По долгу службы

Глава 1

Слушайте! Если звезды зажглись — значит, кому-то было нужно? Значит, кто-то планеты в имперский кулак сжимал натужно?

Веками в вакууме висел наш броненосный флот. В созвездиях наш проторён путь. Вселенной вставляли мы кляп в рот, чтоб пикнуть не смела и не вздохнула.

Мы — господа всех орбит! Наш императорский свет незыблем! Но в трюмах кора благородных элит уже прогнила и сыплется скрипом.

Слышите? В нижних системах сквозняк. Сорн и окраины дышат враздрай. Там, где вчера громыхал наш флаг, сегодня шепчут: «Свергай! Свергай!»

А в центре, в столице, в параде орбит, где свет от алмазов и золота слеп, наш кесарь в хрустальном ковчеге храпит, не чуя, как снизу подтаял склеп.

Эй, канцелярия звездных дел! Снимите с очей императорский флюс! Вчера кометный хвост пролетел, оставив на черном сукне пульс

Старый космос сдох. В черной дыре корчится ваш вселенский престол. А на обломках, в новой заре, встанет рабочий, взломавший орбиты и пол.

— Как вам, господин Зорендорф? — глава Императорского бюро расследований, граф Витольд Каспарович фон Хорнвальд выключил голограмму текста на своих золотых цифровых часах. — С этим нужно что‑то делать, но мы всё ещё не знаем, кто это публикует.

— Хотите, чтобы я занялся этим вопросом? — немного отстранённо и скорее ради учтивой беседы поинтересовался Лудмар.

— Конечно, нет! — фыркнул генерал‑инспектор. — Этим займутся люди ниже вас по рангу.

— Ещё больше людей, ещё больше мероприятий.

— Да, но в последнее время и наши бюджеты поплыли, — Хорнвальд кивнул в сторону командующего флотом. — Опять они заказывают новые крейсера, а про деньги спросить забыли.

— Что же министр финансов?

— Молчит. В последние месяцы он в немилости у государя‑батюшки.

— Что‑то серьёзное? Зная Игнатия Петровича, сомневаюсь, что он мог пойти наперекор императору.

— Если бы, — вздохнул граф. — Размолвка, говорят, произошла на охоте. Вот теперь император и не допускает его до себя. А другие министры и активизировались.

На трибуне, где сидели следователь по особо важным поручениям Его Императорского Величества Лудмар Зорендорф и его непосредственный начальник, начали разносить горячие напитки. Серебряные подносы скользили между рядами, и пар от чашек поднимался тонкими струйками, тут же растворяясь в сыром воздухе. Парад выпускников лётной академии и новых наземных боевых станций затягивался, растягиваясь в бесконечную череду одинаковых команд, одинаковых шагов, одинаковых лиц. Казалось, сама Империя изо всех сил пытается доказать себе, что она всё ещё здесь, всё ещё способна рождать силу и дисциплину, будто громким «равняйсь!» и «шагом марш!» можно было все исправить.

Император произнёс речь, очень ровную, выверенную, словно списанную с прошлогоднего образца, только имена и даты были заменены. В ней звучали привычные формулы. Здесь и долг, и честь, и служение, и величие. Затем он наградил отличников учёбы и нескольких офицеров из дальних походов личным оружием. Старинные клинки, кортики, с гравировкой, неудобные в современном бою, но исполненные символизма. Затем начался сам парад. Но погода была паршивая. Слово очень подходящие, будничное и почти стыдное, лучше всего описывало состояние вещей. Начало ноября на Ноанте, столичной планете Империи, в любой его точке отличалось мокрым снегом и температурой чуть ниже нуляЗдесь снежинки не ложились на землю, а тут же превращались в серую кашицу, размывая чёткие линии парадных построений, стирая границы между шеренгами и превращая красивые, блестящие военные машины в грязные, забрызганные комьями грязи, летящими из‑под колёс.

— Если я заболею и умру от воспаления, вызванного простудой, вы сможете установить прямую связь с парадом, устроенным Остроградским? — грустно пошутил граф.

— Боюсь, генерал‑фельдмаршал найдёт миллион причин не согласиться с моими выводами, — вполне серьёзно ответил Лудмар. — Но если такова будет воля умирающего, я сделаю всё, что в моих силах.

— Миллион причин… Это вы про численный состав армии? Тонко.

Техника покидала площадь, за ней маршировали приглашённые элитные отряды из губерний Империи. Ничего интересного, но нужно было восхищаться. И следователь по особо важным поручениям восхищался.

Вообще он верил, что Империя — это правильно. Не Империя плоха, а люди, которые часто оказываются не на своих местах. А он, Лудмар, отчётливо чувствовал: он‑то как раз на своём месте.

— Зорендорф, я ведь вас позвал сюда не для того, чтобы показать очередную писанину псевдопоэтов, — генерал‑инспектор достал из внутреннего кармана своего пальто свёрнутый документ. — Как и всегда в нашем с вами случае, мы действуем по принципу: никаких цифровых следов и никаких копий.

— Ознакомиться тут?

— Я бы настаивал на этом.

Лудмар развернул документ, быстро прочёл то, что было в нём, и вернул его графу. Тот спрятал его обратно во внутренний карман.

— Как давно пришло это донесение?

— Несколько часов назад по звездному телеграфу, — граф смотрел на то, как император начинает прощаться с присутствовавшими на параде ветеранами. — Нужно сообщить Его Величеству.

— Я нужен вам там?

— Нет, это я сделаю без вас, Зорендорф, — покачал головой генерал‑инспектор. — От вас я хочу получить мнение с места событий. По поводу вашей командировки я уже распорядился. Вы присоединитесь к команде брига «Быстрый». Он и его экипаж поступят в ваше оперативное управление.

— Вылет?

— Сколько вам нужно времени на подготовку к вылету?

— Три часа.

— Значит, вылет у вас через три часа.

— Я могу идти, граф?

— Нет. — Он подхватил Зорендорфа под локоть и повёл вперёд, туда, где Севастьян II всё ещё общался с генералами в отставке. — Вы обязаны пожать руку нашему императору.

Сцена была странная, но Лудмар подчинился. Он не видел абсурда в этом жесте, потому что знал, что у гнерел-инспектора не бывает случайных шагов. Если он ведёт тебя к императору, значит, в этом есть расчёт, пусть даже смысл его раскроется лишь спустя недели.

Они вместе подошли к Севастьяну II. Тот стоял в окружении генералов в отставке. Мужчины с седыми головами, тучными телами, словно отлитые из старой бронзы, каждый из них был живым памятником давно отгремевшим войнам. Хорнвальд коротко, но с той особой чёткостью, которая в его устах звучала почти как рапорт, представил Зорендорфа. Не просто следователя, а «человека, очень важного для Империи». И по тому, как он это говорил, без пафоса, но с весом, будто каждое слово было взвешено на точных весах заранее, Лудмар понял, что это не похвала, а своего рода щит. Граф будто заранее прикрывал его перед троном, перед императором, зная что впереди будет испытание, которое может бросить тень на следователя, а возможно и бюро в целом.

Получился странный разговор, в котором Хорнвальд всячески пытался показать императору, что он очень доволен работой следователя и что тот заслуживает внимания со стороны самых высоких чинов и должностей. Как показалось Зорендорфу, император довольно быстро потерял интерес к разговору и вряд ли запомнил бы его имя и фамилию. Но это было и понятно: мысли Его Величества всегда были выше рутинных дел.

Но уже в конце беседы Севастьян II обернулся к Зорендорфу и произнёс фразу, поразившую следователя:

— Господин Зорендорф, я всегда ценил вашу работу, — он улыбнулся, глядя прямо в глаза. — Империя помнит ваш вклад в устранение проблем с коллегией Логосфен два года назад. Очень хочу надеяться, что и другие ваши деяния будут так же на пользу общему делу Империи.

— Можете быть уверены, — Лудмар почтительно опустил голову в кивке, а его каблуки стукнули друг о друга.

Император ничего не ответил и не добавил. Он спустился вниз и, сев в свой шикарный летающий автомобиль, отправился через площадь в свой дворец.

Хорнвальд чуть заметно выдохнул, будто с его плеч свалился невидимый груз. Он не улыбался. Он вообще редко позволял себе улыбки, но в его глазах мелькнуло что‑то похожее на удовлетворение.

— Теперь, Зорендорф, вы свободны, — хлопнул его по плечу генерал‑инспектор и протянул руку, — Жду вашего отчёта как можно скорее. Лучше с курьером — не доверяйте телеграфу.

- На месте есть наше бюро?

- Да шесть человек в штате и один агент по особым поручениям, - Хорнвальд почесал затылок, словно прытался припомнить еще что-то, и добавил, - онаприбыла туда не давно, но у нее свои задачи, постарайся обойтись своими силами.

- Хорошо, тогда курьера выберу из местных, - Лудмар посмотрел на графа, - им можно доверять?

- Кому если не сотрудникам бюро? - как-то грустно ответил генерал-инспектор.

Снег кружил, падал и таял. Уверенным шагом следователь по особо важным поручениям Его Императорского Величества шёл к месту стоянки такси. А площадь продолжала жить своей парадной жизнью. Где‑то снова грянул оркестр, знамёна качнулись на ветру, и толпа, видевшая сцены у трона из далека, продолжала аплодировать чему‑то большому и далёкому.

У края площади Лудмар на мгновение остановился и оглянулся. Трибуна выглядела теперь совсем пустой, строгой, будто застывшей в неловкой позе после того, как все актёры покинули сцену.

Такси мягко подъехало, дверь скользнула в сторону, приглашая внутрь, в тёплый, пахнущий кожей салон. Лудмар сел, назвал адрес и откинулся на спинку сиденья. Его путь лежал в скромную квартиру, а затем в космопорт, где его уже ждал корабль.

Глава 2

Товарищи! Ваши ракеты — красивы.

В иллюминаторах — звёздная синь.

Вы рвёте планетарные наши заливы,

Чтоб в космос швырнуть человечий дух

А если В туманности, в чёрном провале,

Куда наши лучшие шли корабли,

Мы встретим не братьев по разуму — твари,

Нас просто в таблички внесут: «Умерли»?

Вы скажете:— Знание выше миллионов!

Откроем замок вселенских дверей!

А если за дверью — не божьи законы,

А вирус, сжигающий кожу людей?

Квартира Зорендорфа была на третьем этаже. Пролёты здесь были огромными, потолки высокими, и он предпочёл бы не тратить лишние силы. Но лифт чинили уже вторую неделю. Механики то появлялись с ящиками инструментов, то исчезали без объяснений, и в здании установился тихий, раздражающий ритм шагов по бетонным ступеням. Поднимаясь по лестнице, он наткнулся на кем-то приклеенный листок со стихотворением. Бумага уже успела слегка пожелтеть и пойти волнами от сырости подъезда, будто провисела тут не один день. Слог был тот же. Рубленый, нервный, будто каждое слово чеканили ударом молота. Тот же, что показывал ему на параде генерал-инспектор.

Зорендорф протянул руку и аккуратным движением сорвал листок. Бумага была тонкой, дешёвой, приклеена на плохой клей. Никаких подписей, никаких пометок.

— Как безвкусно написано, но как же быстро расползается эта зараза, — прошипел Лудмар себе под нос, всё ещё держа листок между пальцами, будто боялся, что тот сам прилипнет к нему.

«Зараза, — снова подумал Лудмар, и на этот раз в слове уже не было прежнего пренебрежения, а только констатация. — Само слово противно, но значение подходит как нельзя точнее: болезнетворное начало, распространяемое микроорганизмами».

Империя болела, и этого Зорендорф никогда не отрицал: как любой достойный человек может простудиться, так и империя может захворать. Просто против заразы нужно качественное лекарство. И пусть слог ему не нравился, пусть форма казалась дешёвой, содержание говорило о многом. Оно говорило о том, что кто-то очень старательно сеет сомнения, выбирая для этого самые простые и понятные слова. Сейчас это было не его дело, но однажды он разберётся и с этим, когда более важные дела будут закончены. Зорендорф аккуратно сложил листок и убрал его во внутренний карман.

Магнитный ключ заставил щёлкнуть затвор, и дверь открылась, выпуская запах старого дерева и влажного осеннего воздуха. Лудмар вошёл, скинул пальто, прошёл в гостиную. В квартире было тихо. Он сел на край стула, посмотрел на стопку бумаг на столе. Время было неумолимо, он должен был собираться.

Полевая форма следователя по особо важным поручениям Его Императорского Величества не отличалась шиком. Напротив, она была нарочито простой и предельно практичной, словно специально созданной для долгих путешествий и затяжных расследований.

Удобная рубашка с воротником в стиле милитари сидела по фигуре, не стесняя движений, а её плотная ткань выдерживала и резкие порывы ветра, и долгие часы в прокуренных кабинетах. Брюки прямого кроя из тёмной, почти угольной ткани были скроены так, чтобы не сковывать шаг, и надёжно защищали от непогоды. Опоясанные чёрным ремнём с массивной пряжкой, они были аккуратно заправлены в высокие кожаные ботинки на шнуровке с жёстким голенищем.

Сверху — длинный чёрный кожаный плащ с широкими лацканами. Он не только укрывал от дождя и пронизывающего ветра, но и придавал облику ту самую сдержанную внушительность, которая порой действовала убедительнее любых удостоверений.

Зорендорфу этот облик не просто подходил — он словно был создан для него. Лудмар всегда ругал себя за некоторое позёрство, но предпочитал выглядеть идеально в любых обстоятельствах, считая это важным атрибутом имперского служащего.

Чёрный саквояж, так и оставшийся наполовину разобранным с прошлой командировки, продолжал стоять возле входной двери. Лудмар методично возвращал в него вещи, которые успел достать, — лишь те, чем он пользовался каждый день. Каждый предмет ложился в свой отсек с глухим стуком.

Вещи были собраны, одежда с парада сменилась полевой формой, оставался последний штрих. Поворот кодового диска прозвучал в тишине особенно отчётливо. Два щелчка вправо, три влево, ещё один вправо — и массивная дверца плавно отошла в сторону. Внутри лежал «Клык-17».

Зорендорф взял пистолет привычным движением, без лишней осторожности, словно брал со стола чашку кофе. Холодный металл лёг в ладонь с тяжестью, которая придаёт уверенности. Никаких лишних украшений, никакой показной эстетики — только практичность. В Империи «Клык» любой модели уважали за универсальность и эффективность. Рельсовое оружие, использующее эффект электромагнитного поля, не так давно вошло в повседневную жизнь армии и флота, но быстро вытесняло огнестрельное.

«Клык-17» был его верным спутником, его последним аргументом в переговорах, где слова заканчивались. Надёжный, предсказуемый, без сюрпризов. Именно это Зорендорф ценил больше всего. Один электромагнитный импульс — и плазменная оболочка снаряда прожигала дыру даже в лёгком бронежилете.

Он проверил заряд. Индикатор на рукояти мягко загорелся ровным зелёным светом. Всё как надо. Следователь провёл большим пальцем по рифлёной поверхности рукояти, ощущая знакомые выемки.

Ещё мгновение он держал «Клык» в руке, словно сверяя свои мысли с этой холодной, безупречной механикой. Потом аккуратно убрал его в кобуру, привычным движением зафиксировал застёжку.

Нужно было сделать звонок. Квартира оставалась без присмотра на долгое время, и он хотел, чтобы здесь не случилось какой-нибудь истории до его возвращения. Голографический телефон стоял в кабинете. Строгий, лаконичный аппарат с матовым корпусом и тонкой рамкой дисплея.

Он прошёл через зал гостиной, мимо двух тяжёлых кресел, накрытых чехлами, мимо столика, где ещё с прошлой недели лежал раскрытый том по криминалистике, и, встав у стола, набрал уже привычные цифры. Тонкий луч света дрогнул, выстроился в полупрозрачную панель. Сигнал шёл монотонно, в ожидании ответа, и наконец на ней проступил силуэт молодой женщины.

Маргрет была у себя. За её спиной виднелась узкая кухня.

— Господин Зорендорф, — сказала она тихим голосом. — Какая приятная неожиданность. Я уж думала, вы позабыли обо мне.

— Не забыл, Маргрет. Но и звоню я не просто так. Сегодня вечером я уезжаю. Сроки, как обычно, приблизительные. Прошу вас, присмотрите за моей квартирой.

Она кивнула и невольно сжала края платья.

— Разумеется, господин. Я буду приходить каждый день, следить за порядком. Также буду проверять почту и, как обычно, оставлю её у вас в кабинете. А если хотите, могу и ночевать у вас, чтобы вам было спокойнее.

В её словах сквозило то, что она давно пыталась скрыть. Желание быть не просто полезной, а нужной ему самому. Лично. Но она тут же опустила глаза, будто испугалась собственной смелости.

— В этом нет нужды, — спокойно, но не холодно ответил он. — Ночевать не нужно. Достаточно, чтобы вы приходили днём. Почту принимайте, за порядком следите. А если что-то случится — сразу телеграфируйте мне или в контору.

— Хорошо, господин Зорендорф. Всё будет исполнено.

За её спиной что-то тихо засипело на плите. Она обернулась, потом снова повернулась к панели, словно извиняясь за эту бытовую мелочь, посмевшую вклиниться в разговор.

Маргрет искала повод, чтобы задержаться в разговоре. Ещё одно слово, которое сделало бы её не просто экономкой.

— Вы ведь будете осторожны, господин? — спросила она тише обычного.

Лудмар едва заметно улыбнулся её немного неуместной искренности.

— Благодарю за заботу, Маргрет. Буду осторожен. Но вы должны понимать, что это моя работа. Сейчас для меня важно, чтобы я не волновался насчёт квартиры и своих дел здесь, в столице.

Она подняла глаза, и в них мелькнуло облегчение: они всё ещё говорили, и её слова не пропали в пустоте безразличия.

— Об этом не беспокойтесь. Всё будет так, как вы любите: тихо, чисто, спокойно. И... могу оставить на кухне что-нибудь к вашему возвращению.

— Достаточно пирога, который вы оставили в прошлый раз, — мягче добавил он. — Он был хорош.

Маргрет едва заметно порозовела.

— Тогда я и в гостиной приберу. Там чехлы... может, их снять, чтобы воздух был свежее?

— Оставьте как есть. Пусть всё остаётся так, будто я только вышел на полчаса. Мне нравится эта иллюзия.

Она снова кивнула, принимая не только указание, но и его странную, холодную аккуратность, которая ей так нравилась.

— Всё будет как вам угодно, господин Зорендорф.

Ещё мгновение они смотрели друг на друга сквозь панель.

— Благодарю вас, Маргрет, — наконец сказал он. В его словах не было ни намёка, ни особой теплоты, только уважение к её труду. — Этого более чем достаточно.

— До свидания, господин. Берегите себя.

— До связи, Маргрет.

Панель дрогнула, сжалась в тонкую линию и погасла. В кабинете снова стало тихо, только где-то в глубине квартиры тикали часы, напоминая, что пора.

Зорендорф постоял ещё немного и подумал, что есть особая надёжность в людях, которые просто делают своё дело, не требуя ничего взамен, кроме признания, что это дело важно. Он ценил это выше случайных симпатий и пустых обещаний. Его служение стояло выше личного счастья, и менять это он не собирался.

Он накинул плащ, взял саквояж и вышел. Квартира осталась на попечении Маргрет.