По мере необходимости
Глава 1
2010 год
Томас Бланко живёт своей размеренной, бессмысленной, гнетущей жизнью в Нью-Йорке. Днём он журналист, пишущий об искусстве, ночью выполняет заказы по подделке документов. Отец живёт в Майами, в Пальметто-Бей, но своими постоянными звонками с удушающей нарциссической заботой не даёт Томасу обрести настоящую свободу. Однажды Томас получает письмо (его закидывают под дверь или приносит курьер):
«Здравствуйте, мистер Бланко. Если хотите узнать правду о своём происхождении, уверяю, она вас поразит, приходите завтра в 14:00 в кафе в лобби отеля The Carlyle. Оглядываться не нужно, я приду один. С уважением, ваш биологический родственник».
Томас заходит в лобби, внимательно разглядывая людей. К нему подходит самоуверенный парень лет двадцати с небольшим. Блондин, бледная кожа, россыпь веснушек, светло-голубые глаза. Слишком молодо и небрежно выглядящий для серьёзного разговора, по мнению Томаса.
— Мистер Бланко. Здравствуйте. Это я вам писал. Нам нужно многое обсудить.
Томас, раздираемый недоверием и любопытством:
— Кем вы мне приходитесь?
— Сейчас это не важно. Вы хотите знать, кто ваши настоящие родители?
Томас на мгновение замер, не зная, что ответить. Он только вчера получил письмо, намекающее, что родители ему не родные. Ломая голову, кому и зачем это нужно и что от него хотят, он решил испытать судьбу. Вокруг пальца его не обведут — не на того напали, а развлечься лишний раз не помешает.
— И кто же они? Поразите меня. (немного издевательским тоном)
Парень уловил интонацию и продолжил:
— Вашего отца звали Карлос Силва, а мать — Ильза Гессен. Вы родились в Буэнос-Айресе, в тюрьме ЭСМА. После родов вашу мать накачали седативными, раздели и сбросили с вертолёта в Атлантический океан. Мне продолжать?
Томас почувствовал лёгкий холодок по всему телу. У него не было причин верить этому странному парню, но его слова подтверждали то, что он всю жизнь чувствовал, — он в этой семье чужой.
— Продолжайте, — сухо проронил Томас.
— Ваш дядя Дитрих оставил вам скромное состояние в Швеции. Вы можете вступить в наследство в любой момент после прохождения ДНК-теста.
— Сколько? — спросил Томас с лёгким раздражением.
— Несколько миллионов евро, вложенных в недвижимость. И документы, которые позволят отсудить сотни миллионов, если не миллиарды.
— А вам что за интерес? На каком этапе вы потребуете денег? Что вам от меня надо? Томас начинает закипать.
— Ваш дядя просил перед смертью найти вас, что я и сделал. В этой папке — небольшая часть документов, которые ждут вас в Швеции. Можете не торопиться. Если согласитесь, вас примут в Стокгольме по указанному адресу в любое время.
Парень протягивает ему папку.
Сев в машину, Томас открывает папку, в которой видит бумаги об аресте его родителей, рождении у Ильзы мальчика и досье на Роландо Мендосу, разыскиваемого палача ЭСМА, в котором узнаёт своего отца, Роберта Бланко.
-----------------------------------------
Томас сидит в машине, смотрит на досье Мендосы и понимает: он не может просто жить дальше. Ему нужно увидеть этого человека.
Он покупает билет на ближайший рейс до Майами.
Звонок. Роберт открывает дверь.
— Томас? Сынок, почему ты не позвонил? Что-то случилось? Что-то с Эмили?
Томас хотел сказать ему многое, но слова застряли в горле. Он машинально обнимает отца. С огромным трудом, подавив в себе эмоции, Томас почти спокойно произносит:
— Просто захотелось тебя увидеть.
Они проходят на кухню, Роберт садится напротив и вкрадчивым голосом спрашивает:
— Ну, что у тебя случилось? Давай, рассказывай.
— Что… что ты… чем ты занимался… в ЭСМА?
Роберт побледнел. Встал. Налил воды и сел обратно.
— Сынок, я просто выполнял приказы… У меня не было выбора…
После небольшой паузы:
— Они нашли меня.
Томас закатил глаза:
— Нет. Пока нет…
— Сынок, мне придётся исчезнуть. Ты должен знать: то, что будут про меня рассказывать, — ложь. Я не монстр. Я забрал тебя из ада, в котором ты родился. Томми, посмотри на меня. Я заботился о тебе, любил тебя.
— Что произошло с моей матерью?
— То же, что и с остальными. Это был конвейер. Здесь нет моей вины. Я ничего не мог сделать.
— Да. Как и все вы… Никогда не думал, что имею к этому отношение… Уволиться не пробовал?
— Я бежал, как только представилась такая возможность. В чём ты меня упрекаешь? Ты не знаешь, как я рисковал. Я должен был защитить тебя и мать.
— Ты собирался мне рассказать?
— Нет. Для твоего же блага.
После паузы:
— Я оберегал тебя, как мог. Теперь мне нужна твоя помощь. Сколько у меня времени?
— Думаю, немного.
Роберт поднялся и замер.
— А как они на тебя вышли?
— Какой-то странный парень вручил мне папку с твоим досье со словами, что дядя в Швеции оставил мне наследство.
— Почему «странный»?
— Не знаю, трудно объяснить. С ним что-то не так… Прости, я больше не могу. Мне надо развеяться.
Томас быстро выходит из дома, садится в машину и уезжает.
Роберт направился к сейфу. Он уже собрал один чемодан, когда раздался звонок.
— Сынок, это ты? Роберт кинулся к двери. Система видеонаблюдения ничего не показывала.
В дверях стоял молодой парень, лет двадцати с небольшим. Блондин, бледная кожа, россыпь веснушек, светло-голубые глаза.
— Привет, Роландо. Давно не виделись.
Роберт попятился…
Томас возвращается к дому отца. Звонит. Никто не открывает. Трогает ручку двери — она поддаётся.
— Папа… Папа, ты где?
Томас поскальзывается. Осознание приходит не сразу — это кровь.
— Папа?
Он замечает отца, лежащего на полу. Ему уже не помочь.
С трудом поднявшись с пола, аккуратно снимает обувь, идёт в спальню, видит собранный чемодан с самым важным (паспорта, слитки, наличка) и забирает его. Затем приступает к зачистке дома.
----------------------------------------
Томас идёт в гараж, берёт плотные строительные мешки, брезент и перчатки. Он не паникует. Отключив эмоции, он заворачивает тело отца в брезент, стягивает его скотчем, и перетаскивает в багажник отцовского внедорожника. Затем возвращается на кухню оттирать кровь с пола. Забирает в машину ноутбук и телефоны отца и собранный им чемодан, освободив его от слитков и налички. Забирает из гаража штангу и садится за руль.
Эверглейдс.
Глубокой ночью на машине отца Томас едет по шоссе в сторону болот. Он сворачивает на грунтовую дорогу, уходящую вглубь. Вокруг абсолютная тьма, стена тростника и крики ночных птиц. Томас с трудом достаёт тело. Приматывает к нему скотчем диски со штанги и толкает оставшимся грифом в стоячую воду.
Вернувшись в пустой дом на рассвете, Томас тщательно протирает машину отца и все поверхности в доме. Подходит к регистратору системы видеонаблюдения и, к своему огромному удивлению, находит его выломанным и без жёсткого диска внутри.
— Чёрт.
Томас забирает повреждённый регистратор и садится в свою машину.
----------------------------------------
Стокгольм. Юридическая контора «Lindahl & Partners» в Гамла-Стан.
Томас заходит в красивое старинное здание. Внутри — дубовые панели, ковры, глушащие шаги, и идеальная, звенящая тишина. Его встречает пожилой безупречно одетый адвокат и приглашает в переговорную. Адвокат при Томасе вскрывает стерильный сертифицированный набор.
— Позвольте.
Он проводит ватной палочкой по внутренней стороне щеки Томаса. Запечатывает её в сейф-пакет со штрих-кодом. Томас и адвокат подписывают протокол идентификации, где фиксируются точное время и паспортные данные Томаса (его американский паспорт на имя Томаса Бланко).
— Спасибо. Оставьте свои контактные данные секретарю. Мы с вами свяжемся.
— Сколько времени это займёт?
— От трёх до пяти дней.
Томас идёт по тёмным переулкам Гамла-Стан под холодным противным дождём. Он измотан, напряжён; воротник пальто поднят, на руке поблёскивают часы деда. Он постоянно сканирует толпу. Ему кажется подозрительной аккуратная блондинка со стаканчиком кофе. Стоит Томасу свернуть за угол — блондинка исчезает, но на противоположной стороне дороги появляется мужчина в наушниках, который даже не смотрит на Томаса, а просто идёт параллельным курсом. Томас решает проверить подозрения. Он заходит в сувенирную лавку, стоит там десять минут, резко выходит и садится в случайное такси. Разворачиваясь, он видит в заднее стекло, как от обочины плавно трогается серебристый универсал Volvo V70, который он видел утром у отеля. Машина не прижимается к такси, она держится через два автомобиля позади, аккуратно и неотступно. Томас понимает, если бы хотели арестовать — полиция взяла бы его ещё в аэропорту Арланда. Эти люди просто фиксируют каждый его шаг. Чего они ждут? Что им нужно? Паранойя Томаса достигает пика: он начинает видеть шпионов в каждом встречном.
Снова тот же дубовый, мертвенно-тихий кабинет юридической конторы в Гамла-Стан. За окном серый стокгольмский рассвет. Томас заходит в кабинет абсолютно уничтоженным. Лицо бледное, серое от бессонницы, глаза воспалённые. За эти четыре дня он почти не спал, вздрагивая от каждого шороха в коридоре Grand Hotel.
Пожилой адвокат молча пододвигает к нему распечатку официального заключения криминалистической лаборатории.
— Родство подтверждено, мистер Бланко. Поздравляю. Вы — единственный владелец активов фонда Дитриха Гессена.
Его голос звучит мягче, вежливый шведский нейтралитет сменяется глубоким уважением.
— Я должен вам всё передать.
И указывает на три коробки, стоящие на полу. Затем кладёт на стол небольшую коробку с несколькими связками ключей и отдельную связку ключей + современный пластиковый чип-ключ от ворот.
— Вилла в Сальтшёбадене теперь ваша. Господин Гессен прожил там последние тридцать с лишним лет. Дом полностью принадлежит вам. Все счета будут переведены на ваше имя в ближайшее время. Наши юристы помогут войти в курс дела. И я должен спросить: собираетесь ли вы менять фамилию?
— Да. Я хочу взять фамилию матери.
Лицо Томаса было настолько каменным, настолько отстранённым, что адвокат забеспокоился о его состоянии.
— Хорошо, мы сейчас вызовем вам такси, секретарь поможет перенести вещи.
Томас садится в такси, за которым спокойно следует серебристый Volvo, держась на небольшом расстоянии.
------------------------------
Дом Дитриха — огромный, холодный, пустой. Мебель накрыта белыми чехлами. За панорамными окнами — серые шхеры, свинцовая вода и суровые сосны. Томас проводит здесь первые несколько дней в полном одиночестве.
Камера показывает его быт: он почти не ест, пьёт крепкий кофе, ходит по полупустым комнатам в шерстяном свитере Дитриха. Его лицо по-прежнему осунувшееся, измождённое. Он пытается прийти в себя после Майами и Эверглейдс, но тишина этого дома давит. Он раскладывает стопку папок на большом дубовом столе на кухне, открывает ноутбук. Продвигается медленно — юридический шведский язык семидесятых–восьмидесятых годов даётся тяжело, мозг буксует от усталости.
На фоне звучит очень тихая, монотонная, меланхоличная музыка (эмбиент, например). Слышен только шорох бумаги и далёкий шум прибоя за окном. Томас находит среди папок толстый крафтовый конверт. На нём написано красивым почерком Дитриха: «Сан-Исидро. Последний день». Томас аккуратно открывает его. Внутри — пачка ярких глянцевых фотографий 1976 года.
Камера переключается на крупные планы фотографий, которые Томас держит в руках:
Первое фото: Ильза Гессен (его мать). Она молодая, красивая, смеётся, в руках у неё молочный коктейль с трубочкой. На ней лёгкое летнее платье. Томас всматривается в её лицо, пытаясь найти свои черты.
Второе фото: отец семейства, Вильгельм Гессен. Он сидит в плетёном кресле на залитой солнцем веранде аргентинской виллы. В его руке — бокал белого вина, он мягко улыбается в камеру. На его запястье отчётливо видны те самые часы, которые сейчас тикают на руке у Томаса.
Он берёт следующее фото. Музыка резко, с неприятным скрежетом или глухим ударом, обрывается. Наступает тишина. Камера показывает крупный план лица Томаса. Его глаза расширяются, дыхание перехватывает. Взгляд прикован к снимку. Он начинает судорожно перебирать оставшиеся фотографии в конверте. Выдёргивает из пачки ещё три-четыре фото и выкладывает их на стол, очищая пространство от других бумаг.
Камера медленно отъезжает, показывая Томаса сверху. Он сидит, опираясь руками на стол, и смотрит на свою раскладку. На столе перед ним лежат фотографии из Аргентины 1976 года. На них — молодой, счастливый, улыбающийся Вернер Гессен, младший брат Дитриха и Ильзы, на фоне пальм Сан-Исидро. Томас достаёт из кармана свой телефон 2010 года и кладёт рядом со снимками — на экране смартфона высвечивается стоп-кадр с камеры наблюдения из Нью-Йорка, где странный собеседник Томаса запечатлён неделю назад в отеле The Carlyle. Между этими кадрами — тридцать четыре года разницы, но человек на них не изменился ни на один день
---------------------------------------
22 сентября 1976 года. Вечер на вилле в Сан-Исидро.
Ильза сияет, Карлос обнимает её за плечи. Они объявляют, что ждут первенца. Отец открывает дорогое шампанское. Мать целует Ильзу и обнимает Карлоса. Вернер искренне рад — он станет дядей. У кого-то в руках новенький японский фотоаппарат. Делается серия снимков: смеющийся Вернер в светлой теннисной рубашке держит бокал.
К воротам подкатывают те самые Форды Фэлкон. Вооружённые люди в гражданском (офицеры флота) врываются в дом. Праздник обрывается мгновенно. Крики, битая посуда. На всех надевают наручники и чёрные капюшоны. Военные начинают мародёрствовать. Один из офицеров забирает фотоаппарат. Плёнка внутри него будет проявлена в лаборатории ЭСМА для «картотеки задержанных».
Глава 2
Вильгельма и Шарлотту привозят на закрытую комфортабельную виллу в пригороде Буэнос-Айреса. На окнах нет ручек, а по зданию и вокруг него регулярно ходят вооружённые люди. Им не задают вопросов. Кормят вовремя, приносят свежие газеты, в которых нет ни слова о ночных арестах. Эта вежливая изоляция пугает сильнее открытых угроз. Все дни они тихо перешёптываются, опасаясь гипотетических микрофонов.
— Если бы они хотели нас убить, нас не держали бы здесь. Это ошибка, Вильгельм. С детьми всё будет хорошо. Нас скоро отпустят.
Вильгельм молчит. Он понимает: людей, которых собираются отпустить, не перевозят в машинах с занавешенными окнами под конвоем из четырёх вооружённых офицеров.
На четвёртый день их везут в ЭСМА. Иллюзии тают на КПП. Конвоиры больше не притворяются вежливыми. Вильгельма и его жену грубо толкают в холодную распределительную комнату с голыми бетонными стенами.
— Ждите здесь.
Вильгельм и Шарлотта погружаются в запахи подвальной сырости, хлорки и крови, и звуки далёких криков, которые заглушаются гулом работающих генераторов и вентиляции и превращают минуты ожидания в настоящую пытку. Каждый шорох в коридоре заставляет их вздрагивать. Они ждут, что дверь откроется и капитан скажет, что недоразумение уладилось, а Ильза и Вернер, невредимые, уже ждут их в машине.
Когда дверь открывается, охранник жестом приказывает следовать за ним. Их ведут по бесконечным, душным коридорам подвала. В самом конце конвоир толкает неприметную деревянную дверь. Вильгельм делает шаг и замирает. В полумраке комнаты, прямо на грязном полу, сидят Вернер и Ильза. На них почти нет живого места — порванная одежда, кровоподтёки, серые, измождённые лица. Ильза поднимает голову, её глаза расширяются. Она пытается приподняться, но стоящий рядом солдат наотмашь бьёт её прикладом по плечу. Вернер даже не шевелится, лишь хрипло вздыхает.
— Назад! — рявкает конвоир, вскидывая автомат перед Вильгельмом, который рвётся к дочери.
— Смотреть можно. Разговаривать нельзя. Пошли! — и выталкивает их обратно в коридор.
Их поднимают на верхний этаж, в просторный, залитый солнцем кабинет начальства. Под ногами мягкий ковёр, на стене висит портрет генерала Виделы. За массивным дубовым столом сидит любезный капитан в безупречно отглаженной форме военно-морского флота. Рядом с ним, в элегантном сером костюме, стоит худощавый мужчина с кожаной папкой — приглашённый юрист, чей вид излучает профессиональное спокойствие.
Конвоиры указывают им на два кресла, стоящие перед столом капитана. Когда Вильгельм и Шарлотта садятся, конвоиры отходят к стене и передёргивают затворы.
— Добрый день, господин Гессен, — мягко, почти сочувственно произносит капитан, прикуривая сигарету. — Произошла досадная путаница. Ваши дети оказались втянуты в дела левых радикалов. Но мы готовы пойти вам навстречу. Подпишите эти бумаги. Здесь отказ от аргентинских активов, передача прав на недвижимость и доверенности на управление счетами в пользу… определённых фондов. И мы отправим всех вас частным рейсом в Стокгольм, к сыну. Вы должны понимать: это лучшее, что мы можем сделать в вашей ситуации.
Юрист делает шаг вперёд, аккуратно раскладывает на столе бланки документов и протягивает Вильгельму дорогую перьевую ручку.
— Дон Вильгельм. Вот здесь, пожалуйста, дон Вильгельм. И на следующем листе тоже.
Вильгельм смотрит на ручку в своей руке. Он понимает, что это ложь. Никто не оставит их в живых после того, что они увидели в подвале. Но он всё ещё слышит приглушённый плач жены рядом. В её глазах мольба — сделай всё, что они просят, лишь бы спасти детей.
Не говоря ни слова, Вильгельм подписывает всё, что ему дают. Юрист аккуратно, стараясь не размазать чернила, собирает листы, проверяет подписи и удовлетворённо кивает капитану.
Капитан гасит сигарету в пепельнице. Его вежливая улыбка мгновенно исчезает, уступая место равнодушной пустоте. Он едва заметно кивает солдатам за спиной пленников, после чего один из них выходит и вскоре возвращается с доктором.
Доктор достаёт из своего чемоданчика ампулу со шприцем и обращается к Шарлотте:
— Мадам, позвольте — это лёгкое успокоительное, у вас сильный шок.
Шарлотта вопрошающе смотрит на мужа, который уже ни на что не надеется.
— Всё в порядке, милая, так будет лучше.
Затем доктор обращается к Вильгельму:
— Вам тоже нужно успокоиться, впереди длинный перелёт.
Вильгельм смотрит на шприц, переводит взгляд на обмякшую в кресле жену, затем смотрит на капитана.
Капитан, совершенно не таясь, достаёт из ящика стола часы, снятые с Вильгельма при аресте, и спокойно надевает их себе на руку.
Вильгельм медленно, без единого слова, сам расстёгивает пуговицу на манжете и аккуратно закатывает рукав дорогой рубашки. В его движениях нет страха — есть только полное принятие своей участи. Вильгельм протягивает руку врачу. Он смотрит не на иглу, а прямо в глаза капитану.
Камера начинает медленно плыть, имитируя действие пентотала. Картинка размывается. Мы видим, как голова Вильгельма опускается на грудь. Его рука соскальзывает с подлокотника кресла, ладонь раскрывается.
Глава 3
Вечер. Томас сидит на кухне, пьет кофе, а на дубовом столе перед ним разложено несколько папок. Внезапный звонок заставляет его вздрогнуть. Томас подходит к интеркому и видит на экране Эмили. Она стоит перед воротами под дождём, с дорожной сумкой, растерянная и промокшая.
Томас нажимает на кнопку открытия ворот, открывает дверь в дом и безучастно наблюдает, стоя в проёме, как Эмили вынуждена переться под дождём и без зонтика эти грёбаные сорок метров.
Эмили заходит, бросает сумку на пол и обнимает Томаса.
— Боже, Томми… До тебя невозможно дозвониться. Телефон вечно вне зоны.
Томас холодно отстраняется, закрывает дверь на все замки, проверяет, плотно ли прилегают шторы на окнах, и только после этого поворачивается к ней. Его лицо осунувшееся, под глазами тёмные круги.
— Я ждал тебя утром.
— И что? Что с тобой? Ты здоров? Томми, ты можешь со мной поговорить? Ладно, иди к черту, мне надо принять душ. Покажи мне мою комнату.
Томас провожает раздраженную Эмили в её комнату, а сам возвращается на кухню, к своему остывающему кофе. Через двадцать минут к нему спускается Эмили и нежно берёт за руку.
— Что происходит? Ты мне расскажешь?
Томас срывается на слёзы и обнимает её. Он не знает, с чего начать, не знает, можно ли ей доверять, но ему очень не хочется проходить через это одному.
— То, что я тебе расскажу, звучит как безумие…
И он рассказывает. Выборочно. Слезливо. Ровно столько деталей, чтобы она ужаснулась и посочувствовала. Рассказывает, что хочет во всём разобраться, но боится.
Она слушает, кивает, гладит его по руке. Его слёзы давно высохли, но он продолжает хлюпать носом для достоверности.
Спустя несколько чашек кофе:
— Томми, может, не будем в это ввязываться? Бросим всё и вернёмся в Нью-Йорк?
Томас на мгновение задумывается. Её слова звучат уютно, безопасно, по-домашнему. Но за ними слабость. Эмили хочет сбежать. Сбежать от правды, от риска. Сбежать от него, если он станет слишком опасным.
— Нет, я не могу. Мне надо во всём разобраться. Для чего-то же я родился в том аду.
— Хорошо, тогда пройдём через это вместе.
Томас улыбается:
— Спасибо, я знал, что могу на тебя положиться.
--------------------------------------------
На утро оба пытаются придать своему быту признаки нормальности, с трудом понимая, как она теперь выглядит. Тосты, яичница и кофе? Ок, уже немного легче. Хотя бы понятно, что надо делать в текущем моменте. Томас сидит перед тарелкой, мечтая, чтобы это длилось как можно дольше, когда тишину дома снова прерывает звонок интеркома. Испуганно переглянувшись с Эмили, Томас подходит к экрану. У ворот виллы стоит роскошный чёрный седан, а перед камерой пожилой элегантный мужчина лет семидесяти. На нём дорогое пальто, кашемировый шарф, в руках зонт-трость. Он тепло, открыто улыбается прямо в объектив камеры и держит в руке визитную карточку.
Томас включает связь:
— Кто вы?
— Мистер Бланко, прошу прощения за столь ранний визит. Меня зовут Улоф Линдквист. Я был близким другом вашего дяди Дитриха. Я узнал от адвокатов, что вы прилетели, и просто не мог не приехать.
Томас колеблется, но любопытство заставляет его нажать кнопку разблокировки ворот. Через пару минут он впускает старика в дом. От Линдквиста пахнет дорогим парфюмом и дождём. Он вежливо кивает Эмили и проходит на кухню, словно бывал здесь сотни раз.
— У вас прекрасная спутница, Томас. Дитрих был бы счастлив знать, что этот дом снова ожил.
Линдквист садится на стул, аккуратно складывая зонт. Он бросает профессиональный взгляд на разложенные документы, но его лицо остаётся абсолютно безмятежным.
— О, любимый кофейник Дитриха. Он купил его на барахолке в Копенгагене лет десять тому назад.
Эмили на мгновение замирает. Линдквист тепло улыбается.
Томас садится напротив, не сводя с него напряжённого взгляда.
— Я вижу, вы уже начали изучать архив. Тяжёлое чтение, не так ли? В шведских спецслужбах сейчас паника. Пять лет назад истекли сроки секретности по ряду старых внешнеторговых сделок с Латинской Америкой. Они боятся, что вы, как американский журналист, раздуете скандал на пустом месте. Дитрих перед смертью сильно тронулся рассудком, искал заговоры там, где их нет... Государственная машина неповоротлива, Томас. Вы ведь понимаете, о чём я?
Томас смотрит на него вопросительно.
— Я здесь, чтобы предложить вам полную, абсолютную поддержку. У меня остались связи в правительстве. Если вам понадобятся лучшие юристы, охрана виллы или помощь в переводе этих сложных шведских документов, я всё устрою. Мои люди сделают это конфиденциально. Вы в безопасности, Томас. Вы — наследник Дитриха Гессена, а Швеция умеет защищать своих граждан. Отдыхайте, обустраивайтесь. Вот мой личный номер.
Линдквист кладёт на стол тиснёную карточку, поднимается, ещё раз тепло улыбается Эмили и направляется к выходу.
— Подумайте над моим предложением. Мы восстановим справедливость вместе.
Томас провожает незваного гостя, затем возвращается на кухню, где сидит Эмили. Она опасливо смотрит на кофейник.
— Зря я его купила.
— Нет, не зря, — смеётся Томас. — «Он купил его на барахолке в Копенгагене. Лет десять тому назад».
Он обнимает Эмили и шепчет на ухо:
— Не зря.
----------------------------------
Июль 1976 года. Буэнос-Айрес, закрытый дипломатический приём в роскошной резиденции шведского посла. На улице — промозглая южноамериканская зима. Внутри хрусталь, шампанское, рафинированная европейская элита, дорогие костюмы шведских промышленников и строгие парадные кителя аргентинских военных.
Молодой Улоф Линдквист, специальный уполномоченный МИД Швеции по торгово-политическим связям со странами Латинской Америки, приглашает адмирала Массеру и его прихвостня, капитана-переводчика в сигарную комнату. Шум светского приёма, звон бокалов и звуки классического квартета остаются за тяжёлой дубовой дверью.
Линдквист (через капитана-переводчика, прикуривая сигару):
— Господин Массера, наше правительство с большим пониманием относится к необходимости «реорганизации» Аргентины. Скоро выборы, социалисты уйдут, и новое правительство будет смотреть на вещи прагматичнее. Стабильность в Латинской Америке — это то, в чем Стокгольм кровно заинтересован.
Массера (сухо кивает, его лицо неподвижно):
— Благодарю, господин Линдквист. Мы выжигаем марксистскую заразу калёным железом. Линия фронта за спасение христианского Запада сегодня проходит здесь, в Буэнос-Айресе. Если Европа хочет, чтобы мы выиграли эту войну за неё, нам нужны технологии. Модернизация флота и береговой артиллерии застряла. Ваши заводы в Карлскуге затягивают подписание контрактов на поставку систем наведения.
Линдквист (выпускает дым, мягко улыбается):
— Вы же понимаете, адмирал… Поправку Кеннеди–Харкина уже приняли. Чили вычеркнули. Мы не хотим трений с Вашингтоном и давления правозащитников в Европе. Швеция дорожит репутацией. Мы не можем напрямую продавать навигацию и радары режиму, который… скажем так, находится в процессе внутренней трансформации. Газеты поднимут вой. Начнется политический скандал.
Массера (жёстко):
— Тогда зачем мы здесь разговариваем? Пальме может позволить себе красивые речи о гуманизме и репутации, потому что по его улицам не ходят террористы. Мы здесь делаем грязную работу за весь западный мир.
Линдквист (наклоняется ближе, его тон становится тише и деловитее):
— Швеция не может продать вам системы наведения. Но Швеция может продать гражданские патенты и оптико-электронные системы для мирных торговых судов. Нам нужен легальный шлюз внутри вашей страны. Концерн, который примет наши технологии, переведёт деньги через чистые шведские банки и соберёт конечный продукт прямо здесь, в порту Буэнос-Айреса. Без маркировки «Сделано в Швеции».
Массера (смотрит на капитана, затем обратно на Линдквиста):
— У нас есть такой концерн. Quimica GH. Семья Гессенов. У них идеальная репутация в Стокгольме.
Линдквист (вздыхает, качает головой с наигранным сожалением):
— В этом и кроется трагедия, адмирал. Вильгельм Гессен — человек ушедшей эпохи. Либерал. Гуманист. Я на днях ужинал с ним. Знаете, что он мне сказал? Что скорее закроет заводы, чем позволит вашим офицерам переоборудовать хотя бы один конвейер под нужды армии. Он боится за свою репутацию в Европе. Наотрез отказался подписывать соглашение о «двойном назначении».
(В комнате повисает тяжёлая пауза. Слышно только, как тикают напольные часы.)
Линдквист (продолжает ледяным, монотонным голосом, глядя в окно):
— Для Стокгольма это тупик. Нам очень нужны эти контракты — у нас кризис в судостроении. Вам нужны радары. Но пока у руля Quimica GH стоит господин Вильгельм, сделки не будет. Шведское Министерство торговли и промышленности не сможет одобрить ни одну лицензию. Гессен… Он… слишком упрям. И слишком много говорит.
Массера (суживает глаза, понимая правила игры):
— Вы предлагаете нам сменить руководство компании?
Линдквист (поворачивается к Массере, прижимает руку к сердцу, симулируя искренность):
— Боже упаси, адмирал! Швеция никогда не вмешивается во внутренние дела суверенных государств. Но… если бы делами концерна управлял более… прагматичный человек. Патриот Аргентины, понимающий нужды ВПК… Если права на управление и патенты перейдут к структуре, лояльной вашему правительству, Стокгольм закроет глаза на шероховатости в юридических формулировках. Мы признаем новые подписи за сутки. Деньги пойдут рекой. Ваши корабли получат электронику. Наши рабочие в Карлскуге сохранят рабочие места. Это будет лучше для всех нас. Полная синергия.
Массера (после долгой паузы, поворачивается к капитану):
— Капитан. Кажется, у экономического отдела ЭСМА завтра много работы. Займитесь семьей Гессенов. Проверьте их на предмет… связей с подрывными элементами. Операция должна быть тихой.
Капитан (вытягивается в струнку, прижимая руку к козырьку):
— Будет сделано, адмирал.
Линдквист (поднимает бокал с шампанским, салютуя Массере):
— За процветание новой Аргентины, адмирал. И за крепкую дружбу наших народов, основанную на… полном взаимопонимании.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
