Плоть сиреневого заката: История Warhammer 40,000

Пролог: Камертон Агонии

Холод вакуума проникал сквозь метровые бронесплавы орбитальной платформы «Страж Вергилия-Дельта». Техножрец Тертуллиан IV, его разум, частично слитый с платформенными системами сканирования, ощущал этот холод как постоянный, ноющий гул в костях, заменяющих его левую руку и часть позвоночника. Его оптические имплантаты, встроенные в высохшую глазницу, бесстрастно скользили по потоку данных: грузовые транспорты, патрульные катера класса «Кобра», терпящие бедствие сигналы от добывающего астероида на краю системы – обычная рутина умирающей Империальной звезды.

Но был и другой гул. Тонкий, пронзительный, как визг ножа по стеклу, но звучащий внутри черепа. Он начался неделю назад. Администратум классифицировал его как «фоновые помехи Варпа, не представляющие угрозы уровня Ксенос или Ересь». Тертуллиан не верил. Его модифицированные слуховые рецепторы улавливали в этом «шуме» структуру. Музыку? Нет. Антимузыку. Звук, ломающий душу до того, как он достигнет ушей. Он вызывал у техножреца приступы тошноты и странные, мимолетные видения: вспышки неестественно яркого фиолетового света, ощущение шелка, скользящего по обнаженным нервам, вкус медной крови и… чего-то сладковато-гнилостного.

«Статистическая аномалия, – бормотал он себе под нос, стараясь заглушить внутренний звон. – Магнитные бури. Эхо древней звездной катастрофы». Ложь. Он знал ложь. Его логические имплантаты выдавали предупреждения о возросшей пси-активности в нижних уровнях платформы, в ангарах обслуживания и системах жизнеобеспечения. Случаи исчезновений. Странные символы, нацарапанные кровью и маслом на переборках, стертые дежурными сервоскитами прежде, чем кто-либо успевал их толком рассмотреть. Символы, от которых его механические глаза непроизвольно отводились.

Звон усилился. Стало больно. Боль, переходящая в странное, пьянящее головокружение. Тертуллиан схватился за консоль, его металлические пальцы вдавились в пластмассу. На экране одного из внутренних камер наблюдения, в заброшенном отсеке фильтрации атмосферы-7, мелькнуло движение. Не сервоскита. Человеческие силуэты. Много. Они двигались с неестественной, судорожной грацией.

Любопытство – еретическое чувство для техножреца – пересилило осторожность. Он переключил камеру, увеличил изображение. Качество было плохим, но достаточно.

Они стояли кругами в пыльном полумраке. Люди. Некоторые в робах обслуживающего персонала, другие – в запятнанных маслом комбинезонах техников. Но они были… изменены. Лица бледные, восковые. Глаза – широко распахнутые, лишенные разума, полные лихорадочного блеска. У одного из шеи рос дополнительный, крошечный ротик, беззубый и слюнявый. У другого уши были неестественно вытянуты, порваны по краям, будто их растягивали. Они держались за руки, их пальцы сплетались в сложные, болезненно вывернутые узлы. В центре круга стояла фигура повыше, в рваном плаще, сшитом, казалось, из кусков кожи разного оттенка. На голове – шлем из полированной кости, увенчанный тонкими шипами. В руках – длинный нож, кривой и зазубренный, и нечто вроде резонатора – металлический стержень с нанизанными на него человеческими позвонками.

И еще одна фигура. Посередине. Техник-аэронавт, молодой парень, чье лицо Тертуллиан смутно узнавал. Он был пригвожден к полу большими гвоздями через ладони и ступни. Жив. Глаза безумно метались, рот был открыт в беззвучном крике. Его грудь была обнажена, кожа натянута и отполирована до блеска каким-то маслом.

Фигура в костяном шлеме запела. Звук просочился через плохие динамики камеры и вонзился прямо в мозг Тертуллиана. Не язык. Не человеческие звуки. Скрип несмазанных петель, визг рвущегося металла, переходящий в стон невыразимого удовольствия и обратно. Это была какофония, ставшая ужасающей мелодией. Адепт начал двигаться, его танец был кошмарной пародией на грацию – рывки, изломы, движения, ломающие суставы, но исполняемые с лихорадочной энергией. Он поднес нож к груди пригвожденного техника.

Тертуллиан хотел отключить камеру, поднять тревогу, но его тело не слушалось. Звон в голове превратился в оглушительный рев. Он мог только смотреть.

Нож коснулся кожи. Не резал. Заиграл. Колдун водил острием по натянутой плоти, как смычком по струне. Техник забился в немой агонии. Из крошечных надрезов сочилась кровь, но не капала – она тянулась тонкими, блестящими нитями, образуя на его груди сложный, пульсирующий узор. Знак, напоминающий одновременно изысканный завиток и оскал хищника. Знак Слаанеш.

Круг культистов затянул свою песню. Их голоса слились в диссонирующий хор – стоны, хрипы, смешки, пронзительные крики. Они раскачивались, их тела бились в конвульсиях, мутантные придатки дергались в такт. Воздух в отсеке, видимый даже через камеру, начал мерцать. Искажаться. Тени плясали, становясь слишком длинными, слишком острыми.

Колдун поднял резонатор из позвонков. Костяные цилиндры загудели, вибрируя в такт его песне и крикам жертвы. Он вонзил нож глубже, не в сердце, а в ребро, и повернул лезвие. Хруст кости был отчетливо слышен. Крик техника, наконец, прорвался – долгий, раздирающий вопль чистого, нефильтрованного страдания. Колдун подставил резонатор под струю хлещущей крови. Позвонки засветились изнутри багровым светом, впитывая агонию.

В тот момент Тертуллиан почувствовал, как что-то щелкает в реальности. Не на экране. Здесь, на мостике «Стража Вергилия-Дельта». Воздух сгустился, запах озона и горячей меди смешался со сладковатым, тошнотворным ароматом гниющего цветка. На периферии его оптических имплантатов заплясали фиолетовые огоньки.

На главном экране сканирования, внезапно заполненном статикой и артефактами, вспыхнул сигнал тревоги. Не с края системы. Непосредственно здесь. В нескольких тысячах километров от платформы. Пространство разорвалось. Как черная ткань, прорванная изнутри раскаленным шилом. Разрыв расширялся, извергая сгустки нестабильной варп-энергии, переливающиеся всеми оттенками боли и порока – ядовито-зеленым, сиреневым, перламутрово-розовым.

И из этой раны в реальности выползли корабли.

Они не были похожи на имперские клинки или грубые ксеносные конструкции. Они были… извращенно прекрасны. Длинные, струящиеся силуэты, словно выточенные из черного нефрита и перламутра. Корпуса покрывали изящные шипы, плавные изгибы брони напоминали застывшую волну или изгиб обнаженного тела. Башни оружия имели формы, вызывающие смутное, болезненное возбуждение. По бортам пылали руны, написанные светом, который резал глаза. Они двигались с невозмутимой, хищной грацией, не спеша занимая позиции. Флагман, огромный крейсер, напоминал гигантскую, изогнутую в экстазе фигуру, его носовая часть была увенчана подобием короны из острых, пламенеющих шипов.

Тертуллиан IV оторвал взгляд от экрана и увидел, что с его носа капает кровь. Тонкая струйка алого на сером металле консоли. Звон в голове превратился в оглушительный, всесокрушающий аккорд – симфонию ломающихся миров и вскриков миллионов душ. Он понял. Это был не шум. Это был камертон. Камертон, настроенный на частоту Агонии.

И теперь оркестр прибыл, чтобы сыграть свою симфонию разрушения на костях системы Вергилия Прайм. Первая нота – его собственная кровь, падающая на холодный металл Имперской власти, которая уже мертва, но еще не поняла этого.

Техножрец попытался поднять руку, чтобы нажать кнопку всеобщей тревоги. Его металлические пальцы дрожали, не слушаясь. Последнее, что он увидел перед тем, как экраны погрузились в хаос помех, а его собственное сознание начало расползаться под напором варп-безумия, – это как изящные, смертоносные формы флота «Детей Экстатической Агонии» развернули свои орудийные порты, нацелив их на беззащитную планету внизу и орбитальные платформы вокруг. Их энергетические ядра зажглись холодным, фиолетовым светом, готовясь извергнуть первый залп новой, вечной симфонии.

А внизу, на Аграменон Секундус, в подземельях Гивеополиса и темных уголках космопортов, тысячи таких же, как тот техник, жертв, пригвожденных к полу реальности, затянули свой последний, хриплый вдох перед тем, как стать топливом для грядущего кошмара. Вторжение началось. И первой жертвой была сама надежда.

Глава Первая: Первый Кровавый Аккорд

Космическая битва – это не огненная какофония, как ее часто рисуют невежды. Это хладнокровный балет смерти, исполняемый под аккомпанемент тишины вакуума и леденящего душу гула силовых полей, треска разрываемой брони и предсмертных воплей, не слышимых никем, кроме умирающих. Капитан Элиас Ворн командовал крейсером лунного класса «Непоколебимая Воля» уже двадцать стандартных лет. Он видел орков, эльдар, даже нашедший недружелюбный конец артефакт Древних. Но то, что разверзлось перед его флотом у Вергилии Прайм, было иным. Это был не враг. Это было воплощение экстатического апокалипсиса.

«Вражеские корабли выходят из варп-разлома! Все боевые станции! К орудиям!» – его голос, усиленный вокс-рупором, ревел по коридорам корабля, но даже этот привычный рык не мог заглушить тот… звук. Он не слышался ушами. Он вибрировал в костях, скребся когтями по извилинам мозга. Это был шепот обещаний и крик отчаяния, слитые воедино, наложенные на пронзительный визг, от которого хотелось вырвать собственные нервы.

«Капитан! Сенсоры… сенсоры не могут стабилизироваться! Помехи!» – доложил сенсорный офицер, его лицо было покрыто испариной, глаза бегали. «Энергетические сигнатуры… они нестабильны! И… аудио-пси-волны зашкаливают!»

Ворн взглянул на главный проекционный экран. Корабли Хаоса. Боги Императора… Они были мерзко прекрасны. Как скульптуры из черного стекла и перламутра, вылепленные безумным гением, одержимым идеей слияния боли и наслаждения. Флагман, огромный крейсер, напоминал изогнувшуюся в предвкушении агонии змею или танцовщицу, застывшую в кульминации смертельного пируэта. Его шипы сверкали, как клыки.

«Флот Хаоса строит боевой порядок… Они не спешат!» – удивленно произнес первый офицер.

«Они наслаждаются моментом, лейтенант, – хрипло ответил Ворн. – Наслаждаются нашим страхом. Всем флотом! Цель – флагман еретиков! Залп макро-батарей и ланс-батарей на мой счет! Дай им почувствовать стальную волю Империума!»

Имперская армада – горстка крейсеров, эскортные фрегаты и орбитальные платформы – пришла в движение. Гигантские орудийные башни повернулись, нацеливаясь на изящные кошмары. В вакууме не было слышно привычного гула залпа, но «Непоколебимая Воля» содрогнулась, извергая из своих брюшных батарей потоки ослепительного пламени и энергии. Лучи ланс-орудий, тонкие и смертоносные, прочертили черноту космоса, целясь в извращенные формы флагмана Хаоса.

И тут Хаос ответил. Но не так, как ожидал Ворн.

Вместо ответного залпа флагман еретиков… заиграл. По его перламутрово-черному корпусу пробежали волны фиолетового и розового света, пульсируя в такт тому невыносимому внутреннему гулу. Надстройки корабля ожили – гигантские, искаженные рупоры, похожие на застывшие в крике рты, развернулись в сторону Имперского флота. И из них хлынул… звук. Не просто звук. Физическая волна искаженной реальности.

«КАПИТАН! МОЩНАЯ ПСИ-АКУСТИЧЕСКАЯ…» – крик сенсорного офицера оборвался. Он схватился за голову, из его ушей и носа хлынула кровь. По всему мостику люди закачались, завыли, некоторые бились головой о консоли. Экран проекции завибрировал, изображение распалось на помехи.

Ворн почувствовал, как его собственный череп готов расколоться. Звук впивался в сознание тысячами игл, каждая из которых несла образ невыразимого кошмара: ощущение, как твою кожу снимают лоскутами, вкус собственных внутренностей, видение собственных детей, корчащихся в агонии под пытками существ с слишком длинными конечностями и когтями. Он укусил губу до крови, боль на миг вернула ясность.

«Все экипажи! Блокаторы пси-излучения на максимум! Это атака на разум! Держаться!»

Но было слишком поздно для некоторых. Эскортный фрегат «Бдительный Страж», шедший чуть впереди «Непоколебимой Воли», внезапно резко развернулся. Его двигатели взревели на полную мощность, и он ринулся не на врага, а прямо на ближайшую орбитальную платформу «Страж Вергилия-Гамма».

«"Бдительный Страж", что вы делаете?! Отвечайте!» – заорал Ворн в вокс, но в ответ был лишь безумный смех и рыдания, доносившиеся с мостика фрегата. Столкновение было чудовищным. «Бдительный Страж» врезался в основание платформы. Взрыв ослепительной силы разорвал обе конструкции, превратив их в медленно расширяющееся облако раскаленного шрапнеля и тел. Тысячи жизней – имперских военных и платформенного персонала – погасли в мгновение ока, став первыми нотами жертвоприношения в космической симфонии Хаоса.

«Святая Терра…» – прошептал кто-то на мостике.

Но Хаос не остановился. Мелкие корабли варбанда – стремительные, как скаты из ада – ринулись вперед. Это не были атаки. Это были танцы смерти. Они проносились между имперскими кораблями, их грациозные движения не поддавались предсказанию имперских логистириумов. Они не стреляли из пушек. Они выпускали капсулы. Не торпеды. Капсулы, похожие на гигантские, пульсирующие яйца из хитина и металла.

Одна такая капсула врезалась в борт крейсера «Молот Праведности». Она не взорвалась сразу. Она раскрылась, как мерзкий цветок. Из нее выплеснулась волна… существ. Мутировавшие культисты, их тела сплавлены с имплантами и оружием, конечности заменены на цепные клинки и дрели. Они визжали, смеялись, их глаза светились лиловым безумием. Они не пытались захватить корабль. Они несли экстаз разрушения. Они резали, сверлили, взрывали все подряд – переборки, системы, людей. Экипаж «Молота Праведности» вступил в отчаянный ближний бой в тесных коридорах своего же корабля, но противники были невосприимчивы к страху, к боли, получая наслаждение от каждого отрубленного имперцем мускула. Кровь заливала палубы, смешиваясь с маслом и искрами от поврежденных систем. Крейсер начал терять ход, превращаясь в плавучий морг.

А флагман Хаоса продолжал свою чудовищную симфонию. Волны пси-акустического ужаса катились одна за другой. Еще один фрегат, «Копье Истины», внезапно замолчал. Его орудия умолкли, двигатели погасли. Сквозь иллюминаторы было видно, как экипаж… танцует. Люди в робах и униформах корчились в судорожных, изломанных движениях, рвали на себе кожу, бились головами о стены, смеясь и плача одновременно. Корабль превратился в гробницу безумцев.

«Непоколебимая Воля» содрогнулась от прямого попадания. Что-то огромное и живое – сгусток варп-энергии, принявший форму гигантской, многощупальцевой тени с слишком большим количеством глаз – врезалось в броню левого борта. Броня плавилась и коробилась, как бумага в огне. Сирены завыли, предупреждая о разгерметизации и пожарах на нижних палубах. Воздух наполнился запахом гари, озона и… сладкой падали.

«Капитан! Флагман еретиков! Он… он что-то делает!» – сенсорный офицер, едва живой, тыкал дрожащим пальцем в экран. Над флагманом Хаоса пространство снова заколебалось. Воздух? В вакууме? Да, оно колыхалось, как вода. И из этой ряби стали выплывать фигуры. Существа из чистого кошмара. Женственные и одновременно чудовищные. Длинные, гибкие конечности, заканчивающиеся клешнями. Лица, застывшие в масках вечного, голодного наслаждения. Демонетты Слаанеш. Они не нуждались в кораблях. Они плыли сквозь вакуум, как акулы сквозь воду, их тела излучали мерцающий фиолетовый свет. Они устремились к ближайшей имперской цели – орбитальной платформе «Страж Вергилия-Альфа», той самой, где некогда служил техножрец Тертуллиан IV.

Демонетты врезались в броню платформы, не замедляясь. Их клешни резали металл, как масло. Они проникали внутрь через пробоины от орудий или просто… просачивались сквозь твердые переборки, как призраки. Началась резня. Не бой. Бойня. Демонетты не просто убивали. Они играли. Они загоняли людей в угол, медленно отрывая конечности, сдирая кожу лентами, заставляя жертв испытывать невыносимую боль, смешанную с принудительным, извращенным блаженством. Платформа превратилась в гигантскую ловушку, наполненную музыкой визгов и смехом демонов.

Капитан Ворн смотрел на экран, где гасла одна метка Имперского флота за другой. Его «Непоколебимая Воля» была изранена, экипаж таял под ударами пси-атак и абордажных команд мутантов. Он видел, как огромный крейсер «Гнев Императора» попал в перекрестный огонь двух кораблей Хаоса. Их орудия – не лучи и не снаряды, а сгустки концентрированной боли и экстаза – пробили его силовые щиты и вонзились в корпус. Броня «Гнева Императора» не взорвалась – она зацвела. Гигантские, пульсирующие язвы, похожие на гниющие розы, расползлись по его борту, извергая потоки слизи и крови. Корабль медленно разламывался, как гнилой плод, и из его чрева вырывались последние вопли обреченных.

Надежды не было. Системная оборона рушилась на глазах. Орбитальные платформы горели или молчали, захваченные демонами или обезумевшими экипажами. Флот был рассеян, избит, превращен в плавучие склепы. Капитан Элиас Ворн понял истину. Это не было сражение за систему. Это был ритуал. Грандиозное, космическое жертвоприношение. И его корабль, «Непоколебимая Воля», был следующей жертвой на алтаре Экстатической Агонии.

Он увидел, как флагман Хаоса плавно развернулся. Его изящные, смертоносные формы теперь были обращены прямо на «Непоколебимую Волю». Гигантские рупоры на его корпусе снова пульсировали фиолетовым светом, накапливая энергию для нового, всесокрушающего аккорда. А по бокам флагмана, как своры адских гончих, уже спешили к нему корабли поменьше и стаи демонетт, их клешни жаждали новой плоти.

Ворн в последний раз провел ладонью по холодной стали своего командного кресла. Он собрал всю свою волю, всю ярость, всю преданность Императору, пытаясь заглушить нарастающий в его голове шепот, сулящий освобождение от боли через вечное наслаждение страданием. Он открыл рот, чтобы отдать последний приказ – приказ на таран. Но прежде чем он успел издать звук, пространство перед «Непоколебимой Волей» разорвалось, и на мостик, сквозь броню и силовые поля, материализовалась фигура.

Она была высока, изящна, покрыта перламутровым хитином, переливающимся всеми цветами гниющей радуги. За ее спиной трепетали острые, как бритвы, крылья. Глаза – бездонные фиолетовые колодцы – уставились прямо на Ворна. Воздух наполнился невыносимо сладким запахом и звуком тысячи голосов – шепота, смеха, стонов, криков – слитых воедино.

Лорд-Командир Валикар «Шепчущий Экстаз» улыбнулся. Его улыбка растянулась слишком широко, обнажая ряды игловидных зубов.

«Капитан…» – прозвучало в головах всех, кто еще мог слышать на мостике. Голос был как ласка и как удар кинжалом одновременно. «Твоя воля… такая восхитительно… хрупкая. Позволь мне показать тебе… истинный экстаз сдачи.»

Ворн попытался выхватить пистолет. Его рука не двигалась. Он был парализован, не физически, но волей этого демонического существа. Он мог только смотреть, как его люди падают на колени, рыдая от ужаса и чего-то еще… от предвкушения. Как Валикар делает легкий шаг вперед, его коготь протягивается, чтобы коснуться лба капитана.

На экране за спиной Принца Демонов, флагман Хаоса изверг финальный аккорд своей симфонии разрушения. Волна чистой, искаженной агонии ударила в «Непоколебимую Волю». Броня не выдержала. Она не расплавилась и не раскололась. Она… зацвела, как и «Гнев Императора» до нее. По всему корпусу крейсера расползлись пульсирующие, перламутровые язвы. Они раскрывались, как бутоны, выпуская облака багрового пара и потоки жидкой плоти, которая была когда-то палубами и экипажем. Корабль, гордость сектора, начал разваливаться на части, превращаясь в гигантский, умирающий цветок на орбите Аграменон Секундус.

Последнее, что увидел капитан Элиас Ворн, прежде чем коготь Валикара коснулся его кожи, а его разум погрузился в океан невыразимой боли-наслаждения, был вид его родной планеты внизу. Аграменон Секундус. Ее континенты, ее города, ее миллиарды душ. И над ней, в ледяной черноте космоса, корабли «Детей Экстатической Агонии», закончив разгром флота, спокойно, с хищной грацией, начали занимать позиции для орбитальной бомбардировки. Первые «огненные метеоры» – не ядерные боеголовки, а сгустки варп-энергии, несущие заразу безумия и мутации – уже отрывались от пусковых шахт, устремляясь вниз, к беззащижному миру.

Орбита пала. Теперь настала очередь плоти.

Глава Вторая: Кровавый Десант

Гивеополис задыхался. С небес, окрашенных в ядовито-сиреневые и багровые тона варп-шторма, падал не пепел и не дождь. Падала плоть. Обугленные обломки орбитальных платформ, горящие куски имперских кораблей, сгоревшие в атмосфере тела – все это смешалось в чудовищный ливень, барабанящий по бронированным куполам промзон и уличной брусчатке. Воздух был густым, пропитанным запахом озона, гари, жареного мяса и чем-то сладковато-цветочным, от чего першило в горле и слезились глаза.

Генерал-майор Карнак, командующий гарнизоном «Стальных Когтей Вергилии», стоял у огромного витража своей командной цитадели, вмурованной в скалу над главным космопортом. Его лицо, испещренное шрамами, было неподвижной маской, но пальцы судорожно сжимали эфес церемониального палаша. Он смотрел, как его мир умирает.

«Статус?» – его голос прозвучал хрипло, пробиваясь сквозь грохот падающих обломков и отдаленные взрывы.

«Орбитальная связь прервана, генерал! Последнее сообщение с флагмана «Непоколебимая Воля»… это был не передатчик. Это был… крик. По всем каналам», – доложил ком-офицер, бледный как полотно. «ПВО пытается сбивать крупные обломки, но их слишком много! Мы теряем электростанцию «Дельта» и жилой сектор «H-7»! Прямые попадания!»

«Не обломки», – мрачно проворчал Карнак. – «Это десантные капсулы еретиков. Они используют наши же станции как таран».

Он был прав. Среди огненных хвостов метеоритов виднелись и другие следы – более управляемые, целенаправленные. Болиды из черного металла, испускавшие пронзительный, сводящий с ума визг, который был слышен даже здесь, сквозь бронестекло. Они врезались в районы города, не пытаясь приземлиться на посадочных площадках. Их целью было максимальное разрушение и хаос.

Одна из таких капсул, напоминающая раскрытый кроваво-красный бутон, рухнула прямо на центральную площадь перед космопортом. Ударная волна выбила стекла в радиусе километра. Прежде чем пыль успела осесть, из нее хлынула волна.

Не солдаты. Вещи. Искаженные мутацией люди в обрывках роб и культистских одеяний. Их тела были покрыты стекающими восковыми наростами, лишними глазами, которые бешено вращались, и ртами, растянутыми в немом визге или болезненной ухмылке. Они были вооружены цепями, крюками, самодельными автопистолетами. Они не шли – они катились, как приливная волна гниющей плоти и фанатизма, сметая немногочисленные заслоны ошеломленных гвардейцев. Их крики сливались в один оглушительный рев: «СЛАААНЕШ! ВОСПОЙТЕ! ЧУВСТВУЙТЕ!»

«Мобилизовать все резервы! Удержать периметр космопорта! Ни шагу назад! За Императора!» – заорал Карнак, но его приказ утонул в нарастающем хаосе.

А потом пришли они. Не в капсулах. Они явились из самих теней.

На крышах, среди клубов дыма, материализовались гигантские фигуры в кораллово-розовой и черной броне. Их доспехи были испещрены рунами, изображающими сцены невыразимых мук и экстаза, шипами и прикрепленными к ним высохшими головами. Динамики на их плечах и спинах извергали нестройную, оглушительную какофонию – симфонию войны, перемолотую в звук чистой боли. Это была «Экстатическая Когорта». Космодесант Хаоса.

Они двигались с невозможной, хищной грацией. Их прыжки покрывали десятки метров, их удары были молниеносны. Один из таких гигантов, чей шлем был увенчан длинными, тонкими шипами, похожими на струны, приземлился прямо среди отделения гвардейцев, пытавшихся организовать оборону у ворот ангара. Он не стал стрелять. Он запел. Его сонный пистолет издал тонкую струю энергии, которая не убила солдата, а обвила его, заставив извиваться в конвульсиях немого восторга и агонии. Затем Астартес Хаоса ринулся в толпу.

Это не был бой. Это была бойня, облеченная в форму высокого искусства. Его цепной меч гудел, выписывая в воздухе сложные дуги. Конечности летели в стороны, туловища распадались на аккуратные куски. Он уворачивался от гранат с такой легкостью, будто знал их траекторию еще до броска. Каждое его движение было смертельным и… наслажденным. Он ловил одного гвардейца, ломал ему позвоночник медленным, точным движением, и бросал тело в товарищей. Другому он проткнул горло виброкинжалом, и лезвие, вибрируя, превращало рану в кровавое месиво, издавая при этом низкий, удовлетворяющий гул.

Гвардейцы ломались. Не от страха смерти, а от абсолютной, подавляющей безнадежности. Их строй рассыпался. Одни в панике бежали, и их косили очереди автопушек культистов. Другие сходили с ума, начиная стрелять по своим. Третьи, поддавясь пси-ауре, исходящей от Астартес, бросали оружие и начинали рвать на себе кожу, смеясь и плача, пока их не добивали.

А над всем этим, сквозь дым и огонь, пробивался другой звук. Не визг двигателей и не грохот взрывов. Музыка. Искаженные, пронзительные аккорды, похожие на крики расчленяемых существ, слитые с оперным сопрано безумия. Это работал «Оркестр Разрушения». С крыши шаттла, полузасыпанного обломками, три фигуры в усиленной броне наводили свои акустические пушки на укрепленные огневые точки имперцев. Не было ни вспышек света, ни ударных волн. Просто после нескольких секунд воя, бетонные бункеры трескались, как яичная скорлупа, а из амбразур вытекала кровавая кашица – внутренности расчетов, взорванные изнутри инфразвуком.

Генерал Карнак наблюдал за коллапсом своей обороны. Его люди, закаленные ветераны, превращались в мясо. Его укрепления – в пыль. Его воля – в прах. Он видел, как по главной магистрали, ведущей от космопорта вглубь города, поползла волна культистов, ведомая парой Астартес Хаоса. Они не просто убивали. Они творили. На месте баррикад они воздвигали пирамиды из отрубленных голов. На броне транспортеров крючьями выцарапывали кощунственные символы. Пленных не брали. Их приносили в жертву на месте – распинали на бронепластинах, сдирали кожу живьем, заставляя ее развеваться на древках, как знамена.

И повсюду уже чувствовалось другое присутствие. Воздух мерцал. В клубах дыма мелькали слишком быстрые, слишком гибкие тени с острыми, как бритва, клешнями. Слышался серебристый, жестокий смех, от которого кровь стыла в жилах. Демонетты, призванные в кровавом хаосе орбитальной бойни, уже вышли на охоту. Они доедали раненых, загоняли в тупики беглецов и предавались своим извращенным играм с еще живыми жертвами.

Карнак отшатнулся от окна. Его цитадель уже не была крепостью. Она стала ловушкой. Связь с большинством подразделений прервалась. Внизу, в нижних уровнях, слышались выстрелы, крики и тот самый, ненавистный смех. Еретики прорвались и сюда.

«Генерал! Нам нужно отступать! В глубь города! Удерживать линию обороны по каналу!» – кричал его адъютант, его рука была перевязана – пуля культиста сорвала два пальца.

Карнак молча кивнул. Не было больше слов. Не было призывов. Был только приказ. Последний приказ обреченного человека.

Он вышел из командного зала, его охрана плотным кольцом окружила его. Они двинулись по коридорам, уже заполненным дымом и тревожным алым светом аварийных фонарей. Стены были забрызганы кровью. Тела сервиторов и нескольких солдат охраны валялись на полу, изуродованные с нечеловеческой жестокостью.

Именно тогда они их встретили.

Не культистов. Не Астартес. Их. Трое существ вышли из бокового прохода. Их кожа была цвета перламутра, конечности длинные и гибкие, заканчивающиеся клешнями. Их лица были масками неземной, ужасающей красоты, искаженными вечной, ненасытной жаждой. Демонетты.

Они двинулись навстречу группе Карнака. Их движения были плавными, как танец, и быстрыми, как удар хлыста.

Охрана открыла огонь. Лазерные вспышки прожигали воздух, но демонетты уворачивались, их тела изгибались невозможным образом. Одна из них прыгнула на потолок и бросилась вниз, словно паук. Ее клешни рассекли двух гвардейцев пополам прежде, чем те успели понять, что произошло. Другая пронзила адъютанта когтем, подняла его, все еще живого, и принялась нежно, почти ласково, отрывать ему пальцы одну за другой, наслаждаясь его воплями.

Генерал Карнак выхватил свой палаш. Он был стар, но все еще силен. Он ринулся на ближайшую демонетту. Его клинок со звоном отскочил от ее хитиновой кожи. Существо обернулось и улыбнулось ему. Улыбка была полной обещаний невыразимых мук.

«Маленький игрушечный солдатик…» – прошептал в его сознании голос, сладкий как мед и острый как лезвие. – «Как громко ты сможешь крикнуть для нас?»

Коготь взметнулся. Карнак почувствовал жгучую боль в животе. Он посмотрел вниз и увидел, что его латы распороты, а его собственные кишки, дымящиеся и багровые, демонетта нежно наматывает на свою изящную конечность, словно шелковую ленту. Он не закричал. Он только успел подумать, что это странно красиво.

Последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила его, была тень гигантской фигуры в коралловой броне, шагающей через его умирающих людей. Лорд Астартес остановился перед ним. Его шлем был снят, обнажая лицо, которое когда-то было человеческим, а теперь представляло собой сплав плоти и металла, с слишком большими глазами и ртом, полным игл. Он склонился над Карнаком.

«Жалкое сопротивление…» – просипел он, и его голос звучал как скрип ржавых ножниц. – «Но твоя агония… она будет прелюдией к великой симфонии. Мы сохраним твой череп. Он будет петь для нас вечно.»

Лорд Астартес выпрямился и шагнул через тело генерала. Космопорт пал. Врата в Гивеополис были распахнуты. И теперь «Дети Экстатической Агонии» могли приступить к главному акту – к превращению города-кузницы в гигантский алтарь, а его населения – в топливо и краски для своего шедевра. Ад только начинался.

Глава Третья: Реквием по Металлу

Сержант Маркус Ван дер Грааф, «Стальные Когти Вергилии», не видел неба уже трое суток. Он видел только пепел, дым и кровавую мглу, что опустилась над руинами сектора «Дельта-7». Его взвод, вернее, то, что от него осталось – десять оборванных, посеревших от ужаса и копоти солдат – засел в обломках макро-канонады. От огромной установки осталась лишь исковерканная платформа и полусгоревший контрольный модуль, ставший их последним укрытием.

Воздух был густым и сладким. Сладким от разлагающихся тел, от химикатов разрушенного завода, от той невыносимой парфюмерной вони, что несли с собой еретики. И сквозь этот смрад пробивался Звук. Не прерываясь ни на секунду. Пронзительный вой, переходящий в диссонирующие аккорды, скрежет металла, сливавшийся с человеческими визгами. Симфония разрушения, которую исполняли захватчики на костях Гивеополиса.

«Серж… слышишь?» – прошептал юный рядовой Лиам, прижимаясь к холодной броне. Его лицо было мокрым от слез, которые он даже не пытался скрыть.

Все слышали. Это был не просто шум боя. Это была музыка. Она лилась из гигантших рупоров, установленных на спины танков Хаоса, из динамиков на доспехах Астартес. Она висела в самом воздухе, вбиваясь в мозг, как раскаленные иглы. От нее сводило зубы, мутило сознание. Иногда в этом хаосе звуков проскальзывали почти узнаваемые мелодии – искаженные до неузнаваемости имперские гимны, марши, колыбельные. Это было хуже, чем просто какофония. Это было надругательство над самой памятью.

«Заткнись и слушай за местностью», – сипло бросил Ван дер Грааф, вглядываясь в подернутые дымом руины через прорезь в обломке. Его лазы-бинокль были разбиты, стрелять приходилось почти наугад.

Они отбивали уже третью за день атаку культистов. Те шли волнами, не обращая внимания на потери. Их восковые лица, искаженные экстазом, их крики «Слаанеш!» – все это сливалось в один кошмарный поток. Солдаты Ван дер Граафа стреляли почти механически. Автоган, лазер. Перезарядка. Выстрел. Падение тела. Но их становилось все меньше. А культистов – все больше.

Их атаки были странными. Они не всегда стремились убить. Чаще – ранить, захватить. Ван дер Грааф видел, как двое его людей, раненые, попытались отползти. Их накрыла стая культистов. Они не добили их. Они… принялись за работу. С помощью крюков и ножей они принялись снимать с еще живых солдат кожу, аккуратно, полоска за полоской. Их жертвы кричали, но культисты лишь пели свои песни, подвывая музыке, лившейся с небес. Потом они привязали окровавленные, но еще живые тела к обломку транспортера и поволокли куда-то вглубь своих позиций, словно трофеи.

«Для чего они это делают?» – всхлипнул Лиам, наблюдая за этим.

«Для алтарей», – мрачно ответил старый ветеран Горовиц, перевязывая окровавленную руку обрывком формы. «Видел я такое однажды, на Парадизе. Они строят из нас пирамиды. Делают гирлянды из кишок. Это их молитвы».

Внезапно музыка сменилась. Вой и скрежет стихли, сменившись нарастающим, мощным гулом. Воздух задрожал. Из-за груды развороченного бетона выползло… нечто.

Это был не танк. Это было помесь свалки, скотобойни и концертного зала. На базе старого имперского «Леман Руса» был воздвигнут кошмар из приваренной брони, шипов и… живых людей. Десятки несчастных были прикованы цепями к корпусу, их тела служили живым щитом и украшением. Их рты были раскрыты в беззвучных криках, глаза выколоты. По центру башни, на месте орудия, красовался гигантский медный раструб, похожий на граммофон демона. Из него лился оглушительный, низкочастотный гул, от которого у Ван дер Граафа и его людей пошла носом кровь.

«Шумовой танк! Ложись!» – заорал сержант, но было поздно.

Из раструба ударила видимая волна искаженного воздуха. Она не снесла баррикаду. Она прошла сквозь нее. Ван дер Грааф почувствовал, как его кости затрещали, легкие сжались в комок. Рядовой Лиам, стоявший рядом, вдруг замер, его глаза остекленели. Потом из его ушей, рта и носа фонтаном хлынула кровь, и он беззвучно рухнул замертво, его внутренности превращены в кровавое желе. Еще двое солдат начали биться в конвульсиях, изрыгая клочья плоти.

Ван дер Грааф в панике отполз, давясь собственной кровью. Он видел, как танк, не спеша, двинулся вперед, давя трупы и раненых, его гул разрывал на части все живое на своем пути. Это было оружие не для убийства, а для осквернения.

И тут грянуло Ответное Слово.

С неба, разрывая пелену дыма, обрушился молот. Не метафорический. Буквальный. Огромный, древний, из черненой стали и золота, увенчанный черепом и молниевыми символами. Десантная капсула Адептус Астартес врезалась в землю в ста метрах от позиций Ван дер Граафа, подняв волну обломков и пыли. С шипением раскрылись ее стороны.

Из дыма вышли Боги Войны. Их броня была цвета желчи и черного железа. На плечах красовался герб – черная рука в белом круге. Имперские Кулаки.

Они двигались не с грацией убийц Слаанеш. Они двигались как неудержимая лавина. Методично, неспешно, абсолютно без страха. Их болтеры загрохотали, и каждый выстрел находил свою цель. Головы культистов разрывало, как перезрелые плоды. Их шумовой танк развернул свое орудие на пришельцев, но прежде чем он успел выстрелить, один из Астартес, вооруженный гренадной винтовкой, послал в его сторону шквал взрывных зарядов. Первый взрыв сорвал гусеницу, второй угодил прямо в основание чудовищного рупора. Металл вздыбился, танк замер, израненный.

Ван дер Грааф, оглушенный, почти ослепший, смотрел на это прибытие спасения с почти религиозным трепетом. Он видел, как Кулаки шли в штыковую атаку. Их боевые крики – низкие, гортанные «За Императора!» – на миг перекрыли демоническую музыку. Они рубили культистов своими энергетическими мечами, не оставляя ни шанса. Это была не ярость. Это была холодная, расчетливая работа по уничтожению мусора.

Один из Гигантов, сержант с желтым гребнем на шлеме, приблизился к их укрытию. Его шлем повернулся к Ван дер Граафу.

«Солдат. Доклад.» – голос прозвучал как скрежет камней в вокс-грилле.

Ван дер Грааф попытался встать по стойке смирно, но его тело не слушалось. «Сержант Ван дер Грааф… Взвод… Что от него осталось. Сектор «Дельта-7». Еретики повсюду. Их танки… их музыка…» – он замолк, с трудом сглатывая кровь.

«Держись, солдат. Мы очищаем периметр. Фортификация – наш долг. Эта позиция будет удержана.» – Астартес повернулся, его болтер снова застрочил, срезая группу культистов, пытавшихся обойти их с фланга.

На мгновение у Ван дер Граафа блеснула искра надежды. Они не одни. Сыновья Дорна здесь! Они сломают хребет этим извращенцам!

Но Вселенная, особенно в 41-м тысячелетии, редко оправдывает надежды.

Музыка снова изменилась. На смену гулу и вою пришли пронзительные, леденящие душу ноты, похожие на скрип костей по стеклу. Воздух над полем боя замерцал, заструился. И из этих струй, как из-под занавеса, вышли они.

Три фигуры. Не Астартес. Не культисты. Дирижеры. Колдуны Хаоса из свиты Малдакиора Певчего. Их тела были искажены мутациями, конечности заменены на резонирующие стальные отростки, похожие на смычки. Один из них нес перед собой нечто вроде арфы, струны которой были натянуты из человеческих нервов и кишечника. Другой бил в барабан, обтянутый высушенной кожей, с нарисованным на ней знаком Слаанеш.

Они не смотрели на Имперских Кулаков. Они начали свой танец. Извиваясь, они запели. Их голоса, усиленные пси-усилителями, пронзили строй Астартес. Желтые гиганты замерли на мгновение, их броня не могла защитить от этой атаки на разум. Один из них, тот самый сержант, схватился за шлем, издавая хриплый рык боли и ярости.

Колдуны подняли свои инструменты. Музыкант провел пальцами по нервным струнам. Раздался звук, от которого у Ван дер Граафа потемнело в глазах. Он увидел, как у ближайшего Имперского Кулака треснул забрало шлема, и из-под него брызнула кровь. Барабанщик ударил в свою жуткую кожаную мембрану. Волна силы ударила в другого Астартес, отшвырнув его, как тряпичную куклу, в груду обломков. Третий колдун просто указал пальцем, и пространство вокруг третьего Кулака исказилось, его броня начала сжиматься, ломая кости и металл с ужасающим хрустом.

Это был не бой. Это было заклание. Древние, опытные воины, способные крушить целые армии, были бессильны перед изощренной колдовской мощью Хаоса. Их дисциплина, их воля – ничего не значила против силы, что играла на самых тонких струнах реальности и души.

Ван дер Грааф с ужасом наблюдал, как последнего из Кулаков, того самого сержанта, колдуны окружили. Они не убивали его сразу. Они… играли с ним. Их музыка заставляла его дергаться, биться о руины, его броня покрывалась трещинами. Потом один из колдунов взмахнул рукой, и энергетический меч Астартес вырвался из его пальцев и вонзился в землю. Другой заставил его упасть на колени.

Сержант-Кулак, даже побежденный, не сдавался. Он что-то хрипел в вокс. Молитву? Проклятие?

Колдун с арфой приблизился к нему. Он нежно, почти ласково, провел по струнам. Звук был тихим, но от него захотелось вырвать себе уши. Забрало шлема Астартес разлетелось вдребезги, обнажив искаженное болью лицо, залитое кровью. Колдун улыбнулся, обнажив игольчатые зубы, и провел по струнам снова.

Голова сержанта Астартес взорвалась.

Музыка стихла. Колдуны, довольные, повернулись и растворились в мерцающем воздухе, оставив после себя лишь трупы своих жертв и всепоглощающее молчание, более страшное, чем любой грохот.

Ван дер Грааф сидел, прислонившись к обгоревшей броне, и смотрел на обезглавленное тело того, кто был его надеждой. Искра погасла. Он понял все. Прибытие Кулаков было не спасением. Это была просто еще одна нота в симфонии. Более громкая, более героическая, отчего ее финал прозвучал еще ужаснее.

Он услышал шаги. Тяжелые, мерные. Из дыма снова вышли Астартес. Но не желтые. Кораллово-розовые. «Дети Экстатической Агонии». Они подошли к телам своих павших врагов. Один из них наклонился, поднял окровавленный шлем сержанта Имперских Кулаков и приложил его к своему собственному шлему, словно прислушиваясь к отголоскам агонии.

Потом он повернулся и посмотрел прямо на Ван дер Граафа. Его шлем без эмоций смотрел на последнего выжившего сержанта «Стальных Когтей».

Ван дер Грааф не стал ждать. Он не стал молиться. Он поднял свой лазган, приставил ствол к подбородку и нажал на спуск.

Щелчок. Осечка. Грязь, пороховая накипь.

Астартес Хаоса издал звук, похожий на шипящий смех, и сделал шаг вперед. Его сонный пистолет уже был наведен.

Реквием по Гивеополису продолжался. И для сержанта Ван дер Граафа он обретал свой, личный, последний аккорд.

Глава Четвертая: Шепот Богов-Машин

В нижних уровнях Гивеополиса, в нефтяных морях и геотермальных шахтах, куда не доходил даже грохот бомбежек, царила иная, древняя тишина. Здесь, в кавернах, вырубленных в скальной породе, спали Боги. Боги Империума. Титаны Легио «Железная Правда».

Принцепс Себастьян Валк уже трое суток не отходил от мониторов сенсоров. Его тело, иссохшее и испещренное нейро-интерфейсами, было намертво впаяно в командный трон титана «Правосудие Императора», класса Уорлорд. Его разум сливался с машиной, ощущая малейшие вибрации в скале, перепады давления в тоннелях. Он чувствовал боль планеты. И слышал Шепот.

Сначала это было едва заметным искажением в потоке данных, легким сбоем в ритме сердца Титана. Потом – навязчивым гулом на задворках сознания, похожим на отдаленный стон тысяч голосов. Теперь Шепот был ясен. Он лился из вентиляционных шахт, сочился сквозь толщу камня. Он звал. Обещал. Угрожал.

«Сбрось оковы… познай истинную силу… почувствуй боль… стань богом…»

Валк стискивал зубы, его пальцы – те немногие, что еще сохранили подвижность, – впивались в подлокотники трона. Он боролся. Он видел, как его младшие принцепсы, те, что были слабее духом, начинали метаться в своих кабинах, их энцефалограммы зашкаливали. Модита-пастыр Терра с трудом удерживал их разумы от срыва, его монотонные молитвы едва пробивались сквозь нарастающий хор безумия.

«Принцепс Валк! Сигнал тревоги с поверхности! Космопорт пал! Силы Хаоса прорываются вглубь города!» – голос его модерати, доносящийся через вокс, звучал истерично.

Валк видел это своими собственными, машинными очами. Данные с внешних камер, еще работавших, приходили обрывками. Он видел бегущие толпы, волны культистов, изящные, смертоносные фигуры Астартес Хаоса. И он слышал их Музыку. Она резонировала с Шепотом под землей, усиливая его, делая невыносимым.

«Легио «Железная Правда»! К бою! Приготовиться к выходу на поверхность! Протокол «Молот Возмездия»!» – скомандовал Валк, его голос, усиленный вокс-усилителем Титана, пророкотал по всем каналам связи.

Ответом был не мгновенный рык готовности, а… заминка. И затем – крик. Чей-то молодой принцепс, пилотировавший Уорхаунд «Страж Ущелья», закричал в общий эфир. Не слова. Просто долгий, пронзительный визг, который оборвался влажным хлюпающим звуком.

««Страж Ущелья»! Доложите обстановку!» – рявкнул Валк.

Ответил не принцепс. Ответила машина. Из динамиков полилась искаженная, механическая версия той самой музыки, что лилась с поверхности. Голос, скрежещущий и сладкий одновременно, просипел:

«Легио «Железная Правда» более не существует. Ныне мы – Легио Долороса. И мы выходим на охоту.»

Сигнал с «Стража Ущелья» пропал. Но в глубине туннелей, ведущих к поверхности, раздался грохот. Не тот, что издают шаги послушного Бога-Машины. Это был хаотичный, яростный топот, смешанный со скрежетом ломающегося металла и тем самым, кощунственным пением.

«Измена! Титаны Хаоса в ангарах!» – завопил кто-то.

Хаос прорвался сюда не через внешние ворота. Он пришел изнутри. Слабые души пали первыми, их разумы были сломлены и переплавлены Шепотом, и теперь их Титаны стали марионетками в лапах темных богов.

Валк не колебался. «Все верные Императору! К главному шахтному лифту! На поверхность! Остановить их любой ценой!»

Стены ангара содрогнулись, когда «Правосудие Императора» сделало свой первый шаг. За ним последовали другие верные машины: еще один Уорлорд, пара Рыцарей Паладин и несколько Уорхаундов. Их двигатели ревели молитвой, их орудия заряжались, готовые извергнуть гнев Империума.

Они двинулись по широкому центральному тоннелю, ведущему к гигантским лифтовым платформам. И тут навстречу им из боковой галереи вывалилось нечто.

Это был когда-то Уорхаунд. Но теперь его броня была покрыта стекающими, похожими на воск наростами, шипами из кости и зазубренным железом. С его корпуса свисали на цепях обугленные тела техников и пилоты-сервиторы. Его «голова» была увенчана не иконой, а гигантским, пульсирующим глазом, который смотрел с безумной ненавистью. Из динамиков лилась та самая искаженная музыка. Это был «Плясун на Костях», первый из отступников Легио Долороса.

Он не стрелял из своих турболазеров. Он завыл. Из установленных на плечах акустических орудий ударила волна инфразвука. Камни под ногами Титанов Валка затрещали. Рыцарь Паладин, шедший слева, вдруг замер, его броня затрещала, будто ее сжимала невидимая рука гиганта, а затем взорвалась изнутри, осыпав тоннель обломками и кипящим маслом.

«Псайк-атака! Всем щиты на максимум! Огонь!» – скомандовал Валк.

«Правосудие Императора» разрядило свои мега-бластеры. Сгустки плазмы размером с танк ударили в предателя. Броня «Плясуна на Костях» почернела и поплыла, но Титан не остановился. Он ринулся вперед, его движения были неестественно плавными и быстрыми, как у хищного зверя. Он врезался в Уорхаунда из свиты Валка, и началась дикая, первобытная схватка. Когти-молоты и пилы резали броню, с грохотом ломали оружие. Израненный Уорхаунд пытался удержать безумца, но «Плясун» вцепился ему в «горло» – в область реактора – и из своих динамиков изрыгнул сконцентрированный визг. Броня Уорхаунда не выдержала – она не проломилась, а расплавилась, как воск, обнажив клубящуюся энергию реактора. Последовал взрыв, затопивший тоннель огнем и обломками.

Валк вел своего гиганта через ад, расстреливая остатки предателя из лазерных бластеров. «Плясун на Костях» рухнул, его внутренности излились на пол тоннеля, но его динамики еще какое-то время хрипели и пели.

Лифт был уже близко. Но Шепот становился все громче. Он исходил теперь от самого камня, от воздуха, от самых схем Титана.

«Валк… мы знаем тебя… мы чувствуем твой страх… твою гордыню… как ты жаждешь настоящей силы… не силы слуги… но силы бога…»

Перед ними, у самых ворот лифта, стояла еще одна фигура. Она была огромнее «Плясуна». Значительно. Это был Титан класса Риверблейд, но изуродованный до неузнаваемости. Его ноги были удлинены и изогнуты, как у паука, корпус украшен гирляндами из тел, сплетенных в сложные, отвратительные узоры. Его основное орудие – плазменная деструкторная пушка – было заменено на нечто иное: гигантский, многосуставной манипулятор, на конце которого сиял сгусток чистой варп-энергии, похожий на слезу из крови и перламутра. Это был «Вопль Вечности», личный кошмар Принцепса Валка.

И на его командном мостике, прислонившись к броне, стояла фигура в резных, коралловых доспехах. Лорд Астартес Хаоса. Он поднял руку в приветствии.

«Принцепс Валк!» – голос прозвучал прямо в сознании Валка, миную уши. – «Прекрасная машина! Такой потенциал, растрачиваемый впустую на труп на троне! Присоединяйся к нам! Стань дирижером Великой Симфонии! Почувствуй, какой экстаз можно извлечь из разрушения!»

«Молчи, еретик!» – проревел Валк и дал команду на залп.

Оба Титана открыли огонь. Лучи лазеров и потоки плазмы ударили в щиты «Вопля Вечности». Они вздыбились, засверкали, но не пали. Риверблейд Хаоса даже не пошатнулся. Он медленно, с невозмутимой грацией, поднял свою варп-пушку.

Он не выстрелил. Он излил энергию.

Сгусток искаженной реальности полетел не по прямой, а извиваясь, как змея. Он проигнорировал щиты «Правосудия Императора», обтекая их, и врезался в стену тоннеля позади Титана Валка. Камень не взорвался. Он… преобразился. Стена тоннеля вздулась пузырями, поплыла, превратившись в субстанцию, напоминающую растекшееся стекло и расплавленный воск. Из нее стали проступать лица, руки, рты, которые беззвучно кричали. Пространство вокруг исказилось, законы физики перестали действовать. Верный Уорлорд, шедший за Валком, попытался отступить, но его ноги увязли в полу ставшим жидким камнем. Броня начала пузыриться и течь, как свечной воск. Титан издал последний, полный ужаса гудок, прежде чем его верхняя часть рухнула в образовавшуюся лужу протоматерии, а затем и сама начала растворяться, превращаясь в часть кошмарного пейзажа.

Ужас сковал Валка. Это была не война. Это было кощунство. Это было надругательство над самой реальностью.

«Видишь?» – прошептал голос в его голове. – «Это не сила. Это искусство. Отдайся нам. Открой свой разум, и твоя машина станет величайшим инструментом в оркестре Богов.»

Искушение было ужасающе сильно. Валк чувствовал мощь Титана, свою собственную ярость и отчаяние. Шепот обещал обратить эту ярость во что-то большее. В обещании была ужасающая правда.

Но Валк был стар. Его вера была выкована из стали и долгих лет службы. Собрав всю свою волю, он заставил «Правосудие Императора» сделать шаг вперед, подняв гигантский энергетический клинок.

«Я служу Императору!» – проревел он.

Лорд Астартес на мостике «Вопля Вечности» вздохнул с преувеличенной печалью.

«Как скучно.»

«Вопль Вечности» выстрелил снова. На этот раз прямо. Сгусток варп-энергии ударил в щит «Правосудия Императора». Щит не погас. Он заболел. Энергетическое поле покрылось язвами, зацвело перламутровыми кратерами, из которых потянулись щупальца чистой энергии боли. Затем щит пал, и сгусток ударил прямо в грудь Титана.

Боли не было. Был экстаз. Невыносимый, всепоглощающий восторг, смешанный с агонией каждого живого существа, когда-либо поглощенного Слаанеш. Валк закричал, но его крик стал стоном наслаждения. Он чувствовал, как его плоть сливается с интерфейсами, как его разум растворяется в море обещаний. Его последнее зрение – это вид его собственных рук, которые на глазах покрывались перламутровым хитином, а его верный Титан, «Правосудие Императора», начал меняться. Его броня изгибалась, становясь более изящной и смертоносной, на ней проступали руны, из динамиков прорывался первый, пробный, пронзительный аккорд новой, ужасающей песни.

Легио «Железная Правда» пал. Родился новый прихвостень Легио Долороса.

На поверхности земли разверзлись гигантские шахты. И из них, под аккомпанемент рева двигателей и новой, безумной музыки, выползли Боги Хаоса. Ведущим шел «Вопль Вечности», его варп-пушка жаждала новых жертв. А рядом с ним, его шаги уже уверенны и полны новой, грациозной жестокности, шел его новоиспеченный брат. Титан, что когда-то звался «Правосудием Императора». Теперь его имя было «Подарок Валашу» – в честь Лорда Астартес, обратившего его принцепса.

Они вышли на поверхность, и их первый залп смел с лица земли целый район, превратив его не в руины, а в сияющий сад из кристаллизованной плоти и расплавленного стекла. Осада Гивеополиса закончилась. Началось его преображение. И новые Боги Хаоса принялись за работу.

Глава Пятая: Плоть для Алтаря, Кровь для Порога

Гивеополис исторгал последние стоны. Систематическое сопротивление рухнуло вместе с Легио «Железная Правда». То, что осталось от «Стальных Когтей» и местного ополчения, было загнано в изолированные карманы – забаррикадированные фабричные цеха, подземные коллекторы, последние этажи небоскребов. Их участь была предрешена. Теперь «Дети Экстатической Агонии» приступили к своей истинной цели: не завоеванию, а освящению.

Центральный Собор Механикус, некогда цитадель логики и технобогослужения, стал эпицентром нового культа. Его готические шпили были обвиты живыми гирляндами из тел, соединенных в бесконечную, пульсирующую цепь кишок и проводов. С платформ, где когда-то возносили молитвы Машине, теперь свисали на крюках еще живые техножрецы, с которых аккуратно, с хирургической точностью, снимали кожу, превращая их в кричащие, анатомические схемы.

Внутри, в нефах, где под высокими сводами должны были звучать гимны Омниссии, царила адская мастерская. Сотни, тысячи пленников – солдаты, рабочие, женщины, дети – были согнаны сюда, как скот. Их не убивали сразу. С ними работали. Отряды «Маэстро Мутации», хаос-алхимики с руками, замененными на щупальца и скальпели, проводили «усовершенствования». Одним вшивали дополнительные органы чувств, заставляя их осязать боль всего города. Других сращивали друг с другом, создавая живые, шестирукие скульптуры агонии. Третьих превращали в живые инструменты – натягивая их нервы на рамы, встраивая в их гортани резонаторы, чтобы каждый их стон рождал идеальную, чистую ноту страдания.

И над всем этим царил Малдакиор Певчий.

Колдун стоял на возвышении, где раньше располагался алтарь Машины. Сам алтарь был сброшен, а на его месте воздвигнут новый – пирамида из спрессованных черепов, скрепленных застывшим мозговым веществом и медными трубками. Тело Малдакиора было обнажено до пояса, его кожа испещрена вырезанными рунами, которые сочились не кровью, а густой, фиолетовой энергией. Его руки, превращенные в резонирующие стальные смычки, парили в воздухе, будто дирижируя невидимому оркестру. Из его горла, из многочисленных ртов, прорезанных на груди и животе, лилась нескончаемая песня. Это не были слова. Это была математика страдания, физика экстаза, сонет на языке, который мог существовать только в Варпе.

«Принесите чистых! Неоскверненных! Тех, чья боль будет яркой, как первая звезда!» – его мысленный приказ, острый как бритва, пронзил сознание всех присутствующих культистов.

Из толпы пленников выдернули группу детей в белых, еще относительно чистых, рубахах сирот Приюта Императора. Их глаза были широко распахнуты от ужаса, но голоса сорваны от непрерывного крика. Культисты, с благоговейными ухмылками, подвели их к алтарю.

Ритуал начался.

Малдакиор взмахнул своими смычками-руками. Воздух затрепетал. Культисты, стоящие по кругу, в унисон начали наносить себе раны – вонзали кинжалы в бедра, проводили лезвиями по предплечьям, – и их кровь, смешиваясь, потекла по заранее проложенным желобам в полу, образуя сложный, пульсирующий узор – знак Слаанеш.

Первого ребенка подняли на алтарь. Малдакиор коснулся его лба своим металлическим пальцем. Мальчик замер, его тело выгнулось в немой судороге. Из его глаз, рта, ушей и пор хлынул свет. Не слепящий, а тусклый, перламутровый, словно его душу вытягивали наружу, растягивая в тончайшую нить. Колдун повел рукой, и эта нить света, эта чистая энергия страха, начала вплетаться в узор на полу, заставляя его сиять жутким внутренним свечением. Тело мальчика иссохло, превратилось в серый прах, который тут же сдуло невидимым ветром.

Второго ребенка, девочку, не стали убивать сразу. Ее приковали к алтарю. Малдакиор начал водить своими смычками по воздуху вокруг нее, не касаясь. С каждым движением на ее коже появлялись идеальные, кровоточащие порезы, складывающиеся в изящные, кощунственные руны. Ее крик был не просто криком боли – это была сложная, высокая нота, которую колдун ловил и вплетал в свою песню, усиливая ее мощь. Она умерла от болевого шока, но ее последний, пронзительный звук повис в воздухе, как вечный аккорд.

Третий, четвертый, пятый… Ритуал набирал силу. Своды Собора поплыли, каменные стены стали прозрачными, сквозь них проглядывали видения невозможных ландшафтов – лиловых пустынь, где деревья были из скрюченных тел, и базальтовых замков, где реки крови низвергались в бездны из вздохов. Воздух гудел от энергии, готовой вот-вот разорвать реальность.

И тогда в центр круга, держа его за волосы, бросили последнюю жертву. Не ребенка. Молодую женщину-псайкера, схваченную в подземельях Астра Телепатика. Ее способности пытались подавить ошейником, но ее глаза метали молнии чистой, неконтролируемой паники. Она была идеальным ключом, идеальным проводником.

Малдакиор воздел руки. Его песня достигла крещендо. Это был звук, ломающий кости и заставляющий кровь кипеть в жилах. Все культисты в унисон вонзили кинжалы в сердца своим ближайшим соседям, завершая кровавый круг жертв. Их смертельные хрипы стали финальным аккордом.

Колдун бросился к псайкеру, его смычки вонзились ей в виски.

Мир взорвался.

Не в огне и осколках. Во вспышке абсолютного, всепоглощающего чувства. Волна нефизического экстаза, смешанного с болью всего живого на планете, прокатилась по Гивеополису. На улицах сражающиеся солдаты и культисты вдруг замирали, их тела бились в конвульсиях оргазмической агонии. Стены зданий заплакали кровью. Небо, и без того искаженное, раскололось, как гнилая ткань.

В центре Собора Механикус пространство разорвалось. Не образовалась дыра. Образовалась рана. Портал, пульсирующий всеми оттенками боли. Из него хлынул запах медных духов, разложения и невыразимо сладких цветов. И из этой раны на мир шагнуло Оно.

Сначала показались конечности. Слишком длинные, слишком гибкие, покрытые гладким, переливающимся хитином, заканчивающиеся клешнями, способными разрезать атом. Потом – остальное. Существо высотой с небольшой Титан, воплощение неестественной, чудовищной грации. Его тело было идеальным и отвратительным, мужским и женским одновременно. Лицо – маской вечной, голодной усмешки с слишком большим количеством игольчатых зубов. Длинные, шелковистые щупальца волочились по полу, оставляя за собой слизь, которая шипела и растворяла камень. В каждой руке – нет, не в руках, в лапах – оно сжимало изогнутый меч, светящийся внутренним, похотливым светом. Искатель Удовольствий. Великий Демон Слаанеш.

Оно не зарычало и не прокричало свое имя. Оно издало звук. Нежный, ласковый стон, который заставил каждого в радиусе километра упасть на колени, одних – в блаженном трансе, других – в корчах от боли, разрывающей душу. Его глаза, глубокие как колодцы в безумие, обвели собор, и на каждом задержались на мгновение, суля невыразимые наслаждения и вечные муки.

Малдакиор Певчий, обессиленный, упал ниц, его тело тряслось в послеколдовской истерике. Демон проигнорировал его. Оно сделало шаг вперед, его клешни нежно провели по спине одного из культистов. Человек взвыл – от восторга или ужаса, было невозможно понять – и его плоть разверзлась, как цветок, обнажая позвоночник, который тут же превратился в хрустальный инструмент, издающий тихий, мелодичный звон.

Искатель Удовольствий улыбнулось этой новой игрушке и двинулось прочь, в сторону выхода из Собора. Его походка была танцем, каждое движение – убийством или актом творения. Оно вышло на опустошенные улицы Гивеополиса, и город встретил его не залпами орудий – их уже не осталось, – а всеобщим, пронзительным визгом. Визгом ужаса, который по воле демона моментально превращался в визг экстаза.

Портал оставался открытым. И из него, вслед за своим повелителем, уже вытекала орда – стаи демонетт, существа из кошмаров и похоти, жаждущие присоединиться к охоте. Реальность на Аграменон Секундус трещала по швам. Планета медленно погружалась в Варп, становясь частью Владений Принца Удовольствия. И ее столица, Гивеополис, стала главными вратами в этот новый, вечный ад.

А в небе, на орбите, стоя на мостике своего флагмана, Лорд-Командир Валикар «Шепчущий Экстаз» наблюдал за сияющим пятном портала на поверхности планеты. Множество голосов, звучащих из его уст, слились в один удовлетворенный вздох.

«Прелюдия окончена…» – прошептали они. – «Начинается Великая Симфония.»

Он сделал знак рукой. По всему захваченному флоту «Детей Экстатической Агонии» раздалась команда. Не к бою. К ликованию. К началу празднества. Победа была полной. И самое страшное было в том, что для миллиардов душ на планете это было только началом их страданий. Их агония теперь стала вечным ресурсом, музыкой, что будет звучать в чертогах Слаанеш до скончания времен.

Эпилог: Плоть Сиреневого Заката

Тишина, наступившая над Гивеополисом, была хуже любого грохота. Это была не тишина мира. Это была тишина насыщения. Глубокого, противоестественного насыщения, которое наступает после пира, где яствами служили души, а вином – кровь.

Небо более не было черным. Оно пылало. Беспокойные, сиреневые, багровые и ядовито-розовые полосы застилали его, извиваясь как клубки змей. Звезд не было видно. Их заменили пульсирующие, похожие на глаза, язвы в реальности, сквозь которые проглядывали очертания невозможных архитектур и слышались отголоски вечного бала, где танцорами были пыточные устройства. Воздух был густым, сладким и тяжелым, им было трудно дышать, и каждый вдох приносил с собой галлюцинации – мимолетные вспышки невыразимой боли и столь же невыразительного наслаждения.

Город был мертв. Но он жил. Камень не просто лежал в руинах. Он тек. Стены оплывали, как воск, приобретая биоморфные, чувственные формы. Металл ржавел неестественно быстро, покрываясь перламутровым налетом и прорастая острыми, хрусталоподобными шипами. Из трещин в мостовой сочилась жидкость, то ли кровь, то ли нектар, и в ней копошились мелкие, многосуставные твари, рожденные из вылитых в сточные канавы алхимических отходов и страха.

Повсюду стояли памятники новой эпохи. Не идолы, а инсталляции. Пирамиды из спрессованных тел, застывших в последних судорогах экстаза. Деревья, на ветвях которых вместо листьев висели распятые в изящных позах жертвы, их кожа, натянутая на каркасы, пела на ветру тонким, скрипучим голосом. Целые улицы были превращены в гигантские музыкальные инструменты, где струнами служили натянутые нервы, а по ним, словно смычками, скользили призрачные щупальца, извлекая непрерывную, сводящую с ума симфонию.

В центре этого нового мира, на площади перед бывшим Собором Механикус, теперь представлявшим собой зияющую рану в реальности, стоял Лорд-Командир Валикар «Шепчущий Экстаз». Его перламутровый хитин сиял отблесками адского неба. Он вдыхал воздух, полный смрада тысячи смертей и благоухания десяти тысяч пороков. Множество голосов в его груди издали удовлетворенный, многоголосый вздох.

К нему приблизился Малдакиор Певчий. Тело колдуна было истощено, его стальные смычки-руки потрескались и дымились, но глаза горели лихорадочным триумфом. Он склонился в почтительном поклоне, и из его многочисленных ртов вырвался хор хриплых шепотов.

«Врата открыты, Повелитель. Песнь планеты теперь вливается в хор Владычицы. Реальность уступает. Аграменон Секундус наш.»

«Не наш, – поправил его Валикар, и его голоса звучали как ласкающий шелест шелка и скрежет костей. – Он стал частью нас. Как и мы – частью его. Он – новый стих в вечной поэме. И его чтение будет длиться вечно.»

Его взгляд скользнул по площади. Повсюду кипела «жизнь». Культисты, окончательно потерявшие человеческий облик, теперь больше походили на раздутых, многососковых слизней или ходячие канделябры из костей, предавались оргиастическим пляскам вокруг костров, где горели не дрова, а спрессованные грезы и страхи. Демонетты играли в свои жестокие игры с немногими оставшимися в живых пленниками, растягивая их агонию на дни и недели, превращая ее в сложное искусство. В небе с ленивой грацией парили призрачные очертания Искателя Удовольствий, его присутствие заставляло камни стонать от наслаждения.

С грохотом, от которого содрогалась земля, приблизились Титаны Легио Долороса. «Вопль Вечности» и «Подарок Валашу» шли, их шаги были теперь еще более плавными и чудовищно грациозными. Их броня, казалось, дышала, а из динамиков лилась не музыка войны, а нежная, колыбельная мелодия боли, заставляющая мутировать все живое в радиусе километра. Они были не машинами разрушения, а подвижными соборами нового божества.

«Система Вергилия Прайм пала, – произнес Валикар, обращаясь к своему окружению из Принцев Демонов и командиров Астартес. – Ее флот стал нашим устричным садком, ее миры – ткацкими станками для гобеленов из плоти. Мы не завоевали ее. Мы… улучшили.»

Он протянул руку, и его коготь указал на пылающее небо, на флот «Детей Экстатической Агонии», что висел на низкой орбите, слов стая хищных рыб.

«Но симфония не имеет конца. Один аккорд рождает жажду следующего. Эта система была лишь прелюдией.» Его голоса зазвучали громче, пронизанные новой, ненасытной жаждой. «Империум уже шлет свои жалкие флоты. Пусть приходят. Пусть видят. Пусть пытаются отвоевать этот кусок ада. Их страх станет новым вином. Их трупы – новыми кирпичиками для наших дворцов. Их души пополнят оркестр!»

Его слова были подхвачены ревом одобрения. Культисты, демоны, Астартес – все существа на площади подняли свой немыслимый голос в едином ликующем крике, который был и победным кличем, и песнью скорби, и предсмертным хрипом.

Валикар обернулся, его крылья расправились, отбрасывая длинные, искаженные тени. Он посмотрел на портал, из которого все еще сочилась энергия Варпа.

«Малдакиор. Начните новый ритуал. Не для призыва. Для усиления. Пусть сиреневое небо этой планеты станет маяком. Маяком, что будет звать всех страждущих, всех алчущих, всех жаждущих истинных ощущений. Пусть знают – здесь обретается совершенство. Совершенство боли. Совершенство наслаждения. Совершенство Экстатической Агонии.»

Колдун склонился еще ниже и пополз прочь, его разум уже рождал новые, еще более изощренные кошмары.

Валикар остался один. Он стоял на вершине мира, который сам же и убил, чтобы переродить во что-то бесконечно более прекрасное в своем уродстве. Он был художником, а планета – его холстом. И картина была почти закончена.

Он взглянул на горизонт, где сиреневый закат сливался с багровыми всполохами варп-бурь. Это был не конец дня. Это было начало вечной ночи, освещенной кострами из плоти и сиянием искаженных душ. Победа была абсолютной. И это было самое ужасное, что могло произойти.

Ибо там, где торжествует Хаос, даже смерть не является концом. Она – лишь первая нота в бесконечной, проклятой песне.