, едва оно скрылось из виду за крутым поворотом тракта, поспешил в лес, где меня дожидались оставленные спутники.

Ощущения после передачи предупреждения о муравьях были двоякими. С одной стороны, успокоилась совесть, напоминавшая о необходимости предупредить хоть кого-нибудь о том, что случилось с моим родом. А с другой стороны, я вновь, как и когда спешил во время испытания, почувствовал постоянную угрозу. Уверен, едва кто-нибудь начнет обо мне расспрашивать, Борис сразу же меня выдаст.

Встреча с Яркын и Бобиком немного отогнала прочь тревожные мысли и даже заставила меня улыбнуться: пёс водил по земле своим длинным мохнатым хвостом, а дочь Ирбиса весело охотилась за ним. Словно обычная домашняя кошка. Так же забавно трясла жопкой, готовясь к прыжку, так же поджимала ушки. А учитывая, что размерами она тоже пока ещё не особо переросла взрослую кошку, совпадение стало почти полным.

Оставшуюся часть пути я шёл уже сам, не полагаясь на неожиданно обострившуюся интуицию (или что там за чутьё вело меня вперёд). Встреча со знакомыми в Купчегене и неожиданная помощь от них, мой рассказ об угрозе со стороны Муравьёв и о судьбе рода Ирбиса, – всё это вернуло что-то в моей душе на место.

Боль никуда не делась, но я постепенно учился жить с ней.

Спустя ещё пару дней я дошёл до устья Чуи. Земля возле этого места была плотно утоптана: наверняка, многие из замеченных мною торговцев вставали здесь на ночёвку. А ещё на дальнем берегу притока Катуни я заметил пару больших, крепко сделанных, плотов. Увидев эти плоты, я задумался. В той стороне находилась деревня Бууги, там был Арслан, дожидавшийся новой встречи.

Да вот только… Одного взгляда на беззаботно разглядывающую окрестности Яркын оказалось достаточно, чтобы сделать выбор.

И я пошёл дальше по Чуйскому тракту к трактиру волхва Игоря.

7. Ты прошёл далёкий путь… Может, время отдохнуть?

До трактира мы, несмотря на осторожность и стремление двигаться только по ночам, добрались за четыре дня. И с каждым днём неумолимое приближение зимы ощущалось всё сильнее. Деревья вокруг пожелтели, трава пожухла, а далёкие вершины уже начали покрываться белыми шапками. Всё реже мы, укрывшись от случайных взоров в тени деревьев, замечали идущих по тракту людей. Дорога, на несколько недель оживавшая в конце лета, засыпала. Как и сама природа.

Памятное место, где мы с Катей как чудом разминулись со стаей пищух, проходили днём, наплевав на иные предосторожности. Волосы на голове до сих пор вставали дыбом, стоило вспомнить о том, как над берегом Чуи скапливается бесчисленная масса серых зверьков, как они медленно и неумолимо открывают свои пасти, чтобы издать чудовищный крик.

Я заранее рассказал Бобику и Яркын об этой встрече, попросив быть начеку. Но мои предупреждения и предосторожности оказались излишними: судя по всему, пищухи давно покинули эту рощицу. Об этом говорили мои собственные ощущения, в последнее время ставшие острее, чем раньше. Пёс и дочь Ирбиса тоже сказали, что смерть, обитавшая здесь, покинула эту рощу уже почти три недели назад.

Когда опасное место скрылось позади, я призадумался: вдруг они ушли вперёд и теперь вновь поджидают меня. Вдруг Девятихвостая сочла шутку достаточно смешной, чтобы повторить её ещё раз?

Тихий, на грани слышимости, смешок был мне ответом.

Судя по тому, что мои новые спутники даже не шевельнули ушами, этот смешок прозвучал лишь у меня в голове. Я на это мог лишь выругаться про себя, стараясь не упоминать лисью богиню даже в мыслях.

Но, вопреки всем моим тревогам, следующие несколько дней пути прошли тихо и спокойно. Подугасло даже чувство беды, идущей за нами по пятам. Видимо, нам удалось оторваться от погони, которую наверняка снарядили муравьиные царицы. По крайней мере, на какое-то время. Ну и славно.

Наконец, на самом рассвете очередного дня мы вышли прямо к кругу камней, очерчивающему угодья семьи Ярослава. Зерно было давно убрано, земля – перепахана и отдыхала, дожидаясь весеннего тепла. Я же остановился, внезапно усомнившись в правильности своих действий. Я сомневался не в том, помогут ли мне – Игорь и его сыновья были достойными людьми, свято чтущими традиции. Просто я внезапно ощутил: если я останусь здесь и воспользуюсь их гостеприимством, однажды по моим следам сюда придёт беда.

С какой-то горечью я вспомнил, что хозяин трактира предлагал мне вернуться сюда после испытания дабы обучиться искусству волхвов. Куда мне теперь учиться?

Однако долго сомневаться мне не дали. Словно судьба, устав наблюдать за моими сомнениями, решила подтолкнуть меня в нужную ей сторону. Ведь сзади раздался бодрый голос старика:

– Что задумался, Тимофей? Почему на земли хозяйские ступить боишься, как чужой человек? Али тебе дозволение требуется?

Я медленно закрыл и открыл глаза, тяжело выдохнул, сдувшись, словно лопнувший рыбий пузырь, и медленно развернулся.

Разумеется, там стоял домовой. И ещё несколько мгновений назад там никого не было: его приближение не заметил ни я, ни мои спутники.

Я посмотрел ему в глаза и ещё раз тяжело вздохнул, негромким голосом и очень кратко ответив на все его вопросы разом:

– Страшная беда идёт за мной по пятам, дедушка.

После этих слов домовой лукаво прищурился и задумчиво осмотрел обернувшегося пса. Затем его взгляд зацепился за Яркын, стоявшую на спине Бобика. Нахмурился и вновь пригласил в гости, теперь уже посерьёзневшим голосом:

– Ступай в дом, потомок Ирбиса. Я предупрежу хозяина. Беду за тобой я тоже чую, но она ещё далеко.

Памятуя, что старик не любит исчезать при свидетелях, я отвернулся от него и позвал зверей за собой:

– Пойдём.

Спустя пару мгновений ощущение направленного в спину взгляда исчезло. Котёнок и пёс тоже это почувствовали. Яркын развернулась на спине Бобика и удивлённо смотрела назад. Её добровольный скакун просто повернул голову так, чтобы его зрячий правый глаз мог увидеть происходящее позади. Поняв, что домовой куда-то исчез, пёс неожиданно издал негромкое «Вуф». Прозвучало очень похоже на то, как человек хмыкает от удивления.

Когда мы приблизились к окружавшему трактир частоколу, я увидел, что ворота в нём приветливо распахнуты. Едкий запах дыма щекотал ноздри, а от запаха готовящейся еды мне невольно пришлось сглотнуть слюну. В пути мы, конечно, не голодали… но сырое мясо – всё-таки, еда скорее для хищника, чем для человека.

В воротах нас встречал Ярослав. Издали богатырь приветливо махал рукой и наверняка улыбался, но по мере моего приближения его рука опустилась. Наверняка, поменялось и выражение его лица. По крайней мере, когда я оказался уже совсем близко от входа, Яр хмурился. На его лице читалась борьба испуга, недоумения и любопытства. Что-то мне подсказывало, что я знаю, кто из них победит.

Когда можно было говорить без необходимости переходить на крик, я поспешил успокоить товарища, опередив его вопросы:

– Яр, не переживай. Да, это тот самый пёс, с которым мы столкнулись после победы над Су Ясе. Знакомься, Бобик.

Монструозный пёс, видимо, заметив опасения человека, решил похулиганить и выдал мощное, низкое «ВУФ». Даже у меня на спине поднялись мурашки от силы, вложенной в этот звук. Что же почувствовал Ярослав – могу лишь догадываться. Но он не струхнул, лишь побледнел слегка. Да рука невольно дёрнулась к поясу, где висела привычная палица.

Несколько секунд царила тишина, после чего со стороны двора трактира донёсся истошный лай домашних собак. А Бобик – вот же непоседливое создание, – с невинным видом завилял хвостом.

Зная силу, с которой его хвост может ударить по рёбрам или лицу, я ускорил шаг, чтобы, упаси духи гор, не попасть под удар этого кнута.

Яр в ответ на это представление покачал головой и заулыбался:

– Рассказать кому, что одичавший пёс, которым впору пугать детей… – он секунду помедлив, ещё раз окинув взглядом тушу размером с быка, и продолжил, – и взрослых, ведёт себя… так. – мой друг просто не смог подобрать нужного слова, потому махнул рукой и закончил мысль. – Никто не поверит. Даже я сам бы не поверил.

Он наконец обратил внимание, что на спине пса есть кто-то ещё, и озадаченно поднял бровь:

– А это же не…

Я покачал головой, уловив суть, и перебил. Почему-то мне не хотелось лишний раз упоминать имя пожертвовавшего собой хранителя:

– Нет, это не он. У меня очень плохие новости, но я лучше расскажу их всем сразу. Не хочу лишний раз вспоминать всё случившееся.

Сын волхва вновь посерьёзнел, посмотрел мне в глаза и кивнул, коротко спросив:

– Попросить у дедушки еды для… – он запнулся на имени пса. Впрочем, я его не осуждаю. Сам всё ещё не поверил и не привык, – для Бобика.

Я утвердительно кивнул:

– Проси. Сразу тазик. Для начала. Я ему как-то пообещал домашней еды, но обстоятельства помешали.

Яр кивнул, обернулся во двор, и, не мудрствуя лукаво, прокричал:

– Дедушка! Нужна собачья еда! Сразу тазик!

В ответ не прозвучало никаких слов, но я был уверен, что домовой всё понял и уже делает.

Бобик воодушевился пуще прежнего. Его хвост буквально размылся в воздухе, рассекая его с устрашающим свистом. Даже Яркын, сидящая на загривке пса, от греха подальше передвинулась поближе к его голове.

Я наконец поравнялся с Ярославом, пожал его протянутую руку, после чего приблизился и крепко обнял. Он ответил на порыв и сжал мои рёбра с такой силой, что просто выдавил из лёгких весь воздух.

На моё счастье, неумолимое приближение хвоста радостного пса заставило Яра разжать руки раньше, чем мне потребовалась бы помощь лекаря. Слегка смутившись, он шагнул назад и прошёл во двор.

Я направился следом, а за нами, отставая на пару шагов, шёл Бобик. По мере того, как он проходил во двор, истошный лай стихал. Все хозяйские псы, осознав, кто это так страшно гавкнул снаружи, поджимали хвосты и пытались спрятаться. Лишь один пёс, по виду, самый старый из всех, относительно спокойно направился в нашу сторону.

Уже скоро два пса обнюхивали друг друга. И, что странно, мне показалось, но старый хозяйский пёс был рад видеть Бобика. Так, словно что-то знал о незваном госте. Или узнал его. Другие собаки, увидев, что драки нет, тоже стали выходить наружу и обступали того со всех сторон. Со стороны они напоминали стаю волков, окруживших матёрого медведя.

Тем временем напряжённая от такого внимания Яркын грациозно прыгнула в мою сторону, подальше от собачьего общения. Кто-то из хозяйской своры попытался метнуться следом, но был пристыжен и остановлен негромкими «Вуф» и «гав» со стороны Бобика и своего вожака.

Дочь Ирбиса грациозно потянулась, демонстративно отвернулась от собак и подошла ко мне. За время нашего пути она ещё немного подросла и была теперь размерами больше домашней кошки, но не крупнее рыси. Впрочем, до собственного отца ей ещё расти и расти. Её глаза на короткий миг встретились с моими, за это время она успела задать мне вопрос и получить ответ на него:

– Это хорошие люди?

– Да. И здесь какое-то время будет безопасно.

Лёгким кивком дав мне знак, что она поняла мой ответ, котёнок важно зашагала к высокому крыльцу постоялого двора. Она даже попыталась поднять хвост трубой, но у того были свои планы. Так что уже после пары шагов он медленно опустился на голову юного снежного барса и полностью перекрыл ей обзор. Так что Яркын пришлось недовольно трясти головой, чтобы стряхнуть его.

Я покосился на Ярослава. Он улыбался от умиления. Искренне и даже почему-то счастливо.

От этой улыбки моё сердце мучительно сжалось.

Внутри нас поджидал накрытый стол, за которым расположилось почти всё большое хозяйское семейство. Во главе стола восседал волхв Игорь. Он хмурился и пытался поймать глазами мой взгляд. Я же, напротив, боялся, что он слишком много сумеет понять из моего взгляда и потому опустил глаза. Потому я не успел разглядеть лицо его жены, с которой мне не довелось познакомиться раньше. Отметил лишь, что она сидела по правую руку от хозяина дома. Место ещё правее от неё пустовало. Как и раньше, оно наверняка предназначалось для Яра. Слева от хозяина сидели по старшинству два сына – Владимир и Илья. Ещё дальше от главы семьи сидели две пары дочерей. Три из них, как и старшие братья, были рыжими, в мать. И лишь одна, самая старшая на вид, была черноволосой, в отца.

Лиц их я, опять же, пока не рассмотрел, уткнувшись взглядом куда-то в район ножек стола. Мне стало стыдно, что я подвергаю смертельной опасности такую большую и славную семью.

Так и не сумев встреться со мной взглядом, Игорь медленно встал. Громом в тишине раздался звук скрипа ножек его стула об пол. Затем, не успел этот звук затихнуть, как жена волхва два раза негромко, но очень многозначительно кашлянула. Тот же шепнул в ответ. Очень тихо, но я его расслышал:

– Прости.

Против воли, я улыбнулся.

И наконец нашёл в себе смелость встретить взгляд хозяина этих земель.

Не знаю, что он увидел в моём взгляде, но едва заметное раздражение, вызванное тем, что я не сразу проявил к нему уважение, пропало. Зато там проснулась тревога. Такая же, какую я не так давно заметил в глазах домового. Вслед за этим он наконец поприветствовал меня, хотя сказал, наверняка, не совсем то, что планировал изначально:

– Рад видеть тебя в добром здравии, Тимофей. Вижу, очень тяжек был твой путь, и ещё более тяжелые вести ты несёшь в своём сердце. Потерпи ещё немного, прошу тебя.

Он указал рукой направо от себя. Там стоял незанятый стул, а на столе перед ним мягко дымилась глубокая тарелка, до краёв заполненная кашей. Словно специально, в этот момент на весь зал раздалось голодное урчание моего живота.

Младший из сыновей волхва не смог сдержать смешка, а Игорь невозмутимо продолжил:

– Приглашаю тебя позавтракать вместе с нами. Затем поговорим обо всём. Без лишних ушей, – Последние слова он сопроводил красноречивым взглядом в сторону младших дочерей, сидевших по левую руку от него. Те хором возмутились:

– Ну паап! Нам же интересно! Обещаем, что будем паиньками и не станем лезть в ваш разговор.

Они говорили столь синхронно, что не выдержал и бросил взгляд в ту сторону. И не удивился, когда наконец заметил, что это – близняшки. Лет двенадцати на вид, лохматые и уже слегка чумазые. И где только успели с утра пораньше?

Вместо волхва им ответила мать. И хоть голос её звучал ласково, обе девочки сразу поникли. Наверняка, они умели уболтать своего отца, но с матерью у них этот трюк не проходил:

– Для начала, паиньки мои, встали из-за стола и ещё раз умылись. Как следует. Как вы вообще умудрились так измазаться в саже, не успев встать из постели?

Они, понурившись, кивнули и неторопливо скрылись за дверью, сопровождаемые суровым взглядом матери. И медленный шаг тут же превратился в гулкий топот.

Сама хозяйка семейства, услышав этот топот, лишь тяжело вздохнула и обратилась ко мне:

– Я рада наконец познакомиться с тобой, Тимофей. Меня зовут Лада, и я мама всех этих сорванцов. Ярик нам все уши прожужжал рассказами о своем первом приключении. Кушай, дорогой гость. И хоть ненадолго забудь про тревоги.

В последних её словах я услышал такую боль и жалость, что мне пришлось зажмуриться, чтобы сдержать так невовремя прорвавшиеся наружу слёзы. К горлу подступил комок, так что я не смог промолвить ни слова. Лишь низко поклонился и волхву, и его жене.

Я пошёл было к указанному месту, но с недоумением остановился.

Где Яркын?

Она же зашла сюда вместе с нами.

Опустив голову, я посмотрел назад. Слева, справа.

Нигде её не обнаружив, я попытался сконцентрироваться и отправил мысленный вопрос в пустоту:

– Яркын, ты здесь?

Пару мучительно долгих секунд царила тишина, но затем я уловил едва заметный голосок. Так, словно она говорила шёпотом, боясь, что её услышат.

– Да. Тут страшный и сильный человек.

Я постарался успокоить её:

– Всё нормально, Игорь – очень мудрый и добрый.

– А я не его боюсь.

Я ощутил недоумение:

– А кого тогда?

– Девушку с чёрными волосами.

Ощущая, что на мне скрестились взгляды всей хозяйской семьи, я попытался как-то оправдаться. А потом понял, что на меня смотрят не все: старшая из дочерей Игоря, темноволосая девушка, глядит куда-то под дальний от себя стол. Только вот в её эмоциях я видел не угрозу, а смесь умиления и… кажется, испуга. Ладно, сейчас всё уладим:

– Уверен, дедушка рассказал о том, что я пришёл не один. Пёс остался снаружи, а вторая из моих попутчиков испугалась, когда зашла сюда.

Игорь тут же безошибочно повернулся к своей дочке и строго сказал той:

– Уйми своего фамильяра, Тюночка.

Она спокойно встретила строгий взгляд отца, а затем ответила, неожиданно эмоционально:

– Папа, ты не представляешь, кто пришёл с этим парнем!

Волхв поднял руку, не давая дочке продолжить, и ещё раз повторил. Теперь вместо приказа он ласково уговаривал её:

– Вот и узнаю, если ты отзовёшь фамильяра. Запугала бедного ребёнка.

Она хмыкнула, сказала пару каких-то незнакомых мне слов, и в помещении немного посветлело и стало даже как-то легче дышать. Игорь погрозил дочери пальцем, а затем ласково обратился в ту сторону, куда незадолго до этого пристально всматривалась Тюн:

– Выходи, не бойся. Ты, наверное, проголодалась. Хочешь молока?

Я услышал безмолвную речь Яркын:

– Хочу…

Затем со стороны кухни донёсся внезапный грохот, словно кто-то уронил целую стопку кастрюль. Все, волей-неволей, обернулись в ту сторону, откуда, едва стих грохот падающей посуды, донесся успокаивающий голос Домового:

– Я в порядке! Просто руки у старика не те, что в молодости! Сейчас наведу порядок, не переживайте!

Я хмыкнул про себя: ой, не случайно домовой устроил этот бедлам именно сейчас. Ведь, не успело стихнуть его эхо, как к моей ноге прижался тёплый, мягкий бок снежного барса.

Первым обернулся Игорь, хитро подмигнул мне, а затем словно окаменел, не в силах отвести взгляд от Яркын. Кажется, о том, кто идёт со мной, домовой решил хозяина не предупреждать.

Зато темноволосая Тюн, получив наконец возможность рассмотреть Яркын, чуть ли не запищала от избытка эмоций. Но ни единого её слова я не разобрал. И судя по тому, с каким недоумением переглянулись её братья, для них такое проявление эмоций от сестры тоже было чем-то из ряда вон выходящим. Впрочем, схожие звуки издавали и остальные дочки Игоря и Лады.

Когда на столе оказалась мисочка с парным молоком, все наконец смогли приступить к трапезе. Каждый из хозяев то и дело поднимал глаза на дочь Великого Ирбиса. И я понимаю их удивление: вряд ли они даже слышали истории о том, что снежный барс лакает молоко словно обычная домашняя кошка. Меня немного напрягали шепотки, которыми обменивались близняшки, то и дело исподтишка зыркая в сторону Яркын. Впрочем, угрозы я от них не ощущал. Скорее, опасался, что они закормят котёнка так, что та и встать не сможет.

Мне тоже досталась изрядная порция внимания от всех членов семьи. Вопросами, к счастью, не донимали, но даже в молчаливых взглядах я ощущал… разное. Острое любопытство, интерес и даже восхищение от дочек. Но не от Тюн. Её отстранённое безразличие ко мне дико контрастировало с недавним восторгом от Яркын. Заметил я и лёгкую зависть в глазах младшего из сыновей. Тревогу, грусть и что-то похожее на стыд у Ярослава. Намного более сильную тревогу у старшего сына, Владимира.

Пока мы кушали, я наконец сумел рассмотреть женскую часть семьи. Лада была на несколько лет моложе Игоря, её рыжие волосы не потеряли своей огненной яркости, а лицо – женственной красоты. Хотя все её дети, как на подбор, были рослыми, а сыновья – и вовсе богатырями, сама Лада была на удивление хрупкой и невысокой. Три дочки были очень похожи на свою маму. Разве что были выше её, даже младшие – близняшки. Средняя дочка, которой, как мне кажется, было лет четырнадцать, выглядела очень правильной. Её руки лежали на коленях, одежда была идеально выглажена, а из хитроумно уложенной причёски не торчало ни единого волоска.

Старшая из дочерей, Тюн, как мне кажется, была моей ровесницей. Она, единственная из всех детей, больше походила на своего отца, чем на мать. Более тонкое, вытянутое, но весьма приятное лицо. Чёрные как смоль волосы. Мне казалось, что она весь завтрак была не совсем с нами. Она постоянно уходила в себя, глядя вперёд невидящим взглядом. Несколько раз я замечал, как она что-то говорит в пустоту перед собой. Наверное, общалась со своим… как там его назвал Игорь? С фамильяром? Интересно даже, что это такое. Дедушка Ирбис нам ни о чём подобном не рассказывал.

И хозяйка, и её дочери были одеты в простые белые платья с зелёными вышитыми лиственными узорами. Сами платья были одинаковыми, а вот узоры сотворили разные руки. Близняшки явно пытались сделать одинаковые узоры, но терпения им не хватило: зелёные нитки торчали то тут, то там, да и узоры быстро перестали походить друг на друга. Платье второй дочки имя я ещё не слышал, напротив, было вышито идеально аккуратно. Уверен, она просидела над ним немало коротких зимних дней, пока не довела его до совершенства. Платье старшей из дочерей было почти не украшено. Лишь тоненькая лента зелени несколько раз обвивалась вокруг её пояса.

Когда все закончили завтрак, Лада поднялась из-за стола и начала раздавать указания своим детям. Близняшек она отправила во двор, чтобы они приглядели за собаками, а потом немного прибрались в большом зале: скоро должны были завтракать постояльцы. Вторую дочку она попросила помочь домовому на кухне.

Окинула задумчивым взглядом сыновей и старшую дочь. Те было приготовились отстаивать своё право на любопытство, но она лишь грустно улыбнулась и негромко произнесла:

– Мама всегда хочет защитить своих детей от опасностей. Но вы уже достаточно взрослые, так что сами можете решить, хотите ли остаться.

Никто не отказался.

После этого мы переместились в «малый зал», предназначенный для небольших застолий и праздников. Как мне потом объяснили, чаще в этом месте уединялись купцы или иные гости, когда хотели о чём-то договориться без лишних ушей.

После этих слов волхв попросил Тюн проследить за тем, чтобы за нашим разговором никто не подслушал. Она кивнула и вновь сказала несколько слов на совершенно непонятном языке. Миг – и доносившийся с улицы шум тут же стал тише, словно нас всех накрыли плотным одеялом.

Поняв, что дальше тянуть некуда, я начал свой рассказ.

8. Весть несёшь: война грядёт! И Алтай на бой встаёт!

Вспоминать вслух всё то, случилось со мной за месяц, минувший с тех пор, как я покинул это место, было больно. И очень, очень тяжело. Поначалу мне казалось, что я сам с кровью вырываю собственную душу из тела. А на её месте вновь возникает пустота. Холодная, безжизненная и совершенно лишенная надежды. Моя любимая мертва, мой род уничтожен, сам мир, кажется, завис на краю пропасти и может рухнуть туда от легчайшего дуновения ветра. А может он уже сорвался и стремительно падает вниз, набирая скорость с каждым прошедшим днём. Кто знает?

В какой-то момент я прекратил бороться с этими мыслями, перестал убегать от признания реальности того, что случилось. И неожиданно мне стало проще. Не легче, вовсе нет. Но проще. По крайней мере, было проще вести рассказ. Словно говорил не я, а кто-то другой. Кто-то, способный откинуть мешающие чувства и эмоции. Сам я, настоящий я, словно смотрел на этого нового себя со стороны. Я же постепенно отдалялся от собственного тела, в какой-то момент зависнув над ним в воздухе.

Но это никак не помешало второму «я», управляющему сейчас моим телом, продолжить рассказ.

Благо все быстро прониклись моим рассказом и не перебивали, даже чтобы задать уточняющие вопросы. Хотя поначалу Яр с братьями порывались уточнить какую-то деталь. Игорь с каждой услышанной деталью хмурился и мрачнел всё сильнее, и выглядел так, словно оказался на похоронах любимого человека. А его жена не сдерживала слёз и смотрела на меня с такой болью и жалостью, что это меня даже разозлило.

Тюн же молчала, глядя на меня как-то исподлобья. Причём, чем больше я настоящий отдалялся от своего продолжающего рассказ тела, тем больше она бросала взглядов на меня настоящего. Сначала она несколько раз встряхнула головой, словно пытаясь отогнать назойливую соринку из глаз. Когда это не помогло, она сначала прищурилась, словно старушка, пытающаяся разглядеть отверстие в иголке, куда всё никак не хочет зайти непослушная нитка. А потом её глаза удивлённо расширились, а взгляд с пугающей точностью на короткий миг нашёл моё лицо и словно заглянул прямо в душу.

Затем её глаза на короткий миг потемнели, а в моих мыслях прозвучал её голос. Чистый и наполненный какой-то странной мощью. Голос, воле которого почти невозможно противиться. Непохожий на голос юной девушки, что я слышал ранее:

– Не улетай из комнаты, можешь совсем себя потерять.

Я кивнул, и мой кивок она явно увидела. По крайней мере, после него она опустила взгляд в пол, и перестала пристально рассматривать меня. Лишь порой на короткий миг поднимала глаза, словно проверяя, что я ещё здесь. Странно это, где мне ещё быть сейчас, как не здесь?

Кроме Тюн моё странное раздвоение заметила лишь Яркын. Причем если дочь волхва сидела напротив и изначально смотрела в мою сторону, то дочь Ирбиса лежала под столом возле моих ног и никак не могла увидеть, что со мной происходит. Однако она в какой-то момент безошибочно подняла взгляд. Её глаза на краткий миг полыхнули светом солнца, а в моём разуме прозвучало:

– Не знала, что ты так можешь.

В этом моём странном состоянии голос котёнка прозвучал совершенно иначе, чем я привык слышать. И хоть и раньше, и сейчас он звучал лишь у меня в голове, эти различия оказались легко различимы. Ведь сейчас он звучал почти по-человечески. У меня возникло странное чувство, что со мной сейчас разговаривает шестилетняя девочка, а не разумный зверь.

Я пожал плечами, передавая в ответ мысль:

– Я тоже.

Больше она ничего у меня не стала спрашивать и опустила голову вниз.

Зато я успел увидеть в её глазах что-то вроде отражения самого себя. И это отражение меня очень сильно озадачило. Если дочь Ирбиса мне показалась более человечной, чем я ожидал, то я сам в этом отражении скорее походил на зверя. В глазах Яркын моя бесплотная тень была больше похожа на Ирбиса, чем на человека. Кошачья голова, покрытая странной, переливающейся всеми цветами радуги шерстью. Тело моё в целом оставалось человеческим, но из-за спины предательски выглядывал пятнистый хвост снежного барса.

А ещё я впервые по-настоящему почувствовал, что этот милый котёнок – настоящая дочь Хранителя. Ведь в глубине её глаз я ощутил что-то мимолётно знакомое. Что-то такое, что я раньше видел лишь в момент, когда Ирбис вынес приговор собственному народу и самому себе. Что-то бесконечно далёкое, и вместе с тем всегда находящееся рядом. Что-то, спрятанное от всеобщего внимания за невесомой пеленой вуали. Вуали столь тонкой, что паутинка покажется рядом с ней столь же огромной как многовековой кедр, на ветвях которого висит эта паутинка. Вуали, что крепче и древнее извечных корней гор. Я пока не понимал, что именно я заметил в глубине голубых глаз Яркын, но я это узнавал. И знал уже давным-давно.

Я уже почти уловил и понял, что это такое, но обстоятельства заставили обратить своё внимание к происходящему вокруг. И заставили весьма бесцеремонно. Сначала я закончил свой рассказ и замолчал. На какое-то время все ушли в себя, переваривая услышанное. Игорь справился первым.

Затем за считанные секунды произошло несколько вещей:

Я заметил неприметную иконку, тихо стоявшую на полочке в углу комнаты. Точнее, моё внимание привлекли глаза изображённого на ней Спасителя: в их глубине мелькнули искорки золотого света. Словно почувствовав моё внимание, эти искорки превратились в полноценные сияющие золотом глаза. Тем же золотым светом стал наливаться и нимб.

Я почувствовал, что меня тянет к этому образу, на мучительный короткий миг натянулась незримая нить, связывающая мой дух с телом. Золотой свет обещал счастье, покой и освобождение от всех тревог, но какая-то часть моей души забилась в ужасе, пытаясь вырваться из-под власти этого света.

И в этот момент Игорь, похоже, наконец заметил меня, висящего в воздухе над своим телом. Заметил, и удивлённо начал приподнимать бровь.

Ещё миг, – я оказался ещё ближе к свету, исходящему от иконы.

Не поддавшаяся его воле часть моей души отчаянной птицей забилась внутри, пытаясь хоть как-то спастись от одурманивающего наваждения…

В этот момент дочь волхва прошептала несколько слов на непонятном языке и резко дёрнула пальцами вниз.

И вслед за этим движением бестелесного меня словно великан схватил за шкирку и буквально швырнул обратно в тело.

Свет иконы стремительно угас, так никем и не замеченный.

Вновь очутившись «в себе», я успел краем сознания уловить, как вторая часть меня отдает обратно контроль над телом и прячется где-то в глубине моего сознания. А ещё этот второй «я» злился и устал. Мне даже показалось, что он что-то успел что-то мне сказать прежде, чем я окончательно перестал его ощущать.

Он прошептал, словно из последних сил: «Будешь должен».

Странно, но это «Будешь должен» меня совершенно не напугало.

Однако я всё равно ощутил, как по спине пробежал лёгкий холодок, сопровождаемый волной мурашек. Он был вызван одной мыслью, запоздало пробившейся в мой разум:

Кто это сказал?

И, вслед за этим, пришёл следующий вопрос:

Что вообще сейчас со мной произошло?

Но обдумать их я не успел, ведь собеседники наконец смогли худо-бедно переварить всё то, что я на них вывалил.

Начал, разумеется, Игорь:

– Тимофей… – после первого же слова он тяжело вздохнул, – Хорошо, что ты решился придти к нам. И хоть твой приход сулит всем нам огромную беду, я предпочту знать о ней, чем столкнуться с угрозой неподготовленным.

Все три сына волхва открыли было рты, чтобы что-то сказать, но глава семьи остановил их, резко подняв вверх указательный палец. И затем он продолжил, обращаясь куда-то в пустоту:

– Домоуправитель, ты всё слышал. Подготовь, пожалуйста, четыре письма. Изложи услышанное кратко, по делу. Закончишь – принеси их сюда, я прочитаю и скреплю своей печатью.

Только тут я заметил, что на шее хозяина трактира, словно талисман или амулет, висит тяжёлое серебряное кольцо, потемневшее от времени. А затем, хоть его и не было с нами в этом помещении, буквально из ниоткуда донёсся голос Домового:

– Будет сделано, хозяин.

Игорь кивнул и продолжил, обращаясь к своим детям:

– Вы должны будете доставить эти письма в ближайшие поселения. Берите лошадей и скачите во весь опор. На вопросы отвечайте честно, но про дочь Ирбиса не упоминайте. И просите отправлять послание дальше. К весне весь Алтай должен знать: Муравьи пошли войной на соседей! – на последних словах волхв неожиданно возвысил голос. Он прозвучал так, словно сам волхв собирается вести всех на бой.

Его дети тут же вытянулись по струнке.

Затем он попросил жену:

– Милая, собери, пожалуйста, детям еды на три дня. Сама слышала, наш домоуправитель немного занят.

Меня поразила скорость, с которой его голос потерял зазвеневшую в нём сталь. Секунду назад он мог повести за собой дружину на смерть, а теперь звучал удивительно мягко и успокаивающе.

И не зря: буря, было зарождавшаяся во взгляде его жены, тут же утихла. Похоже, ей не по нраву пришёлся приказ об отправке послания вместе с детьми. И не важно было материнскому сердцу, что эти дети уже взрослые и самостоятельные.

А волхв вдруг нахмурился и строго посмотрел на детей, спросив:

– Вам лучше поспешить и собрать вещи. Письма скоро будут готовы.

На сей раз они встали, слегка кивнули отцу, синхронно глянули в мою сторону, слегка кивнули и мне, и пошли собираться. Вместе с детьми, откланялась и супруга трактирщика. Уже в спину им прозвучала просьба волхва:

–Тюночка, попроси своего помощника не снимать полог над этой комнатой. Нам нужно ещё кое о чём переговорить.

В ответ прозвучал крик, полный искреннего возмущения:

– Ну паап! Я хочу узнать, что ты понял из рассказа Тимофея!

В ответ он усмехнулся и строгим голосом громко произнёс вслед закрывающейся двери:

– Иди давай, время поджимает! – он на секунду нахмурился, словно о чём-то задумавшись, и пробормотал себе под нос. – Всё равно же он тебе всё расскажет, что услышит.

Когда мы с ним остались вдвоём, волхв вновь упёрся в меня взглядом. Тяжёлым взглядом человека, на которого против воли возложили тяжёлое бремя чужих жизней. Долго его выдерживать я не смог и опустил лицо, уткнувшись глазами в пол.

Вдруг я ощутил мягкий толчок беззвучного удара чего-то увесистого по столешнице. А в следующий миг моей щеки коснулась мягкая, нежная шёрстка Яркын.

Увидев это, волхв хмыкнул и проговорил:

– Если бы мне кто-то сказал, что у меня дома на столе будет, словно обычная кошка, гулять потомок великого зверя, я бы только покрутил у виска пальцем.

В моей голове раздался тоненький голосок котёнка:

– Хороший человек. На папу похож. Но дочка его пугает.

Я хмыкнул и постарался мысленно донести до Яркын, что согласен с её оценками. Кажется, мне удалось. По крайней мере, она прошла мимо меня и медленно приблизилась к хозяину дома. Села напротив него и отважно заглянула ему в глаза.

Игорь заворожённо смотрел, как к нему подходит маленький снежный барс. Так, словно видел величайшее чудо в своей жизни. Странная реакция для того, кто почти ежедневно общается с духами природы и кому служит настоящий домовой.

Затем он с трудом отвел взгляд от Яркын и посмотрел на меня. В его чуть ли не блестящих от восторга глазах я прочитал вопрос. А затем и услышал его голос в своей голове: «Можно её погладить?».

Я кивнул, сопровождая кивок мысленным посланием: «Не у меня нужно спрашивать, но, думаю, она не будет против».

Волхв кивнул, медленно протянул руку к голове дочери Ирбиса. Нахмурился. Бросил на меня взгляд, полный недоумения.

На это я лишь пожал плечами, мол, да, теперь я так тоже умею.

Он почему-то покачал головой, а затем наконец осторожно дотронулся до головы котёнка. Затем они оба, и трактирщик, и котёнок замерли на несколько секунд.

А ещё через несколько секунд трактирщик уже вполне спокойно, хоть и с предельной аккуратностью, гладил котёнка-ирбиса.

Она и правда не возражала.

Наконец трактирщик обратился ко мне. Говорил он медленно, тщательно подбирая слова:

– Когда мы с тобой прощались, я говорил, что ты уже идёшь по тропе судьбы, но никому неведомо, куда она приведёт. Но я и представить себе не мог, сколько всего может произойти за один-единственный месяц… – он покачал головой и продолжил. – Моё сердце разрывается от знания о том, что случилось с твоим родом. Оно разрывалось и раньше, когда мне Яр рассказал об итогах вашего похода за головой Су Ясе… – он закрыл глаза и замолк на несколько секунд, а затем продолжил сухим, надтреснутым голосом. – То, что ты не сдался и дошёл сюда... Это настоящий подвиг.

Я вновь ощутил, как на глазах выступают слёзы. А потом заметил, что и у Игоря глаза на мокром месте. Но голос его, хоть и звучал негромко, оставался твёрдым:

– Слишком много вещей, которые я считал невозможными, случилось с тобой, или рядом с тобой. Наверняка, у тебя есть множество вопросов. Не обещаю, что смогу сейчас ответить на все из них, но что смогу – расскажу без утайки. Спрашивай.

Однако волхв ошибался.

Действительно, пока я шёл сюда, немало часов прокручивал в голове те вещи, про которые хотел узнать. Я думал, что следует узнать получше про прошлое клана Муравья, всегда ли они были настолько нечеловечески опасными. Хотелось понять, чем же таким был Су Ясе. Удручающе мало мне было ведомо и про судьбу и природу Хранителей. Не лишним было бы попробовать разузнать про прошлое Бобика. Но самое главное сейчас для меня было – просто понять, что следует делать. Хотелось переложить ответственность за чужие судьбы на плечи опытных взрослых…

Но сейчас и в разуме, и в душе звенела пустота.

Поэтому я просто молча отрицательно покачал головой в ответ на предложение волхва.

Хотя в тот же миг задумался, и задал вопрос, озадачивший даже меня самого:

– Эта иконка, – вопрос я сопроводил указанием рукой в нужную сторону, слева за спину собеседника, – какой-то защитный талисман, да?

Игорь обернулся вслед за моей рукой, слегка прищурившись присмотрелся к стоящему там потрескавшемуся от времени образу, и пожал плечами:

– Да нет. Просто семейная икона. Два с половиной века в моей семье передавалась от отца к старшему сыну, – трактирщик нахмурился и посмотрел на меня с подозрением. – А почему ты спрашиваешь?

Я постарался уйти от ответа:

– Не знаю, – настала моя очередь пожимать плечами, – мне она показалась необычной.

Очевидно, мне не удалось обвести опытного волхва, вырастившего целую прорву детей. Ведь он тут же пробормотал себе под нос: «Значит, мне не показалось», и спросил меня с лёгким нажимом:

– Тимофей, с тобой здесь, – он выделил это слово интонацией, – не происходило ничего странного?

Тон, которым волхв задал вопрос, не вызвал у меня ничего, кроме усталого раздражения. Я и не собирался ничего скрывать, если честно. Но и торопиться вываливать всё, как на духу, не было никакого желания. Всё, что я сейчас хотел – просто помыться и лечь спать…

Ладно, быстрее отмучаюсь – быстрее от меня отстанут.

Так что, тяжело выдохнув, я постарался объяснить:

– Когда я рассказывал обо всём, что произошло с моим родом, было очень больно. Но потом стало полегче… и страннее, –я поднял взгляд к потолку, пытаясь передать свои ощущения. – С какого-то момента я понял, что моё тело словно само по себе говорит, а я… моя… душа? Да, пожалуй. Моя душа внезапно оказалась вне моего тела. Я видел самого себя сверху. А моё тело продолжало спокойно и с предельной точностью пересказывать вам всё, что нужно.

Я вновь посмотрел в глаза волхву, и увидел в них странную смесь ужаса, восхищения и удивления, и усмехнулся:

– Знаете, Игорь, мне не было страшно в этом состоянии. Да и осознание, что моя душа была вне тела, не вызывает какой-то тревоги или беспокойства. Зато эта вещица… – я вновь указал в сторону сиротливо стоящей в углу совершенно невзрачной иконки, и продолжил. – У меня от неё мурашки. И мне кажется, что оттуда кто-то смотрит на меня прямо сейчас. То ли сама икона, то ли кто-то использует её глаза. Нехорошо так смотрит. Обещает неземное блаженство, умиротворение и счастье. Да вот только я всеми фибрами души чувствую, что там меня не ждёт ничего, кроме пустоты и забвения.

Игорь озадаченно нахмурился, а я вспомнил, что не упомянул одну важную деталь. И решил исправить это упущение, не откладывая в долгий ящик:

– Когда я был бесплотным духом, я увидел, как глаза иконы, а затем и нимб на ней налились золотым светом. А потом меня начало притягивать к этому свету. Так сильно, что невозможно было сопротивляться. Думаю, если бы не Тюн, со мной случилось бы что-то очень плохое.

Услышав имя своей дочери, волхв, до того задумчиво рассматривавший икону, молча покачал головой. Уста его тронула улыбка, и он негромко прокомментировал:

– Её знания и… инстинкты не перестают меня удивлять, – трактирщик усмехнулся. – Хотя несколько раз я замечал, что она сама пугается от проявлений своего дара. Она, конечно, пытается не подавать вида, но отцовское сердце так легко не провести. Уверен, она теперь от тебя не отстанет, ведь у тебя, Тимофей, пробудились схожие таланты. Таланты, которых раньше я у тебя не замечал. Впрочем, я ушёл в сторону.

Говоря всё это, волхв неторопливо подошёл к иконе, повертел её в руках, осмотрел со всех сторон. Прищурившись, пристально вгляделся в изображённое на ней лицо. Даже понюхал её. Затем положил обратно и повернулся в мою сторону, делясь наблюдениями:

– Хоть убей, но сейчас это простой кусок сухого окрашенного дерева. Никаких признаков угрозы или чего-то сверхъестественного я не ощущаю.

Затем он в очередной раз вздохнул, покачал головой каким-то своим мыслям и обратился ко мне:

– Тим, оставайся у нас. Хотя бы до весны. Отдохнёшь, сил наберёшься. Да подумаешь обо всём хорошенько. А весной сделаешь так, как решил. А пока – отдохни. Ты и так вытащил на своих плечах груз, с которым не всякий взрослый сдюжит. А мы… наша семья… мы можем тебе помочь.

Говорил волхв сбивчиво, запинаясь через слово. Непривычно.

От того, как он говорил, у меня в горле встал комок. А ещё я со всей отчетливостью ощутил, насколько же я устал. Как душой, так и телом. С трудом его сглотнув, я ответил:

– Спасибо. Я останусь. Всё равно мне некуда больше идти.

Голос мой прозвучал сухо и безжизненно.

Глаза волхва подозрительно заблестели.

Повисла тягучая пауза.

В этот момент в воздухе птичьей трелью прозвучал звон колокольчика. После чего на столе возле волхва из ниоткуда возникли четыре исписанных аккуратным почерком листа, чернильница и перо.

Игорь тут же подошёл к столу, взял в руки один из листков бумаги и поднёс его близко к лицу. Так, словно пытался отгородиться им от висящих в воздухе эмоций. Он невнятно что-то бормотал себе под нос, зачитывая текст. Не прошло и минуты, как он удовлетворённо кивнул, и произнёс в пустоту:

– Добро. Хорошо написано, домоуправитель.

В этот же миг на столе перед хозяином трактира возникла небольшая ёмкость, воздух над которой слегка плясал от жара. После этого волхв с каждым из писем провел одни и те же действия: аккуратно скрутил в свиток, капнул солидную каплю воска и придавил её своей печатью. Перстень он на палец так и не надел, лишь снял веревочку с ним с шеи.

Затем он молча вышел из комнаты на улицу, знаком поманив меня за собой. Не видя причин сопротивляться, я последовал за ним. С крыльца он, впрочем, спускаться не стал. Не прошло и ещё пары минут, как из дверей трактира один за одним вышли его сыновья. Все трое – серьёзные донельзя, укутанные в тёплые одежды. Каждый из них не забыл повесить на пояс оружие. Яр взял с собой привычную булаву, его старший брат Владимир был вооружен длинным мечом, а младший Илья – коротким копьём и столь же коротким луком.

Отец оглядел сыновей, удовлетворенно кивнул и вручил каждому из них по свитку. Те сразу убрали их в какие-то поясные ёмкости. Как потом мне сказал Домовой, такие ёмкости называются тубусами. Но ещё до его пояснений я понял, что подобные поездки в соседние деревни с важными посланиями – не в новинку для семьи волхва.

Братья, получив послания, отправились к своим скакунам и стали размещать на их спинах свою поклажу. Благо из дома вышла Лада и стала суетливо раздавать сыновьям небольшие, но увесистые мешочки со съестным. Не дожидаясь напутствий от хозяина семьи, она обняла каждого из сыновей и негромко произнесла ему несколько слов.

Тут мне пришла запоздалая мысль, и я обратился к волхву с просьбой:

– Игорь, можно Яра отправить к роду Бууги? Я бы хотел передать весточку нашему с ним общему товарищу…

Трактирщик на мою просьбу нахмурился, несколько секунд подумал, после чего отрицательно покачал головой:

– Нет, к ним поедет Тюн. Яр старше и намного опытнее, так что ему предстоит самая дальняя поездка. А род Бууги – ближайший, к тому же, тракт после такого количества караванов сейчас совсем безопасен, – затем он улыбнулся и продолжил. – Но ты можешь попросить дочку передать весть. Уверен, она не откажет.

Почему-то его отказ кольнул моё сердце тревогой. Но возражать, злоупотребляя гостеприимством, я не стал.

Наконец, на улицу вышла и Тюн. Вещей у неё, вопреки моим ожиданиям, с собой было даже меньше, чем у братьев. У неё даже оружия никакого с собой не было. Никто на этот факт никак не отреагировал, что меня малость озадачило. Впрочем, я вспомнил про её загадочного «фамильяра», и решил не лезть со своими непрошенными вопросами и советами. Полагаю, она не так беззащитна, как кажется.

Дождавшись, когда жена волхва отойдёт от старшей дочки, дав ей напутствие, я подошёл к ней с просьбой:

– Тюн, я хотел попросить тебя об одолжении.

Она ничего не сказала, лишь слегка приподняла бровь, так что я продолжил:

– В деревне Бууги живёт юноша, лет четырнадцати на вид. У него очень светлые, почти белые волосы, …

На сей раз дочь волхва меня перебила:

– Это с которым вы на Водяного ходили?

Я чуть не поперхнулся от такой… я даже не смог сразу подобрать нужное слово… дурацкой формулировки. Так что смог лишь процедить сквозь сжатые зубы:

– Да.

Она же кивнула, не замечая моих эмоций, и спросила:

– Что ему передать?

Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, силясь удержать внезапно нахлынувшую ярость в узде. И лишь после этого ответил. Из-за эмоций голос мой даже для меня прозвучал сухо и напряжённо:

– Скажи ему, что я буду у вас до весны. А весной – навещу его.

Тюн кивнула и пожала плечами:

– Без проблем, передам. Что-то ещё, – внезапно её голос перешёл на шёпот, и она обратилась непосредственно ко мне, вызвав у меня сильнейшее недоумение, – Заглянувший за Грань?

Последнее её обращение в иных обстоятельствах наверняка породило бы во мне бурю вопросов, но сейчас мне было плевать. С каждой минутой меня догоняла усталость и апатия. И даже недавняя вспышка гнева на дочь Игоря уже полностью утихла. Так что я просто покачал головой и отошёл от неё.

В этом апатичном состоянии я отошёл от дочери волхва, пожелал удачи Ярославу и с каменным лицом наблюдал за сценой всеобщего прощания: младшие сёстры, которые всё это время наблюдали за сборами и проводами из-за угла трактира, наконец не выдержали и выскочили ко всем со слезами на глазах. До этого они то и дело на мгновение выглядывали из-за угла и «очень тихо» шептались о чем-то. Вызывая лишь улыбки у остальных. Теперь же они, все в слезах, обнимали братьев и сестру, и просили беречь себя.

Наконец, когда все слова были сказаны, а все слёзы – выплаканы, посланцы вышли в открытые ворота частокола, окружавшего трактир. Но не успели они вскочить в сёдла, как эхо донесло до нас отчаянный разноголосый крик о помощи:

– Спасите!

– На помощь!

– Кто-нибудь!

9. Кров, еда, сон и покой. Вновь вопрос – кто я такой?

Эти крики вырвали меня из оцепенения, и я дёрнулся было, чтобы помочь хозяевам убрать скотину в хлев, но тут же остановился. Ведь вслед за криками попугаев мой слух уловил другой звук. Пока тихий, но нарастающий с той же скоростью, с какой приближался охотничий зов попугаев. Неожиданный, непривычный для осени.

Настолько неожиданный, что я аж остановился посреди воцарившейся всеобщей суеты. Остановился, дождался, пока вестники загонят своих скакунов обратно в ворота, и вышел наружу. Вышел – и, прищурившись, всмотрелся в ту сторону, откуда доносились приближающиеся вопли.

Я заметил облако попугаев, состоящее из крупных ярких цветных пятен. Но за ним было что-то иное…

Какое-то серое, почти однородное облако. Словно…

Да, точно!

Кто-то преследовал попугаев!

И я наконец узнал этот звук, который заглушали лживые вопли попугаев о помощи. Это был пересвист свиристелей!

Я напряг зрение так сильно, как, наверное, никогда в жизни. И вдруг картина, которую доносили до меня глаза, померкла. Всё вокруг посерело, кроме ярких стай, стремительно приближающихся в нашу сторону. Приближающихся, – и, очевидно, летящих мимо трактира.

Я замер, вглядываясь в эту странную, невиданную картину. И в какой-то момент заметил, что то и дело одно из крупных ярких пятен попугаев вдруг перестаёт лететь вперёд и рушится на землю. А вслед за ним – несколько тускло светящихся, словно размытых линий устремляются к земле.

Что?

Что там творится?

Не понимаю…

Как-то мне удалось преодолеть это искреннее недоумение, и слабым голосом позвать других:

– Кто-нибудь. Вы должны это увидеть.

Но все старались успеть обезопасить себя и живность до прибытия попугаев, потому на мой голос никто не обратил внимания.

А стаи были всё ближе.

Я повторил, теперь уже громче:

– Кто-нибудь. Вы должны это увидеть!

И вновь на меня никто не обратил внимания.

В третий раз я уже закричал:

– Все сюда! Вы должны это увидеть!

Все движение во дворе остановилось, и я спиной ощутил, как в неё уткнулись добрая дюжина взглядов.

Тут же возле меня возник Домовой. Заметив его, я указал вперёд, и проговорил:

– Дедушка, я же не сошёл с ума? Там свиристели охотятся на попугаев?

Старичок обманчиво подслеповато прищурился, ахнул, и позвал внезапно пересохшим голосом:

– Хозяин. Ты должен это увидеть.

Спустя пару секунд волхв стоял за нашими спинами, вглядываясь в ту же сторону. Ещё через пару секунд он выругался:

– Подгорные духи! Что за чертовщина?

Затем он обернулся в сторону двора, и приказал:

– Что остановились? Скотину убираем, на всякий случай, не стоим! А потом все сюда – клянусь бородой предков, вы никогда не видели такого!

Не прошло и минуты, как в открытых настежь воротах стояло всё семейство волхва. Кажется, мы невольно стали свидетелями кульминации долгой драматической истории.

Под истошные вопли: «Попугаи!», «Спасайтесь!», «Помогите!», «Аааа!» и кучу других вариаций последних слов жертв попугаев мы видели что-то совершенно безумное. Последние остатки изрядно поредевшей стаи попугаев летели вперёд, изо всех сил пытаясь оторваться от огромной стаи серых преследователей. На фоне громадных попугаев свиристели казались совершенно безобидными и неопасными, словно воробьи на фоне орлов. Вот только, совершенно очевидно, что у попугаев не было ни единого шанса.

Ведь то и дело одна из некрупных серых птичек резко ускорялась в сторону одного из попугаев. Ускорялась так сильно, что даже для моего восприятия она превращалась в размытую серую линию. И каждая из этих линий безошибочно упиралась в одного из попугаев. Итогом такого ускорения становился разноцветный фонтан из перьев и крови попугая. А свиристель, совершенно невредимый, вновь замедлялся уже перед своей целью. И так раз за разом.

Весь путь движения двух стай птиц сопровождался этакими взрывами и дождём из перьев, крови и тел попугаев. За которыми потом к земле стремительно опускались свиристели. Опускались – и тут же облепляли не остывшую тушу убитого попугая плотным серым ковром.

На наших глазах был «подбит» последний из попугаев – матёрый чёрный охотник, размерами превосходящий иного телёнка. С его падением последний отчаянный крик: «ПОМОГИТЕ!!!» затих.

В этот момент мы все изрядно напряглись. Ведь от таких «птичек» не защитят ни толстые стены, ни железное оружие. Но мы, похоже, были совершенно не интересны свиристелям. Ведь, обглодав очередного попугая до костей, стайка этих птичек поднималась в воздух и устремлялась в сторону ближайших деревьев. Там они скрывались, выдавая своё присутствие лишь неумолкающим пересвистом.

Наконец, был скушан последний из попугаев, и от его скелета в воздух поднялась небольшая стайка. Но уже несколько секунд спустя эта стайка превратилась в громадное серое живое облако. Десятки, если не сотни тысяч серых птичек синхронно поднялись в воздух и полетели куда-то на запад, откуда они прилетели сюда.

Ещё минут пять никто не сказал ни слова.

Все молча смотрели вслед удаляющейся стае свиристелей и переглядывались друг с другом. На лицах всех членов семьи Игоря я видел одни и те же эмоции: ужас и совершеннейшую растерянность. Подозреваю, эти же эмоции читались и на моём лице.

Вдруг с щелчком кое-что встало на место в моей голове, и я негромко озвучил мысль вслух:

– Вот, значит, почему попугаи вели себя страннее обычного.

Ощутив, как на мне скрестились взгляды всех вокруг, я понял, что нужно объясниться. Потому пришлось потратить пару минут на то, чтобы рассказать о своей встрече с попугаями, что они летели и охотились, но не останавливались на одном месте надолго. Словно они от чего-то или кого-то пытаются спастись. Меня тогда это смутило, но было не до того. Зато теперь однозначно понятно, что они действительно пытались спастись.

Когда я замолчал, домовой многозначительно посмотрел на волхва. Однако тот никак не отреагировал на этот взгляд, лишь нахмурился, что-то обдумывая. Через несколько секунд он пришёл к какому-то решению и обернулся к своей семье со словами:

– Я знаю, вы все напуганы этим побоищем. Мне тоже страшно. Однако эти события – хорошая новость. По крайней мере, отчасти. Ведь стаи попугаев, что уже два века терзала эти земли, больше нет!

Тут он поймал вопросительный взгляд жены и покачал головой:

– Нет, дорогая. Теперь я ещё больше уверен в том, что послания нужно доставить как можно скорее, – затем он обратился к своим старшим детям, так и не успевшим завести скакунов в стойла. – Вы должны скакать во всю прыть, не щадя коней. Доставьте письма как можно скорее. Обратно так рьяно спешить не нужно, но и не засиживайтесь в гостях. Про то, чему мы все только что были свидетелями, тоже рассказывайте смело, без утайки.

Затем он подошёл к ним, по очереди обнял каждого из детей и приказал:

– Езжайте! И пусть духи ветра и гор благоволят вам в пути.

Не знаю, было ли это совпадением, но не успел стихнуть его голос, как со двора дунул лёгкий порыв ветра, словно подталкивающий конников к воротам. Сыновья волхва улыбнулись и подстегнули коней, устремляясь вперёд, к перекрёстку. Его дочь на это лишь фыркнула, после чего обманчиво слабым ударом пяток заставила и своего скакуна рвануть вперёд. Да так, что он с лёгкостью обогнал остальных и ускакал вперёд.

Остальные члены большой семьи ненадолго замерли, глядя вслед удаляющимся фигурам. Наконец Игорь словно очнулся от оцепенения и начал раздавать указания:

– Все, не на что больше смотреть. Дела у каждого есть, так что хватит филонить, – он окинул строгим взглядом своих дочерей. Но те не стали дожидаться конца речи и разбежались. Так что строгий взгляд достался их спинам. Да и то ненадолго.

Затем он обратился ко мне:

– Отдыхай, Тимофей. Баня уже почти готова, можешь помыться и отсыпаться. Тебя никто дёргать в ближайшие пару дней не станет. Но потом, не обессудь, но работа для тебя найдётся. Ты, конечно, гость, но хозяйство у нас большое, как видишь. Так что пара крепких рук никогда не будет лишней. Со зверьми своими только поговори, чтобы они старались не попадаться на глаза постояльцам. Это сейчас, из-за скорой распутицы, тракт опустел. А снег ляжет – снова пойдут по нему путники.

Я кивнул и направился в дом.

Домовой показал мне, где я теперь буду жить. Оказывается, позади большого здания трактира почти у частокола притулился ряд небольших срубов, у каждого из которых была общая стена с соседним срубом. Внутри – небольшая, но на удивление уютная чистая комнатушка с односпальной кроватью. Полагаю, в подобных комнатах остаются на ночлег небогатые гости. Или слуги каких-нибудь богатеев. Была здесь и небольшая каменная печь, разделённая надвое кирпичной стеной. Таким образом она могла обеспечивать тепло сразу в двух смежных комнатах.

Не успел я осмотреться, как в дверь постучал домовой. Он проводил меня в баню, дал всё необходимое и оставил одного. Ведь, несмотря на насыщенность этого утра событиями, холодное осеннее солнце ещё даже не успело достичь зенита. Короткий, но от того ещё более насыщенный делами осенний день был далёк от завершения.

С удовольствием оттерев с себя многодневную грязь, пот и кровь, я вернулся в выделенную мне комнату, впустил внутрь поджидавшую меня Яркын. Ещё минута – и я лежал на кровати, приятно придавленный тяжелым зимним одеялом. Почти моментально я провалился в сон, успев лишь краешком сознания уловить, что в моих ногах увесистым клубочком свернулась дочь Ирбиса.

Проснулся я лишь на следующее утро. Снов мне никаких не снилось. Лишь перед самым пробуждением мне показалось, что я слышу чей-то голос, который всё время повторяет один и тот же вопрос. Вот только что это был за вопрос, я так и не понял.

Ведь, не успел я приподняться на кровати, как услышал от двери настойчивое и полное страдания «Моу». Посмотрев в ту сторону, я моментально вскочил и поспешил открыть дверь, выпуская дочь Ирбиса наружу. Едва щель оказалась достаточно широкой, она юркнула наружу и пропала из вида. Бедняжка, столько терпела!

Я решил последовать её примеру. Пока пересекал двор, поёжился: на улице было морозно, а все вокруг было укрыто тоненьким слоем первого, ослепительно белого снега. Поднимающееся солнце, конечно, обещало его вскоре растопить. Но всё же для первого снега было слегка рановато. Я хмыкнул про себя: похоже, зима в этом году решила придти чуть ли не на месяц раньше положенного.

В выделенной мне комнатке тоже становилось прохладно, так что я растопил печь. Дожидаясь, пока прогорят дрова, я сходил в псарню, проведал Бобика. У монструозного пса всё было в порядке: впервые за всё время, что я провёл в его компании, он выглядел сытым. Другие собаки предусмотрительно держались от него на почтительном удалении. Оно и немудрено: он на их фоне выглядел настоящим медведем. Впрочем, не всякий медведь выглядел бы медведем на фоне Бобика. Затем в псарню зашла Яркын. Причём с такой кошачьей горделивостью, будто всё это место принадлежало ей одной. Что удивительно, никто из собак не проявил и намёка на агрессию. Полагаю, это было связано с тем, что вместе с её появлением внутри зрячего глаза громадного пса словно загорелось алое пламя. Но, стоило дочери Ирбиса приблизиться к нему, как это пламя моментально угасло, и Бобик радостно лизнул голову юного ирбиса. Она смешно недовольно сморщилась и ударила пса лапой по носу. Увесисто, но без когтей.

Эта картина дружбы двух настолько непохожих зверей невольно вызвала у меня улыбку.

Проведя с ними ещё какое-то время, я понял, что не хочу бездельничать и оставаться один. В голову возвращались тяжёлые мысли о том, что случилось с Катей и с моими родными. Вместе с этими мыслями возвращалась и боль, чёрными тисками выжимающая из сердца последние капли крови.

Поэтому после завтрака я с головой ушёл в мужскую работу. Игорь несколько раз предупредил меня, что я могу с чистой совестью ещё пару дней отдохнуть. Но, видя, что меня не переубедить, он сдался. И попросил пройтись вдоль пути давешнего птичьего побоища и собрать останки попугаев. В помощь он мне выделил пару псов посообразительнее: уж собака всегда кости найдёт.

Отказываться я не стал, хоть и не нуждался в помощниках. Ведь я и сам с лёгкостью мог уловить сладковато-металлический запах птичьей крови. Бобика я бы сам позвал, но не стоило ему лишний раз светиться на открытом пространстве. Уж слишком он приметный. Но волхв дал мне их в помощь из лучших побуждений. Да и мне было не так тоскливо одному ходить по снежной целине, к полудню сменившейся размякшей липкой грязью.

К закату я возвращался в трактир уставший, весь перемазанный в грязи, но довольный: тушек попугаев оказалось намного больше моих самых смелых ожиданий. Да и качество их костей оказалось выше всяких похвал. Занимаясь этим в буквальном смысле слова грязным делом, я успел оценить качество останков попугаев. Недлинные, но очень крепкие и острые когти могли стать отличными наконечниками для стрел. Очень прочные клювы, зачастую отливающие металлом, – прекрасный материал для кинжалов или инструментов. Да и сами кости попугаев меня по-хорошему впечатлили. Столь же лёгкие, как у иных птиц, они были намного прочнее. И цвета необычного – иссиня-чёрные. Полагаю, при должном старании из них можно и доспехи неплохие придумать. По крайней мере, я бы от таких не отказался.

Следующие три дня я провёл, продолжая сбор костей: Игоря качество этих бесхозных трофеев тоже впечатлило, и он дал мне добро на походы подальше от трактира. Правда, к исходу четвертого дня сборов он с каким-то неожиданно суеверным ужасом меня остановиться: весь двор трактира был завален горой чёрных костей. Навскидку, я собрал останки почти тысячи попугаев. Несколько тонн костей. От них испуганно шарахалась отара хозяйских овец. И даже местные псы поглядывали на меня с каким-то почти суеверным восхищением.

Лишь после его просьбы я вышел из трудового транса. Эти дни я просто делал то, что нужно, не особо задумываясь о том, что получается в процессе. Поэтому и сам подивился тому, сколько удалось сделать. И правда, куда их теперь девать-то? Не хоронить же?

Затем, к своему стыду, я только сейчас заметил, что старшая дочь волхва уже здесь. И, судя по тому, что на ней не дорожная одежда, вернулась давненько. Заметив мой взгляд, она уважительно покачала головой и заговорщически мне подмигнула.

Странно, чего это она?

Потом вдруг вспомнился вчерашний ужин. Кажется, она тоже была там. Была – и что-то рассказывала. Даже обращаясь прямо ко мне.

Не знаю, как в этот момент я выглядел со стороны, но она прыснула со смеху, а затем смилостивилась и подошла ко мне со словами:

– Вижу, ты наконец-то снова с нами, – смешок. Затем она в одно мгновение посерьёзнела и продолжила. – Вашего с Яром друга я не встретила. Расспросить про него не удалось, меня саму вопросами замучили – ты не представляешь как.

Я кивнул:

– Спасибо.

Она тоже кивнула в ответ, а затем обратилась ко мне ещё более серьёзным тоном:

– Если часто будешь так в транс входить надолго – можешь себя совсем потерять. Поговори об этом с отцом, это ему ближе, – она бросила задумчивый взгляд в сторону волхва. – Хотя, уверена, он и сам с тобой об этом переговорит.

Затем она странно улыбнулась и сказала мне несколько слов, от которых мне почему-то стало совершенно не по себе:

– Мне тоже хочется с тобой поговорить кое-о-чём. Но ты пока не готов.

Сказала и ушла в дом, не оборачиваясь.

Несколько секунд я молча глядел ей вслед, ощущая, как волосы на всём теле встали дыбом. Странная и страшная девушка, Яркын совершенно права.

Потом я выпросил у волхва пару скелетов попугаев: идея с доспехом из них костей казалась мне всё более и более заманчивой. Игорь не возражал.

Остаток этого дня я провёл, тщательно зачищая кости от остатков плоти. Как-то не хотелось ходить в защите, пахнущей мертвечиной. Мои когти, кстати, не оставляли на этих костях ни малейшей царапинки. Острие глефы, сделанное из когтей невидимки, однако, неплохо царапало и кости, и даже клювы попугаев. Оно и немудрено: мне всё больше казалось, что материал, из которого они состояли, сродни или алмазу или горному хрусталю.

Увлекшись этим делом, я, незаметно для самого себя, заснул.

И на сей раз сны меня явно поджидали.

Я вновь смотрел на мир чужими глазами.

Я вновь умирал во сне.

Раз за разом.

И каждая смерть отличалась от других.

Отличалась от тех смертей, что мне уже довелось пережить во сне.

Меня сметала мощь лавины, после которой я медленно задыхался, крепко сдавленный холодной снежной массой.

Меня пытали. Не ради допроса, но лишь ради боли. К счастью, не слишком умело, так что я умер быстрее, чем эта боль успела повредить мой рассудок.

Я умирал от старости, лёжа на кровати в окружении многочисленных потомков.

Я умирал в первые минуты после рождения.

Я умирал и умирал…

Этот мучительно утомительный круговорот смертей прервался столь резко, что я далеко не сразу понял, что со мной ничего не происходит.

Но стоило мне это осознать, как всё пространство вокруг заполонил небесно-синий, холодный словно лёд высокогорных ледников, свет. Впереди этот свет был пересечён парой узких чёрных вертикальных щелей. Похожих на кошачьи зрачки в солнечный день. На мучительно короткий миг мне привиделся какой-то смутно знакомый силуэт вокруг этих глаз.

Но узнать его я не успел: миг – и меня словно затянуло сразу в обе этих щели, и я завис посреди ничего. Не было ни верха, ни низа, ни иных направлений. Под ногами не было земли, да и меня самого здесь, в сущности, не было. Лишь всеобъемлющая, вековечная тьма.

Странно.

Ведь я совершенно точно, самым сердцем своего естества, понимал, что вокруг лишь тьма. Вот только в одной стороне эта тьма мне казалась какой-то серой. Серой, и слегка колышущейся, словно от легчайшего, невесомого дуновения ветерка.

Ещё миг, быстрее удара сердца, и я оказываюсь возле этой серой пелены тьмы.

А за этой пеленой было что-то ещё… Что-то ещё более чуждое и непознаваемое, чем всё, с чем мне когда-либо доводилось сталкиваться.

С какой-то невероятной силой мне захотелось прикоснуться к этой серой пелене. Кажется, я точно знал в этот момент, что, едва я до неё дотронусь, как получу ответы на все вопросы.

Не в силах противиться этому желанию, я медленно потянулся рукой к манящей серой пелене.

Едва я начал это делать, как услышал какой-то очень знакомый женский голос. Я его точно знал, и знал прекрасно. Но так и не смог вспомнить, кто в этот момент посылал мне предостережение:

– Тим, остановись. Ты ещё не готов. Не спеши… – последние несколько слов, хоть и прозвучали, словно прошли мимо моего сознания.

Но этого предостережения оказалось достаточно, чтобы я остановил движение своей руки.

Этот голос…

Я же его знаю!

Но почему-то не могу вспомнить.

Я уже почти уловил мысль, что постоянно выскальзывала из пальцев подобно мелкой рыбёшке. Но меня наглым, совершенно бесцеремонным образом отвлек раздавшийся сзади голос. И обладателя этого голоса, хоть я никогда не слышал его вживую, словно назло, я узнал сразу:

– Послушай девушку, Тим. Тебе действительно туда рано.

Я моментально обернулся. Точнее, даже не обернулся. Просто в один миг я смотрел в одну сторону, а в следующий – в противоположную. Передо мной был причудливо одетый мужчина, на вид – лет пятидесяти. Одежда его чем-то напоминала ту, которую я видел в своём сне про прежний мир. Но поверх этой одежды на нём был надет какой-то странный доспех. Слишком красивый и качественный, не похожий на защиту, не раз спасавшую жизнь. Отличный, блестящий металл, толстая гравированная кираса. На поясе – длинный слегка искривленный меч, а за плечом торчал чернёный ствол какого-то огнестрельного оружия.

Собеседник, заметив моё пристальное внимание, озадаченно осмотрел себя и нахмурился. Затем постучал по висящей на груди кирасе. Раздался глухой гулкий звук, словно под доспехом ничего не было. Затем он озадаченно почесал голову и прокомментировал:

– Не поверишь, но я тоже впервые вижу этот доспех.

Не обращая внимания на меня, он понаклонялся в разные стороны, покрутил торсом и удивлённо хмыкнул:

– Надо же. Даже удобный. Хотя я никогда не любил эти украшательства. Пустое это. Красота, может, и спасёт мир… Вот только жизни спасает надёжность и отвага, а вовсе не красота.

Я всматривался в его лицо. Что-то в нём казалось смутно знакомым, но мне всё никак не удавалось понять, что именно. Он не походил на уроженца Алтая: светло-русые волосы, плотно тронутые сединой, мягкий, округлый овал лица и широкие зелёные глаза.

Он наконец заметил, что я сместил своё внимание с его брони, и поймал мой взгляд. И ужаснулся: он смотрел на меня так, как не мог смотреть даже столетний старик. Почему-то в этот момент его чувства и душа открылись мне, и я ощутил невыносимый груз потерь, боли и бесконечного страха. А ещё – несгибаемую волю к жизни. Не ту, что есть у всякого человека от рождения, а ту, что может вырасти и окрепнуть лишь после тяжелейших испытаний.

Кажется, моя душа в этот момент тоже открылась ему. По крайней мере, он хмыкнул и очень грустно улыбнулся:

– Вот, значит, как… – он ненадолго замолчал, покачал головой и продолжил, никак не комментируя, о чём задумался. – Знаешь, Тим, судьба – злая стерва. И чувство юмора у неё отвратительное, пусть она никогда сама себе в этом не признается. Теперь я понимаю, почему тебя с такой силой потянуло к вуали. Но не стоит спешить туда. Я повторю свои слова: ты к этому ещё не готов.

Его сочувственный и одновременно покровительственный тон вызвал у меня жгучую, горькую злость:

– Тоже мне тут нашёлся мудрец. Ты – всего лишь часть моего сна! Исчезни! Сгинь!

Однако, вопреки моим ожиданиям, он не исчез и даже не разозлился. Он расхохотался. Кажется, вполне искренне, даже прослезился от смеха.

Не выдержав такого издевательства, я очень сильно захотел врезать собеседнику. И вмиг очутился возле него. Не раздумывая, я ударил, вложив в свой удар всю силу своей боли и злости. Целился ему прямо в нос. Хотелось увидеть, как из него брызнет кровь, хотелось ощутить хруст костей под кулаком.

Однако мой удар не попал в него. Лёгким движением он отодвинул голову назад. Совсем немного. Но именно этого немного оказалось достаточно, чтобы мой кулак пролетел мимо цели. Это лишь ещё больше распалило тлеющий внутри уголёк гнева, так что я не остановился, а усилил натиск.

Этот мужчина продолжил играючи уворачиваться от моих ударов, но смеяться перестал. Теперь на его лице играла хищная ухмылка. Он внезапно оказался вне пределов моей досягаемости, прищурился и обратился ко мне:

– Вижу, ты хочешь, чтобы я исчез. Хорошо. Предлагаю пари: сможешь достать меня хоть кончиком пальца – и я оставлю тебя. У тебя пять минут.

В ответ я лишь зарычал и, оскалившись, бросился на противника.

Через три минуты я понял, что у меня нет ни малейшего шанса. Он был быстрее, и словно точно знал, как именно я хочу его ударить. Читал мои движения как открытую книгу.

Я попытался отключить разум и пойти в безрассудный натиск. Разумеется, это не помогло. Поняв бессмысленность этих попыток, я остановился. В груди горело огнём, лицо заливало потом, а мой оппонент не выказывал ни малейших признаков усталости. Признавая поражение, я махнул на него рукой со словами:

– Если ты сон. То неправильный какой-то. А если не сон, то намного меня искуснее и опытнее, – Мне всё никак не удавалось восстановить дыхание, так что говорил я короткими, рублеными фразами.

Он снова улыбнулся мне и задал вопрос, от которого я недоумённо нахмурился:

– Знаешь, я ведь действительно могу быть твоим сном. Но разве это мешает мне быть настоящим? – Увидев, как я озадаченно нахмурился, он участливо спросил. – Полегчало, юный Ирбис?

– Ой, да иди ты, – буркнул я.

– Значит, полегчало. Хорошо. Будем считать, что контакт мы установили.

– Угу. Приятно познакомиться. Кстати, моё имя ты знаешь, а вот я твоё – нет.

Мой вопрос его удивил:

– Но ты знаешь моё имя.

Я совершенно точно никогда прежде не встречал этого человека. Вдруг меня поразила догадка, но от этой мысли мне почему-то стало совершенно не по себе.

Кажется, он вновь угадал или прочитал мои мысли, поскольку тут же подбодрил:

– Вижу, всё-таки вспомнил. Так и быть, представлюсь: Даниил Викторович. Можно просто Даня. Это моими воспоминаниями ты увидел, как началась новая эпоха.

Впервые в жизни мне захотелось перекреститься. Ведь этот человек совершенно точно мёртв. Уже очень и очень давно. Внезапно осипшим голосом я выдавил из себя вопрос:

– Но как?

Этот простой вопрос неожиданно заставил моего собеседника нахмуриться:

– Хотел бы я знать…

Вдруг он посмотрел мне за спину и нахмурился ещё сильнее:

– Тим, поверь, нам с тобой есть о чём поговорить, но время для нашего общения сейчас почти вышло. Вуаль тянется к тебе, а ты, как я уже говорил, не готов к этому.

Он внезапно очутился прямо за моей спиной и подтолкнул вперёд со словами:

– Иди вперёд и не оборачивайся. Ни в коем случае, иначе тебя ждёт судьба пострашнее той, что была уготована Орфею. Иди вперёд, но слушай меня.

И я пошёл, внезапно ощутив холодное дыхание вечности за спиной.

Я шёл, а мне вслед звучал голос Даниила:

– В твоих глазах есть что-то, чего я никогда не видел у людей. Что-то, что прежде я видел лишь у Ирбиса, когда он подрос и стал Хранителем. Того Ирбиса, которого ты привык называть Великим. В своё время я спас его, когда он был совершенно беззащитным котёнком.

С каждым словом его голос звучал всё тише и тише, и последние его были произнесены негромким шёпотом:

– Да. Ты – последний из рода Ирбиса, а я – был первым…

Затем я проснулся. Я тяжело дышал, словно эта драка во сне была взаправду. Сердце пыталось сломать грудную клетку, одеяло и простыня были насквозь мокрыми от пота, а мысли в голове сумбурно скакали с места на место.

Я не шевелился. Лежал, смотрел в потолок и тяжело дышал, пытаясь успокоиться. В какой-то момент мне это удалось, и мысли вырвались из бурного водоворота и потекли вперёд подобно ручейку. Я вновь вспоминал свой недавний путь, вспоминал слова, что слышал от других людей.

Я думал, что иду свой путь, сам выбираю, кем стать. Но разве это было так на самом деле? Ведь, если хоть ненадолго задуматься, то, что я сейчас ещё жив – результат везения и маловероятного стечения обстоятельств.

Мою шею мог перерезать невидимка. Напуганная Руслана при нашей первой встрече могла случайно меня удавить. Я чудом не стал обедом для Кумихо. Без Кати меня бы обездвижили и растерзали пищухи. Будь Су Ясе чуть менее самоуверенным, и мы с товарищами не смогли бы ему ничего противопоставить. Не принеси себя в жертву Великий Ирбис – и вся моя борьба против муравьиц закончилась бы ничем. Не научись я случайно ходить по Тропе хранителей, я бы не смог сбежать от них вместе с дочерью Ирбиса…

Удача и случайности – единственная причина моих побед.

Волхв предупреждал меня, что я оказался втянут в неистовый поток судьбы, но я слышал в его словах иное послание. Я возомнил себя героем, что мне самой судьбой суждено одолеть Су Ясе. А Яр с Арсланом всё ещё верят, что я – на самом деле такой герой.

Вот только… Катя тоже видела во мне этого героя, и я собственноручно перерубил последнюю нить её судьбы. Да, не желая того, но, убив Водяного, я убил и её.

Ещё вспомнилось, как сидя в трактире я смотрел в окно и думал о том, что хочу выбрать свою судьбу. Что не хочу оставаться в родном селении, независимо от того, успею ли в назначенный хранителем срок туда вернуться. Что хочу пойти дальше вместе с Катей…

Я заплакал. Не навзрыд, не содрогаясь от рыданий. Просто из глаз текли слёзы. И, впервые с похорон Кати, я не сдерживал слёзы. И с каждой каплей на душе становилось чуточку легче.

А когда поток слёз прервался, я встал, подошёл к окну и всмотрелся в смутно видимое в нём собственное отражение. На короткий миг мне почудилось, что вместо отражения из стекла на меня смотрит Великий Ирбис. Но стоило моргнуть – и это наваждение исчезло. Грустно улыбнулся и мысленно задал себе один-единственный вопрос. Совершенно неожиданно для меня самого, этот вопрос был почти не связан с недавними мыслями и рефлексией о своей жизни:

– Кем же ты теперь стал, Тимофей, что во сне пытаешься набить морду своему далёкому предку и можешь добровольно коснуться вуали, отделяющей мир живых от мира мёртвых?

10. В тяжелом труде и обучении Ты обретёшь души излечение

В этот же день в трактир вернулись все сыновья Игоря. Они рассказали, что послание всех встревожило и передали обещание старейшин, что весть о гибели рода Ирбиса будет передана дальше. Так что, хоть природа и засыпала, медленно укрываемая пушистым снежным одеялом, но горные деревни этой зимой будут готовиться к непростой весне и возможной войне с кланом Муравья.

Когда я услышал их слова, с моей души словно скала свалилась. Оказывается, всё это время я ощущал очень сильную тревогу и беспокойство от мыслей о будущем. Теперь нехорошее предчувствие слегка отступило. Отступило, но не пропало полностью. Ведь я помнил, как чудом сбежал от двух смертельно опасных женщин. И что-то мне подсказывало, что они так просто не отступятся от поисков дочери Ирбиса.

Впрочем, я сомневался в близости угрозы: зима в этом году и впрямь наступила очень рано. Поля и дороги были стремительно засыпаны десятком сантиметров снега, не говоря уже о высокогорье. Так что я позволил себе расслабиться и забыться в рутине обычной жизни.

По утрам я помогал по хозяйству. Каждый день мне находилось какое-то дело. То на кухне нужно было подмочь хозяйке с дочерьми, то во дворе что-то починить или просто наколоть дрова. Раз в неделю я на целый день ходил с одним из сыновей Игоря пасти овец: пока снежный покров был не слишком толстым, животные вполне успешно разрывали его и добирались до примятой снегом травы. Иногда меня просили присмотреть за младшими детьми, и это время проходило в веселых детских играх. С тоской в сердце в эти моменты я вспоминал Никитку, моего младшего брата. Перед глазами возникало его безжизненное лицо, превратившееся в безэмоциональную маску. Вспоминал, как он, порабощённый муравьиными царицами, двигался подобно безвольной кукле. Я старался отбросить эти воспоминания. Иногда даже получалось.

Мудрые Игорь, Лада и Домовой наверняка понимали моё состояние и поэтому старались загрузить меня по полной. Думаю, они опасались оставлять меня надолго наедине с собой. Впрочем, я и сам не хотел целыми днями копаться в собственных мыслях, так что был благодарен хозяевам за это. Со мной постоянно о чём-то разговаривали, задавали вопросы о том, о сём. А если я был немногословен – подзывали к себе и учили какой-нибудь житейской премудрости.

По первости это немного раздражало, но потом я понял, что искренне благодарен этим добрым людям за понимание и поддержку. И старался по мере возможности отблагодарить их за это. Не словом, так делом.

Утренними делами, разумеется, мой досуг не заканчивался. Каждый второй день Игорь вызывал меня и Тюн к себе и делился тайнами мира духов. Рассказывал о том, где и какие духи обитают. К кому можно обращаться за помощью, а с кем лучше не иметь никаких дел.

Впрочем, я видел, что дочери волхва эти рассказы были не сильно интересны. Полагаю, она уже и так немало знала, и ещё больше – интуитивно понимала. Я же внимательно слушал и старался запомнить как можно больше. Точно также я раньше слушал рассказы и сказки старого Ирбиса. И эти знания уже несколько раз помогли мне в опасных ситуациях. Так что я действительно и искренне считал, что любое новое знание может оказаться бесценным и спасти твою жизнь.

Но, чем больше я узнавал, тем больше понимал, что знания Игоря – не для экстренных ситуаций. Он умел призывать духов для защиты земли и урожая, отгонять с их помощью недобрых людей и опасных зверей. Духи огня следили за его очагом и оберегали от пожаров. Духи воздуха успокаивали ветра вокруг трактира. Духи воды при необходимости поднимали подземные воды к самой поверхности и напитывали посевы влагой даже в засуху. Духи земли предупреждали его о непрошенных гостях и укрепляли прочность стен его дома.

Волхв был настоящим кладезем знаний о том, как сделать свою жизнь как можно более безопасной и комфортной, но в экстремальных ситуациях все эти знания были бесполезны. Когда я это озвучил, Игорь тяжело вздохнул и объяснил:

– Ты совершенно прав. Самая лучшая битва и опасность – те, которых не случилось. По-настоящему мудрый волхв – не тот, кто преодолел множество опасностей, а тот, кто настолько к ним готов, что они с ним просто не случились. Я понимаю, почему ты это спрашиваешь, но… моя мудрость здесь бессильна.

Затем он мне подмигнул:

– Не забывай, мне и мечом в жизни немало довелось помахать.

Эти слова подняли мне настроение. Ведь я постепенно начал понимать, что, сколь бы опасными и могучими не были дикие звери, люди – не меньшая угроза. А для меня – даже большая. Ведь меня учили охотничьим хитростям, а не тому, как нужно сражаться с людьми.

После этого разговора к моей рутине добавилось обучение воинскому искусству. Не отказывались от таких тренировок и сыновья волхва, так что мы немало времени провели, весело мутузя друг друга деревянными мечами. За зиму я вполне уверенно научился владеть мечом, ещё лучше – копьём, и топор теперь воспринимал не только как очень практичный инструмент.

Кроме того, Игорь научил нас тому, как следует держать стену щитов. К этим тренировкам он привлекал всю семью: мы вчетвером с его сыновьями вставали у одного конца двора, закрывались щитами и должны были пройти двор насквозь, не разрушив строй. С другой стороны двора собиралась вся немаленькая семья, да и мужики-работники трактира тоже не отказывались от такого веселья. Ведь их задачей было не дать нам выполнить свою задачу. Для этого у них в распоряжении были огромные сугробы, так что они лепили целую гору снежков, порой – делали из них ледышки, обливая водой. Как правило, через час щиты были плотно облеплены снегом, из-за чего и так нелёгкие куски дерева постепенно становились и вовсе неподъёмными. Вот только стоит дать слабину и опустить щит, как в лицо тут же бодряще прилетал холодный снежный комок. В общем, это были одни из самых весёлых дней той зимы…

Однажды Игорь даже поделился секретом, каким образом все его предки, да и он сам с семьёй смогли сохранить полностью человеческий облик! Ведь все рода, живущие под защитой великих зверей, волей-неволей начинали походить на своего Хранителя. А те, кто жил без покровителей и вовсе постоянно немного менялись. Немало я слышал историй про тех, кто совсем терял человеческий облик, превращаясь в обезумевшую, уродливую, но чудовищно сильную помесь человека с десятком-другим животных.

Оказывается, предок волхва, переживший первые годы давней катастрофы, когда погибла большая часть человечества, каким-то образом придумал причудливый ритуал. А, может, наткнулся на него где-то – то неведомо даже Игорю. Они назвали этот ритуал «Привязка души». Оказывается, когда ребёнку из этой семьи стукает год, они проводят большой и мудрёный обряд, цель которого – призвать ему личного духа-покровителя. Чаще всего, отзываются духи стихий. Например, юморному Илье, младшему сыну волхва, и дочерям-близняшкам покровительствуют духи ветра. Старшего его сына, обстоятельного и спокойного Владимира, ожидаемо защищает земляной дух, а Ярославу помогает дух воды…

И когда человек, имеющий собственного духа-защитника, убивает какого-нибудь зверя на охоте, ему не грозит перенять на себя часть внешности или иных особенностей этого зверя. Дух берёт на себя высвобожденную энергию жизни, очищает и передаёт эту очищенную силу человеку. Так что человек просто становится сильнее, не рискуя измениться под воздействием чужой силы. Сильнее, разумеется, становился и дух-защитник этого человека. Вполне себе взаимовыгодное сотрудничество.

Но иногда на зов приходят иные бесплотные создания. Так случилось с первой дочерью волхва, Тюн. Ритуал, обычно несущий с собой покой и чувство защищённости, тогда вызвал у всех его участников лишь ощущение смертельного ужаса. Но прерывать его было уже поздно, так что Игорю пришлось надеяться на лучшее и продолжать. В какой-то момент всё вокруг утонуло в чёрном непроницаемом тумане, а затем этот туман рассеялся. Его словно притянуло к малышке, спокойно сидящей в центре ритуального круга. Она вытянула вперёд свою ручку, а вокруг неё весело плясало живое облако тьмы. Первые годы жизни оно частенько сопровождало девочку, но чем старше та становилась, тем реже тьма попадалась на глаза волхву. Но он всегда ощущал незримое присутствие этого духа где-то поблизости от своей дочери.

В этот момент волхв ушёл в воспоминания и замолчал, а я решился уточнить момент, давно вызывающий у меня любопытство:

– Значит, так она обрела фамильяра?

Трактирщик на мой вопрос просто кивнул, а я продолжил расспросы:

– А что он вообще такое? Дух…тьмы?

Игорь усмехнулся и покачал головой:

– Нет, это не дух тьмы, хоть я первые годы думал так же. Но он умнее чем духи стихий или даже духи первоэлементов, как свет или тьма. Тем более, что он владеет… – волхв замолчал, подбирая нужное слово, – магией. Да, думаю это будет наиболее точным определением. Я вот магией не владею.

Я удивлённо поднял бровь, но Игорь и глазом не повёл:

– То, что я знаю и умею, – не магия. Я не могу приказать духам сделать что-то конкретное. Я могу убедить, – он выделил это слово интонацией, – их сделать что-то для меня. Убедить так, чтобы они не отказались. Но не приказать. А моя дочь при помощи своего фамильяра – может. Вдвоем они могут и приказывать самому мирозданию, пусть и пока не очень успешно. Как и почему может – не признаётся. Кто стал её фамильяром – тоже. Она даже мне не раскрыла природу своего добровольного помощника. Впрочем, это она правильно делает, ведь волхв, знающий имя конкретного духа, действительно может обрести над ним немалую власть.

Трактирщик тяжело вздохнул и закрыл тему:

– По крайней мере, я уверен в главном: её защитник, кем бы он ни был, не желает ей зла и помогает моей дочери во всех делах.

Больше мы эту тему не поднимали.

Вечерами же я, попросив небольшой набор инструментов у Владимира, заведующего в семье волхва кузнечными делами, усаживался возле лучины и осторожно, не торопясь, вытёсывал из костей попугаев небольшие слегка выпуклые пластинки. Внутри эти кости, предсказуемо, оказались полыми, словно губка. Так что мне для задуманного годилась лишь внешняя оболочка чёрных костей. А задумал я, ни много, ни мало, сделать чешуйчатый доспех. Дело это я держал в тайне – очень уж хотелось поразить всех готовой бронёй. Но дело это оказалось очень неторопливым и, чего уж греха таить, муторным. Но я не унывал и продолжал упорно перерабатывать кости попугаев во что-то более полезное.

В первые пару недель жизни в большом трактире я, к собственному стыду, как-то позабыл про своих спутников-животных. Яркын много времени проводила с Бобиком, и немало времени – играясь с младшими дочерьми Игоря и Лады.

Но потом они пожаловались мне, что им тоскливо столько времени сидеть внутри стен, на что я пообещал найти какое-нибудь решение. И мне удалось его найти: я договорился с Игорем, что, когда здесь не будет никаких гостей, я буду иногда ходить с псом и дочерью Ирбиса на ночную охоту.

Так что теперь мы проводили долгие зимние ночи, выслеживая разных зверей. Благодаря этим ночным походам все женщины из семьи, давшей мне приют, ходили в новеньких меховых украшениях из беличьего, заячьего и лисьего меха. Хотя бы таким образом я, как мне кажется, смог их по-настоящему отблагодарить за всё хорошее, что они для меня сделали. Но, похоже, это оказался запрещённый приём: такими подарками я купил их всех с потрохами. Мне тайком стали передавать разные вкусности, по секрету делиться сплетнями о других членах семьи.

К середине зимы Яркын достаточно выросла и окрепла, чтобы тоже участвовать в охоте. Так что я начал учить её тому, как искать подходящую дичь, как к ней подкрасться, и как убить быстро и, по возможности, не сильно мучая. Дочь Великого Ирбиса, к слову, росла довольно быстро. К середине зимы она уже была больше рыси. Думаю, к лету она сможет сойти за обычного взрослого снежного барса.

Дочь хранителя вообще оказалась очень смышлёной и схватывала всё на лету. С каждым месяцем взрослела и умнела не по годам. Лишь шебутной характер напоминал о том, сколь юна Яркын на самом деле. Она не могла подолгу усидеть на одном месте, ей явно было тесно в стенах трактира. Поэтому она постоянно попадала в разные ситуации. Чаще забавные, но были и опасные моменты. Как-то она решила поиграть в прятки и застряла где-то на чердаке трактира, куда никто не залезал с момента осенних торгов.

К счастью, Бобик взял её под свою опеку и всячески оберегал дочь Ирбиса от неприятностей. Вот и тогда он первым унюхал, куда же она делась. А как унюхал – ломанулся внутрь трактира и вверх по лестнице. По дороге снеся половину обеденного зала и Владимира, случайно оказавшегося на его пути. К счастью, сын волхва отделался лишь испугом.

Признаться, меня радовало, что у Яркын появился этакий гиперопекающий папа. Хоть её настоящий отец и погиб, она очень вовремя оказалась в надёжных лапах очень умного и верного пса. Я видел, что ей больно, но также видел, что её сердце исцеляется, как исцеляется моё собственное сердце.

Накануне зимнего солнцестояния в трактир приехали лидеры двух дюжин алтайских деревень. Чтобы не рисковать, я ушёл с Яркын и Бобиком за один из дальних перевалов: в расположенной за ним долине стоял домик, простой сруб с печкой и небольшим запасом припасов на чёрный день. В последний день, когда по планам я должен был жить в этом домике, мне наконец-то приснился Даниил, первый из рода Ирбиса.

На сей раз встрече с ним не предшествовали воспоминания о чужих смертях, чему я был несказанно рад. И разговаривали мы действительно долго, по ощущениям – всю зимнюю ночь. Он открыл мне тайну того, как познакомился с Великим Ирбисом. Это оказалась очень грустная история:

– Где-то на пятом году после начала новой эпохи, когда все окончательно поняли, что мир катится в бездну, мы с друзьями решили уйти на восток. Туда, где поменьше людей, где нет мародёров, дезертиров и просто всевозможных банд разной степени неадекватности. Мы ведь тогда не знали, что слишком большое количество людей теперь вызывает неконтролируемую агрессию у всего живого. Зато мы видели, что начали делать сами люди, когда власть уже не могла даже поддерживать видимость порядка. И мы хотели убраться как можно дальше от людей.

Собирались мы тогда обстоятельно, так что, когда мы покинули Ярославль, нас было больше десяти тысяч человек. Колонна машин растянулась на много километров. Потом неизбежно бензин закончился, и дальше мы шли пешком. Признаться, мы сразу думали идти пешком, но с такой толпой… Транспорт сэкономил нам пару недель пути.

Когда мы проходили мимо какого-нибудь поселения, деревню там, посёлок или даже небольшой городок, кто-то из местных решался рискнуть и пойти с нами. А кто-то из тех, кто пошёл с нами, наоборот, считал, что прошёл достаточно, и оставался. Такой вот получился круговорот людей, – Он хмыкнул какой-то своей мысли, и продолжил. – Но в целом мы людьми скорее прирастали, чем наоборот…

Теперь он нахмурился и замолчал, явно вспоминая что-то неприятное. И стал говорить медленнее:

– Вот только, уходя от коллапсирующего государства, мы попадали в земли, где ошмётки прежней власти – полицейские, чиновники и военные, превратились не то в бандитов, не то в этаких лордов. Жестоких и злоупотребляющих своей властью.

Он посмотрел мне прямо в глаза. И в его взгляде было что-то такое, что мне с трудом удалось выдержать. Даром, что собеседник – призрак, память человека, умершего лет сто восемьдесят назад. Не отводя взгляда, он произнёс:

– Ты не представляешь, Тим, какое дерьмо тогда вылезло из людей наружу. Каждый вечер я думал, что теперь-то видел в своей жизни всё, и каждый новый день убеждал меня в том, что я вновь ошибся. Мы, конечно, пытались держаться вместе, защищать и поддерживать друг друга. Вот только сложно защититься, когда у вас на десять тысяч человек десяток автоматов и пятьдесят мечей. А у бандита, решившего обогатить свой гарем – БТР и несколько пулемётов… – он запнулся, заметив моё недоумение, и пояснил. – Боевая машина. Как танк, но не настолько мощная. Хотя против почти безоружной толпы может быть даже страшнее.

Были даже такие, кто охотились на людей ради пропитания, – следующее слово он с презрением сплюнул. И когда я услышал это слово, то полностью разделял эмоции своего предка, – людоеды. Разве они могли пропустить такое стадо беззащитной дичи, проходящей мимо?

Так что после Урала мы лишь редели в числе. Каждый день мы недосчитывались десяток-другой людей. И это считалось удачным днём. И изменённые звери нас так и не оставляли в покое ни на день. Думаю, на востоке стало даже хуже. Сами звери здесь были сильнее и опаснее. Но в то же время они больше походили на самих себя. Пояснить?

Я кивнул, а собеседник продолжил:

– Представь себе медведя.

Перед моими глазами сразу возник более-менее привычный облик царя леса, а Даниил кивнул, словно прочитал мои мысли:

– Уверен, ты сейчас представил себе могучего медведя, весом до тонны. Мощные челюсти, «стальные», а иногда действительно стальные когти. Толстая шкура, иногда заросшая костяными непробиваемыми пластинами.

Он улыбнулся, заметив моё изумление:

– Вижу, я угадал. Так вот, чтобы тебе было понятнее, расскажу, какой медведь некогда охотился за нашей колонной где-то за Уфой. Начну с того, что у него было шесть лап. Причем, на средней паре лап у него не было когтей. Вместо них – какие-то уродливые отверстия, из которых непрерывно капал то ли яд, то ли кислота. Но человека эти капельки при попадании заставляли несколько часов корчиться от боли, оставляя после себя страшнейшие шрамы. Пасти у этого медведя почему-то тоже было две: одна – как и положено, на медвежьей голове, а вторая – снизу туловища, ровно между лишней парой лап. Челюстей на ней не было, зато была жуткая, уродливая воронка. Круг смерти, усыпанный множеством акульих зубов, – призрак передёрнулся от воспоминаний, но продолжил. – Оказывается, он любил хорошенько облить свою добычу кислотой и потом медленно перетереть в фарш этой пастью прямо во время еды.

Он замолчал, уйдя в воспоминания, но потом встрепенулся и подмигнул мне:

– Ну и добью тебя напоследок. Этот «мишка» был размером примерно вдвое больше, чем самый большой медведь, которого тебе довелось видеть в своей жизни. Наше счастье, что он не захотел уходить далеко от большого города.

Я, ошарашенный от описания столь чудовищного сознания, не удержался от возмущённого восклицания:

– Как такая тварь вообще могла возникнуть? Это же противно всем законам природы!

Даниил пожал плечами:

– Хотел бы я знать... Впрочем, кое к чему я всё же пришёл. Мне кажется, чем ближе к большому скоплению людей жило животное – тем сильнее и быстрее оно менялось. Но наверняка есть ещё что-то, о чём я не знаю. Но что-то я совсем в сторону ушёл с этим медведем проклятым.

Он переменился в лице и вернулся к рассказу про Великого Ирбиса:

– В общем, долго мы шли. В какой-то момент мы с товарищами разделились. Часть ушла ещё дальше на восток, а другая, в которой был и я, решила попытать счастья в Алтайских горах. Только после этого момента, когда мы разделились и сильно убавили в числе, кто-то заметил, что звери стали меньше лютовать. Нападать стали реже, а те, кто нападали, были менее изменёнными, ещё больше похожими на обычных животных.

Поняв это, мы специально разделились на группки ещё поменьше. Хотели проверить это наблюдение. А когда поняли, что это действительно работает – малые группы стали чуть ли не ежедневно отделяться от основной толпы. Так что до самого Алтая дошло всего несколько сотен человек. И люди почти перестали умирать и пропадать…

Предок хмыкнул и покачал головой, словно сомневаясь в своих мыслях. Затем он резко встряхнул головой, придя к какому-то решению, и озвучил свои мысли:

– Знаешь, я помню, кого мы потеряли последним в этой дороге. Шёл с нами глуповатый и трусоватый паренёк. Не плохой, просто бестолковый. За ним погнались волки, и больше я его не видел. – Даниил, прищурившись, посмотрел на меня и спросил. – Мне почему-то открыта немалая часть твоей памяти. Ни о чём не напоминает история про паренька, которого загнали волки?

Я нахмурился:

– Думаешь, это был тот, кто стал Су Ясе?

Собеседник лишь пожал плечами:

– Кто знает. Так вот, я нашёл отличное место для жизни. Мы поставили дома, успели даже до зимы поднять частокол. А под весну люди снова стали пропадать. Первое время поиски ни к чему ни приводили: мы находили лишь пятна крови и следы огромных лап.

Он поморщился, переходя к кульминации своего рассказа:

– Тогда мы собрали десяток самых сильных и способных воинов. Всех тех, с кем мы изначально отправились в путешествие на восток. Собрались и пошли по следам неведомого хищника. И через два дня нашли его логово: холодную пещеру, спрятанную от чужих глаз в крутом склоне ущелья. Земля перед ней была усыпана костями, в том числе и человеческими. Понимая, что другого варианта нет: тут либо мы, либо этот неведомый охотник, мы подготовили засаду.

Вот только оказалось, что это ОН подготовил засаду и ждал удобного момента для нападения. Схватка оказалась очень скоротечной. Тридцать секунд, не дольше. Пол минуты – и девять мёртвых людей и смертельно раненый хищник. Хищником оказался громадный снежный барс. Как я потом понял, самка. Она лежал навзничь и тяжело дышала.

Я стоял поодаль – приближаться к такому монстру точно не хотелось, и тоже тяжело дышал. Потом она вдруг открыла пасть и обратилась ко мне на вполне чистом русском языке:

– Прошу… Позаботься о моём сыне… Он в пещере… Не губи его…

Когда я зашёл внутрь мимо её бездыханного тела, меня пронзило осознание произошедшего: долгая холодная зима, могучий, но и прожорливый хищник, и… махонький беззащитный комочек серого меха… В деревню я вернулся не один, пусть и все люди отдали свои жизни. Я вырастил этого котёнка, и в какой-то момент он сам предложил взять под защиту нашу деревню.

– Вот такая вот история… – Собеседник тяжело вздохнул, а затем отчего-то внезапно спохватился. – Совсем я тебя заболтал что-то, уже прозрачным становишься.

Затем он вновь развернул меня спиной к себе и отправил прочь, повторив напоследок наказ ни в коем случае не оборачиваться.

После моего пробуждения мы, как и планировали, направились обратно в трактир. До цели оставалось несколько километров, когда я неожиданно для самого себя встал как вкопанный от внезапно нахлынувшего беспокойства…

11. Беда грядёт, всё – как тогда. Но ты – борись, борись всегда!

Яркын и Бобик тоже почувствовали неладное. По крайней мере, у обоих шерсть на загривке торчала дыбом. Поняв, что причиной моего беспокойства может быть реальная угроза, я спросил у спутников:

– Вы тоже это чувствуете? Опасность?

Сидящая на загривке у пса Яркын согласно моукнула. Но в моей голове, к чему я уже практически привык, прозвучала вполне человеческая речь. Голос у неё был похож на голос ребёнка – звонкий как тонкий лёд, трескающийся под теплом весеннего солнца:

– Я чувствую что-то очень плохое, – её глаза засветились мягким золотым светом, а сама дочь Ирбиса принюхалась. Затем почему-то смешно чихнула и продолжила. – Но это плохое ещё далеко. Очень далеко. Не понимаю, что именно. Думаю, если мы его почувствовали возле дома волхва, то это плохое направляется сюда.

Монструозный пёс с глупой кличкой согласно вуфкнул. Я ощутил, что ему тоже страшно, но кроме страха внутри него клокотал гнев. Эта эмоция была неожиданно яркой, так что я не удержался от вопроса:

– Что тебя разозлило, друг?

Гнев, что алым пламенем пылал в обоих глаза Бобика, на мгновение угас, словно от смущения, но тут же разгорелся с новой силой. И пёс мне ответил, на сей раз кроме его «вуф» я услышал голос пса. В моей голове он был очень низким, с хрипотцой – голос настоящего матёрого волка. Даром, что это был пёс:

– Зло идёт. Опасность для тебя. Для неё, – кивок головой в сторону сидящей на его спине Яркын. – Для хороших людей, – на сей раз он посмотрел прямо в сторону скрытого от наших глаз трактира. – Нужно защитить. Не хочу снова…

Он вдруг смутился и замолчал.

Я на несколько секунд задумался, стоит ли пытаться разговорить его сейчас, но не решился. Кажется, в своём прошлом он потерял кого-то близкого. И эти воспоминания причиняют ему боль. Но, думаю, однажды он откроет правду.

Так что я лишь кивнул и постарался понять собственные ощущения. Волхв учил меня, как открыть свой разум тихому шёпоту духов. Он слышен всегда, но лишь очень маленькая часть людей от природы одарена достаточно, чтобы просто слышать его. Остальным же нужно научиться полностью опустошать разум, ибо даже мысли звучат громче, чем самый эмоциональный разговор, который ведут бесплотные создания.

Игорь считал, что я одарён, может быть, не от природы, а после побед над необычайными противниками. Ведь я спокойно понимаю, о чём говорят Бобик и Яркын, а даже Игорь может лишь улавливать их эмоции, не более. Вот только каждый раз я с огромным трудом справлялся с тем, чтобы остановить свои мысли и войти в транс. Особенный транс, когда ты практически растворяешься в живых, постоянно двигающихся потоках энергии, пронизывающих собой всё мироздание. На мои трудности с этим умением волхв всегда посмеивался, говоря «молодо-зелено». Имея в виду, что единственное препятствие – моя молодость. Мол, мне просто недостаёт опыта и житейской мудрости, чтобы научиться слышать.

Вот и сейчас я попросил сохранять тишину, уселся прямо на снег, прижавшись спиной к росшей здесь берёзе, закрыл глаза и начал медленно дышать. Оказалось, что в лесу мне легче успокоить свои мысли. Разум лениво следовал за ощущениями тела. Я слушал и слышал.

Дуновение ледяного ветра сорвало с ветки несколько снежинок, и теперь они с тончайшим перезвоном летят вниз. Одна из этих снежинок падает мне на щеку и тут же тает. Образовавшаяся капелька медленно катится вниз, словно надеясь спрятаться от мороза под моим воротником. А ветер, успев позабыть про свою маленькую шалость со снежинками, летит дальше, слегка качая ветви деревьев. Ведь вся жизнь ветра простое и бесконечное движение вперёд. Ему не важно, куда он летит. Ему важен лишь сам полёт. Такова его природа. Безграничная свобода и полное отсутствие покоя.

Но разум уже переключился на иные звуки. Негромкое дыхание моих зверей-спутников. Шелестящее копошение полёвок под толстым снежным покрывалом. Изнутри дерева, к которому я прижался спиной, доносился тихий треск. Столь тихий, но человеческий шёпот рядом с ним казался бы ураганом. Это личинки каких-то жуков прогрызали себе путь сквозь древесину, обещая скорую смерть невинному дереву. И такова жизнь. То, что даёт жизнь одним, слишком часто отбирает жизнь у других. И даже в ледяном безмолвии глухозимья жизнь продолжается. Каждое живое существо непрерывно борется за собственную жизнь…

Постепенно эти философские размышления в моей голове затихли, а я наконец-то сумел услышать голоса духов, обсуждающих всё, что происходит в мире. Даже если их мир – одно-единственное дерево, или один-единственный порыв ветра.

Я слушал. Долго, пытаясь по крупицам поймать нужные мне слова или ощущения. Ведь главной сложностью с шёпотом духов было не услышать его, вовсе нет. Главной сложностью было дождаться нужной информации. Ведь духи чаще всего не считали важным то, что было важным для людей. Для них всё было одинаково интересным. Что старый лис, живущий в соседней роще, наконец-то смог поймать птицу, и теперь какое-то время не умрёт от голода. Что ветерок уже несколько часов несёт в себе листик, не давая ему упасть. Что истинный холод, кажется, спустился с гор. Что от берёзы за день отпало десять веток. Что человек зачем-то молча сидит у берёзы. Что по какой-то причине все птицы спешат улететь подальше от большого дома, стоящего в центре полей.

Я встрепенулся, чудом не выпав из транса.

Вот оно!

Птицы тоже чего-то испугались…

За следующий час ничего полезного мне, к сожалению, так и не удалось вычленить из беспорядочной болтовни бесплотных созданий. Несмотря на тёплую одежду, я начал замерзать от столь долгой неподвижности.

Так что я открыл глаза и ахнул: несколько секунд я видел мир таким, каким он предстаёт перед духами. Деревья мне представлялись столбами практически неподвижно замершей зеленоватой силы жизни. Воздух вокруг беспрестанно кружился, не в силах замереть ни на миг. И внутри его вихрей мелькали белёсые, невесомые как туман, духи воздуха. Снег под ногами предстал передо мной в виде целого океана. Замерзшего и неподвижного, но скрывающего в себе несокрушимую мощь, способную резать горы, и неподвластную самому времени. Просто его час ещё не настал.

Словно в противовес беспокойному и лёгкому нраву воздушной стихии, под снежным покрывалом скрывалась каменная бездна. Спокойная и неторопливая. Для каменной стихии все эти шепотки и разговоры других духов были слишком быстрыми, слишком мимолётными и малозначимыми. В её памяти ещё свежи были воспоминания о том, как миллионы лет назад в рёве пламени и грохоте землетрясений росли Алтайские горы.

Солнечные лучи предстали перед моим взором яркими лентами, одновременно ослепительно белыми и сияющими всеми цветами радуги. А в тени деревьев от них прятались духи тьмы. Терпеливо дожидающиеся ночи, чтобы спрятать, укрыть собой всё вокруг.

Затем я заметил Яркын и Бобика. Они представали передо мной чем-то намного более сложным. В громадном псе сильнее всего были переплетены энергии жизни, огня и тени. Сейчас для меня силуэт пса больше всего напоминал грозовое облако, внутри которого то и дело мелькают алые всполохи пламени и ослепительно-зелёные молнии силы жизни. Дочь Ирбиса была его почти полной противоположностью. Она сияла изнутри подобно солнцу, пробивающемуся сквозь разрывы в непрочном серо-голубом облачном покрове.

Подивившись их истинному облику, я невольно опустил взгляд вниз, пытаясь разглядеть себя. Вот только духовным зрением я не смог увидеть самого себя. Ни малейшего движения энергий, ни намёка на то, что я вообще здесь присутствую. Мне стало как-то очень неуютно, и я дал сам себе пощёчину. Просто, чтобы удостовериться, что это не очередной странный сон. Но боль была настоящей, и она окончательно выбила меня из транса. Мир поблек, обретая привычный вид, и вместе с тем я снова видел свои ноги и тело.

Странно всё это… На память пришёл невидимка, которого я одолел в самом начале испытания. Он ведь был таким же невидимым, но для обычного зрения.

Я снял перчатку и напряг большой палец, выпуская наружу коготь. В солнечном свете он переливался всеми цветами радуги. Дотянувшись этим когтем до ближайшего дерева, я провёл рукой вниз. Не прикладывая особых усилий и не чувствуя какого-либо сопротивления. На стволе дерева осталась глубокая царапина.

Дела…

Надеюсь, больше я ничего от победы над этим тщедушным созданием не получил. Конечно, быть невидимкой для духовного зрения – не бесполезно, да и иметь настолько острые и прочные когти – полезно. Но всё равно как-то тревожно.

В то же время, внутри разгорелось любопытство: можно ли теперь как-то выяснить, какие стихии скрываются в моей душе и дают ей силу? Но сейчас это не важно. Просто ещё один вопрос, на который я когда-нибудь, если духи гор будут ко мне благосклонны, смогу узнать ответ.

Над ухом раздался довольно громкий смешок, который, однако, никто кроме меня не мог бы услышать:

– Или если я буду к тебе благосклонна…

По шее пробежала волна мурашек. То ли от приятных интонаций, то ли от ужаса, то ли от скрытой внутри этого голоса мощи.

Я закрыл глаза и воздел голову к небу: только её внимания мне сейчас и не хватало!

Но никакого ответа я, естественно, не получил.

Чтобы успокоиться, мне пришлось сделать несколько глубоких вдохов и медленных выдохов. А успокоившись наконец-то обратился к своим спутникам:

– Яркын, ты права, причина тревоги ещё где-то далеко. Бобик, ты тоже прав: это – зло. Полагаю, муравьи. Но, возможно, есть и иная сила, стремящаяся сюда.

Неожиданно пёс вуфкнул, вложив в этот звук свою мысль:

– Лиса – недобрая. Ты пахнешь лисой. Но зло – не она.

Я удивленно приподнял бровь и посмотрел тому в единственный зрячий глаз. Он и бровью ни повёл. Хм, ладно, в эту молчанку можно играть вдвоем. Так что я с серьёзным видом кивнул и направился к трактиру.

Когда мы вышли к кругу камней, окружающий засыпанные снегом поля, чувство опасности почти утихло. Утихло, но не исчезло. Остался какой-то легчайший шепоток на краю сознания. Словно комар в большой комнате. Он улетел от тебя в дальний угол, ты его не слышишь и не видишь. Однако ты знаешь, что он есть, и не можешь игнорировать.

Выходить из-за деревьев мы не стали, дожидаясь сигнала от Домового. Вдруг что-то пошло не так, и гости ещё не разъехались. Ждать пришлось довольно долго, так что мы со Яркын решили осмотреть окрестности в поисках дичи или ещё чего-нибудь интересного. Далеко ходить не пришлось, и находка лишний раз подстегнула моё беспокойство.

Посреди небольшой полянки, метрах в пяти от ближайших деревьев, была пара человеческих следов. Довольно больших и глубоких, словно какой-то крупный мужчина появился из ниоткуда и решил передохнуть на этой полянке. Постоял часок – и снова исчез в никуда.

Эта безумная картина меня озадачила: снежная целина вокруг была совершенно нетронута, даже вездесущих заячьих и мышиных следов не было видно. Дочь Ирбиса тоже удивлённо замерла возле меня. Она крутила головой во все стороны и активно принюхивалась. И тоже безрезультатно. Поэтому я предложил ей разделить усилия:

– Можешь поискать следы на ближайших деревьях? А я осмотрю внизу всё.

Она кивнула и моментально заскочила наверх. Столь быстро, что я восхитился: всё меньше в ней было от неуклюжего котёнка, и всё больше – от могучего хищника, хозяина гор.

Понимая, что она сейчас в своей стихии, и лучше не мешать, я осторожно подошёл к следам. На всякий случай я решил прощупывать окружающий их снег подтоком копья. Мало ли, вдруг это какая-то странная ловушка?

Вопреки опасениям, я совершенно спокойно добрался до этих следов. Вблизи они внушали ещё больше, чем издали: эти следы походили на отпечатки ног человека, надевшего снегоступы. Вот только человек в снегоступах никогда не провалится на полметра в глубину. Я сам сейчас был в снегоступах и погружался в мягкий снег сантиметров на десять, не больше. Здесь же… Тот, кто их оставил, если он похож на человека, должен был быть ростом метра четыре, не меньше. Настоящий великан.

Вдруг разум кольнула запоздалая догадка, и я ещё раз всмотрелся в след. С дальней от меня стороны оба следа заканчивались семью отпечатками коротких когтистых пальцев. Тут же выругался, костеря себя почем свет знает. Затем ощутил, как предательский холодок спускается вниз вдоль спины. И крикнул:

– Яркын, сейчас же возвращайся к Бобику. На землю не спускайся, не теряй время. Быстрее! Бегите к трактиру за помощью! Здесь Белая Смерть!

Услышав легкий шелест её шагов на ближайших деревьях, я сам развернулся и поспешил прочь из леса. Подгорные духи, чего же мне так везёт на легенды и сказки?! Откуда здесь вообще могло взяться это существо? Их же не существует! Может, я всё-таки ошибаюсь?

Раздавшийся у самого уха ехидный женский смешок был мне ответом.

Да чтоб тебя!

Ещё и место для меня самое неудачное, как назло: бежать в снегоступах было очень неудобно. А скинуть их с ног – ещё хуже: я тут же провалюсь в мягкий снег по колено, и потеряю даже подобие мобильности.

Уши уловили позади скрип. Такой звук издаёт снег, когда на него давит что-то очень тяжелое. Затылок даже сквозь меховую шапку обожгло пронизывающим, смертельным морозом.

В отчаянном рывке я сумел прыгнуть влево, прижавшись спиной к толстой сосне. Поясницу обожгло холодом, а мир вокруг словно бы замедлился. Последний раз я мыслил с такой скоростью во время схватки с Су Ясе. Лишь стук сердца, зашедшегося в отчаянном галопе, для меня сейчас звучал с привычной частотой.

Миг – и с обеих сторон от меня воздух прямо на глазах обратился в белёсую пелену, столь холодную, что рукава моего тулупа моментально одеревенели. Уши уловили треск за спиной: защитившее меня дерево не выдержало столь сильной стужи и треснуло, словно от удара молнии. Мне показалось, что температура вокруг моментально упала градусов на сто, не меньше.

Я сделал глубокий вдох и тут же пожалел об этом. Возникло ощущение, что и трахею, и лёгкие погрузили в ледяную воду и тут же начали раздирать изнутри жёсткой щетиной. Это заставило меня согнуться в приступе тяжелого, болезненного кашля. Выходящий изо рта воздух на глазах превращался в снежинки. Нечеловеческим усилием воли я задержал дыхание, чтобы не ещё больше не травмировать адски ледяным воздухом изодранное горло. С трудом сдерживая спазмы рвущегося наружу кашля, я прыгнул в обратную сторону: убежать от преследователя я точно не смогу. Значит, надо напасть на него самому. И у меня есть от силы пары минут – столько времени, сколько я смогу действовать, задержав дыхание.

Давая силы, внутри меня вспыхнула ярость. Словно в противовес моему ледяному противнику, эта ярость пылала подобно раскалённому углю внутри кузнечного горна. Повернувшись лицом ко врагу, я наконец смог его увидеть. К сожалению, я правильно его узнал:

Передо мной стояла сгорбленная высокая человекоподобная фигура. Настоящий великан метров пяти ростом. Весь заросший каким-то спутанным и слежавшимся белым мехом. Длинные руки свисали почти до земли, и ноги тоже были слишком длинными для человеческих. Короткая, почти незаметная шея. На голове выделялась очень широкая пасть, из которой во все стороны торчали недлинные, но острые зубы. Она казалась всегда приоткрытой, словно это существо злорадно ухмыляется. Возможно, так оно и было. Маленькие поросячьи глазки и длинные бараньи рога. Ещё одна ожившая сказка, уродливая и смертельно опасная.

Йети. Снежный человек. Повелитель холода.

Вот и сейчас он с извечной злорадной ухмылкой делал глубокий вдох, а его грудная клетка раздувалась прямо на глазах.

Понимая, что будет дальше, я поспешил в его сторону.

Прыжок.

Второй.

Сейчас!

Теперь, заметив, как его пасть широко раскрывается, я, не мешкая, прыгнул в сторону, а затем – ещё раз, и ещё. Каждый раз я завершал прыжок, прикрывшись от йети толстым стволом дерева. Таким образом я заставил его поворачивать голову. И мой расчёт удался: поток абсолютного холода, выходящий из его пасти, не успевал за мной. А после третьего прыжка он и вовсе не смог поворачивать шею дальше и был вынужден доворачивать вслед за мной всем телом. Неуклюже переступая на месте слишком длинными ногами.

Я же прыгнул ещё раз, и на сей раз надёжно избежал его атаки. С каждым новым прыжком я старался ещё немного сблизиться с недругом. Я видел его, видел, что он постоянно немного не успевает отреагировать на мои действия. Не удивлюсь, что он вообще впервые столкнулся с кем-то, кто решился не бежать от него, а двигаться навстречу.

И это был мой шанс.

И всё сильнее в душе разгоралась пылающая ярость: это не сказка и не легенда. Просто очередное чудовище, привыкшее к безнаказанному превосходству над людьми! И я выпустил эту ярость на противника. Пусть он боится. Пускай он познает страх своих жертв! Я хочу, чтобы он познал боль!

Словно повинуясь моей воле, от меня отделилось несколько струй чёрной воды. Со скоростью мысли они опутали йети и, несмотря на ауру лютого холода, окружавшую его, заструились вокруг этого существа. Мне вспомнилась схватка с муравьиной царицей. Тогда я с их помощью замедлил её. Теперь же они, повинуясь моей воле, начали крутиться вокруг снежного человека. Крутиться и постоянно выстреливать тонкими, острыми струйками. И каждый выстрел пробивал его шкуру, оставлял маленькое синее пятнышко. Пятнышко, что на глазах росло и растекалось во все стороны. Похоже, у этого создания даже кровь была синей.

Эта острая боль была сюрпризом для моего врага. В его поросячьих глазках я заметил смесь злости и ужаса. Хорошо. Бойся! Познай хотя бы часть того, что испытывали твои жертвы!

Быстро добраться до него не получалось, он запаниковал и стал чаще выдыхать потоки ледяного воздуха. Потом он взмахнул длиннющими лапами и поднял вокруг себя настоящий водоворот из снежинок. Вновь предсказуемо: разве может Белая Смерть не иметь власти над снегом?

Но я не мог теперь заранее видеть его атаки, так что приходилось ориентироваться на звуки. Пару раз он меня подловил, и я в прыжке попадал под его ледяной выдох. Тулуп задеревенел и полностью покрылся льдом, с волос и капюшона свисали сосульки, но, по большому счёту, я отделывался лишь испугом. Впрочем, я не горел желанием и повторять этот опыт.

Наконец, сделав вокруг него почти два полных оборота своеобразной спирали, я запрыгнул в окружавшую йети пургу. Тут же я ощутил, как сдирают кожу снежинки, разогнанные до ужасной скорости, более холодные чем вершины высочайших гор. Понимая, что второго шанса не будет, я выставил вперёд глефу и прыгнул в стоящий впереди высокий смутно различимый силуэт, вложив все силы в этот прыжок.

Я не допрыгнул, но смог дотянуться до него острием оружия.

Раздавшийся злой, похожий на завывания ветра, вопль был мне наградой. И, хоть моё лицо обожгло этим ветром, я злорадно усмехнулся: Ты – мой, йети.

Разрезав своими когтями ремешки снегоступов, я прыгнул вперёд, проскакивая между ног этого великана. В полёте я развернулся лицом вверх и, едва его спина оказалась в моей досягаемости, я с злостью воткнул в неё свои когти, глубоко впиваясь в его плоть, и останавливая свой полёт.

Вновь раздался вопль, теперь – полный не злости, но лишь страха.

Хорошо!

Бойся меня, тварь!

Цепляясь за него, как за дерево, я пополз вверх. Нужно было закончить дело, не дать ему сбежать или ещё как-то отреагировать. Ведь даже сейчас он не был ранен смертельно и потому был ещё опаснее.

Словно в подтверждение этих мыслей, в мою спину ударили руки йети. Так, как человек пытается прихлопнуть комара на ней. Я почувствовал себя таким комаром, ощутил, как мои рёбра жалобно изгибаются под этими ударами. Но хватки не ослабил, и в пару рывков добрался до его плеч. Ещё один рывок – и я перекрестил руки на его горле.

Вот теперь ему конец!

Я дёрнулся назад изо всех сил, разрывая горло монстра и позволяя гравитации помочь мне в этом. От моего рывка он потерял равновесие, его пошатнуло назад. Я повис на его шее, ощущая, как из него выплёскивается синяя кровь, ледяная словно адская бездна. Мои пальцы моментально онемели, а эта кровь стекала мне на лицо.

Первая же капля обожгла мою щёку с такой силой, что я не выдержал, и, убрав когти, попытался отскочить как можно дальше от этой шатающейся громадины. Я упал на снег, не вставая катнулся в сторону ещё несколько раз, надеясь, что оказался достаточно далеко от снежного человека и его проклятой крови.

Наконец со злобным удовлетворением я услышал треск какого-то дерева, на которое сослепу опёрся йети. Затем – глухой звук его падения на землю. И лишь после этого я сдался перед разрывающей моё лицо и руки болью. Ощущая, как лицо покрывается ледяной коркой, сделал глубокий вдох…

Всё погрузилось во тьму.

12. Вновь ты монстра одолел, но остался не у дел

Потеряв счёт времени, я то и дело то тонул в беспамятстве, то выныривал из него в реальность, наполненную жуткой болью. Несколько раз вспышки боли выбивали меня в реальность против собственного желания. А проснувшись я понимал, что крепко примотан к кровати, так, что не дёрнуться. Мне казалось, что с лица наживую снимают кожу, и эта боль вырывала меня из спасительной потери сознания. В эти моменты надо мной виднелось чьё-то смутное лицо. Кажется, это была или хозяйка трактира, или кто-то из её дочерей. По крайней мере, надо мной раздавался встревоженный женский голос. Потом к губам подносили какое-то пахнущее травами снадобье, я делал пару глотков и вновь засыпал.

Постепенно эти кошмары начали отступать. Кожу с лица никто больше не сдирал, но теперь она постоянно зудела. Нестерпимо. Я то и дело пытался дотянуться до лица, чтобы почесать его, но тугие повязки крепко держали меня, не давая и на палец оторвать руку от койки. И эти движения руки вызывали острую боль уже в кистях.

За мной бережно ухаживали, стараясь лишний раз не тревожить многочисленные ожоги от адского холода, которым обдавал меня йети. Но каждая перевязка превращалась в пытку. На которую я мог лишь невнятно мычать: обмороженная изнутри гортань была просто не способна на человеческую речь. Даже воздух с трудом проталкивался сквозь горло в лёгкие, и каждый вдох болью напоминал о цене победы, которую мне пришлось заплатить сполна. Сильнее всего меня пугало собственное зрение: весь мир по-прежнему представал перед глазами как скопление размытых силуэтов. Видимо, мороз, которым повелевал снежный человек, был столь силён, что я обморозил даже глаза.

Впрочем, как мне рассказывал Яр, всё обошлось: зрение я не потеряю, а глаза уже быстро восстанавливаются. Он вообще старался в любую свободную минутку заходить ко мне и рассказывал новости или какие-нибудь истории. Но он явно о чём-то умалчивал, поскольку то и дело надолго замолкал, уходя в какие-то мысли. А потом резко менял направление беседы. Или, скорее, монолога: даже спустя две недели после того, как я пришёл в сознание, говорить было больно. Да и голос мой пока что напоминал скорее скрип несмазанных дверных петель, чем человеческую речь. Так что я в основном молчал.

Впрочем, я старался не впадать в уныние: я выжил и иду на поправку. Интересно только, сколько времени я уже пролежал без дела…?

Где-то к третьей неделе моего вынужденного безделия вернулось чувство скорой беды. Хотя, казалось бы, куда уж страшнее? Но сделать я по-прежнему почти ничего не мог. Хоть с меня и сняли повязки, крепко удерживавшие моё тело на кровати, чтобы я не мог навредить сам себе резкими движениями, мне не хватало сил даже на то, чтобы просто сесть. Я по-прежнему не мог адекватно оценить тяжесть своих травм: мои руки, лицо и даже шея были туго замотаны бинтами.

Поэтому у меня было много времени на то, чтобы прогонять в памяти последние события, вспоминать свои ощущения и просто думать о разных вещах. И я понял, что то острое беспокойство, из-за которого я резко остановился в лесу, не решаясь дойдя до трактира, не было связано с йети. Ведь я до последнего не ощущал его присутствия, даже когда он прятался в нескольких десятках метров от своих выставленных напоказ следов.

Он ведь специально их оставил, заметя снегом остальные следы своего присутствия. Зачем бегать за добычей, если она сама захочет подойти к тебе поближе?

Но он давно убит, а чувство скорой беды не пропало. Напротив, оно даже усилилось. Я был совершенно уверен, что источник угрозы был ближе, чем прежде. А я всё ещё беззащитен, словно новорождённый младенец…

Не зная, чем же себя занять, я тренировал духовное зрение, пытался разговаривать с духами. Когда я впервые смог увидеть бесплотный мир, хотелось рассмеяться от облегчения: всё вокруг послушно раскрасилось в постоянно двигающиеся потоки энергии. Потоки, несущие в себя неисчислимое множество малых обитателей стихий. Духи меня совершенно не замечали, даже когда я дотрагивался до них кончиком когтя. Они забавно пугались, дёргались во все стороны, словно озираясь в недоумении, и спешили убраться прочь из комнаты.

А в какой-то момент мне посчастливилось узреть фамильяра Тюн. Кажется, она отправила его подсматривать за мной. А получилось, что это я смог подсмотреть за ним. В тёмном углу комнаты, цепляясь за стену, висел сгусток оживших теней. Он постоянно менял форму, но в целом оставался неподвижным. Мне показалось, что внутри этого сгустка скрывается кто-то, имеющий более…постоянную форму. Но кто – я так и не смог понять. Ведь он, почувствовав мой взгляд, запаниковал, смешно заметался во все стороны. Затем юркнул на пол и просочился сквозь тонкую щель между дверью и полом. Больше он мне на глаза не попадался.

Зато меня неожиданно стала навещать Тюн. Первый раз она пришла и, не отрывая от меня взгляда и даже, кажется, не моргая, просто стояла, прижавшись спиной к двери. Будучи не в силах не то, что встать с кровати, но даже просто громко что-нибудь сказать, всё, что я мог в этот момент – терпеть. Признаться, в первые минуты мне было страшно: мало ли что пришло в её тёмную голову? Потом на место страху пришло раздражение. Хватит на меня пялиться!

От безысходности я даже попытался сконцентрировать эту злость на ней и заставить уйти. Так, как я делал в бою с йети и муравьиной царицей. Но то ли эти силы тоже ещё не восстановились, то ли применять я их мог лишь в момент угрозы для жизни, то ли на самом деле не хотел ей вредить… Итог – один. Битый час она, наверное, простояла у меня над душой, а затем так же молча ушла. Лишь показала язык и ехидно ухмыльнулась вместо прощания. Вот ведь!

Следующий раз она пришла ко мне через день. Теперь она стояла ближе, а в её взгляде я наконец смог разглядеть какие-то эмоции: к огромному облегчению, мои глаза быстро приходили в норму и мир уже не казался мне скоплением цветных размытых пятен. Её глаза гуляли по моему телу, словно она что-то искала. Искала, но никак не могла найти. Избегала она лишь смотреть на моё всё ещё плотно замотанное бинтами лицо.

Я же, прищурившись, вдруг заметил, что её глаза кажутся слишком тёмными. Словно перед ними в воздухе повисла тонкая пелена ожившей тьмы. Кажется, я понял, что она делает. Ну что ж, в эту игру можно играть вдвоём.

Каких-то десять минут, и мир передо мной уже привычным образом раскрашивается в калейдоскоп ярких потоков энергии. И в центре этого калейдоскопа стояла абсолютно чёрная, словно поглощающая весь свет вокруг, девичья фигурка. Она казалась темнее, чем тьма в логове Су Ясе. Но не пугала. Я даже залюбовался.

Внезапно лицо этой фигуры повернулось ко мне, и я поймал её взгляд. Кажется, она шокировано моргнула. И замерла, словно окаменела от удивления.

Интересно, она может меня услышать? Всей душой пожелав, чтобы она смогла меня понять, я направил к ней свои мысли:

– Тюн, ты меня понимаешь?

Кажется, она меня услышала. По крайней мере, она инстинктивно шагнула назад. Но взяла себя в руки и вновь уткнулась взглядом в моё лицо. А я услышал её голос. Он звучал удивительно тихо. Я ведь прекрасно помнил, сколько силы было в нём в тот день, когда я бесплотным духом висел над собственным телом. Тем не менее, я её расслышал:

– Почему я вижу тебя обычными глазами, но не вижу другим зрением?

Если бы мог, я бы на этот вопрос пожал плечами. Так что пришлось сделать это мысленно:

– Всё-то тебе скажи… – Несмотря на радость от возможности поговорить хоть с кем-нибудь, мне хотелось ей отомстить за то, как долго она давеча молча смотрела на меня. Однако, заметив, что её чёрный силуэт стал словно набухать тьмой, я поспешил успокоить собеседницу. – Честно, я сам не понимаю. Узнал об этом лишь за час до встречи с йети. Кстати, эта тварь хоть мертва?

Она, как мне показалось, смущённо втянула свою силу обратно внутрь себя, подошла на шаг ближе и кивнула. По крайней мере, несколько секунд стояла тишина, которую затем разрезал её голос:

– Да. Не представляю, как ты совладал с этой тварью. Отец с братьями, когда принесли сюда тебя, были больше похожи на ожившие сосульки, чем на человека. Ты же и вовсе… – она вновь ненадолго замолчала, – в гроб краше кладут, честное слово. Лёд с тебя пришлось чуть ли не молотками сбивать.

Голос её понемногу креп и звучал уже не столь тихо. Кажется, для неё в новинку было такое общение с живыми людьми. Хотя с духами она явно давно умела так разговаривать.

Вдруг она спросила меня:

– Скажи, какой ты меня сейчас видишь? В смысле, какой я кажусь тебе в истинном зрении?

Я ответил.

Кажется, она вновь кивнула, забыв, что я этого не вижу. А потом неожиданно вытянула руку вперёд и мысленно позвала кого-то:

– Покажись, не бойся. Дядя Тим тебя не обидит.

Ничего не происходило, так что она пояснила для меня:

– Ты очень сильно напугал моего друга. Он давно привык уже, что его никто не может заметить. Он хороший, честно.

Но никто на её руке так и не возник, так что девушка повысила голос. В нём прозвучали уже отдалённо знакомые потусторонние нотки, словно говорило сразу двое человек:

– Покажись на моей руке. Не бойся.

На этот раз от её тени отделился силуэт, напомнивший мне какого-то юркого, длинного зверька. Я бы сказал, это была ласка. Вопреки моим ожиданиям, её стихией явно не была ни тень, ни тьма. Сейчас её не окружал тёмный туман, так что эфемерное тельце этого зверька переливалось невозможным сочетанием сразу всех стихий. Судя по странным сочетаниям цветов, даже тех, про которые мне не было ничего известно.

Мне захотелось протянуть руку и погладить духа-хранителя Тюн, но это всё ещё было выше моих сил. Так что я просто прокомментировал:

– У тебя очень красивый друг. Я знаю, что мне не следует знать его истинного имени. Можно, я буду звать тебя Тёма? – Последний вопрос я адресовал непосредственно зверьку.

Согласный кивок был мне ответом.

Я слабо улыбнулся, ощущая как до боли натягивается кожа на лице. Кажется, безмолвная речь тоже требует сил. Так что я решил заканчивать с общением на сегодня:

– Тюн, мне очень приятно было с тобой поговорить. Но, кажется, это мой предел. Спасибо.

Она ойкнула (не мысленно, а вполне вслух) и поспешила ретироваться.

Две следующие недели такое общение оставалось единственным доступным мне развлечением. От неё я узнал свежие новости, итоги общих переговоров: летом Алтайские поселения решили объединиться против клана муравья. Как это было несколько десятилетий назад.

Я надеялся, что это будет не слишком поздно. Впрочем, сама ситуация уже – не та, где лавину событий сможет остановить один-единственный человек. Потому старался отбросить в сторону эти сомнения.

Как-то само собой вышло, что мы с Тюн учили друг друга различным аспектам общения со сверхъестественными силами. Дочь волхва показала мне, как беззаботные обитатели разных стихий без вопросов повинуются любым её просьбам. Но, сколько бы я ни старался, повторить это было выше моих сил. Думаю, это действительно что-то сродни природному таланту, которому невозможно научиться.

Но кое-чему полезному ей удалось меня научить. После нескольких часов споров, ей удалось уговорить своего духа-защитника показать, как он колдует. И это…впечатляло. С его помощью она создавала оживший огонёк прямо на своей ладони. А потом тушила его, конденсируя вокруг него влагу, растворённую в воздухе. Ей удавалось призвать ветер в закрытой комнате и даже заставлять парить в воздухе принесённый комок глины.

Я смотрел на эти манипуляции духовным взором и, кажется, начал что-то понимать. Повторить эти чудеса я пока не мог, зато прекрасно помнил, что я делал своей волей с тёмной водой. Так я решил называть ту силу, которой я в бою замедлял врагов и делал им больно. За долгие недели вынужденного безделия я пришёл к выводу, что это умение я обрёл после убийства Водяного. Я вспомнил, как Су Ясе со своего трона замедлял мои атаки и усиливал своё тело.

Возможно – из-за его крови, что мне довелось проглотить в пылу схватки с ним. Как из-за крови невидимки я обрёл его когти и своего рода невидимость, пусть и защищающую меня лишь в духовном мире. Придя к этим выводам, я слегка напрягся: вдруг мне в рот попала и капля крови йети. Не хотелось бы, чтобы моя кровь стала холоднее льда. И ещё меньше хотелось зарасти длинным белым мехом.

Как бы то ни было, но манипуляции с водой мне пока что давались легче всего. Я научился заставлять каплю воды кататься туда-сюда по стеклу вслед за моим взглядом. Большее пока мне было неподвластно. И пусть со стороны это могло казаться чем-то нелепым и смешным, я чувствовал себя настоящим волшебником! Да и Тюн лишь дивилась такой скорости обучения: она сама, без помощи своего друга, так и не научилась воздействовать на стихии напрямую.

В свою очередь, я учил её безмолвной речи, рассказывал те детали своего путешествия, на которых старался не акцентировать внимание. Особенно её заинтересовала тропа Хранителей. Но я мало чем мог ей помочь. Кроме последнего раза, я оказывался на ней в моменты наивысшей усталости, когда весь мир оказывался частично скрыт. Когда кажется, что вот-вот – и потеряешься. Но я рассказывал, щедро делясь воспоминаниями. Да и для себя вспомнить это всё было бы не лишним. Вдруг, что-то важное пойму. К сожалению, за время наших бесед – так и не понял.

Также я в подробностях описывал ей свои встречи и общение с Хранителями. Девушку, как оказалось, восхищали могучие разумные животные, давно ставшие чем-то большим и чем люди, и чем, собственно, звери. Я видел, что она мечтала бы увидеть хранителя вживую. На мой вопрос, чем ей не годится Яркын, дочь волхва сначала зависла от удивления, что сама не пришла к этой мысли, но потом лишь грустно покачала головой:

– Понимаешь, Тим… Яркын, конечно, дочь Хранителя. Но она ещё не Хранитель. И совсем не факт, что сможет им стать. У меня есть чувство, что для этого ей не хватает чего-то очень важного. Чего-то намного более важного, чем происхождение. Так Тёма считает.

Сидевший на её плече зверёк с важным видом покивал головой, соглашаясь с хозяйкой.

Её мысль была мне понятна, но я решил уточнить у неё и про второго своего спутника:

– А что ты скажешь о Бобике?

Она нахмурилась:

– А что Бобик?

Я терпеливо молчал, так что девушка продолжила размышлять вслух:

– Он, конечно, совершенное чудовище, даже для одичавшего пса… – Она нахмурилась ещё сильнее. Так, что глаза почти скрылись под опустившимися густыми бровями. – Ещё он кажется слишком ручным и дружелюбным для одичавшего пса. – Теперь одна из бровей Тюн начала медленно ползти вверх. – Да и домашние псы такими громадинами не вырастают. – Вторая бровь тоже стала ползти на лоб, пытаясь догнать первую. –Ты же не думаешь, что он – …?

Последний её вопрос повис в воздухе, на что я лишь пожал плечами. Теперь я мог это сделать, пусть и с осторожностью. А потом ответил, как мог:

– У меня других вариантов нет. Он намного умнее, чем пытается казаться. Так как ты чувствуешь, в нём есть то, чего не хватает дочери Ирбиса, чтобы стать Хранителем?

Она провела рукой по волосам, после чего почесала затылок и покачала головой:

– Нет, не думаю, что у него это есть.

Затем дочка волхва с вопросом посмотрела на своего фамильяра, а тот совершенно человеческим жестом развел лапками и тоже покачал головой. Затем Тюн продолжила:

– Но и ощущения от него не такие, как от Яркын. Этот пёс действительно мог бы стать Хранителем, но не является им по какой-то другой причине, чем котёнок.

Вдруг она с подозрением прищурилась и резко глянула мне в глаза:

– Ты, случаем, не слышал о бывших, – она выделила это слово интонацией, – хранителях?

Я вновь пожал плечами, на сей раз поморщившись от боли.

Собеседница же резко поднялась на ноги. От её движения стул, на котором она сидела, с грохотом упал на спинку, но девушка этого не заметила. Бросив мне на прощание:

К этой теме мы больше не возвращались, так что я решил, что её расспросы ни к чему ни привели.

Я же после этого разговора долго думал и об Яркын, и о Бобике. Пса в трактир не пускали, а котёнок не отходила от него ни на шаг всё время, что меня лечат. Когда она увидела, как меня, почти превратившегося в ледышку, заносят внутрь дома, она перестала общаться с другими людьми. Ко мне она не заходила, хоть я и ощущал порой её присутствие за окном. Дочь Ирбиса наблюдала за мной, но близко не приближалась. Бедняжка… столько потрясений в первый год жизни…

Ещё через несколько дней я начал медленно подниматься на ноги и ходить через комнату. Сначала – с помощью Лады, которая неплохо умела выхаживать раненых и вообще была неплохой знахаркой. Оказывается, это она пытала меня перевязками в первые дни после боя с йети, которые я провалялся в беспамятстве.

Глаза мои, к слову, восстановились быстрее, чем всё остальное. Разве что кроме ног. Ведь в схватке с йети они и вовсе, можно сказать, что не пострадали. Вот только каждый шаг отдавался такой болью во всём теле, что впору было выть от боли. Я, как мог, старался сдерживать это желание: чем быстрее я расхожусь, чем быстрее растяну свою изуродованную и перемороженную кожу и шрамы – тем быстрее боль уйдёт.

И тем быстрее я смогу уйти из трактира, уведя беду за собой. Ведь чувство её приближения нарастало всё сильнее. Ночами я подолгу не мог заснуть, пытаясь успокоить тяжело бьющееся о рёбра сердце.

Поэтому я упорно поднимался на ноги и заставлял себя переставлять ноги. Постепенно к этому я добавил движения руками, делая самую жалкую в мире зарядку. Но с каждым днём движения становились всё легче, а боль – отпускала. Замечая эти улучшения, я с каждым днём наращивал интенсивность этих тренировок.

Где-то ещё спустя неделю Лада наконец-то сняла повязки с моих рук и лица. Увиденное её не обрадовало: она не смогла сдержать гримасу боли, сочувствия и ужаса. Я попросил дать мне зеркальце, а сам упёрся взглядом в свои ладони.

Кожа на них была красной, почти алой. И какой-то неровной, словно вся кожа на ладонях превратилась в один сплошной рубец. Сквозь этот алый рубец просвечивала жуткая сетка иссиня-чёрных прожилок. Больше всего эти прожилки напоминали следы, что остаются на дереве от удара молнии. Кажется, мои кровеносные сосуды успели умереть от такого холода, а потом каким-то чудом ожили, но не полностью. Распухшие, изрубцованные пальцы всё ещё почти не сгибались, и вообще с трудом слушались. Я попытался сжать ладони в кулак, но не смог: в глазах моментально потемнело от резкой боли. От движения рубцы на поверхности кожи и прожилки под ней туго натянулись, принеся с собой ощущение, словно с рук снимают кожу. Боясь худшего, я попытался выпустить когти, но на сей раз обошлось. Боль была терпимой, а сами когти – целехонькими.

Кажется, мне впору памятник возвести тому невидимке, что поделился со мной частью своих особенностей после смерти. Этот радужный, похожий на камень материал, из которого отныне состояли мои когти, оказался намного крепче, чем я надеялся. Ведь кровь снежного человека была не просто ледяной… Она была настолько ледяной, что это казалось просто чем-то диким. Минус сто? Минус двести градусов? Едва ли кто-нибудь смог бы замерить её температуру. В общем, я бы не удивился, если бы мои когти от такой адской стужи просто обломились бы внутри тела йети.

От этих мыслей меня отвлекла жена трактирщика. Она зашла в комнату и смущенно протянула мне зеркальце.

Я взял его в руку, но не стал сразу смотреть внутрь. Сначала я должен был сказать кое-что намного более важное:

– Спасибо вам, Лада. Уверен, без вашей заботы и лечения, я бы не дожил до сегодняшнего дня, – я постарался выдавить из себя улыбку. Получилось неважно.

От моих слов она внезапно расплакалась, а я, сделав глубокий вдох, словно готовясь к прыжку в бездну, посмотрел в зеркало. Оттуда на меня смотрело чужое, незнакомое лицо.

13. Хвост махнул, озвучен зов. Ты к дороге ведь готов?

Несмотря на яркий свет за окном и обильно горящие свечи, атмосфера в большом зале трактира больше всего напоминала траур. За накрытым столом собралась уже почти вся немаленькая семья. Лишь два места пустовало: одно – по правую руку от хозяина, и одно – чуть дальше, следующее за занятым его богатырского телосложения сыном. Все собравшиеся были молчаливы, серьёзны и, прямо скажем, весьма встревожены.

Даже девочки-близняшки, бесконечную болтовню которых не могли остановить ни строгие слова родителей, ни самые вкусные яства – и те были угрюмы и сидели насупившись. Другие дети волхва то и дело бросали косые взгляды то на один, то на другой пустующий стул, то на своего отца. Они хорошо его знали и очень редко видели его в таком напряжении. С прямой как доска спиной он молча сидел и смотрел куда-то в видимую ему одному даль. Лишь непрерывно играющие желваки выдавали, насколько он на самом деле переживает.

Даже дедушка-домовой, которому было ведомо всё, что происходит в окрестностях этого дома, и тот не находил себе места. Он постоянно двигался и что-то делал, словно остановиться и расслабиться было выше его сил. В этом молчаливом беспокойном ожидании он успел дважды перепротереть от пыли всю посуду за барной стойкой.

Более-менее спокойной была лишь старшая дочь волхва, Тюн. Но и она то и дело поглядывала в сторону лестницы, откуда должен был спуститься парень, совершивший очередной подвиг. Подвиг, что обошёлся ему очень дорого.

Наконец, когда затянувшаяся тишина окончательно стала в тягость, все услышали звуки шагов со стороны лестницы. Моментально все взгляды скрестились на спускавшейся оттуда хозяйке. Её лицо, казалось, постарело лет на десять, а глаза были красными от недавних слёз. Заметив всеобщее внимание, она постаралась улыбнуться и успокоить всех:

– Дайте ему несколько минут. Он скоро спустится.

Вышло неважно: улыбка получилась грустная и неестественная от сдерживаемой боли, разрывающей надвое её сердце. Не говоря больше ни слова, она спустилась и заняла своё место возле мужа. Слепо нашарила его руку и крепко сжала, словно силясь найти в ней опору. Он, в свою очередь, тоже сжал её руку и просто посмотрел в глаза. Не говоря ни слова: они так долго знали друг друга, что в такие моменты не нуждались в таком примитивном инструменте, как слова.

То, что Игорь увидел во взгляде жены, словно вынуло из него стержень. Он сгорбился, тяжело вздохнул и покачал головой.

И вновь в зале воцарилась гнетущая тишина.

Через несколько минут все присутствующие услышали тяжелые шаги человека, спускавшегося по лестнице. Шагал он медленно, как старик. Все отчетливо слышали, как скрипят перила, когда тот при каждом шаге налегал на них всем весом.

Какое-то время никто не решался глядеть в ту сторону. Все боялись, что они сейчас увидят, а Лада – не хотела ещё раз видеть, чего Тимофею стоила победа над йети. Честно говоря, когда его бессознательного, почти полностью покрытого толстой коркой льда, внесли внутрь трактира, она не верила, что он сможет выкарабкаться. Никто не верил. Но его организм боролся за жизнь с той же отчаянной силой, как он сам незадолго до этого боролся с мифическим созданием.

Лишь её сыновья, которые поспешили на помощь последнему Ирбису, но опоздали, смотрели на неё с такой надеждой, что не оставляли хозяйке трактира ничего иного, кроме как побороться за его жизнь вместе с ним. Лишь когда через несколько дней они принесли в трактир тело снежного человека, женщина осознала, что этот юноша действительно совершил подвиг. Тело этой твари по-прежнему излучало стужу, а его кровь, казалось, замораживала сам воздух. Ведь она так и не свернулась, и когда с монстра стали снимать шкуру, просочившиеся наружу капли создали настоящее ледяное дерево во дворе. Красивое, но чудовищно холодное.

Её муж с интересом положил возле этого дерева бутылку с самым крепким самогоном, а уже через полчаса жидкость внутри превратилась в густой кисель. Лишь через месяц это ледяное дерево отогрелось до нормальных зимних двадцати градусов холода. И лишь тогда это причудливое дерево, ежедневно растущее от намерзающей на него влаги, перестало увеличиваться в размере.

И если всё это сотворила кровь существа, убитого несколько дней назад, насколько же поистине адскую стужу оно создавало при жизни?

Наконец парень сумел спуститься с лестницы. Он тяжело дышал, а его лицо перекосила гримаса боли. Первым к нему решился повернуться Яр, с которым они вместе прошли немало опасностей. А, увидев лицо друга, не смог удержаться и негромко пробормотал себе под нос:

– Подгорные духи…

Это послужило сигналом для всех остальных, и теперь на Тимофея обернулись все, кроме Лады. Младшие дочки побледнели, лица сыновей ожесточились и словно окаменели, а сам хозяин трактира медленно зажмурился, затем встал на ноги и низко поклонился своему гостю.

Тот явно не ожидал такой реакции, а потому смутился. Ещё сильнее его смутило, когда все остальные члены большой семьи повторили действия её главы.

Затем волхв, не сдерживая выступивших на глаза слёз, обратился к парню:

– Тимофей, ты спас всю мою семью. Даже, думаю, всех, кто живёт здесь. Снежный человек шёл сюда и, если бы не ты… – он судорожно сглотнул внезапно подступивший к горлу комок, и продолжил, ещё раз поклонившись своему гостю. – Я безмерно благодарен тебе. Мой дом отныне и навсегда – твой дом. Приглашаю тебя к столу, уверен, ты соскучился по нормальной еде.

Смущённый юноша потупил взгляд, кивнул и заковылял к столу. Через пару шагов он неожиданно споткнулся и чудом устоял на ногах. А когда снова посмотрел вперёд, заметил, что сыновья волхва чуть не подскочили, чтобы ему помочь. Однако они этого не сделали, и Тим был им за это очень благодарен.

Когда он сел и перевёл дыхание, он наконец смог в полной мере оценить, как его нынешний облик воспринимается другими. Кто-то смотрел чаще, кто-то – совсем не смотрел на его лицо, но каждый раз, когда он ловил чужие взгляды, он ощущал в них одни и те же эмоции: боль, ужас и жалость. Неожиданно для себя, он понял, что чувствовал такие взгляды прежде. Только они были направлены не на него. Точно так же люди смотрели на Катю.

Хоть от этого осознания ему стало ещё горче на душе, он их понимал. Несколько минут назад он и сам не узнал себя в зеркале. Ведь его лицо теперь представляло собой жуткую бугристую кроваво-алую маску. Сквозь едва восстановившуюся кожу так же, как и на его кистях, просвечивали те же жуткие иссиня-чёрные ломаные линии. Левая его щека, куда попало несколько капель крови невидимки, казалась парализованной. От этого лицо юноши немного перекосило, а левый уголок рта опустился и не поднимался, даже когда он пытался выдавить из себя улыбку.

Поняв, что стало с его лицом, Тим негромко сказал себе под нос: «В гроб краше кладут». Затем его затрясло то ли от ужаса, то ли от рвущихся наружу рыданий. Но ни слезинки не покинуло его глаз: кажется, и там что-то сломалось после победы над снежным человеком. Он хотел закричать, но его бедная изодранная гортань смогла выдать лишь негромкий стон. Он хотел рвать и метать, сломать что-нибудь, но его руки не могли сейчас удержать и ложку.

Эта безысходность, как ни странно, помогла ему достаточно быстро взять себя в руки и заковылять вниз, к семье, которую он, по их мнению, спас.

И вот теперь он наконец добрался до спасительного стула, на который кто-то предусмотрительно положил небольшую подушку, а деревянную спинку – заботливо прикрыл пушистой овчиной.

Вот только стул был недостаточно отодвинут для того, чтобы юноша смог на него сесть. Негромким хриплым окриком «Я сам!» он остановил попытки помочь себе, и, собравшись с духом, потянул стул на себя. Раздался душераздирающий скрип ножек. Затем он сумел протиснуться и занять своё место. Душераздирающий скрип ножек повторился: это парень пододвинул стул обратно к столу.

Тут же, словно из ниоткуда, перед гостем появилась исходящая ароматным паром тарелка с наваристым куриным бульоном и изумительно пахнущий свежеиспечённый хлеб. Он покосился по сторонам и, увидев, что все наконец-то приступили к трапезе, трясущейся рукой взял ложку и, с трудом справляясь с непослушным столовым прибором, присоединился к хозяевам дома.

Какое-то время все молча наслаждались едой. Но вот все яства были съедены, все тарелки – убраны, и наконец-то пришло время разговоров. Правда никто явно не знал, с чего начать, так что в помещении вновь повисла гнетущая тишина.

Правда, провисела она недолго. В этот момент даже негромкий, деликатный стук в дверь трактира прозвучал подобно грому в полночь.

Все переглянулись.

Стук повторился, на сей раз – чуть более настойчиво.

Игорь нахмурился и посмотрел на домового.

Тот на секунду прикрыл глаза, но тут же широко их открыл. В его взгляде читалось изумление и ужас. Каким-то сдавленным голосом он произнёс:

– Хозяин, за дверью никого нет.

Стук прозвучал в третий раз, но на сей раз этим дело не ограничилось. Дверь распахнулась настежь, а в зал вошла высокая изящная рыжеволосая женщина. Вот только аура власти и силы, что исходила от неё, была настолько сильна, что всех присутствующих буквально вдавило в стулья. Она обвела всех взором, остановившись на стоящем поодаль домовом, поцокала языком и ехидно спросила:

– Неужели ты забыл законы гостеприимства, вечный трактирщик?

Старичок весь побледнел, но, несмотря на свой явный ужас, вышел вперёд и встал перед гостьей. В руках он держал метлу, с помощью которой пытался перегородить дорогу незнакомке:

– Вот только тебя здесь не хватало, ведьма древняя! Прочь! Уходи! Это не твоя вотчина! У тебя здесь нет права и власти!

Тяжесть, придавившая всех собравшихся к занимаемым ими местам за столом, тут же пропала. Больше всех этому факту, кажется, удивилась сама гостья. Но быстро справилась со своим изумлением и, на сей раз, обратилась к хозяину трактира:

– Вот так, Игорь, принято привечать гостей в твоём прославленном трактире? Не пускать за порог, бранить почём свет?

Не успел он произнести и слова, как она вновь пристально посмотрела на домового, который как-то начал сникать в её тени. Она широко, но как-то криво улыбнулась, и все отчётливо увидели её длинные, тонкие клыки:

– Смотрите-ка. Кажется, кто-то понял свою ошибку, – она расхохоталась, но, хотя её смех и звучал подобно журчащему ручейку, у всех людей волосы встали дыбом. Затем смех прервался так же резко, как и начался, и она зло закончила. – Поздно.

Домовой с перекошенным от ужаса лицом попытался метнуться в сторону и исчезнуть, чтобы возникнуть в другом месте. Но он не успел. Со стороны казалось, что невидимая рука схватила его за шею и подняла в воздух, заставляя отчаянно бороться за жизнь. Он схватился за эту руку, без толку отчаянно болтал ногами в воздухе и не мог найти опору.

Синхронно начали подниматься на ноги хозяин дома и его старшая дочь. Волхв медлил, словно растерялся от такого вторжения. Зато Тюн начала что-то шептать себе под нос и резким движением вытянула руку в сторону кажущейся беззащитной женщины. В мгновение ока в углах зала скопились тени, из которых выстрелили длинные и тонкие руки, словно сотканные из ожившей тьмы. Но цели они не достигли.

Зато гостья отвлеклась от Домового и посмотрела на девушку. В следующий миг весь большой зал погрузился во тьму. Люди не могли разглядеть даже сидевшего в полуметре человека. Зато все отчетливо видели стоявшую в центре зала женщину. Она холодно улыбнулась дочке волхва и проговорила:

– Девочка, тени действительно слушаются тебя. Я впечатлена. Вот только… – Она замолчала, а в следующий миг её лицо превратилось в голову лисицы. А за её спиной павлиньим хвостом развернулись девять рыжих пушистых хвостов. На короткий миг, который навечно отпечатался в памяти тех, кто её увидел. Затем видение пропало, а женщина-лисица закончила. – Вот только мне не нужно, чтобы тьма меня слушалась, я ей повелеваю! А сейчас спи, ни к чему тебе надрываться и пытаться вмешаться.

Ко всеобщему удивлению, темноволосая дочь волхва повиновалась. Она села на стол, сложила на нём руки, положила на них голову и заснула.

Даже поняв, кто почтил его дом своим визитом, Игорь вышел из оцепенения, прищурился и начал делать какие-то пассы руками над столом. Но закончить он не успел.

Ведь из-за стола медленно, морщась от боли встал Тимофей. А затем, сдерживая желание закричать от ощущения разрывающихся рубцов на спине и шее, низко поклонился гостье. И произнёс, не разгибая спины:

– О Великая, ты оказала нам огромную честь, посетив сей дом во плоти. Прошу тебя, отпусти дедушку. Он лишь защищает тех людей, кто стал для него родными. И он перепутал тебя с одной из твоих дочерей.

От его слов она вновь улыбнулась, и на сей раз от неё не исходило ощущения угрозы или опасности для остальных. По залу прокатился гулкий удар – это Домовой упруго и неожиданно ловко приземлился на обе ноги, отпущенный хваткой богини. Укутавшая большой зал тьма отступила, а Девятихвостая, ко всеобщему удивлению, слегка, почти незаметно, но всё же поклонилась юноше:

– И я рада увидеть тебя во плоти, Тимофей. Помнится только, в наш прошлый разговор ты выглядел более… живым.

От её слов он до скрипа зубов сжал челюсти, но больше никак не показал свои эмоции. Лишь подумал: «Вот ведь…лисица». Затем он мучительно медленно выпрямил спину и задал вопрос гостье. Его хриплый голос больше походил на звериный рык и странно контрастировал с идеальным человеческим голосом звериной богини:

– Полагаю, ты почтила нас визитом не просто так. Не удивлюсь, если твоя непутёвая дочь Тулку умудрилась попасть в беду. Но, уверен, это история небыстрая, – он округлил глаза, вызвав усмешку на идеальном остром личике гостьи, и посмотрел на трактирщика.

Тот, поняв намёк, наконец-то взял себя в руки и включился в беседу:

– И правда. Приглашаю тебя, Мать всех лис, разделить с нами трапезу… – он указал рукой на свободное место, однако потом нахмурился и вновь обратился к гостье. – Как хозяин этого трактира, я не могу идти против законов гостеприимства, но и тебе, – на сей раз в его голосе звякнула сталь, – не следует ими злоупотреблять.

Могущественная гостья на это ничего не ответила, лишь улыбнулась и изящной походкой проскользила к месту, на которое ей указал Волхв.

Домовой не отрывал от неё тяжелого взгляда, но бросаться на неё с мечом наголо не решался. А когда женщина заняла своё место, перед ней возникло исходящее паром блюдом с мясом. Она вдохнула его аромат полной грудью, зажмурилась от удовольствия и благодарно кивнула хранителю дома. Тот на это лишь скривился, вызвав весёлую улыбку у гостьи.

Но, хотя гостья, вроде бы, и успокоилась, нельзя было то же сказать про хозяев дома. Пока она ела, все молчали, изредка осмеливаясь бросить в её сторону напряженный взгляд. Более-менее спокойным выглядел только Тимофей. Или, скорее, он выглядел отрешённым, с каменным лицом глядя куда-то в сторону не до конца закрытой двери в большой зал трактира.

Если бы кто-нибудь смог разглядеть, куда направлен его взгляд, он бы наверняка удивился. Ведь там, в тени частокола, стоял Бобик. Громадный пёс встал так, чтобы его мог видеть лишь Тим. Шерсть на его спине стояла дыбом, а пасть была широко раскрыта в жутком оскале. Остальные, хозяйские собаки, увидев этот оскал, поспешили скрыться в псарне, поджав хвосты.

Но пёс не остался один: у его ног сидела здорово подросшая Яркын. Дочь Ирбиса за зиму вымахала и уже была не меньше взрослой рыси. Она тоже была напряжена и, не отрываясь и даже не моргая, смотрела в сторону приоткрытой двери трактира. Казалось, что их глаза – юного ирбиса и древнего пса – то и дело начинали немного светиться. А затем, в ответ им, испускали неяркий свет и глаза Тимофея.

Кажется, он пытался успокоить животных. И если котёнок понемногу расслабилась, то пса ему убедить не удалось. Он сообщил парню, что вмешается, если гостья ещё раз перейдёт границы.

Безуспешно проспорив ещё с минуту, Тим махнул рукой на упрямого пса, и вернулся к происходящему подле него.

Девятихвостая как раз закончила трапезу и в очередной раз обвела присутствующих хитрым взглядом. Так смотрит на куриц лисица, если ей доведётся незамеченной проникнуть в курятник.

Раздался голос хозяина трактира:

– Прошу тебя, гостья, поведай нам о том, что за нужда привела тебя в эти края. Мне ведомо, что тебе не по нраву людские хоромы, так что случилось что-то из ряда вон выходящее.

Он замолчал, ожидая ответа гостьи. Она же не спешила говорить, зато её взгляд уткнулся в Тимофея. С медленным тяжелым вздохом он понял, что она от него хочет, и кратко пересказал, как в самом начале испытания он столкнулся с Тулку, одной из Кумихо. Как ему удалось её одолеть и связать клятвой. История эта была уже известна трактирщику и его сыновьям, однако Девятихвостая явно хотела, чтобы её услышали и остальные члены семьи волхва.

Под конец рассказа юноша зашёлся в тяжелом кашле – его израненное горло всё ещё не восстановилось полностью, и с каждым словом его раздирало, словно он попытался проглотить пихтовый веник целиком. Прокашлявшись, судорожно выпив тёплого чая, от которого ему сразу полегчало, Тим озвучил свои выводы:

– Я так думаю, Тулку попыталась охмурить не того человека, и сама угодила в капкан. Но любви не было ни с её стороны, ни со стороны этого человека, так что клятва не вредить разумным крепко держит её.

Гостья кивнула. Затем за её спиной наяву проявились все девять хвостов, и она изящным, нечеловечески ловким движением поднялась на ноги и неторопливо пошла вокруг большого стола. Теперь она заговорила, и с каждым её словом Тимофей морщился всё сильнее:

– Ты прав, последний из Ирбисов. Она отправилась с караваном далеко за пределы этих мест. Но ей было невдомёк, что её… поджидали. Очень умный, очень хитрый и опасный человек. Он заслужил уважение всех кентавров Великой Степи, а таких людей можно по пальцам пересчитать. Когда моя глупая дочь поняла, что попалась, она уже не могла сбежать. А потом её привели в место… далеко на юге… рядом с великим мёртвым городом. В этом месте правит иная сила, и мне туда нет дороги.

Завершив круг, Девятихвостая остановилась за спиной Тимофея и почти ласковым движением положила руку ему на плечо. Вот только сам юноша ощутил, как его спину прострелило тянущей болью: израненная, не до конца исцелившаяся кожа попыталась пойти мурашками. Лисица же, усиливая эту боль от мурашек, медленно наклонилась и проговорила на самое ухо юноше:

– И тут мне нужна твоя помощь, коль уж ты так любезно связал себя клятвой с Тулку.

В ответ он горько усмехнулся:

– Если столь могущественная сущность умывает руки, не в силах ничего поделать, то как в таком деле может помочь один-единственный охотник? Израненный, почти искалеченный, – он вытянул вперёд свои ладони, и все с содроганием отчётливо увидели его алые распухшие пальцы, и закончил свой вопрос – охотник, который не может даже взять в руки копьё?

В ответ она со смешком убрала руку с его плеча и, обойдя стол, направилась к хозяевам. Лада, силясь унять тревогу, крепко сжала руку своего мужа. Тот же, стараясь не выдавать сковывающей его сердце тревоги, взял слово, не отрывая взгляда от лица Девятихвостой. В его голосе неожиданно прорезались ироничные нотки:

– Уверен, ты, о хитроумнейшая из звериных богов, всё придумала и продумала наперёд. Прошу тебя, не издевайся над юным Тимофеем. Сама же видишь, ему даже сидеть тяжело, не то, что долго и напряженно думать. Раскрой свой план, – он на секунду замолчал и уточнил, – настолько, насколько это вообще сейчас возможно.

Лисица цокнула языком, а затем весело рассмеялась:

– Дерзкий. Смелый. И умный. Не зря я решила провести этот разговор при тебе. Я прошу тебя собрать этого юношу в долгую дорогу.

Волхв задумался, но его жена с готовностью, не раздумывая, кивнула в ответ на просьбу богини. Та улыбнулась женщине, неожиданно тепло и искренне. Затем она резко выставила руку вбок, не давая сказать слово Ярославу. Он хотел помочь другу и отправиться вместе с ним… Вот только его ждали другие дела, здесь, на Алтае. Даже если он сам о них ещё не догадывался. Но для этих дел её участие не требуется.

Она вновь обернулась к Тимофею и соизволила наконец-то ответить на его вопросы:

– Потому и должен идти простой человек, что он не привлекает к себе лишнего внимания раньше времени. К тому же, я научу тебя паре способов, как ты можешь сохранять незаметность даже среди толпы людей. Ты ведь и сам чувствуешь, что обретаешь особую власть над некоторыми аспектами природных стихий. Кровь Невидимки и Водяного, что ты испил сполна, кровь йети, что проникла в твои жилы против твоей воли – всё это сделало тебя сильнее. Ты и сам это чувствуешь.

После её слов охотник со злостью сощурил глаза и с подозрением спросил:

– Это ты?! Ты привела сюда снежного человека? Чтобы я получил какую-то там силу?!

Его подозрения неожиданно взъярили гостью:

– Я – Мать всех лис, а не хозяйка Белого Хлада, последний из Ирбисов! Не надо видеть во мне причину всех своих бед!

От неё вновь разошлась тяжелая аура гнева, от которой всех присутствующих придавило к креслам.

В следующую секунду все услышали со двора громогласное «ВУФ», после чего дверь в зал с грохотом ударилась в стену. Петли её жалобно скрипнули, но выдержали этот натиск.

Лисица с недоумением начала оборачиваться, но не успела ничего сделать: разъярённый Бобик буквально снёс её с ног и встал всем своим немаленьким весом на плечи богини, прижимая её к земле. Его глаза – и зрячий, и ослепший, пылали гневом. Сам пёс больше не лаял, он лишь злобно скалился, замерев пастью в считанных сантиметрах от лица Девятихвостой. На его фоне она казалась беззащитным ребёнком, но все прекрасно понимали, что это впечатление обманчиво.

Но прошла секунда, другая, третья… Гостья словно окаменела от ужаса. Она не могла отвести взгляда от глаз чудовищного пса, а вокруг её лица начал проявляться её истинный облик, облик лисицы.

Кто знает, чем бы закончилось это противостояние, но вмешался хриплый голос Тимофея, больше похожий на хриплое звериное рычание, чем на человеческую речь:

– Бобик, оставь её. Она не причинит никому вреда.

Его голос словно вернул лисицу в реальность, и она неверяще просипела:

– Ты? Но как?

Пёс ещё сильнее приблизил свою пасть к её лицу и прорычал. Ко всеобщему удивлению, это оказалась вполне себе человеческая речь:

– Ей нельзя верить! Её нельзя слушать! За её спиной всегда смерть!

Но Тим не отступал:

– Прошу тебя, Бобик, отпусти её.

Пёс вновь прорычал что-то нечленораздельное, но послушался. Он медленно пятился, отойдя от гостьи на несколько шагов, но так и ни на секунду не отвёл от неё взгляда. На его морде то и дело сам собой возникал злой оскал, сопровождаемый низким рыком, почти неслышимым для человеческого уха. Зато его прекрасно слышала гостья, и каждый раз вздрагивала, когда этот звук достигал её ушей.

После такого общения с могучей овчаркой богиня неожиданно присмирела и, кажется, хотела как можно скорее покинуть ставшие недружелюбными стены. Из её речи исчезла размеренность, она перестала смеяться и хихикать. Деловито, слегка нервно, она продолжила давать Тимофею инструкции:

– Слушай меня внимательно, юный Ирбис. Слушай и запоминай: повторяться я больше не буду. Ты должен проследовать на юг до тех земель, куда караван увёл мою дочь. Ищи кентавров, они подскажут тебе дорогу. Где-то там сейчас должен быть и их Хан. Ах да! – Она неожиданно подняла голос, что-то вспомнив. Но тут же сжалась и успокоилась, услышав, как взрыкнул Бобик, – в середине зимы с кентаврами в те же края из деревни Бууги ушёл один твой знакомый. Юноша с очень светлыми волосами.

Никто не заметил, как в этот момент Тимофей напряжённо выпустил когти под столом. А затем поморщился и постарался расслабиться: всё равно Арслан сейчас очень далеко, и ему не помочь. Но в его сердце нашёл укрытие очередной червячок тревоги. Теперь уже за друга.

Лисица тем временем продолжала:

– Ты поймёшь, что оказался там, где нужно, очень просто: там собралось тысяч пятнадцать человек, а, может, и того больше, – от этих слов все собравшиеся встревоженно переглянулись, прекрасно помня истории об опасности таких сборищ. Но лисица продолжала, не обращая внимания на эмоции людей, – Внимания к поискам Тулку не привлекай, уверена, рано или поздно ты что-нибудь узнаешь или услышишь.

В этот момент она не удержалась и усмехнулась. То ли горько, то ли весело:

– Впрочем, уверена, что ты быстро проявишь себя там. Чего стоят твои подвиги в этой глуши… – она покачала головой, боязливо стрельнула глазами в сторону Бобика, и подчеркнула, – С таким спутником, как этот пёс, даже не пытайся быть незаметным: всё равно не получится. Главное – никому не говори, что ты пришёл ради кумихо.

Богиня на несколько секунд замолчала, нервно закусила губу и подошла к кульминации своего рассказа:

– Но самое важное даже не это. Есть ещё одна причина...

Она снова замолчала, наморщила лобик, и заговорила. Медленно, чеканя слова:

– Там собирают и нанимают людей со всех окрестных и не очень земель. И нанимают постоянно, значит, многие долго не выживают в том месте. Я узнала причину и потому поспешила к тебе. Они грабят древний, мёртвый и очень большой город. Город, что стоит у самой кромки высоких гор по ту сторону Великой Степи.

У юного охотника нервно дёрнулся глаз. Лада ахнула, прижав ладонь ко рту. Нервно выругался Игорь, после чего показал кулак сыновьям, чьи глаза было загорелись от азарта.

Дождавшись, когда люди успокоятся, Девятихвостая неожиданно поклонилась хозяевам дома и вновь попросила их о помощи:

– Как вы все теперь понимаете, времени до катастрофы осталось не так уж и много. Поэтому прошу вас помочь Тимофею в его деле. Детей с ним не отсылайте – муравьи ближе, чем вы надеетесь. И вам понадобятся все из них, чтобы защититься от угрозы.

Затем она повернулась к громадному псу и поклонилась ему, после чего… извинилась, от чего опешили вообще все, включая Бобика:

– Прости меня за то, что одна из моих дочерей сделала с твоим домом. То деяние не принесло ей ни счастья, ни долголетия…

Впервые с момента входа внутрь дома, пёс перестал скалиться. Алое сияние его глаз померкло, а под ними начала копиться влага. Затем он просто встал и молча вышел из трактира, быстро скрывшись из виду.

Наконец богиня подошла к Тимофею. На её лице была видна печаль, резко контрастирующая с её поведением в самом начале разговора. Она положила руку ему на голову и закрыла глаза

В ту же секунду зажмурился и юноша, издав сквозь крепко стиснутые зубы глухой рык. Пара секунд – и женщина отошла от него, с интересом всматриваясь в лицо юноши.

Он же, глядя невидящим взором прямо перед собой, сделал несколько странных жестов пальцами, после чего над его ладонями словно собралась плёнка из тёплого воздуха, отражающая, искажающая отражение. Больше всего это походило на небольшие миражи, возникающие в жаркий летний день над раскалёнными камнями.

С любопытством посмотрев на свои ладони, он медленно поднёс их к лицу. Ещё секунда – и эта плёнка словно бы перетекла с его рук на лицо. И теперь перед всеобщими изумлёнными взорами предстало его обычное лицо, а не изуродованная шрамами ало-чёрная маска.

Девятихвостая удовлетворённо кивнула и пояснила юноше:

– К сожалению, мой удел – иллюзии и мороки, а не исцеление. Но теперь ты сможешь жить среди людей, не привлекая к себе слишком много внимания. Если же тебе удастся спасти мою дочь от скорой беды, то кое-кто из моих собратьев сможет полностью тебя исцелить. Да и ты сам теперь понимаешь свои силы немного лучше. И они подходят для лечения лучше, чем мои. Думаю, если ты не забросишь их развитие, ты и сам сумеешь себе помочь.

Затем она поклонилась охотнику и вновь попросила прощения у него:

– Мне жаль, что приходится вновь обращаться к тебе за помощью, но ты – единственный, у кого есть хоть какие-то шансы вытащить мою дочь из той западни. Ваши судьбы сплелись слишком тесно. И знай, это дело – намного важнее, чем спасение одной глупой лисы.

Затем она неторопливо подошла ко всё ещё спящей Тюн, почти нежно прикоснулась к её плечу. В ту же секунду девушка резко проснулась и заозиралась, не понимая, что происходит. Лисица же, не обращая внимания на дочь волхва, посмотрела на Домового и подмигнула ему с короткой просьбой:

– Подсоби, а?

Щелчок пальцев.

Яркая вспышка заставляет всех на мгновение зажмуриться.

Когда все проморгались, гостьи и след простыл. Лишь огненно-рыжим пятном мелькнули за окном на прощание девять её пышных хвостов.

14. Поспеши скорей на юг, А не то их всех убьют

Какое-то время после уходя Девятихвостой я не мог придти в себя. Да и все остальные тоже, по всей видимости, задавались одним и тем же вопросом: что это, подгорные духи её забери, сейчас было? Я невольно бросал взгляд в сторону входной двери. У меня всё больше вопросов о том, кто такой Бобик на самом деле. Раньше я склонялся к версии, что он – зверь-хранитель, потерявший свой род… Но разве боги боятся Хранителей?

Яр с братьями на мой безмолвный вопрос дружно пожали плечами, Игорь с Ладой – растерянно моргали. Младшие девочки вообще сидели и чуть ли не зубами стучали от страха. Домовой что-то очень невнятно бубнил себе под нос, отвернувшись к плите, на которую он уже успел водрузить чайник. Тюн уткнулась взглядом куда-то вниз перед собой. Но я не сомневался: её любознательность скоро прорвет плотину недоумения.

Так и оказалось: сгустившуюся в очередной раз тишину нарушил почему-то хриплый голос старшей дочери волхва:

– Что я…пропустила? И куда делаcь эта… жуткая… б…

В этот момент её отец очень громко прокашлялся, поняв, как его дочь собирается назвать Девятихвостую. А чтобы было нагляднее, он ещё и кулак дочке показал, мол, следи за словами. Затем он вздохнул и ответил на её вопрос:

– Эта «жуткая б» – Девятихвостая, сильнейшая среди всех Кумихо и Кицуне. Впрочем, с тем же успехом она может быть той самой сказочной лисой из русских сказок. Она «почтила», – трактирщик не смог удержать саркастической усмешки, – нас визитом, поскольку у нас гостит Тимофей.

Тут он посмотрел на меня, и в его взгляде и приподнятых уголках бровей я увидел неприкрытую тревогу. Покачав головой, трактирщик продолжил:

– Тимофей, который на свою голову связал себя клятвой с одной из дочерей лисьей богини. Ты слышала эту историю, дочка. Так вот, сделал наш гость это на удивление крепко. Так, что даже нити их судеб так просто и не разделить. И теперь Девятихвостая пришла просить Тимофея о помощи. Не прошло и полгода, как Тулку вляпалась в какую-то жуткую историю, что к ней не может пробраться даже звериная богиня.

Он ненадолго замолчал, отведя взгляд от меня и продолжил говорить, глядя куда-то в пол. Ни к кому конкретно не обращаясь:

– Помня о «подвигах» этой твари, я бы сказал – заслужила. Вот только Тим так сказать не может. Да и сама ситуация должна быть просто невероятно важной, коль уж за эту лисицу Девятихвостая лично пришла просить.

Он снова ушёл в свои мысли и, пользуясь возникшей паузой, в разговор влез Владимир, старший сын хозяина дома:

– Отец, Тимофей, – два кивка в наши стороны, – она о чем-то наверняка умолчала. На смерть она отправила нашего гостя. Негоже так… Помочь нужно как следует.

Игорь кивнул. Его уста тронула грустная улыбка, но он ответить не успел. В разговор вступила его жена:

– Не того вы боитесь, мужики, ох не того. Тим же нигде, кроме этой глуши не бывал. Со зверьми он управляется умело, с монстрами – тоже, – она повернулась ко мне. В её глазах плескалась тревога, чудом не превращающаяся в ужас. Жена трактирщика нервно сглотнула и обратилась ко мне. Голос её был даже серьёзнее, чем когда она меня лечила:

– Тим, там тебе в первую очередь нужно бояться разумных. Людей в первую очередь, но и кентавры – не так просты, как пытаются казаться. Да мало ли кто там собраться успел! Заклинаю тебя: не доверяй никому, сколь бы добрым и радушным он ни казался. Ладно, если просто ограбят, но ведь могут и в рабство продать!

Мне хотелось отмахнуться от её слов, мол, если уж я со Снежным Человеком и Водяным совладал, то с какими-нибудь разбойниками – уж всяко справлюсь. Но потом понял, что она говорит вовсе не о разбойниках.

Поэтому с благодарностью кивнул мудрой женщине.

Тревога в её глазах слегка поутихла, но не пропала окончательно. Я этого не заметил, ведь я слишком сильно дернул головой, отчего в глазах буквально потемнело от боли, мне пришлось вцепиться рукой в столешницу, чтобы не упасть. Я даже не заметил, как оставил когтями в ней глубокие борозды. Медленно выпустив воздух сквозь плотно сжатые зубы мне удалось перетерпеть эту вспышку боли. Застилающая взор темнота отступила, но, кажется, на сегодня это мой предел. Ещё одно такое неосторожное движение – и я просто потеряю сознание.

Я поморщился и признался:

– Кажется, на сегодня я – всё. Надо бы прилечь.

Затем, медленно, стараясь не тревожить своё многострадальное тело, я дополз до стоящей у одной из стен трактира скамейки и осторожно опустился на неё. Выдавил из себя:

– Вы же не против?

Ответа, впрочем, я не услышал, моментально провалившись в сон. Думаю, пока я приходил в себя, хозяйская семья долго ещё о чём-то переговаривались. Краешком сознания я улавливал, когда кто-то из них повышал голос в разгаре спора. Но мне это не мешало…

Когда я проснулся, вокруг было темно. Кто-то заботливо укрыл меня одеялом и подложил под голову подушку. Преисполнившись благодарностью к неизвестному добродетелю, я аккуратно присел. И понял, что чувствую себя намного лучше, чем во время разговора с Девятихвостой.

Вспомнив о ней, я невольно прикоснулся к лицу. Перед тем, как дотронуться до кожи, я ощутил легкое сопротивление, а на подушечках пальцев осталась влага. Значит, иллюзия не пропала даже во сне. Наверное, это хорошо.

Часть меня тут же возмутилась этой мысли: честно говоря, мне претило прятать своё лицо, сколь бы обезображенным оно ни было. Вот только богиня была права – я стал слишком приметным со всеми этими шрамами и рубцами. К тому же, сама тонкая водно-воздушная плёнка приятно холодила и освежала мою израненную кожу. Так что, пока мне не удастся увести Кумихо за собой из той задницы, куда она добровольно забралась, так и быть, буду скрывать себя... до поры.

На моё пробуждение по-прежнему никто не отреагировал. Даже всеведущий Домовой, – и тот, похоже, крепко спал. Почему-то меня это обрадовало. Хотелось побыть одному, подумать в тишине. Но тихий скрежет когтей по дереву, раздавшийся от входа в зал, лишил меня шанса на одиночество.

Хотя, если подумать, так ли оно мне нужно?

Доковыляв до входной двери, я открыл её и, впервые за более чем месяц, увидел Яркын. До чего же она вымахала! Такими темпами к лету она догонит размерами взрослых снежных барсов.

Вот только в её глазах, даже в неясном лунном свете, я видел детский, наивный, и потому совершенно бездонный ужас. Хоть она того не желала, я чувствовал её эмоции, как понимал мысли и чувства Великого Ирбиса в те моменты, когда он общался со мной.

Она боялась меня увидеть. Боялась цены, которую я заплатил за победу над снежным человеком.

Дочь Ирбиса винила себя за то, что убежала и оставила меня наедине с чудовищем.

И ещё… Яркын очень сильно боялась, что я уйду один, оставив её в безопасности с этими добрыми, но чужими людьми.

Столь пронзителен был этот страх, что у меня сердце сжалось.

Стараясь сохранить спокойное выражение лица, я медленно опустился перед ней на колени и обнял котёнка. Когда я это сделал, она как-то странно дёрнулась и замурчала. Но я каким-то внутренним обострившимся чутьём сразу понял: она плачет. Так, как плакала бы обычная девочка, оставшаяся наедине со своими страхами на бесконечно долгий месяц.

Я и сам не смог удержать слёз.

Лишь когда лишняя влага покинула мои глаза, я понял, что поодаль стоит Бобик. Громадный пёс молча смотрел на меня с Яркын, затем наши взгляды встретились. Было в его взгляде что-то очень созвучное с тем, что терзало изнутри мою душу.

А затем он запрокинул голову к небу и завыл.

До боли в сердце пронзительно. И очень долго, минуту, не меньше. Уверен, он успел перебудить всех в трактире.

И когда он остановился, из псарни донёсся столь же пронзительный и наполненный болью вой. Словно хозяйские псы пытались разделить плач своего вожака о чём-то давно утраченном.

Бобик же, больше не издавая ни звука, скрылся в темноте. Я грустно улыбнулся дочери Ирбиса, и она, хоть кошачья мимика для такого совершенно не приспособлена, улыбнулась мне в ответ. Почесав её за ушком, я проговорил:

– Скоро нам снова придётся уходить. Очень далеко, – я грустно усмехнулся, понимая, что не могу пока противиться воле судьбы и богов. – Нужно спасать друга… и врага.

Я посмотрел в глаза котёнку, пытаясь понять, о чём она сейчас думает. И вновь увидел страх остаться одной. Погладив её по шее, я постарался развеять его:

– Не бойся я не хочу оставлять тебя здесь. Даже если бы хотел, я бы не смог. Ты же тоже чувствуешь, что всё ближе приближается опасность? Девятихвостая тоже о ней предупреждала. Думаю, у нас не больше недели.

Дочь Ирбиса кивнула. После чего пошла за Бобиком, постаравшись придать себе уверенный вид.

Проводив её взглядом, я глубоко вдохнул ночной морозный воздух и задумался. Когда я одолел снежного человека, у меня появилась надежда на то, что именно он был той угрозой, приближение которой я неумолимо чувствовал почти всю зиму. Но, разумеется, это было не связано со случайным, пусть и мифическим, гостем. Ведь сейчас чувство опасности чуть ли не в набат било.

Неожиданный звук хруста снега где-то за частоколом заставил меня насторожиться. Осторожно обходя причудливое ледяное дерево, выросшее из пролитой крови йети, я беззвучно подошёл к ограде и прислушался. Ничего. Полная тишина. Видимо, показалось. Лишь через пять минут я расслабился и заковылял обратно к трактиру.

Дойдя до двери, я вновь остановился. Несмотря на то, что холод глубоко проникал сквозь одежду, от него мне становилось легче. Даже странно, ведь шрамы-то у меня тоже от холода. Похоже, я действительно получил какое-то сродство с ним. А может холод просто остужал разгоряченную кожу. Кто бы знал…

Когда меня начало потрясывать от озноба, я тихонько зашёл внутрь и наткнулся на Домового. Старичок, как всегда, в своей неизменной одежде, приветливо мне улыбнулся и протянул кружку с горячим травяным отваром. Благодарно кивнув, я прошёл к пустому столу и пригласил его сесть рядом. Он не стал отказываться, и до самого рассвета и пробуждения остальных мы с ним провели в негромком разговоре. Одним из тех разговоров, содержание которых ты никогда не можешь вспомнить, но которые очень сильно приводят в порядок душу и голову.

Следующий день прошёл в тревожной суете. Сыновья волхва сразу после завтрака, заговорщически переговариваясь, скрылись на кузне. Вот только оттуда не доносилось звона ударов молота. Младшие дочки отошли наконец после визита богини и заваливали вопросами всех вокруг. И если их родители отнекивались, ссылаясь на важные дела, то я такой роскоши оказался лишён.

Поэтому героически принял удар на себя, по мере своих сил утолять их любопытство и успокаивать тревоги. В благодарность они мне преподнесли великий дар – корявенько сделанную, но от того ещё более ценную и умилительную мягкую игрушку – куклу снежного барса. Разумеется, я принял этот дар и с важным видом сообщил девочкам, что с таким защитником мне теперь никакие враги не страшны. На мои слова они с ещё более важным видом покивали и наконец убежали по своим делам.

Под вечер ко мне подсела Тюн. Старшая дочка волхва была непривычно напряжена. И хоть она обращалась ко мне, её взгляд был устремлён на стену напротив:

– Мне рассказали, что случилось, пока я… спала, – последнее слово она произнесла с видимой неохотой. – Значит, ты скоро уходишь?

Я кивнул:

– Да. Чем скорее, тем лучше.

Девушка закусила губу, тяжело выдохнула, после чего неожиданно призналась:

– Мне будет не хватать разговоров с тобой, ведь ты – первый после отца, кто действительно смог понять, о чём я вообще говорю, когда дело заходит о тайнах мира. Мне нравились эти разговоры.

Неожиданно я понял, что у неё глаза на мокром месте. Но Тюн, не дав мне вставить и слова, тут же вскочила на ноги и убежала прочь.

Я проводил её взглядом. На душе тоже было тоскливо: в приветливом трактире я смог ненадолго почувствовать себя дома. Кто знает, может, если бы я прожил здесь несколько лет, то они бы действительно стали моей семьёй?

После ужина ко мне подошёл волхв и сообщил новости, от которых я захотел волком взвыть:

– Постарайся сохранить спокойствие, не пугай моих. Мы с домоуправителем после неожиданного появления Снежного человека слегка поменяли работу охранных рун. В общем, за всеми окрестными дорогами кто-то следит. Подозреваю, это те, от кого ты прятался.

Я кивнул, подтверждая, что услышал его. После моего кивка Игорь продолжил, озвучивая свой план:

– Уверен, если ты рванёшь сейчас, они тебя рано или поздно догонят и завалят числом. Это если у них нет подмоги где-то дальше. Так что изначальный план меняется.

Я повернулся к нему и вгляделся в глаза трактирщика. На сей раз в них блестела сталь, обещающая смерть тем, кто покусился на его дом. И слова его были под стать этому ощущению:

– Кто бы они не были, я хочу выманить их и заставить действовать. Раньше, чем они соберут все силы и решатся напасть сами.

Я прищурился, улавливая его мысли, и уточнил:

– Значит, мне с Яркын нужно прогуляться снаружи, чтобы они нас разглядели.

Волхв улыбнулся и покачал головой:

– Думаю, тебе пока не стоит резко дёргаться. Поля у нас большие, так что лица твоего они точно не разглядят. Думаю, сойдёт любой из моих сыновей. А ты пока набирайся сил. Ведь, когда они втянутся в бой, тебе нужно будет выскочить из тайного выхода и скакать во весь опор прочь.

Мельком я подивился тому, что здесь есть тайный ход, да еще и достаточно большой для того, чтобы им мог воспользоваться Бобик. Но спросил я о другом:

– Уверены, что отобьётесь?

На это трактирщик мне подмигнул и весело сказал:

– Помнишь, я тебе говорил, что мои знания не подходят для боя? Я немного слукавил. Да, чтобы ими воспользоваться, нужно долго готовиться. Вот только я на этой земле третий десяток лет живу. Так что их ждёт жестокий сюрприз…

Перед глазами предстали картины, как разъярённые духи тверди затягивают под землю ноги нападающих. Как духи воды проникают в их лёгкие, заставляя тонуть. Или, наоборот, духи воздуха вихрями вытягивают воздух из лёгких нападающих и не дают его вдохнуть. Так что, поёжившись, я кивнул волхву.

Следующие два дня прошли во всё той же суматохе. Сыновья волхва по-прежнему мастерили что-то загадочное в кузне. Я переговорил с Яркын и Бобиком, объяснив им задачу. Псу, как и мне, не по душе пришлось, что другим придётся рисковать жизнями, чтобы мы смогли сбежать. Но и отказываться от плана он не стал. Дочь Ирбиса же была совершенно уверена в своём громадном защитнике и спокойно согласилась прогуляться с ним за стеной.

Но пока было рано.

Волхв оба дня обходил разные, на первый взгляд, совершенно случайные места внутри территории постоялого двора. В одних местах он что-то шептал, в других – выкладывал на землю разные травы и минералы, и почти везде он рисовал новые руны.

Тюн помогала отцу в меру своих сил. Она заходила в тёмные углы двора и говорила там на странном, незнакомом никому языке. Эхо её слов длилось слишком долго, было слишком непохожим на её голос. И с каждым разом это эхо продолжалось всё дольше и дольше, пока не превратилось в бесконечный шёпот, звучащий на грани слышимости, словно комариный писк.

За эти три дня я понемногу смог растянуть свои рубцы и уже двигался без постоянных вспышек боли. Боль-то никуда не делась, но теперь она не пыталась меня убить. Напротив, она напоминала о том, что я ещё жив.

А ещё я заметил, что причудливое ледяное дерево, приближаться к которому избегали все домочадцы, меня не пугает. Даже напротив, излучаемые им волны жгучего мороза были для меня словно дуновения освежающего бриза. Боль в лице и шее полностью стихала.

Мне до ужаса хотелось прикоснуться к его ледяным веткам. И это несмотря на то, что я прекрасно видел, что происходит с теми, кто на это решается: несколько неудачливых птиц, синиц и снегирей, решили посидеть на этом красивом дереве. Да так и остались на нём навсегда, покрывшись ледяной коркой.

Но желание дотронуться до дерева оказалось сильнее этих внятных предостережений, так что я решился и дотронулся до веточки. Вопреки собственным ожиданиям жгучей боли и очередного обморожения, я не почувствовал ничего особенного. Даже холод льда я не почувствовал, словно дотронулся до ветки обычного дерева зимой.

Хмыкнув, я отломил эту веточку и хотел было занести в трактир, но возникший передо мной Домовой яростно замахал руками и не успокоился, пока я не бросил её под ледяное дерево. И тут же понял причину его эмоций: едва коснувшись земли, веточка моментально начала обрастать ледяными кристаллами, превращаясь в маленький ледяной кустик.

Напоследок смерив меня суровым взглядом, домовой тут же исчез. А я наконец обратил внимание на свою куртку, рукава которой успели начать покрываться твёрдой ледяной коркой.

Похоже, я не смогу воспользоваться этим льдом.

Жаль.

К вечеру третьего дня подготовки Ярослав подошел ко мне и, сохраняя всё тот же заговорщический вид, позвал за собой. Предсказуемо, повел он меня в кузню. Едва за мной закрылась дверь, как два других брата вышли мне навстречу, держа в руках какой-то чёрный чешуйчатый доспех.

Погодите-ка…

Это же…

Они широко улыбнулись и кивнули мне, увидев моё изумление. Уверен, в это же самое время за моей спиной столь же широко улыбался и Яр.

Эх, плакала моя тайна.

Хотел поразить всех великолепным доспехом, а в итоге и его за меня доделали. Хотя я понимал парней: они хотели меня отблагодарить за то, что спас их семью.

Почувствовав, как к глазам подступают слёзы, я шагнул им навстречу и постарался с благодарностью обнять обоих, и Владимира, и Илью. Ещё миг – и сзади нас всех в охапку схватил Ярослав, мои рёбра хрустнули, а в глазах потемнело. Пришлось просить пощады:

– Пощади, богатырь, я ещё не настолько пришёл в норму.

С испуганным «ой», раздавшимся позади, это давление исчезло, и я вновь смог дышать.

Отдышаться мне, впрочем, не дали, заставив надевать доспех.

Результат превзошёл все мои самые смелые ожидания. Лёгкий, каким может быть только костяной доспех. И вместе с тем прочный, как сталь. Он почти не стеснял движения, что для меня тоже было крайне важно.

И, чего уж греха таить, выглядела эта черная чешуйчатая броня потрясающе.

Пока я любовался собой в зеркале, братья протянули мне свёрток. Раскрыв его, я понял, что это плащ из белой шерсти с очень длинным ворсом. От него приятно тянуло прохладой. Яр пояснил:

– Мы сделали его из шерсти йети. Я думал, получится просто красивая и тёплая вещь. Вот только он всегда холодный. Зимой, конечно, свойство бесполезное. Однако летом на юге, куда ты скоро отправишься, уверен, бывает просто адски жарко. Не сомневаюсь, там тебе эта штука не раз пригодится.

Я вновь благодарно обнял братьев, и мы поспешили обратно в трактир. Скоро закат, и пора было начинать представление. Привязав плащ к новому рюкзаку, который мне зимой успел смастерить Илья, я присоединился к ужину. Все были молчаливы и напряжены.

Затем Илья, как самый некрупный из трёх богатырей-братьев, надел мою старую куртку и вышел из трактира. По легенде, он хотел изучить руны, охраняющие дорогу меж полей, и заодно выгулять зверей.

Пока он отсутствовал, все сидели, как на иголках. Младших дочерей мать куда-то увела, наверняка, спрятав их в надёжном месте. Затем она вернулась, но успела переодеться. Теперь вместо доброй хозяйки перед нами стояла настоящая дева битвы. В чернёной, несущей следы давних сражений, кольчуге. На её голове был заострённый, словно сказочный, шлем с длинной бармицей, в руке – копьё. А на её поясе я, к своему удивлению, заметил револьвер.

Волхв тоже был в кольчуге и подпоясанный длинным мечом. Оружие пока оставалось в ножнах, ведь волхв вышел во двор и, выставив перед собой посох, воткнул его в землю, и что-то бормотал себе под нос.

За его спиной, словно тень, стояла Тюн. Солнце уже скрылось за горами, и с каждой секундой её тень становилась всё больше и больше. Потом я понял, что это – не одна большая тень, а дюжина, а то и больше, обычных теней. Пока они держались подле хозяйки. Но я отчего-то был уверен, что стоит ей отдать приказ – и эти тени разлетятся по всему двору, чтобы помогать в его защите.

Наконец ворота в частокол открылись, после чего все выдохнули с облегчением: вернулся и Илья, и оба моих зверя-спутника.

Решив, что негоже уходить, не попрощавшись, я поклонился всей семье, и произнёс:

– Благодарю вас за всё. Пусть духи гор будут к вам благосклонны. И – до свидания!

Я хотел сказать больше, но сейчас было не то время, и не та ситуация, чтобы отвлекать всех от скорой битвы. А она была действительно скорой, ведь я уже расслышал далёкий топот ног. Кто-то бежал сюда. Неспешно, лёгкой трусцой опытного воина. Быстрее, чем пешком, но недостаточно быстро, чтобы сбить дыхание.

Ободряюще похлопав по шее Бобика и погладив по голове Яркын, я скрылся в подземном ходе, вырытом за погребом. Но пока толща земли не отсекла меня от двора, я успел услышать звук удара чего-то тяжелого по дереву. Незнакомцы не мелочились и пытались выломать ворота тараном.

Поборов желание остаться и помочь друзьям, я плотно закрыл за собой потайную дверь и устремился вперёд, во тьму. Не во всех битвах нужно участвовать.

15. Ты бежишь и льётся кровь, Чтоб она пролилась вновь

Подземный ход вывел меня в ложбинку к югу от трактира. Неглубокий овраг с пологими склонами неплохо укрыл нас от возможных наблюдателей, но идти по нему оказалось непросто. Бобик шёл первым, широкой грудью пробивая мне путь. Яркын двигалась чуть левее, легко ступая по снегу. Мне же движение по оврагу далось труднее всех. Мало того, что я едва оправился от ран, так ещё и с каждым шагом я почти по пояс проваливался в глубокий рыхлый снег. И это после того, как путь уже был пробит псом!

Пока овраг не довёл нас до ближайшего леса, я не оглядывался, просто стараясь выдержать это испытание. Когда мы поднялись со склона, перед нашими глазами наконец-то предстал далёкий теперь трактир. И мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не развернуться и не побежать туда со всех ног. Над частоколом поднимался густой дым, а низко нависшие облака были не серыми, а рыже-алыми от разгоревшегося пламени. Пожар!

Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, я сумел успокоить сердце, дикой птицей бьющееся в клетку из моих рёбер. Игорь с семьёй, да ещё и на своей земле, наверняка сумеют отбиться от нападения. К тому же, на их стороне и духи стихий. В памяти всплыли слова волхва о том, что дом его защищают не только люди, но и стихийные духи. Так что, вполне возможно, пожар был делом рук не нападающих, а защитников.

В любом случае, лучше поспешить прочь, не рискуя тем, что все усилия и возможные жертвы в трактире, пропадут втуне.

Кое-как уговорив самого себя, я с вопросом посмотрел на Бобика.

Он кивнул, соглашаясь с тем, что здесь он уже сможет понести нас на своей спине. А спустя всего несколько минут мы уже выскочили на тракт далеко позади возможных наблюдателей и понеслись прочь. За зиму пёс набрался сил, и теперь бежал с такой скоростью, что от набегающего ветра глаза слезились не только у меня, но и у Яркын.

Вдруг я почувствовал чьё-то направленное на нас внимание, а спустя пару секунд и услышал, как откуда-то справа сквозь снег и деревья ломится что-то внушительных размеров.

Подгорные духи!

Хлопнув пса по боку, я прокричал, перекрикивая свист воздуха:

– Беги, Бобик! Беги изо всех сил!

Нечленораздельно вуфкнув, он действительно смог ещё прибавить скорости. Вовремя: я оглянулся и увидел, как буквально в десятке метров позади, в облаке пыли и щепок от сломанных веток на дорогу выскочил… кажется, всё же это был человек. Громадный, ростом чуть ли не в два с половиной метра, в каком-то просторном и мешковатом плаще, из-за которого было невозможно разглядеть какие-либо конкретные приметы преследователя.

Как заворожённый, я смотрел и не мог отвести взгляда от преследователя. Он же, не обращая внимания на застилающий обзор снег и поднятый в воздух мусор, продолжил бежать вперёд. Мощно, целеустремлённо и очень быстро.

Но ему не хватало скорости, хвала духам гор и лесов!

Потихоньку, метр за метром, но он отставал.

Когда мы приблизились к повороту тракта, он начал замедляться, признавая поражение. В этот момент налетевший ему навстречу порыв ветра откинул капюшон с головы преследователя. Наши глаза встретились. Сердце неожиданно болезненно кольнуло, словно узнавая…

Почему?

Вот только он уже пропал из виду, отгороженный от нас тонкой стеной елей.

Ещё с минуту я не отрывал взгляда от поворота дороги. То ли надеясь на то, что он покажется, то ли просто пытаясь понять, что, или кто это был. Но мимолётная эмоция исчезла так же быстро, как и пришла. Так что я бросил это безнадёжное дело и вновь обратил свой взор вперёд.

Отсветы пожара, освещающие облака, медленно угасали.

А в душе возникло ледяное, безнадёжное чувство пустоты.

И я отчетливо понял, что кто-то из семьи волхва не пережил эту едва наступившую ночь. Не пережил из-за меня. Ведь просто из-за того, что я жил с ними, я подвесил над их шеями топор палача. Подверг смертельной угрозе тех людей, с которыми я жил, которых спас от опасности, которые меня лечили…

В ночной тишине огромный пёс бежал вперёд. Несмотря на его размер, двигался он совершенно бесшумно, словно волк. А на его спине сидел я, последний из рода Ирбиса, безжизненно глядя вперёд, не обращая внимания на стремительно проносящийся мимо мир. Будь прокляты боги, решившие, что могут использовать меня как пешку в своих играх! Будь прокляты муравьи и люди, решившие творить зло во имя своих мелочных целей! Будь проклята судьба, упорно пытающаяся то ли сломать мой дух, то ли убить меня и всех, кто мне дорог!

Я ехал вперёд, а в душе крепла мысль: Я должен стать намного сильнее. Иначе я так навсегда и останусь пешкой в играх великих сил.

*******

Едва Тим с животными скрылись в тайном проходе, Игорь захлопнул его крышку и коснулся пальцами до сокрытых рун отвода глаз. Теперь большинство людей даже не обратит внимание на это место. По его опыту, это всегда было надёжнее, чем прочные засовы.

Вернувшись к небольшой площади перед входом в здание трактира, его хозяин встал по центру двора и начал призывать на помощь обитателей духовного мира. Они, те, с кем волхв и его семья понемногу делились едой, кровом и частью жизненных сил, не могли отказаться. Да и не хотели, ведь для них живущие здесь люди были почти что родственниками.

Центральная часть двора была надёжно прикрыта смертоносным ледяным деревом, выросшим на месте пролитой крови снежного человека. И хоть наполнявший его адский холод понемногу улетучивался, оно по-прежнему оставалось смертельно опасным для любого, кто по неосторожности приблизится к нему ближе, чем на метр.

Удовлетворённо кивнув, он оглядел домочадцев. Сыновья, одетые в кольчуги, спрятались по бокам от ворот, готовые ударить в бок нападающим. А потом их задача – не подпустить нападающих к отцу. Двери трактира были плотно закрыты и подперты изнутри тяжелыми бочками для надёжности. Зато ставни, прикрывающие окна справа и слева от дверей, были слегка приоткрыты. За ними, скрытые от нежелательного внимания темнотой, стояли его жена и Домовой. Оба были вооружены луками и изрядным запасом стрел с наконечниками из когтей и клювов попугаев.

Тюн сидела на крыше трактира, надёжно скрытая от всеобщего внимания благодаря помощи её фамильяра. Сейчас, после заката, он был на пике своей мощи и был способен на действительно страшные вещи. Дочка видит двор со всех сторон. Так что, если кто-то проберётся через частокол им в тыл, его ждёт холодный приём. А если она не справится, так хоть предупредит об угрозе.

Ну что же, мы готовы.

Идите сюда, если не боитесь!

Словно отзываясь на мысленный вопрос волхва, спереди раздался гулкий тяжелый удар. В тот же миг, мандраж и лёгкая тряска ожидания боя ушли у всех членов большой семьи. Их место заняли злость и азарт. И готовность пойти на всё ради защиты собственного дома.

Удары раздавались один за одним, но ворота, усиленные чарами Домового, держались крепко. Однако постепенно они поддались усилиям врагов, и распахнулись, открывая вид на два, может три десятка человек. Лицами и одеждой – обычные то ли разбойники, то ли наёмники.

Игорь поморщился: что же вас так много-то? Но, вместе с тем, он ощутил и лёгкую радость: похоже, им удалось приманить сюда всех, кто окружал эти земли. Значит, Тимофей сможет прорваться.

На секунду воцарилась тишина, после неумолчного грохота ударов тарана, кажущаяся оглушительно громкой.

Затем нападающие побежали вперёд.

Игорь ощутил холодок тревоги: почему так тихо? Почему нападающие молчат?

Вспомнились рассказы Тимофея о том, что случилось с его деревней.

Вот его сыновья успели нанести удары сразу шестерым разбойникам. Правда потом эффект неожиданности прошёл, и им пришлось уйти в глухую оборону.

За спиной волхва раздался тихий, едва слышимый звон спущенной тетивы, и ещё двое нападавших рухнули на землю, а на их груди начали расплываться кровавые пятна.

И даже это не вырвало из уст нападающих ни малейшего стона или крика!

Эта ситуация всё меньше и меньше нравилась волхву, так что он воздел правую руку к небу. Над ней тут же закружились неисчислимые духи воды и воздуха. Со стороны это выглядело как медленно наливающийся синевой шар.

Затем он резко взмахнул рукой, направляя шар прямо перед собой, на ледяное дерево. Бесплотные создания, разумеется, прошли сквозь него безо всяких проблем. Наоборот, они словно напитались им. Так что теперь этот шар был напитан первозданным хладом.

И когда он достиг нападающих, эффект был сокрушителен. Пятеро человек в мгновение ока покрылись ледяной коркой. А потом медленно завалились вперёд и раскололись. Словно глиняная чашка, упавшая на твёрдый пол.

Жаль, что быстро повторить эту атаку не выйдет…

Казалось, они уже победили, ведь они смогли уже выбить под половину атакующих. Однако раздавшийся со стороны ворот крик Владимира словно окатил волхва ушатом ледяной воды:

– Они не умирают! Они встают и дерутся дальше!

Секунда – и с крыши трактира раздался крик Тюн:

– Я прикрою! Отходите к отцу!

И в ту же секунду все возле ворот укутало облако густой, тяжелой, непроницаемой тьмы.

Несколько напряжённых секунд спустя, из неё, к огромному облегчению защищающихся, выбежали все трое сыновей волхва. Помятые, но целые.

Игорь вопросительно посмотрел на старшего сына. Тот понял, что хочет отец, и коротко, отрывисто объяснил:

– Я одному проткнул сердце и лёгкое. А он дрался, словно этих ран и не было.

Волхв поморщился: ему не хотелось прибегать к крайним мерам, но другого выхода он не видел. Так что, не теряя времени, он обратился назад. Зная, что его слова будут услышаны:

– Нужен огонь. Срочно.

Пара секунд – и у его ноги в землю втыкается горящая стрела. Её острие было загодя обмотано куском ткани, пропитанной в масле. Хорошо. Теперь…

Он взялся за древко, выставил стрелу вперёд и мысленно попросил о помощи у духов огня. Пламя тут же стало ярче, а вскоре и вовсе стало слепить. Это правильно, духи пламени тоже здесь.

Странно, но, несмотря на их слова, никто до сих пор не вышел из тумана. Удерживать разбушевавшихся духов в узде становилось всё труднее, так что волхв попросил:

– Дочка, убери тьму.

Миг – и облако темноты исчезло, словно его никогда здесь и не было. Зато они увидели, что нападающие выстроились в подобие строя между ними и ледяным деревом. Раненые не обращали внимания на свои травмы и вытекающую кровь.

Не дожидаясь их действий, Игорь махнул горящей стрелой слева направо. От неё вперёд отделилась яркая дуга пламени. Одежда стоящих впереди людей моментально вспыхнула, но они никак не отреагировали на это. Точнее, отреагировали, но не так, как должны вести себя горящие заживо люди.

Они пошли вперёд. Простым шагом.

Сыновья трактирщика, выставив вперёд щиты, приготовились встретить врагов. Снова засвистели стрелы.

Но всё внимание волхва было отвлечено от них. Ведь во вспышке пламени он увидел предводителей врагов. Они стояли поодаль, не переступив ещё рухнувшие ворота. Тонкая, на вид хрупкая девушка и громадный воин, на фоне которого его сыновья-богатыри смотрелись бы детьми.

Заметив его внимание, она… помахала ему рукой?

Спустя секунду хозяину этих земель, однако, пришлось переключиться на происходящее рядом. Его дети столкнулись в бою с пылающими человеческими фигурами, но так и не смогли никого убить. Выхватив меч, Игорь прыгнул вперёд и врубился в гущу врагов. И тут же понял, что огонь работает: из-за пламени нападающие плохо видели и двигались неуверенно, махая оружием почти наугад.

Значит, они всё же живые. Значит, их можно убить не только разбив в дребезги. А как гарантированно убить человека? Всё правильно. Он крикнул, не щадя голоса:

– Рубите им головы! Ломайте шеи!

Это помогло: атакующие, которые до этого момента вставали на ноги даже после страшных ран, перестали казаться неубиваемыми. Бой замер в хрупком равновесии: нападавшие постепенно выбывали, но попасть в голову и шею в горячке схватки – куда сложнее, чем кажется. Да и не было у детей волхва ещё опыта в сражениях с людьми. Честно говоря, он лелеял надежду, что и не появится…

А ведь ещё пара минут – и они неумолимо начнут уставать и ошибаться. Вот только не было у них этой пары минут. Ведь из-за спин врагов раздался низкий, злобный нечеловеческий рёв. Чуть подняв взгляд вверх, волхв выругался: во двор вошёл тот самый великан, что сопровождал муравьицу (а сомнений, что это была именно она, у волхва уже давно не осталось).

Что за чудовище она притащила с собой?

Нападавшие на них люди, услышав этот рёв, с достойной берсерков яростью усилили натиск. Перестав защищаться и уклоняться от ударов, они, всё так же молча, остервенело накинулись на волхва и его сыновей.

Дальнейшие события с такой скоростью понеслись вскачь, что отпечатывались в сознании хозяина трактира лишь короткими фрагментами.

Вот упал наземь Илья, сбитый с ног отчаянным рывком разбойника. К счастью, тот упал вместе с сыном и открылся для меткого выстрела Лады, старающейся защищать детей даже в этой жуткой свалке.

С отчаянным воплем Ярослав бросился к брату на подмогу, рывком дернул его назад, за свою спину, и выставил перед собой щит, пытаясь защититься им от постоянных ударов. И ответить ему было нечем, ведь, спасая брата, он бросил на землю своё оружие.

В другой стороне двора старший из сыновей, Владимир, могучим ударом отсекает головы сразу двоим врагам. И оказывается лицом к лицу перед великаном. И тот уже замахнулся четырёхметровой дубиной, сделанной из обломанного древесного ствола.

Миг – и страшный удар попадает в богатыря, отбрасывая того метров на десять. И то – благодаря частоколу, остановившему его полёт. Ещё миг – и сын волхва валится на землю словно кукла, изломанная руками злого ребёнка.

Страшный вопль раздаётся с крыши трактира: Тюн, увидев, что случилось с братом, кажется, потеряла контроль над своими силами. От её крика пятерка ещё сражавшихся разбойников рухнула на землю. И все как-то очень ярко и сразу поняли, что больше они уже не поднимутся никогда.

Но громадный воин на это лишь злорадно оскалился, подобрал с земли какой-то камень, размахнулся… В грудь этого существа воткнулась сразу пара стрел, выпущенных Домовым и Ладой, но оно даже не обратило внимания на это.

Бросок камня оказался столь стремительным, что за ним не смогли уследить даже нечеловеческие глаза хранителя дома. Зато все отчетливо услышали влажный звук удара этого камня о человеческое тело. Неумолкающий вопль дочери волхва на крыше прервался. Потеряв сознание, она упала и заскользила вниз.

Вот она соскальзывает с края крыши и летит к земле. Но вместо этого её поглощает облако густой ожившей тьмы: фамильяр девушки не дал ей разбиться. Правда, спасая её, он прекратил защищать трактир…

На земле разгораются объятые огнём тела врагов. Часть бесконтрольных духов пламени разбушевалась и принялась уже за окружавший трактир частокол. И у волхва не было времени на то, чтобы утихомирить их.

В свете разгорающегося пожара неторопливо приближающийся великан казался ещё более жутким и неестественным существом.

Волхв выходит вперёд, преграждая дорогу надвигающейся горе мышц. В тени этого существа, он выглядел словно ребёнок перед взрослым. Но он не боялся. В нём клокотала ярость на это…нечто, что посмело навредить его детям.

Не отрывая взгляда от врага, он провёл рукой вдоль рун, собственноручно выбитых вдоль лезвия меча. И, отзываясь на их зов, ярость пожара стала угасать. Ведь напитавшиеся силой дикого пламени духи огня устремились к оружию. Всего мгновение – и лезвие кажется пылающим.

Мир замер.

Во внезапной тишине пропела спущенная тетива.

И гигант, до сего момента шагавший обманчиво неторопливо, в один прыжок перемещается назад, к самым воротам частокола.

В его руке, дрожа от удара, торчит древко очередной стрелы. Стрелы, предназначавшейся не ему, ведь во двор соизволила зайти предводительница нападавших.

Не прекращая напитывать себя яростью, докрасна раскаляя меч за счёт стремительно угасающего пламени, волхв пошёл прямо к ней. Он должен защитить семью! И должен потянуть время, чтобы Тимофей успел уйти как можно дальше от трактира.

Смерив его насмешливым взглядом, муравьица заговорила. Первая из тех, кто решил нарушить покой трактира:

– Мне плевать на ваши жизни и смерти. Но я не хочу терять время. Скажите, где последние Ирбисы – и я уйду.

Отвечать ей, разумеется, никто не стал.

Оказавшись в нескольких метрах от неё, волхв прыгнул, пытаясь достать до опасной девушки своим пылающим мечом.

Разумеется, его удар был остановлен дубиной великана. Игорь словно каменную стену ударил, ведь, хотя дубина была наполовину перерублена его мечом, она не сместилась ни на сантиметр. Не дожидаясь ответного удара, волхв отпрыгнул назад. И вовремя: он разминулся с пролетевшим мимо его лица бревном сантиметров на десять, не больше.

Но он и не надеялся на успех. Ведь его жена и домовой верно поняли действия хозяина постоялого двора. Когда великан был занят ответным ударом, в муравьицу уже летела пара стрел.

Вот только в тот же момент из дома донеслись грязные ругательства хозяйки: предводительница атакующих играючи поймала стрелы. И, сломав их лёгким движением пальцев, презрительно бросила на землю. Презрительно усмехнувшись, она озвучила свои мысли вслух:

– О, вы в отчаянии. Как прекрасно. Что же вы молчите?

Ещё одна стрела была обезврежена. На сей раз не поймана, лишь отбита в сторону обманчиво лёгким движением руки. Сама муравьица нахмурилась:

– Продолжите в таком духе – я обижусь, и прикажу Горе, – кивок в сторону её защитника, – разнести всё здесь по бревнышку. Ему нетрудно, поверьте.

Не говоря ни слова, волхв вновь прыгнул вперёд. На сей раз он попытался нанести удар той самой (тому самому?) Горе. И снова удар был остановлен громадной дубиной врага. Со второго раза огненный меч, конечно, дорубил её, заметно укоротив в длине, но легче от этого волхву не было. Ведь ему вновь пришлось уворачиваться от ответного удара противника.

Не обращая внимание на происходящее, муравьица продолжила:

– Я слышала, что ты мудрый, Игорь. Так что же ты ведёшь себя так немудро?

Шаг в сторону – и две стрелы пролетают мимо девушки, уносясь куда-то в темноту за стенами трактира. Затем раздался короткий приказ:

– Защищай!

Словно послушная собачка, Гора встал перед хозяйкой, своим телом отгораживая её от недружелюбного трактира.

Оказавшийся чуть в стороне волхв, не задумываясь ни секунды, ударил мечом по возвышающейся над ним горе мышц. Но и этот удар был остановлен. На сей раз враг просто схватил меч рукой. Острый металл глубоко разрезал его плотную, угольно чёрную кожу. Вот только ни единой капли крови не вылилось из этой раны. И дело не в том, что меч оставался охваченным пылающей яростью духов огня.

Зато пламя оказалось намного эффективнее стали. Секунду, пока враг держал в своем сжатом кулачище клинок, словно раздумывая, как же с ним поступить дальше, пламя не раздумывало и пыталось поджечь непокорную плоть этого монстра. И ему удалось. Волхв отчетливо услышал негромкое шипение кожи, вскипавшей от окутавшего её жара. Вслед за этим враг с недовольным ворчанием отпустил оружие Игоря, попытавшись отбросить жгучую железку подальше от себя.

Летящие из окон трактира стрелы по-прежнему летели в громадного врага. Он чем-то начинал напоминать подушечку для булавок. Но не было видно и намёка на то, что ему это доставляет хоть какие-то неудобства.

Из-за спины защитника муравьицы, трактирщик не видел, что она делает в этот момент. Как же достать эту тварь? Игорь затравленным взглядом окинул врага и с холодным отчаянием смертника понял, что, даже если ему удастся поразить лидера врагов, он сам не сможет избежать смерти от лапищ великана.

Вдруг из-за спины Горы снова раздался негромкий женский голос. Он звучал удивительно спокойно для поля боя:

– Я чую, что и Тим, и котёнок Ирбиса уже ушли отсюда. Тц, гадкий волхв, почти провёл меня!

Хоть никто этого не видел наверняка, но хозяин трактира каким-то внутренним чутьём знал, что она в этот момент покачала головой. Затем тон её голоса изменился, в нём звенели твёрдые командные нотки. Похожим образом дают команды собакам:

– Гора! Ирбисы сбежали. Вернись на тракт и останови их. Парня можешь убить, но котёнка не трожь!

Миг – и громадная человекоподобная фигура растворилась в моментально поднявшемся снежном облаке за её спиной. Кажется, он на бегу выдёргивал из себя стрелы, но рассмотреть это точно уже никто не успел. Ну и скорость!

– Ты так хотел до меня добраться. Вот она я. Без защитника. Уверен, что сможешь достать?

Женщина смотрела прямо на волхва, слегка наклонив голову вбок. Уголки её губ были слегка приподняты, но в остальном её лицо казалось странной безжизненной маской. Чёрной маской, отражающий неровный свет пылающего меча словно хитин обычных муравьёв.

Вдруг она резко взмахнула рукой и отбила в сторону очередную стрелу. На сей раз маска её безразличия треснула. Она злобно глянула в сторону трактира и процедила:

– Ещё одна стрела – и я забуду о том, что спешу, и убью всех внутри этих стен.

Игорь понял, что это не пустая угроза, и крикнул, не отводя глаз от врага:

– Лада, Домовой! Не стрелять! Илья, Яр! Помогите брату!

Затем он прищурился, заметив, что на животе её плащ слегка топорщится. Наверняка, как и рассказывал Тимофей, там прячется дополнительная пара рук. А потом он медленно втянул в грудь воздух, позволяя вездесущим духам воздуха проникнуть внутрь. Обычно они избегали подобных ситуаций, но на своей земле волхв был способен на настоящие чудеса.

Ощущая, как сердце ускоряет свой бег, как напитываются кислородом все мышцы в теле, и даже мозг начинает работать быстрее, он, не скрывая переполняющую его ярость, оскалился и подмигнул муравьице, сказав лишь одно слово:

– Потанцуем?

Следующие несколько секунд для остальной семьи волхва выглядели как невероятно красивый и смертоносный танец пламенного меча. Двигаясь с нечеловеческой скоростью, меч описывал длинные узоры, на несколько секунд отпечатывавшиеся на глазах зрителей яркими полосами.

Игорь старался использовать своё разогнанное тело на полную, сохраняя инерцию оружия и всё больше и больше ускоряя свои движения. Попытка подсечки. Рубящий удар сверху, переходящий в обманный рубящий удар обратно вверх. Удар, превращённный в длинный выпад. Быстрее! Ты почти достал её!

Разгоняя темп движений, он чувствовал, что жестоко заплатит за такие усилия. Мышцы, непривычные к такой скорости, надрывались, отдаваясь волнами боли за каждый следующий удар. Неважно! Если он проиграет, если не сможет защитить свою семью – всё будет напрасно.

Вот только и соперница у него оказалась под стать. Стремительная, ловкая, чуть ли не сверхъестественно предугадывающая каждое его действие. Она не пыталась нападать, лишь уклонялась от его ударов. Уклонялась и медленно, шаг за шагом, отступала прочь от выбитых ворот, всё ближе к стене псарни.

Жестокий, смертельный танец. Проиграет тот, кто оступится первым.

Волхв, чувствуя, что скоро начнёт сдавать, усилил натиск. Он хотел прижать её спиной к зданию, чтобы лишить возможности уклоняться.

Шаг вперёд.

Ещё шаг.

Ещё.

…

Пора!

Внезапно прервав свой танец меча, когда тот оказался прямо у него над головой, он тут же опустил его вниз.

Она попыталась сделать так же, как раньше, – шагнуть назад. Но деревянная стена остановила её на полушаге. Недостаточно далеко от воина, чтобы муравьица смогла избежать удара.

Защищая голову, она с какой-то совершенно невообразимой скоростью успела поднять над ней свою левую руку и попыталась отпрыгнуть вправо. Стремительная, словно гадюка, она почти смогла это сделать.

Почти!

Пылающий клинок попал в её руку чуть выше локтя. С шипением меч завершил своё движение, отсекая руку предводительнице врагов. Отсекая, но и сразу же прижигая рану. Отрубленная рука начала медленно падать на землю.

Танец прекратился.

Глаза юной женщины расширились. Словно не от боли, а от изумления.

В следующую секунду её плащ был словно разорван изнутри парой нечеловечески тонких и длинных рук. Словно живя своей жизнью, не обращая внимания на потрясение хозяйки, они выстрелили вперёд.

И на сей раз уже волхв никак не успевал уклониться от атаки.

Но он и не собирался. Нужно отрубить голову врага, пока есть такой шанс!

Меч перестал двигаться вниз и начал подниматься по дуге, которая должна была завершиться на шее муравьиной царицы.

В живот Игоря с медвежьей силой врезаются две обманчиво тонких кисти. Пробивая кожу, превращая в бесформенное месиво внутренние органы трактирщика.

Меч достиг уже верхней точки и начал опускаться.

Руки подтягивают к себе волхва, словно их хозяйка решила на прощание обнять его.

Запоздалая гримаса боли искажает красивое лицо муравьицы. Она кричит. В её крике слились ярость и боль.

Меч уже совсем близко от её шеи.

Живущие своей жизнью руки предводительницы врагов резко и жёстко толкают волхва вперёд, стряхивая его с себя и отправляя в полёт.

От окна трактира, вторя врагу раздаётся женский крик. Даже не крик – вопль. Полный отчаяния и смертельного ужаса вопль.

Летя назад, волхв упрямо пытался закончить свой удар. Но не сумел. Пылающее лезвие меча успело лишь самым краешком оцарапать шею муравьицы.

Крик предводительницы врагов стихает. Она поворачивает голову к культе и что-то причитает, словно не веря в случившееся.

В здании за её спиной внезапно распахивается дверь. Раздаётся злой лай.

Рука муравьицы падает на мёрзлую землю.

Полёт волхва завершается тем, что он влетает спиной во что-то острое. На кратчайший миг он ощутил, как сквозь его грудь и живот прорываются словно две пылающие иглы. Но боль моментально исчезает, и вместо неё он чувствует холод.

Муравьица делает шаг в сторону выхода с постоялого двора. В её глазах – дикий, животный ужас.

Из распахнутых дверей псарни вылетает сразу три пса, а за ними спешат и все остальные. Они злы и хотят защитить хозяина.

Волхв опускает взгляд на грудь и невольно усмехается про себя: похоже, быть ему новогодней игрушкой. Ведь муравьиная царица отбросила его прямо на выросшее посреди двора ледяное древо.

Предводительница атакующих делает второй шаг и начинает бежать.

Промахнувшись всего на несколько сантиметров, мимо неё пролетает очередная стрела.

Псы, видя, что враг бежит от них, с яростным лаем и рычанием устремились вслед за ней.

Игорь, словно заворожённый, не может оторвать взгляд от того, как его грудь стремительно покрывается ледяной коркой. Ну, по крайней мере, это не больно. Жаль только, что с женой и детьми он так и не сумел нормально попрощаться.

Муравьица затравленным зверем оглядывается назад, видя целую свору несущихся за ней собак, и ускоряется.

Псы не отстают.

Трактирщик уже не может отвести взгляд от наступающего льда. Ведь прозрачный панцирь уже сковал его шею.

В бок муравьиной царицы втыкается стрела, но она, яростно оскалившись, не обращает внимание на это, продолжая с каждым шагом бежать всё быстрее и быстрее.

Один из псов прыгает на неё, пытаясь сбить с ног. Но одна из дополнительных рук девушки, изогнувшись под невозможным для человека углом, с жуткой силой отбрасывает того в сторону.

Лёд уже сомкнулся над макушкой Игоря, и почти полностью покрыл его ноги. Лишь упрямо сжатый в руке огненный меч ещё как-то сопротивлялся адской стуже. Но и его пламя постепенно угасало без направляющей воли волхва.

Муравьица пулей вылетает из дверей постоялого двора, вслед за своим громадным защитником. Её побег забрал жизни ещё троих псов.

Пару минут спустя перед волхвом, превратившимся в ледяную статую, стояли Домовой, его жена и два сына. Бессознательного Владимира уложили на скамью на первом этаже трактира. Тюн всё ещё была неизвестно где, скрытая ото всей живыми тенями её защитника. Младших девочек пока наружу не выпускали.

Лада неверящим взором смотрела на лицо своего мужа, с которым она прожила душа в душу больше двадцати лет. Он казался таким умиротворённым, словно спящим. По её лицу стекали две линии слёз.

Ярослав придерживал Илью, оба – чернее тучи, на скулах обоих играют желваки. Их глаза были красными, но для них время слёз ещё не настало.

Домовой с грустью смотрел на хозяина постоялого двора, а его руки всё время двигались и слепо обшаривали многочисленные карманы его одеяния. Словно он мог найти там что-то, способное вернуть к жизни хозяина.

В их душах крепла ярость.

Война пришла.

Война всегда забирает лучших.

Но они не отступят.

Они сделают всё, чтобы клан Муравья был остановлен.

16. Хлада мощь след заметёт, Но неясно, что нас ждёт

Прежде, чем выдохнуться, Бобик пробежал какое-то совершенно невообразимое расстояние. Он нёсся вперёд с такой скоростью, что ни одна лошадь бы не смогла выдержать такой темп. Похоже, долгий отдых и сытная еда в трактире помогли псу прийти в форму. Но даже его силы рано или поздно должны были закончиться. Так что настал момент, когда пес остановился и попросил слезть с его пышущей жаром спины.

Спрыгнув с неё, я огляделся. И, честно говоря, не верил своим глазам: похоже, всего за ночь пёс донёс нас почти до самой Катуни! Под сотню километров по извилистым, неровным обломкам древнего тракта. Ощутив острую благодарность к верному спутнику, я подошёл к нему и обхватил за шею, толстенную и крепкую, словно вековая сосна. И прошептал:

– Спасибо, друг. Ты просто невероятен.

Затем окинул взглядом обоих доверившихся мне животных и объявил привал. Через час, отдышавшись и перекусив наскоро сваренной мясной кашей, мы отправились дальше, к переправе. Бобику его доли перекуса явно было на один зубок, но ему придётся потерпеть - не до охоты сейчас.

Перед отходом я постарался как можно тщательнее скрыть следы нашего пребывания здесь, засыпав всё снегом. Результат меня не удовлетворил, так что я решил попробовать воспользоваться силой йети. После победы над ним я смутно чувствовал, что получил от него что-то ещё, кроме шрамов. Но она ни разу ещё не откликнулась на мои неумелые попытки заставить её подчиниться. Может, сейчас выйдет? Не особо ни на что не надеясь, я не придумал ничего лучшего, чем просто попросить духов воды и воздуха устроить здесь небольшую метель. Ведь сам снежный человек как-то заметал за собой следы, подчиняя своей воле снег. Чем я хуже?

К собственному удивлению, просьба сработала. Вот только, кажется, я что-то сделал очень сильно не так. Почти сразу обычный для этих краёв пронизывающий ветер, задувающий в долину с окружавших Чую высоких склонов, полностью стих. По ушам ударила звенящая, тяжелая тишина. Как только это произошло, у меня закружилась голова от неожиданной слабости. Даже в глазах на пару секунд потемнело. Но это ощущение просто так же быстро, как и пришло, оставив после себя тревожное предчувствие приближения какой-то опасности.

Подгорные духи, кажется, этой просьбой я сделал только хуже!

Ну что же, попытка - не пытка. Зато теперь я точно знаю, что сила снежного человека действительно есть в моей крови. И пусть я по-прежнему не могу подчинить её своей воле, когда-нибудь я с ней разберусь. Кстати, был у неё ещё один эффект, который сейчас здорово облегчал мне жизнь: на холоде боль от ожогов, оставленных кровью йети, пропала. Да и для меня самого мороз сейчас ощущался как легкая весенняя прохлада. А в наступившем штиле мне и вовсе моментально стало тепло.

С досадой бросив взгляд в сторону внезапно притихших гор, я окинул взором остатки небольшого лагеря. Мда, теперь, даже без слабой позёмки, обычно неторопливо заметающей все следы, это место точно не избежит внимания преследователей. По крайней мере, у нас оставалась немаленькая фора перед ними. К тому же, они не знают, куда мы пойдём дальше…Я и сам-то не знаю, где окажусь завтра, если честно.

Пока я планировал направиться вверх по течению Катуни. По той же дороге, которой пользуются все приходящие с юга торговцы. И нужно было спешить, чтобы успеть преодолеть перевалы до оттепелей. Да и после них, в степи, по рассказам Игоря, когда тает снег, останавливается всякое движение. Размокшая жирная чёрная земля намертво прилипает к ногам с каждым шагом. Так что, когда настанет распутица, мне останется только найти место повыше и посуше, и ждать там минимум пару недель. И чем дальше я успею пройти до наступления этого момента, тем быстрее она закончится.

Не успели мы пройти и километра, как воцарившуюся тишину разорвал резкий, взявшийся словно из ниоткуда порыв злого ветра. И это оказалось лишь пробой сил: скоро встречный ветер заставил пригнуться к земле даже могучего пса. В вое ветра я слышал охотничий зов стаи волков, крики человеческой и нечеловеческой ярости, рычание злого зверя. Злые порывы ледяного, пропитанного морозом горных вершин ветра отчаянно трепали шерсть моих спутников и отгибали полу моей куртки. Мгновенно всё вокруг скрыла пурга, и мириады острых льдинок принялись царапать открытые части лица. Даже несмотря на недавно приобретённую терпимость к холоду, я поднял воротник и поглубже натянул капюшон. Видимость снизилась до пары десятков метров. И, словно этого было мало, с неба густой пеленой повалил снег. Пара минут - и даже следы тракта под ногами скрылись в стремительно нарастающем снежном покрывале. Ещё пара минут, и я окончательно перестал понимать, где нахожусь и куда иду.

Сперва разгулявшаяся стихия меня сейчас даже обрадовала: она точно скроет за собой все наши следы. А в душе зародилась надежда: раньше в похожих обстоятельствах я уже несколько раз попадал на тропу Хранителей. Может и сейчас повезёт?

Однако мой лимит везения, очевидно, был исчерпан ещё во время боя со снежным человеком. Словно в издёвку над моей самоуверенностью, опора под ногами казавшаяся совершенно крепкой и надежной, не выдержала моего веса. Вместе с громадным пластом слежавшегося снега я начал медленно, но неумолимо, скатываться куда-то вниз, навстречу по-издевательски беззаботно журчащей речке. К счастью, Бобик был начеку и успел своими мощными челюстями подхватить меня за капюшон ещё до того, как я успел испугаться.

Нахлынувшая было эйфория исчезла, а разум наконец-то сосредоточился на насущных проблемах.

Идти дальше в такой буре нельзя. Так что, как бы мне не хотелось посильнее оторваться от преследователей... глупо погибнуть, сделав им подарок, было бы слишком нелепым концом моей истории. Поэтому, повернувшись спиной к речке, я направился прочь от неё. Рано или поздно мы уткнёмся в какой-нибудь лесок или рощицу. Спрячемся там. Уверен, столь необузданная природная ярость долго не продлится.

Приткнулись мы под раскидистыми ветвями старой ели. Бобик своей могучей спиной самоотверженно прикрыл нас от ветра. Хотя, кажется, для него это не было самоотверженным: он наслаждался свежестью и даже слегка приоткрыл пасть, словно ему было жарко. Зато дочери Ирбиса было не столь комфортно. Заметив, что Яркын слегка потрясывает от внезапной стужи, я показал ей лечь поближе к псу. После чего снял со спины плащ и прикрыл её им. Холодно мне не было. Даже больше: лишившись одного слоя одежды, я почувствовал себя лучше.

Помедлив пару мгновений, я расстегнул пуговицы на груди, открывая её непогоде. Касания ледяного ветра казались мне ласковыми прикосновениями женских пальцев. Под деревом, куда пурга практически не пробивалась, я наслаждался прохладой. Бурю наполняло что-то неосязаемое, но отдающееся в моей душе чем-то родным и знакомым. То ли энергия духов, то ли ещё какая-то сила, она словно дышала. И с каждым её "выдохом" я чувствовал себя всё лучше и лучше. Отступала тянущая боль в заживших ранах. Вообще я впервые после схватки со снежным человеком не ощущал боли ни на груди, ни на лице. Рубцы, разумеется, оставались на прежнем месте, но мороз обезболивал их намного сильнее, чем снег, приложенный к свежему ушибу.

И, хоть я в этот момент испытывал мало с чем сравнимое облегчение, сердце кольнуло тревогой: что, если эта боль вернётся вместе с теплом? Что, если мне придётся жить в жуткой стуже, подобно йети?

Буря затягивалась. От нечего делать, я пытался мысленно докричаться до духов воды и воздуха, что откликнулись на мою просьбу слишком рьяно. Я пытался отблагодарить их и попросить успокоиться. Но тщетно: кажется, они слишком сильно вошли в раж, и просто не хотели прекращать такое веселье. А может быть, они просто не слышали моего мысленного крика в заглушавшем всё свисте ветра.

Ждать пришлось долго. И ожидание это было наполнено каким-то тревожным предчувствием. И не только у меня: задремавшая Яркын то и дело вздрагивала, просыпалась и бросала обеспокоенный взгляд куда-то за спину прикрывающего её пса. Бобику тоже было не по себе. Несмотря на бессонную ночь, он так и не сомкнул глаз, то и дело выглядывая наружу. Словно пытаясь успеть заметить что-то в укрывающей нас снежной пелене. Он нервно тряс хвостом, но так и не поднялся на лапы. Словно опасность не пересекала какую-то невидимую границу вокруг нас.

Я тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Весь день мои чувства сходили с ума. Мурашки то и дело зловещей многоножкой взбирались по моей спине к затылку. Порой я чувствовал уткнувшийся мне в спину очень недобрый взгляд, но, обернувшись, не видел ничего, кроме всё той же укрывшей нас ели. Не выдержав этих издевательств, я несколько раз вскакивал, осторожно раздвигал ветви дерева руками и подолгу всматривался туда, откуда, как мне казалось, исходило это злобное внимание.

Пару раз, когда особо сильный порыв ветра на мгновение создавал прорехи в бесконечном снежном потоке, я заметил что-то... Тусклый огонёк, словно от свечи. А потом - силуэт небольшого деревянного дома-избы, не больше бани. Причём, если здесь вовсю бушевала метель, то крыша этого домика была черно-зелёной, заросшей мхом. На ней не было ни снежинки! Может, мне это, конечно, показалось - слишком мимолетными были "окна" в снегопаде. Так что мне так и не удалось как следует рассмотреть домик. Казалось бы, вот оно - отличное укрытие, намного более надёжное, чем раскидистое дерево. И расстояние смешное, каких-то метров пятьдесят-сто... Да и свет в окне говорит о том, что внутри кто-то живёт. Вот только от одной мысли о том, чтобы приблизиться к избушке, мои ноги словно примёрзли к земле. В лицо дыхнуло затхлым, мерзко-тепловатым могильным воздухом, а все инстинкты закричали об одном и том же: там - смерть.

Желание добраться до этого манящего укрытия исчезло, и я почувствовал, что ноги вновь подчиняются мне.

Жуть какая.

Логово водяного, жилище Кумихо, - всё это теперь казалось чем-то неважным и неопасным по сравнению с такой безобидной на вид избушкой. Ведь, и я знал это совершенно точно, там была Смерть.

Обойдя дерево, я раздвинул ветки с противоположной его стороны, и всмотрелся в снегопад. Первый же разрыв в его стене явил моему взору тот же самый деревянный домик. Разглядев его, я невольно отступил на шаг назад, прижавшись спиной к стволу ели. Позволяя избе вновь спрятаться в белой бесконечности бури.

Ну уж нет. Я не высунусь наружу, пока не буду уверен в том, что этой...штуки нигде не видно.

До конца бури мы ещё не раз чувствовали на себе это недоброе внимание, но каждый раз оно... просто было. Его источник не приближался и не отдалялся. Оно просто внезапно возникало, а затем столь же внезапно исчезало.

Буря прекратилась одновременно с наступлением ночи. Ветер вместе со снегом стихли так же внезапно, как и обрушились на нас утром. Прождав для уверенности ещё с полчаса, я тщательно оглядел все окрестности. Естественно, ни следа от этого жуткого домика я не заметил. Наконец, собравшись с моральными силами, мы выбрались из укрытия. Сделать это удалось не сразу: за спиной пса намело целый сугроб, который мне пришлось пробивать с помощью своей глефы.

По закону подлости, это случилось именно тогда, когда мы вышли на открытое пространство. Неторопливо падающие запоздалые снежинки замерли в воздухе, на полушаге застыли мои спутники. Спину обожгло ощущением опасности. Мгновенно развернувшись, я увидел, ну разумеется, ту же самую избушку. Теперь, не прикрытая снегопадом, она казалась ещё более чуждой здесь. И какой-то...грустной. Покосившаяся крыша, почерневшие от возраста брёвна, перекошенные ставни, которыми уже едва ли получится закрыть окно.

Сознание отметило ещё одну странность: если вход в избушку я видел четко, то дальняя часть её крыши словно размывалась в тонкой пелене. Эта пелена слегка колыхалась, напоминая горячий воздух, поднимающийся над скалами в знойный день. Но это было нечто другое, ведь горячий воздух не забирает краски у мира, оставляя лишь оттенки серого. Здесь же, даже в зимнем черно-белом пейзаже, у меня возникало, чувство, будто там что-то выпило все цвета из мира, будто ТАМ цвета не должно быть.

Мой взгляд был замечен: я ощутил, что спереди кто-то или что-то глядит прямо на меня.

Предчувствие смерти неожиданно отступило.

В лицо ударил порыв ледяного ветра, несущий в себе снежную крупу.

От неожиданности я моргнул.

А когда мои глаза открылись, я увидел, что дверь избы отворилась, освещая снег неожиданно уютным светом. В дверном проёме стоял какой-то невысокий силуэт. Точно человеческий, но его лицо было скрыто в длинной тени, созданной льющимся из-за его спины светом.

Мне показалось, что незнакомец слегка склонил голову мне навстречу. Словно изобразив лёгкий намёк на поклон. Затем в лицо снова ударил резкий порыв ветра, отчего я, против своей воли, вновь моргнул.

Избушка исчезла. Вышли из оцепенения сопровождающие меня звери, и даже воздух словно перестал противиться тому, чтобы быть втянутым в мои лёгкие. Пропало и бьющее в лицо ощущение близкой угрозы.

Выдохнув, я повёл старого пса и юного ирбиса за собой. Мысли о том, что с нами произошло, я постарался отбросить: очевидно, мы столкнулись с чем-то или с кем-то, наделённым сверхъестественными способностями. А опыт прошлого общения с такими существами говорил об одном: если оно не нагрузило тебя работой или каким-нибудь смертельно опасным заданием, то можно считать себя счастливчиком.

Однако, стоило каждому из нас сделать один-единственный шаг, как мы оказались в другом месте. Мир как-то совершенно неуловимо изменился. И изменился значительно. Силуэты гор, обрамлявших долину, стали другими, дерево за спиной исчезло, а уши уловили плеск стремительной воды.

Пойдя на этот звук, я обомлел: мы стояли на дальнем берегу Катуни, прямо напротив того места, где в могучую реку вливается Чуя. За один шаг мы переместились километров на двадцать, заодно оказавшись не на том берегу Катуни, по которому я и планировал двигаться дальше. На несколько мгновений я крепко призадумался: на этом берегу ещё долго не будет никаких поселений. Безлюдные места, которые лишь в летнее время порой посещают забредшие издалека охотники.

Впрочем, поразмыслив, я приободрился: да, здесь караваны не ходили и не было никаких троп, но... здесь не ходили караваны и не было никаких троп. Значит, меньше шансов случайно встретиться с кем-нибудь по дороге. Значит, меньше и риска выдать себя преследователям. В конце концов, какой бы ужас ни вызывал тот, кто, очевидно, помог нам очутиться здесь, он, по всей видимости, не желал нам зла. Кстати об этом. Я громко произнёс в пустоту: "Спасибо", - и направился вверх по течению.

Уже через минуту ходьбы я понял, что этот участок пути я не забуду ещё долго: ноги глубоко проваливались в снег, и приходилось не столько шагать, сколько пробивать себе дорогу. По моим пятам шли звери. Бобик тоже глубоко проваливался и, как мне казалось, негромко ворчал что-то себе под нос. Яркын же шла легко. Под свежим снегом скрывался плотный слой наста, успевшего намерзнуть под лучами почти уже весеннего солнца. Юная дочка Ирбиса, благодаря своим широким лапам и небольшому пока весу, шла по насту легко и непринуждённо. Так, что мы с псом с завистью на неё поглядывали: нам-то приходилось с каждым шагом проламываться сквозь эту снежную корку.

К счастью, такие плотно занесённые снегом участки в долине Катуни встречались не так часто. Вдоль реки постоянно дул ветер, так что где-то мы быстрым шагом шли вообще чуть ли не по голой земле, а где-то - с трудом пробивались сквозь толстые снежные наносы.

*******

День за днём, мы углублялись всё дальше на юг, вверх по течению реки. Преследователей я не замечал, а редкие в это время года путники на другом берегу реки шли в основном с юга на север. Ощущение погони и опасности за спиной также с каждым днём ослабевало: видимо, нам действительно удалось оторваться. Жаль, что нескоро ещё мне удастся отблагодарить семью Игоря за помощь.

Надеюсь, эта помощь не обошлась им слишком дорого...

По пути мы почти не пользовались выданными нам припасами. Объединившись, мы каждый раз успешно охотились. Мы с Яркын устраивали засаду, а Бобик загонял туда зверя. Яркын за зиму окрепла и теперь стала равноправным участником охоты. Она ловко выпрыгивала из засады на несколько метров и чаще всего с одного этого рывка ломала шею добыче. Так что я больше подстраховывал её, чем участвовал в охоте. В основном нашей добычей были зайцы и косули, ничем не примечательные.

Однако один раз, когда охота пошла совсем не по плану, мне пришлось вмешаться. В тот день пёс учуял запах матёрого хряка и пошёл его выманивать к нам. Однако, когда он настиг кабана... Нет, не так. КАБАНА. Это оказался настоящий монстр, чудовище в холке выше человека, а весом, наверное, тонны в полторы. Вместо того, чтобы убежать от пса, он угрожающе захрюкал и набросился на того. Ему удалось даже своими кривыми клыками подрать лапу Бобику прежде, чем тот успел отреагировать.

Пёс улепётывал со всех ног, однако кабан, видимо, вознамерился поужинать собачатиной, так что не отставал. Не имея особого выбора, Бобик побежал к нашей засаде. Их приближение, сопровождавшееся треском древесины, мы услышали задолго до того, как увидели погоню. Кабан нёсся сквозь лес, как лось во время гона. Он с корнем вырывал попадавшиеся ему на пути маленькие деревца, даже не замечая эти препятствия.

Я успел шепнуть Яркын, уже напрягшей лапы перед прыжком, чтобы она остановилась. Несущаяся на нас живая гора мышц снесла бы ирбиса, даже не заметив внезапное препятствие. К счастью, дочь Ирбиса послушалась, а я сам вышел из нашего укрытия, вытянув в сторону своё верное оружие. Свет блеснул на почти прозрачных когтях в его навершии. Вовремя. Бобик, как ошпаренный, выскочил на открытое место. Привлекая его внимание, я крикнул:

- Ко мне!

Два удара сердца, и пёс бурой тенью проносится мимо меня, а на то же самое место выскочил кабанище. Выйдя на открытое солнцу пространство, он прищурился, прикрывая и без того подслеповатые глаза от яркого света. И понёсся прямо туда, куда побежал пёс. Судя по всему, он полагался сейчас не столько на глаза, сколько на обоняние. То, что нужно! Хряк нёсся вперёд, не отвлекаясь на всякие малозначимые препятствия. Я замер, вытянув древко своего оружия направо, там, где должен был пронестись зверь. Наверное, для него я казался странным деревом с одной длинной веткой.

Наверное, он очень удивился, когда это дерево резко дёрнуло веткой в его сторону и затем вонзило её кончик в его бок. Острые когти невидимки выдержали очередное испытание с честью. Они пробили толстую шкуру кабана, поросшую грубой, похожей на стальную проволоку, щетиной, и глубоко проникли в плоть зверя. Он заверещал от боли, и звук этот больно ударил по ушам. Набравший скорость зверь не мог быстро остановиться, так что по итогу я надрезал кабана по всей длине его могучего тела! Белый снег тут же окрасился алой, дымящейся кровью. Но я понимал, что такая мелочь не способна быстро убить громадного зверя, если способна в принципе.

Зато я его разозлил и наверняка отвлёк от пса.

Так что я приготовился уворачиваться от его чудовищных клыков и не менее смертоносных когтей.

Кабан остановился. И медленно, с неотвратимостью самой смерти, стал разворачиваться в поисках того, кто решил сделать ему больно. Я твёрдо встретил взгляд полыхающих ненавистью и болью глаз зверя. Ноздри его пятачка широко раздулись, словно он пытался запомнить мой запах. Затем он... сделал маленький шаг назад. Словно что-то в моём запахе испугало его. Не знаю, кто больше удивился этому шажку: я, или само чудовище, но через миг он встряхнул головой и начал набирать скорость мне навстречу. А кабаны действительно умеют набирать скорость, так что через какой-то удар сердца мне навстречу летел словно оживший сгусток злобы.

Но ещё до его первого шага я приказал:

– Сейчас!

И на спину кабану запрыгнула Яркын. Дочь Великого Ирбиса, размерами уже практически догнавшая обычного снежного барса, на холке этого чудовища казалась котёнком. Но у этого котёнка были очень острые когти и ловкость, кажущаяся сверхъестественной даже для большой кошки. Крепко держась за шкуру кабана когтями, она метнулась под его головой, одновременно разрывая шкуру на шее зверя, в завершении рывка вновь оказавшись на его широченной спине. С первого раза добраться до артерий монстра она не смогла, так что повторила свою акробатическую атаку, углубляя раны.

В это время я вновь отпрыгнул в сторону, оставив ещё один длинный кровоточащий порез на туше кабана. Брызги крови пуще прежнего обагрили снег, но этой атакой я хотел лишь удержать внимание кабана на себе, не давая тому опомниться и переключиться на настоящую угрозу в виде Яркын, которой и со второго раза не удалось достаточно глубоко прорезать шею монструозного зверя.

Бобик тем временем сумел вернуться и обойти кабана с другой стороны, отрезая тому путь к отступлению. Я заметил, что хряк наконец осознал, что он здесь не охотник, а добыча. В его глазах мелькнуло отчаяние. Значит, он сейчас ломанётся прочь изо всех сил.

Но он не успел: дочь Ирбиса пошла на третий заход, и её когти наконец разорвали кабану и глотку, и артерии. Он пошатнулся, захрипел, а фонтан крови окрасил шкуру ирбиса в алый цвет. Рефлекторно зверь дёрнулся в сторону, но силы быстро его покидали. Как слепой, он сделал пару неуверенных шагов и рухнул наземь. Его чёрный глаз оказался прямо напротив золотых глаз юного снежного барса. Ко всеобщему удивлению, взгляд зверя внезапно потеплел, из него исчезла ярость. Он открыл пасть, обдав нас чудовищным зловонием, и прошептал:

– Это была хорошая охота. Спасибо.

Кабан умер, и в этот же миг замерла на месте, не реагируя на подступающую к её лапам кровь, дочь Ирбиса. После пары секунд недоумения я понял, что она, кажется, поглотила память крови этого чудовищно могучего зверя. Мне оставалось лишь задаваться вопросом: что увидела она в этот момент? Бесчисленные поколения слабых потомков, умирающих, пока их предок живёт и набирает сверхъестественную мощь? Вечную ярость, вызванную бесконечным голодом? Боль в старых ранах, не дающая забыться зыбким сном? Усталость от жизни, которая всё никак не закончится?

Выйдя из транса, Яркын отказалась делиться тем, что она увидела. Она просто отошла на несколько шагов от убитого зверя, оставляя кровавые следы на снегу, и невозмутимо начала умываться. Словно обычная домашняя кошка после обеда. Нам она лишь сообщила, что его мясо лучше не есть сырым.

После завершения схватки я поморщился от запоздавшей боли в груди и на шее: от резких движений мои с таким трудом зарубцевавшиеся раны вновь закровоточили. К счастью, ненадолго.

Вскоре мы уходили дальше, оставив большую часть туши нетронутой. Я взял столько мяса, сколько смог, а остальное – наверняка не пропадёт и, быть может, даст выжить кому-нибудь из зверей, кому посчастливится наткнуться на эту гору мяса.

Ужинали мы, впервые за долгое время, у небольшого костерка, над которым, шипя и капая жиром, жарилась наша добыча. С трудом жуя жилистое, грубое, пахнущее хряком мясо, я всё равно поблагодарил зверя за хорошую охоту. И пожелал его душе, чтобы в следующей жизни ей повезло больше. Когда я об этом подумал, Яркын внезапно вскинула голову и долго смотрела куда-то в пустоту немигающим взглядом. И что-то мне подсказывало, что пустота смотрела на неё в ответ.

17. С собой тепло несёт Весна. Кто пробудится ото сна?

Путь на юг предсказуемо оказался непростым. Зато местность была совершенно безлюдной, так что я вновь предпринял попытку обуздать полученные от йети силы. Получалось, откровенно говоря, паршиво. Я справедливо опасался этих сил, потому что с каждым днём всё острее понимал каким-то новым пробудившимся чувством, что они...неправильные. Сама природа этой власти над холодом была злой и хаотичной, способной лишь разрушать и причинять боль. Да, существует огонь, сама жизнь которого питается разрушением дерева или иного горючего вещества. Но его жар сам по себе не злой, хоть и опасный. Он может стать адским пламенем лесного пожара, а может мирно служить источником тепла. И даже адский жар раскалённого угля внутри кузнечного горна покорно раскаляет и плавит металл, позволяя сотворять из него оружие и инструменты. Огонь - часть природы, часть этого мира, и, как и всё в этом мире, внутри него есть баланс между разрушительной и созидательной энергией. Можно сказать, что он нейтрален.

Власть снежного человека над морозом была иной. Хлад хотел убивать. Он жаждал ощущать, как что-то живое превращается в промерзшую насквозь ледяную скульптуру. Он мечтал, чтобы эта скульптура потом была разбита вдребезги словно глиняный горшок.

Я думал о том, хорошо бы немного подморозить дорогу под ногами, постепенно раскисавшую в густую снежную кашу, чтобы было легче идти. Сила йети думала о том, что дорогу нужно превратить в ледяной каток, чтобы идущие по ней поскальзывались и ломали себе что-нибудь. Я думал о том, что неплохо поднять пургу, чтобы скрытно подобраться к стаду оленей во время охоты... Власть над льдом всей своей природой желала опустить на это стадо такую лютую стужу, чтобы всё стадо превратилось в ледяные скульптуры. И так - во всём. Что бы я ни пытался сотворить с помощью холода, сам холод пытался это извратить и сделать как можно более разрушительным.

Поэтому раз за разом, вместо того чтобы пользоваться холодом для своей пользы, я напрягал всю свою волю, чтобы сила холода не сделала то, что хочет. Пока мне удавалось её сдерживать, но эта сила уже была в моей крови. И я чувствовал: стоит мне хоть ненадолго дать слабину, как случится то же самое, что произошло, когда я попытался немного замести следы за собой.

Я пытался наладить контакт с этой новой частью себя, пытался понять, почему она такая злая. Ответом мне служили слабые отголоски стихийных эмоций. Хаотичные и сумбурные, но кое-что мне понять всё же удалось:

Единство... больше нет. Разрушение.

Где? Что...я?

Воссоединение.

Потеряны.

Зависть. Гнев. Месть. Где? За что? Месть!

Нет.

Убийство? Смерть?!

Воссоединение. Где?

В эмоциях злого холода я почувствовал его отчаяние, стремление воссоединиться с чем-то утерянным. Он не мог достичь этой цели и завидовал. Всему. В смысле, вообще ВСЕМУ, что есть в этом мире. Самым странным для меня оказалось то, что эта стихия помнила боль. Что вообще можно сделать бесплотному воплощению природной энергии? Как можно причинить боль ХОЛОДУ?

Волосы на затылке встали дыбом.

Кажется, я вновь с головой нырнул в очень опасную историю, на сей раз - совершенно против своей воли.

Нутром чую, что, рано или поздно, она мне ещё ой как аукнется.

После двух недель движения по снежной целине левого берега Катуни мы наконец-то обнаружили первые признаки людей. Им оказались две старые, почти полностью заметённые снегом линии, оставленные широкими охотничьими лыжами. Ещё через несколько часов мы вышли на протоптанную тропинку, а близость поселения стала очевидной.

Я приободрился: после бесконечных ночёвок на снегу нестерпимо хотелось хотя бы ненадолго посидеть в тепле. Ещё больше я хотел обменять часть добычи на крупу или овощи. Да, в дороге мы не голодали, ежедневно ужиная очередным добытым зверем или птицей. Крепкий ночной морозец оберегал добытое мясо от порчи. Конечно, чтобы его разморозить и приготовить, пришлось сжать горло своей паранойе и начать разводить костры. Так что голодными мы не были, но питаться одним только мясом в течение многих недель - слишком, даже для меня. С другой стороны, успешная охота обогатила нас парой дюжин пушистых шкурок, так что я был уверен в том, что мне удастся их обменять на что-нибудь более полезное для нас сейчас.

В целом, так и оказалось. Род Куницы принял меня вежливо, по всем правилам гостеприимства, но... я видел, что им не по себе от обоих моих спутников. И не знаю, кто из зверей пугал этих людей больше - чудовищный пёс с алыми зрачками, или снежный барс, чьи глаза сияли золотом даже в ночи. Думаю, они и сами не были уверены в этом. Впрочем, злоупотреблять гостеприимством я и не собирался. Уверенный в том, что мы и дальше сможем успешно охотиться, я скинул накопившийся груз с чистой совестью. Взамен я взял два увесистых мешка с гречкой и овсом, коробочку с солью, льняную рубашку про запас и добротный топор.

Наутро мы покинули гостеприимное селение по утоптанной тропе, ведущей к караванной дороге. Здесь она пересекала Катунь и уходила на запад, чтобы обогнуть самые высокие горы Алтая. Но, всего после дня пути, дорога вновь поворачивала на юг, чтобы дном узкой долины взобраться на вершину хребта, а затем - спуститься с него с другой стороны. Дыхание весны ощущалось всё сильнее, днём ветви деревьев блестели от слёз капели, а по южным склонам начинали стекать первые ручейки.

Понимая, что у нас осталось всего несколько дней, чтобы успеть преодолеть перевал до тех дней, когда тающий снег потеряет устойчивость и начнётся время лавин, мы спешили, как могли.

*******

Мы не успели.

Горная часть дороги оказалась намного длиннее, чем я ожидал. Как такового, перевала здесь не было - тракт петлял из долины в долину, раз за разом избегая крутых склонов. Так что эта часть пути была весьма удобной даже для тяжело груженых телег и саней, но, в то же время, сам путь неприятно удлинялся. По итогу, дорога по "перевалу" заняла у нас почти пять дней. За это время весна окончательно успела вступить в свои права.

На северных склонах зима ещё цеплялась своими длинными мёрзлыми пальцами в камни, неохотно отдавая каждую пядь земли. Но она, как и бесчисленное количество вёсен до этого, проигрывала эту борьбу, шаг за шагом уходя на север под ударами тепла, создаваемого уже по-весеннему тёплым солнцем. На юго-западном же склоне она почти проиграла эту войну. Небольшие, с каждым днём сокращавшиеся в объёмах, кучки снега ютились лишь в тенях. В лицо дышало теплым, полным жизни, весенним воздухом. Пологий склон блестел от бесчисленных ручейков, с весёлым журчанием спешивших вниз, чтобы воссоединиться в какой-нибудь речке с неизвестным мне названием.

Ещё дальше по склону стояли рослые ели и сосны, чьи кроны уже очистились от снега. Порой попадались явно необычные деревья. У одного из таких, например, хвоя была какого-то отвратительного ярко-жёлтого цвета. Некоторые сосны могли похвастаться широкими листьями вместо иголок. К счастью, росли они поодаль от дороги, так что тратить время на то, чтобы обойти стороной такие места, не приходилось. Впрочем, это не спасло нас от позорного бегства от огромного кедра, самого большого из всех, что мне довелось видеть в своей жизни. Почему бегства? Это коварное дерево дождалось, пока мы подойдём поближе, а потом начало ронять на наши головы свои шишки. Вот только шишки эти были под стать хозяину, каждая - в несколько килограмм веса. Когда первая из них упала прямёхонько на макушку Бобика, у него аж ноги ненадолго подкосились от удара.

Горы впереди теряли свою подавляющую мощь и плавно превращались в пологие холмы. Два, может быть, три дня пути - и леса начнут редеть, уступая бескрайнему Дикому Полю. Что ждёт нас там - мне неведомо, но, кажется, нам вскоре придётся остановиться. Южное тепло даже на большой высоте било в лицо с такой силой, что резкий порывистый ветер казался мне обжигающим. Уверен, в степи снег, плотным ковром прикрывавший её от зимней стужи, сейчас таял быстрее, чем кусок сливочного масла на раскалённой сковороде. И земля под ним уже сейчас мало чем отличается от болота. А то и хуже: болото хотя бы не пытается налипнуть на ноги грузом в несколько десятков килограмм.

Так и оказалось: уже в предгорьях земля превратилась в тяжелую, охотно облепляющую ноги жижу. На наше счастье, ночные заморозки сковывали пропитанную землей коркой льда, так что и двигаться дальше мы старались по ночам и первые пару часов после рассвета, пока весеннее солнце не успевало отогреть землю. На днёвки мы останавливались в каких-нибудь рощицах, широко усеявших вершины местных холмов... Шли впроголодь: все живое, казалось, попряталось по своим логовам в преддверии распутицы. Нет, кого-то мне удавалось ловить, но меньше, чем требовалось нашей хищной компании.

В один из таких дней, остановившись на вершине очередного холма на днёвку, мы имели сомнительное удовольствие наблюдать за движением небольшого стада громадных зверей. Диковинных настолько, что мне не верилось в то, что я вижу. Они с обманчивой неторопливостью выхаживали на толстенных ногах, похожих на столбы. В холке эти звери были, пожалуй, немногим ниже, чем трактир волхва Игоря. От непогоды и холодов их защищала длинная и густая бурая шерсть...

Подгорные духи их подери! Мамонты?!

Но чем ближе они подходили, тем больше было моё облегчение: эти громадины были кем угодно, но не давно мохнатыми слонами, изображения которых я видел в одной из сохранившихся у нас книг.

Честно говоря, я не смог даже понять, кем были предки этих существ двести лет назад. Посудите сами: каждая толстая нога заканчивалась одним-единственным копытом, похожим на засохший пень от не самого маленького дерева. Как у лошадей, только намного больше. Мамонтовых бивней у этих зверей не было, как не было и хоботов. Зато были громадные, размахом чуть ли не в шесть метров, ветвистые рога. И ни один из гигантских зверей в этой стае явно не собирался сбрасывать рога, как это делают олени и лоси. И в то же время их головы больше всего напоминали именно оленьи, пусть и увеличенные раза этак в три-четыре. Правда, если у обычных оленей глаза смотрят вбок, то у этих мегаоленей они глядели вперёд, как у заправского хищника. На хищную натуру, или, по крайней мере, что эти животные совсем даже не прочь полакомиться мяском, четко намекали четыре пары длинных, похожих на сабли, клыков. По две пары на нижнюю и верхнюю челюсти. В общем, перед нами предстала какая-то безумная химера оленя, лошади и саблезубого тигра. Величиной с мамонта, если не больше.

Хорошо, что стадо отвернуло от нас, словно не желая заходить в лесок. Оно и неудивительно. Уверен, с такими огромными рожищами, даже гигантам будет неприятно идти, цепляясь рогами за каждое дерево.

В отношении того, что горы на моём пути закончились, и впереди меня ждут бесконечные степи, я ошибся. Холмы, которые я сначала принял за предгорья, вновь начали расти ввысь, то и дело красуясь каменистыми осыпями на своих склонах и вершинах. Однако нам удавалось продвигаться на юго-запад довольно бодрыми темпами. Ещё спускаясь с перевала, я заметил, что вдали, почти сливаясь с дымкой у горизонта, блестит какой-то огромный водоём. Неожиданное, и не самое приятное открытие: как перебираться-то через него будем?

Впрочем, тракт, следы от которого не могла скрыть даже смена сезонов, постепенно забирал всё больше в сторону заката. Через несколько дней, когда небо расчистилось, а воздух казался особенно чистым и прозрачным, я забрался на особо высокую сопку и вновь вгляделся вдаль. На юге замеченный ранее водоём уже не сливался с горизонтом, теперь вдали четко различалась широченная ленту реки. Но западнее, как раз там, куда вёл тракт, эта лента, кажется, сужалась.

А ещё через день нам пришлось остановиться. Южный ветер задышал в лицо практически летним зноем, и кучки снега, которые ещё как-то умудрялись прятаться от солнца в глубоких тенях и на северных склонах, сразу же капитулировали. Все вокруг превратилось в чавкающую липкую жижу, так что мы сошли с дороги и взобрались на ближайшую высокую сопку. Ну, как холм. Для холма она был, пожалуй, высоковата и крутовата, а для горы, наоборот, ей явно недоставало роста. Ближе к вершине деревья редели, и даже вездесущего кустарника на ней, к удивлению, не было. Я хмыкнул про себя: "Прямо-таки настоящая лысая гора. Надеюсь, здесь нет ведьм."

Подъём на гору с утяжелителями из жирной земли, налипающей на ноги с каждым шагом, оказался неприятно утомителен. Благо, на вершине сопки оказалось посуше, мы смогли содрать с себя этот груз. И, несмотря на постоянно задувающий ветер и прохладу, я просто завалился на землю и заснул. Да и Бобик с Яркын, кажется, тоже. По крайней мере, юная дочь Ирбиса не пыталась поиграть с хвостом пса в догонялки, как она делала на каждой нашей стоянке.

Расположились мы на самой южной границе этой горной залысины. Так, чтобы тень от деревьев прикрывала нас от полуденного солнца: несмотря на весеннее время, припекало оно уже почти как летом. Костра я решил не разводить: слишком всё вокруг отсырело, не хотелось привлекать к себе чье-либо внимание дымом. Первый день прошёл спокойно, как и ночь. Честно говоря, под утро меня начала напрягать царившая здесь гробовая тишина, единственным звуком в которой был неумолкающий свист ветра.

На второе утро нашей вынужденной остановки я попробовал было спуститься пониже, оценить, во что превратилась земля у подножия. И пожалел об этом: почва засасывала ноги ещё хуже, чем вчера. Ругаясь и чавкая стопами при каждом шаге, я с трудом поднялся обратно и лишь молча покачал головой в ответ на невысказанный вопрос в глазах спутников. Как назло, охота здесь тоже была неудачной. Не уверен, в чем тут дело: то ли зверьё не хотело забираться на кручу, то ли просто знало места получше для этого времени года. Я расставил силки вокруг вершины, но ни одни из них не сработали. Решено, на следующий день спущусь и попробую поставить их ближе к подножию.

В остальном, вторые день и ночь на этой сопке прошли так же спокойно и безопасно, как и первые. Вот только чувство неестественного безмолвия вершины возникло теперь не перед рассветом, а посреди ночи. Бобик и Яркын, кстати, ничего странного не замечали и спокойно дрыхли себе. Я же проснулся от ощущения тишины и долго не мог заставить себя закрыть глаза. Поняв, что дальше так дело не пойдёт, я заставил себя зажмуриться и обратиться к истинному зрению. В дороге необходимость в нём возникала редко, но сейчас, пожалуй, было самое время.

Увиденное меня...озадачило. На вершине горы не было духов ветра и холода. Зато в каждом камешке ощущалось присутствие могучей силы земли. Даже в сердце Алтая я не ощущал такой мощи. И духи земли вели себя странно. Обычно они пассивны и стараются экономить силы, благо, им-то совершенно точно некуда и незачем торопиться. Но сейчас они все куда-то...тянулись, что ли. Словно из каждого булыжника, каждого камешка и даже каждой песчинки тянулись незримые руки. Дотягивались до соседа и выстраивались в какую-то фигуру.

Кажется, они стремятся куда-то вверх по склону.

Хм...

Я медленно двинул взгляд вдоль линий этой фигуры, пока не уткнулся в... булыжник, конечно же. Он слегка отличался цветом от остальных камней, которые я видел на вершине сопки, но в остальном был совершенно непримечательным. Не был он ни самым огромным, ни самым высоким. Округлая, окатанная временем форма.

В моей голове разыгрался спор с самим собой:

– А что, если...

– Да нет, хватит уже лезть на рожон.

– Да я просто подойду ближе, вплотную-то можно и не подходить же.

– Подгорные духи, зачем тебе подходить к нему? Подожду утра и посмотрю при свете солнца. Всё равно, нам торопиться некуда.

Согласившись с доводами разума, я опустился на землю и приготовился убрать истинное зрение...

Пять минут спустя я стоял в десяти метрах от предполагаемого центра энергии земли на этой горе. Смотрел на камень и не мог больше приблизиться к нему ни на шаг. От него разило ТАКОЙ силищей, что даже Девятихвостая бы трижды подумала, чтобы приближаться к этой штуке ближе.

Разумеется, в эту же секунду в моей голове раздался презрительный смешок. Правда миг спустя смех прервался немного неожиданным звуком: "Хммм".

Вот и что ты хотела этим своим хмммом сказать?

Ответить на невысказанный вопрос она не удосужилась. Может, оно и к лучшему.

Зато в моей душе встрепенулось нечто иное. Я снова услышал голос злого Хлада. Но вместо злости в нём слышалась горечь и...надежда?

Единство.

Чужое, но единство.

Не нарушено. Где?

Как воссоединиться?

Помоги...

Узнай у средоточия.

Завтра Единство свершится.

Средоточие осознает себя.

Не зли.

Узнай.

Помоги.

Умоляем.

На удивление, в словах стихии холода, текущей в моих жилах, был смысл и даже просьба. Неожиданно, но это было огромным шагом вперёд в моём знакомстве с силой Йети. И я хотел пойти ей навстречу. Во-первых, я не терял надежды, что смогу как-то унять её жестокую мстительность, или хотя бы выпустить эту силу на свободу. Ну а во-вторых, нам всё равно отсюда никуда не деться. Придётся рискнуть.

Наутро я поделился ночными наблюдениями со своими спутниками. Бобик отреагировал вполне флегматично, а вот Яркын, кажется, к собственному удивлению, прокомментировала:

– Единство. Я знаю, чувствую, что это. Единство есть у Хранителя с его народом. Хранитель - средоточие Единства. Без Средоточия нет Единства, без Единства нет Средоточия.

Она немного помолчала, слегка напуганная своими словами, но закончила:

– Если природа здешнего Единства схожа с теми знаниями, что мне достались от отца, то Средоточие будет достаточно разумным для контакта. Но если ты навредишь его народу, он будет смертоносен.

Слова дочери Ирбиса я крепко намотал на ус и, на всякий случай, постарался за весь день как можно меньше ходить, чтобы не навредить камням. Хорошо, что мы здесь без костра. Но вниз, чтобы поставить силки ближе к подножию, я спустился. Наверху силки так и остались нетронутыми. Как не заметил я ни единой птицы на этой горе.

Похоже, всё местное зверьё избегает вершины этой горки. И мы вскоре узнаем, почему.

Едва небо потемнело, и над головами зажглась полоса Млечного пути, как вся гора слегка содрогнулась. Мягко, но неумолимо. Почему-то у меня возникло чувство, которое бывает, когда ты видишь, как рядом с тобой кто-то потягивается после долгого сна. Довольно приятное ощущение.

Чтобы наблюдать дальнейшие события, мне не понадобилось прибегать к истинному зрению. И без него было видно, как по ВСЕМ камням на вершине лысой горы пробегают мягкие волны зеленовато-коричневой энергии. И эти волны концентрируются в том самом приметном булыжнике. Гора ещё раз мягко вздрогнула, а затем камень пришёл в движение.

18. Друг, за мной пошли, айда. Впереди – кров и еда.

Во сне дочь волхва падала. Бесконечно долго. Сверху, медленно отдаляясь и уменьшаясь, сияло яркое, яростное пламя. Сначала это был пожар, затем – костёр, потом – слабое пламя свечи. Оно уменьшилось до размера тусклой звезды на небосводе, но так и не исчезло полностью. А потом она заметила ещё одну такую же звёздочку. Другую, десяток, сотню. Весь небосвод над её головой постепенно превратился в яркий, заполненный мириадами звёзд узор.

Отрешённо, с каким-то безразличием, она поняла, что, если бы у неё была вечность, она бы смогла узнать из этого узора всё. Правду о жизнях давно умерших людей. Судьбы и мечты тех, кто живёт сейчас. Все возможные варианты будущего тех людей, что ещё не родились, и, быть может, не родятся никогда. Истина о том, кто и зачем сотворил этот мир. Тайна, кто и зачем разрушил прежнюю людскую цивилизацию. Эти и многие другие вещи она могла бы узнать, если бы пожелала.

Но ей было всё равно.

Ведь она не просто летела вниз, прочь от пламени, боли и страха. На самом деле, если бы она могла взглянуть на себя со стороны, то девушка бы увидела, что она не падает, а лежит на странной чёрной субстанции. Эта субстанция действительно двигалась вниз, но очень осторожно, почти нежно. Словно боясь навредить девушке. Тюн могла бы назвать своё ложе обретшим жизнь воплощением самой стихии тьмы, но ей было всё равно. Тьма не могла задерживаться в одной форме и постоянно менялась. Тёмное, чернее туч в ночную грозу, облако, превращалось в камень. Твердый, как самые древние горные породы, но вместе с тем тёплый и мягкий, словно сотканный заботливыми руками ковёр. А этот камень растекался чёрной маслянистой жидкостью. По краям эта жидкость топорщилась вверх постоянно движущимися шипами.

Все эти метаморфозы не оказывали никакого воздействия на девушку.

Так что она продолжала безмятежно опускаться куда-то вниз.

Что с ней происходит?

Зачем она опускается?

Что её ждёт внизу?

В иной ситуации она наверняка задалась бы этими вопросами.

Но сейчас ей было всё равно.

Если бы только не этот назойливый шёпот в её голове. Шёпот, от которого в мозгу становилось щекотно. Он говорил разные слова, но его смысл всегда сводился к одной-единственной мысли:

– Ну же, хозяйка, не сдавайся, живи. Прошу тебя.

Этот голос казался очень знакомым и даже родным. А ещё от него, словно изнутри, чесалась голова. Апатия цепко держала её в своих лапах, но уж больно эта щекотка была назойливой. И раздражала. Настолько, что девушка неосознанно смогла дотянуться рукой до головы, чтобы размеренно, чуть ли не издавая стон наслаждения, почесать её.

И это неожиданно сильное чувство наслаждение пробило окутавшую разум девушки пелену безразличия.

Она нахмурилась и слабым голосом произнесла куда-то в пустоту:

– Спасибо. Уйми свой голос, прошу. С ума сводит эта щекотка.

Мгновение спустя она почувствовала, что в её щёку уткнулся махонький чёрный носик её духа-защитника. Девушка почувствовала, что из её глаз бегут слёзы и слабо улыбнулась:

– Я тоже рада быть живой. Где мы?

Едва утих звук её голоса, как девушка перестала падать. Мягкий свежевыпавший снег остановил её неторопливый спуск, а огни костров над её головой превратились в усыпанный звёздами небосвод.

Раздался скрип давно не смазанной двери, в глаза ударил слабый свет горящей свечи. После вековечной тьмы, окутывавшей её всего пару секунд назад, этот слабый свет казался ярче полуденного солнца.

На мгновение ей почудилось, что на неё сзади направлено чьё-то пристальное внимание, но, оглянувшись, уткнулась взором в плотную снежную пелену.

Затем на девушку упала тень, слегка приглушившая льющийся из раскрытой двери свет. Но он всё ещё был слишком ярким для той, кто мгновение назад была окутана извечной тьмой, так что Тюн не смогла разглядеть, кто же вышел её поприветствовать.

Зато она услышала голос старушки, ещё более скрипучий, чем петли недавно раскрытой двери:

– Ну здравствуй, юная хозяйка тьмы.

*******

Камень, наполненный самой сутью стихии земли до краёв, излучал мягкий зеленовато-коричневый свет. И он перемещался по поляне. У него не было ног, он не катился, и, я в этом был абсолютно уверен, не парил в воздухе. Но он просто менял своё положение в пространстве, внешне оставаясь неподвижным.

Не обращая внимание на меня и моих спутников, дружно притихших в кустах на краю поляны, Средоточие с какой-то крайне деловитой целеустремлённостью неторопливо двигалось по спирали, смещаясь от центра к краям поляны. И оно не просто двигалось. Словно садовник, оно деловито выдергивало из земли все попадавшиеся на его пути ростки, не пропуская даже самой малозаметной травинки. При этом, растения вырывались из земли, казалось, словно сами по себе. Затем они мгновенно прилипали к поверхности камня и буквально на глазах иссыхали до состояния невесомого праха.

Тревожащая картина, если честно: что случится со мной при контакте с этим Средоточием? Уверен, мне это не понравится. Если переживу. А ведь мне надо как-то узнать у него, каким образом можно восстановить некое Единство стихии холода. Чем бы оно ни было.

Нет, я понимаю, что здесь единством выступает вся обширная поляна, усыпанная камнями самых разных размеров. Но почему это единство сформировалось именно здесь?

Как бы привлечь его внимание, не вызывая агрессии? Пока что это Средоточие кажется очень ревнивым на территории своего Единства. Надеюсь, он не атакует, если мы останемся за пределами этой поляны.

Дав своим спутникам знак отойти подальше, и быть готовыми бежать, я выпрямился и громко произнёс:

– Приветствую хозяина сей земли.

Камень никак не отреагировал на мои слова.

И правда, чего это я? Не факт, что он вообще способен слышать. А если и способен, то, кажется, звуки должны быть погромче и более привязанными к земле.

Попробуем по-другому. Сконцентрировавшись на медленно двигающемся каменном Средоточии, я постарался обратиться к нему мысленной речью. Так, как делал это с Яркын и Бобиком:

– Приветствую хозяина сей земли.

О, он остановился.

Не успел я обрадоваться, как вновь напрягся: камень начал медленно поворачиваться. Словно искал источник нового звука. Не прошло и минуты, как он безошибочно уткнулся в меня взглядом. Странное ощущение: перед тобой – большой камень, а все органы чувств кричат о том, что он на тебя пялится. Кажется, я почувствовал его удивление.

В моей голове раздался его голос. Безмолвная речь в его исполнении звучала очень необычно. Все согласные напоминали удары камней друг о дружку, а гласные – свист ветра между ними:

– Я не хозяин. Я пастырь.

Признаться, я думал, что наладить с ним контакт будет сложнее. Попробую закрепить успех:

– Твоя паства – все создания Земли, что населяют это…поле?

– Да.

– Мне нужна твоя помощь. В моей душе живёт паства, только это не создания Земли, а часть от сути Холода. Они потеряли своё поле. Их лишили Единства. Как им помочь?

После моего вопроса воцарилась тишина. Минута, пять, десять… Когда я отчаялся и уже собирался вновь задать вопрос этому каменному пастырю, как он ответил:

– Создай новое поле.

И этого я ждал столько времени? Ну, хотя бы он не обиделся, и не отказывается от попыток помочь. Уточню:

– Как?

На сей раз тишина длилась совсем недолго, словно Средоточие до этого долго подбирало смысл, а потом сжало его до понятного (правда, лишь ему самому) уровня. А теперь ему было нужно лишь раскрыть пошире свои слова:

– Найди место, где стихия льда сильна и свободна. Зайди в него. И выпусти гостей своей души. Но без Средоточия паства зачахнет и растворится в мироздании.

Кажется, я понял, в чём загвоздка. Но вдруг я ошибаюсь?

– И где я могу взять Средоточие?

Ответ прозвучал мгновенно:

– Стань им.

Ну разумеется. Просто замечательно! Прекрасно, подгорные духи всех вас забери! Всегда мечтал превратиться в снеговика. Может, мне ещё морковку в зубы взять для верности, а то что за снеговик, да без морковки? Ладно, Тим, спокойно, может, не всё так плохо. Решено, уточню:

– Средоточием может стать кто-то другой?

– Может.

И снова тишина. Спокойно, дыши, ты разговариваешь с камнем, который, как пастух, пасёт другие камни. Так, попробуем его подтолкнуть:

– Но…

Камень странным образом дернулся влево-вправо. Не знаю, что это была за эмоция, но мне она больше всего напомнила аналог разочарованного покачивания головой. Тем не менее, он подхватил-таки мои слова:

– Но паства уже в твоей душе, а Единство сохранится.

Все, вопросов больше не имею. Точнее, вопросы-то у меня имелись, да вот только желание их задавать как-то резко испарилось. Пожалуй, можно и откланяться. И держаться подальше от своего нового знакомого. Уж больно неприятно и быстро он расправляется со встреченными ростками.

Сказано – сделано. Кланяюсь Средоточию со словами:

– Благодарю тебя за мудрость и не смею больше отвлекать.

Ответных слов я не дождался. Зато пропало ощущение, что на меня пялится камень, а сам собеседник медленно развернулся вокруг своей оси и продолжил наворачивать круги вокруг вершины сопки.

Пожалуй, и нам пора идти дальше. Еды здесь нет, и не предвидится. Собеседник полезный, но слишком чуждый. Да и скучновато – даже камнями вниз лучше лишний раз не кидаться.

За прошедшую пару дней нашего вынужденного сидения на вершине лысой горы большая прячущегося между деревьями снега окончательно растаяла. По склонам, задорно подмигивая бликами в лучах весеннего солнца, сбегали бесчисленные ручейки. В низинах они сливались воедино, устремляясь куда-то в сторону давно примеченной реки. То здесь, то там, расплывались огромные лужи. Неглубокие, с липким, неохотно отпускающим ноги, дном, да ещё и заполненные ледяной водой.

Тем не менее, промучавшись пару часов, мы смогли выйти на протяженную гряду невысоких холмов, свободных от деревьев и создаваемой ими тени. Земля там была посуше, чем в других местах. И намного лучше, чем раскисшая торговая тропа, глубокие колеи на которой были до краёв заполнены бурой жижей.

Ещё заметный отсюда тракт, хоть и вёл в целом на запад, теперь плавно загибался севернее, идя вдоль изгибов бурной реки, которая до последнего была скрыта от нас холмами и горками. Гряда холмов, по которой мы могли передвигаться, уходила ещё севернее, удлиняя наш путь. Но выбирать не приходилось. Всяко лучше, чем голодными сидеть на вершине сопки в компании ожившего камня.

Периодически я замечал различных зверей на других холмах или горках. В километре на север, на одной обширной, уходящей за горизонт, плоской сопке паслось огромное стадо каких-то незнакомых животных. Между нами протекала не очень широкая, но бурная горная речка, так что мои спутники могли лишь провожать добычу голодными взглядами.

Я же просто пытался понять, кого вообще вижу перед собой. Они походили на каких-то коротконогих косуль размерами. Но у них были длинные, слегка завитые, не ветвящиеся рога. А ведь в это время года у оленей вообще обычно рогов нет. Морды у них тоже показались мне какими-то странными. Огромный нос, свисающий вниз как настоящий хобот. Через минуту я понял, что это, видимо, действительно хобот: один из зверей довольно ловко почесал свою спину этим носом.

Хм, а я ведь слышал о них. Правда, у них, по идее, не хобот должен быть, а просто толстый и массивный нос. Как же они называются… Точно, это сайгаки!

Они, кстати, совершенно не проявили страх или хотя бы беспокойство от близости громадного пса, человека и снежного барса. Даже наоборот, они, словно в издёвку, постепенно собрались поближе к нам и сопровождали нас, оставаясь на своём холме. Видимо, скучно здесь ждать, пока распутица закончится. Понимаю их. Пускай развлекаются, как могут.

Я так засмотрелся на этих невольных соседей нашего путешествия, что внезапный прыжок Яркын куда-то вперёд и влево совершенно застал меня врасплох. Боковым зрением я всё же заметил движение и повернул голову в ту же сторону. И обомлел.

Подгорные духи! Это когда она успела так навостриться?

Дочь Ирбиса стояла метрах в пятнадцати от нас, а в её зубах трепыхался здоровенный заяц. Настолько здоровенный, что юная охотница не смогла оторвать его от земли. Впрочем, зайцу это не помогло, ведь с настолько свёрнутой в бок головой долго не живут. Она сломала его шею с одного прыжка! Даже досадно как-то, что я не успел рассмотреть его во всей красе.

Лишь затем я заметил ещё одну деталь, лишнюю для зайца: на его лбу красовался длинный белый, закрученный спиралью рог. Хорошо, что Яркын не напоролась на него, там длины только с полметра, а кончик, кажется, не уступает в остроте наконечнику копья.

Дочь Ирбиса довольно потешно пыталась выпятить вперёд грудь, не выпуская добычу из клыков. Не, ну так-то она и правда может собой гордиться. Идеальная охота идеального хищника. Можно и нужно похвалить:

– Потрясающе! Уверен, твой отец бы сейчас тобой гордился.

Бобик после моих слов бросил взгляд в мою сторону. Я, честно говоря, не понял, чего в этом взгляде было больше: осуждения, или всё же одобрения. Может, он и сам не был уверен в этом.

Затем он вернул своё внимание к подопечной, молча подошёл к ней и слегка склонил голову в поклоне. Яркын после наших похвал смогла-таки важно выпятить грудь и оторвать зайца от земли целиком. Правда, ненадолго, учитывая, что заяц был побольше неё во всех своих габаритах. Медленно и неумолимо он опускался вниз, как бы ирбис не старалась удержать добычу.

Впрочем, пёс не растерялся, перехватил тушу в районе груди, после чего дочь Ирбиса с благодарностью во взгляде отпустила свой законный трофей. И даже в пасти, безо всяких преувеличений, чудовищного пса, заяц смотрелся внушительно.

Ещё бы поджарить его…

В животе заурчало, а через несколько секунд эхом откликнулись Бобик и Яркын. Да, ребята, мы друг друга хорошо понимаем.

Однако никаких дров в округе не было. Холмы были лысыми, а мокрый чахлый кустарник даст много дыма, но слишком мало жара, чтобы пропечь мясо хоть немного. Ну ладно, нам не впервой.

Через полчаса мы уже смачно вгрызались в зайчатину. Мясо было жестким, как у медведя. Но намного вкуснее, чем медвежатина. Шкурку я бережно снял, предварительно отделив рог зайца от головы. Трофей интересный, может для чего и сгодится. А ещё я, с согласия Яркын, смастерил и повесил ей на шею амулет – заячью лапку. Вместо верёвки использовал тонкую полоску заячьей же шкурки, которую я аккуратно зачистил от мездры и от лишнего меха. И как память о первом настоящем и полностью её трофее. Да и удачу этот амулет должен притягивать.

Под вечер мы дошли до конца гряды. Холмы плавно снижались, открывая перед нами просторную долину. По её дну извилисто петляла небольшая речка, южнее втекавшая в ту реку, вдоль которой шёл тракт. Там же через эту преграду был переброшен крепкий с виду бревенчатый мост.

На следующий день мы вернулись к тракту, который теперь вновь забирал к югу. Земля все увереннее подсыхала, так что мы уже смогли шагать, не таская с собой груз в несколько килограммов глины на каждой ноге. Через час холмы на дальнем, южном берегу реки расступились, и мы увидели окраины руин небольшого городка. Груды серого рассыпающегося камня, укрытые обширными зарослями какого-то вьющегося растения. Непростого растения: его листва была очень густой и неестественно ярко-зелёной, даже сейчас, когда в иных местах сквозь землю только-только пробиваются первые ростки. Уверен, этот вьюн смертельно опасен, как и всё необычное в руинах городов. Хорошо, что мы идём по другому берегу.

Вообще, чем ближе мы приближались к первому городу в моей жизни, тем сильнее нарастало моё беспокойство. Дело не в страхе, с ним-то я как раз умею справляться. Дело в том, что всё, что я знал о городах, я слышал из третьих уст. Чем-то делились старики, что-то нам рассказывали забредавшие торговцы или путешественники. Вот только можно ли верить этим рассказам? Кто-то наверняка приукрашал и сгущал краски, рассказывая об опасностях, которые он героически преодолел. А кто-то мог и наоборот, недоговаривать всей правды.

Поэтому я понимал, что, как бы я ни старался оттянуть знакомство с опасностями мёртвых городов, этот момент близился с каждым пройденным километром пути. Кстати, хоть все и называют старые города мёртвыми, как раз мёртвыми они и не являются. Просто они мертвы для людей, которые в ужасе сбежали из прежних мест жизни. И в самом начале новой эпохи, и уж тем более сейчас жизни в них, наоборот, стало слишком много. И чем больше город, тем обильнее она там разрослась на смертях людей. А мне, по всей видимости, предстоит забраться в самое сердце по-настоящему огромного города. Того, который на свою погибель решили разграбить алчные безумцы. Осталось лишь добраться до него.

Вскоре торговый тракт стал идти по неплохо сохранившейся древней дороге. Никогда не думал, что простое наличие твердой поверхности под ногами может принести столько удовольствия. И мы, впервые за несколько недель, смогли идти вперёд с нормальной скоростью. И на следующий день мы вышли к каменистому берегу давно запримеченной большой реки. Лёд уже сошёл, но от воды несло холодом.

Вдоль берегов я замечал остатки каких-то зданий, давно разграбленные за два столетия запустения. А ближе к вечеру мы вышли к первому поселению по эту сторону гор. Довольно крупному поселению, к слову. Невысокая, но крепкая на вид стена, сложенная из каменных глыб, перегораживала сухопутный проход на полуостров. Но от тракта туда ответвлялась отчётливая тропа, и я решил: почему бы и не заглянуть? Если повезёт, разузнаю, куда мне идти и как перебраться через реку.

Заметили нас, похоже, издалека. Едва мы подошли к тяжелым запертым воротам, как с нависающей над нами стены раздался голос. Кто бы там ни был, говорил он со слегка ленивой, но, вроде как, радушной интонацией. Пусть и частил, не давая вставить и слова:

– Ай, какая компания интересная, да? Северянин, да ещё в сопровождении настоящего снежного барса и… это кто вообще с тобой, а, Северянин? – Поддавшись, наконец, любопытству, из-за края стены выглянул и обладатель голоса. Широкое, слегка приплюснутое лицо, черные взъерошенные волосы, смуглая кожа и узкие, словно прищуренные раскосые глаза. Но в следующую секунду он рассмотрел наконец Бобика, и глаза сторожа открылись столь широко, что я даже запереживал, как бы они вообще не выпали наружу. От изумления он перестал тараторить:

– Это что, собака?! Ты как вообще живой ещё? – Он перевёл взгляд на меня и снова прищурился, на сей раз – с хитрецой, и спросил. – Неужто приручил? Научишь? – Он снова на секунду призадумался, словно что-то прикидывая, – Хотя как ты вообще такую тушу прокармливать умудряешься? Нет, Северянин, пожалуй, не надо меня учить. Всё равно лень будет возиться.

В следующую секунду его взгляд посерьёзнел, а из голоса исчез всякий намёк на дурашливость:

– За зверей своих отвечаешь головой. Если они кого поранят или задерут – не обессудь, взыщем по полной, а их самих убьём. Клянёшься ли ты, Северянин, соблюдать законы гостеприимства и ручаешься ли ты за своих спутников?

Я спокойно встретил его взгляд и кивнул:

– Я, Тимофей из рода Ирбиса, клянусь, что буду свято чтить законы гостеприимства, пока нахожусь на вашей земле. Ручаюсь своей головой (а чем же ещё, у меня толком ни денег, ни иных ценностей. Шкурки – не в счёт), что мои спутники, Яркын и Бобик, будут вести себя прилично и не навредят никому.

Довольно крякнув, стражник пропал за стеной. Вскоре, однако, я услышал какой-то скрип со стороны ворот. Спустя секунду к этому скрипу присоединился голос:

– Не стой столбом, Северянин, да? Ворота у нас крепкие, но тяжелые до ужаса. Засов я снял, подтолкни их со своей стороны.

Он не наврал: ворота на деревянных, плохо смазанных петлях, тяжело скрипели и едва поддавались, даже когда я надавил на них со всей силы. Впрочем, когда они, наконец, начали раскрываться, я понял причину их тяжести. Толщиной они оказались чуть ли не в мой локоть. Даже интересно стало:

– Это от кого вы так мощно отгородились?

– Всякое бывает, Северянин. Да. Тут ведь и степи недалеко, и горы совсем близко. Так что лезут порой… Осенью прошлой на нас вышел бык. Не знаю, на каких харчах он так откормился, но был раза в три поболее, чем собачка твоя, – он усмехнулся, заметив сомнения в моих глазах, и продолжил с какой-то грустью в голосе. – Видишь, доски на верхней части ворот не такие тёмные? Вот туда-то он и ударил своими рогами.

Я невольно хмыкнул: на высоте пяти метров от земли несколько досок действительно были заменены свежими, ещё не посеревшими от времени. Ещё один вопрос меня немного начал раздражать:

– Тебя как зовут-то, «Южанин»?

От последнего моего слова охранник расхохотался. Когда смех поутих, он ответил мне. И в его речи вновь появилась какая-то забавная, но слегка напрягающая манера:

– Ай, Карман меня зовут, Северянин. Это все знают, да. Вот и ты теперь, Северянин, знаешь, а то ходишь тут необразованный, прямо как варвар какой-то. – Заметив, что я с трудом удержал улыбку от его имени, он ткнул пальцем мне в грудь и с широченной улыбкой продолжил. – Но ты можешь звать меня Южанин, Северянин. Мне понравилось, да.

– Ага, держи карман шире.

Улыбка медленно сошла с его лица, явив мне выражение какой-то вселенской усталости, и такого же сильного, просто ангельского терпения:

– Ты думаешь, самый оригинальный, да? Обидел ты меня, Северянин. А я ведь к тебе со всей душой. – Он хлопнул меня по плечу, и продолжил. – Ай, но на твоё счастье, я очень добрый, это все знают, да. Помоги закрыть ворота, и пойдём. Я тебе всё расскажу-покажу, а ты уж, не обессудь, – очередной хитрый взгляд в мои глаза, – угости меня ужином да чем-нибудь согревающим в постоялом дворе. И все обиды как рукой снимет. Айда, помогай, ворота сами себя не закроют, Северянин.

Глава 19. Каждый кочевник желает знать, Куда от беды ему бежать

Осмотревшись за стеной, я не увидел рядом ни единого здания кроме небольшой сторожки, притулившейся возле ворот. Метрах в двухстах впереди натоптанная дорожка резко сворачивала налево, чтобы обогнуть десятиметровый белёсый каменный уступ и взобраться на его вершину. Само поселение находилось на вершине этого невысокого и удивительно ровного плато. Не удивлюсь, если местные все два века старательно выравнивали его поверхность и старались повысить плодородность земли на его вершине. Наверняка ещё и жирную почву с поймы местной реки поднимали на вершину, чтобы урожайность поднять. По крайней мере, невысокие заборчики, огораживающие участки перекопанной чёрно-бурой земли, пока ещё свободной от посевов, намекали на огороды. В центре каждого такого огорода стоял добротный, ладный дом.

Плато было длинным, навскидку, в пару километров минимум, но узким, не больше трёхсот метров. Домов я насчитал три десятка, но все они стояли поодаль от прохода наверх. Рядом с нами была большая утоптанная площадка, пустая в это время года, да сразу за ней – двухэтажный постоялый двор. Стены первого этажа были сложены, по всей видимости, из местных камней, а второго – из кирпича.

Туда-то и повел меня новый знакомец. Он ни на секунду не замолкал, рассказывая о том, как славно, но скучно ему здесь живётся. Мол, место настолько хорошо защищено, что даже кентавры к ним не суются. Памятуя о наставлениях Девятихвостой, я изобразил искреннее удивление и решил расспросить про них подробнее. Манера, с которой собеседник вёл разговор, оказалась заразительной:

– Южанин, расскажи мне про кентавров. Я слышал о них, но никогда не видел. Да и сложно поверить, что они существуют, если честно.

– Ай, знаешь, Северянин, я и сам глазам не верю каждый раз, как вижу их, да... – протянул он, о чем-то призадумавшись на пару секунд. – Снизу – всё, как у коня, а вот сверху торс человеческий. Бегают быстро, из лука на полном скаку зайцу в глаз попадают с тридцати шагов. Сильные воины, да…

Он снова о чём-то задумался, и я уже было хотел подтолкнуть его, но он сам справился с возникшей заминкой:

– Да вот только все они, как один, гордые до ужаса. Ай, гордые, вспыльчивые и недобрые, да. Прошлым летом я дежурил на воротах, к нам пришло их целое стадо. И главный из них, здоровенный конь, вышел к стене, гаркнул, чтобы их открывали, да так на меня посмотрел… Веришь, я на стене стоял, смотрел на него сверху, а он так глянул свысока, словно я муравей какой возле его копыт. Ай, ладно хоть гостил у нас воевода один, у которого дружина крепкая как раз рядом была. Попросили их на стены выйти, дабы отвадить кентавров. Те и ушли, и даже не барагозили почти, да. Но страшно было, Северянин, врать не буду. Он уже стрелу на тетиву наложил, до того злился, что ему врата не открывают.

– И часто они у вас пробегают?

– Да нет, Северянин. К счастью, мы на самом краешке степей стоим, им сюда несподручно бегать. В основном они здесь как наемники в чьей-нибудь охране. А на службе им гордость не позволяет филонить, это у них не отнять, да. Ай, вот только прошлым летом они что-то зачастили. И не только у нас, да.

Тем временем мы добрались до постоялого двора и устроились за столом. Я отдал трактирщику недавно добытую заячью шкурку и попросил хороший ужин для нас с Карманом, ночлег, да припасов в дорогу. Получив свою порцию, я попросил ещё покормить Бобика и Яркын, которые остались снаружи. С дозволения хозяина, они разместились на ночлег в пустующих конюшнях.

Расправившись с едой, я продолжил расспрашивать собеседника о кентаврах:

– Может быть ты слышал что-нибудь, почему и куда они зачастили?

– Ай, да мутная там какая-то история, Северянин. Говорят, что они разграбляют большой город на юге. Самый большой в Казахстане. Страна так, называлась, что здесь была последней. Теперь же просто великая степь, как было испокон веков.

Я кивнул, подтверждая, что слышал эти названия, но постарался вернуть разговор к интересующим меня вопросам:

– А что с тем городом сталось двести лет назад, ты не слышал случайно, Южанин?

Собеседник почесал затылок, прихлебнул браги из кружки и пожал плечами:

– Ай, плохое там случилось что-то, очень плохое, да. Но место то гиблое, так что уже давненько никто ничего о нём не знает. А кентавры молчком об этом. О несметных богатствах – это они охотно говорят, да. О плохом молчат.

Тут Карман вновь замолчал и пристально посмотрел мне в глаза, приподняв одну бровь. И спросил, на сей раз без своей лёгкой дурашливости:

– Ты поэтому меня так подробно о них расспрашиваешь, да, Тимофей? Хочешь попасть туда, найти богатства и славу? – Он покачал головой, сделал глубокий глоток хмельного напитка и тяжело выдохнул. – Смерть ты там найдёшь, и ничего, кроме неё. Ведь кентавры уходят оттуда с разными трофеями и товарами, а вот возвращаются всегда налегке. Зато в компании новых глупцов, польстившихся на древние безделушки.

Ощутив уважение к собеседнику, удивительно точно понявшего ситуацию, я твердо посмотрел ему в глаза и покачал головой:

– Такой большой город – последнее место, где я бы хотел оказаться. И славы я не ищу. Но, так получилось, что зимой с ними ушёл один мой хороший товарищ. И, если он ещё жив, я вытащу его оттуда. Должен вытащить.

Ещё больше посерьёзнев от моего признания, привратник уткнулся в меня взглядом и замолчал, явно о чём-то раздумывая. Я решил его не торопить, спокойно прихлёбывая душистый травяной отвар. Не зря, ведь он дал на удивление дельные советы. Жаль, что не всем из них мне удалось последовать:

– Теперь слушай меня внимательно, да. Самое главное – ни в коем случае не верь кентаврам, какими бы радушными они не казались. Нае... обманут, обдерут, как липку. Ай, лучше всего будет, если ты с кентаврами разминёшься. Да, они знают все тайные тропы и с ними ты дойдёшь до своей цели на месяц быстрее, но я бы предпочел умирать от жажды, чем быть сытым с такими попутчиками. Они ведь и в рабство могут тебя взять ближе к тому городу, и ни у одного кентавра совесть и не почешется. Да и со зверьём твоим не знаю, как они поступят. Хотя закон степи говорит ясно: увидел собаку – убей. А ирбиса молодого любой вождь захочет на цепь посадить да бахвалиться перед всеми. Поэтому второе – как раз про твоих спутников, да. Где-то через неделю отсюда вы выйдете на ровную местность, и там вам лучше разделиться. След они не потеряют, я надеюсь, так что пусть идут в целом дне пути за тобой, от греха подальше. Ещё лучше, если вас два-три дня будет разделять, – он прищурился и уточнил. – Им же хватит смекалки для такого?

Я кивнул.

Карман повторил мой кивок, словно мой ответ лишь подтвердил его подозрения, и продолжил:

– Про те дальние земли я знаю мало, так что не буду советовать про них ничего. Матушка моя всегда говорит, лучше промолчать, чем давать дурной совет, да. Ай, зато про окрестности могу тебе подсказать. Иди вниз вдоль реки, там неплохо дорога каменная сохранилась. Там скоро ущелье начнётся, а за ним – руины города. Достаточно большие руины, чтобы никто к ним не лез. И ты туда не лезь, если жить хочешь. Там есть мост через реку, и есть те, кто за плату проведёт живым через город. Но зачем платить, если можно не платить, да, Северянин? – Он подмигнул мне, а потом наклонился поближе и заговорщически зашептал. – Тебе вообще не надо до этого города идти, тут есть надёжная переправа ближе. Дорога железная, и мост под ней крепкий до сих пор. Возле тракта-то все железо хорошее поснимали ещё сотню лет назад. За ещё сотню лет и следов этой дороги почти не осталось. Но я знаю тайный знак. И ты сейчас узнаешь, Тимофей. Но только поклянись, что никому эту тайну не откроешь.

– Клянусь, что никому ни словом, ни делом, не выдам тайну, что ты желаешь мне доверить, Карман.

Серьёзно кивнув, принимая мои слова, он открыл мне путь к потайному мосту:

– В дне пути отсюда ты на старой дороге увидишь три металлических знака. Первый, длинный указывает на поворот к заброшенным садам, второй, красный круг просит остановиться, а третий - простой столбик ржавый, а знак лежит возле него на земле. Между вторым и третьим знаком где-то три сотни шагов. Тебе же надо сделать примерно двести шагов и резко повернуть влево на булыжник, окруженный кустами. С дороги не видно, но сразу за этим камнем вниз уходит курумник, по нему можно спуститься, и не оставить никаких следов. Оттуда снова иди вниз по течению Иртыша. Как увидишь ржавые рельсы на земле, значит, ты уже почти на мост вышел.

За мостом иди по железной дороге, пока рельсы и горы окончательно не кончатся. Это ещё дня три-четыре. Со зверьми лучше всего расстаться именно здесь. Пусть они подождут пару дней, и потом следуют за тобой. Ай, кстати, набери в горах побольше воды, в степи с ней даже весной может быть грустно, да. Рельсы кончатся - тебе идти куда-то на юго-запад, тут уже сложно что-то точное советовать. Можешь пойти сразу в эту сторону, а можешь пойти дальше по следам железной дороги, пока на торговом пути не окажешься. Я бы второе выбрал, так хоть не заблудишься. Как-то так получается, Северянин.

Получив настолько подробную инструкцию, да ещё и узнав, как изрядно сократить дорогу, я порылся в сумке и положил на стол перед Карманом недавний трофей Яркын – витой рог того странного зайца. И добавил:

– Спасибо тебе за помощь и науку, Южанин. Денег у меня нет, но, думаю, ты легко продашь его любому торговцу.

Мяться и отнекиваться он не стал, с улыбкой принял дар, покрутил его, дотронулся острым концом до пальца, хмыкнул в ответ на выступившую капельку крови, понюхал рог, и степенно кивнул. А затем с вернувшейся дурашливой манерой разговора продолжил:

– Ай, Северянин! Вижу, знаешь ты цену добрым словам и хорошему совету. Уважил ты меня, да, – он вновь посерьёзнел. – Хороший ты человек, Тимофей. То ли очень хороший, то ли очень глупый, то ли очень дикий. В людей веришь, – покачал головой мой собеседник. То ли с осуждением, то ли с восхищением, то ли с жалостью. – Трудно такому выжить в дикой степи. Вот ты меня благодаришь, подарки делаешь… А что, если я тебе не легкий путь подсказал, а к товарищам-душегубам дорогу указал?

Я нахмурился, на что собеседник мне подмигнул:

– Ай, да не дрейфь, Северянин. Карман никого не обманывает в серьезных делах. По мелочи – это да, это я могу, да. Ай, ну там, чтобы за ужин не платить, да выпить на халяву. Но зла я не желаю и не делаю никому, кто сам ко мне не со злом.

Не совсем понимая, к чему он клонит, я прищурился и упёрся взглядом в его глаза. Кармана это не смутило. Но вот голос его снова стал запредельно серьёзным:

– Считай это бесплатной наукой. Не надо слепо верить всему, что тебе говорят. Может, в твоих родных северных краях и не принято обманывать гостей, но здесь законы гостеприимства мало кто чтит. Ведь что такое дом у кочевника? Его дом – поле под копытами скакуна, небо над головой и ветер, что гонит облака за горизонт. Для них ты здесь уже гость. И гость непрошеный, который без спроса ходит по их дому.

Меня эта «наука», признаться, просто шокировала. Как это так, дом – вся степь? В смысле, незваный гость?

Заметив моё смятение, собеседник с грустной улыбкой кивнул:

– Не забывай об этом, Тимофей. Особенно когда тебе радушно предлагают пищу, кров и помощь в пути. Помни при каждой встрече с кем бы то ни было в степях. Помни, тебя не защищают никакие обычаи. Ведь ты уже их нарушил в глазах хозяев.

Мы просидели в постоялом дворе почти до заката. На мои предложения вернуться к воротам и продолжить беседу там Карман отмахивался, говоря, что все уладил со своим напарником (которого я по итогу так и не увидел, ни заходя в это поселение, ни покидая его). Называли они его, кстати, Нагорком. Я оценил: хоть оно и звучало странновато, но этому месту подходило идеально.

Разговор шёл легко и непринужденно. Я рассказывал о том, каково жить в сердце настоящих гор, ведь эти края были всего лишь предгорьями. Говорил я о наших обычаях, не особо и отличающихся от местных, рассказывал об интересных случаях на охоте и, лишь краешком, принижая значимость события, о своем пути. Упомянул я и об угрозе со стороны народов, чьими хранителями являются насекомые. Почему-то я был уверен, что одними Муравьями эта история не ограничивается.

Собеседника эта деталь заинтересовала, и он припомнил с пяток рассказов о том, как «знакомый моего знакомого» чудом спасся от народа Стрекозы (был, оказывается, и такой), а народ Осы впервые за пятьдесят лет основал новый улей. И даже не один. И да, они всерьёз называли свои поселения ульями. Похоже, в мире действительно намечается что-то неладное. Знать бы ещё, к чему следует готовиться…

Хотя я за этот день наговорил больше, чем за все время с того дня, как я покинул трактир волхва Игоря, по большей части я выступал в роли слушателя. Ведь Карман за словом в карман не лез. Хоть он и прожил всю жизнь в одном местью, привратник оказался настоящей кладезью всевозможных слухов, историй и баек. Многому из его рассказов не верил, я уверен, даже он сам. Впрочем, это не мешало тому с предельно серьёзным видом обижаться на высказываемые вслух сомнения. Однако надолго его не хватало, и уже через несколько секунд он прекращал изображать обиду, чтобы поделиться очередной сплетней.

В какой-то момент разговора я спохватился и решил уточнить у собеседника, не разгневается ли их хранитель за то, что я привёл на его земли двух непростых зверей. Карман же после этого вопроса лишь покачал головой со словами:

– Ай, Северянин, теперь я и правда вижу, что ты из самой глухомани, да. Мы ж не язычники, чтобы зверью поклоняться. Есть Всевышний, и он защищает нас от Нечистого, и от того, чтобы стать подобным Нечистому.

Не могу сказать, что после его слов моя картина мира рухнула, но она точно пошатнулась. Никто из взрослых, ни мои родители, ни Старый Ирбис, никто и никогда не говорил о том, что можно жить как-то иначе! Мы были связаны с Хранителем незримым договором, и он оберегал нас от посмертного влияния добычи… Но здесь и сейчас я говорил с человеком, у которого всего этого не было…, да он и выглядел, пожалуй, более человеком, чем я сам. И это даже без учёта шрамов, оставленных снежным человеком.

Карман явно увидел и понял моё смятение, поскольку неожиданно с кряхтением поднялся на ноги и позвал за собой:

– Айда, Тимофей. Покажу и объясню всё.

На улице он, не говоря ни слова, поманил меня за постоялый двор. А там он указал вперёд и спросил:

– Видишь самый дальний, и вместе с тем самый высокий дом, весь из камня?

Я кивнул, а он продолжил:

– Это – наш храм. Не мечеть, не церковь, а просто храм. Святое место. Все наши каждый день ходят туда и молятся. И после молитвы становится как-то легче и лучше. И телу, и душе, да. Я каждое утро туда прихожу. Защищает нас Всевышний от зла.

Кое-как уняв скачущие в голове мысли, я решил разузнать подробнее:

– И что, все в степи живут под защитой Всевышнего?

Карман покачал головой, сплюнул и с искренней горечью проговорил:

– Если бы, Северянин. Если бы… – опустив взгляд в пол он помолчал секунд двадцать, прежде чем продолжить, всё так же не отрывая взора от земли. – Гордый народ здесь жил. Гордый, и глупый. Многие давным-давно отринули все высшие силы и решили жить своим умом. Немало тех, кто рад был переменам в себе. Ведь они становились сильнее, быстрее, опаснее... Они искали особых зверей, чтобы одолеть и забрать их силу. Ну а что с каждым побежденным зверем сами всё больше походили на зверей – то их не шибко беспокоило, да.

Вспомнив Су Ясе, я ощутил холодную щекотку ужаса вдоль позвоночника и нахмурился:

– Неужели кто-то из них до сих пор жив, ведь две сотни лет прошло?

Привратник глянул на меня исподлобья и цокнул языком:

– Не должны были. Однако слухами степь множится. Говорят, где-то до сих пор жив первый из кентавров, и что все они род от него ведут. И знаешь, что? Никто никогда не видел кентавров-женщин. И что-то мне подсказывает, что спрашивать у них о причинах такого не стоит.

Тут он встрепенулся, выпрямился и подмигнул, вернувшись на любимую стезю. Стезю сплетен и слухов:

– Ай, чёрт с ними, с этими кентаврами. С ними-то понятно, что ничего не понятно, да. Но есть и другие люди, ставшие монстрами. Где-то на западе в степях есть город. Мёртвый город, как водится. Люди его обходят широкой дугой, и правильно делают. Но боятся они не зверья, а хозяина города. Одни говорят, что это великан, ведь ростом он выше, чем двухэтажный дом. Другие говорят, что он, конечно, высок ростом, но не настолько огромен. Стремительный как сапсан, сильнее любого быка, и свирепее стаи бешеных собак. Те, кому повезло заметить хозяина издали, говорят, что у него голова быка и тело человека. Он утаскивает с собой любого, кому не повезёт попасться ему на глаза. И никто больше несчастного не увидит. Но еще долгие часы над городом будут раздаваться его крики.

Я хмыкнул, а Карман, кажется, понял, что его унесло куда-то не туда, направился обратно к столу в постоялом дворе, где вернулся к рассказу о том, как здесь люди справляются:

– Общий признак у нас в степи один: оседлые поселения почти всегда верят во Всевышнего. Хотя бывают и звериные народы, которые живут под крылышком какого-нибудь особенного животного. Кочевники во всевышнего не верят, так что выглядят они… – он замялся, подбирая слово, – очень по-разному. Даже одно племя выглядит как солянка, а не как единый народ. Но друг за друга стеной стоят. В целом, они худо-бедно справляются.

Замолчав, мой словоохотливый знакомый вновь посерьёзнел и добавил:

– И ещё кое-что, Тимофей. Слышал я, Хан у кочевников появился. А раз его Ханом признали, значит, все племена признают его вождём всей Степи. Так мало того, он ещё и с кентаврами союз заключил, так что под ним сейчас всё дикое поле, – он нервно почесал кончик носа и закончил мысль. – Ты уж постарайся с ними не рассориться, иначе, чую, беды не миновать тебе.

Вскоре после этих слов Карман зазевал и направился домой, пообещав, что завтра мы с ним ещё поговорим, ведь он снова на воротах стоять будет.

Распрощавшись с ним, я проведал Яркын и Бобика. Они мирно лежали на теплой сухой соломе и были довольны жизнью. Дочь Ирбиса на моё появление вообще не отреагировала, крепко спя. А пёс, словно заботливый папаша, приоткрыл зрячий глаз и осуждающе посмотрел на меня, мол, «Видишь, ребёнок спит? Не буди, пусть отдыхает».

Я решил последовать их примеру и направился в свою комнату. Я упал на жесткий, заполненный всё той же соломой матрас, и почти мгновенно провалился в сон. Ночь прошла беспокойно. И, хоть я не запомнил почти ни одного сна, я то и дело просыпался, тяжело дыша.

Лишь под утро в памяти остались смутные образы. Я видел лисицу, сидящую в клетке. А рядом с ней – белоснежный заяц, на шею которого надета тяжелая железная цепь. Подле них на троне почему-то сидит Су Ясе с лицом Кармана. Потом я увидел Ярослава. Он сидел в своей комнате, уставившись невидящим взором в пустую деревянную стену. Из глаз моего друга текли слёзы. И перед самым пробуждением я ощутил, что на меня смотрит сама Тьма.

От этого чувства я и проснулся, и ещё довольно долго не мог отделаться от подозрения, что из теней в углах комнаты за мной кто-то или что-то наблюдает. Но даже истинное зрение не показало ничего необычного. После рассвета ощущение чужого взгляда наконец-то исчезло. И только после этого я с неохотой покинул кровать и начал собираться в дорогу. Что-то мне подсказывало, что мне едва ли выпадет шанс поспать в нормальной постели в ближайшие недели, если не месяцы. Но ещё сильнее внутри крепло ощущение, что время уходит. Не уверен, чье именно, и для чего, конкретно, но его точно оставалось всё меньше.

Когда я уходил, хозяин постоялого двора дал мне с собой туесок с дюжиной куриных яиц и мешок с десятком килограмм костей барашка. Как он сказал, «на сдачу» за ту шкурку, которой я с ним расплатился за ночлег. Когда я спустился к внешним воротам, мне навстречу выскочил Карман. Он широко улыбнулся и сказал:

– Ай, Северянин, вижу, выспался по-человечески – сам на человека стал походить, да! Ты когда будешь в дальних краях, всем говори о том, что есть такой посёлок Нагорок, что здесь всегда найдётся кров, сытный ужин и приятная беседа для любого гостя, – он подмигнул, засунул руку за пазуху и добавил. – Вот тебе от меня подарок на память. А то мне как-то неудобно. Только не потеряй. Обижусь.

С этими словами он наконец вытащил руку из-за пазухи. Там оказался небольшой кожаный тубус. Однако прежде, чем отдать его мне, он порывисто шагнул мне навстречу и крепко обнял. И в этот момент он негромко проговорил:

– Здесь не открывай, я не доверяю своему напарнику.

Затем он столь же порывисто отпрянул и я заметил, что из окна будки возле ворот на нас смотрит угрюмый мужчина лет пятидесяти. Поняв, что я его заметил, он тут же скрылся за занавеской. Мда, неприятный тип.

Я низко поклонился привратнику и искренне поблагодарил:

– Спасибо тебе, Южанин, за подарок, и за беседу приятную. Пусть в твоем доме всегда будет тепло и уют, а беды обходят Нагорок стороной. Если смогу, обязательно навещу вас на обратном пути, – затем я хитро улыбнулся и, пародируя манеру собеседника, поблагодарил его ещё раз. – Ай, спасибо, да, Южанин.

На это он лишь расхохотался.

*******

Нагорок быстро скрылся из виду, и мы с Бобиком и Яркын снова оказались одни посреди звуков пробуждающейся природы. В густых зарослях кустарника начинали щебетать птицы, Яркын то и дело вострила уши, реагируя на шмыгающих то тут, то там грызунов. Зелёная трава уже вовсю пробивалась сквозь сухие прошлогодние стебли, а первоцветы радовали тонким нежным ароматом.

На следующий день мы действительно добрались до того места, на которое мне указал Карман. Яркын мгновенно спустилась в низину, с лёгкостью перепрыгивая с камня на камень. У меня спуск в принципе тоже не занял бы много времени, вот только, как оказалось, наш грозный пёс побаивается высоты и совершенно не умеет спускаться по куруму. И на руках его не спустишь – весит-то он, наверное, как четыре меня. Пришлось аккуратно показывать ему, какие камни лежат устойчиво. Впрочем, потратив больше часа, мне удалось довести его до скрытой дороги.

Дорогой это, конечно, язык не поворачивался назвать. Нет, какой-то проход в густом кустарнике здесь имелся, да и земля под ногами была уж больно ровной. Пара часов пути вдоль могучего Иртыша, бурлящего в узком ущелье, – и начались рельсы. Почти насквозь ржавые полосы железа, щедро окрасившие рыжиной почву под собой, указывали на то, что когда-то здесь ходили поезда. Почему-то немного взгрустнулось: вспомнился сон про моего далёкого предка, как он едет на каком-то подобии поезда.

Как и обещал мой недавний знакомый, уже совсем скоро дорога превратилась в высокую насыпь и свернула налево, прямо к реке. Мост…не внушал доверия. Железные конструкции были насквозь ржавыми и то и дело норовили прогнуться или даже рассыпаться от каждого шага. Пару раз моя нога проваливалась вниз, наступив на особо сгнивший участок. И каждый раз тяжелые комки ржавчины падали в ледяную воду внизу. К счастью, ни я, ни мои спутники, не повторили их судьбу. Но, будь я лет на десять постарше, уверен, у меня бы прибавилось седых волос.

Оказавшись на твердой земле, я ещё раз окинул взглядом полуразрушенную конструкцию и покачал головой: кажется, совсем скоро эта тайная дорога перестанет быть дорогой. Думаю, одного хорошего паводка будет достаточно, чтобы этот мост обрушился целиком. Ещё один памятник ушедшему миру падет перед неумолимым ходом времени. Снова вспомнился мой предок, в чьих мыслях я не уловил ни малейших сомнений в том, что его цивилизация выстоит.

На меня нахлынула какая-то грусть по уходящему. Ведь двести лет назад жили совсем по другим законам и правилам. Их было так много, что некоторые люди жили лишь тем, что разбирались в законах. Сейчас же всё просто. Будь вежлив, будь гостеприимным хозяином, не злоупотребляй гостеприимством. И главное – оставайся человеком. Странным образом в далекое прошлое сначала вернулись людские нравы и обычаи. И теперь, по прошествии веков, мир постепенно тоже возвращается в прошлое. Сотворенное людскими руками постепенно ветшает и обращается в прах. Строения, вещи, даже знания постепенно сдаются под ударами времени. Я знаю меньше, чем знал Старый Ирбис, а он знал меньше своего деда.

Страшно представить, сколько всего забыло человечество. Сколько ещё веков пройдёт, прежде мы перестанем забывать? И останется ли хоть что-то от того, что было прежде? Или мы обречены навечно вернуться в дикие, первобытные времена, где человек уже никогда не сможет стать царём природы?

Пустота встретила эти вопросы равнодушным молчанием. И лишь километры дорог ложились под ногами, пока я шёл навстречу своей судьбе.