Плоть эльфа

Глава 1: Охотники на эльфов

1609 год. Северный берег Австралии — Земля эльфов

Пот заливал глаза, стекал по лицу под жесткий воротник кожаного колета. Во рту стоял привкус гари, пыли и чужой крови — эльфийской, выпитой час назад из вспоротого горла их самки. Все знают, что красная жижа, текущая у них в жилах, излечивает любую болезнь, даже сифилис, проказу и чёрную смерть — чуму. Но сейчас только тяжесть в ногах и лёгкие, рвущиеся от бега.

Бежать, бежать, не оглядываясь, иначе придёт такая боль, по сравнению с которой все муки ада всего лишь лёгкая щекотка.

Земля под ногами была сплошной ловушкой: корни цеплялись за голенища, колючие лианы хлестали по лицу, мокрые папоротники заслоняли путь. Ядовитые змеи стремительно уползали в кусты, а насекомые так и норовили залететь в рот.

Бежать, бежать, бежать, иначе плен и многодневные пытки, когда нет ничего слаще смерти.

Мы мчались по едва заметной тропе, которую наметили наши проводники-папуасы, которых мы привезли с собой. А позади гудел, шипел и посвистывал лес.

Гул поднимался от зверей эльфов. Не собак, а каких-то местных тварей с хриплым, отрывистым лаем, похожим на кашель бешеной гиены.

А свист принадлежал им. Длинноухим демонам с белыми волосами. Чистый, высокий, леденящий звук, который впивался прямо в мозг, заглушая треск сучьев, наш тяжелый храп и лязг железа. Свист менял тональность — то взвивался до писка, то опускался до угрожающего гула. Это был их язык, их командные сигналы. Они свистели постоянно. И с каждой новой трелью источник звука становился ближе — они уже обходили нас с флангов, пытаясь отрезать путь к берегу.

Я оглянулся на бегу, едва удержав равновесие. Колонна растянулась по тропе, извиваясь, как обожравшийся змей. Впереди, под охраной двадцати англичан с алебардами, тащили главное сокровище — живой груз. Тридцать с небольшим взрослых эльфов, самцов и самок, скованных попарно железными цепями. Их напоили крепчайшим отваром мака, чтобы подавить волю. Они шли, пошатываясь, глаза мутные от зелья и ужаса. Даже в оковах, отравленные, они двигались с призрачной легкостью, их ступни почти не шуршали по прелым листьям. Длинные волосы цвета старого серебра были спутаны в грязные космы, перепачканы землей и запекшейся кровью. Кровью их родных и детей, чьё освежёванное и порубленное мясо теперь лежало в рассоле в кожаных мешках. Китайцы и самые крепкие матросы несли эту добычу на самодельных носилках из шестов и на собственных спинах — берестяные короба, просмолённые до черноты, и серые, отяжелевшие от влаги тюки, от которых неотступно тянуло едкой смесью морской соли и тяжёлого, приторно-сладкого запаха только что засоленной плоти. Каждый такой тюк стоил целое состояние, но он был в разы дешевле, чем дышащий, живой эльф.

Замыкали колонну те, кто прикрывал отход, отступая короткими перебежками. Мои голландские мушкетеры. И с ними — наёмники, которые дрались за Ост-Индскую компанию за обещанную золотую долю в прибыли от рейда. Я видел широкую спину Хендрика, моего лейтенанта, в панцире со свежей вмятиной от удара. Рядом с ним бесшумными тенями двигались в тёмных, стянутых шнурами пластинчатых доспехах и широких штанах — самураи-ронины, нанятые ещё на острове Ява. В руках были длинные изогнутые мечи, японские алебарды и тяжёлые, с шипами, железные дубинки. Рядом с ними бежали их соотечественники, профессиональные разведчики и убийцы в чёрных одеждах, с закрытыми лицами. Говорили, что они умеют ходить по веткам, не шевеля листом, и убивать одним прикосновением. Их умения и помогли нам взять деревню без лишнего шума — именно они вместе с молуккскими охотниками за головами сняли эльфийских дозорных на деревьях.

— Капитан! — Хриплый голос Хендрика прорвался сквозь гул леса. — Эльфы с левого фланга! Сближаются быстро!

Сердце колотилось, отдаваясь тупой болью в висках. План рушился. Мы рассчитывали хотя бы на три часа форы. Получился час. Они раскусили ложный след, который оставила отвлекающая группа, куда быстрее, чем я ожидал.

— Быстрее!!! К ущелью! Бегом, если жизнь дорога! — Заорал я, и крик тут же подхватили сержанты, передавая его по цепочке.

Тропа круто поползла вверх, к гряде черных, острых скал — нашему заранее намеченному рубежу. Узкий проход между двумя каменными глыбами. «Чертово горло», как окрестили его матросы. Здесь эльфов уже ждали свои сюрпризы — сотни железных звездочек чеснока, разбросанных по бокам от тропы нашими сапёрами накануне. Каждый чеснок отлит с четырьмя острыми шипами так, что один всегда торчит вверх. Их босые ноги ждёт неприятный, смазанный ядом сюрприз.

Мы ворвались в «Горло», давясь пылью и собственной усталостью. Люди спотыкались и падали, но их тут же поднимали и тащили дальше. Цепи звенели, эльфы стонали, натыкаясь на камни. Прямо перед нами, в самой узкой части прохода, темнела наспех сколоченная баррикада — груда срубленных стволов, переплетённых колючим кустарником и хворостом. Последние мушкетеры арьергарда перекатились через неё или оббежали с краю, где был оставлен узкий проход, и, развернувшись, заняли позиции за этой грудой дерева.

И тогда они показались.

Вышли из-за стволов, спустились с нижних ветвей, словно материализовались из самого сумрака. Бледные лица. Длинные белые волосы. Глаза, огромные и темные, в которых теперь горел лишь холодный, абсолютный огонь ненависти. Их одежда была сшита из прочной кожи и ткани странного плетения, а доспехи отливали тусклым блеском бронзы и темной стали. В руках — небольшие луки и короткие копья с листовидными, острыми, как иглы, железными наконечниками.

Эльфы не бросились в атаку с воплями, просто выходили из чащи и вставали. Десяток. Потом ещё десяток, и ещё, и ещё. Перед баррикадой возникла сплошная, молчаливая стена с сотнями горевших ненавистью глаз. Свист стих. Воцарилась тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только нашим хриплым дыханием и шелестом ветвей на ветру, да ворчанием эльфийских зверей. Они изучали завал, искали слабое место.

— Отходим от баррикады! — скомандовал я приказ, который тут же передали по цепи.

Мушкетеры сделали несколько суетливых шагов назад, их строй потерял чёткость. Это была приманка, и эльфы на неё клюнули.

Молчаливая стена дрогнула и хлынула вперёд. Сначала шагом, потом бегом. Они видели наше «смятение», видели, как мы «отступаем». Их первые шеренги, не разбирая дороги, стали карабкаться через груду стволов, пробираться через оставленный нами проход.

Именно этого мы и ждали.

— ОГОНЬ ПО БАРРИКАДЕ! — закричал я во всю глотку.

Сверху, с уступов, где с момента начала похода к деревне за двуногим товаром замерли в готовности наши люди, полетели вниз, прямо в саму баррикаду, тяжелые глиняные огненные горшки. Одновременно из-за укрытия наши гренадеры швырнули туда же, под ноги уже перебирающимся через завал эльфам, связки ручных бомб.

Баррикада, которая была не просто грудой дерева, а начинена, как пирог, паклей и смолой, взорвалась изнутри. Не просто загорелась — она воспламенилась с глухим рокотом, превратившись в мгновение в стену яростного, хлёсткого пламени. Белый огонь от горшков слился с багровым пожаром смолы, отрезав узкий проход и поглотив тех, кто был на самой баррикаде.

Эффект был мгновенным и ужасающим. Атакующий клин эльфов оказался рассечён надвое стеной огня высотой в три человеческих роста. Те, кто успел перебраться и оказался по нашу сторону — отрезанные, обожжённые, ослеплённые дымом и яростью от собственной ошибки. Те, кто остался позади, отпрянули от неистового жара, их стройная атака разбилась о непреодолимую преграду.

— Огонь! В упор! — рявкнул я.

Из-за укрытий, из-за камней, куда мы отступили, грянул организованный залп. В ту самую группу отрезанных эльфов, которые метались перед нами, пытаясь сообразить, куда атаковать. Пули на таком расстоянии пробивали доспехи эльфов насквозь — они сминали их, вырыли куски плоти, отшвыривали лёгкие тела назад, в самое пекло.

— Добивать! — Моя команда потонула в криках молуккцев, японцев и англичан, которые с диким рёвом бросились вперёд, пока эльфы были деморализованы и не пришли в себя. Холодная сталь рубила их лёгкую броню, рассекала незащищённые руки и ноги. Это была бойня в тесном каменном мешке.

Пока наши люди рубили и добивали, другие уже волокли к проходу, ведущему к берегу, свежие драгоценные эльфийские трупы. Не стоит отказываться от такого подарка судьбы.

Стена огня позади ревела, отгораживая нас от основного войска врагов. Но она не могла гореть вечно. Сквозь треск пламени уже пробивался их свист — уже не холодный, как раньше, а пронзительный, яростный, полный осознания ловушки и новых невосполнимых потерь.

— Уходим! К берегу! Бегом! — Я сам схватил за шиворот одного из раненых матросов и потащил его за собой, в сторону спасительного шума прибоя. У нас были минуты, пока огонь не ослаб и пока ярость тех, кто остался за ним, не нашла путь вокруг скал.

Последние несколько сотен ярдов до пляжа мы промчались, не чувствуя земли под ногами. Лес позади ревел. Их звери выли. Свист снова прорезал воздух, и теперь в его переливах звучала чистая, неудержимая ярость. Они собирали силы для последнего броска.

Берег. Серый песок, резкий солёный ветер, крики чаек. Наши тяжело гружённые лодки начали стаскивать в воду. Вокруг них уже кипела работа — матросы спешно возводили из перевернутых ящиков и бочек низкий бруствер для защиты от стрел.

— На погрузку! По порядку! — Хендрик, весь в крови и копоти, строил людей, тыча алебардой. — Живой груз в первую очередь! Солонину — во вторую! Наших раненых — не бросаем, забираем всех!

Люди, задыхаясь, бросились к воде. Цепи зазвенели, эльфов, пытавшихся вырваться, били прикладами и волокли по песку. Короба, тюки и просто туши убитых эльфов швыряли в лодки. Всё происходило в оглушительном, сумасшедшем хаосе.И тогда они вышли из леса.

Казалось, сам лес сдвинулся с места и пошёл на нас. Они бежали плотной, молчаливой стеной. Мужчины, женщины. Лица — маски холодной, сконцентрированной ярости. Сотни луков взметнулись вверх единым движением.

— Ложись! Укрыться! — заорал кто-то.

Туча стрел взвилась в небо и обрушилась вниз тихим, смертоносным градом. Люди падали, вскрикивая, хватаясь за шеи, плечи, спины. Одна стрела воткнулась в песок в паре дюймов от моей ноги, с оперением из тёмно-зелёных перьев.

— Отвечайте залпами! — рявкнул я, отпрыгивая за укрытие из ящиков.

Со стороны лодок и из-за бруствера грянули мушкетные залпы. Дым застилал берег. Эльфы падали, но их было слишком много. Они шли прямо на наши позиции, через трупы своих сородичей. Их стрелы продолжали падать. Я видел, как молодой юнга с «Гронингена», парнишка лет шестнадцати, схватился за горло, из которого торчало оперённое древко, и беззвучно осел в воду, окрасив ее в розовый цвет. Видел, как один из молуккцев, с тремя стрелами в груди, встал во весь рост, завыл своим боевым кличем и рухнул замертво.

Это была мясорубка. Но мы были у воды. Последние люди повалились в лодки. Я стоял по пояс в ледяной воде, помогая втащить очередной окровавленный тюк.

— Капитан! На борт! — закричал рулевой моей шлюпки.

Я оттолкнулся от дна и вкатился внутрь. В тот же миг новая туча стрел просвистела над головами. Несколько с глухим стуком вонзились в дерево бортов. Одна сбила со шляпы белое страусовое перо, и оно медленно поплыло по кровавой воде.

— Греби! Греби! — ревели гребцы, и тяжёлые весла взметнули морскую пену.

Лодки, перегруженные до опасного предела, медленно, со скрипом стали разворачиваться и набирать ход. Эльфы выбежали на самую кромку прибоя. Они стояли там, по колено в воде, и продолжали стрелять.

И тогда с моря пришёл наш последний козырь.

Сначала — далекий, но раскатистый грохот, похожий на удар грома в ясном небе. Потом — пронзительный, нарастающий свист, рассекающий воздух. И наконец — удар. Первое ядро легло чуть левее, прямо у кромки леса, подняв фонтан земли, песка и щепок.

За ним — второй удар. Правее. Третий — чуть дальше по берегу, подняв стену воды и песка.

Наши корабли. «Гронинген», «Зеемонд» и фрегат «Валк» подошли ближе по сигналу с берега и открыли огонь из своих орудий. Они не пытались кого-то выцеливать, а методично обрабатывали береговую линию и кромку леса, создавая огненный и взрывной барьер между нами и эльфами. Карающий грохот артиллерии.

Лодки, наконец, вышли на глубокую воду. Гребцы, синие от напряжения, выбивались из последних сил. Я обернулся.

Берег тонул в дыму и пыли от разрывов. Сквозь рваные завесы клубов я видел их. Они всё еще стояли там, по пояс в воде. Уже не стреляли. Просто стояли. Сотни бледных лиц, сотни пар темных глаз, полных того же немого, вечного проклятия. Они смотрели, как мы увозим их родных. Как мы увозим их павших. Полоса воды между нами стала непреодолимой пропастью, наполненной горем и лютой злобой.

И тогда, сквозь этот тяжёлый, гнетущий взгляд и рёв отдающейся в костях канонады, пробился первый звук. Сначала один. Короткий, сдавленный всхлип. Потом ещё. И ещё. Это был не плач. Это был смех. Судорожный, надрывный, истерический хохот молодого моряка, сидевшего у борта и смотревшего на свои трясущиеся, покрытые сажей и чужой кровью руки.

Он словно сорвал какую-то задвижку. Волна смеха прокатилась по лодкам, подхватывая всё новых людей. Англичанин рядом со мной, здоровенный детина с глубокой царапиной через всё лицо, запрокинул голову и заржал так, что у него задрожали плечи, а из глаз по щекам потекли слёзы, смывая грязь белыми дорожками. Китайский кули, сидевший на ящике с солониной, трясся в беззвучном, судорожном хохоте, держась за живот.

Это был смех не от веселья. Это был хохот чистого, животного облегчения. Хохот тех, кто вырвался из пасти самого ада, кто минуту назад чувствовал на затылке ледяное дыхание мучительной смерти и вот теперь внезапно понял, что дышит, что жив, что между ним и гибелью — широкая полоса воды и грохочущие пушки его кораблей. Это был нервный, исступлённый выброс всей накопленной за ночь скованности, страха и ужаса. В этом смехе была и радость спасения, и отблеск только что пережитого безумия, и горькое осознание цены, которую мы все за это заплатили.

Я рухнул на дно лодки, прислонившись к холодному, мокрому борту. Звук этого истерического хохота смешивался с гулом в ушах, грохотом от выстрелов орудий и с криками чаек. Он был такой же частью этого ада, как и тот высокий, неумолчный свист, что, я знал, теперь навсегда останется со мной. Мы выиграли, мы спаслись. И этот дикий, безумный хохот был нашей первой победной песней. Песней уцелевших палачей.

Рядом, на ящике с эльфийской солониной, сидел Хендрик, запрокинув голову и закрыв глаза.

— Потери? — спросил я, глядя на посиневшее рассветное небо.

— Двадцать три убитых, — пробормотал он. Потом тяжело вздохнул, открыл глаза. – Ещё двенадцать раненых стрелами. Яд… Вряд ли доживут до завтра. Пока так.

Тридцать пять из трех сотен, что шли в рейд. И это при самой тщательной подготовкой, с засадой и внезапностью. Но это была победа. Цифра, которую знал каждый, кто слышал рассказы об охоте на эльфов: выживает каждый десятый охотник. Мы перевернули эту страшную арифметику. Погиб только каждый десятый, а девять остальных стали богачами и могут больше никогда не подниматься на борт корабля.

Я перевёл взгляд на пленников. Они сидели в цепях на дне, сбившись в кучу. Действие дурмана ослабевало. Один из самцов, высокий, со свежим шрамом через бровь, уже смотрел прямо на меня.

Его глаза были ясны. В них не было ни страха, ни отчаяния. Он изучал меня. Запоминал черты лица, мой шрам на щеке, покрой камзола. И в этом взгляде таилась более глубокая угроза, чем во всех их стрелах вместе взятых.

Это был пленный воин. И он дал мне это понять без единого звука.

Я отвернулся, уставившись на приближающиеся, казавшиеся теперь невероятно высокими, борта «Гронингена». Там нас ждали. Уже готовили инструменты для консервации добычи, стояли ряды бочек с рассолом. В темноте трюма ждали эльфов железные клетки. Начинался наш долгий путь домой. Путь к золоту, к славе и к исцелению для сильных мира сего.

Но в ушах, поверх звона и гула, все еще стоял тот высокий, неумолчный свист. И я знал — он будет звучать во сне. Всегда. Сколько бы эльфийского мяса я ни съел, сколько бы их крови ни выпил, чтобы отогнать хворь или продлить годы, — этот свист уже отравил что-то внутри. Мы выиграли рейд. Мы везли сокровище, которое окупит экспедицию сторицей. Но мы что-то оставили. Что-то, что осталось там, на том берегу, в сотнях пар ненавидящих глаз.

Глава 2: Охота на каннибалов

Воздух в зале Совета Круга был тяжёл, как перед грозой. Виной был не запах, здесь пахло ночными цветами и свежей, влажной листвой, проникавшей сквозь ажурные стены. Причина была в скорби и холодной ярости собравшихся. Это было сердце королевства эльфов Эрин Линд — зал, выросший, казалось, сам собой из живого камня коренного утёса и стволов древних, вечнозелёных деревьев. Серебристо-серые ветви образовывали своды, переплетались с резными каменными арками, увитыми цветущими лианами, чьи бледно-голубые и белые колокольчики покачивались от малейшего движения воздуха. Свет проникал сквозь тысячи естественных просветов, окрашиваясь листвой и падая на пол из отполированного чёрного камня мягкими, зыбкими пятнами. Казалось, сам лес, возвеличенный мастерством древних ваятелей, стал чертогом для правления лесным королевством.

В центре, отбрасывая смутные зелёные отсветы, находился стол, вырезанный из единой глыбы малахита. Его поверхность была отполирована до зеркального блеска и покрыта тончайшей резьбой: бегущими стилизованными волнами, ветвями и звёздами — карта мира и истории Эрин Линд. За столом, на простых, но изящных креслах из тёмного дерева, сидели трое.

Напротив дверей — Королева Эрин Линд, Келебриан. Её серебристые волосы были убраны назад, открывая лицо, на котором сейчас лежала печать безмолвного горя. На лбу сияла диадема, в центре которой горел камень, похожий на слезу — бледно-голубой аквамарин. Справа от неё возвышался король Торондуил из Гонд-Карн, со смуглым и суровым лицом с жёсткой линией рта. Его медные волосы были стянуты в строгий узел. Чело украшала диадема из красного золота, инкрустированная тёмным гранатом. Он казался изваянием из той же породы, что и его пустынные скалы. Слева — король Орофер из Эред-Нимрайс. Он был неподвижнее всех. Его иссиня-чёрные волосы и бледное лицо казались частью теней зала. Диадема из чёрного серебра была лишена камней, лишь тонкий узор напоминал очертания горных пиков.

Перед каждым на столе стоял кубок из цельного, идеально прозрачного горного хрусталя, наполненный лишь водой, чистой, как утренняя роса. Никто к ним не прикасался.

Слово, как хозяйке и той, на чьей земле пролилась кровь, взяла Келебриан. Голос её был мелодичен, но без привычной певучести. Он звучал ровно, чётко, отчеканивая каждое слово, как резец по камню.

— Нападавшие высадили три сотни человек - профессиональные солдаты, наёмники и охотники. Всё было тщательно спланировано. Они подошли к поселению Хирилондэ ночью, с двух сторон. Бесшумно убили дозорных. Многие погибли спящими в своих постелях. Все тела наших павших забрали. Враги отступали по плану, с заранее подготовленной засадой в каменном ущелье, где использовали зажигательные смеси и взрывные устройства, чтобы отсечь и уничтожить авангард нашей погони. Потери с нашей стороны — около двух сотен убитых и пленённых. Они знали, куда идут и что будут делать. Это был не спонтанный набег, а тщательно подготовленная военная операция. С ними были проводники — папуасы с северных островов. Именно они провели этот отряд через наши леса по тропам, которые чужаки вряд ли бы нашли самостоятельно.

Она сделала едва заметную паузу, её побелевшие пальцы слегка сжали край стола и продолжила.

— Общую тревогу подали лишь когда увидели пламя пожара, осветившее небо. Силы самообороны для возмездия собрались быстро, к тому же рядом находился отряд королевских гвардейцев. Бойцов было достаточно, чтобы уничтожить захватчиков. Возглавил погоню… — голос Королевы дрогнул лишь на миг, — мой сын Элронд. На момент, когда каннибалы отплывали к своим кораблям, он был жив, — продолжила королева, снова обретая ледяное самообладание, — это видели. Враги потеряли чуть более двух дюжин своих. И двое… этих людоедов… попали живыми к нам в руки. Их удалось спасти от действия яда наших стрел и допросить.

Орофер из Эред-Нимрайс впервые пошевелился. Его тёмно-синие глаза, казалось, видели то, о чём рассказывала Келебриан.

— И что извлекли из их мозгов, Королева Песни?

— Название тех, кто стоял за нападением. Его организовала «Ост-Индская компания». Именно под её знаменем собрался сброд. Это голландцы, один из европейских народов на западе Евразии. Также были англичане, возможно, иберийцы. Наёмники из земель Азии. И проводники с северных островов. Достичь успеха в нападении им помогло необычно большое число воинов и скрытность, а также грамотно организованная засада. Они использовали огонь, оружие, стреляющее пулями, которые пробивают наши доспехи. Также было применено ещё более мощное оружие — пушки. Одним выстрелом они разносят в щепки деревья.

— Думаю, это не просто набег, — заключил Торондуил. — Это пробный камень. Успех породит новые экспедиции. Эти твари, вкусив нашей плоти, сойдут с ума от жадности и не остановятся. Они будут приходить снова и снова, каждый раз в большем числе и с большим количеством кораблей, пока не сожрут нас всех.

— Ответ должен быть таким, чтобы отбить охоту навсегда, — сказал Орофер.

— Начать следует с корня, который дал саму возможность напасть скрытно, — жёстко отчеканил Король Камня. — Папуасы. Те кланы, что участвовали или могли участвовать, должны быть выкорчеваны. Чтобы даже тени мысли стать проводниками для этих людоедов не осталось в их головах. Пусть страх перед нами станет глубже, чем жажда их жалкого золота или что там они им дали.

Келебриан кивнула, но в её глазах была горечь.

— Воины для такого удара у нас есть. Воля — тоже. Но этого мало. Болезнь приходит с моря. Значит, нам нужен собственный меч, способный достать их там, где они чувствуют себя в безопасности.

В зале повисло молчание. Его нарушил Торондуил, и в его голосе прозвучала старая, давняя грусть.

— Я помню, — произнёс он, глядя в зелёную глубину малахитового стола, как будто видел в ней иное отражение, — как прекрасен был на рассвете «Алтаэриль», наш последний деревянный лебедь. Его корпус из белой древесины, паруса, сотканные из света и тумана… Он покоился на песке в бухте Кирдлон, словно уснувшая птица. Это было давно.

— Очень давно, — тихо подтвердил Орофер. — Истлел его остов. Рассыпался в прах. Ушли те, кто знал, как сладить с ветром и волной. У нас есть знания и чертежи в архивах Башни Звёзд. Мы можем сделать корабли. Но древесине нужно время, чтобы высохнуть и обрести прочность. Плотникам и морякам — чтобы обрести умение. Но у нас нет времени ждать. С каждым восходом солнца шансы вернуть пленных, и среди них наследника Эрин Линд, тают.

В этот миг одна из высоких дверей из резного дерева и перламутра беззвучно приоткрылась. В проёме показался эльф из королевской дружины королевы в парадных доспехах. Он склонил голову в почтительном молчании, ожидая разрешения.

Келебриан подняла голову, увидела помощника в дверях и кивнула, давая ему понять, что можно говорить.

— Докладывай, Галад.

— Ваше Величество, прибыл тот, кого вы ждали.

Торондуил и Орофер недоумённо переглянулись. Всех, кого могла ждать королева уже здесь. В Австралии, было только три королевства, а это был совет королей.

Келебриан кивнула.

— Сама судьба привела его в этот миг. Веди.

Дружинник склонился и исчез. Потом дверь отворилась вновь.

В зал вошла фигура. На ней была эльфийская одежда. Плащ из тончайшей серой ткани, сотканной в лесах Эрин Линд, свободно ниспадал с плеч. Покрой рубахи и штанов, хотя и простой, тоже были обычными эльфийскими. Шаг был бесшумным, осанка — прямой. Но что-то было не так. Слишком тяжела поступь для эльфийской грации. И когда фигура вышла из тени колонны в луч света, падающий из просвета в своде, обман рассыпался.

Это был не эльф.

Черты под капюшоном плаща были иными — грубее, угловатее. Сам плащ висел на нём неестественно, словно вещь с чужого плеча. А под ним угадывался не эльф — жёсткие скулы, седая бородка и усталый, но неотрывный взгляд, привыкший вглядываться то в строки древних манускриптов, то сквозь окуляр астролябии, выверяя широту незнакомой земли. Он не был похож и на охотника за эльфами — ни грязи, ни крови, ни дикой злобы. Он выглядел как учёный, забредший не в ту дверь.

Человек остановился на почтительном расстоянии от малахитового стола, откинул капюшон и совершил поклон согласно эльфийскому, когда приветствуют могущественных властителей. Его поклон был глубже, медленнее, с оттенком чужого церемониала.

— Ваши Величества, — голос его был тих. — Я отправился в путь, как только получил ваше послание и новости о трагедии, — его эльфийский был безупречен по грамматике, слова правильные, но звучали выучёно, без лёгкости говорящего на нём с детства.

— Легат. Вы быстры, — сказала она. Затем повернула голову к двум королям. — Торондуил из Гонд-Кхарн. Орофер из Эред-Нимрайс. Представляю вам Маттео Риччи, преподобного отца из Общества Иисуса, легата Папы Римского и учёного. Он живёт среди нас уже почти год.

— Человек? — с ноткой удивления констатировал Торондуил. — Сестра, я думал, я уже не познаю свежесть удивления, но тебе это удалось.

— А кого ты ожидал? Орка или гоблина? Но ты сам многое сделал, чтобы это стало невозможным. Моих подданных едят, и мне нужны союзники, чтобы их защитить, — ответила королева.

— Да, признаю, мы тогда погорячились, но наша раса была молода и искала себе дом. Но человек, это сейчас неосмотрительно, — оправдался Торондуил.

— Господин Легат, — сказала Келебриан. — Благодарю вас, что откликнулись на мой зов и прибыли, несмотря на нелёгкий путь.

Человек — Маттео Риччи — выпрямился.

— Когда до меня дошли вести об ужасном происшествии и о пленении принца, я счёл долгом не медлить, — сказал он. Его взгляд скользнул по лицам трёх монархов, пытаясь понять их эмоции, скрытые за масками достоинства. — Глубоко соболезную вашей утрате и разделяю ваше горе.

— Надеюсь, путь не был слишком утомителен для вас, — продолжила Келебриан, и в её тоне появились формальные, почти механические ноты светской беседы, столь чужеродные в этой ситуации. — Ваше самочувствие?

Риччи позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку.

— Благодарю за заботу, Ваше Величество. Снадобья ваших лекарей — поистине чудо. После них я чувствую себя так, будто два десятка лет просто испарились с моих плеч. Ваше искусство превосходит всё, с чем я сталкивался, от искусства врачей Рима и до лучших лекарей Пекина.

Он сделал паузу, давая понять, что светские любезности окончены.

— Чудовищность этого набега не имеет оправдания. Я, как друг вашего народа и как представитель Святого Престола, заявляю об этом со всей определённостью. Его Святейшество Папа Павел Пятый готовит энциклику, в которой признает народы Австралии разумными существами, созданными по образу и подобию Божьему. А тех, кто поедает вашу плоть и пьёт вашу кровь, будут клеймить не только как людоедов, но и как еретиков, отрёкшихся от самой сути человечности.

Его слова повисли в воздухе. Обещание было громким, но эльфы молчали, ожидая «но». Оно не заставило себя ждать.

— Однако, — продолжил Риччи, чуть склонив голову, — ситуация в Европе… сложна. Там подняли голову силы раскола, мятежа против единой Церкви. Те, кого мы называем протестантами, или, как их часто величали мои братья, «еретиками-северянами» или «лжеучителями», обрели силу и дерзость. Восставшие провинции Нидерландов, эти… голландцы, — он произнёс слово с лёгким оттенком презрения, — ведомые жаждой наживы, не признают ни духовного авторитета Папы, ни светской власти законного короля Филиппа. Они — орудие дьявола и алчности.

Он обвёл взглядом стол.

— Мы хотели бы возобновить контакты, прерванные тысячу лет назад. Объединить усилия перед лицом общего врага. И такое единство стало бы несравненно прочнее, если бы благородные правители Австралии заявили о признании духовного первенства Святой Римской Церкви и её главы. Это открыло бы двери для самой широкой помощи.

Король Камня, Торондуил, ответил первым. Его голос был вежлив, но холоден.

— Господин легат, мы уже беседовали на подобные темы… в иные эпохи. С посланцами кесаря Юстиниана, если память мне не изменяет. Наши интересы совпадали мало, а пути расходились слишком быстро. Разность… тканей наших цивилизаций и рас создаёт больше вопросов, чем точек соприкосновения.

— Времена изменились, — мягко, но настойчиво парировал Риччи. — Теперь точек соприкосновения, увы, становится всё больше. И прежде всего — это общий враг. Мы можем помочь друг другу. Обмениваться не только словами, но и знаниями и даже оружием. Эти корабли, что приходят за вашей кровью, — они приходят из нашего мира. Их команды плюют на авторитет Папы и короля Филиппа. Их капитаны служат не вере, а лишь кошельку. Это враг и ваш, и наш.

Он сложил руки перед собой на столе, и его взгляд обвёл всех троих.

— Мы можем помочь вам не только словами. Общество Иисуса — это не просто монахи. Это лучшие умы Европы: математики, астрономы, инженеры, картографы.

Легат сделал паузу, давая словам осесть.

— Я говорю о практическом союзе. Вы даёте нам возможность жить среди вас, учить, учиться, возводить школы и обсерватории. А мы становимся вашим окном в тот мир, который породил этих варваров. Мы станем вашими переводчиками не только языка, но и технологий, политики, намерений. Мы станем мостом. Потому что пока вы видите в людях лишь чудовищ с мушкетами, вы обречены на оборону. А чтобы нанести удар, который они запомнят, нужно смотреть их же глазами и думать их же категориями. Мы можем научить вас этому.

Дипломатический танец продолжался. Эльфы вежливо уклонялись от прямого признания чуждой духовной власти, считая, что уже дали очень много, позволяя иезуитам жить в Австралии, общаться с подданными, учить и учиться. Это была тонкая игра, которую они могли вести столетиями.

— Я имел честь много и плодотворно беседовать с принцем Элрондом, — сменил тактику Риччи, и в его голосе прозвучала искренняя теплота. — Ум его светел и пытлив. Я многое у него узнал о нашем общем мире. И, смею надеяться, кое-что дал полезное ему — наши знания математики, астрономии, искусств, язык человеческой науки латынь — уверен, оказалось ему небезынтересным.

Он снова сделал паузу, переводя взгляд на Келебриан.

— В связи с великим горем, обрушившимся на ваш дом… возможно, я мог бы быть полезен иным образом, не только словами соболезнования?

Келебриан встретила его взгляд. В её глазах что-то дрогнуло.

— Принца грузили на их корабль живым, — сказала она прямо, отбросив намёки. — Ещё есть шанс его отбить. Но для этого нужен корабль. Корабль, который сможет догнать этих людоедов в их стихии. А у нас его… пока нет.

Маттео Риччи медленно кивнул, как будто ожидал именно этого.

— Это… сложная задача. Но не невозможная. Орден обладает связями. Святой Престол обладает авторитетом. А король Филипп Третий Испанский, — он произнёс титул с подчёркнутой чёткостью, — обладает большим флотом. И у него есть все причины желать поражения этим голландским мятежникам и пиратам, оскверняющим имя христианина. Я не могу обещать чуда. Но я могу обещать, что употреблю всё своё влияние, все доступные средства, чтобы помочь вызволить принца из лап этих… врагов не только ваших, но и наших.

Он сделал небольшую паузу, словно взвешивая, что можно сказать дальше.

— К слову о средствах. Чтобы связаться с испанскими властями, нужен посланец. У меня здесь, на северном побережье, есть небольшое судно, на котором я и прибыл. Оно не потянет против голландских кораблей, но для быстрого перехода на Филиппины, в Манилу, где есть испанские и португальские военные корабли, оно вполне пригодно. Там я смогу изложить ситуацию лично и попросить о помощи. Это самый быстрый путь.

— Объединение усилий в этом деле, — заключил он, — могло бы стать тем самым прочным фундаментом для будущего диалога, о котором я говорю.

В зале снова воцарилась тишина. Теперь в ней витало не только горе и ярость, но и трезвый, холодный расчёт, и хрупкая, опасная надежда. Надежда, купленная ценой возможного союза с другими людьми, чьи мотивы и цели были столь же непостижимы для эльфов, как и мотивы тех, кто пришёл за мясом и кровью их близких. Игра только начиналась. А в трюме корабля, уходящего на север, наследник Эрин Линд, принц Элрондом, слушал скрип дерева и думал о звёздах, которых не видел.

Глава 3: Мясо, за которое платят золотом

Погода нам благоприятствовала: ветер держался попутный, ровный и терпеливый, словно сам океан решил вывести нас из этих вод без лишних испытаний, море было спокойно, без резких волн и подводных капризов. Корабль шёл послушно, не зарываясь носом в волну, не скрипя мачтами, будто и ему самому было отрадно покинуть проклятые берега. Это спокойствие казалось почти неправдоподобным после всего пережитого на суше — после лесов, где каждый куст представлялся засадой, где тень между стволами могла скрывать стрелка-эльфа. После того безумного бегства к шлюпкам под свист их стрел, когда человек перестаёт быть солдатом и становится лишь существом, спасающим собственную жизнь, не думая ни о славе, ни о деньгах, ни о завтрашнем дне.

Когда берег Австралии остался за кормой и тёмная полоса суши начала таять в утреннем мареве, растворяясь в бледном свете рассвета, я впервые за многие дни позволил себе выдохнуть по-настоящему, глубоко, так, будто вместе с воздухом из груди выходит напряжение, копившееся неделями. Там, на берегу, всё казалось враждебным и чужим; здесь же, на воде, каждая верёвка, каждый скрип дерева, каждый порыв ветра подчинялись знакомым законам.

Мы легли на северо-запад, к тем водам, где уже уверенно хозяйничала Компания. Я стоял у борта и смотрел, как океан вновь становится привычным, почти мирным, словно нарочно стирая за нашими спинами память о той земле, где нас ещё вчера хотели перебить до последнего. Даже крики чаек, кружащих над кормой, казались обыденными, не таящими угрозы.

Паруса надувались равномерно, без рывков, снасти не скрипели надсадно, корпус шёл мягко, послушно отзываясь на руль. В такие минуты корабль перестаёт быть просто досками, железом и канатами: он становится убежищем, последним надёжным островком порядка среди хаоса мира, в котором я — и судья, и военачальник в одном лице, где моя воля, подкреплённая дисциплиной и страхом Божьим, подменяет собой законы земли, оставшейся далеко за кормой.

Команда быстро вернулась к обычному распорядку. Одни латали паруса, другие драили палубу, третьи перебирали снасти и бочки, приводя всё в порядок после спешной погрузки. В трюмах, рядом с обычными товарами и припасами, лежала наша добыча — то, ради чего затевался весь этот рискованный рейд. Как только мы выгрузились на корабли, я приказал немедленно заняться обработкой трофеев: море не прощает промедления, а товар, если его не привести в надлежащий вид, теряет цену быстрее, чем вы думаете.

Всё добытое мясо эльфов мы засолили и уложили в бочки, как солят свинину или говядину перед дальним переходом. Работали быстро, без лишних разговоров, по-матросски грубо, но аккуратно: каждый кусок имел свою, очень большую цену. Кроме того, я распорядился провести небольшой опыт — любопытство врача и моя собственная расчётливость совпали в этом вопросе. Несколько кусков мяса мы законсервировали иными способами: часть залили жиром, часть — уксусом. По прибытии врачи проверят на пациентах, какой из методов лучше сохраняет целебные свойства.

Предварительно с тел содрали кожу и сбрили волосы. В моду входили перчатки из эльфийской кожи — считалось, что они благотворно влияют на руки, укрепляют суставы, снимают ломоту и возвращают подвижность пальцам, истёртым пером и шпагой. Волосы же шли на парики: ходили слухи, что сам французский король щеголяет в таком, стоившем целое состояние, и если хотя бы половина этих слухов была правдой, то мы везли на борту богатство, способное обеспечить каждому из нас спокойную старость.

Все три судна держались уверенно. Капитаны других кораблей докладывали мне о состоянии команды и груза. Потери были — без них не обходится ни один рейд подобного рода, — но они не шли ни в какое сравнение с тем, что могло бы случиться, если бы эльфы настигли нас в узких проходах к берегу. Мы смогли уйти, и это было главное.

Не сказать, чтобы я был в восторге от этой своей службы, однако с точки зрения веры не делал ничего предосудительного. Когда мне предложили возглавить охотничью экспедицию на эльфов и передали под моё командование три корабля, я понимал: это шанс стать обеспеченным человеком. Ключевым было то, что меня заверили — эльфы не люди и бессмертной души не имеют. Их приравнивали к редкому зверю, к опасной, но полезной твари, и на этой основе строилось всё наше предприятие.

Хотя, признаюсь, когда мне показали первого длинноухого, я крепко задумался, не отказаться ли. Меня отвели к одному доктору, торговавшему эльфийским мясом; когда я увидел того несчастного, у него уже вместо ног и левой руки были культяпки — всё остальное отрезали. Сами понимаете: мясо живого эльфа стоит бешеных денег, сразу его не распродашь, потому и реализуют частями, поддерживая товар в «свежем» виде. Он лежал в ящике и смотрел в потолок равнодушным, выжженным взглядом, словно уже давно покинул этот мир, хотя тело его ещё дышало. Сходство с человеком сильно смущало, но отличий всё же хватало: форма ушей, странная пропорция черепа, необычные глаза. Я убедил себя, что не совершаю ничего предосудительного: зато множество добрых христиан будут избавлены от недугов, а я выполню дело, за которое щедро заплатят.

У меня есть простое правило, как поступать: я представляю, одобрила бы моё решение матушка. Она была человеком по-своему примечательным — немногословная, спокойная, строгая. Мы боялись её больше, чем отца, от которого не раз получали по шее. Но когда с нами случались наши детские несчастья, шли мы именно к ней, и для каждого она находила слова утешения. Она ни разу не подняла руку ни на кого из детей, но если что-то сказала — лучше было исполнить немедленно: воля у неё была железная.

Не знаю, любил ли её отец, но уважал безмерно. Смотрелись они забавно: она — небольшого роста и стройная, он — могучий, широкоплечий, с зычным голосом. Все важные вопросы папа непременно обсуждал с ней. Он был у нас рубака и опытный воин: когда к нашему городу подошли испанцы, то собственноручно отправил нескольких из них на тот свет. Жили мы небогато, хоть и были знатного рода. Наше имение конфисковали как еретиков и противников испанского короля. Приходилось крутиться. Матушка считала каждый гульден — именно благодаря ей мы всегда были сыты и ходили пусть не в богатой, но опрятной одежде. Я часто думал: если бы она стояла сейчас рядом со мной, глядя на бескрайний океан и бочки в трюме, что бы сказала? Осудила бы? Или лишь кивнула и велела не забывать, ради чего всё это делается?

На палубе несколько моряков отдыхали после работы с парусами. Устроившись на бухтах канатов, они предавались мечтам о том, что сделают с той прорвой денег, которую Компания отвалит после столь удачного рейса. Кто-то хотел стать фермером, купив участок земли; кто-то — открыть кабак, жениться и завести детишек. Разговор, как водится, перешёл на женщин. Один начал в красках расписывать, как пройдётся по всем публичным домам ближайшего порта. Теперь-то всякой заразы опасаться не нужно: можно оттянуться на славу, без риска потом пичкать себя ртутью и прочей гадостью, которая запросто прикончит тебя раньше, чем сифилис.

— Эх, бабу охота. Герр капитан, может, развлечёмся с эльфийками? Пусть порадуются мужскому херу, прежде чем их на снадобья изведут? — окликнул меня весёлым голосом один из матросов.

— Ганс, ты вроде хороший и набожный христианин, храбрый воин, а тут при всех собрался скотоложством заняться? — ответил я с улыбкой. — Боюсь, за такое парой молитв не отделаешься. Может, ещё и овцу предложишь трахнуть?

Все кругом повалились со смеху. Ганс замотал головой и принялся уверять, что это шутка, что всерьёз он ничего такого не думал. Теперь ему повезёт, если за ним не закрепится прозвище «овце…б».

Ладно. В отличие от остальной команды у меня забот меньше не стало. Захватить эльфов и заготовить их мясо — полдела; теперь всё это нужно довезти до представительства Компании и отчитаться о хорошо проделанной работе. Если она и впрямь будет хорошо проделана. Мы шли к портам, где правили не короли, а счетоводы, и каждый фунт груза, каждая бочка, каждый живой пленник имел своё место в бухгалтерских книгах.

Рабская доля тяжела, но на корабле всё меняется с ног на голову. Матрос постоянно занят: то драит палубу, то управляется с парусами. А раб — это имущество, а в случае с эльфами — имущество чрезвычайно дорогое, за которым нужен хозяйский присмотр. Если в пути перемрёт половина команды — на то воля Божья, а вот каждый умерший эльф — прямой убыток Компании, да и мой тоже. Поэтому содержание и питание я организовал по высшему разряду.

Когда мы уходили от погони, в наших мешках и коробах была не только эльфийское мясо, но и их еда. Я уже говорил: на авось не надеюсь и всё продумываю заранее. Вместо всякого барахла, среди которого, между прочим, попадались вещи редкой красоты и немалой цены, я приказал собирать всю пищу, что найдут, включая ту, что готовилась на костре. Мы обнаружили большой запас каких-то орехов, плодов и сушёного мяса. На корабле для начала испытали всё на попугае — мало ли что: вдруг это заготовки для яда или крашения тканей. Он слопал всё с охотой и потребовал ещё. Через сутки с ним было всё в порядке, и мы начали давать эту еду эльфам.

К их содержанию я подошёл со всей тщательностью. Каждый сидел в отдельной полностью металлической клетке с двумя замками; ключи были только у меня и у моего помощника. Они были просторные и позволяли вставать в полный рост. Ежедневно эльфов выводили прогуляться на палубу, разумеется, предварительно надев кандалы: мало ли, вдруг кто-нибудь решит закончить свой путь в пучине или попытается улететь. Мало ли на что эти нелюди способны.

За самочувствием каждого длинноухого наблюдал врач. На моём корабле это был мой университетский знакомый, который, в отличие от меня, обучение окончил. Пришлось предложить ему солидную оплату — дела у него и без того шли прекрасно. Впрочем, не последнюю роль сыграло и научное любопытство: теперь он писал труд о физиологии эльфов. К своей работе доктор подходил тщательно. Каждое утро спускался к пленникам и осматривал их. Не знаю, правда, что он мог бы сделать, если бы они заболели, но мы надеялись, что лекарства для человека подействуют и на эльфа. Раненым он помогал, меняя повязки; надо отметить, заживали у них раны удивительно быстро — как на собаке. Вот уж точно нелюди. Он также ставил опыты, давая эльфам человеческую пищу. Солёное и копчёное мясо вызывало у них отвращение: они отказывались его есть, их буквально выворачивало. Потому мы кормили их свежей бараниной и свининой. Животных мы взяли в путь, чтобы разнообразить стол команды, но в первую очередь — для эльфов.

Что до целебных свойств эльфийской крови — всё подтвердилось. Как уверил меня доктор, после набега здоровье команды заметно улучшилось. Даже у меня дурная болезнь, подхваченная по глупости в одном из портов, уже сошла на нет.

Я решил, что хватит пялиться на море, и спустился в трюм проведать, как чувствует себя наша добыча. Мы старались держать их поодиночке, чтобы сломить волю. Прежде всего заглянул к эльфийке, которой взбрело в голову разбить себе лоб о железные прутья. Пришлось вбить ей в голову, что вести себя следует прилично и дать хорошим людям заработать. Передадут тебя покупателям — тогда хоть весь череп разнеси в крошку; а сейчас имей уважение к тем, кто о тебе заботится. Ей хорошенько всыпали — ничего такого, кожа не пострадала — и надели кандалы, чтобы впредь не занималась членовредительством.

Первый сюрприз ждал меня, когда после яркого солнца палубы я разглядел, чем она занята. Эльфийка кормила крысу. Обычно женщины недолюбливают этих грызунов, да и я не жалую, но картина была неожиданно умильной: её худенькая рука с массивным металлическим браслетом и цепью поглаживала серую шерсть зверька; на губах играла печальная улыбка. Это было не только трогательно, но и полезно: надеюсь, этой язычнице — или как их там правильно называть — это поможет оставить мысли о самоубийстве. В любом случае нужно сообщить доктору: пусть занесёт в свой трактат.

Далее я пошёл к тому самому эльфу, что неотрывно на меня глядел, когда мы отплыли от берега. В нём чувствовалось нечто особенное. Аристократ аристократа всегда узнает. Маменька много сил потратила, чтобы из меня, лентяя и шалопая, вышло нечто приличное, достойное звания дворянина: она строго следила за моими манерами, отец не скупился на учителей. Я поступил в университет, но вместо карьеры юриста пришлось уносить ноги из-за дурацкого поединка, когда насадил на шпагу одного наглого борова. Учёба мне нравилась — особенно латынь, да и юридическая крючкотворство давалось легко. Судебное разбирательство напоминало мне шахматную партию: нужно просчитывать свои ходы и ходы противника на несколько шагов вперёд. Это пригодилось и на военной стезе. Я не полагался на авось, всё рассчитывал заранее, старался предусмотреть каждую мелочь. Да, я был дотошен, и служба под моим началом была нелёгкой для лентяев, зато приносила плоды. Там, где другие гибли и терпели крах, я выходил из самых отчаянных положений. Моя репутация росла; серьёзные люди обратили на меня внимание. Потому-то мне, по существу ещё молокососу, Компания и доверила три корабля, одобрив все мои предложения.

Я собрал всю возможную информацию о прежних экспедициях за эльфами — анализировал и удачные, и провальные. Времена, когда можно было просто подъехать и схватить пару этих демонов, давно прошли. Они перенесли свои поселения вглубь суши на десять–двадцать миль, и после этого каждый поход стоил большой крови. В лесах эльфы были у себя дома: их способность затаиваться и скрытно передвигаться делала из них скорее злых духов, чем существ из плоти и крови, какие были нам нужны.

Большой удачей стало знакомство с человеком, который некоторое время провёл у папуасов и сумел с ними подружиться. Благодаря ему мы нашли среди них тех, кто участвовал в вылазках в Австралию и был готов показать дорогу к поселению эльфов в местности, куда прежде охотники не добирались. Это и стало секретом нашего успеха. Подойдя к побережью, мы не стремились сразу высаживаться и держались за линией горизонта. Дождавшись безлунной ночи, первыми высадили папуаса и двух японцев — мастеров шпионажа и диверсий. Они всё разведали, что позволило разработать план, сработавший как часы… почти как часы. Такой прыти от эльфов мы, конечно, не ожидали: они мгновенно собрали отряд, многократно превосходивший наш, и бросились в погоню. Если бы не моя ловушка, мы приняли бы мученическую смерть, а ваш покорный слуга, недоучившийся юрист, закончил бы дни в виде черепа на эльфийском частоколе — или что там они делают с телами врагов, предварительно подвергнув их адским мукам.

Когда я вошёл, эльф в своей клетке сидел с царственной осанкой и не спеша перебирал длинные волосы, приводя их в порядок. В нём чувствовалась порода: не просто несгибаемая воля храброго воина, а утончённость того, кто привык повелевать. Да, остальные эльфы — и самцы, и самки — тоже держались безупречно, с холодной отстранённостью, но разница с этим была разительной. Издали его можно было принять за человека; лишь вблизи бросались в глаза уши и не совсем обычная форма черепа. Он заметил мой приход, но не подал виду, продолжая приводить себя в порядок. Признаюсь, я даже залюбовался: по-своему этот демон был прекрасен, его движения — плавны и точны, без единого лишнего жеста. Он напоминал моего учителя фехтования.

Потом он медленно повернул голову, посмотрел мне в глаза и произнёс:

— Ты меня съешь?

Эти слова, сказанные этим получеловеком, полудемоном — а может, и животным, — застали меня врасплох, тем более что были произнесены на чистейшей, правильной латыни, а уж поверьте, в латыни я знаю толк. От неожиданности я сделал шаг назад, споткнулся о ящик и едва не упал, нелепо размахивая руками.

Глава 4: Цена победы

Я — Аэрандир.

Эльф, воин, военачальник королевы Келебриан и один из тех, кто ещё помнит изначальный мир, мир без человека.

Когда первые люди пришли на эту землю, они думали, что попали в рай. Тогда ещё существовал сухопутный перешеек между тем, что ныне зовётся Новой Гвинеей и Австралией, — континент Сахул. Однажды по этому перешейку пришли люди — небольшими группами, усталые, худые, но жадные до жизни.

Они возблагодарили духов предков, как умели, и решили, что получили землю, где можно брать всё и сразу. И впрямь, зверя здесь было столько, сколько им и не снилось. Огромные стада дипротодонов — медлительных, похожих на исполинских вомбатов, лениво бродили по равнинам. В чаще тяжело ступали зигоматуры, в реках плескались гигантские черепахи размером с лодку, а над равнинами, как живые башни, поднимались гениорнисы — нелетающие птицы выше двух человеческих ростов, с мощными ногами и клювами, способными ломать кости.

Люди быстро поняли простую вещь: здесь можно не охотиться, а просто убивать. Поджёг степь — и иди собирай поджаренные туши. Для них это было чудом: пища, не требующая труда. Они ещё не знали, что любое чудо имеет цену.

Но праздник закончился, толком не начавшись. Их ждал неприятный сюрприз.

Мы — эльфы.

Несколько счастливчиков, которым мы позволили уйти, потом до конца своей короткой и никчёмной жизни рассказывали, дрожа у костров, о демонах, полуптицах-полулюдях, что появлялись из дыма и били стрелами, не знающими промахов. Они не умели подобрать слов, потому что не понимали нас. Да и как понять тех, кто не пришёл брать, а пришёл хранить?

Тогда люди ещё были тупы. Простите за прямоту — это не оскорбление, а факт. Они не знали, что животное может быть не только мясом, но и союзником. Не понимали, что страус, гениорнис или даже приручённый сумчатый хищник могут быть транспортом и даже оружием. Они видели только добычу.

Потом океан поднялся, и нас разделило море. Человеческие стоянки по эту сторону исчезли — кто погиб, кто ушёл обратно на северные острова. Австралия осталась нашим домом, закрытым от остального мира водой.

Шли тысячелетия. Пока биосферу других континентов корёжило от нового суперхищника — человека, здесь всё оставалось почти прежним. Мы были настоящими царями природы, не теми, что дерут последнее с подданных вместе со шкурой, а теми, что знают меру. Мы встроились в её сложный механизм и лишь слегка направляли его, не ломая.

Это нелегко, даже с нашими магическими технологиями. Многие думают, что главный секрет эльфов — в чарах. Нет. Магия — всего лишь инструмент. Настоящий секрет — в контроле желаний и в планировании. Мы мыслим тысячелетиями. Будь сдержан. Не бери больше необходимого. Помоги природе — и она ответит тебе сторицей.

Наше число оставалось почти неизменным десятки тысяч лет. Оно колебалось лишь вместе с климатом: когда приходили засухи, мы уходили в тень лесов и берегов; когда приходили влажные эпохи, позволяли себе немного большего. Мы не выжигали равнины, а создавали мозаики: небольшие, контролируемые палы, чтобы трава обновлялась и стада не вымирали от старости и болезней. Мы знали, где можно брать яйца гениорниса, а где нельзя, потому что это приведёт к обрушению всей популяции. Мы охотились не на самых сильных и не на самых слабых, а на тех, кто нарушал баланс: больных, агрессивных самцов, избыток в стаде.

Иногда, забыв о преподанном кровавом уроке, с северных островов приплывали новые дикари. Пытались на нас охотиться, нападая исподтишка. Именно они первыми узнали о целебных свойствах нашей плоти для людей. Не буду лгать: это было больно, но они не стали проблемой. Мало кто из них возвращался домой, и вред был минимальным.

Это было золотое время. Тихое. Чистое. Даже хищники уважали нас. Тилакольвы — сумчатые львы, самые опасные сухопутные охотники этого континента, но рядом с нашими поселениями держались иначе. Мы выращивали их как боевых зверей, но никогда не лишали их свободы. Хищник должен оставаться хищником.

Теперь всё изменилось.

К нашим берегам потянулись корабли со всего света: европейцы с их пушками и железом, арабы, китайцы, малайцы, индусы, японцы. Все пробовали счастье. Одних море забирало, других — мы, но это лишь подогревало их охоту. Чем выше становилась цена нашей плоти, тем смелее они рисковали.

Растёт и их военное искусство. Наши луки, не знающие промаха, больше не могут на равных тягаться с пушками и ружьями. Пришло время перемен. Чтобы выжить, нам нужно измениться самим и изменить нашу землю, чтобы она дала нам силы и ресурсы уничтожить врага.

Жаль, что меня или моей сестры не было в ту ночь рядом с принцем Элрондом. Мы не позволили бы ему попасть в западню. Он хорош — храбрый, умный, но горячий. Слишком горячий. Хотя после того, что сделали эти каннибалы, у любого пропадёт осторожность. Кроме, конечно, меня, Аэрандира, и моей сестры Линдис. Мы по праву лучшие воины этой земли. Не потому, что сильнее всех, а потому, что умеем думать и не спешить.

Я как раз вспоминал всё это, когда услышал в степи знакомый ритм. Удары. Глухие, тяжёлые, но удивительно быстрые для такой массы.

— Дипротодон, — сказал я себе и усмехнулся. — Большой и глупый.

И точно: впереди, ломая кустарник, нёсся этот живой холм из шерсти и плоти. За ним, будто тень ветра, мчалась Линдис на своём гениорнисе. Огромная птица двигалась почти бесшумно для своего размера, её ноги работали как поршни, а перья прижимались к телу.

— Так, а вот и она, — пробормотал я. — Легка на помине.

Линдис ценила загонную охоту не за кровь, а за красоту исполнения. Загнать зверя так, чтобы он сам привёл себя в ловушку, — это высшее искусство. Я выжидал, пока они приблизятся.

— Ближе, ближе, сестрёнка… — шептал я, чувствуя, как напрягается мой страус. Мой не был гениорнисом — обычный боевой эму, меньше, но куда манёвреннее.

Я выскочил из кустов наперерез. Дипротодон увидел меня и инстинктивно свернул влево, к большому дереву. Именно туда, куда мы и хотели.

— Есть, — сказал я. — Ловушка захлопнулась.

Сверху сорвалась тень. Тилаколев. Мощное тело, хвост как канат, когти — крючья, созданные для убийства. Он рухнул на спину гиганта, вцепился в шею. Воздух взорвался рёвом и хрустом. Во все стороны полетели брызги крови.

Я тоже внёс свой вклад: вонзил копьё под лопатку дипротодона, туда, где сердце. Удар был чистым. Дело сделано.

Линдис подъехала, легко спрыгнула с птицы и посмотрела на ещё бьющегося в конвульсиях зверя. Тилаколев отпустил жертву и подошёл к ней, трепля окровавленную голову, словно кот, требующий ласки.

— Молодец, — сказала она ему. — Чисто сработал.

Я усмехнулся:

— Сегодня ему полагается столько мяса, сколько сможет съесть. Только не объешься, герой.

Мы стояли над поверженным гигантом. Пар поднимался от его тела в прохладном воздухе. Запах крови смешивался с запахом травы.

— Вьючных гениорнисов хватит? — спросила Линдис.

— Хватит. Два возьмут основную тушу, третий — шкуры и кости.

Мы уже собирались за дело, когда я почувствовал это — зов. Глубинный, знакомый до боли. Зов королевы.

Я посмотрел на Линдис. По её глазам понял: её призывали тоже.

— Ну что же, — сказал я спокойно. — Значит, время пришло.

Я знал, что грядут перемены, и был готов. Наши воинские умения нужны для защиты родины, и без работы мы не останемся. Всё необходимое давно собрано для дальнего пути: походная одежда, оружие и доспехи приведены в порядок. Заветная шкатулка с магическими эликсирами от самых могучих наших магов уже лежит в сумке. Линдис тоже была готова.

Мы ещё немного постояли у туши.

— Доведёшь дело до конца? — спросила она.

— Конечно. Мясо не должно пропасть.

— Тогда я приведу птиц.

— Иди.

Она ушла, а я остался с тилаколевом. Он смотрел на меня жёлтыми глазами — не как на хозяина, а как на партнёра. Я похлопал его по холке.

— Времена меняются, старый друг, — сказал я. — Скоро нам всем придётся много охотиться и не на зверей.

Я не знаю, чем закончится эта война. Но знаю одно: мы не отдадим эту землю без боя. Если люди снова попытаются превратить её в костёр и бойню, они вновь услышат у своих ночных огней рассказы о демонах, полуптицах-полулюдях.

Мы вывели птиц на тропу, когда солнце уже клонилось к западу и длинные тени от эвкалиптов ложились на траву, будто тёмные копья, брошенные самой землёй. Воздух после охоты был тяжёлым от горячей пыли, но вечер уже нёс прохладу. Мой страус мягко переступал, его длинные ноги скользили по земле почти бесшумно, словно он боялся потревожить древний покой этой равнины. Вьючные гениорнисы, нагруженные мясом дипротодона, двигались за нами медленно и чинно.

Линдис ехала рядом, чуть впереди. Её гениорнис время от времени издавал низкое ворчание, словно старый воин, которому не терпится домой.

— Думаешь, это из-за принца? — спросила она, не глядя на меня.

Я пожал плечами, знал, что она чувствует это движение спиной.

— Возможно. Нас с тобой зовут, когда нужен не только ум, но и холодная сталь. Хотя как мы можем ему помочь, он уже в сотнях миль от берега, если жив. Скорее для чего-то другого.

Мы ехали через саванну. Трава колыхалась ровными волнами, как зелёное море, а между редкими деревьями лежали тени, густые и прохладные. Вдалеке, на границе света и воздуха, двигалось стадо зигоматорусов — коренастых травоядных, похожих на живые валуны. Они поднимали головы, когда мы проезжали, и снова возвращались к своей вечной работе — есть и жить.

— Может, королева задумала укрепить побережье, — продолжила Линдис. — Эти корабли… их становится всё больше. Это уже не утлые лодки северных дикарей.

— Да, оборона континента — первая мысль, — ответил я. Закрыть удобные бухты, расставить сторожевые посты.

Мы проезжали мимо низкого водоёма, где в тёплой грязи лениво лежали два гигантских ящера. Мегалании. Их чешуйчатые тела блестели, как тёмная броня, а глаза следили за нами с древней, холодной внимательностью. Казалось, эти твари помнили времена, когда мы ещё не пришли сюда и миром правили только клыки и когти. Я кивнул им в знак уважения — глупо, конечно, но я всегда так делал.

— Ты опять разговариваешь с ящерицами, — хмыкнула сестра.

— Они старше наших легенд. Проявляю уважение к старшим.

Мы выехали на открытое плато. Перед нами раскинулась равнина, уходящая к горизонту, где свет солнца плавился в золотистой дымке. По ней медленно двигались массивные силуэты: стадо дипротодонов, подобных тому, что мы только что убили, и рядом с ними — длинноногие прокоптодоны, гигантские кенгуру, которые перескакивали через кусты с такой лёгкостью, будто гравитация для них была всего лишь иллюзия.

— Если королева думает лишь об укреплении обороны, — сказала Линдис, — этого будет мало. Одними бойцами войну не выиграть. Нужны звери, обученные для боя, запасы, оружие…

Она на миг замолчала, глядя на горизонт, и добавила уже тише:

— Но главное — только обороняясь мы обречены на поражение. Против всей планеты не выстоять. Людей в десятки, а то и в сотни раз больше, чем нас. Континент огромен, а мы слишком малочисленны, чтобы закрыть каждую бухту, каждый пляж, каждый залив. Мы не сможем быть везде и сразу.

Я кивнул: мысль была тяжёлой, но верной.

— Значит, нам нужен флот который не пустит врага к континенту, — продолжила она. — Большой флот, способный драться с их кораблями на равных. А флот — это не только паруса и доски. Это пушки, это крепости на берегу для его защиты и верфи, где корабли будут рождаться и чиниться.

Она повернулась ко мне, и в её глазах не было и капли воодушевления, а только понимание цены, которую придётся заплатить.

— Для этого нам понадобится всё: древесина, ткань, канаты, металл, порох и ещё много чего. Столько ресурсов, сколько мы никогда прежде не брали у этой земли. Вся наша жизнь изменится. Земля эльфов должна будет стать военным лагерем и огромной мастерской. Мы возьмём у природы больше, чем она сможет без ущерба. А если война затянется, а она наверняка затянется… равновесие рухнет окончательно. Мы больше не сможем быть теми, кто лишь направляет. Мы станем теми, кто ломает.

Мы замолчали на время. Ветер нёс запах цветущих кустарников и сухой травы. В небе, на фоне медленно темнеющего золота, парили гигантские хищные птицы — аргентэвисы южных ветров, их тени скользили по земле, как тени богов. Иногда из кустов выскакивали мелкие сумчатые, похожие на живые комочки меха, и тут же исчезали.

— Ладно, есть и другой вариант, зачем мы нужны, — наконец сказала Линдис. — Принц.

Я вздохнул.

— Да, если его ещё можно спасти, королева может послать нас на выручку.

— Каким образом, насколько я знаю, кораблей у нас уже давно нет, — спросила она.

— Они есть у людей, можно попытаться отнять. Мы тоже умеет делать западни.

Мы въехали в рощу древних деревьев, чьи стволы были толсты, как башни, а корни выступали из земли, словно кости исполинов. Здесь было прохладно и темно, и только редкие лучи света пробивались сквозь листву, рисуя на земле пятна, похожие на старые карты.

— Если королева хочет, чтобы мы попытались спасти его, — сказала Линдис, — это будет не просто рейд. Это будет вторжение на чужую и совершенно незнакомую нам территорию. И там будут целые армии врагов.

— Значит мы будем действовать как диверсионный отряд, — ответил я.

Она посмотрела на меня искоса.

— И всё же… ты видел их оружие. Пушки. Ружья.

— Видел. Но у всех есть слабости, не сомневайся, мы найдём их. Главное — терпение и расчёт. Не забывай, больше нас люди ненавидят друг друга, до нас им нет дела, мы для них только очень дорогое лекарство.

Мы выехали из рощи к широкой долине, где среди высокой травы блестела река. По её берегам паслись стада палорчестов — странных, почти медвежьих сумчатых с длинными мордами. Они вырывали из земли корни и жевали их медленно, будто наслаждаясь каждым мгновением жизни. В воде лениво плескались гигантские черепахи, чьи панцири были похожи на острова.

— Знаешь, что меня пугает больше всего? — вдруг сказала Линдис.

Я посмотрел на неё.

— Ты о чём?

— Мы всегда гордились тем, что не нарушаем равновесие. Мы мягко направляем, но не ломаем. А теперь… чтобы выжить, возможно, придётся стать такими же хищниками, как люди. Строить стены, уничтожать животных, сносить холмы и горы и возводить новые.

Я долго молчал, глядя на медленно текущую реку.

— Если мы станем такими, как они, — наконец сказал я, — боюсь, мы проиграем, даже если победим.

Солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая небо в тёмно-алые и фиолетовые тона. Тени стали длиннее, мир будто затаил дыхание перед ночью. Вдалеке послышался рёв — глухой, мощный. Где-то там бродил дроморнис, гигантская птица, способная убить одним ударом клюва. Его силуэт на мгновение вырисовался на фоне неба, как чёрный идол.

Мы снова замолчали. Птицы шагали ровно, их дыхание было глубоким и спокойным. Где-то в траве шуршали мелкие существа, ночная жизнь уже начинала своё движение. Я чувствовал, как зов королевы тянет нас вперёд.

— Как бы там ни было, если королева прикажет укреплять континент, — сказал я, — мы сделаем его крепостью из плоти и камня. Если прикажет спасать принца — мы войдём в логово людей и вытащим его, даже если придётся весь мир залить кровью.

Линдис усмехнулась:

— Как всегда, без полутонов, брат.

— В такие времена полутона — роскошь.

Мы пересекли реку по мелководью. Вода была холодной и прозрачной, вокруг ног птиц поднимались серебристые всплески. На другом берегу нас встретил запах влажной земли и ночных цветов. Я знал: впереди нас ждут решения, которые изменят не только нашу судьбу, но и судьбу всей этой древней земли.

Глава 5: Есть или не есть, вот в чём вопрос

— Ты меня съешь? — спросил он.

От неожиданности я сделал шаг назад, споткнулся о ящик и едва не рухнул на скользкие доски, судорожно выставив руку.

— Твою мать… — вырвалось у меня на родном, низким, хриплым шёпотом, которым ругаются, когда больно и страшно.

Латынь. Из этой клетки. Чистая, как у доктора богословия. В ушах зазвенело, будто после близкого разрыва ядра.

Эльф, не меняя царственной позы, слегка склонил голову. Его пальцы продолжали неторопливо распутывать серебряную прядь волос. Взгляд — теперь ясный, без намёка на дурман — скользнул по моему лицу, по растерянно сжатой в кулак руке, застыл на моих глазах.

Я не сразу нашёл, что ответить. Слова, сказанные на безупречной латыни, всё ещё звенели в ушах, будто выстрел в трюме.

— Ты говоришь на человеческом? — выдохнул я, автоматически перейдя на латынь, мозг отказывался совмещать образ говорящего животного и учёного богослова. — Где ты научился нашему языку?

— У человека, который приплыл к нам на корабле, чтобы говорить, а не убивать, — ответил он. — Он священник и учёный. Он учил меня словам и смыслам.

— Как его звали?

— Маттео Риччи.

Имя мне ничего не сказало. Судя по всему какой-то итальянец и папист.

— Не знаю такого.

— Это не важно, — спокойно сказал эльф. — Так ты съешь меня?

Вопрос прозвучал спокойно и ровно. Не как мольба и не как вызов. Скорее как уточнение условия, которое требуется зафиксировать перед дальнейшим разговором.

Я не сразу ответил.

— Если ты имеешь в виду буквально… — сказал я наконец. — Нет. Не сейчас.

Он слегка кивнул, будто поставил отметку в уме.

— Значит, я пока не пища.

— Пока — нет.

— Этого достаточно, — сказал он.

Я нахмурился.

— Для чего?

— Чтобы понимать, в какой роли ты со мной разговариваешь. Если как с едой, кого собираются уже сейчас есть, — слова не имеют смысла. Если как с пленником, с добычей… тогда у нас есть время.

Я коротко усмехнулся.

— Ты говоришь так, будто сам выбираешь условия.

— Нет, — ответил он. — Их выбираешь ты. Я полностью в твоей власти и лишь уточняю, какие именно.

Он говорил тихо, без нажима. Не спорил и не оправдывался. И в этом было что-то непривычное: пленники обычно либо молчат, либо цепляются за каждую возможность выпросить милость.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Элронд.

— Просто имя?

— В моём мире имени достаточно, чтобы знать, кто ты. Но если тебе нужно больше: я сын королевы Келебриан. Наследник Эрин Линд.

Я усмехнулся.

— Значит, я держу в клетке принца.

— Да, — спокойно сказал он. — Но это не меняет того, что сейчас я пленник и полностью в твоей власти.

Он сказал это без горечи. Просто как факт.

Я невольно задержал на нём взгляд. Элронд сидел прямо, словно сидел не в клетке, а на троне. Не сутулился, не прятал глаза. Не пытался выглядеть гордым — просто был таким, каким он был. Он выглядел как самый настоящий принц и притом получше многих, которых я видел, хотя они были, в отличие от него, в бархате, парче и усыпаны золотом и драгоценными камнями.

— Ты странно держишься для пленника, — сказал я.

— Потому что ты смотришь на меня как на пленника, — ответил он. — А я смотрю на тебя как на охотника.

— На охотника?

— Да. Не как на палача. И не как на пожирателя. Охотник — это тот, кто выбирает цель и решает, что с ней делать. Ты уже сделал первое. Второе ещё впереди.

Я усмехнулся.

— Ты много понимаешь в охоте?

— Мы тоже охотимся, — сказал он. — Не ради забавы и не ради жестокости. Ради порядка. Ради того, чтобы взять ровно столько, сколько нужно. Чтобы не разрушить мир, в котором живём.

Он на мгновение замолчал, словно подбирая слова, непривычные его миру.

— Ты ведь тоже охотишься. И на животных, и на нас.

— Я воюю, — сказал я. — Это не одно и то же.

— Для того, кто связан и лишён выбора, разницы немного, — ответил он. — Но я не осуждаю. Я лишь пытаюсь понять твою логику.

Это было сказано без упрёка. Я поймал себя на том, что не хочу обрывать разговор.

— И что ты в ней видишь? — спросил я.

Он помолчал, глядя на мои руки — на ссадины на костяшках, на засохшую под ногтями грязь. Потом взгляд поднялся к моему лицу.

— У вас, у людей вашего рода… есть законы, правильно? — спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное любопытство, будто он спрашивал о диковинных обычаях дальних стран. — Что можно. Что нельзя.

Я кивнул, не понимая, к чему он клонит. Закон был основой всего. Контракта, службы, власти.

— И есть те, на кого закон не распространяется. Дикие звери. — Он сделал крошечную паузу, давая мне мысленно заполнить её образами — волком у овец, крысой в трюме. — Их можно убивать. Это не преступление.

Он сформулировал это так ясно, так понятно, что у меня внутри что-то щёлкнуло. Да. Именно так. Не преступление.

— Ты не злой человек, — тихо сказал Элронд, и это прозвучало не как оправдание, а как печальный диагноз. — Ты просто очень хороший слуга своих законов. Просто в твоей книге правил… мы стоим на той же странице, что и животные. Разве не так?

Вопрос повис в воздухе. Простой, чёткий, неопровержимый. Он не спрашивал, жестоко ли это. Он спрашивал, правильно ли он понял систему. И заставляя меня подтвердить эту систему («Да, именно так»), он заставлял меня увидеть её со стороны. Увидеть себя в ней. Слугу. Исполнителя. Человека, который не решает, а лишь следует указанной странице.

Я ничего не ответил. Он продолжал всё тем же спокойным, ровным голосом:

— Мне важно понять, по какому признаку ты проводишь эту границу.

— По происхождению, — сказал я. — По природе.

— Это слово многое скрывает, — заметил он. — Есть существа, которые сильнее нас, быстрее, опаснее. Есть и те, что слабее. Но мы не делим их просто на «можно» и «нельзя». Мы делим по способности понимать.

— Понимать что?

— Последствия. Связи. Выбор.

Он посмотрел прямо на меня.

— Ты говоришь со мной. Я понимаю тебя. Я могу отвечать. Я могу рассуждать. Это делает меня для тебя просто более редкой добычей… или чем-то иным?

Я хотел сказать резко: «Это ничего не меняет». Но поймал себя на том, что сам не знаю ответа.

Эльф, видя моё затруднение, продолжил.

— Риччи объяснил мне, что для вас значит душа. Что вы называете спасением. И почему вы считаете, что не всякое существо способно предстать перед вашим Богом как ответственный за свои поступки.

Я насторожился.

— К чему ты ведёшь?

— К очень простой вещи, — ответил он. — Я принял крещение.

Я почувствовал, как внутри что-то сдвинулось.

— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил я.

— Да. Он объяснил мне, что крещение — это не просто знак. Что вы не совершаете таинств над теми, кто не может быть спасён. Иначе это было бы оскорблением вашей веры.

Он не смотрел на меня вызывающе. Он словно предлагал мне самому проверить собственную систему на логическую непротиворечивость.

— Если я не способен к спасению, — продолжил он, — значит, меня обманули. Или вы сами допускаете, что я не просто тело, которое можно преследовать как зверя.

Он чуть наклонил голову.

— Я не прошу тебя изменить мир, — сказал эльф. — Я даже не прошу свободы. Я лишь пытаюсь понять, кем ты меня считаешь, когда смотришь на меня.

Он пристально посмотрел, изучая меня как философ старинный манускрипт с секретами мироздания.

— Мой первый вопрос был не страхом, — добавил он. — Ты собираешься меня съесть? Или рассматриваешь как существо, которое в твоей вере нельзя уничтожить просто так?

Я ощутил странное напряжение: ответственность за свои слова и не только перед эльфом, но и перед собой.

Я сделал паузу, взвешивая каждое слово.

— Если ты способен к спасению, — сказал я наконец, — значит, я не могу видеть в тебе пищу. И мне придётся признать: ты — человек, а не животное.

Эльф слегка кивнул, почти удовлетворённо:

— Редко мир меняется мгновенно, — сказал он тихо. — Но иногда достаточно того, что человек начинает действовать в нём иначе. И это уже первый шаг к переменам.

Он не улыбался. В его голосе не было торжества от победы в интеллектуальном поединке. Лишь спокойная уверенность того, кто поставил вопрос и знает, что он будет жить в голове собеседника дольше, чем сама беседа. Решив, что на сегодня с меня достаточно, я спросил.

— Тебе что-то нужно?

— Если возможно, то гребень. Привести волосы в порядок.

— Хорошо, тебе принесут, — я постоял ещё мгновение у клетки, затем развернулся и вышел.

Поднялся по лестнице на палубу и глубоко вдохнул солёный воздух. Всё вокруг было привычным: скрип снастей, шаги матросов, запах дерева и соли. Но что-то всё же изменилось. Возможно, я сам.

В голове всё ещё звучали слова Элронда: «Ты собираешься меня съесть?». Почему-то вспомнился Лондон: как-то пьянствовали в одном кабаке со знакомыми английскими актёрами, один, кажется, Шекспир, читал что-то вслух про жизнь и смерть. Тогда это казалось красивой игрой слов. Сейчас — прямое руководство к размышлению.

Я усмехнулся себе под нос:

— Есть или не есть… — пробормотал я низким, хриплым шёпотом, пародируя его. — Вот, мать его, вопрос.

И думал, что будет правильней. В душе-то я уже понимал, что съесть его и пить кровь не смогу, он точно не зверь, я ещё не спятил, чтобы на латыни с ними философские диспуты вести. Это первый факт. А дальше начинаются странные вещи: раз я не могу его съесть, значит, я признал в нём разумное существо, человека. И это уже не жалость, не слабость — это всего лишь логика моей собственной системы. А по этой системе людей не едят. Их убивают, продают в рабство, берут в плен, сажают в клетки и на цепь в конце концов, но не едят.

Смотрю на море, на качающиеся мачты, на солнце, блестящее в волнах, и думаю: всё, что я знаю о правилах, вере, законе и классификации — теперь проверяется одним вопросом: кого я на самом деле держу в клетке и является ли он едой или пусть даже лекарством?

— Есть или не есть… — повторил я ещё раз и тихо фыркнул.

Неожиданно мои умственные терзания получили наглядную, почти издевательскую демонстрацию.

С кормы послышался гвалт. Трое матросов волокли по палубе здоровенную черепаху, размером почти с бочку. Судя по лицам, они уже заранее видели в ней обед. Черепахи на корабле — дело обычное: они могут месяцами жить без еды и воды, радуя желудки матросов свежим мясом.

Только вот эта попалась не морская, из тех, что голову прятать не умеют, а сухопутная, упрямая и хитрая.

Как только один из них попытался отрубить ей голову, тварь мгновенно втянула её в панцирь. Топор чиркнул по пустому месту.

— Ты что, слепой? — рявкнул второй.

— Это ты косой, — огрызнулся первый. — Она ж была тут!

Вторая попытка — тот же результат. Третья. Четвёртая. Черепаха действовала чётко, будто по уставу: удар — голова исчезла.

Ругань переросла в представление. Вокруг начали собираться зрители. Кто-то хохотал, кто-то отпускал советы, а потом и ставки пошли:

— Десять к одному, что опять промажет!

— Да ты смотри, эта зараза быстрее нашего боцмана!

Счёт по попыткам был разгромный. По всем законам корабельной логики уже должен был варится суп из мяса. Но пока выигрывала рептилия.

Наконец, махнув на топор, они решили действовать умнее. Попробовали вскрыть панцирь ножами. Один нож сломался. Второй скользнул и тоже развалился на две половины. Кто-то отбил себе ногу, кто-то заорал, что это проклятая тварь, а не черепаха.

Черепаха же лежала невозмутимо, как будто наблюдала за происходящим с философским интересом.

— Да чтоб тебя… — прорычал один из них. — Она из камня, что ли?

В итоге, разозлившись и окончательно устав, они просто подняли её втроём и швырнули за борт.

— Проваливай, гадина, — буркнул кто-то. — За проезд не заплатила.

Я стоял у борта и смотрел, как панцирь исчезает в волнах. И невольно усмехнулся.

Только что трое взрослых мужиков не смогли кого-то убить себе на обед. Не потому что не хотели. А потому что не вышло. И вот тут мне вдруг стало смешно по-настоящему — тем самым чёрным, сухим смехом, который появляется, когда жизнь слишком прямо показывает тебе собственные мысли.

— Есть или не есть… — пробормотал я себе под нос, низко и хрипло. — Вот, мать его, вопрос.

Черепаху они хотели съесть потому, что она была черепахой. Животным. Не существом, которое задаёт вопросы. Просто куском мяса в твёрдом панцире.

И в этот момент я вдруг слишком ясно понял, почему разговор в трюме не выходит у меня из головы: дело было в том, кем ты считаешь того, кто перед тобой — животным, которое можешь приготовить себе на обед, или существом, с которым ты уже говорил и которое считаешь равным тебе, с такой же бессмертной душой. И когда придёт время, тебе придётся отвечать перед богом за то, как ты с ним поступил. Исполнил заповедь «не убий» или же совершил смертный грех, притом осознанно.

Черепаха оказалась не едой просто потому, что не далась, спрятала голову.

А эльф… Он тоже очень умно и тонко втянул её под защиту Святой веры и Бога.

И от этого сравнения мне почему-то стало совсем не смешно.

Глава 6: Королевское задание

Мы с сестрой ехали молча. Птицы шли неторопливо, бережно переставляя длинные ноги между корней. Воздух под сводами тысячелетних эвкалиптов-великанов и причудливых, стремящихся ввысь травяных деревьев был прохладен, густ и звонок от птичьих трелей. Лучи света, пробиваясь сквозь многоярусный полог, падали косыми пыльными столбами, в которых кружились мириады мошек. Где-то высоко в ветвях мелькали пятнистые шкурки древесных кенгуру, а из зарослей древовидных папоротников доносилось фырканье вомбата размером с телёнка. Лес жил своей неспешной, гигантской жизнью. Я ловил себя на мысли, что даже меня, выросшего на этой земле, она каждый раз поражает своим масштабом. Здесь не чувствовалось угрозы с моря — только вечное, безмятежное дыхание земли.

Мы миновали последний участок тропы, где корни деревьев переплетались, образуя подобие мостовой, и лес начал редеть. Впереди показалась вода.

Озеро лежало среди зелёных склонов, огромное и неподвижное, как отполированное зеркало. Над его поверхностью стелился тонкий туман, и в нём отражались исполинские деревья, будто второй лес, перевёрнутый и утопленный в глубине.

На берегу, среди камней и цветущих кустарников, стояла лёгкая беседка из белого камня и живых ветвей. Её оплетали лианы с бледными, почти светящимися цветами. Здесь всё было устроено не как у людей — не ради защиты от ветра или дождя, а ради гармонии с местом.

Когда мы спешились, нас уже ждали.

Слуги королевы — бесшумные, одетые в простые, но безупречно скроенные одежды — приняли поводья птиц и жестами пригласили следовать за собой. Нам не задавали вопросов. Здесь знали, кто мы и зачем приехали.

Королева сидела в беседке лицом к воде.

Келебриан, властительница Эрин Линда — самого обширного и старого из эльфийских государств, — была одета удивительно просто. Не в парадные одеяния и не в тяжёлые мантии, какие надевала на приёмах послов и во время заседаний Совета Домов, а в лёгкое, почти домашнее платье из тонкой ткани цвета лесной тени. Ни вышивки, ни драгоценных камней, ни знаков титулов. Из украшений — только тонкая диадема, узкая как нить, символ власти, который носила лишь она одна.

В руках королева держала чашу, вырезанную из чаги — древесного гриба-паразита, растущего на старых деревьях. Матовая, тёмная, с прожилками, будто в ней навсегда застыла древесная смола. От напитка поднимался терпкий, горьковатый запах, который был мне хорошо знаком.

Это был один из сильнейших стимуляторов, какие знала фармакология эльфов. Состав из редчайших корней, древесных соков и концентратов, который обострял восприятие, ускорял мысль и заставлял тело работать на пределе. Его не пили ради удовольствия. Его не пили «между делом». Его пили только тогда, когда впереди ждал разговор и дела, от которых зависела жизнь и судьба государств.

Сам выбор напитка говорил больше любых слов: разговор будет серьёзный.

Она едва заметным движением глаз дала понять слугам, чтобы нас оставили. Те исчезли без звука — словно растворились в воздухе. Затем королева кивнула в сторону стола:

— Угощайтесь.

На столе были простые яства: жареное мясо местной дичи, корни, хлеб из древесной муки, горькие плоды. Ничего придворного. Ничего показного.

Мы с сестрой сели напротив. Даже в такой обстановке, при отсутствии свидетелей, мы оставались не просто гостями — подданными, принятыми своей королевой.

— Благодарим за милость, Ваша Светлость, — произнёс я, как было принято по этикету.

Келебриан позволила себе короткую тень улыбки.

— Сегодня без титулов, — ответила она.

По обычаю, серьёзные разговоры начинались не сразу. Это был ритуал, который позволял всем участникам привести мысли в порядок и определиться со своими намерениями.

— Как прошла охота? — спросила королева, делая глоток настоя.

— Удачно, Ваша Светлость, — ответил я. — В прибрежных зарослях стало больше зверя. Видимо, сезонные миграции сместились. Мы взяли двух старых самцов, дальше вмешиваться не стали.

Она кивнула.

— Хорошо.

Когда Келебриан сочла, что ритуал соблюдён, королева отставила чашу в сторону.

Её голос изменился. Исчезла мягкость, столь свойственная нашей культуре.

— Общую ситуацию ты себе представляешь, Аэрандир? — обратилась она ко мне как к ведущему в нашей с сестрой паре.

— Да. Количество набегов каннибалов растёт. Их оснащение становится совершеннее. Судя по динамике, последний рейд вызовет цепную реакцию новых попыток захвата пленников.

— В целом верно, — сказала она. — Но это — на твоём уровне. Военном.

Она слегка наклонилась вперёд.

— На самом деле ситуация катастрофическая.

Слово было произнесено спокойно, почти буднично. Не как угроза и не как драматический приём, а как диагноз.

— Настолько, что впору закрывать проект «Земля эльфов» и переходить на скрытое существование среди людей, как это сделали сторонники Каламона, — продолжила она. — Мы стоим перед угрозой уничтожения. Точно так же, как была уничтожена наша утонувшая Родина.

Сестра невольно сжала пальцы на краю стола, но промолчала.

— Почему так мрачно? — продолжала королева. — Потому что все расчёты и прогнозы развития человеческой популяции которые мы делали на десять тысяч лет вперёд уже оказались несостоятельны. Мы ожидали выхода на плато. Замедления. Постепенного истощения ресурсов. Экологического кризиса. Считали, что земледелие и выпас скота, вырубка лесов и уничтожение зверей неизбежно приведут их к катастрофе.

Она сделала короткую паузу.

— Не произошло ничего из этого. Несмотря на чудовищные эпидемии, на опустынивание и ухудшение климата. Несмотря на падение Римской и Ханьской империй. Вместо деградации — освоение новых территорий. Вместо истощения — улучшение агрокультур. То, что мы приняли за подтверждение прогноза, оказалось всего лишь кратковременной заминкой на два-три столетия.

Я медленно выдохнул.

— То есть… прогноз провалился полностью.

— Полностью, — подтвердила она. — А наша собственная политика только усугубила положение. Сокращение присутствия в других регионах. Ликвидация флота как «избыточного». Мы пропустили ключевую трансформацию их мира. Выход на новый виток развития.

Келебриан посмотрела прямо на меня.

— Да, мне пришлось наводить порядок в экономике королевства. Да, пришлось прижимать оппозицию. Ты знаешь это лучше других. Но цена оказалась выше, чем мы рассчитывали.

— Значит… Каламон был прав? — спросил я.

Её взгляд стал холодным.

— Нет, он тоже ошибался. Если бы этот ублюдок был хоть в чём-то прав, он сидел бы сейчас на моём месте, а не гнил на дне этого озера. Он не понял главного.

— Чего?

— Люди продолжают наращивать численность. И что особенно мерзко — эту нечесть не убивает даже жизнь в городах. Что само по себе абсурдно, учитывая их антисанитарию. Их популяция не просто растёт. В Европе она начинает демонстрировать признаки взрывного роста.

Она посмотрела на них в упор.

— Короче: нам пиз...ец. Если мы продолжим сидеть сложа лапки, как последнюю тысячу лет, и любоваться закатами, упиваясь своим слиянием с природой.

Тишина после этих слов была тяжёлой.

— Поэтому мы нанесём превентивный удар, — продолжила Келебриан уже ровнее. — Завтра я издаю указ о поднятии рождаемости вдвое. У каст воинов — в пять раз.

Слова прозвучали как удар.

— Что?! — Я не удержался. — Вдвое?! В пять?! Это убьёт Австралию. Экосистема не выдержит. Существующие биоценозы не прокормят такую численность. Для увеличения продуктивности нужны масштабные мелиорационные работы, новые участки лесов. Это невозможно.

Я посмотрел на неё пристально.

— Или… экспансия?

Королева ответила без колебаний:

— Да, Аэрандир. Экспансия. Эти новые эльфы здесь не останутся. Они пойдут осваивать другие континенты.

— Но это война с людьми.

— Да. Вот только она уже идёт.

— Пока всего лишь мелкие набеги.

— Ты не понял, — жёстко сказала Келебриан. — Они воюют с нами чревом. Плодятся, как грызуны. Оккупация Австралии — вопрос времени. Им нужно жизненное пространство. Поэтому мы и нанесём превентивный удар.

Я медленно покачал головой.

— Сейчас у нас для этого нет ни армии, ни флота.

— Поэтому пока воевать будут люди с людьми.

Она посмотрела холодно и жёстко.

— После того как ты вернёшь моего сына, этим и займёшься. Мне нужны войны. В Европе, Азии, Африке, Америке. Везде. Чем больше — тем лучше.

Я молчал.

— Ты меня понял, Аэрандир? — спросила она.

— Да. Ты хочешь выиграть время.

— Именно. Сто лет. Хотя бы сто. Чтобы молодняк вырос и влился в армию. В твоём распоряжении сокровищница и наша фармакология. Их тягу к нашей плоти мы используем в свою пользу.

Королева наклонилась вперёд.

— Теперь о том, как вы настигнете похитителей моего сына.

Она раскрыла ладонь. В ней лежал амулет — кристалл с едва различимой светящейся стрелкой внутри.

— Элронд жив, я это чувствую как мать и это говорит амулет, — сказала Келебриан. — Пока стрелка светится, значит он живой.

— Ясно.

— Амулет показывает только направление, где он находится.

Я осторожно взял амулет. Он был холоден.

— Его везут на корабле, — сказала она. — Поэтому я обратилась за помощью к тому, кого вы сейчас увидите.

Она посмотрела в сторону. Из тени беседки вышел слуга, которому она дала знак. Он кивнул и куда-то ушёл, практически сразу вернувшись с каким-то человеком. Тот был просто одет в эльфийскую одежду. Без оружия. Подойдя он посмотрел на меня внимательными, умными глазами.

Я удивлённо взглянул на королеву.

— Это Маттео Риччи. Член религиозного ордена, их называют иезуитами. Учёный и священник. Ты, конечно, хочешь спросить, какого чёрта человек делает в наших землях и почему я доверяю ему жизнь моего сына. — сказала Келебриан и посмотрела на мужчину.

Риччи слегка склонил голову.

— Я здесь уже около года, — сказал он. — Под покровительством королевы. Охотники, которые похитили вашего принца, — враги моего ордена и моего монарха. Эти люди — не просто бандиты. Это бунтовщики и еретики. У них разветвлённая сеть торговых факторий по всему миру. Я могу помочь вам перехватывать их корабли, дать информацию о маршрутах, которыми они, скорее всего, будут плыть, портах, связях.

Он посмотрел прямо на меня.

— И да, я понимаю, что вы не доверяете людям. Вы правы. Но иногда враг моего врага — полезный инструмент и даже союзник. А может и друг.

Я несколько мгновений молча смотрел на Риччи. как смотрят на вещь, которую ещё не решили, куда положить: в карман, в сундук или вообще выбросить.

— Ты говоришь разумно, — сказал я наконец. — Но доверие — не то, что возникает только из слов. Всё зависит от того, как ты поведёшь себя дальше.

Риччи не обиделся. Даже не попытался возразить. Он лишь чуть заметно кивнул, будто именно такого ответа и ожидал.

— Меня это устраивает, — спокойно сказал он. — Я не прошу большего.

Келебриан некоторое время молчала, переводя взгляд с меня на Риччи и обратно, словно взвешивая не наши слова, а их возможные последствия. Затем сказала спокойно:

— Маттео, нам с Аэрандиром нужно ещё кое-что обсудить. Вы с ним ещё сегодня встретитесь, но позже.

— Разумеется, Ваша Светлость, — ответил он и снова склонил голову.

Риччи развернулся и так же бесшумно, как появился, покинул беседку. Его шаги почти не были слышны на деревянном настиле, и вскоре я остался с королевой наедине.

Она ещё некоторое время смотрела ему вслед, затем перевела взгляд на меня.

— Ты не доверяешь ему, — сказала она без вопросительной интонации.

— Конечно, — ответил я. — И не буду. Он чужак. Он служит своему ордену и своему государю. Его интересы могут совпадать с нашими, но это не одно и то же, что верность.

Келебриан кивнула.

— Именно поэтому я и привлекла тебя, а не кого-то из Совета. Ты умеешь работать с теми, кому не доверяешь. Не подменяя расчёт самообманом.

Я молчал, позволяя её словам осесть.

— Когда ты присоединишься к Маттео, — продолжила она, — выслушай всё, что он скажет о маршрутах, портах и кораблях. О связях, покровителях, слабых местах. Но решения будешь принимать ты. Не он. Ни его орден, ни его монарх не имеют права определять наши действия.

— Я понял, — сказал я.

— И ещё одно, — добавила она. — Если ты увидишь, что он начинает работать не на наши цели… ты не будешь колебаться.

В её голосе не было угрозы. Это прозвучало как сухое уточнение условий задачи.

— Я не колеблюсь в вопросах безопасности Эрин Линда, — ответил я.

Она смотрела на меня ещё несколько мгновений, словно проверяя не слова, а интонацию, затем медленно кивнула и продолжила уже другим, более деловым тоном:

— Твоя миссия тройная. Первая и главная: освободить и вернуть моего сына. По возможности — других пленников. Это не жест милосердия, а стратегическая необходимость. Каждый спасённый — это сохранённый ресурс и живое свидетельство того, что мы не беспомощны.

Я кивнул.

— Вторая: нужно выйти на бывших сторонников Каламона. Хватит нам дуться друг на друга. Мы протягиваем руку примирения. Полная амнистия. Довольствие. Инкорпорация в структуры внешней разведки. Все восстанавливаются в тех кастах, которым принадлежали.

Она перевела взгляд на гладь озера, в которой отражались ветви прибрежных деревьев.

— Такое наше предложение. Я готова обсуждать дополнительные уступки, если это ускорит процесс. Но без фанатизма. Пусть не забывают, кто предлагает мир и на каких условиях. Каналы выхода на них тебе передадут сегодня же.

Я снова кивнул.

— Параллельно ты начинаешь формировать агентурную сеть среди людей. Не в теории — на практике. Используй тех, с кем столкнёшься: контрабандистов, купцов, врачей, алхимиков, всех, кто уже замешан в торговле нашей плотью или вращается вблизи неё. Особенно в нелегальных схемах. Эти люди прекрасно понимают цену выгодному партнёрству и ещё лучше — цену молчанию.

— Ты хочешь, чтобы мы их покупали? — уточнил я.

— Я хочу, чтобы вы их использовали, — жёстко сказала она. — Золотом, фармакологией, магией, обещаниями, страхом, угрозами — чем угодно. Они не союзники. Они инструменты. Расходный материал.

Она взглянула на мою сестру.

— И не стройте иллюзий. Большинство из них предаст вас если не при первой возможности, то при первой угрозе собственной жизни, семье или кошельку. Поэтому сеть должна быть избыточной. Потери заложены в расчёт.

Я почувствовал, как внутри всё сильнее складывается ощущение не операции, а долгой, грязной и системной войны.

— И третья часть, — продолжила Келебриан. — Технологии людей. Огнестрельное оружие. Порох. Пушки. Их корабли. Металлургия. Судостроение. Всё, что может понадобиться для создания собственного флота и армии.

Она смотрела на меня пристально.

— Мне нужны не отдельные образцы, а понимание системы. Как они воюют. Как снабжаются. Как считают потери. Какие государства сильны, какие слабы. Кто с кем в союзе, кто враждует, кто торгует, а кто грабит. Ты должен привезти не только оружие, но и знания: карты, книги, схемы, чертежи, договоры, имена. Всё, что поможет нам читать их мир как открытую книгу.

Я медленно выдохнул.

— Союзники среди людей будут временными.

— Именно, — сказала она. — В конечном итоге мы столкнёмся не с бандами, а с цивилизацией. И мы должны быть готовы не только выдержать удар, но и нанести свой — расчётливо и беспощадно.

Несколько секунд мы молчали.

— Сколько нас будет? — спросил я.

— Семь, — ответила она. — Из всех трёх королевств. Торондуил и Орофер настаивали, чтобы их люди участвовали. Я сочла это разумным: операция должна быть общей. Но главный — ты. Во время экспедиции твоё слово для них закон. Они принесут присягу тебе лично. Сегодня ты со всеми познакомишься.

Она на мгновение задумалась и продолжила:

— Учти: корабль отца Маттео очень мал, — сказала она. — Это не военный фрегат и не торговый караван, а лёгкое судно, рассчитанное на незаметность, а не на комфорт. Кроме него — лишь несколько моряков. Каждый лишний пассажир означает меньше воды, меньше провизии, меньше места под груз и меньше шансов пережить долгий переход. На каждого человека тебе придётся учитывать всё: пресную воду, пищу, лекарства, оружие, инструменты, запасные детали. Планируй так, будто каждая мера — вопрос выживания.

— Я дам тебе золото. Достаточно, чтобы покупать сведения, решать вопросы в портах и не зависеть от чужой милости. И ещё — снадобья. То, что лечит, что может сломать человека или привязать его к нам, вызвать страх, если понадобится. Они произведут нужное впечатление на людей и помогут там, где слова и золото бессильны. И запомни: море ошибок не прощает. Одно неверное решение — и вся операция может сорваться ещё в пути.

Её взгляд стал особенно острым.

— Время отправления — по готовности. Но не тяни. Каждая потерянная минута уменьшает шанс вернуть принца. И увеличивает вероятность того, что вы будете иметь дело уже не с одним кораблём, а с целой сетью.

Я опустился на одно колено.

— Я выполню приказ и привезу принца, Ваша Светлость.

Она смотрела на меня долго, словно пытаясь увидеть не сегодняшнего меня, а того, кем я стану после этой миссии. Потом кивнула.

— Тогда иди. И помни: ты не просто возвращаешь моего сына. Ты начинаешь войну за выживание нашего мира. И Элронд — не только мой наследник, но и один из ключей к этому будущему.

Я развернулся и вышел из беседки, чувствуя на спине её взгляд.

Внизу, у каменных ступеней, ведущих к воде, меня уже ждал Риччи.

Глава 7: Золотой жир

Хорошего раба должно быть много. Особенно когда его продают не по головам, а на вес — по цене золота, а то и дороже. Мы служащие Голландской Ост-Индской компании и должны обеспечивать прибыль на вложенные деньги, чем больше, тем лучше. Каждый набранный фунт эльфийской плоти неизбежно превращался в фунт золотой монеты, и потому время в пути не имело права пропадать. Недели плавания следовало обратить в прибавку веса, в чистую прибыль. Мы везли живой, дышащий капитал, и его следовало приумножить.

Именно поэтому в составе команды на каждом судне нашей экспедиции обязательно находился врач с университетским дипломом. Не простой цирюльник и не корабельный знахарь с их кровопусканиями да травяными отварами, а человек учёный, знакомый с трудами Галена и Гиппократа, Авиценны и Парацельса, рассуждавший о балансе четырёх телесных соков, о влиянии пищи и климата на конституцию, о тонкой связи духа и плоти. Именно в его обязанности входило обеспечить правильное существование эльфов на борту, а именно постоянный набор веса. Как только эльфы попали на корабль, их перед тем, как запереть в клетках, осматривали, взвешивали на больших товарных весах, и доктор начинал вести журнал. Толстый, в кожаном переплёте. В него ежедневно заносились все результаты наблюдений: состояние кожи и волос, цвет и ясность глаз, частота дыхания, качество пульса, аппетит, сон, поведение и количество испражнений, а главное — вес. Всё, что могло повлиять на итоговую цифру, фиксировалось с педантичностью бухгалтера, ведущего счёт золотым дукатам.

К каждому длинноухому был приставлен надсмотрщик, обычно из числа самых спокойных и физически крепких матросов, обязательно имеющий опыт работы на судах работорговцев. В его обязанности входило: кормить пленника строго по указанной диете, чистить клетку, убирать нечистоты, следить за тем, чтобы тот не вредил себе. Надсмотрщик подчинялся напрямую доктору. В эту иерархию я не вмешивался — Корнелиус ван Хауэн, доктор на моём судне, знал своё дело и относился к нему с дотошностью упёртого зубрилы, для которого весь мир был раскрытой книгой, полной загадок, требующих измерения и взвешивания. Я был уверен, что эльфы под его надзором получат максимально возможный на корабле уход.

О гастрономических привычках эльфов не было известно ровным счётом ничего. Поэтому Корнелиус действовал единственно возможным в данной ситуации способом — через сравнение и эксперимент. За основу он взял продукты, захваченные в разорённом прибрежном посёлке, — ту самую эльфийскую пищу, к которой они, по идее, были привычны: странные орехи, сушёные ягоды, вяленое на солнце мясо неведомых тварей. К этому базовому рациону он методично добавлял различные варианты человеческой пищи и наблюдал за результатами. Каждого эльфа кормили с небольшими отличиями: одному давали больше жира, другому — крупы и постного мяса, третьему — фруктов. Затем сравнивали прибавку в весе. Задача была добиться максимального роста массы, чтобы получить больше товара на продажу — так откармливают бычков на убой.

Время от времени, когда корабли сближались в спокойном море, к Корнелиусу на шлюпке приплывали его коллеги с «Зеемонда» или «Валка», или он отправлялся к ним для обмена результатами. Эти встречи напоминали собрания учёных обществ или алхимических кружков — сухие, деловые, лишённые всякого сочувствия к объекту изучения, но насыщенные терминами и наблюдениями. Они сравнивали записи, строили графики привеса, спорили о влиянии лунных фаз на аппетит, делились удачными находками. «На „Валке“ самка номер три дала прибавку в четыре фунта на диете из бараньих потрохов, смешанных с толчёным рисом», — доносились обрывки их разговоров. Это была наука прибыли в её чистом виде.

Эльфов кормили три раза в день, строго по часам. Помимо их собственной, добытой в посёлке пищи, в рацион входили лучшие крупы из наших запасов, засахаренные фрукты и только свежее мясо — от корабельных коз, свиней и пойманных черепах. Никакой солонины и каменных галет, которые надо отмачивать, чтобы не сломать зубы. Солёную, протухшую на солнце селёдку и червивые сухари ел экипаж. Матросы, проходя мимо клеток, могли лишь облизываться, глядя на деликатесы, которыми потчевали пленников, но ворчали беззлобно: все понимали — дело нужное. В случае успеха, когда живой товар будет продан с огромной прибылью, каждому что-то перепадёт и с того самого «жирка», который нагуляют докторские питомцы. Личный интерес каждого был накрепко привязан к показаниям весов.

Постепенно ежедневное взвешивание эльфов превратилось в главное событие и развлечение на корабле. Утром, после того как Корнелиус совершал обход, надсмотрщики выводили своих подопечных из клеток подышать свежим воздухом и вели к заранее подготовленным большим безменам. Когда доктор, в очках на кончике носа, громко и чётко оглашал результаты, палуба отзывалась дружным гулом. Хорошая прибавка встречалась криками одобрения и дружными аплодисментами. Отсутствие привеса или, не дай бог, потеря веса — шиканьем, улюлюканьем и всеобщим выражением негодования, как если бы фаворит в петушином бою сдался, не пролив ни капли крови. Заключались пари на следующий день. Обсуждения веса того или иного «длинноухого» почти полностью вытеснили разговоры о женщинах и родных краях. Иной раз казалось, что люди следят за этими цифрами с большим азартом и участием, чем за курсом корабля или силой ветра.

Корнелиус, движимый духом экспериментатора и коммерсанта, старался давать эльфам пищу как можно более калорийную и жирную. Он разработал особое блюдо — мелко нарубленные бараньи ливер, сердце и лёгкие, смешанные с овсяной мукой, растопленным салом и яичным желтком. При малоподвижном, клеточном образе жизни пленников это давало видимый эффект: тела постепенно начинали округляться, рёбра прятались под тонким слоем плоти. Впрочем, назвать результаты впечатляющими было трудно. Телосложение у эльфов от природы оставалось удивительно сухощавым, тонким и жилистым. Даже у женщин, которые фигурой и мускулатурой мало отличались от мужчин и скорее напоминали стройных, угловатых подростков. Их плоть, казалось, врождённо сопротивлялась излишеству и накоплению, словно сама природа лепила из неё дикого зверя, а не откормленного на убой домашнего скота.

Воду для эльфов не просто брали из бочек. Предварительно её тщательно обеззараживали добавкой креплёного вина или яблочного уксуса — после нескольких недель в тропических морях без этого питьё превращалось в рассадник зловредных миазмов. Кроме того, по настоянию Корнелиуса, использовали древний, описанный ещё Плинием способ: по ночам над бортом растягивали бараньи шкуры, которые впитывали ночную влагу, а на рассвете их отжимали, получая чистую пресную воду. В общем, всё лучшее, что могла дать корабельная жизнь, доставалось пленникам. Они пили чище и ели сытнее, чем любой матрос на этом судне и даже я, капитан.

Трудно сказать, понимали ли эльфы истинный смысл этой заботы. Внешне они держались с тем же ледяным, непроницаемым достоинством, на контакт не шли, взгляды отводили. По их бледным, словно высеченным из мрамора лицам невозможно было прочитать ни страха, ни ненависти, ни даже любопытства. После того как прошёл первый шок от плена и дурмана, они, казалось, окончательно смирились с судьбой и ушли глубоко внутрь себя, укрывшись непробиваемой бронёй отрешённости. Эмоции, живое движение души, они проявляли лишь в двух ситуациях: во время редких, под строжайшим надзором прогулок на палубе, когда им удавалось на мгновение встретиться глазами и обменяться парой тихих, быстрых слов на своём свистящем языке; и — что было особенно поразительно — при общении с животными.

Как говаривали древние, в здоровом теле — здоровый дух. Но справедливо и обратное: чтобы тело было здоровым и охотно принимало пищу, дух не должен быть убит. Всё, что поднимало настроение пленников или отвлекало их от мрачных мыслей, немедленно фиксировалось проницательным взглядом Корнелиуса и бралось на вооружение. Переломным моментом стал инцидент с той самой эльфийкой, что пыталась наложить на себя руки, разбивая голову о прутья. Её спасли, надели кандалы, чтобы не калечила себя, но она угасала на глазах, отказываясь от еды. Приходилось кормить насильно. Случайность — а может, провидение — свела её клетку с серой корабельной крысой. Вместо того чтобы в ужасе отшатнуться, пленница замерла, а затем протянула к грызуну тонкую руку. Та подошла. И произошло нечто удивительное: эльфийка ожила. Она начала понемногу есть, стала ухаживать за крысой, и её вес, на удивление всем, пошёл вверх.

Этот урок был усвоен мгновенно. Если дух лечится через душу, а душу этих существ трогает общение с тварями Божьими — что ж, тем лучше для нас. Вскоре возле каждой клетки появился свой «питомец»: у кого-то попугай ара, у кого-то ягнёнок из нашего скудного корабельного стада, у кого-то поросёнок, а с одним из пленников подружился наш корабельный кот. Результат превзошёл ожидания. Взаимопонимание между эльфами и животными установилось мгновенно и находилось на каком-то непостижимом, инстинктивном уровне. Не было ни приручения, ни дрессировки. Казалось, они понимали друг друга с полувзгляда, с полудвижения. Животные слушались эльфов беспрекословно, проявляя к ним поразительную нежность и преданность, которых никогда не показывали людям. Старый, ворчливый кот Пузан, десятилетиями считавший камбуз своей незыблемой вотчиной, внезапно забросил все свои дела и переселился на крышу клетки к одному из эльфов, тому самому, который знал латинский язык. Он лежал там часами, мурлыча свою монотонную кошачью песнь, а пленник иногда медленно проводил пальцами по его шерсти. И в этих простых жестах было больше подлинной заботы, чем во всех наших хлопотах по их откорму.

Именно в этот период, когда система давала видимые плоды, а трюм наполнился не только звоном цепей, но и тихим воркованием, блеянием и мурлыканьем, я и вызвал Корнелиуса на разговор. От него густо пахло уксусом, камфарой, сушёными травами, а также запахом еды, которой кормили эльфов.

— Ну что, доктор, — спросил я, присаживаясь на пустой ящик, — набирают вес наши живые инвестиции? Радуют акционеров?

Он снял очки, протёр их краем рубахи. Лицо его было усталым, но довольным.

— С Божьей помощью, капитан, растут. В среднем прибавили уже по три-четыре фунта на особь.

— Как думаешь, — начал я, не глядя на него, — эльфы — они всё-таки люди? Божьи твари? Или что-то третье, просто похожее на нас сверху?

Корнелиус задумался, помолчал и наконец ответил.

— С точки зрения естественной философии, как нам в Лейдене преподавали… Трудно сказать. Надо сравнить анатомию, расположение органов, измерить объём мозга, взвесить печень и селезёнку. Пока же, несмотря на внешние отличия — уши, разрез глаз, пропорции — сходства больше. Сам знаешь, люди между собой разнятся. Мавр из Берега Слоновой Кости или китаец — оба люди, но на нас с тобой не сильно похожи. Впрочем, не все учёные мужи с этим согласны. Парацельс, к примеру, считал, что существуют разные природы, созданные в разных звёздных сферах.

Он обернулся ко мне и сказал уверенно.

— Пока я исхожу из того, что их тела, в сути, не слишком отличаются от наших. Схожие гуморальные процессы, четыре сока… А уж есть ли у них бессмертная душа, созданная по образу и подобию, — он покачал головой, — тут я ничего сказать не могу. Эти вопросы не входят в мою компетенцию. Это к теологам. Почему ты спрашиваешь?

Я помолчал, глядя, как последний край солнца тает в море.

— Помнишь того эльфа? Которого мы взяли в плен в каменной ловушке? Его держат в клетке ближе всех к моей каюте.

— Самого гордого, — сразу отозвался Корнелиус. — Да. Судя по всему, вожак. Остальные смотрят на него, даже когда он молчит. Ест много, не капризничает, но в весе особо не набирает.

— Так вот, — сказал я тихо. — Он знает латынь. На хорошем уровне, не как я, но вполне. Утверждает, что принц, сын их королевы. Но главное не это, меня другое беспокоит.

Я повернулся к нему лицом.

— Он сказал, что его крестил итальянец. И что он верует в Бога.

Корнелиус замер с удивлённым выражением лица. Потом медленно облокотился на фальшборт.

— Да иди ты, — пробормотал он. — Вот это поворот. При мне он ни звука не издал, хоть реж. Если итальянец… Значит, католик? Папист?

— Именно.

— Иезуит, наверное. Эти везде пролезут, даже к эльфийской королеве под юбку или что она там носит…

— Меня волнует не это, Кор. Если его крестили всерьёз, если он христианин, пусть и заблудший, то значит, он признан человеком. А если человек — у него есть бессмертная душа.

Я сделал паузу, давая словам осесть в вечернем воздухе.

— Получается, что когда мы режем их на мясо и едим… мы совершаем смертный грех. Убиваем и поедаем себе подобных. Занимаемся людоедством перед лицом Господа.

Корнелиус долго молчал. Где-то кричала чайка. Наконец он поднял на меня тяжёлый, усталый взгляд.

— Михил, — сказал он. — Я их мяса не ел. Только кровь пил, как и все мы. И ты знаешь, что она делает. Это не суеверие. Это факт, который я могу задокументировать. Разве ты не здоров теперь? Разве язвы у матросов не затянулись? Английский король, говорят, лечит зубную боль порошком из перемолотого человеческого черепа. Европейская медицина использует порошок из мумий и жир повешенного при ревматизме — и то помогает. А здесь… здесь исцеляются болезни, перед которыми все врачи Парижа и Лейдена бессильны. Их природа — иная. Божественная или дьявольская — не мне судить. Такого не может дать простое человеческое тело. Значит, их природа — иная. А твой «принц»… Может, он лжёт, чтобы выжить. Наше дело — не души, а тела. Довезти эти тела до фактории Компании максимально тяжёлыми и сдать по весу. Всё остальное — дым.

Он положил руку на плечо. От него пахло пивом, ртутной мазью и непоколебимой уверенностью.

— Мой совет, капитан: не мучь себя вопросами, на которые у людей нет ответов. Наше дело — корабль, груз и пункт назначения. Довезём, сдадим, получим деньги. А уж совесть… — Он слабо улыбнулся. — Совесть — товар непрактичный. На бирже не котируется.

Мы ещё поболтали о рутинных делах и он пошёл к себе.

Я стоял на палубе. Ветер дул в спину ровно и сильно, паруса были туги от его напора. Корабль слушался руля и вёл нас верно — к богатству, к почёту, к жизни, о которой можно только мечтать.

Но под ногами, в самом чреве корабля, в трюме, пахнущем сеном, шерстью и тишиной, таилась отрава. И яд её был не в железе или порохе. Он был в трёх словах, сказанных на языке мёртвой империи: «Ты меня съешь?»

Я пытался внять доводам доктора. Заставить мозг крутиться вокруг фунтов веса, гульденов прибыли, поместья где-нибудь в зелёной долине, спокойной жизни, которая ждёт впереди. Но под вечный скрип снастей и завывание ветра в вантах подползало иное. Мысли, в которых не было места ни бухгалтерскому счёту, ни мудрёным рассуждениям о природе.

А только один вопрос, простой и страшный, как лезвие ножа:

Так всё же, эльфы люди или нет? Есть у них бессмертная душа или нет?

Глава 8: Семь смертельных стрел

Я — эльф Аэрандир. И как каждый эльф люблю порядок в душе, в жизни, во всём. Порядок — это воздух, которым мы дышим, и земля под нашими ногами. Не буря яростных эмоций, не жестокий порыв к героизму и не творческий экстаз, переливающийся через край. Это не про нас. Мы — созерцатели. Когда живёшь столетия, а то и тысячелетия, спешить некуда. Время течёт иначе, оно похоже не на бурный горный поток, а на широкую, глубокую реку. Есть время всё продумать, распланировать, найти своё точное, выверенное место в великой схеме бытия, набраться опыта неспешно, как дерево набирает годовые кольца. И тогда можно плыть по течению жизни, заранее зная, к какому именно берегу, под сень каких именно деревьев оно тебя вынесет. Гнев, паника, отчаяние — это не про нас. Это признаки несовершенства, неотёсанности духа, неумения видеть дальше собственного носа, дальше жалкого отрезка в несколько лет.

Поэтому, глядя на человека, с которым мне предстояло иметь дело — это странное, одетое в чёрное создание, чьи сородичи пожирали моих братьев и сестёр, — я был холоден и абсолютно спокоен. На моём лице не дрогнула ни одна мышца. Ничего не выдало ни того, что я предпочёл бы в этот миг опробовать остроту моего клинка на его бренной шее, ни мимолётного желания увидеть, как яркий огонь охватывает его судёнышко и взмывает вверх к звёздам, что были свидетелями нашего величия задолго до того, как первый человек поднялся с четверенек.

Люди… Удивительное, жалкое и опасное племя. Они стареют рано, стремительно, как увядает сорванный цветок. Ещё даже не научившись толком управлять своими буйными, хаотичными чувствами, они уже начинают разрушаться. Их кожа обвисает, покрывается сеткой складок и тёмных пятен. Мускулы, никогда не знавшие истинной гармонии силы и грации, становятся дряблыми. Спина, отягощённая грузом сиюминутных забот, сгибается. В их глазах, помимо редких вспышек ума, постоянно мелькает тень страха — страха перед неизбежным концом, который они чувствуют кожей. Не знаю, сколько лет легату Риччи. По людским меркам — много. Даже наши снадобья, приглушив его старческие хвори и отогнав тлен, не смогли вернуть ему молодость, лишь подарили отсрочку. Надеюсь, этой отсрочки хватит, чтобы он прожил до момента, когда мы найдём принца. А там… пусть растворится в земле, что породила это странное, алчное и неукротимое недоразумение, наводнившее планету.

Наш дух сильнее, чем у них, плотнее, он подобен отточенному кристаллу. И мы умеем заставить его служить себе осознанно, направленно, как луч света служит тому, кто направляет линзу. Но получится ли с Риччи? Это было неочевидно. В его глазах светился недюжинный ум и та самая воля, что встречается среди его племени так же редко, как алмаз в речном песке. Речи его были отточены, сладки и убедительны. Он мастерски подбирал аргументы, касался именно тех струн в душе собеседника, которые могли отозваться. Неплохо для человека. Но и только. Моя задача была — за сладкой оболочкой его слов, за маской доброжелательного учёного и слуги Божьего разглядеть истинные цели. Что он хочет от нас на самом деле? Какую цену на самом деле ожидает получить?

Я нашёл его в одной из малых беседок покрытых мхом банксий на краю озера. Она была сплетена из живых побегов, её пол устилал мягкий мох, а в воздухе витал тяжёлый, пьянящий аромат ночных орхидей. Риччи сидел на низкой скамье, сгорбившись над какими-то бумагами, испещрёнными странными значками и чертежами. Его тёмное, скромное платье резко контрастировало с живой тканью нашего мира. Он казался инородным телом, случайным пятном чернил на чистом листе бумаги.

Я подошёл бесшумно, став частью тени, которую отбрасывала могучая ветвь. Он не почувствовал моего приближения.

— Легат, я здесь, — произнёс я тихо.

Он вздрогнул всем телом, резко поднял голову, и его рука непроизвольно дёрнулась к груди, где под одеждой, я знал, лежал небольшой крест. Маленькая шалость. Незначительное нарушение его спокойствия. Трещина в его самообладании, пусть и мимолётная, — это то, что нужно. В такие миги суть человека проявляется ярче.

— Прошу прощения, я, кажется, задумался и не заметил, как вы подошли, — он оправился быстро, в его голосе вновь зазвучали привычные, вежливые ноты. — Аэрандир… Как бы вы предпочли, чтобы я вас называл?

— Если вы — легат, — ответил я, не меняя выражения лица, — то пусть я буду генерал. Это достаточно близко отражает мой статус.

Мне нравилось называть его «легат». Это чуждое слово по звучанию было похоже на наше «легаст», что означает «проницательный», «видящий суть». Хорошая ирония. И полезное напоминание самому себе, с кем имеешь дело.

— Хорошо, генерал, — кивнул он. — Надеюсь, мы добьёмся победы под вашим командованием.

— Обсудим это. Как вы видите наши дальнейшие действия? — спросил я, отступая на шаг и позволяя лунному свету, пробивавшемуся сквозь листву, упасть между нами, словно очерчивая границу двух миров.

Он отложил бумаги, сложил руки на коленях. Его взгляд стал собранным, деловым, расчётливым.

— Мы плывём на Филиппины, в Манилу. Объясняем ситуацию губернатору, наместнику короля Филиппа, и просим о помощи. Если будем достаточно убедительны и если мои полномочия и письма произведут нужное впечатление — помощь мы получим. В этих водах три голландских корабля — сила немалая. Значит, нам нужно кораблей больше, лучше вооружённых. Дальше — по обстановке. Можно попытаться настигнуть их в море и атаковать. Можно блокировать в порту Бантама, если они уже пришли туда, и вести переговоры под дулами пушек.

— Мне не нравится эта задержка, — отрезал я, и в моём голосе впервые прозвучала сталь, которую я намеренно не стал скрывать. — Каждый день, каждый час пути к вашим Филиппинам — это время, за которое принца могут убить. Или хуже.

— Да, риск есть, — признал он. — Но это — единственный разумный путь. На моём судне даже бой с одним таким кораблём был бы самоубийством. А их три. И это при условии, что мы вообще сумеем отыскать корабли в бескрайнем океане. По моим расчётам и знаниям о маршрутах голландцев, они, скорее всего, следуют в Бантам — там у них главная фактория в регионе. Пленные какое-то время будут там. Это даёт нам надежду на благоприятный исход нашей миссии.

— Мы поступим иначе, — сказал я твёрдо. — У нас есть средство, которое указывает направление на принца. Мы перехватим каннибалов в море, на пути. Ваша задача — подойти к ним на вашем судне максимально близко, оставаясь незамеченным. Дальше — это дело меня и моих людей.

Он посмотрел на меня, оценивая взглядом.

— Если вы обладаете… таким даром, — он тщательно подбирал слова, — то, возможно, это и есть оптимальная тактика. Но, генерал, прошу вас: не забывайте о силах. На каждом из этих кораблей — от двух до трёх сотен человек. И это не дикари с палками. Это хорошо вооружённые солдаты. У них есть пушки, мушкеты, мечи и дисциплина.

— Это проблема меня и моих людей. И мы её решим.

— Хорошо, я вас понял, — Риччи откинулся на спинку скамьи, но по напряжению его плеч я видел: перспектива атаковать голландский боевой корабль на своём небольшом судне ему откровенно не нравилась. Это был риск для его миссии, для его корабля, для него самого. — Генерал, позвольте озвучить ещё один момент, о котором вы должны знать. Я доверяю своей команде. Это проверенные люди. Но… люди, в целом, слабы перед искушением. А оно сейчас необыкновенно велико.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было лукавства.

— Каждый из вас, эльфов, стоит целое состояние. Взяв вас в плен или просто убив и завладев телом, человек получит столько золота, что обеспечит себя, своих детей и внуков. А, отведав вашего мяса, станет абсолютно здоровым, избавившись от всех недугов. Люди предают и убивают за несравнимо меньшее. Будьте начеку. Всегда. Вы меня поняли?

— Да, легат, — кивнул я. Этот титул снова скользнул по языку, напоминая о необходимости проницательности. — Но позвольте и мне вас кое в чём просветить. Снадобья, которыми вас лечили наши врачеватели… они не только исцеляют, но и меняют вас и ваше тело, делая его, в некоторых аспектах, ближе к нашему. Основные процессы пока идут внутри, незаметно для глаза. Но если вы проживёте ещё достаточно долго под их воздействием… изменения могут стать и внешними. Черты лица станут тоньше, чётче. И, возможно, даже уши… слегка изменят форму. Вы понимаете, к чему я веду?

Он медленно моргнул, осознавая информацию.

— Вы хотите сказать, что я… стану эльфом?

— Нет, — я покачал головой. — Не станете, этого недостаточно. Да и возраст… Но пока действие снадобья активно, ваша собственная плоть и кровь приобрели целебные свойства для ваших же соплеменников. Пусть и не такие мощные, как наши. Так что, легат, мы с вами, можно сказать, в одной тарелке.

Я намеренно использовал это двусмысленное выражение, наблюдая за его реакцией. Уголки его губ дрогнули — он оценил иронию.

— Ну что ж, — вздохнул он, — значит, нам всем следует быть предельно осторожными вдвойне. Чтобы ваша… выдающаяся внешность и мои потенциальные изменения меньше привлекали ненужное внимание, я подготовил для вас и ваших людей одеяния монахов. И широкополые шляпы, которые помогут скрыть уши.

— Это разумно, — согласился я. — Мы примем вашу одежду.

Риччи был умён, рассудителен и, что удивительно для человека его возраста и положения, не боялся нового. Вы спросите, откуда я знаю? Я бы ответил, что это интуиция, опыт, наблюдение. Но это лишь часть правды. Хотя он и человек, его внешность, его мимика, манера держать себя — это книга, написанная его жизнью. Я умею читать такие книги. Постоянная легкая сутулость учёного, привыкшего склоняться над книгами и инструментами. Твёрдая, чёткая линия рта, говорящая о дисциплине ума и воли. Глаза постоянно ищут, анализируют, сопоставляют. В нём нет слепого фанатизма, но есть глубокая, неколебимая убеждённость в своей миссии, как он её понимает. И ещё амбиции. Амбиции в хорошем смысле этого слова. Он ставит перед собой большие, сложные цели и умеет методично, шаг за шагом, к ним идти. Спасти принца? Да, он искренне хочет помочь. Но я чувствовал что это не его главная цель. Он — верный слуга своего Ордена и своей веры. Именно это движет им. И именно это делало его одновременно и ценным союзником, и потенциально опасным инструментом, чьё острие в любой момент могло развернуться против нас. Нужно было понимать, куда направлен этот инструмент сейчас. И куда его можно будет направить завтра.

После разговора с Риччи я отправился туда, где должна была состояться главная для меня встреча. Место я выбрал неслучайно. Эльфы вообще ничего не делают случайно, «просто так». Каждый наш шаг, каждое слово, каждый выбор места для беседы — это кирпичик в здании, которое возводится веками. Мы относимся к жизни как к величайшему произведению искусства. В его полотно мы вплетаем яркие нити подвигов и открытий, в ключевых, судьбоносных точках завязываем крепкие, красивые узлы — моменты выбора, победы, прощания. И затем этот неповторимый, сложный, но безупречно гармоничный узор можно перенести в песнь, в поэму, в сказание, чтобы спеть его у костра своим детям, а они — своим. И так — пока не придёт время последнему из нас уйти в небытие, оставив после себя лишь эхо этих песен в ветре.

Беседка Ушедших. Она стояла на небольшом возвышении, откуда открывался вид на долину, погружённую в ночной сумрак. Это было место, где мы предаёмся воспоминаниям о тех, кого уже нет с нами. Для тех, чьё ремесло — отнимать жизнь, крайне важно помнить, насколько хрупка и бесценна каждая из них. Именно эта память, благоговение перед актом прекращения существования и является той хрупкой преградой, что отделяет нас, мастеров смерти, художников войны, от обычных убийц, от тех же каннибалов, для которых смерть другого — лишь способ добычи мяса.

В небе, очищенном от дневного зноя, светила огромная, почти неестественно яркая луна. Её холодный свет заливал всё вокруг, превращая мир в картину из серебра и индиго. Гигантские деревья, древние карагаи и причудливо изогнутые эвкалипты, чьи стволы были толще башен, стояли неподвижно, словно колонны невидимого, колоссального храма, возведённого самой природой. Их кроны, теряющиеся в вышине, создавали ощущение священной, торжественной тишины, нарушаемой лишь редкими криками ночных птиц. Воздух был прохладен, кристально чист и пах влажной землёй, горьковатой корой, сладковатой пыльцой ночных цветов.

Я пришёл первым, облачённым в мой любимый доспех, в котором я стоял, прислонившись к шершавой коре тысячелетнего дерева. Он был лёгким и надёжным. Это была гибкая, как вторая кожа, кираса и поножи из многослойной кожи, выдубленной по древним рецептам. Её поверхность была украшена тончайшим, словно паутина, тиснением, изображавшим побеги священного папоротника — символ роста, жизни и вечного обновления даже в самом сердце тьмы. Под доспехом — мягкая, дышащая рубаха из шёлка, сотканной из паутины гусениц особой бабочки.

На поясе, в простых и надёжных ножнах из тёмной, лакированной кожи, висел мой клинок. Прямой обоюдоострый кинжал. Его рукоять была обмотана кожей ската, а гарда напоминала пару сложенных крыльев. Это оружие хорошо подходило для точных, молниеносных ударов, для схватки в тесноте корабельных палуб и лесной чащи. За спиной висел лук. Не короткий охотничий, а длинный, почти в мой рост, сделанный из тёмного, упругого дерева, усиленный прожилками сухожилий тилаколева. Тетива из шёлка, выдержанного в особых составах. Он позволял посылать стрелы на недосягаемое обычным лукам расстояние. Колчан у бедра, оплетённый узором, указывающим род и заслуги, был полон стрел с наконечниками разного назначения: одни — узкие, бронебойные, другие — широкие, для поражения незащищённой плоти. Каждый предмет, каждый ремень, каждая застёжка были тщательно испытаны временем и практикой. Оружие — не просто инструмент. Это продолжение воли, а воля должна быть едина с телом.

Они появились по одному. Словно сама ночь рождала их из своих глубин. Сначала — Линдис, моя сестра. Её силуэт скользнул из-за ствола, словно материализовавшись из тени. Её доспех был ещё легче, чем мой, почти невесомым, больше похожим на плотно облегающую кожаную одежду, позволявшую двигаться с абсолютной, кошачьей грацией и бесшумностью. Вооружена она была коротким копьём и небольшим, но мощным луком. Её лицо, обрамлённое серебряными волосами, было спокойным, как маска, но в глазах, огромных и тёмных, горел холодный, готовый к действию огонь.

За ней возникли другие. Также медленно и бесшумно. Семеро лучших из лучших трёх королевств, как того пожелали наши повелители. Вот Румэндил из Гонд-Кхарн, королевства Торондуила Камня. Высокий, широкоплечий, с медными волосами, стянутыми в тугой практичный узел. Его доспех, хотя и кожаный, был массивнее, с нашитыми для усиления пластинами из полированной бронзы, отливающей в лунном свете тёплым золотом. В его руках тяжёлое двуручное копьё с широким тяжёлым наконечником, скорее похожим на лезвие небольшого топора. Оружие для сокрушения доспехов и щитов, для прорыва строя.

Рядом с ним, как воплощённая тень, стоял Сэлигор из Эред-Нимрайс, владений Орофера. Бледный, как лунный свет на снегу, с иссиня-чёрными волосами, падающими на плечи прямыми прядями. Его одежда была тёмной и без украшений. За спиной у него был изящный лук, украшенный причудливым магическим орнаментом, а на поясе — несколько небольших, отточенных до бритвенной остроты метательных ножей. Разведчик, диверсант, молчаливый убийца.

Остальные представляли Эрин Линд, королевство моей повелительницы. Все — в лёгких, подвижных доспехах, с длинными луками, длинными кинжалами и целым арсеналом скрытого оружия: тонкие стилеты в рукавах, отравленные иглы в волосах, петли из жил на поясах. Каждое лицо было бесстрастным и совершенным. Воины, отточившие своё искусство за столетия, превратившие войну из ремесла в высшую форму выражения дисциплины духа.

Наконец мы собрались все. Семь теней в серебристом свете, семь острых стрел, готовых поразить врагов.

— Соратники, — начал я тихо. — Тот прекрасный, долгий сон, в котором мы пребывали, растворившись в дыхании природы, предаваясь лишь абстрактным размышлениям о звёздах, песнях и вечности, — закончился. Наше смертельное искусство снова потребовалось великому эльфийскому народу. Наступила пора показать людям другое наше лицо. То, которое они запомнят навсегда. То, которое будет преследовать в кошмарах выживших и передаваться в страшных рассказах у их костров ещё многие поколения.

Я обвёл взглядом каждого. Их глаза, отражающие лунный свет, встречали мой взгляд без колебаний.

— Вы все знаете, что произошло. Десятки наших соплеменников вырезаны, как скот. Часть захвачена в плен, и их ждёт судьба, перед жестокостью которой сама смерть может показаться милосердием. Завтра на рассвете мы отплываем. Задача, стоящая перед нами, беспрецедентно трудна. Враг превосходит нас числом в десятки, если не в сотни раз. У него есть пушки и ружья, пробивающие наши доспехи как паутину. Главная и безусловная цель — вернуть живым наследника Эрин Линд, принца Элронда. Вторая цель — если представится возможность, собрать как можно больше информации: о их кораблях, тактике, организации, слабых местах. Для организации будущего удара возмездия. Враг должен усвоить раз и навсегда: больше безнаказанно приходить на нашу землю он не сможет. И океанские просторы, которые он считает своей защитой, больше ему не помогут.

В тишине, последовавшей за моими словами, прозвучал низкий, размеренный голос Румэндила:

— У нас нет кораблей.

— Корабли есть у людей, — парировал я. — Пока не вырастут наши, будем плавать на их судах.

— А кто будет управлять этими кораблями? — спросила Линдис.

— Люди, — ответил я просто. — Мы нашли… временных союзников. У них есть флот. Мы надеемся заручиться их поддержкой. На наше счастье, люди разобщены, ненавидят и воюют друг с другом. Этим нужно пользоваться. Сейчас наши союзники — далёкий король Испании и орден иезуитов. Подробности о них, о их мотивах и слабостях, я дам вам уже на корабле. У нас в пути будет время. Но помните: поиск других союзников, тех, кого можно купить, запугать или стравить с нашими врагами, — это не менее важная, долгосрочная цель. Мы выходим из изоляции. Мы должны научиться ориентироваться в этом зверинце из враждующих племён, искать, на кого можно опереться, чтобы ослабить других.

Сэлигор, чьё бледное лицо казалось парящим в темноте, произнёс без интонации:

— То есть мы будем дружить с теми, кто нас ест?

— Мы будем использовать в своих интересах тех, кто является злейшим врагом тех, кто нас ест, — поправил я. — Так точнее. Наш враг сейчас — голландская Ост-Индская компания. Значит, её враги — наши временные союзники. Пока так.

Линдис вернула разговор к сути:

— По принцу. Есть конкретный план его освобождения?

— Да, — кивнул я. — У нас есть артефакт, указывающий направление на принца. С его помощью мы находим корабль. Подходим ночью, проникаем на борт. Находим пленников, освобождаем. Устраиваем резню или поджигаем корабль, как получится. Забираем с собой то, что сочтём ценным: карты, документы, оружие. Уходим. Всё просто.

— А корабль? — не отступал Фаэлон, перехватывая своё тяжёлое копьё в другой руке.

— Какой корабль?

— Каннибалов. Тот, на котором мы найдём принца. Мы его что, просто бросим, оставив дрейфовать со своими покойниками?

Я задумался на мгновение. Мысль была справедливой.

— Первоначально — да. У нас нет команды, чтобы увести его. Впрочем, — я позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку, — если обстоятельства сложатся удачно… будет видно. Но предлагаю для начала сосредоточиться на самом сложном: на проникновении и захвате судна, на борту которого несколько сотен вооружённых людей.

В темноте кто-то тихо усмехнулся. Это был молодой, но невероятно одарённый лучник из наших земель.

— Интересная задачка, — сказал он. — Будет о чём потом сложить хорошую, долгую песню.

— Да, — согласился я. — Особенно если мы не успеем перехватить их в открытом море. Если они уже будут в порту, окружённые другими кораблями и гарнизоном… Тогда песня станет ещё длиннее, а задача — в разы сложнее. Впрочем, — я выпрямился, отрываясь от ствола дерева, — пока об этом говорить рано. Проверьте своё снаряжение, на рассвете мы уходим.

Мы стояли несколько мгновений в полной тишине, и только ветер гудел в вершинах великанов, словно играя на струнах огромной арфы. Семь теней под луной, которые сплетут семь ярких узоров в полотне грядущей войны.

Глава 9: Кардинальное решение человеческого вопроса

Чертог Чёрного Камня был высечен в скале. Естественно, в чёрной скале. Стены сохранили грубые шрамы от древних резцов, не было ни полировки, ни украшений. Чёрный базальт, холодный и неровный на ощупь, поглощал свет. Пол из белого мрамора повторял очертания континента с топографической точностью. Синие прожилки в камне отмечали русла рек, тёмные вкрапления — горные цепи, а в центре и на юго-востоке — гладкие белые плоскости, отмечавшие границы давно исчезнувших внутренних морей и пересохших гигантских озёр. География континента миллионы лет назад.

Свет шёл от матовых сфер, застывших в воздухе под потолком. Он был ровным и безжизненным, похожим на свет, просачивающийся через многометровую толщу льда. Такой свет не греет, не создаёт уюта. Он только позволяет видеть.

Воздух не имел запаха. Это было правилом, закреплённым традицией и практической необходимостью. Запахи вызывают ассоциации, будят память, провоцируют эмоции. Здесь же требовалась чистая, беспримесная работа мысли, лишённая личных пристрастий и сентиментальности.

За массивным столом из цельного малахита тёмно-зелёного, почти чёрного оттенка сидели на древних креслах из чёрного дерева пятнадцать эльфов. В центре — три монарха. По краям — двенадцать членов Совета старейшин расы. «Старейшины» — звание, не связанное напрямую с возрастом. Это те, чей авторитет в конкретной сфере — будь то магия, биоалхимия, этика или искусство — стал абсолютным и непререкаемым. Они превратились в часть цивилизационного ландшафта эльфов, ориентирами, на которые равнялись. Без их одобрения, без получения согласия ни одно судьбоносное решение не обретало силы. Воля короля без этой санкции оставалась лишь его частной позицией, которую можно было оспорить. В истории бывало, что Совет, обнаружив непримиримое противоречие, объявлял волю правителя противоречащей интересам общества. Последствия для монарха были однозначными: полное удаление от власти, а иногда — и от жизни.

Обсуждение длилось уже несколько часов. Прямая стенограмма, переведённая на человеческий язык, выглядела бы как бессвязный поток архаичной поэзии, цитат из «Хроник Первых Деревьев» и непонятных терминов, не имеющих аналогов в человеческих языках. Смысл надёжно укрывался за слоями культурного кода. Но если очистить речь от этой оболочки, суть проступала ярко и отчётливо.

Говорил глава Совета старейшин, Элентар. Его лицо казалось вечным: черты сохраняли эльфийскую утончённость, но были измождены до предела, словно вся плоть за тысячелетия истлела, обнажив безупречную структуру черепа. Кожа, гладкая и тонкая, как пергамент, казалась полупрозрачной. В его огромных, слишком тёмных глазах стояла тяжесть прожитых столетий, которые слишком долго смотрело на мир, чтобы ещё что-то в нём желать или бояться.

— Королева, мы внимательно изучили доклад, составленный на основе сведений от легата Риччи. Ситуация, на наш взгляд, выглядит ещё более острой, чем в аналитических записках ваших экспертов. Мы полностью поддерживаем ваши первоочередные меры. Ускорение процессов роста новых поколений, создание флота, способного противостоять врагу в его стихии, и точечное манипулирование конфликтами среди людей — всё это безусловно необходимо.

Он медленно повернул голову к королю Торондуилу. Тот сидел, откинувшись в кресле, но полное отсутствие движения и каменная неподвижность его рук, лежащих на столе, выдавали крайнее напряжение. Он ждал этого момента.

— Теперь ваше предложение, король. Масштабное увеличение добычи руд, развитие металлургии, налаживание производства сложных механизмов. Для реализации вы предлагаете не только расширить существующие, но и создать новые рабочие популяции гномов в шахтах, гоблинов на литейных дворах и орков в оружейных и инженерных мастерских. Далее цитата из вашего меморандума: «…часть особей из указанных рас, в минимально необходимом количестве, потребуется развить до уровня разума, достаточного для базового управления рабочими бригадами и соблюдения технологических циклов». И ваше же заключение: «В противном случае мы столкнёмся с невозможностью выстраивания эффективного производства и не получим требуемого количества и качества вооружений к намеченным стратегическим срокам». Вы отдаёте себе полный отчёт в том, что предлагаете? И какие последствия нам всем грозят?

Голос Торондуила, когда он заговорил, был низким и густым, звучал будто из глубокой подземной пещеры.

— Полный и исчерпывающий. Риски существуют, и они велики. Но их величина пропорциональна серьёзности угрозы, которую вы только что признали. У нас катастрофически не хватает эльфов-специалистов: геологов, металлургов, инженеров-механиков, квалифицированных управленцев. Воспитание юного эльфа с нуля до нужного уровня — дело не лет, а десятилетий. Это автоматически сорвёт все сроки, сделав перевооружение безнадёжно запаздывающим. Да и экосистема Австралии не выдержит такого количества новых эльфов, тем более что ещё потребуются ресурсы для выращивания и воспитания воинов и особей младших рас.

— Должен существовать иной путь, — голос Элентара оставался ровным и холодным, каждое слово обретало вес, словно высекаемое на гранитной плите. — Мы можем запустить программу массового переобучения среди эльфов. Общество осознает чрезвычайность положения и примет необходимые жертвы. Пересмотрим сложившиеся квоты на профессиональную специализацию. Часть деятелей искусства, музыкантов, философов — конечно, в строго рассчитанном, минимальном объёме — пройдёт ускоренную переподготовку и будет направлена на решение производственных задач.

Торондуил медленно поднялся. Хотя его движения сохраняли эльфийскую грацию, но в них теперь читалась тяжёлая, с трудом сдерживаемая мощь, словно под тонкой оболочкой скрывались движущиеся каменные валуны.

— Старейшина. Эти самые уши, — он провёл пальцем по длинному, заострённому краю своего уха, — слышали эти же слова тысячу лет назад. Из уст короля Каламона. За эту инициативу благодарные сограждане, чей покой он потревожил, выпотрошили его и утопили в озере Келладир. Я не питаю склонности к таким процедурам. Уверен, и вы также не стремитесь к подобному финалу. Выбора, в том смысле, который вы вкладываете в это слово, у нас попросту нет.

— Выбор существует всегда, — парировал Элентар. Его спокойствие казалось ледяной броней, непроницаемой для любой страсти. — Он был и тогда, миллион лет назад, когда наши предшественники, наблюдая за стаями сообразительных приматов, проявили непростительную легкомысленность. Было решено — временно, сугубо в утилитарных целях — развить часть их популяции. Для сбора морских моллюсков на отдалённых побережьях и организации мясных заготовок в саваннах других континентов. Когда часть из них сбежала, все решили, что проблема разрешится сама. Что их потомство вымрет без биоблокады и стимуляции гипоталамуса. А теперь посмотрите на этих «вымерших». Они приплывают на кораблях, занимаются заготовкой нашего мяса, разносят нас в клочья из пушек и скоро заберут весь континент. Вам этого мало?! Вы хотите, чтобы в эту увлекательную игру включились ещё гоблины, тролли и орки?! Вы представляете, что получится из предрасположенных к механике и инженерии орков, если какие-то тупые собирали ракушек устроили нам сейчас такое?

В зале воцарилась тишина, настолько густая и плотная, что казалось, будто звук в ней вообще не может существовать.

Королева Келебриан подняла руку. Её голос, сохраняя природную мелодичность, был лишен любой певучести, звучал холодно и остро, подобно отточенному лезвию.

— Высокие стороны. Ситуация, в которой мы оказались, по определению требует чрезвычайных мер. Большинство из этих мер будут нести в себе внутренние риски — это реальность, от которой бесполезно отмахиваться. Отрицать ее — значит заранее обрекать себя на поражение ради призрачного морального комфорта.

Право голоса попросил один из младших членов Совета, эльф по имени Киринор. Его специализацией было экосистемное проектирование, он имел репутацию идеалиста, борющегося за сохранение каждого вида мотылька и невзрачной букашки.

— Благодарю за предоставленное слово. Позвольте озвучить альтернативный взгляд. Почему наше мышление замыкается на силовом противостоянии, на грубой резне? Почему не рассмотреть более изящные, тонкие методы? Мы можем попытаться сконструировать целевой патоген. Вирус или бактерию, избирательно поражающую человеческую популяцию. Выпустить его в их среду. Проблема разрешится сама собой, без наших прямых затрат, без необходимости ломать наш уклад и без тяжелых моральных компромиссов.

Келебриан ответила мгновенно, не дав идее даже закрепиться в пространстве обсуждения. Она явно ожидала этого хода и была готова к нему.

— Данный вариант рассматривался нашими эпидемиологами и биостратегами. Неоднократно, в том числе в прошлые эпохи. Выводы каждый раз однозначны и неутешительны. Слишком агрессивный, быстро убивающий штамм сгорит в первой же точке внедрения, не успев достичь критической массы распространения. Слабый, хронический патоген не уничтожит популяцию, а лишь закалит ее, стимулируя развитие иммунной системы и медицины. Но главная опасность даже не в этом. Мы говорим о живом, саморазвивающемся организме. Он будет мутировать с непредсказуемой скоростью и в непредсказуемом направлении. Учитывая нашу биологическую близость к людям на фундаментальном уровне, обратный удар по нашим собственным организмам становится вполне вероятным. Мы рискуем не решить проблему, а создать новую, гораздо более страшную — общую для них и для нас биологическую чуму. Этот путь в никуда.

Киринор не сдавался. Упрямство было его характерной чертой, тем качеством, что помогло ему отстоять существование целого подвида болотной стрекозы триста лет назад.

— Тогда биологическое оружие другого порядка. Не микроскопическое, а макроскопическое. Мы можем вывести новые виды. Насекомых с ядом необыкновенной силы или вызывающего сильную аллергическую реакцию. Змей с агрессивным территориальным инстинктом. Или модифицировать уже существующие растения, чтобы их пыльца или плоды стали стойким нейротоксином для людей. Мы заселим ими прибрежную полосу, создадим естественный барьер. Австралия и так богата токсичной флорой и фауной, сделаем же их совершенно непереносимыми для людей.

Келебриан смотрела на него, и в ее взгляде была усталость, похожая на ту, что возникает при многократном повторении одного и того же простого аргумента ребенку.

— Что именно Вы предлагаете, Кирнарон? Мы потратили тысячелетия на выстраивание тончайшего баланса. Вы сами изучали и берегли каждую травинку, каждое насекомое, понимая их место в целом. А теперь, под давлением обстоятельств, мы сами должны стать источником хаоса? Выпустить в мир мутантов, чье взаимодействие с существующими видами мы не можем просчитать даже на ближайшее столетие? Протяженность только восточного побережья — тысячи миль. Создать сплошную контролируемую полосу заражения такой длины — задача, сравнимая по масштабам с изменением климата. А последствия для местных экосистем будут катастрофическими. Мы можем уничтожить целые пищевые цепочки, от которых косвенно зависим и сами. Биологические варианты были рассмотрены, взвешены и отвергнуты. Они не просто неэффективны. Они подобны попытке потушить пожар, раскидывая кругом хворост.

В зале наступила пауза, заполненная тихим гулом отброшенной идеи. Кирнарон смущённо молчал, понимая, какую глупость сморозил. Слово взял король Орофер. Он говорил редко, обычно в конце, и его фразы имели свойство подводить черту или, как сейчас, неожиданно открывать новую страницу.

— Если мы методично отбрасываем всё, что противоречит нашим интересам или угрожает экологическому равновесию, то в остатке у нас остается лишь то, что для нас приемлемо. Верно?

Элентар медленно кивнул. Черты его лица застыли, превратившись в непроницаемую маску.

— На текущий момент логическим итогом нашего обсуждения является то, что мы отвергли все предложенные варианты. Приемлемых с точки зрения заданных ограничений не осталось.

— Не совсем, — Орофер откинул со лба прядь иссиня-чёрных волос. Его бледное, лишенное кровинки лицо в холодном свете шаров казалось вырезанным из слоновой кости. — Давайте упростим задачу до базовых элементов. Ключевая проблема, если отбросить сопутствующие сложности, заключается в остром дефиците разумных координаторов для низших рас? В необходимости в надсмотрщиках, бригадирах, учётчиках, способных понимать приказы и поддерживать дисциплину?

— Да, — подтвердил Элентар. — Это ключевая проблема.

— Тогда почему бы не использовать уже существующих, готовых разумных существ? Существ, чей интеллект не требует дополнительного «развития», а уже заточен под решение подобных утилитарных задач — людей.

Тишина, воцарившаяся в Чертоге Чёрного Камня, была настолько абсолютной, что в ней начали рождаться фантомные звуки: отдаленный звон в ушах от напряжения, едва уловимый скрип дерева кресла, движение воздуха в порах камня. Она длилась несколько долгих секунд.

— Вы… предлагаете впустить сюда людей? Сознательно? — Голос старейшины Линдомира, специалиста по древним наречиям эльфов, прозвучал удивлённо, словно в ответ на какую-то нелепицу. — Они сожрут здесь всё! Они не ведают равновесия, не слышат музыки жизни. Они видят только добычу и будут брать, пока не опустошат. Они поглотят эту землю, как огонь поглощает сухой лес.

— Каким конкретно образом? — Орофер не изменил позы, а лицо выражало благожелательное спокойствие. — Легат Риччи и его команда прожили среди нас, в самом сердце Эрин Линд, почти полный год. Континент устоял. Ни одно дерево не было срублено без нужды, ни одно животное не убито сверх необходимого для их пропитания. Более того, мы уже используем людей как инструмент в данный момент — для спасения наших пленных. Что принципиально мешает расширить эту практику? Мы можем нанимать их ограниченными контингентами для работы в рудниках Гонд-Кхарн или на строящихся верфях. Только мужчин, чтобы исключить репродуктивные риски. Мы создадим для них закрытые поселения, обеспечим пищей, кровом, медицинской помощью — уровень, о котором большинство из них на родине не может и мечтать. Параллельно будем… знакомить их с нашей культурой, с нашим взглядом на мир. Это долгосрочная инвестиция. Наиболее лояльных и способных впоследствии можно будет вернуть в их мир уже как наших проводников, агентов влияния. Нам не нужно ждать десять или пятнадцать лет, пока подрастет и обучится орк-смотритель. У нас есть готовые работники, уже знакомые с концепцией труда, дисциплиной, простейшей механикой и организацией. Они уже являются частью той самой производственной машины, которую мы пытаемся воссоздать.

Неожиданная идея, высказанная вслух, повисла в воздухе. Она была чудовищной с точки зрения всей эльфийской истории, кощунственной для их идентичности. Но по мере того, как слова Орофера оседали в сознании, сквозь шок начинала проступать другая грань — ледяная, железная практичность, основанная на холодном расчёте.

Элентар первым нарушил молчание. Его ум, привыкший к долгим размышлениям, начал взвешивать всё услышанное.

— Это требует тщательного обдумывания, — произнес он. — Нам нужны точные цифры: количество людей, которое потребуется, варианты их размещения и контроля. Необходимо продумать всё — от планов поселений до мер предотвращения побега или саботажа. И главное — просчитать все затраты: на их транспортировку, содержание, охрану, сравнить с альтернативной стоимостью ускоренной селекции и обучения гоблинов или орков. Риски, безусловно, колоссальны. Но… — его взгляд скользнул по лицам Келебриан и Торондуила, — но это реалистичный вариант и его необходимо рассмотреть. Со всеми цифрами, деталями и возможными осложнениями.

В зале воцарилась тишина, сосредоточенная, рабочая. Чудовищную мысль не одобрили, но и не выбросили за порог. Её приняли к рассмотрению как «рабочую гипотезу». Как одну из переменных в расчёте на выживание.

Совет перешёл к другим пунктам повестки. Разговоры о квотах, снабжении и маршрутах заняли ещё три часа. Обсуждали, какие деревья рубить, а какие — сажать. Спорили о перераспределении производства магических артефактов. Утверждали план новых прибрежных дозоров. Таблицы передавали из рук в руки, на полях появлялись пометки. План укрепления побережья одобрили пункт за пунктом. Было решено, что каждый второй ребёнок следующего поколения в ущерб поэзии и философии будет обучаться военному делу. Делали заметки в свитках, задавали сухие вопросы о сроках и провизии. Возможно, глубоко внутри у каждого что-то сжималось в холодный и тяжёлый ком. Но снаружи не было ничего, кроме работы. Только следующий пункт, только следующий расчёт.

Пока за океаном, в душных конторах и вонючих трюмах, другие существа торговались за куски их плоти, здесь, в каменном сердце континента, эльфы с той же безжалостной тщательностью планировали ответный удар. Холодный, точный, растянутый на десятилетия и беспощадный в каждой детали.

Глава 10: Голая правда

Я уже собрался спускаться в трюм к тому эльфу, что назвался принцем и христианином, когда услышал голоса. Один принадлежал пленнику, другой был мне не знаком. Я замер в удивлении, занес ногу над верхней ступенью. Разговор шёл на латыни.

Латынь на корабле знали несколько человек. Доктор Корнелис, разумеется, выучил её ещё в Лейдене. Пара офицеров с приличным образованием. Возможно, кто-то из наёмников — среди французов или итальянцев попадались люди с тёмным прошлым, где находилось место и грамматике Цицерона. Я и сам знал её хорошо. Но заставило меня замереть не знание языка, а сам звук. Тот, второй голос, произносил латинские фразы с диковинным, неевропейским акцентом. Звук был гортанным, с резкими, отрывистыми согласными и странными интонациями, будто язык древних римлян пропустили через мелкое сито совсем иной, неевропейской речи. Сквозь толщу палубы, шум волн и парусов слова я различал нечётко, но музыка фразы точно была чужой, непривычной.

Любопытство пересилило. Я отступил от люка, выждал пару минут и лишь тогда бесшумно ступил на крутую лестницу. Дерево немного скрипело под сапогами, но голоса не умолкали.

Воздух в нижнем трюме был густым и тяжёлым — запах смолы, сырого дерева, крысиного помёта и ещё чего-то сладковато-приторного, исходившего от бочек с особой солониной. Тусклый свет из открытого люка отбрасывал прыгающие тени на стены, борта и горы припасов. В глубине, за штабелями бочек с водой и сухарями, стояла клетка.

Рядом с ней, в неровном свете, сидел на корточках человек. Невысокий, тщедушный, в поношенных штанах и короткой куртке из грубой ткани. Азиат, кажется, японец. Он сидел неподвижно, подогнув ноги, и в полумраке его фигура казалась лишь ещё одним тёмным узлом в этой переплетённой паутине теней. Напротив, за толстыми железными прутьями, в позе, полной странной для узника непринуждённости, находился эльф. Принц Элронд.

Я подошёл ближе. Японец, услышав шаги, резко обернулся. Его плоское, скуластое лицо с тёмными внимательными глазами не выражало ничего. Увидев меня, он с неожиданной для такой позы проворностью склонился в низком поклоне, почти касаясь лбом грязного настила.

— Господин капитан, — произнёс он на ломаном, но понятном голландском. Твёрдый звук «г» дался ему с трудом, получилось нечто среднее между «х» и «г».

Это стало неожиданностью. До сих пор наше общение с японцами сводилось к общению на португальском. Наличие среди них человека, способного выучить хотя бы несколько фраз на моём родном языке за время плавания, говорило либо о таланте в изучении языков, либо о скрытых мотивах.

— Ты знаешь голландский? — спросил я, не скрывая удивления.

— Очень мало, — ответил он, всё ещё не поднимая головы высоко. — Очень плохо. Учить здесь. На корабле.

— А латынь? — перешёл я на неё.

На скулах японца дрогнули едва заметные мышцы. Он медленно поднял взгляд.

— Да, господин.

— Откуда?

— Я из Нагасаки. Был переводчиком. Переводил для падре с португальского и латыни на язык моего народа. Я христианин. В крещении — Паулу.

Он произнёс это просто, без намёка на гордость. Нагасаки был японским портом, где смешивались культуры и языки. Там можно было выучиться и узнать многое и многих, особенно будучи переводчиком — профессия, требующая гибкого ума и памяти. И вот этот человек, ученик католической миссии в Азии, сидел в трюме голландского протестантского корабля, нанятого Ост-Индской компанией.

— Почему ты не сказал о своём знании раньше?

— Меня не спрашивали, господин, — ответил он с той же невозмутимой прямотой. — Я нанят как солдат и рабочий. Мои языки… в контракте не значились.

Странно. Человек со знанием языков и всего лишь солдат.

— И что ты здесь делаешь, Паулу?

— Помогаю доктору. Ухаживаю за пленными. Кормлю, убираю. Он сказал, что они… не как люди. Что нужен осторожный уход. Я вызвался.

Я перевёл взгляд на эльфа. Тот не шевелился, наблюдая за нашим диалогом с отстранённым, изучающим интересом, с каким учёный наблюдает за взаимодействием двух редких забавных зверушек. Луч света выхватывал его черты: безупречно правильные, холодной красоты. Серебристые волосы, казалось, светились изнутри в полумраке. Он сидел, откинувшись на свёрнутое одеяло, одна рука покоилась на согнутом колене. Поза говорила не об унижении плена, а о терпеливом ожидании. На его лице играла лёгкая, едва уловимая улыбка.

Я кивнул Паулу.

— Оставь нас.

— Да, господин.

Японец с лёгкостью поднялся, коротко поклонился и направился к лестнице. Его босые ступни не издали ни звука.

В трюме воцарилась тишина, нарушаемая лишь вечным скрипом корабельного набора и плеском воды за бортом. Я повернулся к клетке.

— Вы находите интересных собеседников, принц, — сказал я по-латыни.

Эльф медленно перевёл на меня свой взгляд.

— Да, он интересный собеседник, капитан, — ответил эльф. — Он задаёт вопросы о вещах, которые, как ему кажется, должны нас объединять. О вере. О душе.

— И что вы ему отвечаете?

— То, что я христианин, хотя и эльф. Для него эти два понятия, кажется, исключают друг друга.

Я прислонился к холодному, липкому от влаги брусу переборки. Кот, чёрно-белый корабельный крысолов, прошедший с нами полмира, бесшумно спрыгнул с балки и уселся на крышу клетки, свесив пушистый хвост. Он смотрел на эльфа с кошачьим, полным безразличием хищника к равному хищнику.

— А как вы переносите плавание? — спросил я, меняя тему. — Ваши сородичи… они не страдают от моря? Тошноты, слабости?

Он слегка наклонил голову.

— Нет. Мы не знаем такой болезни. Море для нас — лишь другая стихия, не более враждебная, чем лесная чаща или горный ветер. Хотя… — в его голосе впервые прозвучал оттенок сухой иронии, — замкнутость этого пространства, эта теснота давит. Она утомляет дух, а не тело.

— Рад, что ваше физическое состояние остаётся хорошим, — сказал я, и мои собственные слова прозвучали в ушах цинично и плоско.

Улыбка на его лице стала чуть шире.

— Да. Это должно вас радовать. Качество товара, как я понимаю, даже улучшается, судя взвешиваниям. Ваши наниматели будут довольны.

Слышать это было неприятно. Принц напомнил, что он и остальные эльфы для нас всего лишь ценное мясо. Но в его тоне не было ни покорности, ни страха. Была лишь мрачная ирония. Я вдруг с абсолютной ясностью осознал, что он не просто принял свою участь. Он её изучал. Также как и меня.

— Вы… необычный пленник, — выдавил я.

— Возможно, мне не приходилось попадать в плен до этого, — просто ответил он. — Принятие реальности — первый шаг к её пониманию. А понимание может пригодиться позже.

В его словах был холодный расчёт.

Я решил пойти ва-банк. Если он был христианином и имел дело с иезуитом, то тема веры должна была для него быть важной.

— Падре Маттео, — начал я. — Он рассказывал вам о других христианах? О тех, кто не подчиняется Риму?

Эльф задумался на мгновение.

— Он упоминал о еретиках. О мятежниках против законной власти. О тех, кто из гордыни исказил учение. Его слова были полны сожаления и уверенности в их заблуждении. В подробности он не вдавался. Видимо, не считал это нужным для моего образования.

— Я — один из таких мятежников, — сказал и начал говорить. Не проповедовать, не оправдываться. А рассказывать правду как понимал её сам. Я говорил о Нидерландах, о наших городах, построенных на болотах и отвоёванных у моря. О праве муниципалитетов самим управлять своими делами. О том, как король Филипп, наш законный государь, прислал герцога Альбу для усмирения. О «Кровавом совете», который отправлял на плаху людей за одно лишь подозрение в неправильной вере. Я говорил о налогах, которые душили нашу торговлю, о запрете проповеди нашей веры, о солдатах испанских терций, размещённых в наших же домах.

Я не говорил о свободе совести как о возвышенном идеале. Я говорил о ней как о практической необходимости для того, чтобы наш порт, наш банк, наш рынок могли работать. О том, как Вильгельм Оранский, наш штатгальтер, сначала пытался договориться, а потом взялся за шпагу, когда понял, что договориться невозможно. О том, как мы, купцы, рыбаки, ремесленники, годами обороняли наши города, пробивая дамбы и затапливая свою землю, лишь бы не сдать город испанцам, считавшим нас еретиками. О том, как после убийства Вильгельма мы не сложили оружия, потому что сдаться означало позволить растоптать весь уклад нашей жизни, который мы считали правильным и угодным богу.

Я говорил о наших проповедях на голландском языке, который каждый мог понять. О Библии, переведённой на народный язык, а не запертой в латинских словах и доступной лишь для одних священников. Я объяснял, что мы готовы были умирать за право оставаться самими собою.

Он слушал и не перебивал. Его взгляд был прикован ко мне, но казалось, он видит не моё лицо, а те события, которые я описывал: залитые водой поля, дымящиеся стены, суровые лица проповедников среди развалин. Когда я замолчал, в трюме долго стояла тишина. Даже кот перестал вилять хвостом.

— Вы воюете, — произнёс наконец эльф медленно, обдумывая каждое слово, — не за новую истину. Вы воюете за старую истину, но увиденную вашими собственными глазами. Истолкованную вашим разумом. И за землю, которая ваша, потому что вы её отстояли у моря и у врага.

Я кивнул, соглашаясь.

— Можно сказать и так.

— И падре Маттео, и вы… вы оба ссылаетесь на одного Бога. На одно Писание. Но видите в нём разное. И готовы убивать за это разное виденье.

Он откинулся назад, и его серебристые волосы рассыпались по плечам. Его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел сквозь гнилые доски палубы, сквозь толщу океана и времени.

— Любопытная симфония, — тихо произнёс он. — Столько голосов. Столько оттенков. Но все поют об одном, но слышат только себя.

Потом он снова посмотрел на меня. В его глазах не было ни сочувствия, ни осуждения. Лишь понимание. Холодное, безличное, как понимание закона физики.

— Вы убиваете друг друга из-за различий в толковании одного и того же. А нас вы убиваете… потому что мы — другое. И потому что наша плоть и кровь для вас — лекарство. Очень ценное лекарство, как золото или пряности. Забавно.

Он не обвинял, просто констатировал факт. Вся наша борьба, вся наша доблесть, война за свободу совести — здесь, в этом зловонном трюме на краю света, сводилась к простейшему акту хищничества. Мы были не лучше испанской инквизиции, сжигавшей еретиков. Мы рубили их на куски и засаливали их в бочках. На несколько минут воцарилась тишина.

— Ты рассказал, кто вы такие, — тихо сказал эльф, нарушая тягостное молчание. — Теперь я начинаю понимать твой народ. Со своей историей, со своей болью и нуждой. Это сложная картина. И она делает происходящее не менее ужасным, но более понятным.

Он замолчал, и его взгляд снова ушёл в себя, будто он перебирал только что услышанные факты, встраивая их в свою, непостижимую для меня, картину мира. Кот, наконец потеряв к нам интерес, спрыгнул с клетки и скрылся в темноте. Я стоял, чувствуя усталость от этого разговора и от этой правды, которую гоню от себя.

— Вам нужен будет Паулу? — спросил я на прощание, просто чтобы сказать что-то.

Эльф медленно покачал головой.

— Нет. Мне ничего не нужно.

Я кивнул и, не сказав больше ни слова, развернулся к лестнице. Его последние слова, тихие и чёткие, настигли меня уже на полпути:

— Да хранит вас Господь, капитан. И да приведёт Он нас к новому разговору, когда наши души будут к тому готовы.

Я остановился на ступени, не оборачиваясь.

— И вас также, Элронд, — бросил я через плечо, и слова прозвучали сухо, почти автоматически, как забытая формула из детства. — Если Он того захочет. Аминь.

Я полез наверх, оставив внизу этот странный, христианский диалог, повисший в спёртом воздухе между охотником и добычей.

Глава 11: Побег с корабля каннибалов

«Тише, принц!» — прошипел я. Хотя из нас троих больше шуму создавал как раз я один. Эльф и японец двигались в ночи как тени, беззвучно помогая спускать шлюпку у борта «Гронингена».

Спросите, какого чёрта я, командир эскадры Голландской Ост-Индской компании и аристократ, ночью тайком бегу с собственного корабля? История — будто сказка, только конец у неё пока неизвестен.

Ничего, казалось, не предвещало беды. Мы шли по Тихому океану, держа курс на Индонезийские острова — на Бантам, где нас ждали бухгалтеры Компании с весами для золота. Погода стояла сносная, команда была здорова — спасибо эльфийской крови. Продуктов хватало, а остановки у островов позволяли пополнять запасы воды, фруктов и черепашьего мяса.

Можно было считать, что Бог на нашей стороне. И что не так? Мы проявили храбрость и сноровку, захватили демонов-эльфов, из которых сделают лекарство от всех болезней для страждущих христиан. А Компания отвалит нам столько золота, что хватит до старости, да ещё детям и внукам останется.

Что же случилось? Этот грёбаный эльф меня очаровал. Не подумайте дурного — просто откуда мне было знать, что эта длинноухая сволочь, ведя со мной доверительные беседы о христианстве и древней культуре своего народа, одновременно накладывала на мой мозг свои заклятья. Сам по себе он парень неплохой, хоть и эльф. Просто очень хотел прожить свои несколько тысяч лет, а не закончить дни в чьих-то желудках в ближайшее время. То, что эти желудки принадлежали самым могущественным и богатым людям мира, с его точки зрения, ничего не меняло. Так что он начал меня обрабатывать, можно сказать, заколдовывать. А я на его странную манеру общения со мной внимания не обратил. Потом было поздно.

Своей нечеловеческой, выверенной веками манерой речи, особым ритмом, особым тембром, который так успокаивал. Его жесты — неторопливые, полные эльфийской грации — гипнотизировали. Я ловил себя на том, что слежу за движением его пальцев, распутывающих серебряный волос, и это зрелище вносило в душу странный, умиротворяющий покой. Он создавал вокруг себя поле тишины и понимания, а я, дурак, в него входил, принимая за собственную просветлённость. В тот момент это не казалось наваждением. Мне казалось, что я сам до всего дошёл. Что это мои пробудившиеся совесть и разум вдруг прозрели чудовищность нашего предприятия.

Своими речами и внушениями принц внушал мне, что не подобает хорошему христианину жрать других христиан, пусть и католиков, и даже отвозить их на съедение. Надо быть честным, его увещевания легли на подготовленную почву. Я и сам понимал, что занимаюсь делом сомнительным, и все эти отговорки про помощь страждущим вряд ли произведут впечатление на Господа, когда придёт час отчитываться за грехи. Но хорошо выручала мысль о золоте, которое мы должны были получить за эльфов — и живых, и засоленных. Ведь известно, что Бог отмечает угодных себе и богатством. Даже если сделал что-то плохое — будет время искупить грехи раскаянием, молитвами и обильной милостыней.

Однако принц промыл мне мозги, и я, человек в целом здравомыслящий, привыкший сверять поступки не только с моральными авторитетами (да, я про свою мать), но и с банальной выгодой, начал чудить. Заводил со всеми душеспасительные беседы, намекал, что эльфы — не животные и не демоны, а люди, которые только и ждут, чтобы им принесли слово Христово. Сначала мои товарищи слушали с вежливым недоумением, потом — с нарастающим беспокойством. Уловили главное: их капитан начинает чудить. Религиозный пыл — дело хорошее, но не тогда, когда он грозит лишить каждого законной доли в прибыли. К сожалению, я этого не понимал в своём душеспасительном угаре.

Когда команда моего корабля, а также двух других отчётливо поняла, что все мои речи — не от скуки и я реально считаю эльфов людьми, готовыми принять истинную веру, — созрел заговор. Все рассудили здраво. В отличие от меня, им никто мозги не затуманивал, да и религиозного рвения было поменьше. Меня поняли однозначно: я хочу разрушить их мечту о богатой жизни и лишить честно заработанных денег. Мало того, за подобный фортель с освобождением эльфов и признанием их братьями по вере по голове не погладит и Компания. Речь о колоссальных деньгах, да и многие акционеры рассчитывали поправить здоровье. А тут — ни прибыли, ни лекарства, одни убытки. Нехорошо. Будут приняты меры, и скорее всего жёсткие.

Однажды ко мне в каюту постучал доктор. Проверив, не подслушивает ли кто, он предупредил: у меня только два варианта. Или срочно валить с корабля — благо, мы как раз стояли у берега, пополняя запасы, — или ждать, когда меня незаметно вытолкнут за борт, предварительно ткнув ножом. На мою попытку вякнуть про мятеж и расправу он меня осадил. Мятежа не будет. Будет просто пропавший командующий, незаметно выпавший за борт, перебрав вина. Доктор умел убеждать. Да и я сам, встряхнувшись, осознал серьёзность положения. Мои боевые товарищи в этом деле церемониться не станут.

Кроме того, доктор подсластил пилюлю.

— Михил, за свои деньги не беспокойся. Я уж прослежу, чтобы твоя семья получила всё, что тебе причитается от Компании. На тебе греха не будет. Эльфам, мёртвым или живым, ты сейчас не поможешь. Спасай свою жизнь. Риск велик, но на корабле ты обречён. Ни команда, ни тайные шпионы Компании — а они на борту есть — не дадут тебе разрушить такую выгодную экспедицию из-за крещёного каким-то попом, да ещё католическим, эльфа. Даже если покаешься и пообещаешь перед всеми выбросить эту чушь из головы, тебя в живых не оставят. Слишком большие деньги на кону. Уж слишком ты всё хорошо провернул и везёшь много добычи. Беги. Завтра будет поздно. Утром отплываем, делать здесь тебе больше нечего.

Всё это мне не нравилось. Оказаться одному на неведомом берегу — перспектива так себе. На суше, особенно в этих диких, не нанесённых на карты лесах, ты становишься дичью. Дичью для всего: для зверей, для туземцев, которым моя одежда и стальной нож покажутся верхом роскоши, а мясо — просто мясом. Перспектива быть заколотым костяным гарпуном у какого-нибудь жалкого костра и сваренным в глиняном горшке казалась глупой и обидной. Мы приплыли сюда как хозяева, с пушками и мушкетами, а я мог кончить как дичь, таскаемая на шесте.

Шанс, что подберёт проходящее европейское судно, был, конечно. Но малый, очень малый. Испанские галеоны шли севернее, к Маниле. Португальцы крутились вокруг Молукк. Наши, голландские корабли, когда снова здесь окажутся, неизвестно. Океан здесь был пустынен. Можно простоять на таком берегу годами и даже десятилетиями, питаясь моллюсками и сходя с ума от солнца и одиночества, прежде чем на горизонте покажется пятнышко паруса. А то и не покажется вовсе.

Впрочем, была одна мысль. После нашей удачной экспедиции слухи об эльфятине разнесутся по всем факториям. Цена на этот «товар» взлетела до небес. Многие, очень многие охотники за удачей захотят последовать нашему примеру. Рискнувшие капитаны потянутся к этим берегам, как акулы на кровь. Шанс встретить корабль через полгода-год был куда выше, чем сейчас. Но нужно было как-то протянуть это время.

Я крепко задумался. Да, если бежать, то сейчас. Доктор прав. До следующего удобного случая я мог и не дожить. Земля рядом, остров это или часть большой земли — неизвестно, но с голоду не умру. Бежать я решил не один, а с принцем. Не знаю, может, его гипноз ещё не выветрился из головы, но шансов выжить вдвоём было больше. Эльф — серьёзный боец, да и в дикой природе выживать умел явно лучше меня.

Тугодумом я не был. Ситуация была предельно ясной. На корабле меня ждала гарантированная смерть, на берегу был призрачный шанс выжить.

Поблагодарив и коротко обняв Корнелиса за плечи, я закрылся в каюте. Теперь нужно было собраться.

Оружие взял без колебаний: два надежных пистоля с полным набором — рог с отмеренными зарядами, пули, промасленные пыжи. К ним — шпагу. Пороха насыпал в вощёный кожаный мешок. Еда: сухари, кусок твёрдого сыра, несколько полос вяленой говядины. Соль в маленькой холщёвой сумочке. Кремень и огниво. Фляга для воды. Моток крепкой верёвки, нож.

Рука сама потянулась к небольшому деревянному сундучку у изголовья койки. Там, под сменами белья, лежала книга в потёртом кожаном переплёте — Библия, подарок матери на совершеннолетие. Пальцы коснулись шершавой кожи. Взять? Она тяжёлая. Я заколебался на мгновение, потом резко открыл сундук, вытащил книгу и сунул её в мешок поверх сухарей. Пусть будет. Может, и пригодится, чтобы не сойти с ума.

Мешок получился тугим, но подъёмным. Накинул тёмный плащ поверх камзола. Оглядел каюту в последний раз. Выйти нужно было незаметно. Прислушался. За дверью — лишь привычные ночные звуки корабля: скрип дерева, далёкий храп матросов. Я приоткрыл дверь. Коридор был пуст. Вахтенный на баке, как и предполагал, сидел, прислонившись к фальшборту, и мирно клевал носом.

Я скользнул в трюм и подошел к клетке. Эльф не спал. Он сидел, скрестив ноги, и в тусклом свете моей лампы его глаза блестели, как у ночного зверя.

— Собирайся, — прошептал я, приставляя ключ к замку. — Меня тут скоро прирежут. Уходим немедленно.

Металл щёлкнул. Он даже не вздрогнул, просто медленно поднялся, расправив плечи в тесном пространстве.

Он кивнул, один раз, коротко.

—Ты поступаешь разумно, капитан. Доставь меня домой — и ты получишь не только благодарность. Моя мать заплатит за сына столько золота, что твоя Компания со своими контрактами покажется нищим попрошайкой. И ты спасешь свою душу, — его голос звучал тихо. И от этого стало как-то спокойнее. Золото и спасение — вот понятные категории, хоть какая-то перспектива.

— Душа подождёт, — буркнул я. — Сначала нужно уйти с корабля, сойти живым. Не забывай, сколько ты стоишь даже засоленный. Идём.

Тут произошло неожиданное. Из-за груды пустых бочек отделилась тень. Паулу. Он опустился на колени, как делал это много раз. Его голова склонилась в коротком, но глубоком поклоне.

— Господин капитан, — его голландский был грубым, слова подбирались с трудом. — Возьмите меня с собой.

Я не ответил, оценивая внезапность его появления. Эльф замер, его взгляд стал осторожным.

— Я видел ваши беседы, — продолжил Паулу, не поднимая головы. — Вы слушали пленника. Как человека. Это правильный поступок. Мой прежний господин мёртв. Мой долг как воина теперь свободен. Но долг христианина — следовать за тем, в ком есть правда. Он крещёный. Я тоже. Вы ищете путь. Позвольте мне быть вашим слугой на этом пути.

Он замолчал, сохраняя позу. В моём положении было глупо отказываться. Японец был исполнительным слугой и, судя по всему, неплохим воином. Я согласился.

Выпустив эльфа из клетки и прихватив припасы, мы начали подниматься на палубу. Испросив разрешения, японец пошёл вперёд. Незаметно подойдя к вахтенному, он зажал ему рот и куда-то нажал. Матрос сразу обмяк. Аккуратно уложив его, японец дал сигнал. Увидев моё разозлённое лицо, он объяснил, что через полчаса матрос очнётся и с ним ничего плохого не случилось.

Спустившись в лодку, мы, стараясь не шуметь, поплыли к берегу. Веслами грёб Ясухиро.

Пристав к песчаному пляжу, вытащили свои немудрёные пожитки. Времени рассиживаться не было. Обнаружив пропажу, нас могли начать искать. Что до меня и японца — сомнений хватало: чем меньше народу, тем больше золота достанется остальным. Но эльф — другое дело. Живой или мёртвый он стоил целое состояние. Вряд ли его исчезновение воспримут спокойно. Нужно было уходить в лес.

Однако нас ждал сюрприз. Неожиданно из кустов вышли три фигуры в плащах с капюшонами. Я замер и сжал рукоять шпаги, готовясь обнажить её при первом признаке опасности. Пришельцы молча смотрели на нас, потом как по команде сняли капюшоны.

Удивление моё возросло. Перед нами стояли три эльфа, в этом не было сомнений.

Но волосы их были не серебряные, как у принца, а рыжие, что заметно даже в темноте. На спокойных лицах блуждали лёгкие улыбки. Я бросил вопросительный взгляд на принца.

— Это враги, — ответил он напряжённо.

— Ясухиро, к бою! — тихо произнёс я.

— Да, господин, — ответил тот.

И два мощных удара веслом по затылкам отправили меня и принца в беспамятство на песок.

Запомните совет. Никогда, слышите, никогда не поворачивайтесь к японцу спиной. Кто его знает, может это грёбаный ниндзя.

Если книга вам нравится, то поддержать автора можно разными способами: 1) Поставить лайк (быстро). 2) Написать рецензию (круто). 3) Рассказать друзьям (геройски). 4) Поддержать рублём (легендарно). Выбирайте свой уровень влияния!

Глава 12: Эльфийская спецоперация

Плаванье проходило без эксцессов. Однообразно и без приключений. Небольшое судно Риччи, хоть и тесное и вонючее, хорошо слушалось руля и, как я понял, шло быстрее голландских кораблей. Медальон на моей шее всегда был тёплым, и тонкая светящаяся нить в его сердцевине неумолимо указывала на северо-восток. Значит, принц был жив. Это знание грело и жгло одновременно. Поэтому мы по очереди день и ночь всматривались в горизонт. Наше зрение острее человеческого, и мы должны это использовать, чтобы нанести удар первыми. Наша сила только во внезапности.

Начальное напряжение между нами и людьми, кряжистыми моряками Риччи, постепенно сошло на нет. Да, они были странными. Грубые, как неотёсанный камень, и вспыльчивы, как сухой хворост. Резкие движения, нарочито громкий смех, внезапные вспышки гнева из-за ерунды и такие же внезапные примирения. Плевались за борт, чесались не стесняясь, их речь была пересыпана ругательствами, смысл которых я начал постигать благодаря урокам испанского иезуита. Но животными их назвать было нельзя. Каждый знал своё место и работу. Подчинённые беспрекословно слушались старших. Если человек говорил «сделаю» — он делал, даже если это было ему в тягость. Естественно, с ворчанием и причитанием, но делал.

Их быт был очень простым. Спали где придётся — на голых досках, завернувшись в пропотевшие куртки и одеяла. Пресную воду из бочек в трюме берегли для питья и варки похлёбки. Для умывания, если до него вообще доходили руки, использовали ту же солёную воду за бортом. Зачерпнут ведром, плеснут на лицо, оботрутся грязным рукавом — и всё. От долгого плавания от людей, от их одежды, пропитанной потом, рыбьим жиром и смолой, исходил стойкий, густой запах, въевшийся в дерево самого корабля. Для нас, привыкших к чистоте ручья и запаху леса, это было одним из самых тяжёлых испытаний — постоянно находиться в этой густой, живой, вонючей атмосфере. Спасал только свежий морской ветер.

Ели они два раза в день. Еда была однообразной и невкусной: жёсткие сухари, которые приходилось размачивать, солонина, от которой во рту стоял стойкий вкус соли и дыма, да варёный горох с кусками сала. Иногда ловили рыбу или морских черепах. Вино выдавалось по скудной норме, без него было нельзя, вода в бочках скоро начала протухать и его требовалось чем-то обеззараживать. Их тела, несмотря на скверную пищу и тяжкий труд, были жилистыми и выносливыми.

Оружие людей мы изучали с особым интересом. Оно было простым и практичным. Короткие, широкие тесаки для ближнего боя, с мощными рукоятями — больше для рубки, чем для укола. Тяжёлые алебарды с крюками, которые могли и зацепить, и разрубить. Но больше всего нас привлекало огнестрельное оружие. Особенно понравился пистоль с хитроумным колесцовым замком, которые требовали завода ключом. Длинные, тяжёлые мушкеты. Я следил, как они чистят стволы шомполами, как насыпают чёрный, едкий порох из рогов, как забивают пули. Результат впечатлял. При мне застрелили черепаху, пуля прошила её насквозь. Их сталь была неплохой, но хуже эльфийской. Но и ценили они её меньше, явно недостатка в ней нет. Для них это был просто материал, который стоил гораздо дешевле золота и серебра. Моряки доверяли больше силе удара и выстрелу, чем тонкости владения клинком, но, как я понял из Риччи, были и среди людей виртуозы, которые посвятили жизнь искусству обращения с холодным оружием, были специальные школы, обучавшие им владеть, и даже издавались книги, где разъяснялись различные приёмы. Кстати о книгах, они были не рукописные, ту, что мне показали, сделали, отпечатав со специальных пластин, которые собирались из отдельных металлических букв. Это позволяло выпускать огромное количество литературы и распространять знания. Неудивительно, что они, люди, стали развиваться с такой скоростью. Да, живут несколько десятков лет, но благодаря быстрой передачи информации успевают гораздо больше, чем мы. Чем больше узнаю человеческую цивилизацию, по крайней мере европейцев, тем становлюсь мрачнее, это страшный и невероятно предприимчивый враг, чьё могущество растёт потрясающими темпами.

Конечно, среди экипажа корабля выделялся Риччи. На фоне остальных людей он казался существом иного порядка. Его движения были неторопливы, речь — размеренна и мудра, а познания глубоки. Он отлично нас изучил, и общаться с ним надо осторожно, недооценка такого собеседника может дорого обойтись. Всю дорогу он, мягко, но настойчиво, пытался приобщить нас к своей вере в Христа. Рассказывал различные притчи из святых книг его религии, объяснял догматы, говорил о грехе, спасении и любви к ближнему. Для нас, чья духовность была вплетена в циклы природы, в песнь ветра и рост дерева, это было странно. Слушать его было занятно, а спорить с ним увлекательно. Рассказы иезуита скрашивали однообразие долгого плавания, а главное, они позволили узнать много полезного. Я понимал, что эта информация поможет не только спасти принца, но и приступить к достижению других, более масштабных целей, которые стояли перед моим народом.

Из его слов следовало, что человечество не едино. Оно расколото на сотни, если не тысячи разнообразных государств, королевств, республик, вольных городов. Все они не только торговали и обменивались знаниями, но и жестоко воевали между собой. Даже выходцы из Европы, занимающиеся морской торговлей, к которым принадлежал и сам Риччи, не были едины. Голландцы, которых мы преследовали, вели беспощадную войну со своей же законной метрополией — Испанией. Португальцы соперничали с теми и другими. Англичане лезли всюду, где могли. Притом относительно недавно религия у них всех была единой, а теперь англичане и голландцы стали еретиками. Риччи пытался объяснить, чем они хуже католиков, но мне показалось, что существующие противоречия с ними большей частью надуманы и за ними лежит что-то более материальное. И при этом Европа была лишь малой частью человеческого мира. По словам легата, существовали несколько гигантских государств, чья мощь казалась невообразимой. Турция с её бесчисленными армиями и флотом. Индия с её несметными богатствами. И особенно — Китай. О нём Риччи рассказывал больше всего, ибо прожил там много лет, стараясь популяризировать своё учение, и, как он утверждал, достиг в этом немалых успехов.

Китай, с его слов, не просто обширная, плотно заселённая империя. В нём проживали десятки миллионов человек — число, которое заставляло меня похолодеть, на его фоне эльфы были разве что крупным племенем. И эта империя обладала колоссальной армией, вооружённой пороховым оружием — не единичными мушкетами, а целыми полками, а пушки разных систем исчислялись сотнями. Более того, у императора в подчинении были десятки тысяч всадников, великолепных стрелков из лука. От захвата всего известного мира Китай, по словам Риччи, удерживало лишь необычное для людей миролюбие и глубокая уверенность в собственном культурном превосходстве. Китайцы предпочитали жить у себя дома, совершенствуя свои искусства и науки, и смотрели на внешний мир со снисходительным любопытством, они считали, что лучше и совершеннее их страны в мире нет. Насчёт их мудрости я был настроен скептически — человек и мудрость вещи плохо совместимые, некоторые из них её постигают в какой-то степени, но уже тогда, когда срок их жизни заканчивается? Впрочем, в миролюбие китайцев отчаянно хотелось верить. Пока нам было достаточно голландцев.

Чем больше я узнавал от Риччи о том, как изменился мир за прошедшие тысячелетия, тем яснее понимал: ситуация гораздо, неизмеримо хуже, чем представлялось нам в наших зелёных лесах и степях. Набеги немногочисленных банд охотников, которых мы легко отражали, были всего лишь лёгкой неприятностью, комаром, жужжащим у уха. Реальная же угроза дремала там, на материках, в виде этих спящих пороховых империй, и неизвестно, когда и почему они могут проснуться.

Как только корабль отплыл, я сразу дал понять Риччи, что мы не собираемся быть на корабле простыми пассажирами и готовы активно помогать управляться с кораблём. Вызвано это было не из желания облегчить труд матросов. Нами двигало более приземлённые и рациональные стремления — постигнуть навыки управления человеческим кораблём. Он разительно отличался от эльфийских, и наш опыт в мореплавании был здесь мало применим. Учиться навигации, человеческим способам вычисления пути по звёздам и примитивным инструментам, нам было не нужно. Впрочем, они считали это секретом, что у нас вызывало лишь ироническую улыбку. Наши собственные методы, отточенные веками наблюдений за небом и течениями, были и точнее, и удобнее. С парусами было сложно, хотя с точки зрения эльфа это была достаточно странная конструкция, но нельзя ей было отдать должное в определённой эффективности, учитывая, из каких материалов они были сделаны. Понимание, как поставить их против ветра, как управляться с канатами и блоками, как чувствовать судно — это знание могло спасти жизнь. Если придётся пользоваться трофейным судном, или если наша хрупкая договорённость с людьми даст трещину и экипаж станет нам враждебен, эти навыки станут вопросом выживания и ключом к выполнению задания. Мы наблюдали, запоминали, а потом и сами тянули канаты, крепили паруса, стояли у руля под присмотром удивлённого, но не протестующего рулевого. Наши руки, привыкшие к луку и тонкой работе, учились новому ремеслу.

И вот, наконец, наступил тот день. Наш дозорный — это был Сэлигор, забравшийся на верх мачты, — подал оттуда условленный знак. На горизонте, в направлении, куда Упрямо указывал медальон, появилась точка. Потом вторая, а затем и третья. Мы их настигли. По крайней мере, суда были европейской постройки — высокие кормы, определённый рисунок парусности. А на них наши братья и сёстры. И принц, которого надо было вернуть любой ценой. Дальше следовало быть осторожными как никогда. Если нас заметят и решат атаковать, то нам придётся спасаться бегством, достаточно будет одного залпа, чтобы отправить наш кораблик на дно. Да и не хотелось дать понять врагу, что его преследуют. Чем неожиданней удар, тем больше шансов на успех.

Изначальный план, который мы обсуждали с Риччи, был прост: постараться подойти под покровом ночи и тумана как можно ближе и проникнуть на борт. Но ситуация сложилась иначе, подарив нам неожиданный шанс. Голландцы, а это были точно они — теперь мы различали и флаги, — не пошли дальше. Все три судна свернули к низкому, покрытому густым лесом берегу, возможно, большому острову, и встали. Паруса были убраны, и суда замерли на спокойной воде, превратившись в чёрные, неподвижные крепости. Голландцы решили сделать остановку. Почему — для пополнения воды, ремонта или по иной причине — не имело значения. Важно было то, что они были здесь и никуда не плыли. Наша задача облегчалась, не нужно было рисковать кораблём Риччи, высадившись на берег вне видимости врага, мы выберем время, когда лучше всего нанести удар. Терять время мы не собирались, возможно, более удобного случая уже не представится.

Спустя несколько часов.

Они вышли из леса у самой кромки прибоя — семь теней под низким ночным небом. Аэрандир вскинул руку, заставив отряд застыть. Впереди, в полумиле от берега, чёрным зубом на фоне чуть более светлой воды торчал силуэт. Корабль. Именно на нём был принц, если конечно амулет всё ещё был вместе с ним. Судно стояло на якоре, без огней, светился лишь один тусклый фонарь у кормы.

Эльфы сбросили с плеч свёртки и достали из них одежду — чёрную, плотную, как вторая кожа. Это был один из шедевров эльфийских магических технологий. Ткань, сшитая из волокон нескольких растений и шелковичной нити, прошедшая очень сложную обработку, была не только удивительно лёгкой, но и очень прочной, с трудом поддавалась даже очень острому ножу. Она не шуршала, не бликовала, казалось, она растворяла форму тела, превращая его в бесформенное пятно. Их боевое искусство не имело громкого названия. Между собой они просто называли это «тихая охота». Искусство, отточенное за тысячелетия выживания в этом мире, где зачастую остаться незамеченным означало выжить.

Переодевшись за несколько вздохов и закрепив боевое снаряжение, они вошли в воду. Чёрная ткань мгновенно слилась с ночной гладью залива. Они плыли не как обычно плавают люди — без всплесков, почти без ряби, погружая лицо в воду и выныривая лишь для крадущегося вдоха, подобно тюленям или огромным выдрам. Их движения были выверенными, экономичными, лишёнными суеты.

На полпути к кораблю Аэрандир, плывший первым, едва заметно замедлился. От чёрного борта отделилась ещё одна чёрная точка — шлюпка. Она скользнула по воде, увозя в ночь несколько неясных силуэтов. Эльфы замерли. Кто уплыл — неважно. Важно, что на корабле стало на несколько врагов меньше. Пусть едут, надо будет, возмездие их настигнет.

Они подплыли к тёмному носу судна. От него в воду уходил якорный канат — толщиной в две руки, мокрая, пропахшая дёгтем и солью пеньковая громадина. Даже натянутый тяжестью якоря, он колыхался, давая слабину, и у самого борта уходил под воду тяжёлой, тёмной дугой.

Линдис коснулась его первой. Её пальцы впились в шершавые, облезлые пряди. Она повисла на миг, позволив течению прижать себя к нему, затем плавным усилием подтянулась вверх и быстро забралась по нему и скользнула на палубу. Один за другим, остальные последовали за ней. Их чёрные одежды тут же слились с темнотой — с тёмным деревом бортов, с густой чернотой под высоким парапетом по краю палубы.

Палуба была пуста, если не считать нескольких безмятежно храпящих под брезентом матросов и вахтенного у грот-мачты, который сидел, бессильно свесив голову. Был ли он пьян или просто крепко спал, не имело значения.

Работа началась. Быстро, тихо, без лишних движений. Лезвия кинжалов находило яремную вену или вонзалось под основание черепа. Глухой хруст, короткий выдох — и храп обрывался навсегда. Никто не проснулся. Через пару минут верхняя палуба была чиста. Не осталось ни одной живой души, кроме них.

Следующий этап был деликатнее. Люки и пушечные порты нижних палуб. Они извлекли шарики размером с грецкий орех. Через каждый доступный просвет в жилую палубу и трюм полетели эти тихие гости. Они лопались при ударе, выпуская густой дым, невидимый в темноте. Изнутри донёсся сначала кашель, потом хрип, потом — тяжёлая, глухая тишина.

Эльфы не торопились, необходимое время для нейтрализации экипажа, они провели любуясь яркими звёздами. На корабле воцарилась гробовая тишина, слышался только всплески волн у борта и скрип канатов. Дым сделал своё дело.

Надев на лица специальные маски, они спустились внутрь. Воздух внизу был тяжёлым, сладковато-горьким. Люди лежали в неестественных позах, некоторые — с пеной у рта. Эльфы начали внимательно изучать все закоулки судна.

Там, в полутьме, стояли клетки. Железные, прочные. В них спали их сородичи — также одурманенные дымом. Замки были массивными, голландской работы. Но не для эльфийских составов. Сэлигор, специалист по таким вещам, нанёс на каждый засов несколько капель густой жидкости из агатового флакона. Металл зашипел, покрывшись белой пеной, покрылся трещинами, и через мгновение замки отвалились с глухим стуком под собственной тяжестью.

Освобождённых выносили на палубу, где ночной воздух и противоядие быстро рассеивал дурман. Их трясли, растирали виски, шептали успокаивающие слова на родном языке.

Они приходили в себя не сразу. Кашель, прерывистое дыхание. Потом — тишина. Лунный свет падал на их бледные лица, и бывшие пленники медленно моргали. Черты спасителей, снявших маски, проступали сквозь дымку сознания. А потом шок. Шок от того, что кошмар закончился.

Никто не кричал. Никто не плакал вслух.

Спасённые тянулись друг к другу и к своим освободителям. Пальцы впивались в плечи, в руки, крепко, до боли. Кто-то прижимал лоб к груди сородича и замирал, слушая чужое дыхание. Кто-то просто сидел, обхватив себя руками и уставившись в одну точку на палубе. Вся буря чувств — ужас, облегчение, неверие — бушевала внутри, находя выход только в дрожащих пальцах, в слишком сильной хватке, в абсолютной, гробовой тишине, нарушаемой лишь шумом прибоя. Они молча проверяли реальность, пытаясь на ощупь убедиться, что это не сон.

Одну клетку они нашли открытой. В ней лежало скомканное одеяло, стояла деревянная миска с недоеденной едой. Она не была пустой с утра. Кто-то отсюда вышел совсем недавно. Сердце сжалось холодным предчувствием.

Он подошёл к ближайшей из освобождённых — молодой эльфийке и показал пальцем.

— Кто был там? В той клетке?

Она посмотрела ему в глаза, потом кивнула, с трудом выговаривая слова:

— Элронд. Принц. Я не знаю, куда он пропал.

Линдис, стоявшая рядом, встретилась взглядом с братом. Лодка. Та самая лодка, которую они видели. Пока они очищали корабль, кто-то увозил принца прочь. Неожиданный союзник? Враг? С ним собирались провести какой-то кровожадный ритуал на острове?

Не было времени на раздумья и построение гипотез. Надо было действовать и срочно. Они быстро погрузили освобождённых в две найденные у борта шлюпки.

— К берегу, — скомандовал Аэрандир тихо. — Они не могли далеко уйти. След ещё горячий.

Лодки отчалили, разрезая чёрную воду. Семь воинов уже не плыли тихо. Они гребли яростно, понимая, что дорога каждая секунда.

Глава 13: Призраки прошлого эльфов

Мы пристали к берегу, когда луна уже выбралась из-за облаков и залила песок холодным, резким светом. Освобождённые эльфы сидели на дне шлюпок, обхватив колени руками. Никто не плакал и ничего не говорил. Все ещё приходили в себя от дурмана, которым мы нейтрализовали команду корабля, и от пережитых страданий.

Линдис спрыгнула первой, подошла к той лодке, которую мы высмотрели ещё с воды. Та самая, что отвалила от борта «Гронингена». В ней лежало весло, что-то похожее на пробку от фляги и влажный песок, набившийся в щели между досок. Потом сделала несколько шагов и опустилась на корточки, разглядывая отпечатки на земле, и жестом подозвала меня.

Отпечатки ног трёх человек. Один след — узкий, продолговатый, знакомый, наш, эльфийский. Такую обувь носят те, кто привык чувствовать ветку под ногой, а не палубу. Принц.

Рядом — два других отпечатка, шире. У одного каблуки. Матросы на корабле, на котором мы приплыли, носили похожие. Третий был без обуви, на песке чётко отпечатались отпечатки босых ног.

Потом песок был взрыт, будто двое упали и перекатились. Колено — снова след принца, глубоко вмятое в мокрый песок. Локоть. Пальцы, разжавшиеся в рыхлой поверхности. И ещё одни следы. Дальше появились три пары новых отпечатков. Обувь незнакомая, не европейская.

— Его оглушили и уволокли, — сказала Линдис. Она провела пальцем по борозде, оставленной чьим-то телом. — Тот, кто был с ним, тоже упал. Видишь? Здесь двое лежали. А третий, — она показала на следы человека без обуви, — пошёл сам. И прикрывал отход.

Я молчал, перебирая в голове варианты. Предательство. Тот, кого взяли с собой на берег, судя по всему, заманил в ловушку. И он привёл принца прямо в руки тех, кто ждал на берегу.

— Они знали, — сказал Сэлигор. Он стоял чуть поодаль, разглядывая цепочку следов, уходящую в лес. — Знали, что кто-то приплывёт с корабля. Возможно, охотились именно на принца.

— Тогда им очень повезло, мы не успели буквально на несколько минут, — ответил Румэндил. — Везение — тоже оружие.

Мы разделились. Двое остались с освобождёнными — Мириэль и Таурон. Они отогнали лодки, на которых мы приплыли, дальше по берегу. Там же оставили и спасённых. Сами же вернулись, если похитители вернутся к своей лодке, их есть кому встретить.

Мы же, пятеро, взяли луки, копья, то оружие, что оставляли на берегу перед захватом корабля голландцев. Всё остальное оставили. Лишний вес нам был сейчас ни к чему, требовалось быстро бежать.

Следы вели в лес. Луна вышла из-за облаков окончательно, и теперь песок, листва, мокрые стволы деревьев — всё было залито серебряным, контрастным светом. И мы бежали.

Не так, как обычно бегают люди, сбивая дыхание и топая, как стадо. Мы стелились над землёй, почти не касаясь её. Бег — это тоже искусство, и мы оттачивали его тысячелетиями. Тот, кто думает, что воин побеждает только в схватке, тот ошибается. Побеждает тот, кто успевает. Враг думает, что ты далеко, а ты уже рядом и наносишь ему смертельный удар. Враг готов нанести смертельный удар, но ты уже далеко, и он сокрушает лишь пустоту. Поэтому хочешь победить — бегай, хочешь жить — бегай, надоело жить и побеждать — тоже бегай, и эта слабость покинет твой разум.

Амулет на груди оставался тёплым. Светящаяся нить внутри кристалла не изменилась, не потускнела, не дрогнула. Принц был жив. Но в любой момент этот огонёк мог погаснуть, и тогда всё — погоня, захват корабля, риск, кровь на палубе — стало бы бессмысленным. Впрочем, несколько моих соотечественников вернуться домой, это, безусловно, оправдало всё, но не отменяло провала главного задания.

Лес начал редеть. Воздух менялся — тяжелел, наливался солью и йодом. Шум прибоя, поначалу едва различимый шёпот где-то далеко слева, теперь нарастал с каждым шагом. Ветви деревьев поредели, под ногами вместо влажной лесной подстилки появился жёсткий, чавкающий песок.

Мы замерли на кромке, оставаясь в густой тени последних деревьев. Бухта, стиснутая с двух сторон невысокими чёрными скалами. Вода тяжёлая, маслянистая с неровной, дрожащей дорожкой — от горизонта до самого берега. И четыре корабля.

Два голландских — тяжёлые, высокобортные, с квадратными кормами и пузатыми бортами. Неуклюжие, как перекормленные утки. Рядом с ними два других судна казались пришельцами из другого мира. Из нашего, эльфийского.

Я видел подобные в последний раз несколько столетий назад. Гниющие в наших австралийских бухтах, брошенные, никому не нужные. После переворота самые идейные, кто не принял новую власть, остались на чужбине или уплыли туда. Мы считали их мёртвыми, растворёнными среди людей, потерявшими себя во враждебном мире. Мы ошиблись, они были не только живы, но и сохранили часть наши флота.

Эльфийские корабли не строили для абордажей и размещения пушек. Их строили для скорости. Корпуса — стремительные, вытянутые, как тело хищной рыбы, с плавными, текучими обводами, которые не резали воду, а скользили по ней, почти не встречая сопротивления. Мачты — высокие, тонкие, чуть отклонённые назад, как у бегущего оленя. Паруса — не из грубой парусины, которая набухает от влаги и тяжелеет, а из прозрачной, перламутровой ткани, которая легче шёлка, но прочнее стали. В лунном свете она словно светилась изнутри перламутровым сиянием. Мы называли их «наши бабочки». Европейские корабли рядом с ними казались неуклюжими жуками — грузными, медлительными, прибитыми к воде собственной тяжестью. Да, они могли унести в трюмах огромное количество бочек с припасами, перевезти сотни человек. Но они и близко не могли равняться с нашими по скорости и умением ловить легчайшее дуновением ветерка. Скорость всегда была нашим главным оружием. Мы не ждали врага у своих берегов — мы встречали его там, где он нас не ждал. Мы не отсиживались за стенами — мы настигали. Исчезали и появлялись снова. Корабли-мотыльки, неуловимые, смертоносные в своей стремительности.

Один из них отходил от голландского судна. Борт к борту, перекинуты сходни. Я видел, как по ним скользят тёмные фигуры, передавая что-то на эльфийский корабль. Тюки? Оружие? Пленников?

Второй стоял недалеко от берега. К его борту пристала лодка, и в ней было шестеро фигур. Те самые, за которыми бежали. Опять мы не успели на несколько минут.

Двое — в путах. Одного я узнал сразу, даже с такого расстояния, даже в этом проклятом лунном свете, даже сквозь дрожащую дымку ночного воздуха. Серебряные волосы, разметавшиеся по плечам. Принц Элронд, наследник Эрин Линд, сын королевы Келебриан.

Рядом с ним — человек в тёмной одежде. Как я понимаю, капитан и командир голландцев. Тот самый, что зачем-то выпустил его из клетки, бежал с ним с корабля. Сейчас он сам оказался в роли пленника, чья судьба и жизнь зависели от его похитителей.

Их быстро подняли на борт. Четверо эльфов в чёрном взяли тела и переправили на палубу. Без суеты, ни лишних движений.

Я вышел из тени и свистнул. Коротко, резко, сигнал «Стой».

На палубе и в лодке все сразу обернулись в нашу сторону.

Я поднял руку с раскрытой ладонью, показывая, что хочу говорить. Расстояние было слишком большим для голоса. Поэтому продолжил на эльфийском языке свиста.

— Переговоры.

Ответ пришёл мгновенно. Один из эльфов помотал отрицательно головой и ответил также свистом. Чётко, ясно, без тени колебания.

— Нет.

Я показал жестом недоумение, свистнул снова:

— Почему?

— Не здесь. Не сейчас.

— Где и когда?

Пауза. Короткая. Мой собеседник явно задумался. Что-то взвешивал и решал.

— Япония. Кога. Поместье семьи Мотидзуки. Как сможешь.

Искусством общаться свистом мой оппонент владел мастерски. Одно дело — обычные эльфийские слова, а другое — слова на незнакомом языке. У меня мелькнула догадка, с кем свела меня судьба. Безумная, невозможная, но другого объяснения не было.

— Это ты?

Тишина. В ней уместилось всё: шум волн, шелест листьев, далёкий крик ночной птицы. И мой собственный пульс, отдающий в висках.

— Да, Аэрандир. Это я.

— Рад видеть тебя живым.

— Я тебя тоже.

Я опустил руку. Результат переговоров был хуже некуда. Мне назначили встречу на краю земли, в чужой стране, в месте, где живут люди. Без всяких гарантий. Вряд ли королева такое оценит. Шанс быстро вернуть принца исчезал и с каждой секундой становился всё иллюзорнее. Терять было нечего, и я решил проявить больше настойчивости.

— Давай здесь и сейчас. Можно завтра или позже, но здесь. Я имею полномочия говорить от лица королевы. Буду один. Без оружия.

— Нет.

— Почему?

— Нет. Этого не будет.

Странное упрямство. Такая неуступчивость вызывала недоумение. Я видел его лицо, спокойное, бесстрастное, без тени сомнения. Кто-то или что-то, кому он подчинялся, запретил ему любые переговоры. Он явно собирался увезти принца с собой во что бы то ни стало.

Я попробовал с другой стороны.

— Бабочка без крыльев не летает.

Я намекал, что паруса — прозрачные, перламутровые, переливающиеся в лунном свете, могут быть уничтожены.

— Попробуй, — последовал ответ.

Я дал знак своим. За спиной скрипнули луки, и две стрелы ушли в сторону корабля. Пока просто показать, что мы можем лишить их хода. Две было недостаточно, чтобы вывести его из строя полностью, но ещё несколько попаданий, и корабль лишится хода. Вряд ли на борту был ещё один запасной парус, тем более два. Ремонт же парусной ткани был долгим и мучительным делом. Корабли-бабочки не возят на себе много груза. Только скорость, только экипаж, немного еды и воды.

Стрелы стремительно приближались к поверхности паруса. На корабле успели среагировать.

Два лука вскинулись на палубе. Лучники, скрытых до этого за бортом, шагнули вперёд и отпустили тетиву. Их стрелы — с широкими серповидными наконечниками — ушли на перехват. Они встретили наши в воздухе, перерубили древки точными, ювелирными ударами. Обломки, кувыркаясь, упали в воду.

Ни одна наша стрела не достигла цели.

Это впечатляло. Наши собратья не теряли времени даром на чужбине. Мир по-прежнему преподносил сюрприз за сюрпризом.

Я жестом показал своё восхищение мастерством лучников.

Мне ответили поклоном. Мне ответили вежливым поклоном и жестом, что ждут скорой встречи. Я ответил согласием.

Паруса пришли в движение. Начала меняться их геометрия и положение, судно вздрогнуло и развернулось. Паруса поймали ветер, и корабль вместе с принцем стремительно стал удаляться, постепенно набирая ход, скользя по воде. Принц уходил от нас на «бабочке», и это было красиво — видеть, как наши корабли снова режут волну, как много веков назад, когда мы ещё не решили замкнуться на своей второй родине. Второй эльфийский корабль двинулся следом, параллельно курсом уходящего.

Я смотрел им вслед и думал, что, может быть, скоро увижу такие же, уходящие от наших австралийских берегов. Карать и диктовать свою непреклонную волю всему остальному миру. Вершить судьбы цивилизаций и континентов.

Но, как оказалось, сюрпризы на сегодняшний день не закончились.

Вдруг один из голландских кораблей превратился в огненный шар. Грохот ударил по ушам — тяжёлый, гулкий, невероятный. Казалось, сам воздух дрогнул и треснул. Корабль превратился в огненный шар, раздувшийся изнутри, разорвавший палубы и обшивку в щепки. Горящие обломки брызнули в разные стороны, падая в воду раскалённым градом, шипя и испаряя влагу. Корпус переломился, нос задрался к небу, обнажая чёрное, обугленное нутро, и ушёл почти сразу под воду.

Буквально через несколько ударов сердца в море на месте второго корабля появился ещё один огненный шар. Так же ярко, так же быстро, с таким же титаническим грохотом.

Да, это было красиво и эффектно. С врагами наши оппоненты не церемонились. Надеюсь, что живых пленников они забрали с кораблей прежде, чем их уничтожить.

Я обернулся к своим.

Линдис стояла слева, лук опущен, но стрела всё ещё на тетиве. Сэлигор замер в тени, почти неразличимый на фоне тёмных стволов. Румэндил сжимал копьё, глядя на уходящие корабли. Фаэлон стоял рядом, не сводя глаз с уходящих «бабочек».

Мы переглянулись. Вопросов не было. Они слышали и видели то же, что и я. Наш путь лежал в Японию. Кога. Поместье Мотидзуки.

Путь, которого не было в наших планах.

Амулет по-прежнему показывал, что принц жив, а где он, мы пока и сами прекрасно видели. Но теперь он находился в руках тех, кто знает, что он такое. Кто не продаст его на первом рынке, не засолит в бочку, не обменяет на сундук с золотом. Они знали ему цену. И скоро, я искренне надеюсь на это, мы узнаем, что нам будет стоить его вернуть. Уверен, нам это обойдётся недёшево во всех смыслах.

Мы развернулись и пошли обратно к лесу. Нужно было найти Риччи и обрадовать, что маршрут меняется. Нужно было понять, сколько дней хода до Японии, сможет ли нас туда доставить его судно, где находится эта Кога и дом семейства Мотидзуки. Нам предстояло принять несколько важных решений, от которых теперь многое зависело.

Я ещё раз оглянулся на море.

Эльфийские корабли уходили за горизонт. Их паруса в лунном свете казались крыльями огромных прекрасных мотыльков — лёгких, прекрасных, недосягаемых.

Линдис тронула меня за плечо.

— Аэрандир.

— Да.

— Ты узнал его.

Я помолчал.

— Это ведь…

— Да, сестра, это он.

Она не стала спрашивать дальше. Мы вошли в лес, и темнота сомкнулась над нами.

Глава 14: Живые корабли

Мы плыли уже четвертый день. Я потерял счет времени, но принц сказал – четвертый, значит, четвертый. У него было особое чувство времени, которое не подводило даже здесь, в этом плавучем чуде из дерева и перламутра.

Сначала я был в шоке. Не из-за весла по голове — к ударам мне не привыкать. Не из-за предательства японца — после стольких лет наёмничества я усвоил, что верность продаётся и покупается, как любой другой товар. Даже не из-за плена — попадать в плен мне уже доводилось, и не раз.

Я очнулся от того, что кто-то лил мне на лицо холодную воду. Открыл глаза — принц. Сидел рядом на корточках, держал в руке деревянную чашку и смотрел на меня с тем же спокойным, чуть отстранённым выражением, с каким обычно вёл наши латинские беседы в трюме «Гронингена». Голова гудела, затылок саднил, но я хотя бы мог двигать руками и ногами.

— Где я? — спросил я первое, что пришло в голову.

— На корабле, — ответил Элронд. — Который принадлежит моим… дальним родственникам.

Он произнёс это слово с едва уловимой заминкой, будто подбирал правильное определение. Я не стал уточнять. А потом я осмотрелся и понял, что попал в сказку.

Я бывал во дворцах. Видел замки испанских грандов, набитые золотом из Вест-Индии и полотнами итальянских мастеров. Видел резиденцию губернатора в Батавии, где каждый подсвечник стоил годового жалованья матроса. Видел палаццо дожей в Венеции — говорят, там даже полы выложены мозаикой, которую византийские императоры выменивали на целые провинции.

Ничто из этого не шло в сравнение с тем, что меня окружало.

Плен везде плен, даже в золотой клетке. Но эта клетка оказалась такой прекрасной, какой я не видел ни во дворцах Европы, ни в эльфийской деревне, которую мы уничтожили две недели назад.

Каюта была просторной. На удивление просторной для корабля, который снаружи казался стремительным и узким, как клинок. Вся она была отделана деревом невероятной, редкостной красоты — тёплый, медовый оттенок, с тёмными, затейливыми прожилками. Узор напоминал булатную сталь после травления — такие же разводы, завитки, спирали. Я провёл пальцем по стене — дерево было гладким, почти маслянистым на ощупь, и от него исходил слабый, едва уловимый аромат. Не духи и не ладан — что-то другое, живое, напоминавшее запах леса после дождя.

Я обвёл взглядом каюту. Каждая деталь, каждая мелочь была продумана. Светильник в углу — не масляная лампа, не свеча. Ровное, холодное свечение исходило от прозрачного шара размером с детскую голову, внутри которого переливалась мутная, жемчужная дымка. Он не мерцал, не коптил, не грел. Просто давал свет. Я смотрел на него и не мог понять, как это работает. Огонь без огня.

Рядом с ложем — небольшой столик из того же тёплого дерева. На нём — чаша с водой и сухая салфетка из ткани, которую я сначала принял за бумагу. Она была тонкая, почти невесомая, но когда я взял её в руки — не порвалась, не смялась, а мягко прогнулась под пальцами. Я вытер лицо. Ткань впитала воду мгновенно, не оставив ни капли.

Под столиком лежал коврик. Я не сразу заметил его, а когда увидел, не поверил своим глазам. Он был сделан не из шерсти и не из хлопка. Это была настоящая трава. Живая, зелёная, ровно подстриженная и уложенная плотным, упругим слоем. Я коснулся её пальцем — она была прохладной, мягкой и пахла утренним дождём. Пахла землёй и домом, который я не видел много лет.

Я положил ладонь на него и вспомнил детство: маму, отца, братьев и сестер, наши игры и веселье.

Но главное чудо находилось у противоположной стены.

Окно. Точнее, не окно, а нечто, что я сначала принял за картину. Прозрачная, гибкая поверхность в изящной деревянной раме занимала почти всю стену от пола до потолка. Я подошёл ближе, разглядывая её. Не стекло — стекло так не гнётся, не хрусталь — хрусталь не бывает прозрачным насквозь и матовым одновременно.

Принц перехватил мой взгляд.

— Нажми внизу, слева, — сказал он.

Я нащупал пальцем небольшую выпуклость, едва заметную на гладкой поверхности рамы. Нажал. И прозрачная плёнка бесшумно пошла вверх, сворачиваясь в аккуратный, плотный рулон в верхней части рамы. В каюту потянуло солёным воздухом, запахом моря, водорослей и чего-то ещё — далёкого, открытого простора. Я высунул руку наружу, по локоть. Ветер трепал рукав, вода внизу пенилась, разрезанная острым носом корабля.

— Закрывается так же, — сказал Элронд. — В обратную сторону.

Я нажал на другую выпуклость, справа. Плёнка послушно поползла вниз, плотно прилегая к раме, отсекая ветер, звуки, запахи. В каюте снова стало тихо, только ровный, едва слышный шум океанских волн.

Я провёл пальцем по поверхности. Тёплая. Не холодная, как стекло, не ледяная, как металл. Живая, что ли.

— А это? — я коснулся другой выпуклости, чуть выше, у самого края рамы.

— Затемнение, — ответил Элронд. — От яркого солнца.

Я нажал и прозрачная поверхность начала темнеть — медленно, плавно, словно нехотя. Сначала появилась лёгкая дымка, как на глазу у старика. Потом дымка сгустилась, и свет в каюте приглушился, стал мягче, теплее, почти оранжевым. Я нажал ещё раз — стекло посветлело, вернуло прежнюю прозрачность.

Я нажимал снова и снова. Затемнял до черноты, делал прозрачным, снова затемнял. Открывал окно, закрывал, открывал наполовину, на четверть, оставлял узкую щель. Принц молча наблюдал за мной, и в уголках его губ блуждала тень улыбки. Он не смеялся надо мной. Он просто смотрел, как ребёнок смотрит на другого ребёнка, впервые увидевшего снег.

— Детская игра, — пробормотал я, убирая палец. — У нас в Амстердаме таких штук чуть ли не в каждом доме, и они даже лучше.

— Разумеется, — сказал Элронд. — Я ни мгновения в этом не сомневался.

Глаза его смеялись. Я отвернулся к окну, делая вид, что изучаю узоры на раме. На самом деле я просто не хотел, чтобы он видел моё лицо. Потому что на нём, кажется, было написано что-то очень глупое. Что-то вроде восторга.

Кровать. Я даже не знал, можно ли назвать это кроватью. Ложе — вот более правильное слово.Это не было мягкой периной, от которой потом болит спина. Это не было жёсткой доской, на которой просыпаешься с затёкшими боками. Это… принимало тебя. Тело проваливалось в него ровно настолько, чтобы почувствовать поддержку, и при этом оставалось ощущение невесомости. Словно ты лежишь на облаке, которое специально для тебя сгустили. Я лёг, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений на несколько часов. Когда проснулся, затылок почти не болел.

В каюте нас было двое. Почему нас не разделили, оставалось загадкой. Я — человек, враг, охотник на эльфов, каннибал, если называть вещи своими именами. Он — принц, наследник королевы, живой товар высшей пробы. Нас должны были разместить по разным каютам, но поселили в одной. Места больше не было? Вряд ли.

Я взглянул на принца. Он сидел на своем ложе в привычной позе: ноги скрещены, спина прямая. Пальцы медленно перебирали длинную серебряную прядь, выбившуюся из-под остроконечного уха. Его лицо выражало спокойствие и задумчивость, словно он был котом, который только что лакомился лучшими сливками и теперь размышлял, не попросить ли добавки. Взгляд принца был устремлен на стену, где в замысловатых переплетениях древесных узоров мелькали фигуры, знаки и письмена. Я тоже смотрел на эти завитки, но видел лишь красивые линии, их смысл был мне недоступен.

Узоры не были просто узорами. Они перетекали друг в друга, ветвились, закручивались в спирали, и в этой бесконечной вязи угадывался какой-то ритм. Музыка, застывшая в дереве, а может и речь.

— Ты понимаешь это? — спросил я, кивая на стену.

— Да, — ответил Элронд, не отрывая взгляда. — Это история корабля. Его имя, его путь, имена капитанов. — Он провёл пальцем по одной из тёмных прожилок. — Вот здесь написано, что он ходил к Южному материку. До того, как мы отказались от моря.

— От моря? — переспросил я. — Значит, раньше вы плавали?

— Да. Мы были мореходами. Но мы не бороздили океаны в поисках наживы. Мы искали знания. Новые земли, новых зверей, новые растения. Мы наносили на карты берега, собирали образцы. А потом пришли вы.

— Мы?

— Люди. Сначала — небольшие племена, потом — целые народы. Вы размножались быстрее, чем мы успевали изучать новые территории. Вы вырубали леса, осушали болота, распахивали степи. Вы приносили с собой свой мир, который уничтожал природу. Мы не хотели это видеть.

— И больше не выходили в океан?

— Нет. Корабли сгнили в бухтах. Мы стали тем, кого вы застали, — народом, который сторонится моря.

Он произнёс это спокойно, без горечи. Как будто просто сообщал факт, как о том, что море солёное, а небо синее.

— А этот корабль? — спросил я. — Он же не сгнил. Отлично плавает.

— Этот корабль принадлежит тем, кто не принял наше решение. Кто ушёл и решил жить по своему. Они сохранили навыки мореплавания и корабли.

Я помолчал, переваривая.

— Значит, этот корабль старше меня?

— Намного, — кивнул он.

— И тебя тоже.

— Да.

Он произнёс это без тени гордости. Просто озвучил обычный факт. Я смотрел на него и думал: сколько же ему лет? Сто? Двести? Тысяча? Но не решался спросить.

И тут он признался.

Сам, без вопроса, без намёка. Просто сказал, что затуманил мой разум на «Гронингене». Я даже не сразу нашёлся что ответить. Не знаю, что толкнуло его на такую откровенность. Объяснил он это туманно:

— Это было правомерно по отношению к врагу. А сейчас у нас более сложные взаимоотношения.

И больше ничего не добавил. Уклонился.

Я решил, что эльф в своём праве. Для него любой человек, ступивший на ту землю с оружием, — враг. Эльфоед. Исчадие ада, если перевести на язык моей веры. А то, что признался, — я оценил. Не скажу, что дружба, но взаимоуважение вышло на новый уровень.

Парень он, конечно, необычный. Но судя по всему, неплохой. А общая судьба сближает. Тем более сейчас мы оба — пленники у его же соплеменников, которые, кажется, не слишком к нему расположены.

Он молчал. Я тоже. За окном давно стемнело, гибкое стекло стало почти чёрным, и в нём, как в зеркале, отражались мы двое — человек и эльф, охотник и дичь, сидящие друг напротив друга в каюте, которую трудно было назвать тюремной камерой.

— Ваше Высочество, — сказал я, решив прояснить другой вопрос. Я звал его так иногда, в шутку, хотя по правде это было совершенно правильное обращение при его титуле. — Почему нас держат вместе? Ты — принц. Я — человек. Нас должны были раскидать по разным каютам.

Элронд оторвал взгляд от стены, посмотрел на меня.

— Ты любишь разговаривать, — сказал он. — И вовлекаешь меня в беседу. Это помогает нашим тюремщикам лучше меня изучить.

— Нас подслушивают? — я невольно понизил голос.

— Не так, как ты думаешь. Здесь есть артефакт, который улавливает звук и сохраняет его. Потом можно прослушать.

Я замолчал. Звук, зафиксированный не в буквах и не в нотах, а сам по себе. Попытался представить: голоса, заключённые в камне или дереве, которые ждут, когда их освободят. Это выходило за рамки всего, что я знал о человеческих или эльфийских возможностях. Посмотрел вокруг себя, пытаясь понять, какой из этих прекрасных, на первый взгляд бесполезных предметов может быть таким артефактом. Резная панель у входа? Замысловатый светильник, который излучал не пламя, а холодное, равномерное свечение? Или, быть может, сама стена, украшенная узорами?

Впрочем хватило меня ненадолго. Делать было решительно нечего. У меня отобрали всё — оружие, пояс, сапоги, даже Библию, которую я сунул в мешок перед побегом. Я надеялся, что она где-то здесь, что я ещё увижу её тёмно-синий переплёт, потёртый на сгибах. Сейчас, в плену, самое время было бы читать Писание. Её забрали вместе с пистолетами, порохом и флягой. Оставили только одежду, в которой я был, да и ту, кажется, почистили и зашили — на локте, где была прореха, теперь красовалась аккуратная заплатка из тонкой, странной на ощупь ткани.

Я повертел головой, пытаясь придумать, о чём бы таком спросить, чтобы не дать нашим тюремщикам лишней информации, но и не сойти с ума от безделья. Взгляд упал на окно. На паруса. Они колыхались за прозрачной преградой — огромные, полупрозрачные, перламутровые. И ни одного матроса на вантах.

— Принц, — сказал я. — Меня удивляет скорость вашего корабля. И ещё — у вас огромные паруса, но почти нет матросов. Когда нас выводили на прогулку — там было всего несколько человек и никто не занимался парусами. Как они управляются с ними?

Элронд оживился. Впервые за всё время нашего вынужденного затворничества я увидел в его глазах неподдельный интерес — не ко мне, а к предмету разговора. Он даже чуть подался вперёд, и его вечная расслабленная поза сменилась напряжением внимательного слушателя.

— Матросы не управляют парусами, — сказал он. — Это делает рулевой. Он даёт сигнал, и зверь сам ставит паруса так, как нужно.

— Зверь?

— Да. Мы его зовём Ктулху. Корабль в некотором смысле живой.

— Да ты чё, — выдохнул я, не сдержав простонародного возгласа, подцепленного у матросов. В голове мгновенно всплыла картинка: Иона, путешествующий во чреве кита. Только теперь вместо кита — неведомая тварь, вместо чрева — трюм, а вместо Ионы — голландский капитан, расспрашивающий своего сокамерника эльфа.

— Как птица? — уточнил я, пытаясь представить. — Или летучая мышь? Паруса это его крылья?

Я вспомнил нетопырей с перепончатыми крыльями, которые иногда залетали по вечерам к нам в дом, и невольно принюхался. Пахло только деревом, морем и тем сладковатым, неуловимым ароматом, который, кажется, источали сами стены. Ничего звериного не ощущалось.

— Не совсем, — покачал головой Элронд. — Ктулху размещён в специальном отсеке в трюме. К его конечностям прикреплены канаты, идущие от парусов через систему блоков. Он управляет ими, чувствуя вибрацию корпуса и натяжения ткани. Это единственное, что он умеет. Он слеп и глух от рождения.

— На что он похож?

Принц задумался. Я видел, как он перебирает в уме слова, пытаясь найти те, которые я смогу понять.

— Трудно описать, — сказал он наконец. — Что-то среднее между осьминогом и крабом.

Я невольно покосился в сторону переборки. Там, за тонкими стенами, в темноте трюма, сидело огромное существо, похожее на осьминога и краба одновременно. Оно не видело и не слышало, но чувствовало каждое движение корабля, каждый порыв ветра. И послушно двигало свои конечности, натягивая канаты.

Мне стало не по себе.

— А что он ест? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. На самом деле я хотел спросить: «Может ли он съесть человека, конкретно меня?», но решил не выдавать свой страх.

— Планктон, — ответил Элронд. — Мелких рачков, рыбу. Он ловит их прямо из воды.

— То есть он ещё и выползает на палубу?!

— Нет. Его отсек соединяется с морем. У него есть специальные ловчие конечности.

Я представил себе эту картину: слепое, глухое существо, приросшее к днищу корабля, опускает в воду длинные щупальца и вслепую шарит ими в толще воды, выуживая креветок и мальков. Жуть.

— Где вы его нашли? — спросил я. — Таких тварей я отродясь не видал. Ни в морях, ни в океанах.

Элронд посмотрел на меня.

— Мы их создали, — сказал он. — Давно.

Я уставился на него. Потом перевёл взгляд на переборку, за которой сидел этот… Ктулху. Потом снова на принца.

— Где вы его нашли?

— Мы их создали. Давно.

— Это… — я запнулся. — Это может только Господь. Творить тварей земных и гадов морских.

— Разве? — Элронд наклонил голову. — Риччи рассказывал, что вы тоже меняете животных. Собак, лошадей, коров. Делаете их сильнее, выносливее. Говорил про садовников, которые прививают деревья и выводят новые сорта яблок. Про цветы: одни делают махровыми, другие меняют рисунок на лепестках, и люди платят за такой цветок как за хорошего коня.

Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Это правда. Но это другое. Мы не создаём новых, мы только изменяем существующих. А про тварь, что похожа на осьминога и краба сразу, я отродясь не слыхал.

— Вот ты о чём, — кивнул Элронд. — Нет, мы тоже не создаём живое из неживого. Мы изменяем существующие виды. Просто умеем делать это лучше вас.

— То есть вашего Ктулху сделали из другого зверя?

— Да. И не из одного.

Я переваривал это минуту, не меньше.

— Это… это другое, — сказал я наконец. — Мы не создаём новое. Мы только отбираем и скрещиваем то, что уже есть. Берём осла и кобылу — получаем мула. Но мул — не новое существо. Он бесплоден. Не может продолжить род. Просто инструмент.

— А Ктулху, по-твоему, не инструмент? — Элронд смотрел на меня спокойно. — Он тоже бесплоден. Тоже не может продолжить род. Создан для одной цели — управлять парусами. И делает это лучше любого из нас.

— Но вы взяли двух разных тварей и соединили их. Это… — я замолчал, ища слово. — Это противоестественно.

— Противоестественно? — Элронд чуть улыбнулся. — Природа сама постоянно соединяет разные виды. Только она делает это вслепую, тысячелетиями. А мы — быстро и точно.

— Это гордыня, — сказал я. — Вы ставите себя на место Бога.

— Мы ставим себя на место садовников, — возразил Элронд. — Садовник не создаёт дерево. Он берёт росток, ухаживает за ним, обрезает, прививает — и через годы получает плоды, каких в диком лесу не найдешь. Это грех? Или это просто работа — растить, ждать, смотреть, что получится?

Я замолчал. Он ждал.

— Не знаю, — сказал я наконец с сомнением. — Я не богослов, просто солдат.

— Ты капитан, — поправил Элронд. — И ты задаёшь вопросы. Это уже больше, чем просто солдат.

Я хмыкнул.

— А ты владеешь этой магией? — спросил я. — Можешь создавать таких тварей?

Элронд покачал головой.

— Нет, Михил. Не владею. Я всё же принц. Меня готовят управлять народом, вести его за собой. Для этого не нужно уметь создавать Ктулху. Нужно понимать, зачем они нужны и когда их применять.

— Понятно, — сказал я. — Вождь, а не ремесленник.

— Можно сказать и так.

Я задумался.

— А каких ещё чудесных тварей вы сделали? — спросил я. — Ну, кроме этого вашего осьминога.

Элронд посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то — не гордость, нет. Скорее грусть.

— Смотря что ты понимаешь под чудесным, — сказал он. — Было время, когда мы много экспериментировали. Пробовали, ошибались, создавали необыкновенных созданий. На одних можно было летать. Другие позволяли опуститься на дно моря. Третьи были наделены такой силой, что могли сокрушать скалы и выкорчёвывать самые большие деревья.

— И что с ними стало?

— Большинство погибли. Но некоторые остались, как Ктулху. — Он помолчал. — Знаешь, в чём разница между нами и людьми, Михил? Вы, когда создаёте что-то новое, думаете: как это можно использовать. Мы думаем: как с этим жить.

— И как? — спросил я. — Как жить с осьминогом, который двигает ваши паруса?

— Хорошо, — ответил Элронд. — Мы дали ему дом, еду, смысл существования. Он не знает, что слеп и глух. Он знает только вибрацию корпуса и натяжение канатов. Это его мир. Он в нём счастлив.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую.

Я снова посмотрел на переборку. Ктулху. Счастливый осьминог, который не знает, что он — инструмент. Или знает, но ему всё равно.

— Как вы им управляете? — спросил я.

— Рулевой передаёт ему команду через специальные рычаги — он ощущает их как прикосновения. А Ктулху реагирует — изменением натяжения канатов.

— И много вы таких создали?

— Много.

Я не стал спрашивать дальше. Мы оба замолчали. За окном давно стемнело. Перламутровые паруса погасли, сливаясь с ночным небом. Корабль шёл ровно, почти не ощущая волн. Где-то внизу, в темноте трюма, слепой и глухой Ктулху перебирал своими конечностями, натягивая канаты. Он не знал, что мы говорим о нём и просто делал свою работу.

Принц сидел в той же расслабленной, породистой позе, перебирая серебряную прядь, и, кажется, ждал следующего вопроса. Расположение духа у него было хорошее. Впрочем, я никогда не видел его в плохом расположении. Он вёл себя ровно, спокойно и благожелательно всегда — даже когда сидел в клетке на моём корабле. Поэтому я решил задать вопрос который давно мне был интересен, но я стеснялся его задать.

— У тебя есть жена? — спросил я. — Или, может быть, невеста?

Элронд посмотрел на меня с едва заметным недоумением.

— У эльфов не бывает жён и невест, — сказал он.

Я опешил.

— То есть вы живёте в блуде?

Я не хотел чтобы это звучало осуждающе, просто констатировал факт. У всех народов, с которыми мы сталкивались, были семьи. Мужья, жёны, дети. Даже у дикарей в Африке, даже у индейцев в Америке. Брак — основа общества, порядок, благословлённый церковью. Без него — хаос, грех, беззаконие и всяческие непотребства как в портовом притоне.

— У нас нет блуда, — сказал Элронд спокойно. — И нет похоти.

Я растерялся окончательно. Он что, издевается? Раньше за ним такого не водилось. Всмотрелся в его лицо — нет, не издевается. Говорит совершенно серьёзно.

— Но дети у вас есть, — сказал я осторожно. — И их рожает женщина после того, как… ну, ты понимаешь, возляжет с мужчиной.

— Да, — кивнул принц. — Всё так. Но, видишь ли…

Глава 15: Церемония снятия наушников

— Но, видите ли, Ваше Величество, десять веков назад в связи с решением о сокращении рождаемости количество полян любви также было решено пропорционально уменьшить и временно передать их в Лесное министерство для выращивания саженцев. Однако в Лесном министерстве за это время провели ряд реорганизаций, и информация о том, что территории переданы только во временное пользование, затерялась. Большую часть земель, принадлежащих Детородному министерству, вопреки условиям передачи, отвели под эвкалиптовые леса. Соответственно, для периода соитий у нас наблюдается двукратная недостача «полян любви», — печально закончил премьер-министр.

Королева Келебриан слушала, не меняя выражения лица. Только пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, чуть заметно напряглись. Она смотрела на говорившего с тем же спокойным, чуть отстранённым вниманием, с каким рассматривала доклады военных советников или отчёты о сборе целебных трав. Эльфийская бюрократия отличалась от человеческой только одним — названием. Ей тоже были свойственны сбои, но срок жизни эльфов измерялся тысячелетиями, и солидный опыт чиновников обычно помогал сглаживать многие проблемы. Но именно что обычно. Но не сейчас.

— Отобранные для продолжения рода эльфы уже два месяца принимают препараты любви, — прошептала королева, практически не двигая губами. — У них вторичные половые признаки видны невооружённым взглядом. Поведение под влиянием гормонального фона начинает перехлёстывать границы норм. У нас от силы месяц-полтора. Максимум. Вы это понимаете?

— Да, Ваше Величество. Министерство Деторождения и Лесное министерство составляют дорожную карту, как решить ситуацию и оправдать высокое доверие, — добавил он поспешно.

Королева молчала. Взгляд её медленно переместился с лица премьер-министра куда-то в сторону, на северо-восток, туда, где за холмами, заросшими серебристыми эвкалиптами, лежало озеро Келладир.

— Всё это печально, Карнилон, — сказала она тихо.

Главный министр с вежливой улыбкой согнулся в элегантном поклоне. Намёк был понят без слов.

Озеро пользовалось среди эльфийских чиновников своеобразной известностью. Они составляли элиту общества, пользовались уважением народа, имели ряд важных привилегий. Одна из них заключалась в том, что, устав от жизни, любой из них мог прийти на его берег и предаться размышлениям о тщетности существования: любоваться закатом, чистой водой, слагать стихи, рисовать что-то прекрасное. Когда над водой вставала луна, пришедший раздевался, складывал одежду и обувь в особую композицию, несущую определённый смысл, который он хотел передать близким. После чего не спеша заходил в воду по лунной дорожке, уходя всё дальше от берега и из жизни.

Несмотря на всю кажущуюся добровольность, этот поступок обычно был вынужден. Чаще всего он оказывался связан с потерей положения. В жёстком кастовом обществе эльфов, с их практически бессмертием, ошибок не прощали. Когда она происходила, все ждали от неудачника одного красивого поступка — ритуала на озере Келладир.

Изредка находились безумцы, согласные на перевод в другую касту. Потому что в своей ты мог двигаться только вперёд, и если тебе давали понять, что в твоих услугах больше не нуждаются, это означало только одно. Ты признавался ошибкой и должен был начать всё заново, уже в другой касте. Но эльфы с их косностью, столетними ритуалами, трансформацией тела и разума под конкретные задачи настолько срастались со своей профессией, со своим положением в обществе, что переход в другую касту оказывался хуже смерти. Попытки начать всё заново случались, но удачных не было ни одной.

Министр всё понял правильно. Ситуация должна быть решена, иначе его ждёт озеро. Он отступил от королевы на шаг и лёгким разворотом плеч подозвал секретаря.

— Глав Лесного министерства, Деторождения и Гармонии сразу после церемонии жду на совещание у озера Келладир.

Помощник с лёгким поклоном немедленно удалился исполнять поручение. Место говорило о том, что дело не терпит отлагательств. Трём высокопоставленным эльфам чётко указывали, что их ждёт «лунная дорога», если ситуация не будет разрешена. О приоритете говорило и подключение министра Гармонии, в чьи обязанности входило решение практически всех чрезвычайных ситуаций — от вторжения врагов до нашествий вредителей. В царстве эльфов должна быть гармония, причём любыми средствами, в том числе и вооружёнными. Достижение гармонии оправдывало любые меры.

Королева снова повернулась к площади, где продолжалась церемония.

Площадь Совета была вырублена в склоне холма и выложена плитами из светлого камня, отполированного до зеркального блеска тысячами ног. По краям её обрамляли высокие стройные деревья с серебристой корой, их кроны смыкались вверху, создавая естественный свод, сквозь который пробивались лучи послеполуденного солнца. В центре возвышалось невысокое возвышение из тёмного, почти чёрного камня с прожилками кварца, на котором стояло кресло королевы — простое на вид, без украшений, но вырезанное из цельного куска горного хрусталя.

Вокруг, на почтительном расстоянии, расположились приглашённые. Представители трёх королевств в одеждах, цвета которых указывали на их происхождение: серебристо-зелёные тона Эрин Линд, тёмно-красные и золотые Гонд-Кхарн, глубокий синий и чёрный Эред-Нимрайс. Ткани переливались, меняя оттенок при каждом движении, сотканные из нитей, в которые были вплетены тончайшие металлические волокна и шёлк особых гусениц. Гости из других королевств символизировали единство эльфов, что было особенно важно, когда над ними нависла угроза вторжения.

В центре внимания находились подростки. Они подходили к ассистентам по одному, и те с помощью специальных инструментов — тонких, похожих на пинцеты приспособлений из полированной стали — снимали золотые накладки с их ушей. Именно благодаря этим накладкам, носимым с раннего детства, уши эльфов приобретали красивую законченную остроконечную форму. Их снятие означало окончание детства и вступление во взрослую жизнь.

Очередной подросток — стройный, светловолосый, в простой белой одежде без знаков отличия — подошёл к ассистентам. Те действовали быстро и уверенно. Лёгкий щелчок — и золотые пластины, хранившие форму его ушей столько лет, отделились и упали в подставленную чашу. Юноша выпрямился, и на лице его, несмотря на свойственную эльфам сдержанность, появилась гордая улыбка. Он стал совершеннолетним. Он вступал в борьбу за свой статус и положение в королевстве своей генетической линии.

Далее он подошёл к королеве, восседавшей на кресле. Её платье из тончайшей серой ткани, расшитое серебряными нитями, струилось при каждом движении. Диадема на её челе — узкая полоса белого золота с единственным камнем, бледно-голубым аквамарином, — мягко мерцала в лучах солнца.

Она одарила счастливчика благосклонным взглядом, сказала несколько напутственных слов и вручила амулет на тонкой серебряной цепи. На амулет после соответствующих тестов нового полноправного эльфа будет записано, к какой касте принадлежит его владелец. Юноша принял дар, склонив голову, и отошёл в сторону, уступая место следующим.

Здесь проходили ритуал представители самых влиятельных генетических линий. Те, чьи отпрыски вольются в наиболее престижные сферы деятельности. В военной сфере они будут формировать офицерский корпус армии, в магической — пополнять ряды хранителей знаний, в административной — занимать ключевые посты в управлении.

Глядя на совсем юные лица, с ещё видимыми следами от только что снятых наушников, королева думала о том, что это поколение ждёт нелёгкая судьба. Над королевством нависло такое цунами, равного которому не было со времён погружения их древней родины в пучину океана. Чтобы выстоять и победить, требовалась ломка устоявшихся практик, воля сделать шаг в неизвестность. Всем эльфам необходимо выйти из зоны привычной гармонии и создать её заново, на новых правилах.

Волновались не только молодые. Даже не видя своих ближайших помощников, стоящих за спиной, королева чувствовала их напряжение. Они тоже понимали, что некоторых скоро ждут холодные воды Келладира.

«У них за плечами опыт и многократно проверенная верность, — думала она. — Но сейчас этого мало. Нужна свежая кровь, новые идеи и новые лица. К сожалению, ситуация пошла по тому сценарию, который предсказывал Каламон. Пусть ему ил будет пухом. Надо чистить свою команду от наиболее ярко проявивших себя в перевороте. Что было, то быльём поросло, и не нужно, чтобы некоторые рожи напоминали о старом. Придётся действовать жёстко, а то не ровен час лягу рядом с тем же Каламоном».

Взгляд её снова скользнул на северо-восток, туда, где под водой лежал тот, кто когда-то пытался изменить слишком многое и слишком быстро. Она помнила его лицо — красивое, упрямое, с горящими глазами фанатика. Она помнила, как его тело в пропитанной кровью одежде, обезображенное, но всё ещё узнаваемое, уходило в тёмную глубину, оставляя на поверхности только расходящиеся круги.

«Как же мне сейчас нужен сын, — подумала она. — Он должен стать лицом перемен. Самое время набираться опыта, зарабатывать репутацию, вербовать сторонников. Лишь бы он вернулся. Если бы у нас сохранился хотя бы один наш корабль, каннибалы давно захлебнулись бы своей кровью, а принц был бы дома».

Она перевела взгляд на следующего подростка, подходящего к ассистентам.

«Да, слишком долго мы жили в мире. Слишком долго. Мы слишком расслабились».

Сзади раздался тихий шёпот, почти неслышный для человеческого уха, но отчётливый для эльфийского.

— Королева, дозорные засекли эскадру из нескольких кораблей.

Келебриан не повернула головы, только чуть наклонила голову, давая знак, что слышит, и ответила также тихо.

— Голландцы или испанцы?

— Нет. Кто-то другой. Хотя сходство по конструкциям судов с ними есть. На мачтах красные флаги с серпами.

Королева замерла на мгновение. Потом медленно, с той же царственной плавностью, повернулась к говорившему — молодому офицеру в тёмно-зелёном плаще, стоящему на почтительном расстоянии.

— Объявляйте тревогу, — сказала она негромко, но отчётливо. — Срочно готовьте магов к ритуалу отправки соседям призыва о помощи. А гостям, жаждущим эльфийского мяса, — горячий приём. В этот раз я хочу, чтобы они все до единого захлебнулись своей кровью.

Офицер склонил голову и бесшумно исчез.

Королева снова повернулась к площади. Церемония продолжалась. Очередной юный эльф принимал амулет из рук повелительницы, и лицо его сияло гордостью. Он ещё не знал, что через несколько дней, а может даже и часов, ему, возможно, придётся взять в руки не мирные инструменты своего будущего ремесла, а боевой лук и копьё.

«Пусть пока не знают, — подумала Келебриан. — Пусть радуются. Успеют ещё навоеваться».

Глава 16: Острова Бессмертных

Занавес из тяжёлой шёлковой ткани — парчи — отделял императора Ваньли от остального мира уже два десятилетия.С тех пор как в 1589 году он в последний раз принимал высших чиновников лицом к лицу, прошло двадцать лет — двадцать лет глухой изоляции, заговоров, борьбы фракций и медленного угасания династии. Занавес колыхался от сквозняка, и вместе с ним колыхались тени придворных, распластанных в почтительных поклонах у подножия трона.

Император не видел их лиц. Они не видели его. Так было правильно, так требовал ритуал. Сын Неба не должен являть себя смертным без особой нужды, а нужды не было уже давно. Сил и желаний делать это тоже не было.

Тело императора давно превратилось в тюрьму. Подагра скрутила суставы, хронические болезни, которые лекари называли общим словом «застой ци», высасывали силы. Из здорового и деятельного мужчины он превратился в развалину — грузного, одышливого человека, с трудом передвигавшегося даже по своим покоям. Источники, составленные придворными историками, деликатно умалчивали о деталях, но все знали: император болен. Болен телом и, что хуже, духом. Та самая глубокая апатия, которую образованные люди при дворе вполголоса называли «застоем ци», а проще говоря — усталостью от жизни, разъедала его волю.

Власть тем временем рассыпалась на части, как старая циновка. Евнухи, возглавляемые директором Церемоний, контролировали доступ к императору. Через их руки проходили все мемориалы, все прошения, все указы. Они же, опираясь на Восточную заставу — тайную полицию, державшую в страхе весь Пекин, — могли уничтожить любого неугодного, не доводя дело до суда. Достаточно было намёка, доноса, и человек исчезал в подземельях, обвинённый в измене или неуважении к императорской особе.

Гранд-секретариат, высший совещательный орган империи, раздирали внутренние распри. Формально главой его считался старший великий секретарь, но реальная власть ускользала из его рук. В начале 17 века этот пост занимал Ли Тинцзи — человек осторожный, склонный к компромиссам, но неспособный обуздать враждующие фракции. Чиновники из южных провинций враждовали с северными, сторонники жёсткой линии — с умеренными, а над всем этим висела тень учёных-чиновников, последователей Гу Сяньчэня. Они проповедовали возвращение к конфуцианской чистоте, обличали коррупцию евнухов и бездействие императора. Их мемориалы, полные язвительных намёков, иногда достигали дворца, и тогда евнухи скрежетали зубами, а император, если и читал их, лишь устало отмахивался. Что он мог сделать? Уволить всех? Отправить в ссылку? Казнить? Тогда управлять страной станет некому, и она погрузится в анархию, как уже бывало не раз за долгую историю Срединного государства.

А страна между тем трещала по швам, а на границах становилось неспокойно. На северо-востоке вождь чжурчжэней Нурхаци объединял племена, создавая агрессивное государство, которое вскоре бросит вызов самой империи. На юге, в Макао, португальцы торговали, миссионерствовали и потихоньку выведывали секреты, делясь взамен своими — картами, астрономией, аркебузами. С востока приходили известия, что японский клан Сацума готовится к захвату королевства Рюкю. Вассал Китая, острова, через которые веками шла торговля, могли перейти под власть самураев. Но Пекин молчал. У империи не было сил даже на грозный окрик.

В такой обстановке евнух Ли, начальник Восточной заставы и правая рука директора Церемоний, появился в приёмной императора с докладом, который мог стоить ему головы — если бы сведения оказались ложными. Но он был в них уверен и рассчитывал усилить своё влияние при дворе.

Занавес дрогнул. Глухой, усталый голос произнёс:

— Говори.

Евнух Ли опустился на колени, стукнувшись лбом о каменный пол. Рядом с ним стояла небольшая шкатулка из сандалового дерева, перевязанная шёлковым шнуром.

— Ваше Величество, осмелюсь доложить: получены сведения о земле, лежащей далеко на юге, за морями. Португальцы называют её по-своему, но наши учёные, изучив описания, полагают, что это...

— Что? — голос императора стал чуть громче.

— Пэнлай, Ваше Величество. Остров Бессмертных.

Тишина повисла в зале. Слышно было, как потрескивает фитиль в масляной лампе. Потом занавес отдёрнулся на ладонь, и все увидели бледную, одутловатую руку императора, опиравшуюся на подлокотник трона.

— Продолжай.

— Португальцы побывали там. Они обнаружили существ, похожих на людей, — с необычной внешностью и якобы живущих невероятно долго. Говорят, их кровь исцеляет болезни, а мясо дарует долголетие. Варвары, как водится, не поняли святости этого места. Они охотились на бессмертных, убивали их, увозили с собой куски тел, как мясо.

Рука императора дрогнула.

— И ты веришь этим басням?

— Ваше Величество, — евнух Ли поднял голову ровно настолько, чтобы его голос звучал твёрдо, но не дерзко. — Я не посмел бы беспокоить вас без доказательств.

Он развязал шнур, открыл шкатулку. Внутри, на подушке из алого шёлка, лежал небольшой флакон из тёмной глины, запечатанный бумажной лентой с красной печатью — португальской, судя по латинским буквам. Рядом с флаконом — кожаный мешочек, туго затянутый шнурком.

— Здесь, Ваше Величество, — кровь бессмертных. Её удалось получить с великим трудом. Португальцы не хотели продавать, но... — евнух позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку, — у всякого есть цена. А здесь — кусочек высушенной плоти. Совсем малый, но, как говорят, даже такой способен творить чудеса.

Занавес отдёрнулся шире. Император подался вперёд. Придворные, не смея поднять глаз, видели только край его одеяния — тёмно-золотой парчи, расшитой драконами.

— Дай сюда.

Евнух Ли приблизился к трону на коленях, поставил шкатулку на нижнюю ступень и отполз назад. Император взял флакон, долго рассматривал его, потом сорвал печать, откупорил. Резкий, незнакомый запах ударил в ноздри — сладковатый, пряный, не похожий ни на что, известное в империи.

Он колебался мгновение. Потом поднёс флакон к губам и сделал глоток.

Солоноватая жидкость приятно обволокла горло. Император замер, прислушиваясь к себе. Ждал долго, но ничего не происходило. Он уже хотел рассердиться, но тут...

Он почувствовал прилив тепла во всём теле. И боль ушла.

Та самая постоянная, изматывающая боль в суставах, которая не отпускала его два десятилетия, вдруг исчезла. Это казалось невероятным. Император пошевелил пальцами — они слушались. Согнул ногу в колене — сустав не отозвался привычным хрустом и спазмом. Он медленно, не веря себе, очень осторожно, ещё до конца не веря в чудо, встал с трона. Тяжкие мучительные оковы, что терзали его тело и дух, исчезли.

Занавес раздвинулся полностью.

Придворные, распластанные на полу, увидели то, чего не видел никто уже двадцать лет: императора Ваньли, стоящего на ногах. Лицо его, ещё минуту назад серое и безжизненное, порозовело. Глаза, потухшие за годы апатии, горели живым, острым огнём. Он сделал шаг, другой, третий — и прошёлся по залу перед изумлёнными, прижатыми к полу чиновниками.

— Это... — голос его, прежде глухой, равнодушный, звучал ясно и твёрдо. — Это правда, эликсир действует.

Он остановился перед евнухом Ли, всё ещё стоявшим на коленях.

— Ты говоришь, это кровь? Всего лишь кровь?

— Да, Ваше Величество. И говорят, что если пить её постоянно, болезни уходят навсегда. А если есть плоть... — евнух запнулся. — Говорят, она продлевает жизнь.

— Где эта земля?

— На юге, Ваше Величество. За морями. Португальцы нашли туда путь. У нас есть их карты.

Император молчал долго. Потом повернулся к залу.

— Слушайте мой указ.

Чиновники ударились лбами о каменный пол. Евнух Ли замер, боясь дышать.

— Снарядить экспедицию. Самую большую, какую только можно построить. Найти эту землю. Установить контакт с бессмертными. Привезти мне их эликсир, из чего бы они его ни делали, хоть из крови и мяса, а также их секреты по обретению бессмертия. — Он помолчал. — И сделать это с уважением. Мы не варвары и не будем охотиться на мудрецов, как на животных. Предложим им дружбу, дары, союз. Защиту великого Срединного государства, в конце концов. Всё, что они пожелают. В обмен на... эликсир.

Он указал на флакон.

В зале повисла тишина. Кто-то из учёных, старый конфуцианец, помнивший ещё времена, когда император правил сам, приподнял голову, собираясь возразить, — но встретился взглядом с евнухом Ли и опустил глаза. Восточная застава не прощала возражений, а в такой момент особенно.

На следующий же день в империи началось то, чего не видели уже 200 лет, со времён императора Юнлэ. Гонцы поскакали во все провинции с указами о мобилизации ресурсов. Верфям в Нанкине, Сучжоу и Фуцзяни предписывалось бросить все силы на строительство нового флота. Лесорубы валили вековые деревья. Кузнецы ковали скобы, гвозди, корабельные скрепы. Сотни мастеровых — плотников, смолокуров, канатчиков — трудились на верфях день и ночь. Империя просыпалась от спячки. Шестерёнки бюрократической машины набирали обороты. Сын Неба не хотел ждать, и за промедления виновных карали с невиданной жестокостью.

Впрочем, таких почти не было. Увидев действия эликсира, многие влиятельные люди рассчитывали получить эликсир и для себя, и своих близких. Так что экспедиция, которая должна была вызвать ожесточённые споры, сейчас, наоборот, объединила страну. Эликсир Бессмертных оказал волшебное действие не только на императора, но и на всё государство.

Особенно удивляло придворных, что император, двадцать лет не вмешивавшийся в управление, вдруг потребовал докладов. Он встречался с чиновниками — правда, по-прежнему через занавес, но теперь он задавал вопросы, требовал отчётов, торопил. Евнухи, почуявшие усиление своего влияния, раздували его энтузиазм. Учёные-конфуцианцы молчали, придавленные неожиданным поворотом событий. Гранд-секретарь Ли Тинцзи, получив чёткий приказ, занялся организацией — тем более что это отвлекало от фракционной борьбы и давало возможность проявить себя.

В дворцовых архивах подняли всё, что сохранилось о плаваниях адмирала Чжэн Хэ. Сохранилось, правда, немного. Ходили слухи, что ещё в 15 веке, один из министров велел уничтожить большую часть записей, считая экспедиции расточительством. Но кое-что уцелело в архивах клана, к которому принадлежал великий мореплаватель: чертежи, карты, описания кораблей. Их извлекли, изучили, но строить решили не точные копии. Полтора века не прошли даром.

Главный корабль флотилии, заложенный на нанкинских верфях, получил название «Нефритовый дракон». Его длина составляла около семидесяти метров, ширина — двадцать пять. Восемь мачт несли паруса из тростниковых циновок, усиленные бамбуковыми реями — традиционная конструкция китайских джонок, надёжная и проверенная веками. Корпус набирали из особой южной сосны, пропитанной тунговым маслом для защиты от гнили. Водонепроницаемые переборки делили трюм на отсеки — технология, которую европейцы только начинали осваивать, а в Китае знали уже много веков.

«Нефритовый дракон» должен был нести на борту до восьмисот человек — экипаж, солдат, учёных, переводчиков, дипломатов. Его трюмы заполняли рисом, соевыми бобами, вяленым мясом, квашеными овощами, сотнями бочек с пресной водой, чаем, лекарственными травами. Всё лучшее, что могла дать империя.

Второй корабль, «Жемчужина Южных морей», был чуть меньше. Третий и четвёртый — «Летящий феникс» и «Небесный странник» — дополняли основную четвёрку. Кроме них, в состав флотилии вошли полтора десятка судов поменьше — для разведки, связи, высадки десанта.

Вооружение кораблей вызывало споры. Китайские мастера умели лить бронзовые пушки, но по качеству они уступали португальским. Некоторые советовали закупить орудия в Макао, но император отверг это, так как опасался, что это даст чужеземцам основания подозревать в строительстве флота и организации экспедиции. Впрочем, несколько орудий, стараясь не вызывать подозрений, якобы для защиты Великой стены, всё же купили. Большую же часть пушек сделали сами, надеясь что особой нужды в них не будет. В конце концов, главным оружием должна была стать не артиллерия, а дипломатия и многочисленность кораблей и воинов на них.

В дворцовых мастерских готовили дары, достойные бессмертных. Лучшие ювелиры вырезали из нефрита статуэтки будд и бодхисатв. Резчики по лаку создавали шкатулки невиданной красоты. Ткачи ткали шёлк с вышивкой, изображавшей сцены из жизни небожителей. Каллиграфы переписывали буддийские сутры — золотом на бумаге, окрашенной индиго в глубокий синий цвет. Отдельно готовились дары для правителей Пэнлая, если они окажутся людьми: парадные одежды, золотые печати, императорские грамоты с предложением дружбы и союза.

Командование флотилией поручили адмиралу из рода Чжэн — Чжэн Бао, дальнему родственнику того самого Чжэн Хэ. Чжэн Бао участвовал в войне с японцами в Корее, командовал эскадрой в боях с пиратами у берегов Фуцзяни, знал толк в морском деле и, что не менее важно, в дипломатии. Заместителем адмирала назначили евнуха Ма, одного из ближайших сподвижников евнуха Ли. Формально — для надзора за соблюдением ритуалов. Фактически — чтобы приглядывать за всеми и докладывать во дворец обо всём, что покажется подозрительным.

Весной 1609 года, когда ветры переменились и море успокоилось после зимних штормов, флотилия была готова к отплытию. Корабли выстроились в устье Жемчужной реки, заполнив горизонт. Тысячи зевак собрались на берегу, несмотря на все запреты. Солдаты с трудом сдерживали толпу.

Император Ваньли не мог присутствовать на церемонии — болезнь, хоть и отступившая, не позволяла ему покидать дворец. Но от его имени зачитали указ, в котором говорилось о великой миссии Поднебесной, о распространении культуры и доброй воли на далёкие южные земли, о желании установить дружеские отношения с народами, живущими за морями. Ни слова о бессмертных, ни слова о крови и плоти. Тайна должна была остаться тайной.

Хотя слухи о том, что цель экспедиции являются острова Бессмертных, в народе всё же ходили.

Адмирал Чжэн Бао, облачённый в парадные доспехи с золотыми драконами на груди, поднялся на борт «Нефритового дракона». За ним следовали капитаны, офицеры, учёные, евнух Ма со своей свитой. На берегу играли музыканты, жгли благовония, молились богам о благополучном плавании.

— Отдать швартовы! — разнеслась команда.

Тысячи рук пришли в движение. Канаты упали в воду, вёсла вспенили её, паруса начали медленно распускаться, ловя утренний ветер. «Нефритовый дракон» дрогнул и двинулся вниз по реке, к морю, к горизонту.

За ним последовали остальные.

Толпа на берегу взорвалась криками. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто смотрел, затаив дыхание. Корабли уходили всё дальше, становясь всё меньше, пока не превратились в едва различимые точки на линии горизонта.

А потом исчезли и они.

Сквозь узорчатую решетку окна, оклеенную тонкой бумагой, едва пробивался свет. Император приоткрыл створку — редкое нарушение протокола — и вдохнул холодный воздух, глядя на крыши Запретного города, за которыми начинался путь на юг. Туда, где за стенами города, за реками и горами, лежало море. Туда, куда ушёл его флот.

Рядом с ним, почтительно склонившись, стоял евнух Ли.

— Они вернутся, Ваше Величество, — тихо сказал он. — Привезут вам исцеление. Также я дал задание найти эликсир, который был добыт на островах ранее.

Император молчал. Потом поднёс руку к лицу — пальцы чуть заметно дрожали. Боль медленно, но возвращалась. Эффект снадобья оказался временным. Его было слишком мало, а болезнь слишком сильна. Но теперь он знал, где искать лекарство, способное её победить.

— Я дождусь, — сказал Ваньли. — Ждал 20 лет, подожду ещё немного.

За окном шумел весенний дождь и словно обещал, что всё завершится благополучно.

Глава 17: Османский волк в Австралии

В Европе, раздираемой войнами и религиозной смутой, зрела сила, чьи корабли уже бороздили все океаны. Испанцы, португальцы, голландцы, англичане — они грызлись между собой дома, как дикие звери, но за её пределами действовали с одинаковой хищной хваткой. Два континента, Южная и Северная Америка, уже склонились перед их пушками и солдатами, закованными в железо. Казалось, ничто не остановит эту экспансию.

Но на востоке поднимался другой хищник, наследник арабских халифов и византийских базилевсов — Османская империя. Её галеры внушали ужас на Средиземном море, сипахи в кольчугах саблями сметали вражескую конницу, а янычары — выученные с детства воины, набранные из христианских детей, — залпами ружей и ятаганами решали исход битв.

Когда у молодого султана Ахмеда I тяжело заболел живот, а снадобье, привезённое с далёкого южного волшебного континента и купленное за цену, вдесятеро превышающую его вес в золоте, вернуло ему здоровье, османский волк решил показать зубы там, где европейцы уже считали себя хозяевами, — в Индийском океане.

Великий визирь поддержал этот порыв своего повелителя, захотевшего обладать таинственной землёй, изложив султану суть новой стратегии. Он говорил прямо, без обычной восточной витиеватости, и речь его звучала так:

— О Великий Султан, Повелитель правоверных и Тень Аллаха на земле! Позволь твоему слуге сказать то, о чём другие боятся даже молвить. Мы ведём тяжёлую войну на два фронта. На западе — австрийцы, на востоке — персидский шах. Наши войска растянуты, казна пустеет, народ устал от поборов. Но я вижу путь не только поправить дела, но и возвысить нашу державу превыше времён Сулеймана Законодателя.

Дозволь предложить тебе неожиданный ход: заключить мир с австрийским императором. Я знаю, многие в диване назовут это слабостью. Но это не так, это только увеличит нашу силу. Мы сознательно развяжем себе руки на западе, чтобы ударить там, где враг нас не ждёт.

Пока наши лучшие полководцы штурмуют венгерские крепости, португальцы под властью своего испанского короля грабят мусульманские берега в Индии и на островах Пряностей. Они забирают золото, которое должно наполнять твою казну. Наш настоящий враг сейчас — не только император австрийцев в Вене, но и король в Мадриде, Габсбурги как единая сила. У них две головы и два жала: одно в Европе, другое в Азии. Мы остановим поток серебра, который идёт к ним благодаря португальским портам в Гоа и Малакке.

Вот мой план, о Султан. Мы заключаем мир на Дунае. Перебрасываем инженеров, артиллеристов и войска в Суэц и в Йемен. Там будем строить флот, не только галеры, беспомощные в океане, но и большие парусные корабли как у франков. Генуэзские мастера готовы работать на нас за золото, а арабские лоцманы знают ветра и течения Индийского океана лучше любого португальца.

У вас уже есть на востоке верный союзник — султанат Ачех на Суматре. Его молодой правитель, Искандар Муда, рвёт и мечет, глядя, как португальцы запирают его порты и грабят его купцов. Он готов дать нам всё: базы, корабли — лишь бы мы помогли вышвырнуть неверных из Малакки. Этот порт — ключ ко всем морям востока. Вся торговля пряностями, что идёт с Молуккских островов, с Явы, с Суматры, потечёт через наши руки. Золото наполнит казну так, что можно будет снизить налоги с усталого народа империи.

И именно там, за островами Пряностей, есть земля дальше на юге, где создали эликсир, что вернул тебе здоровье.

Франки уже приходили туда. Они охотились на живущих там созданий, как на диких зверей. А ты, Повелитель правоверных, можешь поступить иначе.

Если твой флот бросит якорь у тех берегов и твои люди возведут там крепость, вот что обретёшь ты. Во-первых, собственный источник лекарства, которому нет цены. Мы узнаем секрет его изготовления, и нам не будет нужды покупать его за бешеные деньги, а владеть им по праву хозяина. Во-вторых, новый народ. Если твои послы придут к ним с уважением, предложат защиту и дружбу, они увидят разницу между тобой и франками. И тогда новая земля примет ислам и склонится перед твоим именем. Её народ будет молиться за тебя, а воины — сражаться под твоими знамёнами. И пусть франки знают, что у тебя есть там крепость. Пусть видят твои корабли у тех берегов, что власть твоя простирается так далеко, как не снилось ни одному из их королей.

Этот план ослабит не только испанского короля, но и персидского шаха. Пока он будет ждать нас под Багдадом, мы зайдём к нему с другой стороны — через океан, через союз с индийскими правителями, через контроль над торговлей, которая кормит его казну. Он останется один, окружённый нашими друзьями и эскадрами. И тогда перс будет на коленях просить мира на любых условиях.

О Султан, этот путь требует терпения. Он не даст быстрой славы, как взятие крепости приступом. Но через пять лет ты увидишь: казна полна, персидский враг ослаблен, а твоё знамя развевается над проливами, что столетия считались недосягаемыми.

Дай мне разрешение действовать. Позволь начать переговоры с австрийцами, отправить инженеров в Суэц, а послов — в Ачех, начать подбирать людей, храбрых духом, чтобы исполнить задуманное. И тогда история запишет твоё имя не просто как правителя, но как властелина морей, который вернул правоверным их законное богатство. Да укрепит Аллах твою власть и направит твои замыслы!

Великий визирь закончил свою речь и замер в поклоне, ожидая решения. Султан молчал, обдумывая услышанное. Но тот, кто знал Ахмеда, видел: глаза его горели. Предложение задело ту струну, что дремала в душе каждого правителя, — желание оставить след в истории, перешагнуть границы, доставшиеся от отцов.

Визирь не случайно упомянул о назначениях. В этом была самая суть османской силы, то, что отличало империю от чванливых европейских дворов, где знатность рода ценилась выше таланта. Здесь, в Стамбуле, дорога к высшим должностям была открыта каждому — турку, греку, англичанину, французу, славянину. Главное — преданность и способности. Многие из тех, кто вёл османские армии к победам и управлял огромными провинциями, родились христианами и лишь потом приняли ислам, чтобы служить Падишаху. Система девширме — налог кровью, как называли её христиане, — давала империи лучших из лучших, вырванных из нищеты и вознесённых к вершинам власти.

Именно такие люди и встанут во главе новой, океанской стратегии.

Турки уже пробовали превратить Индийский океан в османское озеро в середине XVI века. Тогда из Суэца выходили флоты, чтобы биться с португальцами у берегов Индии и Аравии. Но война на два фронта — в Средиземноморье и в Индийском океане — оказалась непосильной. Слишком далеко, слишком много сложностей со снабжением, слишком много сил требовали войны с австрийцами и персами.

Теперь в Стамбуле учли прошлые ошибки.

В портах Адена и Мохи закипела работа. Вместо привычных галер, непригодных для океанской качки, закладывали кили настоящих парусников — высокобортных, вместительных, способных месяцами не заходить в гавани. Строили быстро, не жалея денег. Генуэзские корабелы, готовые работать на любого заказчика, если платят золотом, охотно делились секретами. Лес везли из Индии — тик, не гниющий в солёной воде, не боящийся корабельных червей. Пушечных дел мастера отливали бронзовые орудия, которые могли спорить с португальскими, — во всяком случае, в это хотели верить те, кто отправлял флот в далёкий океан.

А из Ачеха приходили тревожные и одновременно обнадёживающие вести. Там, на Суматре, молодой султан Искандар Муда, едва вступив на престол, объявил войну португальцам не на жизнь, а на смерть. Его послы уже прибывали в Стамбул с дарами и мольбами о помощи. Турки ответили: на кораблях с красными знамёнами отправились к далёкому союзнику военные советники, литейщики, оружейники. Арсеналы Ачеха росли не по дням, а по часам. Португальские форты, казавшиеся неприступными, скоро должны были содрогнуться от залпов пушек, отлитых по османским чертежам.

Но самое важное дело поручили человеку, который знал о войне на море и на суше всё. Звали его Мехмед-паша. В миру, до того как принять чалму и ятаган, он носил славянское имя и родился где-то на далматинском побережье, в тех краях, где венецианцы и турки веками мерялись силами. Мальчишкой попав в отряд сборщиков дани, он прошёл все ступени: от новичка в янычарском корпусе до адмирала. Умел воевать и на суше, и на море, и там, где суша встречается с морем — в прибрежных болотах, в устьях рек, на скалистых берегах.

Именно Мехмед-паше предстояло решить главную задачу: закрепиться на таинственном южном континенте, о котором привозили смутные слухи купцы и мореплаватели. Создать там базу, наладить контакт с его обитателями, поставить их богатства на службу Османской империи.

В Адене грузили на корабли не только пушки и ядра. В трюмы укладывали тюки с товарами для подкупа и подарков — тонкие ткани, дамасские клинки, золотую и серебряную посуду, благовония. Вместе с солдатами и матросами плыли люди, умеющие говорить, договариваться, убеждать. Послы, купцы, разведчики, а ещё — инженеры и архитекторы, которым предстояло на пустом берегу возвести крепость, достойную имени падишаха, и порт, способный принять океанские корабли. И те, чья задача была особой, — учёные мужи из медресе, знатоки Корана и права, способные вести долгие беседы о вере и привести заблудших к свету ислама. Если на той земле действительно обитает народ, не знающий Аллаха, то привести их к истинной вере — долг, угодный Всевышнему. А новообращённые, как известно, становятся самыми верными подданными.

Экспедиция готовилась в глубокой тайне. Европейские резиденты в Стамбуле строили догадки, но истинного направления удара не знал никто. Одни говорили, что турки готовятся к новому походу на Иран. Другие — что флот пойдёт к берегам Мадагаскара. Третьи — что всё это лишь слухи, а на самом деле армия двинется на Эфиопию.

До португальцев в Гоа доходили смутные слухи о какой-то активности в Красном море, но они отмахивались: султан вечно что-то строит в Суэце, а до Индийского океана у него руки не доходят.

Долог был путь через океан. В Ачехе флот передал союзникам часть войск, инженеров и пушек для предстоящего штурма Малакки. Взамен на османские корабли поднялись люди ачехского султана, привычные к местному климату — те, кому предстояло строить крепость и стать костяком её будущего гарнизона. С ними погрузили и припасы, лошадей и даже одного боевого слона, подаренного султаном Искандаром Мудой. Громадный зверь, по замыслу, должен был поразить воображение туземцев: увидев такое, они скорее согласятся на мир и перейдут в ислам.

Дальнейший путь лежал на юго-восток. Океан встречал по-разному — ласковым штилем и яростными штормами. Лошади, привыкшие к твёрдой земле, тяжело переносили качку. Несколько самых слабых не выдержали перехода; их туши пошли на прокорм команде.

Наконец впереди показалась земля. Мехмед-паша, посовещавшись с капитанами и инженерами, принял решение не высаживаться сразу на сам материк. В нескольких милях от берега лежал остров, отделённый от материка узким, но глубоким проливом. Крепость решили заложить там. Пролив станет естественной преградой — если с аборигенами не удастся договориться по-хорошему, у османов будет время подготовиться к обороне. А если договориться получится, остров станет воротами на материк, местом торговли, встреч, обмена послами и проповедниками.

Инженеры зорко оглядывали берег. Лес подступал почти к самой воде — высокие невиданные деревья с узловатыми стволами и жесткой листвой. Мехмед-паша приказал рубить первые стволы для частокола. Тут же выяснилась первая трудность. Дерево оказалось твёрдым, как кость. Топоры вязли в нём, оставляя лишь неглубокие зарубки. Когда же несколько стволов всё-таки повалили и попытались расколоть на колья, работа пошла на удивление легко. Дерево кололось ровно, почти само расходилось под клиньями. Но радость была недолгой.

— Гляньте-ка, — позвал один из мастеровых.

На свежерасколотых плахах, там, где дерево уже начало подсыхать на ветру, проступили тонкие, волосяные трещины. Через день они стали шире. Ещё через два — колья, заготовленные для частокола, рассохлись так, что в щель можно было просунуть палец.

— Из этого частокол не поставишь, — доложил главный инженер. — Нужно искать другое дерево.

Мехмед-паша выругался сквозь зубы.

— А ну его к шайтану, — решил он. — Ставим земляные укрепления. Рвы, валы. Лес — только на ворота и башни, где без дерева не обойтись. И чтоб к завтрашнему вечеру первые работы закончили.

Инженеры развернули чертежи. Земляные валы — дело привычное. Роется ров, земля из него насыпается валом позади, укрепляется дёрном, кольями. Получается стена, которую не взять с наскока. А пока солдаты копают, разведчики осмотрят берег — найдут дерево, которое не трескается, и камень для долговременных стен.

За три дня вал вырос в человеческий рост. Перед ним — ров, неглубокий пока, но широкий. За валом — площадка для пушек, для казарм, для складов. Крепость обретала очертания.

Кормить прибывшую ораву было непросто. Припасы, взятые из Адена и пополненные в Ачехе, таяли на глазах. Мехмед-паша приказал отправлять охотничьи партии.

Возвращались не с пустыми руками. Прыгающий как тушканчик зверь только раз в сто больше, которого османы видели впервые, оказался съедобным. Мясо его напоминало оленину, только жилистее. Странные птицы, похожие на гигантских кур, попадались редко, но меткая стрела или пуля брали и их. Ящериц, размером с небольшую собаку, поначалу брезговали, но голод — не тётка, жарили и их. Мясо оказалось белым, нежным, чем-то напоминавшим цыплёнка.

С морем было проще. Рыбаки закидывали сети с лодок и прямо с берега — рыба шла косяками, непуганая, глупая. Её солили, вялили, коптили, варили из неё похлёбку. Иногда попадались черепахи — их мясо считалось лакомством, а панцири откладывали: в Стамбуле за такие платили хорошие деньги.

К исходу второй недели стало ясно: с голоду не умрут. Местная флора и фауна кормила османов не хуже, чем родные края. Оставалось только работать дальше.

Пока одни строили и охотились, другие занялись привезёнными с собой животными.

Слон, огромный, морщинистый, с маленькими злыми глазками, стоял на берегу и с явным интересом тянул хобот к незнакомым кустам. Погонщик, суматранец, не решался давать ему местную зелень — вдруг яд? Мехмед-паша велел пока кормить слона тем, что привезли с собой.

Лошадей, низкорослых суматранских пони, решено было не держать в стойлах на привозном зерне — слишком много уходило запасов. Для них выжгли участок за будущей крепостью. Огонь прошёл по сухому кустарнику, оставив чёрную, дымящуюся землю. Через несколько недель здесь должна была пойти молодая трава, а пока лошадей кормили тем, что удавалось накосить в низинах.

Тем временем разведчики уходили вдоль побережья и вглубь острова. Возвращались с одним и тем же: ни людей, ни их следов нет.

На материке, за проливом, тоже пока никого не видели. Но туда ходить пока не рисковали — слишком далеко, слишком опасно.

— Тем лучше, — сказал Мехмед-паша, выслушав доклады.

Инженеры тем временем копали колодцы. Рядом с ними закладывали огороды. Привезённые с собой семена риса, овощей, бобовых ссыпали в разрыхлённую почву, поливали водой из свежих колодцев.

Крепость росла на глазах. День за днём, бревно за бревном, камень за камнем. Временные стены уже стояли, каменные поднимались медленно, но верно. Рвы перед ними выкопали сразу, глубиной в человеческий рост, — пусть сухие, но препятствие.

Мехмед-паша, обходя стройку вечерами, думал о том, что франки когда-нибудь узнают об этой крепости. И тогда начнётся война не на жизнь, а на смерть. Но пока у него было время. Время строить, время запасать, время готовиться.

Но крепость была лишь половиной дела. Мехмед-паша приплыл сюда не для того, чтобы сидеть за стенами и высматривая франков в море.

— Пора, — сказал он, собрав капитанов и инженеров. — Стены уже стоят, от внезапного нападения отобьёмся. Теперь надо понять, кто здесь живёт и где искать этих… эльфов.

Небольшие корабли — те, что помельче, — уходили вдоль побережья на восток и запад. Им было велено держаться в виду берега, заходить в каждую бухту, высматривать дымы, тропы, любые следы человека — или того, кто здесь живёт вместо человека. Штурманы старательно зарисовывали очертания береговой линии, отмечали глубины, опасные рифы, удобные для высадки места. Австралия медленно ложилась на бумагу.

На сушу уходили отряды по два-три десятка человек вглубь острова и на материк отрядами по два-три десятка. На случай встречи с хозяевами этих земель Мехмед-паша разработал целый церемониал. Не набрасываться, не хватать, не убивать. Подходить медленно, показывать пустые руки, раскладывать на земле подарки: ткани, ножи, бусы, зеркальца — всё, что брали с собой для таких случаев. Если ответят миром — слать послов с дарами побогаче. Если нападут — отступать к крепости, но без лишней крови. Война с теми, чья плоть тебе нужна, — глупость. Союз — вот что принесёт настоящую выгоду.

— Запомните, — наставлял Мехмед-паша. — Нам нужна не война. Нам нужны они сами. Живые, здоровые, дружественные. Если мы придём к ним с мечом, они разбегутся, а если они станут нашими союзниками, если примут ислам, если увидят в нас защитников от португальцев, которые охотились на них как на зверей, — тогда мы получим всё. И их кровь или из чего там они эликсир делают, и их землю, и их души.

Разведчики уходили вглубь неизведанного континента. А крепость на острове ждала и готовилась к приёму гостей. Любых, и врагов, и друзей.

Глава 18: Битва янычар с кенгуру

Мехмед-паша восседал на своём Буцефале — так командующий с иронией именовал суматранскую лошадку, едва превосходившую размерами осла. Рядом гарцевали телохранители на таких же низкорослых, но выносливых пони, и вся эта кавалькада вызывала у паши невольную усмешку. Особенно когда память возвращала Шаркана — арабского жеребца, оставленного в Стамбуле. Тот был подарком самого египетского паши: серебристо-белый, с тонкими, как у газели, ногами, широкой грудью и глазами, полными огня. Шаркан носился по ипподрому так, что ветер свистел в ушах, а грива развевалась боевым знаменем.

Глядя на нынешнего «скакуна», Мехмед-паша только вздыхал. Но арабские кони, гордость турецкой кавалерии, в трюмах дохли как мухи — нежные, чистопородные, они не выносили качки, сырости и вонючего сена. А эти низкорослые, лохматые, с широкими копытами зверьки, которых ачехцы дали туркам, оказались на удивление живучими. Их предки тысячелетиями паслись в джунглях и на болотах, жрали что попало и не знали стойла. Вот и пришлось командующему экспедицией гарцевать на ослоподобном пони. Статус обязывал: командир не может ходить пешком, как простой матрос. Можно было бы, конечно, воссесть на слона — серая махина с длинным носом выглядела внушительно, но паша пока не доверял этому чудищу. Слон — он слон и есть: наступит ненароком, и поминай как звали.

Вдруг в лагере начался галдёж. Бровь паши недоумённо поползла вверх. Что за вольности в военном лагере, когда до сигнала «отбой» ещё далеко? Мехмед-паша уже открыл рот, чтобы рявкнуть на нарушителей дисциплины, но бровь взлетела ещё выше, когда показался виновник переполоха.

Местное прыгающее животное скакало на двух задних ногах, притом на редкость резво. Огромный самец метался по лагерю, уворачиваясь от десятков рук. Ростом с человека, с длинными, мускулистыми руками и мощными ногами — он был во много раз крупнее тех, что попадались раньше. Все разом бросили работу и с жутким шумом принялись ловить пришельца.

Крики «Живьём брать прыгающего козла!» и «Лови тушканчика, подарим султану!» неслись со всех сторон. Зрелище было до слёз забавным. Вот один из янычар встал перед прыгуном, расставив руки, и тут же получил мощный удар в живот — боец покатился в пыль, вызвав взрыв хохота у товарищей. Другой попытался ухватить зверя за хвост, но лягающийся гигант отправил незадачливого охотника в полёт — тот отлетел в сторону, как тряпичная кукла. Третий, самый сообразительный, набросил на шею животного аркан, но пленник рванул так, что чуть не вырвал верёвку из рук. Четверо солдат повисли на другом конце, удерживая добычу, пока остальные набрасывали новые петли. Наконец возмутитель спокойствия был пойман, повален на землю и крепко-накрепко связан.

Толпа сгрудилась вокруг, разглядывая удивительное создание. Кто тыкал в него пальцем, кто пытался потрогать шерсть, кто спорил, съедобное оно или нет.

Мехмед-паша тоже проявил любопытство. Командующий спешился с Буцефала, передал поводья слуге и, сопровождаемый телохранителями, направился к толпе. Солдаты почтительно расступились, открывая взгляду поверженного зверя.

Да, зверь был необычный. Ростом с человека, серо-коричневая шерсть, длинные задние лапы, мощный хвост, которым он опирался о землю, и маленькая голова с настороженными умными глазами. Мехмед-паша сразу оценил диковину: такой подарок молодому султану Ахмеду придётся по вкусу. Живой зверь с края света — это тебе не золотая посуда и не дамасские клинки.

Командующий уже открыл рот, чтобы отдать распоряжение, как вдруг поймал себя на другой мысли. Горькой, как полынь.

Да, визирь Соколлу ловко придумал спровадить его подальше — дальше, чем когда-либо отправлялся хоть один из подданных Османской империи. С глаз долой, из сердца вон. Пусть, мол, этот выскочка, выкрест, возомнивший себя великим полководцем, погниёт где-нибудь в океане, подальше от дворцовых интриг и от ушей падишаха. Мехмед-паша усмехнулся про себя. Ничего. Этот упрямец ещё покажет, что с ним так просто не справиться. Когда паша вернётся с победой, закрепив за Турцией огромные земли, и привезёт волшебный эликсир, кое-кому из дивана придётся несладко. А кое-кто, может быть, и получит от Повелителя шёлковый шнурок, чтобы удавиться.

Мехмед-паша тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и повернулся к писарям.

— Зверя держать на привязи, — приказал командующий. — Обеспечить водой и кормом. Выясните, что ест. И соорудить загон, чтобы не убежал. Если сдохнет — шкуру спущу.

Команда засуетилась вокруг пленника, а Мехмед-паша подозвал летописца экспедиции, Ибрагима эфенди из Алеппо — учёного мужа с длинной седой бородой и живыми внимательными глазами.

— Ибрагим-эфенди, — паша указал на зверя. — Опиши нам этого гостя. Да так, чтобы когда в Стамбуле прочтут, все ахнули.

Летописец улыбнулся в бороду, достал кожаную тетрадь, остро отточенный калам и устроился поудобнее. Он долго разглядывал связанное животное — водил пальцем по воздуху, будто измеряя пропорции, шевелил губами, подбирая слова. Потом медленно, с чувством, вывел первую строку.

— Сичран, — пробормотал он себе под нос. — Прыгун. Хорошо звучит по-нашему.

Вокруг уже собралась толпа любопытных. Солдаты заглядывали через плечо, пытаясь разобрать каракули, но Ибрагим-эфенди писал быстро и не обращал ни на кого внимания.

Много лет спустя, когда этот дневник ляжет в основу знаменитого на весь мир труда «Китаб аль-Иктишаф» — «Книга Открытий», — именно эти строки будут переписывать десятки раз, добавляя к ним новые наблюдения, рисунки, карты. Учёные из Каира и Багдада, Лондона и Парижа будут спорить, существует ли на самом деле этот зверь или это выдумка старого путешественника. А тогда, в тот самый день, Ибрагим-эфенди начал составлять первое описание кенгуру:

«В году 1018-м хиджры, в месяц раджаб, когда мы уже заложили крепость на островах Тиви, случилось в лагере нашем великое смятение. Ибо ворвался в стан зверь невиданный, доселе никому из правоверных незнакомый. Ростом он с осла доброго, но на двух ногах скачет, хвостом своим мощным о землю опираясь, словно бедуин на посох. Шерсть на нём мышиного цвета, а голова — заячья, с ушами небольшими и глазами быстрыми. Лапы передние короткие, но жилистые, и когти на них, словно у медведя, только меньше. А задние лапы — вдвое длиннее передних, и силой такой обладают, что одного нашего янычара, на пути его вставшего, в пыль опрокинули. Имя ему Торбалы Сичран, ибо в утробе у самок, как потом узнали, есть природная сума, куда детёнышей своих прячут, словно купец монеты в кисет. И поняли мы, что диковин сих в земле сей будет много, ибо сам Всевышний создал здесь тварей, каких ни в Румѐлии, ни в Арабистане, ни даже в Индостане не видывали».

Глава 19: Шпион японских эльфов

В совете участвовали восемь — шестеро моих воинов, я и Риччи. Легат, ещё не до конца оправившийся после бессонной ночи и спешного перехода на лодке, выглядел встревоженным. Он сразу перешёл к делу:

— Что это рвануло два раза, Аэрандир? Я слышал взрывы даже на нашей стоянке.

Я объяснил коротко, без прикрас. Наши соотечественники, те, что тысячу лет жили среди людей из-за старых распрей, буквально из-под носа выкрали принца. Уничтожили два голландских корабля. Вести переговоры на месте отказались, хотя у меня были все полномочия от королевы. Теперь встреча назначена в Японии.

— У меня к вам, легат, два вопроса, — сказал я. — И они связаны. Первое: можем ли мы использовать захваченный голландский корабль? Хватит ли у нас людей, чтобы им управлять? Второе: насколько реально доплыть на нём до Японии?

Риччи посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом спросил осторожно, будто взвешивая каждое слово:

— Вы убили всю команду?

— Нет. Только тех, кто был на верхней палубе. Остальных мы... скажем так, лишили сознания. Средство сильное, возможно, многие не выживут.

Легат задумался. Я видел, как он перебирает в уме варианты, оценивает риски. Наконец ответил:

— Для большого корабля нужно много матросов. Думаю, голландцы согласятся работать, чтобы сохранить себе жизнь, особенно если предложить хорошие условия. Золото, например. Не скажу, что уверен в полном успехе, но если вы внушите им страх... — Он кивнул в сторону моря, где ещё не осел дым над местом гибели двух судов. — Два уничтоженных корабля с их товарищами — хороший пример того, что ждёт непокорных. Я выделю несколько своих людей вам в помощь. Мне, конечно, без них будет непросто, но думаю, мы справимся.

Он говорил осторожно, когда речь зашла о Японии.

— Путь неблизкий, но знакомый. У нас там есть люди. Ничего невозможного нет. Даже с таким количеством матросов. Меня скорее волнует поведение команды, чтобы им не пришло в голову устроить мятеж.

Я посмотрел на своих товарищей. Они молчали, но молчание это было красноречивее любых слов. Наконец Сэлигор, наш лучший следопыт, подал голос:

— Мы не знаем, чего ждать от детей Пустоты. Что они не разучились сражаться, мы видели. Нас мало, сколько их — неизвестно. Так же как и их истинные цели. Хорошо бы прийти на встречу с большей силой.

Я задумался. В его словах был резон. Непосредственная угроза смерти принца отодвинулась — раз его не убили сразу, а согласились обсуждать судьбу, значит, он им нужен живой. Затягивать встречу не стоило, но и нестись сломя голову в ловушку — тоже.

— То есть ты предлагаешь вернуться домой, взять подкрепление и появиться в Японии с большим числом воинов?

— Да. Это было бы разумно.

Я кивнул. Решение созрело быстро, как это бывает, когда выбора нет, а есть только разные степени риска.

— Хорошо. Тогда не теряем времени. Вы все — на корабль. Приводите в чувство тех из команды голландцев, кто выжил. Объясним им, что и как. Кто не согласится на наши условия — будет ликвидирован. Они должны понимать ситуацию, в которой оказались. Легат, вас я тоже прошу проследовать с моими братьями. Вы лучше всех сможете объяснить пленным, что нужно соглашаться. Размер вознаграждения оставляю на ваше усмотрение. Мне же нужно известить королеву о судьбе сына, рассказать, что в игру вступили наши соотечественники, и попросить подготовить бойцов к нашему прибытию.

Риччи посмотрел на меня удивлённо, он явно не понимал, как я собираюсь с кем-то общаться на таком большом расстоянии, но, видать, решил вопросы отложить до более подходящего момента.

Все сразу принялись за дело, готовясь к отплытию к трофейному кораблю. А я пошёл искать место силы, где мог бы поговорить с королевой.

Нашёл подходящий участок у подножия высокой дюны — большой, чистый, лишь кое-где валялись обломки раковин да сухие водоросли. Я опустился на колени и принялся расчищать его ладонями, смахивая мусор, выравнивая поверхность. Песок был мелкий, почти пыль, и легко поддавался.

Когда площадка была готова, я достал из сумки палантир.

Тяжёлый шар из чёрного обсидиана, гладкий, как лёд, и тёплый, как живая кожа. Внутри него, в самой глубине, начинал пульсировать слабый, едва заметный свет. Я положил палантир в центр расчищенного круга и начал чертить знаки вокруг него.

Первый — круг, очерченный указательным пальцем правой руки. Палец оставлял в песке глубокую, ровную линию, которая светилась слабым голубоватым огнём, прежде чем погаснуть. Второй — знак обращения, похожий на раскрытую ладонь с тремя пальцами. Третий — знак пути, волнистая линия, уходящая от центра к внешнему краю круга. Четвёртый — знак закрытия, без которого ритуал мог выплеснуться наружу и выдать тайны разговора.

Каждый знак давался нелегко. Магия текла из меня, уходила в песок, в камень, в воздух. Я чувствовал, как силы покидают тело. Это было не опасно, но неприятно. Руки слегка дрожали, когда я выводил последнюю черту.

Я положил ладони на палантир и закрыл глаза.

Сознание провалилось в тишину.

На миг я потерял ощущение собственного тела — ни рук, ни ног, только темнота и гулкое биение сердца где-то далеко внизу. Потом темнота начала светлеть, и в ней проступили очертания.

Сначала я увидел её глаза. Огромные, тёмные, с серебристыми искрами в глубине. Глаза королевы смотрели на меня сквозь пространство, сквозь океан, сквозь тысячи миль, что лежали между нами. Потом проступило лицо — бледное, прекрасное, с тонкими морщинами у губ. Века правления не проходят даром даже для эльфов и оставляют свои шрамы.

— Аэрандир, — голос её звучал тихо, но отчётливо, будто она стояла рядом. — Ты жив. Это уже хорошо.

— Жив, Ваше Величество. И принц тоже. Но не всё идёт по плану.

Я рассказал всё коротко, без прикрас. О захвате корабля, о том, что мы нашли принца, но тут же потеряли. О рыжих эльфах, о взрывах, уничтоживших два голландских судна. О переговорах, которые были отвергнуты, и о встрече, назначенной в Японии.

Королева слушала молча. Только глаза её становились всё темнее, всё глубже.

— Дети Пустоты, — сказала она, когда я закончил. — Явемуси. Значит, выжили, да ещё и корабли сохранили.

— Да, Ваше Величество. И с ними были люди, которых научили своему боевому искусству.

— Неожиданно. Я была уверенна, что кто-то из них выжил, — голос королевы стал тише, словно она говорила сама с собой. — Но чтобы они сохранили корабли... Это многое меняет.

Она замолчала на мгновение.

— Твой план разумен, Аэрандир. Возвращайся и бери подкрепление. Иди в Японию с силой, которой они не смогут пренебречь. Я подготовлю воинов. Сколько тебе нужно?

— Чем больше, тем лучше, Ваше Величество. Мы не знаем, сколько их. Но если у них есть корабли и союзники-люди, одной семёрки будет мало.

— Ты получишь столько, сколько смогут дать три королевства. — Голос королевы стал жёстким. — И не только воинов. Я дам тебе золото. Много золота. Это будут не просто переговоры, Аэрандир. Пора самим преподносить сюрпризы. Надо нанять людей, много людей, хорошо владеющих оружием, и тогда посмотрим, кто будет диктовать условия.

— Я понял, Ваше Величество.

— Тогда не мешкай, возвращайся.

— Скоро буду, — ответил я.

Связь оборвалась.

Я открыл глаза. Сидел на песке, тяжело дыша, будто пробежал десяток миль. Песок вокруг амулета почернел, знаки почти исчезли, стёртые ветром. Поднял камень — он был холодным и тёмным, свет внутри погас. До следующего раза.

Когда я вернулся на лодке к захваченному кораблю, работа там уже вовсю кипела. Людей вытаскивали из трюма, пытались привести в чувство. Тех, кто уже не подавал признаков жизни, укладывали к покойникам. В ком ещё теплилась жизнь — вливали противоядие и клали в сторону, к таким же счастливчикам.

Надо отдать должное — моряки оказались крепкими. Умирать просто так не хотели. Но всё же, не считая убитых клинками на верхней палубе, треть команды отравления не перенесла. Многое зависело от того, сколько отравы надышался человек и где именно в трюме находилось его лежбище.

Среди выживших оказался и корабельный кот. Тоже надышался дыма, но, судя по всему, должен был поправиться. Когда ему влили в рот противоядие, он очнулся и явно не пришёл в восторг ни от своего состояния, ни от того дерьма, что залили в глотку. Попытался брыкаться, избавиться от лекарства, но сил не хватило. Пришлось глотать. Так что, скорее всего, выживет. Другим животным повезло меньше.

Над кораблём, который и без того пах не особенно приятно, висело облако вони от мочи и кала — отравленные и живые, и мёртвые избавлялись от содержимого своего живота. Радовало одно: не нам это всё убирать.

Мы осмотрели корабль, собрали оружие — огнестрельное и холодное. Арсенал получился внушительным. Риччи и его люди помогли определить лучшие места для хранения, разобрались с содержимым трюмов. Съестных припасов было достаточно, пресной воды команда тоже успела набрать. Оставалось решить два главных вопроса: что делать с трупами и как поведут себя голландцы.

Покойников решили пока оставить. Для воспитательного эффекта. Пусть голландцы сами решают, что делать со своими мёртвыми товарищами.

Ночь выдалась бурная. Большая часть налётчиков на наше поселение отошла в мир иной. Ярко и с грохотом. Два судна взорваны. Принц похищен повторно — это становилось уже привычным. Часть пленных освобождены, а часть похищена вместе с принцем. Но, по крайней мере, их там не съедят. Эльфы до такой мерзости точно не опустятся. Надеюсь. И главная новость: объявились Дети Пустоты — ямабуси, сторонники убитого короля, со своими явно далеко идущими планами. Судя по тому, что у них есть эльфийские корабли и люди-воины, время они провели куда рациональнее, чем мы.

Пробуждение от беспамятства для голландцев оказалось тяжёлым.

Представьте: вы засыпаете на своём корабле. Погода отличная, еда и вода — лучшего и желать нельзя. В трюме груз, который сделает вас богачом. А просыпаетесь — всё иначе. Корабль захвачен, вы в плену у эльфов, у которых есть все основания вас убить самым жестоким образом. Половина команды мертва. Вы же — в числе счастливчиков, у которых есть шанс отправиться за ними следом, но гораздо более болезненно. А два других ваших корабля исчезли неизвестно куда. Сбежали? Захвачены? Уничтожены? Неизвестно.

Вместе с эльфами — ваши заклятые враги, католики, испанцы и португальцы. Даже если вас не убьют, скорее всего, свои дни вы закончите на галере или в какой-нибудь шахте, добывая руду для короля Филиппа Испанского.

Когда голландцы более-менее пришли в себя, проблевались и перестали походить на утопленников, настало время Маттео Риччи. Его помощники зычно потребовали тишины и внимания к тому, что скажет «сраным еретикам» святой отец.

Легат прокашлялся и начал речь.

Я не знал языка, на котором он изъяснялся с пленными, поэтому не знаю точно, что он говорил. Но по лицам голландцев видел: сначала он обрисовал их положение в самых мрачных красках. Явно затронул и религиозную сторону — имя Иисуса Христа звучало не раз. А потом, убедившись, что цель достигнута и голландцы в отчаянии, он дал им надежду.

Видеть, как разительно меняются эмоции на лицах людей, было... забавно. Даже ребёнок-эльф в сто крат лучше умеет держать себя и не позволять чувствам отражаться на лице.

А потом я с удивлением понял: начался торг.

Какой-то здоровенный бородатый бугай со светлыми волосами и пышной бородой осторожно, но настойчиво спорил с Риччи. Некоторые слова я узнавал — речь шла явно о деньгах. Забавно. Находясь на краю гибели, они способны думать о презренном металле. Это было выше моего понимания.

Наконец соглашение заключили, и легат подошёл ко мне.

— Ваши предложения приняты, — сказал он. — Матросы и солдаты согласны заключить контракт. Обязуются верой и правдой исполнять работу. За что получат соответствующую плату.

— Сколько? — спросил я.

Риччи назвал сумму в эскудо. Пришлось выяснять, что это такое и сколько это в золоте. Оказалось, что хотя и прилично, но вполне терпимо, хватало даже того металла, что у меня был с собой. О том как мы с легатом обсуждали меры веса, что такое деньги и прочее, это отдельный и очень интересный вопрос.

— Но нам нужно обговорить правила, — продолжил он. — Порядок службы, дисциплину. Сейчас они под впечатлением страха и вида мёртвых товарищей. Но кто поручится, что через месяц они не попытаются нас перебить? Меня и моих людей выбросить за борт, вас убить и засолить или рассадить по клеткам. Чтобы потом продать вас и стать невероятно богатыми. Золото — это сильный соблазн. А когда его много, этот соблазн становится почти непреодолимым.

— Я думал об этом, — ответил я. — Думаю, время от времени будет полезно показывать им наши боевые навыки. Что-нибудь зрелищное. Чтобы знали своё место. В крайнем случае, кого-то придётся и ликвидировать. Для острастки, чтобы знали своё место.

Риччи вздохнул.

— Жестоко, но разумно. В конце концов, они — еретики и бунтовщики против своего монарха. Но постарайтесь не переусердствовать. Люди, загнанные в угол, способны на отчаянные поступки.

— Я знаю, — кивнул я. — Но и они должны знать, что неповиновения мы не потерпим и пощады второй раз не будет.

Мы ещё немного обсудили детали — расписание вахт, хранение оружия, питание. Потом легат ушёл к голландцам объявлять условия, а я спустился в трюм.

Туда, где в клетке, из которой совсем недавно вышел принц, теперь сидел новый обитатель.

Когда я увидел, кто именно из людей сопровождал похитителей и составлял команду эльфийских кораблей, мне не составило труда узнать у Риччи, что это японцы. Жители страны, куда нас пригласили на переговоры и где, судя по всему, обосновались Дети Пустоты, или по-эльфийски «явемуси».

Точный перевод с эльфийского этому слову подобрать трудно. Примерно оно означает «порождение Пустоты», «плод Пустоты», «появившийся из Пустоты». Ближе всего по духу — Дети Пустоты. Это эльфийский радикальный орден, добивавшийся доминирования нашей расы на всей планете. Я когда-то был близок к его основателям. Мне были понятны их логика и стремления, но отталкивала нетерпимость к иным мнениям. Фанатизм — не совсем эльфийское качество. Обычно мы смотрим на мир спокойнее. Внешнее соблюдение традиций и ритуалов при внутренней свободе. Мы как одинаковые сосуды с разным наполнением. Именно покушение на внутреннюю свободу и оттолкнуло от ордена и короля Каламона большую часть народа. Что, как теперь выясняется, имело самые серьёзные последствия не только для них, но и для всех.

Свои соображения насчёт японцев я рассказал братьям. Мы все обучались боевым искусствам по одним методикам, так что знали, что искать. Специфические тренировки оставляют одинаковые следы — и на теле эльфа, и на теле человека. Мы внимательно осмотрели всех, кто составлял команду голландского корабля. Наконец одному из нас повезло, и нужный человек был найден.

Сомнений не оставалось. Об этом говорило не только его тело, но и некоторые предметы, обнаруженные при нём.

Сейчас я смотрел на него сквозь решётку клетки. Он постепенно приходил в себя, и настало время задать вопросы — пока его разум ещё затуманен и защита спит. В своём боевом искусстве он не продвинулся очень далеко — иначе не дал бы себя отравить. Но преподнести неприятные сюрпризы мог. Надо отдать должное: готовили его хорошо. Об этом говорили суставы, мышцы, рефлексы и множество других признаков. Со временем он мог бы стать хорошим бойцом. Если доживёт.

Я достал маленький флакон, аккуратно капнул одну каплю в его приоткрытый рот. Снадобье начало действовать почти сразу. Оно вводит в состояние, когда человек видит вокруг только друзей и начинает болтать без умолку, выдавая такие секреты, какие не выпытать самой жестокой пыткой.

Веки его дрогнули. Он задвигался, пытаясь сфокусировать взгляд. Наконец открыл глаза — мутные, бессмысленные.

Я приблизил своё эльфийское лицо к решётке, чтобы он чётко видел меня, и спросил:

— Ты меня слышишь?

Голос мой звучал мягко, убаюкивающе. Так говорят с теми, кому доверяют. И задал я вопрос на эльфийском языке. Если он правильно ответит на вопрос, то значит ошибки нет и мы поймали шпиона Детей Пустоты.

— Да, господин, — ответил он.

Голос был ровный, без тени сомнения. Хорошо. Он уже там, где ему кажется, что он в безопасности, среди своих.

Я решил играть роль его наставника. Того, кто имеет право спрашивать.

— Ты выполнил то, что тебе было приказано?

На лице его мелькнула тень беспокойства. Видимо, вопрос задел что-то, что и в этом состоянии тревожило.

— Не всё, господин.

Я нахмурился, будто недовольный, но не слишком строго.

— Рассказывай. Я хочу знать, что тебе помешало.

И он начал рассказывать.

Глава 20: Турки и мегалания

На рассвете, едва солнце позолотило верхушки эвкалиптов, небольшой отряд турецких разведчиков отчалил от островной крепости. Две лодки, полдюжины всадников на низкорослых суматранских пони, запас воды на день и приказ: обследовать побережье материка, присмотреть удобные места для будущей высадки — есть ли бухты, места, удобные для стоянки, источники воды и следы эльфов.

Пересекли пролив без приключений. Держались ближе к берегу, высматривая подходящее место для высадки. Наконец заметили прогал — деревья расступились, открывая пологую песчаную отмель, за которой начиналась равнина, поросшая жёсткой травой и редкими кустарниками. Идеально для конного разъезда.

Высадились, вывели пони на твёрдую землю. Лошади, обрадовавшись твёрдой почве под копытами, всхрапнули и потянулись к траве. Двоих оставили при лодках — на всякий случай. Остальные, вскочив в сёдла, двинулись вглубь равнины.

Ничего примечательного не происходило. Те же эвкалипты вдалеке, та же жёсткая трава, те же странные прыгающие зверьки, шарахающиеся от всадников. Турки ехали осторожно, не углубляясь слишком далеко, примечая ориентиры — холм с тремя скалами, одинокое дерево с причудливо изогнутым стволом, русло пересохшего ручья.

И тут один из них осадил коня.

— Ай, смотрите!

Остальные подтянулись. Перед ними возвышалась куча — внушительное сооружение из песка, гнилых листьев и веток, похожее на холмик высотой в человеческий рост. Такие же кучи разведчики видели в Индонезии, на Суматре, где местные жители рассказывали, что сорные куры закапывают яйца в землю, чтобы те грелись от гниющих растений.

— Яйца, — выдохнул кто-то. — Тут должны быть яйца.

Глаза у всех загорелись. Свежие яйца на завтрак — это вам не солонина и не надоевшая рыба.

Принялись раскапывать. Работали кинжалами и руками. Куча подавалась легко, но внутри оказалось не совсем то, что ожидали. Вместо привычных куриных яиц — продолговатые, крупные, с ладонь размером, беловатые и на ощупь какие-то... кожистые. Не твёрдая скорлупа, а упругая, будто толстая кожа.

— Страус? — предположил один, вертя яйцо в руках.

— Какой страус, дурак, — отозвался другой. — У тех яйцы с твёрдой скорлупой, как у куриц, только толще. А это... на змеиное похоже.

— Змеи такие яйца не кладут, — встрял третий. — Змеи вообще яйца в кучи не закапывают.

Спор разгорался. Один предлагал забрать все и показать учёному арабу, мол, Ибрагим-эфенди разберётся. Второй настаивал, что надо попробовать тут же — вдруг вкусно? Третий прикидывал, сколько таких яиц влезет в лодку.

И тут из зарослей донёсся звук. Тяжёлый, хриплый выдох, будто кузнечные меха работали где-то совсем рядом. Потом треск веток. И ещё один выдох.

Османы замерли. Яйца выпали из рук.

Из леса, ломая кустарник, выдвигалась гора. Чешуйчатая, тёмно-бурая, с мощными лапами и огромной пастью, полной зубов. Длиной она была с добрую лодку, а то и больше. Ящер. Дракон. Чудовище из ночных кошмаров.

Глаза твари уставились на людей, потом на разорённую кучу, потом снова на людей. И в этих глазах была дикая ярость.

— Бежим! — заорал кто-то.

Турки бросились к лошадям. Яйца, кинжалы, шапки — всё полетело в сторону. Крики «Дракон!», «Иблис!», «Аллах, спаси!» смешались с топотом копыт и треском веток.

Оглядываться никто не смел. Сзади слышалось тяжёлое дыхание, треск и шипение. Мелькнула мысль, что ящер бежит быстрее лошади, но Аллах милостив — пони, на удивление, выжимали из себя всё, что могли. Близко знакомиться с ящером они хотели не больше всадников.

Лодки показались как нельзя кстати. В воду влетели, не разбирая брода, лошади шарахались, люди падали, вскакивали, гребли руками, лишь бы подальше от этого берега.

И только отплыв на безопасное расстояние, отдышавшись и пересчитав друг друга, они поняли, что все живы. Потные, трясущиеся, с выпученными глазами, но живые.

— Что это было? — прошептал кто-то.

Никто не ответил. В лодке лежало одно единственное яйцо, которое кто-то в панике всё время держал в руке. Оно закатилось под банку и угрожающе оттуда белело.

На берегу, скрытые тенью эвкалиптов, за этой сценой наблюдали двое. Это были эльфы.

Они не шевелились и наблюдали, как турецкие разведчики в панике улепётывают от разъярённой мегалании.

Когда последняя лодка скрылась за волнами, один из них, молодой, с едва заметной улыбкой, повернулся к старшему.

— Завтрак у этих чужеземцев не задался.

Старший, с длинными рыжими волосами, хмыкнул.

— Зато утро они провели весело и занимательно. Будет что рассказать внукам... если доживут.

Они ещё раз посмотрели на разорённую кучу, где гигантский варан, обнюхивая остатки гнезда, приводил его в порядок, и бесшумно растворились в чаще.

Глава 21: У эльфов секса нет

— У эльфов секса нет, — с расстановкой произнёс принц. — Как объяснил Риччи, у нас между полами отношения платонические, так это у вас европейцев называется.

— Платонические? — я уставился на него, пытаясь понять, шутит он или нет. — Ты хочешь сказать, что вы, эльфы, вообще этим не занимаетесь?

— Именно так. Он нам не нужен, поэтому у нас нет блуда и разврата.

— Погоди-погоди. — Я даже привстал со своего ложа. — А дети? Дети-то у вас откуда берутся? Не из капусты же?

— Не знаю, что такое капуста, — спокойно ответил Элронд. — Но дети у нас оттуда же, откуда и у всех.

— То есть секса у вас нет, но дети, которые без секса не бывают, у вас есть? — я потёр лоб, пытаясь осмыслить услышанное. — Это какой-то бред, принц. Ты меня разыгрываешь?

— Нет, Михил, — в его голосе появилась та мягкая, чуть снисходительная интонация, с какой взрослый объясняет ребёнку сложную вещь. — Просто я не всё тебе рассказал. Секс у нас есть, но просто длится он очень недолго, когда мы не совсем эльфы. В то время, когда мы перестаём быть... собой.

— В смысле — перестаёте быть собой?

— Понимаешь, наше тело устроено особым образом. С детства мы проходим через биоблокаду, через стимуляцию гипоталамуса. Организм развивается по другому пути. Он становится совершенным — вырабатывает вещества, которые лечат любые болезни. У нас раны заживают практически мгновенно, даже утерянные конечности и органы отрастают. Но при этом подавляется половая система. Вторичные признаки не формируются.

— Говори проще, — взмолился я. — Я в Лейдене на юриста учился, не на медицинском факультете.

Элронд чуть заметно улыбнулся.

— Проще? Мы остаёмся детьми. У женщин не растёт грудь, не бывает месячных. У мужчин не созревает семя. Волосы — только на голове. Так понятнее?

Я открыл рот. Потом закрыл. Потом открыл снова.

— Погоди... — голос мой почему-то сел до шёпота, как на уроке, чтобы не услышал учитель. — Ты хочешь сказать, что ты... что вы все эльфы-мужики... не хотите женщин?

— В физическом смысле? — уточнил принц. — Нет, не хотим. Только в платоническом, ну или в духовном если хочешь.

— Господи Иисусе... — я откинулся на спину и уставился в потолок, расписанный затейливыми узорами. — За что же вас так? Вы что, все монахи? Весь народ, целиком?

— Да, целиком, мы все идеальны, но мы не монахи.

— Идеальны? — я резко сел, чувствуя, как внутри закипает что-то среднее между ужасом и возмущением. — Идеально не трахаться? Да это же наказание! Про-кля-ти-е! Тебя прокляли, принц, вас всех прокляли, вот тебе крест! Если в моей жизни и было что-то стоящее, так это секс! И любовь нормальная, человеческая, а не эта ваша... платоническая! Риччи, этот итальянец. Он монах и папист — ему-то что? Он дал обет безбрачия, ему, конечно, нормально, когда кто-то не трахается. Вот он и придумал название какое-то красивое. Не знаю уж, причём тут Платон, у того точно дети были. Но лишать весь народ плотской любви — это чудовищно!

Я резко замолчал, отвернулся к чудесному эльфийскому окну и стал смотреть на волну чтобы успокоится.

В памяти всплыл свой первый раз. Сколько лет-то прошло и сколько мне тогда было? Эх, Анна-шалунья. А помнится так, будто вчера было. И все остальные разы тоже помнились. Давно же у меня не было женщины. Очень давно. Плоть отозвалась на эти мысли мгновенно, напомнив, как это хорошо — когда женщина есть. Я поспешно сменил позу, уставился на океан за прозрачной эльфийской стеной и постарался успокоиться.

Мысль о том, что можно прожить жизнь без секса, казалась чудовищной. Кастрация какая-то. Всегда было жалко евнухов.

Я покосился на принца. Он выглядел озадаченным — видно, моя реакция застала его врасплох. Но несчастным не выглядел. И на кастрата похож не был. Голос у него нормальный, глубокий. Чудной по-своему, но мужской. Может, я чего-то не понимаю? Или он всё-таки не человек, и у эльфов всё совсем по-другому работает?

Принц молчал, тактично давая мне время прийти в себя.

Наконец я решился продолжить.

— Ладно... То есть детей у тебя нет и не будет?

— Почему же? — Элронд чуть наклонил голову. — Я надеюсь, когда всё это закончится, когда выберусь из этой неприятной истории, обзавестись семьёй и детьми.

— Но как? — я уставился на него. — Ты же сам сказал — семя у вас не вырабатывается, а ваши женщины не могут зачать...

— Они могут. И я могу. Всё это приходит.

— Приходит? — я уже ничего не понимал. — С чего вдруг, не было и вдруг появилось?

— Когда мы считаем, что готовы стать полноправными членами общества и создать семью, мы подаём прошение старейшинам. Они рассматривают, и если признают, что да, эльф и эльфийка готовы, дают согласие.

— И что дальше? У вас от этого согласия сиськи вырастают и член с бородой?

— Почти, — спокойно ответил принц, ничуть не смутившись моей грубости. — Мы начинаем принимать снадобья. Проходим магические обряды, которые пробуждают в нас животное начало. Начинают расти вторичные половые признаки. Это...

— Я помню, что это, — перебил я. — Дальше.

— Когда тело становится готово к соитию, нас переселяют на специальные «поляны любви». Там и происходит зачатие.

— А дома почему нельзя? Боитесь промахнуться или чтобы советами не отвлекали?

— Организм эльфа в это время становится уязвим к болезням, — невозмутимо продолжал Элронд. — А разум затуманен гормонами.

— Чем затуманен?

— Неважно. Похотью. В таком состоянии эльфу всё равно, с кем и где. Мы становимся безумными. Как животные во время гона. Опасны для окружающих. Поэтому нужны специальные «поляны любви». Они окружены кустарником, который выделяет целебные ароматы, а его колючки не дают влюблённым разбежаться друг от друга. Бывало и такое.

— Разумно, — признал я.

— После зачатия супруги разделяются. Мужчины принимают снадобья, чтобы вернуться в норму. Женщины — чтобы выносить плод и благополучно разрешиться от бремени. Далее она находится в специальном доме, пока кормит ребёнка.

— Сложно у вас, — я покачал головой. — А с этими... признаками вторичными? Куда они потом?

— Всё возвращается в прежнее состояние.

— И сиськи? — уточнил я.

— Да. Грудь у женщин тоже становится нормальной.

Я хмыкнул.

— Нормальное состояние, принц, это когда у женщины большая грудь, — я показал руками, как именно большая. — А у вас...

Договорить я не успел.

В дверь постучали. Нам принесли обед.

Глава 22: Ловушка для эльфоедов

Заседание королевского совета Гонд-Кхарна проходило в малом зале, который был высечен в скале, а своды поддерживали колонны из окаменевшего дерева — память о лесах, что росли здесь миллионы лет назад. Их специально нашли, очистили и использовали как украшение. Это был каприз одного из предыдущих владык королевства. Впрочем, многие идею оценили и не раз уже использовали в других архитектурных проектах.

За длинным столом из полированного чёрного камня сидели четверо: король Гонд-Кхарна Торондуил собственной персоной, его первый министр по промышленности, глава касты «Садовников Камня» и начальник королевской безопасности — эльф по имени Кэледрин. Последний имел бледно-голубые глаза, а лицо казалось каменной маской. Своей безэмоциональностью он выделялся даже на фоне эльфов, которые не были расположены к открытому проявлению эмоций.

— Докладывай, — произнёс Торондуил. Голос его звучал ровно, но пальцы, лежащие на столе, едва заметно отбивали легко узнаваемый ритм боевого танца. Он знал, что новости будут недобрыми, ну или по крайней мере настораживающими.

Кэледрин развернул карту — материал, из которого она была сделана, был похож на искусно выделанную кожу, на которую были нанесены очертания западного побережья с точностью, недоступной ни одному человеческому картографу. Реки, горные цепи, отмели — всё было обозначено особыми знаками, понятными лишь посвящённым. Притом знаки эти светились разными огнями, а некоторые пульсировали с разной частотой.

— За последние три недели наши дозорные зафиксировали восемь случаев появления человеческих кораблей вблизи стратегических объектов, — начал он без предисловий. — Четыре — в районе железобактериальных лагун Южного бассейна. Два — у устья реки Калган, где расположены основные мощности по выщелачиванию меди. И два — вот здесь. Притом это без учёта их появления на других участках. Можно уверенно предположить, что идёт изучение береговой линии перед вторжением.

Он указал на точку чуть севернее, где на карте был изображён значок, похожий на стилизованный гриб.

— Рудные сады Северного кряжа. Люди прошли всего в трёх милях от берега. Не высаживались, но шли настолько медленно, словно изучали береговую линию. Судя по конструкции судна — кто-то из европейцев. На мачтах были красные флаги. Корабль небольшой и скоростной, явно разведчик.

Торондуил молчал, разглядывая карту. Потом перевёл взгляд на главу Садовников Камня — старого эльфа с руками, покрытыми мелкими шрамами от многолетней работы с химическими реактивами и биокультурами. Следы могли бы скрыть соответствующие косметологические процедуры, но, судя по всему, предпочли этого не делать, эдакий профессиональный знак принадлежности.

— Что скажешь, Финрод? Насколько мы уязвимы?

Финрод говорил медленно, будто взвешивая каждое слово.

— Лагуны Южного бассейна — сердце нашей железодобычи, — произнёс он. — Там работают колонии железобактерий, которые мы культивировали много столетий. Они идеально приспособились к высокой солёности и дают максимальный выход чистой руды. Если люди увидят, что происходит на мелководье...

Он замолчал, подбирая слова.

— Что именно они могут увидеть, понять и, самое главное, сделать? — жёстко спросил министр промышленности. — Я понимаю, что это всего лишь предположения, но мне нужно оценить риски.

— Они увидят воду цвета ржавчины, — ответил Финрод. — Увидят, как на дне образуются плотные слои тёмно-красного осадка — практически чистой руды. Увидят «донных сборщиков», странных больших существ, которые поднимают этот осадок на поверхность и выталкивают на берег. Для нас это обычный технологический цикл, но для людей какие-то животные что-то роют, возможно, ищут еду. А если они догадаются, что это просто биологический способ добычи металла... — Он развёл руками. — Они либо попытаются уничтожить лагуны, чтобы нанести ущерб нам, либо захотят завладеть секретом. Хотя уверен, пока они не доросли, чтобы понять такое. Надеюсь. Впрочем, я считаю ситуацию угрожающей, скорее всего, они просто поубивают донных сборщиков, чтобы сожрать.

— И то, и другое для нас одинаково неприемлемо, — подытожил Торондуил. — Потери?

— Если мы потеряем Южный бассейн — это пятьдесят процентов всего железа, которое сейчас идёт на военные нужды. Без него мы не сможем выполнить план по перевооружению. Производство брони и оружия для новой армии сократится на две трети. Возникнут проблемы и в других отраслях.

Тишина повисла в зале. Слышно было, как за окнами шумит ветер в кронах тысячелетних эвкалиптов.

— Но это ещё не всё, — продолжил Кэледрин, возвращая внимание к карте. — Проблема не только в лагунах. Вот здесь, — он обвёл пальцем длинную дугу побережья от современного Перта до залива Шарк, — расположены семь крупных производственных комплексов. Рудные сады, бактериальные поля, склады готовой продукции. Все они находятся в пределах двадцати-тридцати миль от берега. Мы строили их там, потому что так было удобно. Теперь они уязвим для атаки с моря, как наша уничтоженная деревня.

— Вот именно, деревни. Им нужны наша кровь и плоть, — ответил министр.

— Вы забываете про персонал, — пояснил Кэледрин. — Враг может поразить одним точным ударом и наше производство, и получить эльфов. Думаю, очевидно, за нас взялись всерьёз.

Торондуил поднялся из-за стола и подошёл к огромному окну из гибкого эльфийского стекла. Отсюда, с высоты скалы, открывался вид на бескрайние просторы континента — жёлто-зелёные равнины, тёмные массивы лесов, серебристые нити рек. И где-то там, далеко за горизонтом, — океан, по которому плыли корабли, несущие смерть и разрушения.

— Длина береговой линии нашего континента — более тридцати пяти тысяч километров, — произнёс он негромко. — Мы не можем закрыть каждую бухту, каждый пляж, каждый залив. Даже если бросить на это объединённые силы трёх королевств.

— Мы уже начали прикрывать западное побережье боевыми мобильными группами, — доложил Кэледрин. — Создана сеть наблюдательных постов прямо на берегу. Наши бойцы окопались и замаскировались так, что с моря их не обнаружить. Они контролируют всю акваторию и готовы мгновенно передать сигнал мобильным группам. Каждый пост оснащён сигнальным артефактом: при появлении кораблей или высадке людей дежурный активирует камень, и тревога передаётся в центральный узел за считанные мгновения.

— Время реагирования?

— От сигнала до прибытия отряда быстрого реагирования на страусах — не более получаса. При условии, что десант численностью в несколько десятков бойцов. Если больше, то потребуется концентрация нескольких отрядов, соответственно, время увеличивается.

— А восточное и южное побережья? — спросил министр.

Кэледрин помолчал.

— Там пока пусто. Ни постов, ни мобильных групп. Полностью беззащитны. Если люди высадятся, они смогут беспрепятственно углубляться в континент на десятки километров, прежде чем мы узнаем об их присутствии.

— Значит, нужно создавать единую систему береговой охраны, — резюмировал Торондуил. — И делать это быстро.

Он повернулся к министру промышленности.

— Что можешь предложить ты? Не только по охране, но и по переносу производств?

Министр развернул другой свиток — на нём были изображены схемы, похожие на карты звёздного неба, но это были карты месторождений и производственных мощностей.

— Мы провели ревизию всех объектов, расположенных ближе пятидесяти километров к побережью, — сказал он. — Вывод неутешительный: около сорока процентов стратегических производств находятся в потенциально опасной зоне. Это касается не только нашего королевства. У Орофера в Эред-Нимрайс есть несколько рудных садов, они всего в сорока милях от берега. У Келебриан — лагуны на юго-западе, в районе современных эвкалиптовых лесов. Если пострадают они, то это ударит по всем. Вы же знаете насколько экономика трёх королевств взаимосвязана. Встанет одно звено — рухнет вся цепочка. Мы очень уязвимы.

— Конкретные предложения, — поторопил Торондуил.

— Первое: всё, что можно перенести вглубь континента без критических потерь эффективности и в разумные сроки, должно быть перенесено. Рудные сады, работающие на подземных водах, могут функционировать в сотнях миль от моря — главное, чтобы была подходящая геология. Мы уже нашли несколько участков в центральной части континента. Там есть древние кратоны, богатые нужными элементами, и подземные воды с подходящим составом. Перенос, конечно, займёт время, но это решит проблему уязвимости. Мы должны думать о будущем.

Он указал на карте обширную область в центре Австралии.

— Второе: для объектов, которые нельзя перенести — например, железобактериальные лагуны, привязанные к конкретным гидрогеологическим условиям прибрежных равнин, — мы разрабатываем систему защиты. Не только тайную и явную охрану, но и активные меры устрашения.

— Устрашения? — переспросил Кэледрин. — Мы же не хотим привлекать лишнего внимания.

— Именно поэтому меры должны быть... органичными, — вмешался Финрод. Глаза старого учёного загорелись знакомым блеском — так загорались глаза эльфийских мастеров, когда они придумывали нечто новое и необычное. — Люди должны понять: этот берег смертельно опасен. Но опасен не потому, что здесь прячутся эльфы с луками, а потому, что сама земля здесь — убийца.

— Поясни.

— Представьте: корабль подходит к берегу. С воды видна красивая бухта, пологий пляж, заросли зелени. Идеальное место для высадки. Ночью шлюпка с десантом пристаёт к берегу и натыкаются на заросли кустарника, чьи листья вызывают кожные ожоги и сильнейшую аллергическую реакцию. Или их у источников воды встречают гигантские рои жалящих насекомых для которых запах человека сигнал к атаке. При этом ни одного эльфа, ни одной стрелы. Только смерть и боль, приходящая от самой природы, самой земли.

Торондуил слушал, и на его суровом лице впервые за весь разговор появилось подобие улыбки.

— Ты предлагаешь превратить побережье в ловушку.

— Именно. Мы не можем выставить кордоны на каждой миле берега. Но мы можем сделать так, что каждая миля этого берега будет смертельно опасна для любого человека, ступившего на неё без нашего разрешения. Это не потребует постоянного присутствия охраны — только грамотного биологического проектирования и установки механических ловушек в ключевых точках. А чтобы эффект был полным, мы оставим несколько «гостевых троп» — хорошо заметных с воды мест, где высадка якобы безопасна. Пусть пробуют. Те, кто выживет, расскажут остальным, что здесь ждёт.

— А если выживших не будет?

— Тем лучше. Исчезновение даже больше напугает. Корабли будут приходить, видеть идеальные бухты, высаживать людей... И они будут пропадать. Скоро каждый капитан десять раз подумает, прежде чем приближаться к нашим берегам.

Кэледрин, слушавший этот разговор с растущим интересом, добавил:

— Мы уже начали работу в этом направлении. На трёх наиболее вероятных для высадки участках установлены экспериментальные образцы. Их развитие требует времени, но предприняты меры для максимально ускоренного развития. Механические ловушки уже установлены. Даже уже есть результат, разведчик-дикарь с соседних островов уже... ликвидирован. А они отлично знают местность и очень осторожны.

Торондуил кивнул, обдумывая услышанное.

— Хорошо. Но это — защита от случайных вылазок и мелких групп. А если люди придут с армией? С пушками, с кораблями поддержки? Что, кажется, скоро и произойдёт.

— Тогда только тотальная мобилизация и создание нашей армии, — ответил Кэледрин. — И ещё, нам нужен полноценный флот.

— Флот... — Торондуил тяжело вздохнул. — Мы только начали строить новые корабли. До спуска на воду первого — не меньше года. До создания полноценной эскадры — пять лет, даже при форсированных темпах.

— А береговая охрана нужна сейчас, — подхватил министр. — Возможно, стоит использовать примитивные технологии людей? Перенять их конструкцию, но улучшить нашими методами? Быстроходные сторожевые суда на вёслах. Их можно построить за несколько месяцев. Можно использовать обычное дерево и не закладывать сложные магические системы и жизнеобеспечения. Временное решение, но оно нам сильно бы помогло.

— Мы обсуждали это с коллегами, — задумчиво произнёс король, имея в виду других королей. — Риччи, человеческий религиозный проповедник, рассказывал, что есть люди, готовые работать за золото. Если мы сможем нанять таких же — моряков, кораблестроителей, — это ускорит процесс.

— Но тогда нам придётся допустить людей на нашу территорию, — возразил Кэледрин. — Это практически готовые шпионы наших врагов...

— Не обязательно, — вмешался Финрод. — Мы можем разместить верфи на островах в нескольких милях от берега континента — идеальное место. Никаких секретов люди не увидят, а работать будут под нашим контролем. Построят десяток быстроходных судов по своим чертежам — мы заплатим золотом и отпустим с миром. Поработаем с их мировоззрением, предложим продолжить сотрудничество и обмениваться новостями. А суда останутся нам.

— Впрочем, про шпионаж потом, — отрезал Торондуил. — Это другая история. Сейчас главное — решить проблему с побережьем.

Он снова подошёл к карте, всматриваясь в очертания континента. Тридцать пять тысяч километров береговой линии. Бесконечная череда бухт, мысов, заливов, эстуариев. Каждый — потенциальные ворота для вторжения врага.

— Вот что мы сделаем, — сказал он наконец. — Первое: все жизненно важные производства, которые можно перенести, переносим в центральные районы, где есть вода, есть нужные минералы. Составить план перемещения — месяц. Начать работы — немедленно. Завтра же список объектов, особенно на западном побережье, которые можно перенести без ущерба и быстро.

— Второе: вокруг объектов, которые останутся на месте, создаём эшелонированную систему охраны. Тайные посты наблюдения с магической сигнализацией. Мобильные группы быстрого реагирования на лучших скакунах. И биологические барьеры — те самые ловушки, о которых говорил Финрод. Чтобы любой человек, ступивший на берег ближе чем в десяти милях от лагуны, понял, если успеет, что ему здесь не место.

— Третье: начинаем подготовку к строительству сторожевого флота. Верфи — на островах. Суда — по человеческим технологиям, но с нашими улучшениями. Проработка использования людей как рабочую силу, но под полным контролем. Не получится, значит, справимся сами. Упор на скорость и манёвренность. Наша задача — не топить вражеские эскадры, а патрулировать побережье, засекать вторжения и направлять туда основные силы, а также доставка диверсионных групп на суда противника.

— Естественно, согласовываем всё с Орофером и Келебриан. У них тоже есть производства на южном и восточном побережьях. Это я беру на себя. Если мы объединёнными усилиями создадим единую систему охраны всего континента, то мы будем пресекать большинство набегов ещё в зародыше, на дальних подступах.

Министр записывал распоряжения монарха. Кэледрин уже мысленно прикидывал, сколько постов наблюдения потребуется для прикрытия западного побережья и где взять столько подготовленных наблюдателей.

— Есть ещё один вопрос, — сказал Финрод, когда пауза затянулась. — Очень деликатный.

— Говори.

— Часть рудных садов расположены на территориях, которые мы... э-э... арендуем у других королевств. Формально они наши, но земля — их. Если мы начнём массовый перенос производств, нам придётся договариваться с соседями о новых участках. По обычным каналам это долго. Очень долго. Межгосударственное согласование по устоявшимся правилам нам сейчас слишком дорого могут обойтись.

Торондуил усмехнулся.

— После того, что случилось с принцем Элрондом, у Келебриан точно не будет возражений. А Орофер... Он сам готов к новшествам и радикальным переменам. Это он предлагал использовать людей для работы на рудниках. Думаю, он поймёт. Так что готовь наши предложения, этот вопрос я тоже беру на себя.

Он помолчал, глядя на запад, туда, где за горизонтом плескался океан.

— Мы слишком долго жили в иллюзии, что этот континент — наша крепость, которую не взять. Что океан защитит нас от любого врага. Мы ошиблись. Океан не защита, если у врага есть корабли. Это дорога, по которой они приходят к нашему порогу.

— Теперь наш черёд сделать эту дорогу смертельно опасной для них.

Совещание закончилось далеко за полночь. Когда последний из советников покинул зал, Торондуил остался один. Он стоял у окна, вглядываясь в темноту, где за тысячами миль лежали берега, на которые уже ступила нога чужаков. И впервые за многие столетия он пожалел, что эльфы когда-то отказались от моря.

Но жалеть было поздно. Оставалось только строить заново то, что было утеряно. И делать это быстро — быстрее, чем люди успеют превратить его мир в пепел и кровь.

Глава 23: Прыжок китайского дракона

Утро выдалось ясным. Ван Хай, капитан «Жемчужины Южных морей», стоял на корме и щурился на солнце. Два ночных взрыва слышали все, а некоторые даже видели две вспышки.

— Кто-то Новый год рано празднует, — хмыкнул пожилой матрос, надраивая палубу. — Шуму как от петарды, только погуще.

— Для петард больно громко, — отозвался Ван Хай. — Может, вулкан или бочки с порохом.

— Два раза? — матрос покачал головой. — Сомнительно.

Адмирал Чжэн приказал Ван Хаю с тремя малыми джонками идти на разведку: узнать, что рвануло, чьё, и нет ли чего интересного или опасного впереди. Адмирал слов на ветер не бросает — если сказал «интересного», значит, тащи всё, что на палубу влезет.

— Вон там, — матрос на носу ткнул рукой вперёд. — Обломки.

Ван Хай присмотрелся. Верно — море было усеяно досками, обрывками парусов, бочками. И телами. Много тел — европейцы в рваной одежде, распухшие уже. Местами вода маслянисто блестела.

— Подойти ближе. Шлюпки спустить.

Матросы взялись за дело споро — за полчаса десяток шлюпок уже растянулся по акватории, вылавливая всё, что казалось ценным.

Сам Ван Хай остался на борту, но зорко следил за работой.

— Капитан! — крикнули с дальней шлюпки. — Бочка целая!

— Тащи к берегу, на отмель. Там и откроем.

Матросы закивали. В шлюпке бочку не раскупорить — перевернёшься. Да и мало ли что внутри — если порох, то и взлететь можно.

К полудню самую крупную отмель у островка завалили добычей. Десятки бочек, ящиков, обломков. Матросы сбили обручи с первой попавшейся, заглянули внутрь — солонина обычная, говяжья.

Вторая — вода, тухлая уже.

Третья… Четвёртая… Пятая.

— Капитан, гляньте-ка.

Ван Хай подошёл. Бочка иноземной работы — клёпки по-другому стёсаны, обручи железные, не бамбуковые. Сбили крышку. Внутри, в мутном рассоле, плотно уложенные куски…

Матрос, который открывал, попятился.

— Гуаньинь всемогущая...

Ван Хай заглянул и замер.

Кусок грудной клетки с рёбрами. Часть плеча с суставом. В углу бочки — кисть руки, пальцы сжаты в кулак, кожа серая от рассола.

Человечина.

— Капитан… — кто-то сзади сглотнул. — Это ж люди…

Ван Хай молчал, вглядываясь в страшное содержимое. Вспомнил шепотки в портах Фуцзяни, слухи, что ходили по джонкам, — про мясо бессмертных, про эликсир, вернувший императору здоровье. Про то, что варвары охотятся на этих созданий, как на зверей, и возят их тела в бочках через океан.

— Закрыть, — сказал он хрипло. — Бочку эту — отдельно. На «Жемчужину», в трюм, под замок. Никому не трогать. Адмиралу лично доложу.

Матросы закивали — самим смотреть тошно.

Работа продолжилась. Тащили всё подряд — доски, канаты, обрывки парусов. Ещё несколько бочек с солониной, бочонок с прогорклым маслом, разбитый ящик с железками, выброшенный на берег.

И тут с дальней шлюпки, что осматривала береговую полосу, закричали:

— Человек! Живой! Живой, кажись!

Ван Хай махнул рукой — тащите.

Человека подняли на борт бережно. Европеец, в возрасте, крепкий, жилистый, с обветренной рожей и руками, привыкшими к работе. Без сознания, но дышит ровно. Одежда рваная, прожжённая — через огонь прошёл.

— В лазарет его, — распорядился капитан. — И лекаря ко мне.

Найдёныш очнулся через час. Открыл глаза, долго смотрел в потолок, потом повернул голову на голоса.

Рядом сидел лекарь — сухой старик с длинными пальцами, размешивал что-то в пиале. У входа стоял офицер в лёгком доспехе, молча разглядывал пленника.

— Ты… где я? — спросил англичанин хрипло, на ломаном португальском.

Лекарь поднял бровь, ответил на таком же ломаном:

— Китайский корабль. Тебя на берегу нашли. Пить будешь?

Протянул пиалу с тёплым отваром. Англичанин взял, понюхал, поморщился, но выпил.

— Как звать?

— Томас Блэквуд. Помощник капитана на голландском корабле.

Лекарь кивнул офицеру — тот запомнил.

— Что случилось?

Блэквуд долго молчал, глядя в потолок.

— Не знаю. Мы у острова воду брали. Утром хотели идти дальше. Я лёг спать… а очнулся здесь.

— Два взрыва ночью слышали, — сказал лекарь.

— Не слышал. Спал.

Он попытался сесть — голова закружилась, откинулся обратно.

— Лежи, — лекарь прижал его плечо. — У тебя контузия. Голова болит?

— Шумит только. И слабость.

Лекарь обернулся к офицеру, тот кивнул — пусть говорит дальше.

— Зачем сюда плыли? Торговля? Пиратство?

Блэквуд долго молчал, глядя в одну точку. Потом заговорил — глухо, с паузами.

— Тут земля есть. Большая. Там живут… существа. На людей похожи, только волосы длинные, белые, и уши острые. Эльфами их называют.

Лекарь замер.

— Мы пошли на них. Три корабля. Сделали вылазку, нас три сотни народу было. Напали ночью на деревню. Взяли пленных… и убитых тоже брали.

— Зачем?

— Мясо. И кровь. — Блэквуд говорил будто через силу, но слова лились сами. — Целебное, говорят. Сифилис, чума, любую хворь лечит. Я сам пил — рана на ноге за полдня затянулась. Наши врачи проверяли — правда.

Он перевёл дыхание.

— Живых эльфов в клетках держали. Убитых — солили в бочки. Каждая бочка — целое состояние. Я свою долю считал уже… вернуться домой, купить ферму, скотину пасти.

— А дальше что было?

— Не знаю. Мы от берега отошли, эльфы за нами гнались, но мы отбились. Поплыли обратно. Встали на якорь у этого острова, воду взяли. Я лёг спать, а очнулся здесь.

Он замолчал, потом закрыл глаза.

— Оставьте. Устал я.

Лекарь кивнул, поднялся и вышел вместе с офицером. Они направились к капитану Ван Хаю.

— Ну что? — спросил капитан.

Лекарь пересказал всё слово в слово. Ван Хай слушал, и лицо его становилось всё серьёзнее.

— Бочку нашли, — сказал он. — С мясом. Человечина там, разрубленная. Значит, не врёт.

— Не врёт, — согласился лекарь. — Контуженый, голова кругом. Правда наружу лезет, когда мозги тряхнёт.

— Лечи его, — приказал Ван Хай. — Лучшие отвары, лучшая еда. Этот человек дорого стоит. Когда оклемается — поговорим с ним ещё.

Лекарь поклонился и ушёл.

А капитан посмотрел на море, где ещё плавали обломки того, что недавно было кораблями с богатейшим грузом, и дал приказ возвращаться к основным силам.

Бочка стояла в трюме под замком. Матросы, проходя мимо, отводили глаза — кто бормотал молитву, кто просто сплёвывал через плечо. Диковина страшная.

Когда слуга доложил адмиралу Чжэн Бао о прибытии Ван Хая, тот изучал свиток, развёрнутый на низком столике из красного дерева. Драгоценный дневник его великого предка — Чжэн Хэ, адмирала флота Сокровищницы, того, кто водил корабли к берегам Африки и Аравии за двести лет до нынешних плаваний.

Свиток сохранялся в строгом секрете старейшинами рода, передавался от отца к старшему сыну, и вот его время настало. Чжэн Бао надеялся найти в нём ответы на множество вопросов, волновавших сейчас его ум. Как командовать огромной эскадрой, как распределять припасы между кораблями, на что обращать внимание в первую очередь, когда за горизонтом — полная неизвестность.

Да, предок плавал не на неведомый восток, а во вполне знакомые моря запада, о которых купцы и путешественники рассказывали многое. Индия, Персия, Аравия, Африка — всё это было на картах, пусть и не очень точных. Но море есть море, а корабли есть корабли. Принципы не меняются.

Особенно внимательно Чжэн Бао перечитывал те места, где предок описывал встречи с чужеземными правителями. Как себя вести, кого слушать, кому доверять, а кому — ни в коем случае. Как отличать истинное уважение от лести, а искреннюю дружбу — от желания поживиться за чужой счёт.

«Пусть на островах Бессмертных и познали они мудрость, неведомую простым смертным, — думал адмирал, отрываясь от свитка, — но то, что они стали добычей обычных морских разбойников, говорит о многом. Мудрость без силы — всего лишь украшение. А сила без мудрости — зверство. И те, и другие одинаково уязвимы».

В дверь каюты осторожно постучали. Слуга, почтительно склонившись, доложил о прибытии капитана Ван Хая.

— Пусть войдёт, — кивнул адмирал, сворачивая свиток и убирая его в ларец.

Ван Хай вошёл с соблюдением всех церемоний. Три поклона — у порога, посередине каюты и перед столом адмирала. Чжэн Бао наблюдал за ним с непроницаемым лицом.

— Докладывай, — сказал он, когда капитан выпрямился.

Ван Хай говорил кратко, по-военному, без лишних слов. Обломки двух кораблей, третий исчез. Бочка с мясом, похожим на человеческое. Найденный матрос — европеец, помощник капитана с одного из погибших судов. Рассказ этого матроса об эльфах, о целебной крови и плоти, о том, как они охотились на этих существ.

Чжэн Бао слушал молча, только пальцы, лежащие на столе, чуть заметно шевельнулись при упоминании бочки.

— Этот матрос, — спросил он, когда Ван Хай закончил. — Он не врёт?

— Контужен, — ответил Ван Хай. — Говорит, кажется, без утайки. Лекарь говорит — мозги сильно тряхнуло, правда наружу лезет. Оклемается — может и врать начнёт, а пока — говорит, что знает.

Адмирал задумался на несколько долгих мгновений. Потом принял решение.

— Слушай мой приказ.

Ван Хай склонил голову.

— Возьмёшь тридцать самых быстроходных кораблей. Посадишь на них самых своих отборных бойцов — тех, кто умеет брать суда на абордаж, кто не боится рукопашной. Найдёшь этот третий корабль. Делай что хочешь, но он должен быть захвачен. Во что бы то ни стало.

Он сделал паузу.

— Если на его борту окажутся бессмертные — те, кого называют эльфами, — освободишь их. С максимальными почестями доставишь ко мне. Ни одного волоса не должно упасть с их голов. Это понятно?

— Да, адмирал, — Ван Хай поклонился ещё ниже. — Всё понял.

— Ступай.

Капитан вышел, пятясь и кланяясь, как того требовал этикет.

Когда дверь за ним закрылась, старый слуга — тот самый, что подавал чай и растирал адмиралу плечи после долгих бдений над картами, — подошёл с чашкой дымящегося чая.

— Господин адмирал, — осторожно начал он, ставя чашку на стол. — Простите старика за дерзость, но... стоит ли доверять столь ответственное дело столь молодому командиру? Ван Хай, конечно, храбр и усерден, но опыта у него...

Чжэн Бао усмехнулся. Взял чашку, отпил маленький глоток.

— Я ему не доверяю, — сказал он спокойно.

Слуга замер.

— Не доверяю, — повторил адмирал. — И если уж рисковать людьми, то пусть это будут его люди. Чем их меньше останется у Ван Хая после этого дела — тем лучше.

Он поставил чашку на столик.

— Выполнит он задачу — хорошо. Мы получим корабль, а может, и бессмертных. Ему заслуженные почести и награда. А мне благодарность самого императора Поднебесной.

— А если не выполнит? — тихо спросил слуга.

— Если не выполнит, — адмирал чуть заметно улыбнулся, — будет повод его наказать. Если выживет, конечно.

Он снова взял чашку, отпил ещё глоток.

— Изучая дневник Чжен Хэ, я пришёл к выводу, что флотом удачно командует тот, кто умеет правильно рассчитать силы. Людей, припасы, выгоду. Ван Хай слишком рвётся вперёд и, возможно, задумал недоброе. Пусть порежется об этих варваров и станет слабее.

Слуга поклонился, принимая мудрость господина. Таков порядок вещей. Таков путь Поднебесной.

А в это время на палубе «Жемчужины Южных морей» Ван Хай уже отдавал приказы. Тридцать лучших кораблей, отборные бойцы. Курс — на восток, туда, куда ушёл голландский корабль, так как больше ему деваться было некуда.

— Поднять паруса! — скомандовал он, и его голос потонул в многоголосом экипаже, готовящемся к погоне.

Тридцать быстроходных джонок растянулись за его флагманом, ловя попутный ветер. Времени терять нельзя — каждая минута увеличивала расстояние до цели.

Рядом неслышно появился Чэнь Вэньсян. Писарь, счетовод, советчик — и брат по вере, хотя вслух об этом не говорили никогда.

— Быстро идём, — заметил Чэнь, глядя на волну, разрезаемую форштевнем.

— Надо спешить. — Ван Хай говорил негромко, чтобы матросы на палубе не слышали. — Адмирал дал мне тридцать кораблей не для почёта.

— Он дал тебе силу, — сказал Чэнь. — Тридцать кораблей, отборные бойцы. С такой силой можно многое сделать.

— Можно. — Ван Хай повернулся к нему. — Мы захватим этот корабль, брат. Возьмём всё, что на нём есть. — Если там бессмертные — освободим. Объясним им, что мы не варвары, что в Китае их ждут как учителей, как посланцев Неба.

Чэнь кивнул.

— А адмирал?

— Адмирал ничего не получит. Ни корабля, ни бессмертных, ни эликсира. — Ван Хай понизил голос. — Мы не вернёмся к нему. Пойдём на юг, к Суматре, к Яве. Там у Белого лотоса есть люди. Переждём, пополним припасы. А оттуда — домой. В Фуцзянь, в горы.

— Восстание?

— Династия Мин потеряла мандат Неба. — Ван Хай говорил твёрдо, как о решённом. — Голод, евнухи, продажные чиновники. Император двадцать лет прячется за занавеской. А народ гибнет. С помощью бессмертных, с их эликсиром — Белый лотос поднимет юг. Установим справедливую власть.

Чэнь Вэньсян молчал долго, глядя на убегающие волны.

— Риск велик.

— Знаю.

— Если нас поймают — медленная мучительная смерть.

— Знаю.

— И всё равно?

Ван Хай усмехнулся.

— Конфуций говорил: «Благородный муж знает о неизбежности и действует». Я устал ждать, брат. Пора действовать.

Чэнь кивнул, принимая решение.

— За Белый лотос.

— За Белый лотос, — ответил Ван Хай. — И за новый мир.

Ветер надувал паруса, корабли летели вперёд, разрезая волны. В трюме флагмана, под замком, стояла бочка с серой плотью в рассоле — напоминание о том, что поставлено на карту.

Глава 24: Утро туманное, утро кровавое

Мехмед-паша проснулся затемно, как привык за двадцать лет службы. Тело само требовало подъёма задолго до рассвета — старая привычка, въевшаяся в плоть ещё в янычарском корпусе, когда за опоздание на утреннюю молитву пороли так, что неделю сидеть не мог. Сейчас, правда, пороть его никто не смел — паша сам был высшей властью на этой земле и мог приказать выпороть любого.

Он откинул полог шатра и вышел наружу.

Утро выдалось на редкость туманное. Белая пелена стелилась над проливом, отделявшим остров от материка, и дальше, над океаном, где вода сливалась с небом в единую молочную мглу. Паша сделал несколько шагов к берегу и замер, всматриваясь в густую белизну.

Туман словно дышал, двигался, клубился, принимал причудливые очертания, и в этих очертаниях Мехмед-паше чудилось то, что было для него дороже всего на свете, но осталось за десять тысяч миль отсюда.

Вот из туманной пелены проступили очертания куполов Айя-Софии — огромных, величественных. Рядом возник стройный минарет Сулеймание, и паша почти услышал, как с его вершины разносится утренний азан, призывающий правоверных к молитве. Туман сгустился, и вот уже проявились очертания дворца Топкапы — причудливое нагромождение куполов, террас, башенок, где за каждым окном, за каждой решёткой таилась своя тайна, своя интрига, своя судьба. Его судьба, кстати, решилась именно там.

Мехмед-паша горько усмехнулся.

Ещё недавно он был на вершине имперской власти. Командующий флотом, любимец султана, победитель при... Да какая теперь разница? Важно, что он слишком близко подошёл к трону, слишком явно дал понять, что его заслуги перед империей стоят больше, чем потуги этих чванливых стамбульских лизоблюдов. И великий визирь, старый лис Соколлу, это заметил и предпринял меры.

Ссылка в далёкую экспедицию стала приговором, обёрнутым в шёлк почётной миссии. Формально — высочайшее доверие, важнейшее поручение, от которого зависит здоровье самого владыки Высокой Порты. Фактически же — способ убрать опасного выскочку подальше от двора, где кипели интриги, где ковались союзы и где любое неосторожное слово могло стоить головы.

«Я ещё легко отделался», — подумал паша, глядя, как туман медленно меняет очертания стамбульских дворцов на нечто иное, не столь узнаваемое. Если бы не эта экспедиция, если бы не срочная нужда в человеке, способном организовать дело за тысячи миль от империи, — скорее всего, он уже лежал бы на дне Босфора с камнем на шее. Или, что ещё хуже, кормил бы вшей в подземельях Едикуле, дожидаясь, когда палач вспомнит о его существовании.

Туман качнулся, и вместо дворцов проступили сады — пышные, зелёные, полные роз и кипарисов. Эдирне, где он провёл детство. Прохладная тень платанов, журчание воды в фонтанах, запах цветущих апельсинов... Паша даже зажмурился, пытаясь удержать видение.

— Эфендим, кофе готов.

Голос Мустафы, его личного слуги, вернул его к реальности. Мехмед-паша открыл глаза — туманные видения дрогнули и рассыпались, уступая место серой, влажной мгле австралийского утра.

— Хорошо, — кивнул он. — Неси сюда.

Мустафа принёс кофе на маленьком медном подносе — турку с дымящимся напитком, одну пустую чашечку, кувшинчик с холодной водой. Поставил на низкий столик, поклонился и отошёл к костру.

Костёр горел чуть поодаль, над ним, на двух крепких рогатинах, вбитых в песок, лежала длинная железная перекладина — вертел. На нём, медленно вращаемая, чтобы пропекалась равномерно, была насажена большая туша.

Паша уже знал, что это за зверь — вчера охотники притащили двух таких. Огромные двуногие птицы, выше человеческого роста, с мощными ногами и маленькими головами. Местные страусы, как окрестил их лекарь. Мясо у них оказалось тёмным, сочным, чем-то напоминавшим молодую говядину, но с тонким, неуловимым привкусом дичи.

Мустафа деловито орудовал у костра, где на вертеле жарилась огромная птица. Рядом на плоском камне уже лежала стопка тонких лепёшек — испекли с утра на углях. В глиняной миске мариновался лук с сумахом.

От поджаристой корочки, с которой стекал прозрачный жир, падая на угли и взрываясь облачками ароматного дыма. Запах был такой, что хоть сейчас переноси в любую харчевню близ Галатского моста — там точно так же жарили мясо, заворачивали в тонкий лаваш, посыпали зеленью и луком. Там пахло домом.

Он опустился на подушки, которые Мустафа предусмотрительно разложил на ковре, и принял из рук слуги маленькую чашечку.

Кофе был сварен идеально. Густая чёрная пена покрывала поверхность, аромат — густой, горьковатый, с едва уловимой кислинкой — ударил в ноздри. Мехмед-паша сделал маленький глоток и зажмурился.

Это был первый кофе, сваренный на этой земле. Кофе Австралии. Мустафа привёз с собой не только зёрна, но и турку, и варил точно так же, как варил в Стамбуле, как варили его отец и дед. Раскалённые угли, медленное томление, ни капли спешки — только так рождается настоящий кофе.

Пар от напитка поднимался вверх, смешиваясь с утренним туманом, и в этом смешении видения становились ещё ярче. Паша снова увидел стамбульскую гавань Золотой Рог — сотни кораблей у причалов, галеры с длинными вёслами, торговые суда, пришедшие из всех концов света. Увидел баню, свою любимую, Чемберлиташ — мраморные полы, тёплый пар, искусные массажисты, разминающие уставшие после походов мышцы. Увидел, как после бани пьёт тот же кофе, лёжа на прохладном мраморе, и слушает, как плещется вода в бассейне...

«А в принципе, — подумал он, отпивая ещё глоток, — здесь не так уж и плохо».

Он оглядел лагерь.

Лагерь просыпался. Солдаты вылезали из палаток, потягивались, направлялись к походным кухням, где уже закипали котлы с похлёбкой. Кто-то тащил охапки хвороста, кто-то чистил доспехи и точил оружие. Лагерь жил своей обычной утренней жизнью — такой же, как в любом другом месте, где останавливались османские войска.

И устроен он был по всем правилам военной науки.

Центральный шатёр паши — просторный, с поднятыми для проветривания стенками — стоял на естественном возвышении. Отсюда открывался вид и на море, и на пролив, и на материк вдалеке. Рядом — шатры его приближённых: оруженосца, личного секретаря, повара, имама. Чуть поодаль — ровные ряды солдатских палаток, разделённых по ротам и взводам. Всё как в походе на Персию или Венгрию, только вместо гор и степей вокруг — странные деревья с узловатыми стволами и жёсткой листвой.

Лагерь уже окружал ров — неглубокий пока, но врагу всё равно пришлось бы потратить время на его преодоление. За рвом — вал из выкопанной земли, укреплённый дёрном и кольями. А за валом уже начали расти стены настоящей крепости. Земляные стены. Турки умели строить быстро, когда надо. Инженеры возводили бастионы из дёрна, укрепляя их плетнём и мешками с песком. Но в планах было возвести здесь и каменную цитадель, подготовительные работы уже были начаты.

Сейчас, глядя на поднимающиеся стены, Мехмед-паша испытывал странное удовлетворение. То, что он строил, останется здесь надолго. Может быть, навсегда.

Он уже придумал название — Мехмедие. В честь себя, конечно. Скромничать перед самим собой глупо. Те, кто поймёт и могут быть против — те далеко, в Стамбуле. А все остальные пусть пока думают, что в честь султана Мехмеда Завоевателя.

Кто знает — может быть, через сто лет здесь действительно вырастет город, и правоверные будут молиться в мечети, возведённой на этом самом месте. Мечети, которую тоже назовут его именем. Этот остров на краю мира будет центром нового султаната, и править им будет династия, которую основал он — Мехмед-паша.

Он допил кофе и жестом подозвал Мустафу.

— Мясо готово?

— Ещё немного, эфендим. Ещё один поворот — и можно снимать.

Когда мясо зарумянилось, Мустафа снял вертел, ловко срезал длинным ножом несколько тонких пластов прямо в лепёшку, сверху бросил горсть лука, посыпал зеленью и сложил пополам.

— Эфендим, — протянул он паше лепёшку с мясом.

Простое солдатское блюдо — мясо, завёрнутое в хлеб. Так ели и в походах, и дома, на базарах.

Паша кивнул, с наслаждением откусил лепёшку и снова уставился в туман.

Теперь в его белой пелене его воображение рисовало очертания кораблей — тех самых, что стояли на рейде Золотого Рога, когда он в последний раз смотрел на Стамбул с борта флагманской галеры. Высокие мачты, раздутые ветром паруса, изящные линии корпусов... Паша даже прищурился, чтобы лучше видеть.

Из тумана внезапно, словно материализовался, проступил корабль. Высокий, пузатый, с квадратными парусами и характерными обводами корпуса. Голландской постройки, тяжёлый, вооружённый пушками по бортам, шёл прямо на пролив между островом и материком, явно намереваясь войти в бухту, где стояли турецкие корабли.

Махмуд протёр даже глаза, но нет, это были не причуды клубов тумана, а самый настоящий корабль.

Более того, за ним, буквально в кабельтове, из тумана проявлялись другие.

Мехмед-паша насчитал пять, потом семь, потом девять. Тридцать! Джонки. Настоящие китайские джонки — высокие кормы, паруса из тростниковых циновок, неуклюжие на вид, но, как известно, способные на многое. Они шли быстро, явно преследуя голландца, и с каждой минутой приближались.

— ТРЕВОГА!!! — заорал паша так, что у самого горло сорвало. — КОРАБЛИ! ВРАГИ!

Лагерь взорвался криками.

— К оружию! К пушкам! Тревога!

— Голландцы! Китайцы! Нас атакуют!

— Аллаху Акбар! К бою!

Мехмед-паша проклинал себя последними словами. Расслабился, понимаешь, размечтался! Всего месяц тишины, ни одного чужого корабля на горизонте — и он уже позволил себе поверить, что здесь, на краю света, они в безопасности. Дурак! Старый дурак! Если у врага есть корабли, он придёт туда, где есть цель. А что может быть лучше целью, чем недостроенная крепость и её потерявшие бдительность защитники.

Голландец между тем начал палить из пушек. Ядра с визгом проносились над водой, поднимая фонтаны брызг перед носом китайских джонок. Те отвечали, явно стараясь повредить паруса. Впрочем, стреляли они уже не только по голландцу, а... по турецкому лагерю?!

Свист ядер, летящих с китайских кораблей, заставил всех пригнуться. Одно упало в воду в сотне метров от берега, второе взрыло песок на пляже, третье — ударило прямо в ров перед валом, подняв тучу земли и дёрна. С какой джонки, решив, что голландец заманил их в ловушку, первой пальнули по туркам, осталось неизвестным, но скоро палили уже все.

Мехмед-паша метался, лихорадочно натягивая доспехи и одновременно раздавая приказы. Оруженосец бежал следом с шлемом и щитом, имам уже читал молитву где-то за спиной, а сотни глоток орали так, что закладывало уши.

— По голландцу не стрелять! — заорал паша, перекрывая шум. — Кто выстрелит — лично кишки выпущу!

Он не знал, почему принял такое решение. Интуиция, опыт, что-то подсказывало: голландец — жертва, голландец — такой же чужак здесь, как и они. Кроме того, он прекрасно знал, что голландцы если и не союзники, то враги у них с турком общие, испанцы, португальцы и австрийские Габсбурги. А китайцы... китайцев много, и они явно настроены агрессивно. Если они захватят голландца, следующим будет турецкий лагерь.

— По джонкам — огонь! — заорал он, указывая на приближающиеся корабли. — Бей по ним из всех пушек!

Береговые батареи, которые турки успели установить, ожили. Четыре бронзовых орудия, привезённых из Адена, рявкнули так, что земля дрогнула. Ядра понеслись к ближайшей джонке — и одно из них попало в корму, из которой во все стороны полетели щепки.

Скоро к веселью присоединились и немногочисленные корабли османов, оставшиеся в бухте острова, пока остальные изучали побережье континента.

Китайцы тоже отвечали залп за залпом. Три ядра врезались в вал, одно перелетело через и упало в лагере, к счастью, никого не задев. Да, сухопутная артиллерия всегда превосходит в точности корабельную, а китайские пушкари сильно уступали турецким.

Голландец, пользуясь суматохой, рванул к проливу, явно намереваясь оторваться от преследователей. Его матросы, разглядев на берегу турецкие знамёна и людей в чалмах, ошалело крутили головами, явно не понимая, что происходит. Кто здесь враг, кто друг? Почему турки стреляют по китайцам? И откуда здесь взялась турецкая крепость?

Мехмед-паша вскочил на свою низкорослую лошадку — Буцефала — и выехал на командный холм, на ходу размахивая саблей, призывая знаменосцев поднять стяг.

— Топчу-баши! — заорал он, указывая саблей на флагманскую джонку. — Целься по флагманской! По самому большому!

Начальник артиллерии кивнул и передал приказ канонирам. Паша остался на возвышении, контролируя ход боя. В бою он был не вельможей, а солдатом, и это качество его подчинённые ценили больше любых титулов.

Утро перестало быть томным. Австралийский туман, будто испугавшись того, что натворил, стремительно рассеивался под жаркими лучами поднимающегося солнца, решив, что он лишний на этом празднике людобойства. Впрочем, его место уже занимал пороховой дым.

Чашка с недопитым кофе, сбитая во время суматохи, валялась на боку, и вытекающая из неё гуща медленно рисовала на инкрустированной древесине столика причудливые узоры. Узоры, предсказывающие нечто очень кровавое.

Мехмед-паша, врубаясь в гущу событий, успел заметить этот кофейный ручеёк и подумал: «Ну хоть мясо успел попробовать...»

— ОГОНЬ! — заорал он, и пушки рявкнули снова.

Бой разгорался.

Вокруг османских батарей суетились люди, поднося ядра, заряжая, прочищая стволы.

— Правее бери! Правее! — орал он, указывая саблей на флагманскую джонку, которая уже разворачивалась, уходя от залпов с берега. — По парусам бей, по мачтам! Лиши их хода!

Пушки рявкнули снова. Одно ядро попало в борт джонки, выбив фонтан щепок, второе снесло часть фальшборта на корме.

Китайцы ответили. Выстрелы с нескольких кораблей обрушились на берег. Ядра взрыли песок, одно даже попало рядом с батареей, разметав в стороны двоих артиллеристов. Кровь, крики, проклятия...

— Огонь! — заорал паша. — Заряжай! Быстрее!

А голландский корабль тем временем, пользуясь тем, что основные силы китайцев заняты боем с турками, прошёл пролив и устремился прямо на континентальный берег, торопясь оказаться вне досягаемости китайских пушек.

Османский волк только что спас голландского пса от китайского дракона. Мир сошёл с ума.

Но Мехмед-паше сейчас было не до философии. Он воевал с противником, который точно превосходил его численностью.

Глава 25: Кровавый пролив

«Гронинген» шёл на всех парусах, разрезая мутные воды пролива. Туман клубился вокруг, то открывая скалистые берега, то снова скрывая их в молочной пелене.

За кормой маячил целый флот джонок. Тридцать чёрных теней, неотступных, как свора гончих. Ветер дул попутный, и китайские парусники с их тростниковыми парусами не уступали «Гронингену» в скорости, а может, и превосходили. Никто на борту не знал этих вод. Карт не было. Каждый миг корабль мог врезаться в подводную скалу или сесть на мель — и китайцы, с их меньшей осадкой, рисковали меньше.

— Держать курс! — крикнул новый капитан, голландский офицер, принявший командование после того, как его предшественник исчез. — Если выйдем из пролива и повернём против ветра, эти уроды отстанут!

Аэрандир стоял на корме. Он не вмешивался в управление кораблём — в морском деле людей он пока понимал слишком мало, но и без этого было понятно, к чему всё идёт.

— Догонят, — тихо сказал он стоящему рядом эльфу.

— Догонят, — согласился тот.

Пролив сужался. Берега смыкались. Китайские джонки подходили всё ближе. С их носов уже можно было разглядеть фигуры солдат в тёмных доспехах, блеск сабель, чёрные жерла лёгких пушек.

— Собрать всех старших! — приказал Аэрандир.

На корме, у бизань-мачты, собрались те, от кого зависела судьба корабля. Голландский капитан, с обветренным лицом и руками, привыкшими к штурвалу. Старший японских наёмников — молчаливый самурай с двумя мечами за поясом. Глава китайских пиратов, хмурый человек со шрамом через всю щёку, чьи люди сражались сейчас на стороне голландцев, потому что для них плен означал смерть от соотечественников. Человек Риччи, коренастый матрос с мушкетом за спиной. И сам Риччи — бледный, осунувшийся, но с горящими глазами, готовый переводить высказывания для интернационального собрания.

Эльфы стояли чуть поодаль.

— Они видят, — начал голландский капитан, — что мы уходим в пролив. Знают, что если мы выйдем из него и пойдём против ветра, то уйдём. Поэтому пойдут на абордаж до того, как мы выйдем из пролива.

— Тридцать джонок, на каждой солдаты. Если дадим им сцепиться с нами бортами, то просто задавят числом. Наша надежда — держать дистанцию, — покачал головой китайский пират.

— У них пушки слабее, чем у нас, — ответил капитан. — Если будем бить с дальней дистанции, можем повредить несколько джонок, глядишь, остальные отстанут.

— Не отстанут, — не согласился пират.

— Что посоветуешь? — спросил Аэрандир.

— Выбивать командиров, — китаец ткнул пальцем в сторону преследователей. — На каждой джонке есть капитан, есть офицеры. Если их выбить, солдаты станут трусливыми. А если командиры живы — они будут лезть, пока не перебьют всех.

— Хорошо, тогда самых метких стрелков на мачты, пусть ими займутся, а также пушкарей проредят, — согласился капитан.

— Мои эльфы сделают это, — сказал Аэрандир. — С такого расстояния они не промахнутся.

— Постараемся дать вам время, — сказал голландец. — Артиллеристы будут бить по передним джонкам, сбивать паруса, ломать мачты. Но, может, всё же, постараемся договориться, решить дело миром?

— Не выйдет, — вдруг сказал Риччи.

Все обернулись к нему.

— Вы думаете, с нами побеседуют и отпустят? Нет, будет по другому. — он обвёл взглядом собравшихся. — Вы знаете, что такое линчи?

Китайский пират побледнел. Японец медленно кивнул.

— Смерть от тысячи порезов, — продолжил Риччи. — Казнь для изменников и пиратов, так казнили португальских послов в 1523 году. Двадцать три человека. Сначала их раздели догола. Палач подходил и начинал резать. Сначала отрезал уши, нос, пальцы. Далее — руки, ноги по частям. Кровь лилась ручьями. Потом отрезал гениталии и засовывал в рот, чтобы жертва не могла кричать. Некоторые теряли сознание, но палач не останавливался. Это могло продолжаться часами, пока в конце не наносили последний удар — в сердце или в горло. Затем обезглавливали. Некоторым везло, они умирали от боли раньше, чем палач добирался до сердца.

Он перевёл дух.

— Потом головы и отрезанные части сложили в корзины и выставили на всеобщее обозрение. Других португальцев, которых китайцы взяли в плен позже, заставили носить эти корзины на шее. Под музыку. С праздничными флагами. Нас всех ждёт то же самое.

На палубе повисла тишина. Слышно было только плеск воды за бортом и далёкие выстрелы — преследователи начали пристреливаться.

— Мы все для них — такие же, — продолжал Риччи. — Пираты, что грабят их берега. А эльфы... — он посмотрел на Аэрандира. — Думаю, вам они очень будут рады, как лекарству.

Он замолчал. Его слова повисли в воздухе тяжёлым грузом.

Голландский капитан сплюнул за борт.

— Значит, будем драться.

— Будем драться, — согласился китайский пират. — Мне линчи не нужно. Лучше смерть в бою.

Японец просто положил руку на рукоять катаны и кивнул.

Аэрандир посмотрел на своих эльфов. Они молчали, плен для них тоже не вариант.

— Тогда готовимся к приёму гостей, — сказал Аэрандир.

Стрелков разместили на марсах — деревянных площадках на мачтах. Эльфы заняли места на передней и центральной мачтах, там, где удобнее стрелять из лука. Мушкетёров поставили на кормовой марс — отсюда лучше видно всю китайскую эскадру. Голландцы и трое японцев — все, кто умел стрелять метко, поднялись наверх ещё до того, как китайские корабли подошли впрямую.

Короткий, резкий свист пронёсся над кораблём. Эльфийский сигнал — понятный только им. На марсах встретили его короткой трелью в ответ. Аэрандир, стоя у грот-мачты, дал знак: ждать. Когда скажу — бить по командирам, тем, кто отдаёт приказы.

На нижней палубе готовились к обороне. Артиллеристы заряжали пушки ядрами — надо было повредить паруса и мачты джонок, сбить им ход. Несколько орудий наготове держали картечь, на случай если китайцы всё же подойдут вплотную. Наёмники с абордажными саблями и копьями рассредоточились вдоль бортов. В центре, у грот-мачты, встали четверо тяжеловооружённых бойцов — двое швейцарцев с длинными, в их рост, двуручными мечами, и двое англичан с широкими алебардами. Их задача была проста: если китайцы прорвутся на палубу, скинуть их обратно.

«Гронинген» вздрогнул от залпа. Ядра с воем понеслись к передней джонке. Одно ударило в нос, разнеся лёгкую обшивку в щепки. Второе снесло часть фальшборта вместе с двумя солдатами. Третье пробило парус, оставив рваную дыру. С марсов ударили эльфы. Их стрелы летели не так громко, как пули, но были куда точнее. Первая стрела вошла в глаз капитану на головной джонке. Вторая — в грудь его помощнику. Третья сбила рулевого. Джонка дёрнулась, её нос зарылся в волну, и она начала разворачиваться поперёк пролива, подставляя борт под огонь.

— Есть! — заорал кто-то на «Гронингене».

Но остальные джонки, ощетинившись стволами пушек, догоняли. Залп — и несколько ядер ударили в корму «Гронингена», разнеся шлюпку в щепки. Ещё один залп — и по палубе засвистели осколки.

— Не подпускать! — капитан рвал глотку, но ветер и выстрелы заглушали его голос.

Китайцы сближались. Передняя джонка уже почти касалась кормы, её нос нависал над водой в нескольких саженях. Можно было разглядеть лица китайских солдат — жёсткие, сосредоточенные. Слышно было, как кто-то выкрикивал команды, перекрывая шум волн и выстрелов.

Джонка резко вильнула, подставляя борт, и с её палубы в воздух взлетели крючья на длинных верёвках. Один впился в фальшборт у кормы, другой перелетел через борт и зацепил основание бизань-мачты, третий со звоном ударил в пушку. Джонка подтягивалась, сближаясь бортами.

— Руби! — заорал капитан.

Голландцы с топорами и саблями бросились к борту, рубя верёвки. Сверху в атакующих летели стрелы и пули. Кто-то упал, схватившись за пробитую грудь. Кто-то с криком полетел за борт.

Новая джонка подошла с другого борта. Ещё одна. Ещё. «Гронинген» оказался зажат между тремя кораблями. С китайских палуб полетели глиняные горшки. Они разбивались о палубу, разбрызгивая горящее масло и густой едкий дым. Один угодил в кучу канатов — те вспыхнули мгновенно, огонь побежал по пеньке. Другой разбился, залив доски горячей маслянистой жидкостью. Кто-то закричал — капли попали на одежду, ткань занялась. Дым заволок полпалубы, люди кашляли, тёрли глаза, натыкались друг на друга. Голландцы бросились тушить пожар, но китайцы уже лезли на борт.

— Держаться! — Аэрандир выхватил меч. — Не дать им закрепиться!

Китайские солдаты полезли на палубу. Первые, перескочившие через фальшборт, погибли сразу — их встретили пики голландцев. Но следом лезли новые, и новые, и новые.

Тогда в дело вступили тяжеловооружённые.

Швейцарец с двуручным мечом шагнул вперёд, и его клинок засвистел в воздухе. Одним ударом он снёс головы двоим китайцам, перерубил древко алебарды третьего, развалил четвёртого от плеча до пояса. Кровь хлынула на палубу, смешиваясь с дымом и песком. Англичане с алебардами рубили абордажные крючья, освобождая корабль, и те, кто уже успел перебраться, оказывались отрезанными.

Эльфы стреляли без остановки. Каждая стрела находила цель. Командиры, пытавшиеся организовать атаку, валились с пробитыми горлами. Без команд китайские солдаты начинали колебаться, их натиск слабел.

И тут с марсов крикнули:

— Берег! Прямо по курсу! И корабли!

Все бросились к носу. Впереди, в разрывах тумана, открывалась бухта. На берегу виднелись земляные укрепления, палатки, флаги. И три корабля на якоре — большие, с высокими кормами, с пушками, смотрящими в море.

— Турки, — с удивлением сказал Риччи.

С нескольких джонок, тех, что шли в арьергарде, взлетели клубы дыма. Ядра упали рядом с турецкими кораблями. Турки ответили незамедлительно.

Китайские джонки, только что преследовавшие «Гронинген», оказались между двух огней.

— Забавно, — сказал Аэрандир, глядя, как турецкие ядра крушат одну из джонок.

Глава 26: Кровавый винегрет

Джонка Ван Хая, «Морской дракон», выскочила из пороховой завесы, как чёрт из табакерки. Турецкие береговые батареи, только что молотившие по китайским кораблям, вдруг смолкли, китайский и турецкий флагманский корабль оказались в опасной близости. Мехмед-паша, матерясь на всех языках и диалектах Средиземноморья от османского до венецианского, заорал: «Прекратить огонь! Своих угробите!»

«Морской дракон» нырнул под самые жерла турецких пушек, прижался к борту османского флагмана — огромной, неповоротливой «Константинийе» — так, что между корпусами оставалась щель в добрый десяток саженей.

Ван Хай, стоя на носу своей джонки, довольно оскалился. Турецкие береговые батареи прекратили огонь. А дополнительным бонусом шёл огромный турецкий парусник, набитый оружием, припасами, а может, и золотом. А главное — пушки. Шестьдесят отличных бронзовых стволов, которые скоро начнут стрелять по своим бывшим хозяевам-ротозеям

— Шесты! — крикнул Ван Хай.

Матросы с кормы джонки уже вытягивали бамбуковые жерди — длинные, гибкие, с примотанными к концам глиняными горшками. Это были так называемые «огненные горшки», в которых был порох, сера, уголь, мелкие гвозди и битое стекло. Всё, что нужно для врага, которому не хватило ума вовремя сдаться перед стальными легионами великой династии Мин.

— Жги! Засовывай!

Первая дюжина шестов метнулась к пушечным портам «Константинийе». Турки, оставшиеся на корабле, не ждали такого. Они только-только успели дать один залп по свалившимся как снег на голову каким-то здоровым азиатским судам — ядра прошли поверх джонок, сбив паруса на двух малых судах, — и теперь лихорадочно перезаряжали орудия. Бамбуковые жерди с горящими горшками влезли в порты, как змеи в норы.

Взрывы грохнули один за другим. Пушечная палуба «Константинийе» окуталась дымом, смешанным с криками. Огонь, острые глиняные осколки и гвозди выкосили расчёты у трёх орудий. Артиллеристы, кто с пробитыми лицами, кто с оторванными пальцами, откатились к бортам, оставляя пушки без присмотра. Палуба турецкого флагмана окрасилась кровью.

— Паруса! — заорал Ван Хай. — Круто к ветру! Жми к борту!

Джонка лязгнула бортами о турецкий корабль. Абордажные крючья полетели на фальшборт «Константинийе», цепляясь за поручни, ванты, пушечные порты. Китайские матросы, пригибаясь от ответных выстрелов, закрепили верёвки. С турецкой палубы грохнули несколько мушкетов — пули запели над головами, одна пролетела рядом с шлемом Ван Хая.

— Вперёд! — капитан «Морского дракона» одним из первых перескочил на турецкий борт, выхватив алебарду.

Личная элита Ван Хая — полсотни отборных бойцов, которых он лично тренировал боевым искусствам, в стёганых куртках с железными пластинами, вооружённых короткими саблями дао, алебардами, копьями и аркебузами — хлынула следом. Это были ветераны, прошедшие огонь и воду в стычках с португальцами у Макао, с японскими пиратами у берегов Фуцзяни. Они не кричали, не ревели боевыми кличами — они работали молча, с холодной сосредоточенностью мясников.

Но и турки оказались не баранами.

На «Константинийе» оставалось всего пять десятков человек — капитан почти со всей командой был на берегу, в лагере Мехмед-паши, праздновал вчерашнюю удачную охоту на страусов. Но те, кто остался, были тоже закалёнными бойцами, кошмарившими побережье Средиземного и Чёрного моря, а кое-кто и Атлантического океана. Это были настоящие янычары, не разжиревшие дворцовые стражники, а настоящие — с Балкан, из девширме, вырванными из христианских семей и выкормленными в казармах. Их учили владеть ятаганом с детства, стрелять из ружей не хуже европейцев, а когда кончатся патроны — биться прикладами, зубами и кинжалами. Были и ренегаты из христианских стран Европы, променявшие религию отцов на карьеру в армии и флоте повелителя Османской империи. Некоторые из них прошли школу обучения у знаменитых фехтовальных мастеров Италии, Испании и даже Англии.

Первый китаец, перемахнувший через фальшборт, напоролся на копьё. Сталь вошла под мышку, перерубила рёбра, вышла из спины вместе с лёгким. Китаец захрипел, выронил саблю, упал на колени. Турок — рыжебородый детина в кольчуге и стёганой поддоспешной куртке — ногой столкнул его за борт.

— Аллах акбар! — заорал янычар, свой боевой клич, от которого у врагов подкашивались колени.

Но эти китайцы не были врагами, которых можно напугать простым рёвом.

Сразу трое набросились на рыжебородого. Один копьём в живот — турок отбил наконечником древко, полоснул им по рукам, брызнула кровь. Второй, с короткой саблей, рубанул сбоку — лезвие скользнуло по кольцам кольчуги и отскочило. Третий, поднырнув под руку, всадил кинжал в голень. Янычар взвыл, но не упал — он рубил и рубил, пока копьё не пробило ему горло.

Такие схватки закипели по всей палубе.

У грот-мачты четверо китайских копейщиков сомкнули строй, пытаясь оттеснить турок к корме. Но из надстройки, где находилась капитанская каюта, выскочили ещё пятеро янычар и бросились на подмогу. Их вёл усатый офицер с двумя пистолями в руках. С десяти шагов он выстрелил в упор — две пули сразили двух пикинеров. Оставшиеся двое смешались, и турки, обнажив ятаганы, вырезали их в два счёта.

Китаец, что был слева, получил удар по голове — лезвие разрушило стальной шлем, но не пробило череп. Он упал на колени, закрываясь древком копья. Турок навалился сверху, нанося удары. Второй китаец, отступив на шаг, выхватил меч — и просто ударил по голове янычара. Клацнули зубы, турок отлетел к мачте, но другие сразу с двух сторон пронзили упорного копейщика ятаганами.

Но на место убитых приходили новые. К флагману Ван Хая приставали новые джонки и по сходням бежали свежие бойцы. С турецкого берега отчаливали шлюпки — Мехмед-паша, увидев, что его собственный флагман, его любимца «Константинийе» захватывают, пришёл в ярость.

— Где мои люди, собаки поганые?! — Паша размахивался саблей, держа в руке заряженный пистолет. — Почему они там жрут и трахаются с кенгуру, пока моего «Костика» отжимают какие-то грязные уроды?! Всех на воду! Живо! Лодки, плоты, доски — всё, что держится на плаву! Вплавь, мать вашу, если надо! Кто не доплывёт — тому и на том свете делать нечего! Чтобы через десять минут каждый янычар был на борту корабля! Я сказал — каждый! Кто останется на берегу — клянусь пророком, лично пристрелю! А потом воскрешу и ещё раз пристрелю!

Он пнул подвернувшуюся пустую бочку так, что она отлетела в костёр, обдав искрами замешкавшихся матросов.

— Чего встали, бараны окаянные?! Аллах вас всех создал для того, чтобы вы у меня на глазах тупили?! Бегом!

Он сам бросился к причалу, оттолкнул замешкавшегося матроса и запрыгнул в первую попавшуюся шлюпку. Следом за ним полезли телохранители, потом — янычары из лагеря. Кто-то спустил на воду пустые бочки, связал их досками — импровизированный плот. Кто-то просто скинул одежду и поплыл сам вплавь.

— Если они заберут «Костика», — прошипел паша, смотря на свой любимый корабль, — я самолично скормлю каждого пятого акулам. Гребите, собаки!

Впереди всех на другой лодке нёсся сам капитан флагмана. Он чётко понимал, что захват корабля он не переживёт и никто милосердно к акулам его не бросит. Умирать он будет долго и мучительно, в назидание всем другим капитанам.

Ван Хай пробивался к корме, крутя алебардой. Оружие было длинным, неудобным в тесноте, но капитан владел им виртуозно. Крюк на обухе подцеплял турецкие ятаганы, вырывал их из рук. Лезвие рубило направо и налево, оставляя за собой кровавую дорожку.

— Не останавливаться! — крикнул он своим. — Захватим пушки — повернём их на берег! Враг сам запросит пощады!

Рядом с ним рубились два телохранителя — братья Чэнь, такие же ветераны, как и сам Ван Хай. У одного в руке была парная сабля, у другого — короткое копьё. Они действовали слаженно, прикрывая спины друг другу, и за их счёт Ван Хай мог не оглядываться.

Турецкий офицер, тот самый усатый, преградил путь. В руке у него был тесак — широкая, тяжёлая полоса стали, которой можно было рубить кости, не заботясь о риске затупить клинок. Он размахнулся, целясь Ван Хаю в голову. Капитан подставил древко алебарды — удар пришёлся по металлической оковке, рукам стало больно, но оружие устояло. Турок тут же нанёс второй удар, снизу, в живот. Ван Хай отскочил, древко треснуло.

— Чёрт! — выругался капитан.

В этот момент брат Чэнь с копьём ткнул турка в бедро. Тот взвыл, повернулся, и Ван Хай, не теряя мгновения, рубанул алебардой по шее. Голова турка покатилась по палубе, заливая доски кровью.

Но это был частный успех. На корме китайцы наткнулись на отчаянное сопротивление. Турки, понимая, что отступать некуда, дрались как звери. Один янычар, прижатый к фальшборту, схватил китайского копейщика и перевалился с ним за борт — оба исчезли в маслянистой воде. Другой, с перебитой рукой, с гранатой бросился в толпу китайцев — его зарубили, но взрыв проредил нападавших и ранил одного из братьев Чэнь.

В суматохе, когда китайцы и турки перемешались в единый клубящийся ком, Ван Хай вдруг почувствовал резкий удар в левое плечо. Словно кто-то гигантской иглой проткнул мышцу. Ван Хай почувствовал боль, рука онемела, но он не обратил внимания — адреналин и боевой запал заглушили всё. Кровь потекла по руке, но доспех удержал пулю — она застряла в пластине и ткани, не проникнув глубоко. Ван Хай просто продолжил рубиться, не делая никаких перевязок. О ране он подумает после боя.

Ван Хай рубанул алебардой — и вдруг левая рука не довернула древко. Удар вышел корявым, скользнул по щиту турка вместо того, чтобы развалить ему ключицу.

Чэнь, прикрывавший капитана справа, почувствовал это мгновенное замешательство. Ван Хай никогда не мазал, значит то-то случилось.

— Командир? — бросил Чэнь коротко, отбивая ятаган.

— Пустяки, — рявкнул Ван Хай, и правая рука снова заработала алебардой в полную силу, а левая болталась плетью, заливая рукав кровью. — Прикрой слева!

Чэнь прижался плотнее, работая саблей и щитом, принимая удары, которые должны были достаться командиру. Он не видел рану, но понял: капитан подбит.

С турецкой стороны начали подходить лодки. Первая, с Мехмед-пашой лично на борту, врезалась в борт «Константинийе» у самого носа. Паша, в тяжёлом зерцальном доспехе с позолоченными заклёпками, не стал ждать сходней — ухватился за свисающий канат, подтянулся и перевалился через фальшборт с глухим лязгом металла. Встал по хозяйски оглядывая палубу любимого корабля. За поясом — два пистоля, в правой руке — ятаган с богатой рукоятью.

Паша окинул палубу быстрым взглядом, выхватил пистоль, выстрелил — китаец, заслонивший проход щитом, упал. Второй пистоль уложил следующего, попытавшегося перехватить пашу у входа на кормовую надстройку. Мехмед-паша перешагнул через тело, отбросил разряженные пистоли и взял ятаган поудобнее.

Янычары, увидев своего командира, воспрянули духом. Их силы на корабле выросли — теперь на палубе было уже под шесть десятков турок, и они перешли в контратаку.

Но и Ван Хай не сидел сложа руки. С его джонки по сходням бежали всё новые бойцы — он приказал переправить почти всех, оставив на «Морском драконе» минимум для тушения пожаров. Корабль уже горел в трёх местах, китайские матросы сбивали пламя мокрой тканью, но джонка имела все шансы не пережить этот день.

— Бросить её! — крикнул Ван Хай, увидев, что ситуация меняется и шансы захватить трофей начали уменьшаться. — Все на турецкий!

Последние тридцать китайцев перебежали на «Константинийе» под градом пуль и стрел. Джонка, оставшись без присмотра, медленно начала окутываться дымом. Теперь на турецком корабле сошлись практически равные силы: около сотни китайцев и примерно семь десятков турок. Схватка распалась на десятки очагов.

На носу четверо китайцев с копьями удерживали проход, отбивая атаки турецких матросов с корабельными тесаками. Тесаки тяжелее копий, но в тесноте удобнее — один турок пробился внутрь, рубанул китайца по голове, тот упал, но двое других копьями прижали турка к борту и сбросили за борт.

У штурвала, на кормовой надстройке, Ван Хай и его оставшиеся телохранители рубились против пятерых янычар во главе с самим Мехмед-пашой. Паша дрался как зверь — ятаган ходил ходуном, отражая удары алебарды. Чэнь с саблей зашёл сбоку, но паша, не глядя, достал пистоль и выстрелил в упор. Пуля разорвала Чэню щёку, выбила зубы, но тот устоял и полоснул саблей по бронированной руке паши. Мехмед-паша выругался и отскочил.

— Ты, китайская собака! — прошипел он по турецки. — Я тебя на кол посажу!

— Приходи в гости, — усмехаясь сказал Ван Хай по китайски, вытирая пот с лица. — Вином напою.

Не знания языков друг друга не помешало им отлично понять друг друга.

В трюме, куда пробралась группа китайцев через разбитый пушечный порт, шла своя резня. Темнота, вонь пороха, крови и прогорклого масла. Китайцы с короткими мечами атаковали турецких матросов. Те отбивались саблями, тесаками, досками, а один турок, здоровенный детина, схватил китайца за ногу и повалил, начав душить. Его зарубили, но он успел сломать противнику шею.

Бой на «Константинийе» замер в шатком равновесии. У обеих сторон кончились заряды для мушкетов и пистолей. В ход пошло только холодное оружие. Палуба была завалена трупами — китайцы и турки лежали вперемешку, стонали раненные, в лужах крови, которая стекала в шпигаты и выливалась за борт, окрашивая борт и воду в розовый цвет.

Ван Хай, опираясь на алебарду, стоял у бизань-мачты. Левое плечо онемело. Рядом с ним осталось не больше тридцати бойцов. Мехмед-паша, прижав раненую руку к животу, он тоже умудрился поймать пулю, собрал своих — около сорока.

Они смотрели друг на друга через завалы из мёртвых тел. Оба понимали: если продолжат, перебьют друг друга до последнего. Мехмед-паша приметил среди воинов индонезийского офицера знавшего китайский и сказал ему переводить.

— Слушай китаец! — крикнул талмач. — Этот корабль турецкий. Убирайся, пока благородный Мехмед-паша не передумал!

— Турецкий? — усмехнулся Ван Хай, уверенно глядя в глаза турецкого командира. — Я уже на нём. И у меня есть подкрепление — сейчас ещё джонки подойдут.

Паша посмотрел на море. Из дыма действительно выходили новые силуэты. В любой момент они могли присоединиться к бойне на стороне китайцев. Впрочем и его солдаты тоже постоянно прибывали, правда не так быстро как хотелось.

— Временное перемирие, — бросил паша. — До выяснения, кто вы такие и какого хрена вам от нас надо. Убирайтесь, корабль вам не взять, надо будет, взорву его, клянусь пророком.

Ван Хай кивнул. Он понимал, что больше не выдержит атаки. Турки — черти, а не люди. Если бы на его джонке был полный экипаж, он бы взял корабль. Но не сейчас — силы на исходе, а подкрепление запаздывает. Да и насчёт взрыва порохового погреба турок точно не шутил.

— Согласен, — сказал он.

Китайцы, пятясь и держа оружие наготове, начали спускаться в шлюпки и перебираться на малые джонки что были у борта забирая тела своих убитых и раненных. Ван Хай одним из последних покинул палубу, бросив взгляд на залитую кровью палубу и турок.

Шлюпки отчалили, увозя остатки отряда. Мехмед-паша, ругаясь сквозь зубы, приказал тушить пожары и перевязывать раненых.

Битва в проливе затихла, оставив воду красной, а небо — чёрным от дыма. Только где-то вдалеке продолжали грохотать пушки — «Гронинген» всё ещё сражался.

И никто ещё не знал, чем этот кровавый винегрет в исполнении турецких, китайских и голландских кровавых кулинаров кончится.

Глава 27: Век пороха

— Забавно, — сказал Аэрандир, глядя, как вдалеке турецкие ядра крушат одну из джонок. — Похоже, у турок с китайцами свои счёты.

— Нам это на руку, — голландский капитан Ян ван дер Меер сплюнул за борт. — Пусть грызутся. А мы уйдём.

— Не уйдём, — покачал головой Аэрандир. — Посмотри.

Ван дер Меер обернулся. С османами вели бой с десяток джонок, остальные двадцать не обратили на канонаду никакого внимания и шли за «Гронингемом» как привязанные. Их паруса были туго набиты ветром, и вся эта армада медленно, но неуклонно настигала уходящий голландский корабль.

— Чёрт... — констатировал капитан.

— Они получили приказ и не отстанут, — вмешался Риччи, вглядываясь в джонки. Он стоял у фальшборта, бледный, с прищуренными глазами, и его пальцы нервно теребили крест. — Притом явно осторожничают, не хотят повредить корабль, поэтому и не палят пока по нам в полную силу. На вас нацелились, — обратился он к Аэрандиру. — Вы, эльфы, для них ценный приз. Слишком ценный, чтобы рисковать, отправив вас на дно или продырявить ядром.

— Ценный? — переспросил ван дер Меер. — А пушки? Они же палили по нам. Я своими ушами слышал, как ядра свистели и как щепа при попаданиях сыпалась.

— Только по парусам и надстройкам, — ответил Риччи, указывая на дыры в парусине. — Впрочем, возможно, по надстройкам просто случайно попали. Стрельба с качки — дело нехитрое, а у них там, поди, не все артиллеристы меткие. Но ты сам посмотри: ни одного попадания в корпус! Ниже ватерлинии — ни одной пробоины! Они боятся потопить нас вместе с вами. Стреляют только из лёгких орудий, целясь в такелаж и марсы, где засели стрелки.

Аэрандир пригляделся. Действительно, ядра рвали паруса, сбивали реи, разносили в щепки фальшборт, но ни одно не пробило борт ниже пушечных портов. Китайцы палили аккуратно, как хирурги, боящиеся повредить драгоценный орган.

— Значит, они связаны по рукам, — усмехнулся эльф. — Не могут стрелять по корпусу, не могут использовать зажигательные снаряды. Боятся нас угробить.

— А мы нет, — согласился ван дер Меер, и на его обветренном лице появилась хитрая ухмылка. — У нас таких нежностей не водится.

Он повернулся к своим артиллеристам и что-то негромко приказал. Те закивали и принялись нацеливать орудия в корпуса ближайших джонок.

Тем временем китайцы, конечно, заметили, что их командиры при неудачном абордаже как-то особо часто получали стрелы в голову. Эльфы на марсах во время абордажа работали без остановки, и каждая стрела находила цель. На нескольких джонках поднялась суматоха — заместители орали, пытаясь перехватить управление, матросы бестолково метались по палубам.

Но радость была недолгой. Две джонки, чьи капитаны уцелели, проявили инициативу и попытались зайти с кормы — в мёртвую зону, где бортовые пушки «Гронингема» не доставали. Они шли быстро, и их тёмные силуэты скользили по воде, как акулы, почуявшие кровь.

— Дураки, — сказал ван дер Меер, глядя, как две тёмные тени скользят за кормой. Он даже не повысил голоса — так был уверен в своём манёвре. — Открыть порты!

До этого момента кормовые пушечные порты «Гронингема» были закрыты — специально, чтобы создать иллюзию беззащитности. Хитрый приём, которым голландцы пользовались не раз в стычках с пиратами. Когда джонки подошли на двадцать метров, створки распахнулись, и два орудия рявкнули в упор.

Аэрандир видел, как первая джонка получила заряд в нос, точно под переднюю мачту. Обломки полетели вверх, мачта переломилась, паруса рухнули на палубу, накрывая собой орущих матросов и солдат. Вторая отделалась легче — ядро снесло руль и часть кормы, превратив корабль на некоторое время в неуправляемое корыто.

— Добить! — крикнул капитан.

С марсов эльфы добавили стрел, выбирая оставшихся на палубе офицеров. Десяток мушкетёров (голландцы и японцы, все, у кого были заряжены ружья) дали залп по абордажной команде, которая уже приготовилась прыгать на борт, несмотря на крепкую затрещину, отвешенную голландцем. Люди падали в воду с пробитыми головами и грудями, окрашивая море в розовый цвет. Кто-то пытался плыть, но тяжёлые доспехи тянули ко дну.

— Это вам, уроды, за хитрожопость, — буркнул ван дер Меер, вытирая пот с лица грязным рукавом.

Неудача с кормовым заходом не остановила китайцев. Оставшиеся джонки, перестроившись, пошли на сближение плотной стеной. Их было всё ещё больше десятка, и с каждой минутой они подходили всё ближе. С их палуб полетели абордажные крючья. Они впивались в фальшборт «Гронингема». Джонки подтягивались, сближаясь бортами.

— Руби! — заорал ван дер Меер.

Команда с топорами и саблями бросилась к борту, рубя верёвки. Сверху в них летели стрелы и пули. Кто-то упал, схватившись за пробитую грудь. Кто-то с криком полетел за борт, увлекая за собой врага.

Китайские солдаты полезли на палубу. Первые, перескочившие через фальшборт, погибли сразу — их встретили пики голландцев. Но следом лезли новые, и новые, и новые.

Тогда в дело снова вступили тяжеловооружённые. Швейцарец с двуручным мечом шагнул вперёд, и его клинок засвистел в воздухе. Кровь хлынула на палубу, смешиваясь с дымом и песком. Англичане с алебардами рубили абордажные крючья, освобождая корабль, и те, кто уже успел перебраться, оказывались отрезанными.

Эльфы стреляли без остановки. Каждая стрела находила цель. Снова командиры, пытавшиеся организовать атаку, валились с пробитыми горлами. Без команд китайские солдаты начинали колебаться, их натиск слабел.

Первая атака захлебнулась. Китайцы, оставив на палубе «Гронингема» три десятка трупов, откатились обратно. Они отпрыгивали на свои джонки, перерубая канаты, и отталкивались баграми.

Передышка была короткой. Китайские командиры приняли решение быстро: приказ императора не повреждать корабль с мудрецами — это, конечно, хорошо, но если «Гронингем» уйдёт или потопит их самих, то мудрецов не получит никто. А в Пекине, как известно, не любят повинные головы, их там рубят.

Следующая атака началась с обстрела. Джонки рванули вперёд. Лёгкие пушки били непрерывно, но теперь не только по парусам и марсам — ядра засвистели по корпусу. Одно пробило борт у ватерлинии, другое разнесло каюту капитана в щепки.

— Они что, охренели? — ван дер Меер пригнулся, когда над головой просвистела граната.

Глиняный горшок разбился о фальшборт, обдав палубу калёными осколками и вонючим дымом. Один из голландцев схватился за лицо и рухнул, залившись кровью. За первым горшком полетели второй, третий, десятый. Палуба загорелась в трёх местах.

— Драка началась всерьёз, побоку правила, — констатировал Риччи, крестясь.

Ван дер Меер кивнул и повернулся к своим артиллеристам.

— Вертлюжные на палубу! Живо!

Два лёгких орудия на штырях — небольшие пушки, которые можно было развернуть в любую сторону, — уже стояли у грот- и фок-мачт. Их стволы начинили картечью — мелкими свинцовыми шариками, которые на короткой дистанции превращали человека в решето.

Китайцы снова полезли на палубу — с обоих бортов одновременно. Их было втрое больше, чем в предыдущие разы. Вертлюжные пушки рявкнули, выкашивая первые ряды, но остановить эту лавину было невозможно. Китайцы лезли через трупы своих товарищей, перешагивая через убитых, с дикими криками бросаясь на защитников.

— Руби их! — заорал ван дер Меер, выхватывая палаш.

Аэрандир и его эльфы, оставив луки, взялись за длинные кинжалы и копья. Линдис встретила первого китайца ударом в горло — тот упал, зажимая рану руками. Сэлигор работал короткими метательными ножами, отправляя их в глаза и шеи атакующих с такой скоростью, что враги просто не успевали закрыться щитами.

Голландские матросы, вооружённые абордажными тесаками и пиками, сцепились с китайцами у штурвала. Кто-то упал с пробитым животом, кто-то, схватившись за борт, пытался сбросить противника за борт. Воняло потом, кровью и порохом.

Японские наёмники работали катанами как гильотинами. Четверо одоспешенных швейцарцев с двуручными мечами стояли стеной, не пропуская китайцев к надстройке.

Но силы таяли. Каждая минута уносила жизни защитников.

— Отходи к штурвалу! — крикнул Аэрандир, отступая.

Вертлюжные пушки успели перезарядить. Один из голландцев рванул фитиль — картечь вымела десяток атакующих. Китайцы дрогнули и снова откатились на свои корабли. Но на этот раз они уходили неохотно, огрызаясь выстрелами из аркебуз и луков.

И опять передышка была недолгой. Подходили отставшие джонки, подтягивались повреждённые, и снова началась атака. Китайские корабли устремились к «Гронингему» с двух сторон. Капитан приказал ждать. Расстояние стремительно уменьшалось. Пули и стрелы выкашивали экипаж. Люди падали один за другим, кто-то уже не вставал, кто-то, истекая кровью, продолжал стрелять лёжа. Даже среди эльфов уже были раненные. Но приказ был ждать. Ещё ближе. Ждать!

Капитан дал приказ открыть огонь только тогда, когда до противника осталось десять метров и в воздух уже взвились абордажные крючья.

Залп главных орудий сразу обоих бортов буквально подкинул «Гронингем». Корабль вздрогнул, застонал, его доски заскрипели, а пороховой дым заволок полпалубы. Джонкам же залп нанёс просто сокрушительный урон. Две из них просто превратились в калек и начали тонуть. Третья загорелась, её паруса вспыхнули как спички. Четвёртая, получившая ядро в корму, закружилась на месте, потеряв управление.

Никто уже не вспоминал о запрете гранат — стреляли в упрямого голландца уже из всего, что было. Огненные горшки летели на палубу, разбивались, заливая доски горящей жидкостью. На палубе разгорелся огонь, и тут у китайцев сработал инстинкт самосохранения. За уничтожение корабля, за гибель мудрецов, которых надо было освободить, а не сжечь заживо, в Пекине по головке не погладят — снимут с плеч, и дай бог, чтобы не со всей роднёй.

На «Гронингеме» уже полыхали паруса, горела надстройка, и если огонь поглотит корабль, всё пропадёт.

— Отходим! — прозвучала команда.

Китайские абордажники, вместо нового штурма, рубили канаты и отталкивались баграми. Кто-то прыгал за борт, цепляясь за свои джонки. Кто-то оставался на палубе «Гронингема», но уже мёртвый.

«Гронингем» горел. Палуба дымилась, мачты могли рухнуть в любую минуту.

— Выбрасываемся на пляж, — сказал Аэрандир. — Китайцев ждёт сюрприз.

Ван дер Меер, прикрывая лицо от дыма, кивнул, что понял приказ. Весь в саже и крови, повернул штурвал к берегу — к материку, который виднелся в миле к востоку. Он не знал, какой именно сюрприз имел в виду эльф, но выбора всё равно не было.

Китайские джонки не преследовали. Они видели, что корабль горит, и не хотели рисковать — ни подставляя свои суда под грозные орудия голландца, ни драгоценными «мудрецами». Пусть голландцы выбросятся на берег. Там их и возьмут тёпленькими.

— За ними! — последовал приказ. — Не дать уйти!

«Гронингем», окутанный дымом, с треском и скрежетом, на всех уцелевших парусах нёсся к спасительному песку.

— Держись, ребята, — прохрипел ван дер Меер. — Ещё чуть-чуть.

Что именно чуть-чуть и для чего именно держаться — он и сам не знал. Но слова вылетели сами собой, привычные, командирские, те, что говорят, когда уже не осталось ни пороха, ни надежды, а только упрямство и желание выжить назло всему.

На прибрежную равнину, к которой стремительно нёсся «Гронингем» и преследовавшие его джонки, вдруг обрушились звуки горнов. Неведомых духовых инструментов, от которых закладывало уши даже на воде. Крики боевых птиц, топот тысяч ног — и на прибрежную равнину, словно прибой, начали выкатываться колонны войск всех трёх эльфийских королевств.

Хозяева пришли выкурить с родной земли окопавшихся турок.

В ярких одеждах, сверкая оружием, доспехами, на которых переливались украшавшие их кристаллы, — во всей своей силе тяжкой и красе узорчатой — явилась военная рать эльфийская. Впереди, авангардом, шла кавалерия степных эльфов, восседавшая на страусах и гениорнисах. Впрочем, хватало там и других, более могучих существ.

В центре шла гигантская мегалания. Наглядный образец достижений биоинженеров королевства Гонд-Кхарн. Даже по сравнению со своими дикими родичами она выделялась чудовищными размерами. Служила тотемом и символом военного могущества степной монархии.

Нос чудовища украшал большой металлический рог с изысканной гравировкой. На черепе и на других частях тела красовались металлические пластины, усиливавшие и без того непробиваемую естественную броню животного. На шее, под пастью, на золотом ошейнике висел шар — магический кристалл для управления могучей тварью.

Мегалания встала, выпрямила ноги, высоко подняла голову и гордо посмотрела вокруг. В звере чувствовалась чудовищная, непреодолимая сила. Один вид гиганта лишал мужества самых храбрых.

На китайских кораблях все замерли.

И единым вздохом над водой пронеслось только одно слово:

— Цинлунь!

Легендарный водный дракон, вызывающий наводнения. Ошибки быть не могло — каждый в Китае знал, как он выглядит. Рог, жемчужина (за которую приняли магический кристалл), чешуя. Ошибки не было. Это был он.

Значит, всё правда. И земля Бессмертных, и эликсир, и всё, что рассказывали легенды. Вон и сами бессмертные с длинными серебряными волосами на волшебных птицах.

Не передать тот религиозный и мистический экстаз, который переживал каждый житель Поднебесной, кому повезло попасть сюда, на легендарную землю из мифов. Кто-то в ужасе сложил ладони перед грудью, кто-то беззвучно шевелил губами, творя молитву предкам.

Поражённый в самое сердце, не веря своим глазам, с открытым от изумления ртом глядел на волшебное зрелище и молодой китайский артиллерист у кормового орудия.

Руки его ослабли. Палка с тлеющим фитилём нечаянно коснулась запального отверстия пушки.

Порох моментально вспыхнул. Раздался выстрел.

Он показался необычайно громким в той тишине, что наступила при появлении эльфов и легендарного дракона из мифов Поднебесной. Тишина была такая, что слышно было, как чайки над берегом крыльями хлопают. И тут — БАХ.

Ядро, купленное у голландцев, вылетело из ствола. Оно было непростое — состояло из двух сферических половинок, соединённых цепью. В полёте под воздействием центробежных сил половинки разошлись, и получилось нечто вроде вращающегося с огромной скоростью диска. Новейшее и крайне эффективное средство для уничтожения парусов и канатов. Захват «Гронингема» как раз представил удобный случай испытать новинку в бою.

Если бы молодой артиллерист тщательно прицелился, то наверняка бы не попал. С точностью у орудий в то время было не очень, а уж с таким ядром и подавно. Да и стрелять-то он не собирался — всё равно куда надо не попадёшь, да и приказа не было.

Вот только он и не целился. Всё получилось случайно. Как и бывает часто в жизни. Особенно когда на тебя смотрит дракон из легенд.

Тысячи глаз — и китайских, и европейских, и эльфийских — смотрели на стремительный полёт диска и не верили в то, что должно было сейчас произойти.

Его траектория идеально совпала с шеей гигантской рептилии, которую китайцы приняли за дракона Цинлуня.

Срезало её чисто. Можно сказать — идеально. Голова гиганта подлетела и завращалась в воздухе отдельно от тела. Это было красиво. Многочисленные металлические пластины и кристаллы блестели и преломляли солнечный свет.

Казалось, само время замерло, давая всем насладиться волшебным зрелищем. Рядом красивой искоркой блеснул шар управления.

Когда голова рептилии встретилась с землёй и громко шмякнулась, а рядом повалилось гигантское тело с ещё большим грохотом, по всей равнине и на кораблях пронёсся новый возглас изумления.

Молодой артиллерист растерянно оглянулся, ища поддержки у товарищей. Но те лишь смотрели на него полными ужаса глазами.

— Я не хотел! — прошептал он побелевшими губами. — Оно само!

Именно этот момент эльфийские историки впоследствии назовут началом новой эры на благословенной земле Австралии — Веком Пороха.

КОНЕЦ

В настоящее время пишется роман-сиквел «Юноша с гробом», события в котором происходят в этом же мире спустя 43 года: https://author.today/reader/572099/5432540

Если книга вам понравилась, то поддержать автора можно разными способами:

1) Поставить лайк (быстро).

2) Написать рецензию (круто).

3) Рассказать друзьям (геройски).

4) Поддержать рублём (легендарно).

Выбирайте свой уровень влияния!