Плохое место

Пролог

- Твою мать! – в бессильной злобе прошипел Толя Харитонов, когда очередной черный сухой сук вынырнул из темноты и ткнул его в лицо, оцарапав щеку и чуть не оставив без глаза.

Настроение и так было, мягко говоря, не очень, а теперь и вовсе упало до нуля. Кой черт дернул его все-таки пойти в лес так поздно вечером?! Сидел бы сейчас в тепле, в арендованном домике и глушил бы стаканами свой любимый двадцатиоднолетний Glenfiddich, хороший даже для употребления в одиночку, и захваченный из дома. Очень предусмотрительно захваченный, надо сказать, так как в этой глуши не то, что нормального виски, вообще качественного алкоголя не было. Да что там говорить про хорошее спиртное?! Здесь, казалось, люди вообще не имели понятия о каких-либо благах современного мира. То, что давно уже стало нормой и неотъемлемой частью жизни у него дома, в Москве, здесь, в каких-нибудь четырех – пяти сотнях верст от столицы, воспринималось как нечто, из области фантастики.

Беспроводной интернет? Забудьте! Тут и обычная сотовая связь работала через раз, как выразился один из старожилов: «в хорошую погоду, с холма и при попутном ветре».

Ночные клубы, рестораны, бары? Шутить изволите? И не то, чтобы Харитонов любил бывать в подобных заведениях. Дома он говорил знакомым, что в свои сорок лет чувствует себя слишком старым для активной светской жизни. На самом деле ему просто не нравились люди. Вообще. В принципе. Поэтому он находил мало удовольствия в том, чтобы бывать в местах, где собиралось много людей. Сейчас же, попавший в лапы непривычной скуке, он был бы рад любой массовке, пусть даже в форме нелепой провинциальной дискотеки.

Спутниковое телевидение, сервис элитных гостиниц, хорошие дороги – можно до бесконечности перечислять, все то, что осталось дома, а здесь… одно слово – глухомань.

И от мысли, что его, непонятно, за каким лешим, заманили сюда, злоба накатывала с новой силой. Как будто мало в стране или, тем более, за пределами ее границ, мест, где можно нормально отдохнуть и развлечься! Да с его деньгами его везде приняли бы «на ура» и с шиком! Так нет же, поддался на уговоры своих друзей (хотя какие они друзья – так, временные бизнеспартнеры) мол, давай отдохнем по-настоящему, по-мужски, с рыбалкой, охотой и прочими радостями.

Идея, в принципе, была неплохая, но так надо же было ее реализовать нормально, а не через то самое место, через которое у нас в стране и так многое делается. Ну есть же нормальные базы, где только заплати, и тебе организуют такую охоту или рыбалку, что ощутишь себя на седьмом небе. Там к твоим услугам и гиды, и натасканные собаки, и животные – будущие трофеи, заранее выращенные, отобранные и чуть ли не с вживленными GPS – датчиками, чтобы слишком уж долго не пришлось их искать. Вышел на крыльцо сруба, отделанного изнутри не хуже элитных номеров в отелях, пальнул куда-то, порадовался принесенному прислужником – гидом трофею, не особенно задумываясь о том, что без практики в стрельбе, попал точно в цель, и в баню, к накрытому уже столу.

Сказка, а не отдых!

Нет, взбрело же в голову некоторым конкретным идиотам променять нормальный цивилизованный отдых на т.н. дикий. Что это значило? К лешему уют, сервис, хорошие впечатления – будущие приятные воспоминания. Здравствуй грязь, сырость, холод и комары. Хотя нет, комаров уже не было, поздняя осень, как-никак, и это являлось единственной хорошей новостью на данный момент.

А хуже всего было то, что он, Анатолий Харитонов, серьезный столичный бизнесмен, оказался в этом отвратительном месте, где его деньги, как оказалось не так уж и всесильны, один, без тех самых «друзей», пригласивших, читай «затащивших», его в эту дыру. Проведя, в общей сложности, около 7 часов за рулем (своего штатного водителя он решил не брать), он прибыл, спасибо тебе GPS-навигатор, в конечную точку маршрута – поселок Колтухино, Орловской области, и узнал, что его напарники по «дикому отдыху» приедут только завтра. У них, видите ли, возникли срочные дела, а ему теперь предстояло тут одному мариноваться почти сутки. Хорошо еще, что жилье, если это слово применимо к тому «бомжатнику», в котором пришлось поселиться, было забронировано заранее. Хотя, если честно, чего его было бронировать? Да, у местной администрации может и возникли амбициозные мысли превратить поселок в процветающий туристический центр, вот только соседства с местным заповедником «Орловское полесье» было маловато для привлечения туристов. Тем более, что у этого заповедника и зоопарка, по совместительству, уже была своя программа по привлечению посетителей и реализовывалась она в другом поселке, с не очень благозвучным названием Жудрё, в паре десятков километров отсюда. Что мог предложить п. Колтухино туристам – непонятно, но здание его старого клуба было перестроено в подобие маленькой гостиницы, в которой предполагалось селить многочисленных (ага, сейчас!) гостей. Сейчас в том страшном, облезшем здании кроме самого Харитонова не жил никто, если не считать дедулю смотрителя.

Прибыв на место, осмотревшись и поняв, что здесь ему придется провести минимум сутки одному, а потом еще пару дней в не самой приятной компании коллег, Анатолий чуть было не поддался первому порыву позвонить этим самым коллегам, наорать на них, послать в мракобесу весь этот «отдых» вместе с предстоящими совместными бизнес-проектами, и укатить домой. Чуть поостыв, он сообразил, что уже вечереет, а ехать в полной темноте (дорожные фонари тут, видать, считались ненужной роскошью) по жутким проселочным дорогам опасно. Он и по пути сюда, при свете дня, пару раз чуть не ушел в кювет. Что уж говорить об экстриме ночного вождения в таких условиях? Оставалось одно – смириться с ночевкой в поселке, как с неизбежным злом, а утром… утром и будем решать, что делать.

Осталось решить, чем занять себя в предстоящий вечер, ведь в поселке делать было абсолютно нечего, кроме как напиться. Пообещав себе, что с последним он всегда успеет, Харитонов решил прогуляться до леса, берущего начало метрах в ста от поселка, а заодно и выгулять своего пса – немецкую овчарку по кличке Дрейк, безмерно осчастливленного тем, что хозяин взял его с собой в такую дальнюю поездку.

Харитонов, куда бы он ни ехал, вообще редко брал пса с собой. Главным образом потому, что он стеснялся своей собаки. Уже не раз его друзья как бы в шутку подтрунивали над ним, мол зачем тебе эта дешевая, давно вышедшая из моды псина? Как будто если щенок собаки стоит меньше двух-трех тысяч баксов, то это уже не собака, а блошиный питомник. Они заводили риджбеков, тибетских мастиффов и фараоновых собак, будто соревнуясь друг с другом, у кого собака круче, и на их фоне Харитонов со своим «немцем» конечно выделялся, но совсем не так, как хотелось. Вот только щенка овчарки ему подарил тесть, а обижать того, кто вывел тебя в большой бизнес, не стоило. Пришлось смириться и вот уже три года воспитывать животное, неприязнь к которому росла с каждой насмешкой от друзей.

Пес, однако, взаимностью ему не платил. Он обожал своего хозяина и радовался любому знаку внимания с его стороны. Вот и сейчас, несмотря на долгую дорогу, при словах: «Пошли гулять» пес радостно залаял и завертелся, всем своим видом показывая, что это для него просто верх счастья.

- Далеко собрались? – безразлично поинтересовался смотритель гостиничного домика, выходя на крыльцо.

Харитонов ответил, что прогуляется до леса с собакой и при этих словах смотритель как-то занервничал.

- Дык темнеет уже, - протянул он, и в его голосе послышались нотки страха. – У нас по темноте в лес лучше не ходить.

Он так и не смог объяснить, в чем дело и в итоге сослался на то, что тут можно легко заблудиться, вот только у Харитонова возникли подозрения, что дело тут не совсем в этом.

- С псом не заблужусь, - сказал он.- Если что, Дрейк обратно дорогу найдет.

Смотритель больше его не отговаривал, а лишь обреченно махнул рукой и ушел обратно в дом.

Дойдя до леса, Харитонов начала жалеть, что не послушался старика. Нет, ничего страшного или загадочного с ним не произошло, просто месить осеннюю грязь вперемешку с прелыми листьями - удовольствие не самое большое. Хорошо еще, что к лесу вело некоторое подобие утоптанной дороги, непонятно кем и для чего тут используемой, по которой идти оказалось чуть легче. Пес настроения хозяина не разделял и носился кругами как заведенный, к тому моменту, когда они дошли до первых деревьев, за которыми вечерний сумрак сгущался еще сильнее, Дрейк был уже весь в грязи сухой хвое и листьях, но выглядел счастливым до невозможности. Харитонов собрался было уже развернуться и идти назад к поселку, но тут на него накатило раздражение. В лес лучше не ходить? Боитесь?! А вот ему плевать и он ничего не боится!

Это было неправдой. Смельчаком Харитонов не был. Вот только в том мире, в котором ему приходилось крутиться, показывать слабость было нельзя – сожрут и не подавятся. И он привык слабости не показывать, тщательно маскируя за приступами злости свою истинную натуру мелочную и трусливую. За годы это вошло в привычку и теперь в любом намеке на возможную трусость или даже в призыве к осторожности он видел вызов себе.

Чего ему бояться? Ночного леса?! Ему?!! ДА ПОШЛИ ВЫ ВСЕ!!!

- Дрейк, вперед, - скомандовал он и шагнул за линию деревьев.

Тот, кому приходилось гулять поздней осенью по лесу, знает, что в этом нет ничего приятного. Черные стволы голых деревьев изредка поскрипывают под порывами ветра и выглядят так безжизненно, что кажется - они умерли насовсем и весной уже не проснуться. Да кажется, и не будет никакой весны, а мир так и останется холодным, черным, мертвым. Под ногами хлюпает влажный ковер опавших листьев, а ледяная сырость идущая, кажется, прямо из земли, забирается под одежду, пробирает насквозь, до костей.

Нет, хуже леса поздней осенью может быть толькотот же лес после захода солнца. И это Харитонов понял очень быстро, особенно после того, как очередная ветка вынырнула навстречу из сумрака и пырнула его в лицо.

- Твою мать! – выругался он в очередной раз и пытаясь хоть как-то излить кипящую внутри злобу, ухватился за злосчастный сук и сломал его.

Дрейк тут же подбежал к нему и усиленно завилял хвостом, с интересом глядя на отломанную ветку в руках хозяина.

- Да на, подавись! – буркнул Анатолий, чуть успокаиваясь, и швырнул сук в темноту.

Пес только этого и ждал. Он бросился вдогонку за улетевшей палкой и через несколько мгновений прибежал с победным видом обратно, держа добычу в пасти.

Харламов еще несколько раз бросил псу его новую игрушку, а затем осмотрелся, насколько позволял сгущавшийся сумрак. Оказалось, что они почти все это время шли по еле заметной тропинке, служившей, видимо, продолжением той самой дороги, идущей к лесу.

- Раз есть тропа, значит по ней все же ходят, что бы там ни говорил старый маразматик, - пробормотал он себе под нос. – Интересно куда она ведет?

Нет, выяснять это сейчас, на ночь глядя, он не собирался, но решил пройти по тропе еще немного дальше. Вот только чтобы случайно не свернуть с нее и не напороться снова на сухую ветку, Анатолий зажег фонарик на телефоне. Широкий луч высветил часть тропы прямо перед собой, но, казалось, уплотнил темноту за своими пределами, будто та спрессовалась, уступая лишь на время.

Прошло всего несколько минут, и ночь воцарилась в лесу уже окончательно. Харитонов вдруг понял, что такое настоящая темнота. За пределами луча света, в каких-нибудь 5-6 метрах от себя, он уже не видел вообще ничего. Земля, укрытая темным ковром мертвых листьев, словно губка воду, впитывала в себя свет звезд и луны, весь, без остатка. Лес, казалось, не просто перестал быть виден. В этой абсолютной темноте он просто исчез, и лишь из мрака, как из небытия выныривали черные стволы и снова исчезали – растворялись позади.

- Что-то мне тут не нравиться, - пробормотал Харитонов, чувствуя нарастающее внутри непонятное беспокойство.

Дрейк, услышав голос хозяина, подбежал к нему и сел напротив, преданно смотря в глаза.

- Чё ты вылупился?! – прикрикнул Харитонов раздраженно. – Ты хоть дорогу обратно найдешь?

Пес неуверенно повилял хвостом, вскочил и убежал за вновь брошенной ему веткой.

А межу тем неожиданно пошел снег.

Странно, прогноз погоды этого не обещал. Анатолий был в этом уверен – он перед поездкой проверил сводки метеослужбы на несколько дней вперед. Неужели зима в этом году начнется так рано? Вряд ли. И снег вон тает, едва касается земли, не в силах совладать с ее чернотой.

Редкие крупные снежные хлопья мельтешили и падали в луче фонаря, отражая свет и ухудшая и без того плохую видимость. Не смотря на то, что Харитонов никогда не был через чур впечатлительным и не обладал развитым воображением, он почувствовал, как ему стало тут совсем неуютно – в хаотичной снежной пляске начало ощущаться чье-то присутствие, чья-то чужая воля. Ктому же возникло неприятное ощущение, что за ним из темноты наблюдают, причем не из какого-то конкретного места, а отовсюду, будто сам лес решил обратить внимание на незваного гостя, и он, хозяин, совсем не рад этому вторжению. Деревья все поскрипывали под резко налетавшими порывами ветра, но теперь мнилось, что они гневно переговариваются друг с другом. Вот слева донесся протяжный, повышающийся скрежет, будто вопрос, и как ответ - резкий короткий хруст с противоположной стороны тропы.

Спокойно, это всего лишь упала из-за ветра сухая ветка. Ничего не происходит: лес - как лес; ну, снег пошел – и что с того?

Успокоить самого себя не получилось. Наоборот – необъяснимая тревога охватывала его все сильнее и сильнее.

- Дрейк, пошли домой, - он сам не узнал свой голос – так сипло и жалко тот прозвучал.

Пес не двинулся с места, и Харитонов увидел, что тот замер, напряженно вглядываясь в темноту леса. Что он там учуял - зверя, человека… что-то еще? Выяснять отчего-то совсем не хотелось.

- Пошли, сказал! – Анатолий повысил голос, чувствуя растущее раздражение, будто это собака была виновата в его страхах.

Дрейк не обратил на окрик хозяина никакого внимания, продолжая напряженно вглядываться в ночь. Вот он, все также не меняя позы, чуть опустил уши и тихо-тихо зарычал, точнее, глухо заворчал, угрожающе и в тоже время как будто жалобно.

- Да что с тобой?! – зло вскрикнул Анатолий. – Сдурел, что ли?! Кому сказано – ПШЕЛ ОБРАТНО!

Он наклонился поднял ветку, принесенную Дрейком и замахнулся.

Нет, своего пса он обычно не бил. Сильно не бил. Так, ради профилактики, иногда… в треть силы, но сейчас раздражение, рожденное необъяснимым страхом, захлестнуло его. В эту секунду он готов был если не убить собаку, то уж причинить ей сильную боль – это обязательно. И он ударил со всей силы, метя в голову… вот только не попал. Липкая от сырости и гнили ветка предательски выскользнула из руки и улетела в темноту. В эту же секунду пес сорвался с места и прыгнул следом.

- Стой! Назад!!! Вот идиот! – в сердцах плюнул Харитонов. – Да не играю я с тобой больше!

Ну, ничего, сейчас глупое животное принесет эту палку обратно и огребет ею же по первое число. А потом они вернуться из этого сраного леса обратно в сраный поселок, где он закроется в комнате сраного гостиничного дома, и будет пить свой сра… тьфу ты, т.е. отличный виски, пока тот из ушей не потечет. А завтра, проспавшись, он отправиться домой, в Москву и пообещает себе никогда больше не ездить в подобные места. Нет, теперь только дорогой элитный отдых, а эту «дикую» романтику пусть ее любители забьют себе поглубже в зад.

А глупое животное он вообще оставит здесь. Подарит кому-нибудь в поселке – цепной пес любому пригодится. Тестю потом можно будет и соврать – скажет, что пса на охоте звери загрызли или в медвежий капкан попал, да сдох. Что, тот сюда проверять поедет?

Внезапно Харитонов обратил внимание, что пес подозрительно долго не возвращается.

- Дрейк, ко мне! – крикнул он в пустоту.

Тишина. Слова утонули во мраке и не вернулись даже отголоском эха.

Пытаясь хоть что-то рассмотреть за темными силуэтами деревьев, Харитонов приподнял свой импровизированный фонарик выше, однако его луч так и не смог пробиться дальше своих пределов – плотная завеса тьмы не поддавалась и осталось лишь гадать, что сейчас там сокрыто от глаз. Более того, мир вокруг будто затих, замер и даже деревья больше не перешептывались на ветру и не поскрипывали. Лес словно застыл, подобно зверю, готовящемуся к прыжку.

- Дрейк, где ты?! – снова позвал пса Харитонов.

Он замер и прислушался. Если пес бегает где-то там, то можно его, по крайней мере, хоть услышать. Однако в лесу царила все та же тишины. Ни хруста веточек под звериными лапами, ни шелеста опавшей листвы и хвои, ни лая. Ничего. Пес будто растворился в ночи без остатка.

- Дрейк, мальчик мой, иди ко мне, хороший. А что тебе я дам…

Неискренняя ласка в голосе была непривычна и насквозь фальшива, но он был уже слишком напуган, чтобы беспокоится об этом. Тем более, что Дрейк так и не прибежал, ни тотчас, ни спустя несколько тягостных минут.

- Ну и черт с тобой! – крикнул Харитонов, и добавил себе под нос. – Я убью этого пса, пусть только вернется.

К этому времени они углубились в лес, максимум, на километр. Тропа в луче фонаря, в принципе, проглядывалась и, поразмыслив, он принял решение выбираться к поселку самостоятельно, однако уже через несколько десятков шагов стало очевидно – с этим решением он погорячился. Тропа исчезла. Вот только что она выделялась отчетливым просветом между выныривающими из мрака стволами сосен, и вот ее и нет. Анатолий в панике закружился на месте, пытаясь высветить себе путь, но везде было одно и тоже – плотно стоящие черные деревья, редкий кустарник и никакого намека на тропинку.

Паника захлестнула его – он вообще не представлял в каком направлении находится поселок, а тут еще ночной холод начал заползать под легкую куртку, явно не рассчитанную на такие приключения. Остаться тут до утра, в надежде, что с рассветом он сможет углядеть выход из леса – не вариант. Так можно замерзнуть насмерть. Идти наугад… так он точно сгинет, тем более что в этих краях, как выяснилось накануне, есть заболоченные участки.

Внезапно чуть в стороне раздался жалобный тихий скулеж, хлестнувший по и без того слишком натянутым нервам. Почему-то не возникло сомнений – скулил его Дрейк. И было в этом зверином плаче столько тоски, обильно сдобренной страхом, что у Харитонова и мысли не возникло, идти на звук, проверять, что там случилось с собакой. Вместо этого он быстро повел лучом по земле, осмотрелся и схватил с земли толстый узловатый сук, лежащий под кряжистым дубом. Попробовав его на излом и, убедившись, что тот достаточно крепок, Анатолий ухватил его поудобнее, на манер дубины, и поспешил в противоположном, от скулившего пса, направлении.

Внезапно голос Дрейка оборвался, будто тому резко закрыли пасть. Теперь слышался лишь шорох торопливых шагов самого Харитонова, да его сиплое дыхание.

Деревья все также выныривали из темноты, попадая в полукруг света, и исчезали, минуя его, а тропа так и не показывалась. Очередная ветка хлестнула его по лицу особенно сильно и он, от неожиданности, выронил телефон. Тот упал в прошлогоднюю хвою, почему-то выключился, и мир вокруг погрузился во тьму. Анатолий сел на корточки и принялся лихорадочно шарить руками по земле, пытаясь нащупать свой гаджет. Когда ему это наконец удалось и луч фонаря снова разрезал ночь, то что он высветил, чуть не заставило человека снова выронить телефон от неожиданности.

Впереди, на самой границе освещенного участка, стояла женщина в белом.

Харитонов икнул от неожиданности и отступил на шаг, чувствуя как щупальца липкого страха сжимают грудь, не давая дышать, как ноги наливаются свинцовой тяжестью и начинают предательски дрожать. Он даже не понял, что именно его так напугало, ведь он не мог толком рассмотреть ее фигуру, заметил только распущенные светлые (кажется) волосы, странную белую одежду – то ли остатки свадебного платья, то ли просто какой-то балахон, да нечеткий силуэт лица – будто размытая маска. А рядом с ней, прижимаясь боком к ее бедру, стоял Дрейк, его Дрейк, стоял и, казалось, даже не дышал, вперив в своего хозяина тяжелый мутный взгляд. Оба, и женщина и собака, казались застывшими, замерзшими статуями, безжизненными пустыми.

Но вот, медленно, будто ломая сковывающий ее незримый лед, женщина подняла руку и указала пальцем на Анатолия, и в тот же миг, повинуясь бессловесной команде, пес сорвался с места, подобно разворачивающейся тугой пружине, и прыгнул на своего хозяина, по-видимому, теперь уже бывшего… Он атаковал бесшумно, не рычал, не лаял, не пытался напугать. И от этого было, почему-то, еще страшнее.

Харитонов успел инстинктивно закрыться от нападающего пса левой рукой и тот бездумно вцепился в предплечье. Острая боль пронзила руку от кисти до самого плеча.

«Какая же у него оказывается сила челюстей!» - мелькнула удивленная мысль, прежде чем сознание затопили боль и страх. Последний, кстати, на этот раз был вполне реальный и понятный – зверь сейчас его просто убьет, порвет на части.

- А-а-а!!! – заорал Анатолий, кружась на месте и пытаясь сбросить с себя животное. – Фу, Дрейк! Нельзя! Отстань! ПОМОГИТЕ!!!

Пес будто бы его не слышал – он только сильнее сжал челюсти, и Харитонов с ужасом услышал, нет, скорее почувствовал, как хрустнуло что-то в его руке. Пальцы, все еще, как ни странно, не выпустившие телефон, бессильно разжались и тот упал на землю.

«Кость! Этот гад сломал мне кость! - пораженно подумал он. – Да ведь он мне сейчас руку отгрызет!»

Странно, но боли больше он не чувствовал - шок ли был тому причиной или бешенный выброс адреналина… неважно.

Только сейчас он вспомнил, что все еще держит в правой руке подобранный недавно сук и осознание этого факта придало ему сил. Он размахнулся и изо всех сил, резко опустил свое импровизированное оружие на голову собаки.

«Только бы он не сломался!»

Дубовый сук не подвел – тяжелый и крепкий, он не переломился и даже не треснул, чего не скажешь о встретившем его черепе собаки. Харитонов явно почувствовал, как тот, с противным хлюпаньем, промялся под ударом. Вот только пес и не подумал выпускать свою жертву, будто и не принял страшного удара. Хватка его челюстей, однако, чуть ослабла и, пользуясь этим секундным замешательством, Анатолий резким движением, вырвал из пасти свою многострадальную руку и нанес новый удар, на этот раз сбивший пса на землю. Не давая зверю подняться, он начал остервенело охаживать его своей дубиной, не особенно разбирая в темноте, куда бьет. Палка с глухим хлюпающим звуком падала на собачью тушу, поднималась, снова резко опускалась, и снова, и снова… Остановился он, запыхавшись, лишь когда понял, что уже пару минут лупит мертвое тело.

Подобрав свой телефон, тот на этот раз не погас и лежал неподалеку, светя куда-то вверх, Харитонов лихорадочно огляделся, ожидая чего угодно, однако женщины в белом нигде не было видно. Тогда он наклонился над телом Дрейка и убедился, что тот действительно мертв – в этом не было никаких сомнений. Первый же удар раздробил ему череп, и вообще странно, что пес не умер в ту же секунду. Остальные удары тоже не прошли мимо: измочаленное тело собаки казалось теперь вообще бескостной, аморфной, окровавленной массой. Лапы перебиты, полголовы, вместе с левым ухом и глазом, будто вообще отсутствовали, а из пасти выползали на землю хлопья кровавой пены.

- Получил?! – крикнул Харитонов, и непонятно зачем, со всей дури, пнул тело ногой.

Псу было уже все равно, чего не скажешь о самом Харитонове – от этого резкого движения висящая плетью левая рука дернулся и острая боль пронзила ее раскаленной иглой. Да, проклятая тварь, по-видимому, действительно раздробила ему кость.

Стараясь не тревожить больную руку он вставил телефон в нагрудный карман куртки, так, чтобы его верхний край, оснащенный фонариком, торчал наружу и светил вперед. После этого он снова подобрал свое оружие и поспешил прочь от этого места.

А лес вокруг, пришел в ярость – налетел резкий ветер и под его порывами деревья закачались, истошно заскрипели, будто в бессильной злобе. То тут, то там раздавался хруст падающих крупных веток, не выдержавших напора стихи, и оставалось надеяться, что ни одна из них не свалится на голову. Снег, на время прекративший идти, повалил с новой силой и в его искрящем мельтешении Харитонов, кажется, снова увидел силуэт таинственной женщины. Прежде чем он успел убедится, так ли это или ему показалось, фигура растворилась в темноте и тут же снова, на этот раз отчетливо, показалась с другой стороны.

- Что тебе от меня надо?! – закричал он и побежал в противоположную сторону.

Ветки хлестали по лицу, задевали пострадавшую руку, но он снова не ощущал боли, точнее чувствовал, но не придавал ей значения – сознание затопил страх. Он бежал долго, задыхаясь и хрипя - холодный воздух обжигал горло и, словно бы, изнутри резал легкие на клочки, однако позволил себе остановится лишь тогда, когда перед глазами заплясали разноцветные круги, и стало ясно – он сейчас упадет. Согнувшись, Харитонов стоял, опершись о сосну, дабы не упасть, и пытался отдышаться. Воздух, с хрипом и бульканьем, вырывался из застуженного горла и облачками белесого пара оседал на землю.

Вдруг откуда-то справа послышался далекий, едва уловимый звук. Анатолий резко выпрямился и прислушался. Да ему не показалось – вдалеке играла музыка. Ничего сверхъестественного - там у кого-то работал обычный приемник, выдавая в эфир очередную порцию эстрадного ширпотреба.

Ему все же удалось выйти почти к самому поселку! Точно, вот впереди и знакомый овраг с большим корявым пнем на краю. Их Харитонов специально запомнил как ориентиры, когда они с Дрейком только заходили с лес. Это значило, что поселок совсем рядом.

Развернувшись на звук, Харитонов сделал шаг и замер – перед ним опять стояла женщина в белом. На этот раз ему почти удалось разглядеть ее лицо – застывшую восковую маску с черными провалами глаз. Белая одежда, принятая им ранее за остатки платья, оказалась длинной, почти до пят, ночной рубашкой.

«Да как же ей не холодно?! И она ведь босая!» - мелькнула мысль на самом краю сознания.

Женщина медленно подняла руку, как в тот раз, когда натравливала на него его же пса и приоткрыла рот. Не раздалось ни звука, но нервы у Харитонова не выдержали.

- Уйди!!! – завизжал он, бросил в белую фигуру свою дубинку, и, развернувшись, бросился бежать, но сразу же зацепился ногой за торчащий из земли корень и с криком полетел в овраг.

Он упал прямо на сломанную руку и от боли чуть не потерял сознание. Хорошо еще, что не стукнулся при падении головой о пень.

- Помогите! - его слабый голос не услышали бы и в полусотне шагов, не говоря уже о ком-то из поселка. – Пожалуйста, помогите!

Ответом ему было глухое рычание откуда-то сверху.

Харитонов, из последних сил, вытащил свой телефон из кармана и посветил фонарем на звук. Там, на краю оврага стоял Дрейк. Под весом тела перебитая передняя лапа изгибалась под неестественным углом, пустая глазница чернела запекшийся кровью, а череп бесспорно был проломлен слева – на шерсти отчетливо белели кусочки мозгового вещества. Пес был мертв, и что бы понять это, не нужно было даже обращать внимание на то, что из пасти его не идет пар, а бока не двигаются в такт дыханию. Он просто не мог быть живым, будучи забитым до такой степени. Дрейк был мертв, но он стоял на краю оврага, не спуская с Харитонова единственного, заплывшего белым бельмом, глаза.

«Вот и все. Конец», - возникла в голове человека, лежащего в овраге последняя, почему-то спокойная мысль, перед тем, как зверь прыгнул вниз.

Глава 1

- Простите, у вас не будет закурить? – голос соседа по купе, седеющего мужичка, вывел Михаила из задумчивости.

Этот попутчик подсел к нему час назад в Белгороде и до сих пор молчал.

Михаил отрицательно покачал головой.

- Не курю.

- Счастливчик, - притворно вздохнул мужичок. – Завидую я вам.

Михаил посмотрел на соседа неприязненно, чувствуя легкое раздражение. Что значит «завидую»? Чему? Что он не курит? А что, этого «несчастного» кто-то заставляет дымить? Может быть, ему насильно всунули в рот сигарету лет, эдак, двадцать-тридцать назад и теперь он не в силах расстаться с этой злосчастной «соской»? Считаешь, что отсутствие этой вредной привычки делает человека счастливчиком? Так ты сам в полушаге от этого «счастья» - выбрось, нахрен, пачку в окно поезда и больше не покупай этой отравы. А если слишком слаб для этого, и не хватает воли, то уж хотя бы не гордись ее отсутствием, потому как за подобными словами, не слишком-то уж искренними, слышимыми от каждого второго курильщика, почти всегда проглядывает чувство непонятной гордости и превосходства. Мол, видали как я крут – гроблю свое здоровье и прекрасно это осознаю, но, тем не менее, гробить не прекращу.

- А вы ведь из Харькова едете, я догадался, - снова проговорил попутчик, пытаясь, очевидно, завязать разговор.

Михаил нечего не ответил, только хмуро кивнул, чувствуя, как на смену легкому раздражению приходит уже настоящая злость. Вот, блин, Шерлок Холмс нашелся – догадался он! Когда этот тип сел в поезд, Михаил уже был здесь, а до Белгорода Харьковский поезд нигде не останавливается. Чего уж тут угадывать?

- Вы украинец? – сосед не сдавался в попытках наладить беседу. – В гости едете?

- Я - москвич, - сухо ответил Михаил. – Возвращаюсь домой.

- А-а, москвич… - протянул собеседник, почему-то немного разочаровано, и добавил невпопад. – Дорого все в Москве, наверное?

- Не особенно. Только если что-то покупать.

Собеседник, видать, наконец-то понял, что Михаил не хочет продолжать бесцельную дорожную беседу и замолчал, насупившись. В купе повисла тишина, нарушаемая лишь стуком колес, да приглушенными голосами и смехом в соседнем купе.

За окном мелькали темные унылые силуэты деревьев и столбов линий электропередач, какие-то полуразрушенные постройки полувековой давности, да голые черные поля – поздняя осень унылая пора. И пушкинского очарования в ней заметно не было.

«И чего я взъелся на этого человека? - подумал Михаил. – Разве он виноват, что у меня плохое настроение?»

А если учесть, что дурное расположение духа стало для него чуть ли не нормой, то уж тем более стоило научиться себя сдерживать. Ну не будешь же ты, в самом деле, срываться на каждом встречном.

Он почувствовал легкий укол совести. Действительно, ни злым, ни грубым, ни хамоватым, без особой причины, он никогда не был, а то, что в его жизни черная полоса подзатянулась, так за это лишь он в ответе. Хотя какая она черная – так, грязно-серая, тоскливая и унылая. И тут даже не скажешь сразу, в чем истинная причина таких настроений.

- У вас что-то случилось? – поинтересовался попутчик.

Михаил предпринял слабую попытку улыбнуться.

- Да нет, просто легкая депрессия. Отпуск кончился и завтра – на работу. Опять все то же, все те же…

Он не соврал, просто не сказал всей правды, а то, что сегодня действительно последний день отдыха – настроения никак не улучшало.

- А, понимаю, - оживился мужичок, радуясь тем, что все-таки смог навязать беседу. – На юге отдыхали.

- Нет. Гостил у брата жены. Он в Харькове живет.

- Поездка эта – визит вежливости?

- Да нет, у нас с ним прекрасные отношения, - возразил Михаил.

Действительно, подумал он, что за странный стереотип гнездиться в сознании наших людей, что лагерь родственников супруга или супруги, если не откровенно вражеский, то уж не дружественный точно. В большинстве случаев, конечно, так оно и есть, но Михаил с Богданом дружил по-настоящему, с самой женитьбы на его сестре. Если вдуматься, то на сегодняшний день Богдан остался для него единственным настоящим другом, пусть даже в последние месяцы видеться с ним стало психологически тяжело. Тем не менее, они всегда поддерживали друг друга, особенно сейчас, когда им обоим это было необходимо. Богдан, к тому же, будучи в Харькове хозяином магазина, торгующего самым разнообразным алкоголем, и зная о любви своего зятя к хорошему коньяку, по любому поводу присылал или дарил ему лично очередную бутылочку чего-нибудь эксклюзивного. Вот и сейчас Михаил вез от шурина прекрасный Camus Vintage 1970, и сейчас это было единственное, что хоть немного грело душу. Богдан дал ему еще в нагрузку хоть и обычный, но зато точно не подделанный армянский Ахтамар, но это так, что называется, на любой день. Ну, или в подарок кому – тоже не особенно жалко.

- А я с братом жены не общаюсь, - вторгся в его мысли голос назойливого попутчика. – Это с каких же пор… А, ну да – как на свадьбе ему об голову табуретку разбил, так и не разговариваем.

Михаил не ответил – ему снова расхотелось разговаривать и он, наплевав на приличия, поднялся со своего места и вышел из купе. Там, в узком коридорчике, он облокотился о поручень и принялся безразлично разглядывать мелькающий за окном унылый осенний пейзаж. Что бы там ни писал великий Пушкин про осень, Михаил это время года не любил. Никакой красоты и торжественности в «пышном природы увядании» он не замечал. Для него расцветающее буйство желтых и красных красок, таких неестественных и неживых, в отличие от здоровой, полной жизни зелени, ассоциировалось скорее со смертью, медленной и мучительной, как от внезапно нагрянувшей неизлечимой болезни. К тому же, период «золотой» осени, так любимый глупыми романтиками был крайне короток, а большую часть этой самой неприятной четверти года занимали холод, грязь, сырость и неизбежно сопутствующая им депрессия.

Внезапно у Михаила зазвонил телефон и, взглянув не его экран, молодой человек понял, что сегодняшнее настроение испорчено окончательно. Звонил его шеф, главный редактор газеты «Столичный вестник», Родион Викторович Головин, прозванный подчиненными «Головняк», за манеру создавать проблемы на пустом месте, а потом нагружать ими своих сотрудников.

- Ало.

- Миша, ты где?

Где, где – в … отпуске!

- Возвращаюсь в Москву. Буду там поздно вечером.

- Отлично, я так и думал, - с малопонятной радостью проговорил шеф. – Ты ведь от шурина из Харькова едешь?

- Ну да… а вы откуда знаете?

- Разведка донесла, - начальник важно засопел в трубку. – Ты где именно сейчас едешь?

К чему бы такое любопытство?

- Между Белгородом и Курском, а что?

Михаил почувствовал неладное, хотя это и не удивительно – разговор с «Головняком» никогда не приносил хороших новостей. Неожиданный, незапланированный разговор – и подавно.

- Мне нужно, что бы ты сошел в Орле, - без обиняков выпалил редактор. – Есть работа. Ты ведь у нас журналист, или где?

***

Леший бы побрал этого главреда. Или скорее уж – главвреда.

- Простите, Родион Викторович, но мне послышалось, что я должен сойти зачем-то в Орле.

- Не придуривайся, - редактор даже не пытался скрыть своего раздражения. – Все ты прекрасно расслышал. Для тебя там есть работа.

- Но мой отпуск… - попытался возразить Михаил.

- Внеочередной, краткосрочный и, к тому же, официально заканчивающийся сегодня в полночь, - отрезал начальник. – Не случится трагедии, если ты начнешь работать на несколько часов раньше.

Он замолчал, ожидая, видимо, протестов, но Михаил знал, провокатору «Головняку» возражать бесполезно, а подчас и весьма вредно для карьеры. Если уж этот «клещ» вцепился, то намертво.

- Слушай, Миша, я ведь хорошо к тебе относился, - редактор, не встретив отпора, чуть смягчил тон. – Я прекрасно понимаю, что тебе нелегко пришлось в последнее время, и поэтому все время делал тебе поблажки, не требовал слишком уж многого, но, в конце - концов, пора тебе уже взять себя в руки и начать работать в полную силу. А то ведь, знаешь, на твое место есть немало претендентов, энергичных, креативных, желающих работать…

Ну вот, опять эта заезженная пластинка: цени свое место, вокруг сотни, да что там сотни, тысячи более достойных кандидатов. Бла-бла-бла… Михаил даже перестал вслушиваться – все это он уже проходил много раз. В такие минуты шефу надо просто дать выговориться и ни в коем случае не перебивать и не перечить.

- … поэтому, если я говорю тебе, что нужно выйти в Орле, то лучше тебе так и сделать. Тем более, что ты едешь мимо и сможешь быть на месте раньше других.

О! Вот это уже, наконец, по существу.

- И что там, в Орле? – обреченно поинтересовался Михаил.

- В самом городе – ничего, а вот рядом с ним в одной деревушке произошло нападение животного на человека. С летальным исходом, между прочим.

Михаил ушам своим не поверил.

- Я извиняюсь, Родион Викторович, но какое дело читателям «Столичного вестника» до какого-то сельчанина из глубинки, против своей воли, покормившего волков? Формат нашей газеты…

- Определяет главный редактор, то есть – я! – рявкнул Головин, задетый, очевидно, сарказмом подчиненного.

- Ты, возможно, и был бы прав, если бы речь шла о каком-нибудь местном пропойце, - добавил шеф чуть успокоившись. – Вот только жертва – москвич, и не из последних. Ты слышал что-нибудь об Анатолии Харитонове?

- Нет, - абсолютно искреннее ответил Михаил.

- До недавнего времени, я – тоже, но, как оказалось, он – совладелец строительной фирмы, базирующейся в Мытищах, на счету которой немало крупных проектов. И, прямо скажем, необычная смерть такого человека – случай уже не рядовой.

- Родион Викторович, в Москве живут и процветают сотни… тысячи людей, подобных этому несчастному. Если он и имеет определенный вес в мире бизнеса, то пусть про него и пишут в каком-нибудь «Деловом вестнике». Нашу газету конечно обвиняют, что мы временами скатываемся до уровня «желтой прессы», но ведь не так уж эти злопыхатели и не правы. Политика, социальные вопросы, даже сплетни, скандалы и истории вокруг знаменитостей – вот наш огород.

- Вот только урожай он в последнее время приносит все хуже и хуже, - хмуро возразил Головин. – А история с этим Харитоновым не так уж и бесперспективна. Я тут погуглил, ты знаешь кто у него тесть? О, там такой тесть, дай бог каждому хоть не на долго. Только благодаря ему компания Харитонова смогла приобрести на рынке строительства такой вес. Там тебе и помощь в выигрыше тендеров, и госзаказы, и все на свете. А вот его дочка, жена Харитонова… я тут нарыл в интернете ее фотографии, так скажу тебе – не фонтан она. Не блестит, даже во всех своих бриллиантах. Какой вывод делаем? Любовью там и не пахнет.

- Понятное дело – Харитонов женился только ради связей ее отца, но и что из того? - недоуменно спросил Михаил.

- Ну, вот тебе и закваска для истории. Наверняка Харитонов гулял от жены, естественно в тайне, опасаясь справедливого гнева ее папаши. А тут он уехал в Туево-Кукуево, один, без охраны. Даже водителя своего не взял. Зачем – не ясно. Чувствуешь, какой простор для журналисткой фантазии. А загадочная, непонятная смерть? Тут вообще можно одну теорию на другую громоздить, не стесняясь.

- То есть – врать! – Михаил почувствовал злость. – А вам не кажется, Родион Викторович, что именно подобные материалы приведут к тому, что наша газета окончательно пожелтеет?

- А что делать, если народ другого не хавает? – самодовольно ответил редактор.

- Но ведь я могу состряпать такую статейку не выходя из-за своего стола. Зачем мне ехать для этого на место?

- А вот тут - самое интересное, - ответил Головин, чуть помолчав. – Ты думаешь, откуда я узнал об этом деле? Нападение ведь произошло только вчера вечером, еще даже нет никаких материалов расследования. Да тело еще даже не увезли из районного морга!

Отвечать на риторический вопрос Михаил не собирался и редактор продолжил.

- Мне позвонил один мой хороший знакомый, работающий в страховой компании. Уж не знаю, по каким каналам он сам получил информацию о произошедшем, да это и неважно. Дело в том, что погибший Харитонов был застрахован на очень, очень приличную сумму. А результат официального расследования предсказуем – несчастный случай или что-то там, в том же духе. И придется страховщикам раскошеливаться по полной.

- А им этого не хочется, - понимающе хмыкнул Михаил.

- Еще бы! – поддержал его редактор. – Вот и попросил меня этот знакомый, параллельно с нашей работой, попытаться нарыть что-нибудь и для них, все, что поможет компании, если и не полностью уклониться от страховых выплат, то уж, хотя бы, снизить их. Если получится, то помимо статьи, мы получим еще благодарность от этих людей. А их благодарность идет обычно в тандеме с красивым чеком. Так что, как говориться, двух мамонтов одной дубиной забьешь. Задачу понял? Приезжаешь на место, все фиксируешь, документируешь и фотографируешь.

- Телефоном что ли? – скептически поинтересовался Михаил. – Да и плохой из меня фотограф, вы же знаете.

Он почувствовал слабую надежду все же откреститься от нежелательного задания.

Редактор эту надежду, однако, зарубил на корню.

- С фотографом я уже договорился. Нашел одного из местных – это дешевле, чем посылать человека отсюда. Тот работает в одной орловской газете и делает неплохие снимки. И подзаработать на стороне, как оказалось, он не прочь. Так что встретишься с ним, обрисуешь на месте задачу, а дальше – дело техники. Я сейчас вышлю тебе на E-Mail всю информацию по делу, а также номер телефона этого фотографа, и … действуй.

Михаил, слегка ошарашенный, вернулся в купе. В голове его хаотично крутились мысли, самой яркой из которых было перезвонить «Головняку» и, наплевав на вероятные последствия, послать его подальше, вместе с его поручением. Ну сколько можно терпеть такое отношение, ведь не раб же он, чтобы с ним так обращались?! Почему в этой стране слова «права наемного работника» вызывают лишь недоуменную снисходительную улыбку. Почему нельзя начать их отстаивать? Нет, попытаться, конечно, можно, если работа больше не нужна, а так – молчи себе в тряпочку, и не смеши своим мнением тех, кому дана капля власти над тобой.

- Проблемы? – поинтересовался попутчик, заметив выражение его лица.

- Скорее, скверные новости, - скривился Михаил. – Мой начальник неожиданно нагрузил меня неприятной работой.

- Настоящая работа и не обязана быть приятной, - глубокомысленно изрек попутчик. – Она, по своей сути – вынужденная обстоятельствами разница между несделанным и завершенным. Я подчеркиваю – «вынужденная», т.к. ее необходимость диктуется нашими потребностями, от которых никуда не деться.

- Вы философ? – скептически скривился Михаил.

- Да, и, опять же подчеркиваю – вынужденный, - широко улыбнулся мужчина. – Я - учитель в школе.

- Понятно.

Они с минуту ехали молча.

- Но если работа, по вашему суждению, и не должна быть приятной…

- Не «не должна», а «не обязана», молодой человек. Это существенная разница.

- Ну, хорошо, пусть так, но мне кажется это неправильно, если работа не обязана приносить радость.

- Правильно - не правильно… мы так часто используем эти слова, - задумчиво проговорил попутчик Михаила. – А понимаем ли мы смысл этих слов? Что такое, по вашему, «правильно»?

- Правильно то, что согласуется с определенными установленными правилами, - не особенно задумываясь над ответом, произнес Михаил.

- То есть все в жизни должно быть по правилам, и тогда будет «правильно»? – улыбнулся собеседник.

- Ну… да.

Неуверенность в голосе скрыть не удалось.

Седеющий учитель вздохнул, как показалось, немного печально.

- Странно, что вы до сих пор еще не поняли одной простой вещи, - произнес он после небольшой паузы. – Правила, без сомнения, составляют основу нашей жизни, но делают ее интересной, яркой и насыщенной только исключения.

Глава 2

Вот бы казалось – на дворе двадцать первый век, расцвет прогресса и буйство технологий. Телефоны, мощнее компьютеров, умные часы, умные телевизоры, умные автомобили… а в старых электричках, упорно не желаемых быть списанными на покой, у нас по-прежнему пахнет туалетом и помойкой.

Мы бьемся за лучшую жизнь, изо всех сил, стремимся стать лучше, пусть если не в изначальном духовном смысле, то хотя бы в плане материально-бытовом. Стремление к комфорту, благополучию заложено почти в каждом из нас и в следовании ему многие видят единственный смысл жизни. Хорошо это или плохо, пусть каждый решает для себя, но, в любом случае, если мы так стараемся улучшить свою жизнь, то когда уже разучимся гадить у себя же дома?! Причем гадить не в переносном смысле – судя по запаху, в тамбурах этой электрички кто-то действительно регулярно справляет нужду.

Михаил поморщился и брезгливо сел на жесткую лавку, стараясь не прикасаться к серой от грязи стенке вагона или не менее грязному окну, и огляделся. В электричке, почему-то, ехало совсем немного народа, и это было непривычно. В Подмосковье электричку обычно приходилось брать штурмом – иначе не уехать, а здесь, казалось, никто никуда не торопится, ни у кого никаких дел за пределами города нет.

Как бы Михаилу самому хотелось, чтобы и у него не было причины ехать сейчас в этой электричке.

Как выяснилось, получить внеочередное задание, прервавшее заканчивающийся отпуск – оказалось не самым плохим. Сойдя на вокзале в Орле и просмотрев на телефоне полученное от главного редактора по электронной почте письмо, Михаил почувствовал, как его настроение портится еще сильнее, хотя, казалось бы, сильнее уже некуда. Место назначения, поселок Колтухино, находился вовсе не рядом с Орлом, как обещал «Головняк». До него нужно было еще пилить и пилить, как выяснилось, сначала на электричке до районного центра Хотынец, а оттуда – на автобусе (если он там вообще ходил – интернет на этот счет затруднялся ответить). Была надежда, что до конечной точки маршрута его подбросит на машине тот самый орловский фотограф, но и здесь журналиста подстерегала очередная неприятность. Этот «вольнонаемный» фотохудожник, когда Михаил дозвонился до него, сказал, что его автомобиль временно не на ходу, а сам он уже выдвинулся в Хотынец на автобусе, и предложил встретиться там.

Пришлось искать пригородные кассы, чтобы к своему ужасу узнать, что нужная электричка Орел – Брянск ходит здесь всего два (два!) раза в день, и до ближайшего отправления оставалось еще пара часов. Что делать? Добираться, подобно фотографу на автобусе? Но автовокзал, как выяснилось, находился на другом конце города, да и рейсы в нужном направлении отправлялись немногим чаще электричек.

Когда, спустя часы ожидания на вокзале, обессиленный и морально истощенный Михаил сел, наконец, в злосчастную электричку он готов был уже плюнуть на все, послать своего шефа подальше и уехать домой, а там – хоть трава не расти. К тому же, не давала покоя мысль об абсурдности полученного задания. И какие бы доводы главред ему не приводил, уставшего журналиста не оставляла мысль, что за этой нежданной командировкой кроется что то еще. Будто его намерено задерживают подальше от родной московской редакции, дают ненужное задание, лишь бы услать подальше. Вот только зачем?

Когда электричка дернувшись и противно заскрипев тронулась с места, Михаил достал телефон и набрал своего коллегу по редакционному цеху, того единственного, с кем, до сегодняшнего дня, еще удалось сохранить приятельские отношения.

- Алло. Да, Миш, слушаю, - отозвалась трубка.

- Привет, Геныч, - поздоровался Михаил. – Как дела? У меня тоже нормально… или не очень? Я поэтому и звоню. Ты слышал куда меня «Головняк» послал? Да не в том смысле – он меня в командировку отправил, в глухомань, где-то на Орловщине. Вот и я о том же – что там может быть интересного для нашей газеты?

- Это точно, - подтвердил Гена. – У нас, кстати, в редакции «Гнусик» объявился.

- Давно? - на Михаила нашло нехорошее предчувствие.

- Да вот как ты в отпуск уехал, так через день. С тех пор тут и крутится.

Ну что же, тогда все начинало проясняться. «Гнусиком» называли племянника главного редактора, заканчивающего факультет журналистики МГУ, и периодически проходившего практику и стажировку в газете. В общем-то, всем было понятно, что его дядя, рано или поздно, возьмет этого выкидыша журфака под свое крыло, ко всеобщему недовольству сотрудников – «Гнусик» свое прозвище получил не зря и успел уже подгадить всем в офисе. Вот значит, что вы задумали, Родион Викторович – не двух, а трех мамонтов одним махом завалить решили. Штат редакции был укомплектован полностью и, взять своего племянника на работу Головин мог, только уволив кого-то из подчиненных. И уже не первый месяц сотрудники газеты перешептывались по углам, предполагая, кто бы это мог быть. Для Михаила же интриги в этом вопросе и не было – в последнее время он что-то слишком часто стал объектом нареканий от начальства, то ли к нему придирались, то ли он и вправду стал сдавать. Уж если «Гнусик» и должен был занять чье-то место, то скорее всего он сменит именно Михаила. Это был лишь вопрос времени, когда это должно произойти. И, тем не менее, Михаил все же был несколько обескуражен сейчас тем, что его, по факту, уже, как выяснилось, списали в тираж, да и сделали это за его спиной, по-тихому.

Продолжать разговор с коллегой больше не хотелось. Невпопад ответив на несколько вопросов, он попрощался, отбил звонок и задумался.

Вот и все – пришел конец его карьере в «Столичном вестнике».

Не то, что бы он сильно дорожил этой работой – наоборот, с каждым месяцем она становилась ему все больше в тягость. Писать о зажравшихся московских знаменитостях или делать вид, что обсуждаешь какие-то якобы важные социальные или политические вопросы, а на деле безрезультатно переливая из пустого в порожнее - не об этом он мечтал, обуреваемый юношескими романтическими грезами, в свое время поступая на журфак. Тогда он думал, что сможет своим словом что-то изменить в стране, кому-то помочь, что-то наладить… И в «Вестник» он пошел, говоря самому себе, что это лишь временно, это только стартовая площадка, трамплин, с которого он отправиться покорять вершины журналистики. На деле трамплин оказался болотом, затянувшей его рутиной, выбраться из которой, с ходом времени, становилось все сложнее и сложнее. Уходить в другое издание – двойник «Вестника», менять шило на мыло? А смысл? Да и не было кадровой нехватки на ниве столичной журналистики. Скорее, наблюдался переизбыток желающих трудиться тут. И, как следствие, стал появляться страх потерять рабочее место, остаться без стабильного заработка. Тем более, что счета нужно было оплачивать каждый месяц, а после женитьбы этот страх только усилился – ведь теперь приходилось нести ответственность не только за себя.

Нет, он не был без ума от старой работы, но, проклятое самолюбие, как же это было обидно, ощутить себя выкинутым! Да, он уже не раз задумывался об уходе, но сделать это ему хотелось на его собственных условиях, с предварительной подготовкой «запасного аэродрома», в виде приглашения на лучшую работу. Это должно было быть ЕГО инициативой, а выясняется, что все уже решено без его согласия, причем сделали это за спиной, по тихому, «по гнилому».

Обидно.

А еще жалко. Не нелюбимой работы, себя жалко, преданного и обманутого.

И теперь неважно, чем завершиться эта глупая, никому не нужная, как выясняется, командировка. Ну что он сможет там нарыть? Да ничего, ни для интересной статьи, ни для страховой компании, а значит теперь, после очередного провала, его смело можно увольнять ввиду очевидной профнепригодности. Так кстати опустевшее рабочее место займет «Гнусик» и «Столичный вестник» продолжит, как ни в чем не бывало, вываливать тонны «пурги» на головы жадных до врак читателей. Как говориться, отряд не заметил потери бойца…

Накатила тоска, а еще злость, на редактора, не сумевшего сказать ему в лицо то, что должно, и выдумавшего эту глупую поездку, на себя, за то, что не смог от нее отказаться, да на весь мир. На вот эту жуткую, старую, дурно пахнущую электричку, несущую его сквозь сумрак вечера, леший знает куда, на темный, мелькающий за стеклом лес, даже на того несчастного, ради которого пришлось ехать в такую глушь. Вот уж правда, понесла нелегкая этого Харитонова за смертью в такие места! Не мог отойти в лучший мир чинно, благородно, например, во время инспекции на стройке одного из своих объектов, в результате несчастного случая. Или, на худой конец, в разборке с конкурентами… хотя последнее – было бы маловероятным, не девяностые, слава Богу.

И внезапно, следом за злостью, к Михаилу пришло облегчение.

Вспомнилось, неожиданно, как в детстве он ехал в автобусе на ежегодный прием к стоматологу, терзаемый страхом от предощущения неизбежной боли – как минимум двух-трех пломб ему было не избежать. Врач, знакомый родителей и согласившийся принять их чадо без очереди, работал на другом конце города и путь до него предстоял неблизкий. Сопровождай тогда Михаила в поездке мать или отец, как это и было в таких случаях до сих пор, то и проблем бы не возникло. Но в тот день родители оказались заняты, так что их сын отправился на «экзекуцию» самостоятельно. Всю дорогу он изнывал от настойчивого нежелания посещать так нелюбимого всеми детьми доктора, как вдруг на него, почти доехавшего до стоматологической клиники, снизошло озарение. Он тогда вышел из автобуса и несколько часов бродил по городу, заглядывая, из праздного любопытства, во все встречные магазины и спуская карманные деньги на мороженное. А позже, когда он, наконец, вернулся домой, к облегчению начавших уже волноваться родителей, то заявил, что к врачу не смог попасть, т.к. по пути заблудился. Он ведь еще маленький и плохо ориентируется в малознакомом районе. «Предки» его даже ругать не стали – они, поверив ему, были рады уже тому факту, что он вообще смог найти дорогу домой. Позже, когда незалеченные зубы заболели, ему все же пришлось посетить страшного доктора, но ведь это было потом…

И ведь неоднократно, в последующей жизни, он поступал подобным образом – неожиданно, в последний момент, сворачивал с пути, идти по которому, в силу определенных причин, не хотелось, хоть и было нужно. Каждый раз он при этом испытывал легкое чувство стыда, но оно с лихвой окупалось ощущением облегчения, избавления от неприятного, навязываемого ему кем-то со стороны обстоятельства.

Вот и сейчас старая привычка подсказала привычный выход из ситуации.

Да не поедет он в этот никому не известный поселок, как там его, Колтухино? Если судьба его, как журналиста «Вестника», все равно уже решена, так ни к чему теперь дергаться, что-то доказывать непонятно кому. Он просто не выйдет на станции в городе, со странноватым названием Хотынец, а доедет до конечной – Брянска. А там он пересядет на ближайший поезд до Москвы, и уже через несколько часов будет дома. А главный редактор пусть идет лесом, вон тем черным и мрачным, мимо которого сейчас неслась, погромыхивая, старая электричка.

Михаил улыбнулся своим мыслям – как все просто иногда. Ты мучаешься, переживаешь, долбишься о стены, а нужный выход, оказывается вон тут рядом, нужно только оглянуться. Ну и сделать шаг.

«Шаг назад, – стрельнула неприятная мысль, вызвавшая, отчего-то легкое чувство стыда. - Отступаешь?»

- Я. Еду. Домой, – тихо, но твердо проговорил он сам себе. – Хватит. Никаких загрызенных бизнесменов, никаких сомнительных поездок и унизительных заданий.

Михаил глянул на часы – он был в пути всего каких-то десять минут, а до Брянска ему предстояло ехать около трех часов. Не страшно. Он доедет. Конечно, было бы приятнее сойти на ближайшей станции и пересесть на электричку противоположного направления, вернуться в Орел, огни которого только-только скрылись из видимости, и отправиться в Москву сейчас же. Но он помнил, как редко ходили электрички по этому маршруту. Может статься, что встречной электрички не будет до утра, а ночевать на темном холодном полустанке – нет уж, увольте!

Значит, решено – едем до Брянска.

Михаил устроился поудобнее, насколько это позволяла жесткая лавка, и приготовился к долгой нудной поездке.

Глава 3

Электричка ритмично и успокаивающе погромыхивая колесами по стыкам рельс, несла его в ночь. Огни города остались позади, и вагон погрузился в полумрак – старые грязные лампы светили крайне скудно. Половина из них, к тому же, не работала. За окном время от времени быстро промелькивали фонари, из-за чего по серым стенам прыгали и, так же резко, как и появлялись, исчезали пугливые тени.

Минуты тянулись убийственно медленно. Михаилу казалось, что он едет уже, по меньшей мере, часа полтора, но взглянув на часы, он с ужасом осознал, что прошло чуть более четверти часа.

Монотонная тряска, унылый перестук колес и чернота, опустившейся за окном ночи, нагоняли сонливость, бороться с которой сил не было. Заснуть в подобном месте Михаил не хотел – могут обворовать (и это еще не в самом плохом случае), и поэтому он всеми силами боролся с накатывающей дремотой, чуть не руками раздирая слипающиеся веки. Временами, буквально на несколько секунд, он все же проваливался в сон, кивая головой, но тут же встряхивался и с усилием выныривал обратно в реальность.

На каком-то этапе он все же сдался сну, потому как не очень удивился услышав знакомый голос.

- Привет, Миша.

Михаил поднял голову и встретился взглядом с женой, сидящей напротив.

- Привет, Снежинка, - улыбнулся он.

Люди, худо-бедно заполнившие к этой минуте лавки, куда-то исчезли и кроме них двоих в вагоне никого не было. Тусклый электрический свет стал, казалось, еще жиже, и смутные тени, рожденные им колыхались, переплетаясь в причудливом танце. В их мельтешении лицо жены казалось высеченной из кости маской мертвеца, с причудливым языческим орнаментом.

- Давно ты меня Снежинкой не называл.

Она печально улыбнулась, но тут же нахмурилась.

- Впрочем, ты давно меня НИКАК не называл, - добавила она холодно.

Под ее суровым взглядом Михаил даже как-то стушевался, чувствуя неясную вину, вот только он не мог вспомнить, чем именно провинился.

- Света, я… - начал он.

- Куда-то ехал? – перебила его жена.

Действительно, куда? Михаил отчего-то не мог вспомнить, а куда, собственно говоря, едет электричка и что он вообще в ней делает. Он даже не помнил, когда в нее сел и как долго едет. Странным это сейчас не казалось, но рождало легкое беспокойство. Внезапно из тусклой памяти вынырнул четкий обрывок воспоминаний: Харьков, Орел… Москва.

- Я обратно, домой еду, - неуверенно произнес он.

- Обратно… назад, - Светлана грустно усмехнулась. – Не надоело все время двигаться назад?

- Но я ведь домой… - попытался оправдаться Михаил.

Растущее чувство стыда жгло его все сильнее, вот только он никак не мог разобраться, в чем же его причина.

- Ты все время будто бы боишься дойти до конца пути, - перебила его Света.

Казалось, она хмурится и сердится, или это всего лишь пляска теней на ее лице?

- Шаг вперед, два назад, - продолжала отчитывать его она. – Два вперед, десять назад и еще один, на всякий случай, а то вдруг слишком далеко вперед зашел. И считаешь, что так и надо, мол, смотрите все – я же двигаюсь, не стою на месте. Вот только этим броуновским движением ты кого больше всех обмануть хочешь? Себя?! Не можешь помочь себе – так помоги хоть кому-то! Закончи хоть раз начатое! Дойди до конца пути, хорошего ли, плохого – не важно.

- Снежинка, ну зачем ты так? – подавленно прошептал Михаил.

Он вообще мало что понял из этой тирады, но чувство жуткой вины захлестнуло его.

- Затем, что привычка не доходить до финиша уж больно крепко угнездилась в твоем мозгу, и я боюсь, слышишь, боюсь за тебя, боюсь, что ты в итоге так и останешься где-то на полпути, потерявшись!

Она уже не просто говорила – почти кричала, вот только почти неслышно, будто находясь за невидимым стеклом, глушащим все звуки.

Светлана замолчала, испытывающее глядя на мужа, затем отвернулась.

- Вот там, - еле слышно произнесла она, указывая рукой в сторону окна.

Михаил глянул в указанном направлении и удивленно вскинул брови – там за стеклом царила ночь, черная, непроглядная, без единого фонаря, вот только он, непонятно как, различал все, что происходило там снаружи. Поезд уже не ехал вдоль леса, он несся прямо сквозь лес, сквозь часто растущие черные деревья и кустарник. Среди деревьев мелькали тени и временами, на мгновение, начинало казаться, что это не просто тени, а самостоятельно движущиеся сгустки черноты, принимающие различные образы. Вот среди них показался размытый силуэт какого-то животного, бегущего вдогонку за электричкой. Волк, собака, медведь? Тень распалась на темные пятна еще до того, как удалось ее рассмотреть.

«Это невозможно, - мелькнула далекая мысль. – Электричка не может так плавно и быстро ехать по лесу. Она вообще не может ехать в лесу».

Более того, не слышно было даже стука колес по рельсам, и Михаил вдруг отчетливо осознал – тут нет никаких рельс. Они мчаться прямо по земле, чудом не увязая в ней.

- Там, - повторила Света. – Плохое место.

- И мы едем туда? - внутренне сжавшись, спросил Михаил.

Ему вдруг стало страшно, и, он понял, страх не пройдет, каков бы ответ на свой вопрос он не получил.

- Нет, - покачала головой женщина. – Мы с тобой оттуда никогда и не уезжали. Это было с нами, есть и будет. Там ты это поймешь, и только от тебя зависит, как скоро. Вот только в том месте легко можно потеряться. Чтобы этого не случилось, не вздумай останавливаться на полпути. Тебе нужно хоть раз доехать до конца!

Слова затихли, а вместе с ними начал таять и ее облик, будто отдаляясь, скрываясь в пляшущих тенях.

А те словно обезумели – они дергались и сплетались в хаотичной пляске, разрастаясь, стремясь поглотить как можно большее пространство. Они словно обрели материальную сущность – черными щупальцами оплетая вагон. Вокруг Светы тени сгустились особенно сильно, и та вдруг оказалась завернута в них, словно в кокон. Образ ее потускнел еще сильнее, словно эта ожившая тьма утаскивала ее из этой нереальности в другую.

- Света! – позвал Михаил. – Подожди!

Она что-то прокричала ему, но голос ее почти не смог прорваться сквозь бушующий теневой вихрь. Донеслось лишь начало фразы:

- Должен освобод…

Что должен? Освободить? Освободиться?

Он попытался вскочить с места, побежать за ней, но не смог даже пошевелится – тело казалось ватным и неподъемным.

- Света!!! – закричал он в отчаянии.

Она на секунду замерла, одарив его долгим печальным взглядом и отчетливо произнесла низким хриплым голосом:

- Сигареткой не угостишь?

- Что? – недоуменно спросил Михаил, приходя в себя и окончательно просыпаясь.

Глава 4

- Я говорю, закурить у тебя не найдется? – голос принадлежал человеку неопределенной внешности и возраста.

Таких в сельской глубинке - каждый второй. Лицо небритое, все в глубоких морщинах, серое, от вездесущей пыли и недостатка нормального питания, заменяемого избыточными возлияниями. Одежда – затасканная роба, застиранная и нестиранная в данный момент одновременно. На ногах – резиновые сапоги, один до колена, другой подвернут на середине голени – в общем, типичный стереотипный сельчанин, представитель глубокой, простите за тавтологию, глубинки.

Михаил, с трудом вникнув в просьбу, нахмурился – он что, выглядит сегодня как бесплатный автомат по выдаче сигарет?

- Я не курю, - мрачно отозвался он, сбрасывая остатки сонливости. Говорить сейчас с кем-либо не хотелось особенно сильно. После странного сна осталось гнетущее чувство утраты и вины, будто он собрался сделать что-то совсем плохое… или уже сделал, только не помнит, а может и помнит, но только делает вид, что забыл.

- Это хорошо, что не куришь, - непонятно чему обрадовался орловский абориген. – Я тоже не курю… ну, то есть почти не курю – бросаю. Сам сигарет уже не покупаю, но бывает, накатит – спасу нет, так приходится вот стрелять папироски у добрых людей.

«Добрый человек» Михаил зло посмотрел на словоохотливого спутника, и уже было собрался высказать тому все, что думает о назойливых попутчиках, охочих до чужого курева, но промолчал – мужичок слишком искренне улыбался ему, да и была в его лице какая-то подкупающая простота, искренность, какой в столице давно уже не встретишь. Ругаться мгновенно расхотелось.

- Егор, - мужик протянул мозолистую широкую ладонь.

Михаил, чуть помедлив, пожал руку и представился в ответ.

- Молодец ты, что не куришь, - повторил Егор.

Было очевидно, что отказ нисколько не огорчил его – он скорее искал повода начать беседу.

- Курево – зло, - продолжил он. – Я вот с одиннадцати лет дымил, так все здоровье с дымом-то и ушло. А сколько деньжищ на папиросы угрохал – дом построить мог бы.

Он замолчал и смущенно добавил:

- Да я и бросил-то, в основном, из-за денег; без нужды не смог бы, наверное, а так и на хлеб скоро хватать не будет, чего уж тут курить…плохо.

- Что плохо? – поинтересовался Михаил, поневоле вовлекаясь в беседу.

- Да все плохо, - вздохнул Егор. – Жизнь стала какая-то… странная. Вот раньше все было понятно – школа, училище, работа, пенсия. Вся жизнь – как ровная дорога, нет не простая - трудиться надо было конечно много, но ты знал, что пока едешь, в кювет тебя точно не унесет. Главное, поступай правильно, живи по совести, и все будет нормально. Звезд с неба мы, конечно не хватали, но какая-никакая, а уверенность в завтрашнем дне была. А сейчас? Что творится, что происходит? Куда едем? Живем без цели, чего-то суетимся, куда-то рыпаемся, а зачем? К чему стремимся? Нахапать побольше, где можно и где нельзя, пока другие тебя не опередили? Плохо все это.

Вот таких доморощенных философов Михаил встречал в своей жизни без счета. Особенно их прорывало на подобные откровения после пары-другой рюмок, позволяющих почувствовать себя настолько опытным и мудрым, что желание поделиться избытком этой самой мудрости становилось нестерпимым. Нынешний собеседник, однако, поддатым не выглядел. В его словах, к тому же, чувствовалась, хоть и еле уловимая, но настоящая боль и грусть, а это подкупало.

А почему бы и не скрасить долгую дорогу беседой?

- Мы живем, только для того, чтобы жить, - просто сказал Михаил.

***

Помнится, он в свое время, на первом курсе журфака, также ответил своему преподавателю по философии на коллоквиуме. Тот мучил всех студентов одним единственным вопросом: «В чем смысл жизни?», а затем, самодовольно усмехаясь, разбивал в пух и прах их неуклюжие попытки ответить. Кто-то говорил, что в жизни нужно сделать побольше добра, кто-то отвечал, что смысл в достижении благополучия, однако каждый раз «философ» находил нужные доводы и обличал студента в ограниченности мышления, или излишней самонадеянности. Когда дошла очередь до Михаила, то тот ответил, что единственный смысл жизни в ее продолжении. Преподаватель поднял и его на смех, заявив, что река не течет только для того, чтобы течь, а сам путь не может быть целью пути. Михаилу полагалось тогда смущенно сесть на свое место, как и все получить трояк за «смелые попытки» посягнуть на непознаваемое и успокоиться. Вместо этого он задал вопрос самому преподавателю, а в чем, по его мнению, смысл жизни.

«Ни я, ни один из величайших философов на этот вопрос однозначно еще не ответили», - скромно потупил глаза тот.

Михали тогда с трудом сдержал смех, столкнувшись с подобной «скромностью» и перефразировал вопрос. Он поинтересовался, а чем конкретно состоит цель жизни самого преподавателя, к чему тот стремиться?

«Я стремлюсь познать мудрость и поделиться ее крохами с другими неравнодушными», - гордо заявил оппонент.

«Вы лжете, если не нам, то тогда самому себе, - заявил в ответ Михаил. – Если бы все было так на самом деле, то вы бы сидели, одетым в рубище, в кругу таких же людей и пытались бы эту мудрость найти… не долго, дней пять-десять. А потом бы умерли вместе с ними от обезвоживания, голода или болезни. Но вы каждое утро встаете с кровати и упорно идете сюда, в университет, чтобы мучить студентов вопросами и темами, которые им, будем честными, сейчас безразличны. Зачем вы это делаете? Ради поиска мудрости? Дудки! Вы каждый день ходите на работу, чтобы было, что есть и на что жить. Каждый день посвящен у вас одной цели – продлить свою жизнь еще немного. И в этом стремлении к продолжению ее истинный смысл».

После такой речи он ожидал чего угодно – неуда, вызова в деканат на разбирательство, исключения. Не ожидал он лишь одного – единственной на всю группу пятерки по философии, да смущенного молчания самого преподавателя – тому впервые нечего было возразить.

***

- Вот именно! – Егор неожиданно поддержал высказывание Михаила. – Это ты верно сказал - мы живем, только чтобы жить. Но ведь это-то и неправильно. Вот глянь вокруг.

Он обвел рукой вагон и Михали послушно осмотрелся. Вокруг них на соседних лавках сидели люди, не то чтобы очень много по одному – двое. В основном средних и пожилых лет, но попадалась и молодежь – видимо, студенты, не могущие позволить себе снимать на период учебы жилье в Орле, возвращались домой.

- Ну, и что? – Михаил не понял, что собеседник имеет в виду.

- А то, какие все вокруг «серые», - заявил Егор. – Ты на лица глянь – в них только отчаяние, злоба и горечь.

- Да ладно, не все так плохо. Нормальные лица.

- Это потому, что всё это они под безразличием скрывают.

- Ну а что в них тогда должно быть? – поинтересовался Михаил, снова с интересом оглядываясь.

- Как что? – удивился Егор. – Радость! Радость где? Мы разучились радоваться жизни, да и какая теперь это жизнь?!

Он удрученно махнул рукой, отвернулся к окну и замолчал.

Михаил ничего не ответил и какое-то время они ехали молча.

- Ты не серчай, что я на тебя все это вываливаю, - снова повернулся к нему Егор. – Просто живешь вот так, живешь, вроде, дергаешься, а бывает накатит тоска… и даже закурить нечего. Работы вот нет. Я есть, и руки на месте, а работы нет – что-то все не ладится, не строится. Баба пилит каждый день, а я что, я пытаюсь – вот езжу, ищу, где можно подработать. Токмо никому я в этой глуши не нужен. То там кому подсоблю, то здесь. Вот сегодня только зря целый день проездил, так ничего и не нашел, и чую, благоверная моя сегодня меня уже и на порог не пустит без заработка.

Он помолчал, мельком смущенно поглядывая на Михаила, и тихо, будто борясь сам с собой, спросил:

- Извини, Миш, но ты, случайно, не сможешь мне занять немного? Ты не подумай, я не попрошайка, и всегда сам обходился, но тут что-то совсем прижало. Без денег мне домой ходу нет. И я не пропью их, вот те крест! Мне и пить нельзя – язва, даже две – одна в желудке, другая в избе хозяйничает. А долг я тебе обязательно верну. Заработаю и верну. Ты мне только адрес оставь, куда деньги выслать.

Первым же привычным стремлением Михаила было отказать просившему. И дело тут вовсе не в абсурдности самого факта - давать деньги чужому, абсолютно незнакомому человеку, видишь которого в первый и последний раз в жизни. Просто он принципиально не одалживал денег, как и не брал в долг сам – было у него на этот счет какое-то врожденное предубеждение. Форма вежливого отказа в таких случаях всегда была неизменна – простите, помочь, конечно, я не против, но наличность с собой не ношу. В наш век кредиток – прокатывает всегда на ура.

Вот только он видел сейчас, как тяжело далась эта просьба Егору, как тому пришлось переломить самого себя, переступить черту. И никогда у него не просили денег так, будто от этого зависела сама жизнь просившего.

В любом случае, не в его привычках помогать кому-то, тем более безвозмездно – ведь не было никаких сомнений, что Егор и не подумает возвращать этот долг. Вышлет с первой оказией? Держи карман шире.

- Я не… - начал говорить Михаил и запнулся.

Перед глазами промелькнули обрывки недавнего странного сна.

«…не можешь помочь себе, так помоги хоть кому-то…»

- Я не могу много дать, - неожиданно для самого себя сказал Михаил. – Мне еще на долгую дорогу оставить надо. Но… пары тысяч хватит?

Он достал из бумажника две зеленые купюры.

Егор удивлено округлил глаза, не ожидая, очевидно, положительного ответа.

- Конечно! За глаза! – горячо закивал он. – Вот спасибо, так спасибо!

Ну да, подумал Михаил, криво усмехнувшись, в Москве на эти деньги можно сходить разок в кафе, да в кино, да и то, только если одному, а здесь эти люди на себя и в неделю, наверное, меньше тратят. Вот они два разных мира, хоть и в пределах одной государственной границы.

Осчастливленный Егор спрятал деньги в карман.

- Теперь-то моя баба замолкнет хоть на время, - он широко улыбнулся. – А что значит «на долгую дорогу»? Ты сам куда едешь-то?

Действительно – куда?

- Не знаю, в Брянск, наверное, а оттуда в Москву. Вообще-то мне в Хотынец надо бы, и даже не туда, а в какой-то поселок в том районе… Колхино, кажется, но я, наверное, уже не поеду.

- Колтухино что ли? – улыбка медленно сползла с лица Егора. – И правильно – не езжай туда.

- Так мы, наверное, Хотынец и так уже проехали. Он ведь через час после Орла должен был быть. Так что уже и не поеду.

- Почему проехали? - недоуменно поднял брови Егор. – Он минут через десять будет. Мне то на семьдесят третьем километре выходить – это следующая, после Хотынца.

Вот дела – Михаил был уверен, что едет уже намного дольше. Выходит, его сон занял, от силы, минут пять.

Стоп! А что это новый знакомый ему там начал советовать?

- А почему мне туда не нужно ехать?

Егор потер нос и озадаченно уставился на спутника.

- Так места-то там нехорошие… Чего там делать-то?

«…там плохое место… но нам нужно через него проехать…»

Тьфу! Опять воспоминания о давешнем сне накатили, рождая смутное беспокойство.

- И что в этом месте нехорошего? – как можно небрежнее поинтересовался Михаил.

- Дык, люди разное болтают, - Егор отчего-то смутился. – А бывает, что и не болтают, а просто пропадают там. Вон из нашего поселка у прошлом годе Михеич туда на промысел отправился, сказал, что лес там дикий, нехоженый, а зверь – непуганый стало быть. Он конечно без разрешения на охоту пошел, да кто там его проверять будет? Зверь там может конечно и не пуганный, а вот сам Михеич, когда через три дня вернулся (бабки его уже и «похоронить» и оплакать успели) напуган был до заикания. Так до сих пор он в себя полностью и не пришел – только бормочет все о разных ужастях непонятных. Из местных, Колтухинских, тоже люди там разное видели. А время от времени кое-кто нет-нет, да и сгинет там безвозвратно. Хотя некоторых потом и находили… ну, то, что лес от них оставлял.

- Так люди везде пропадают, - скептически заметил Михаил. – У нас в Москве – так вообще пачками, и лес им для этого даже не нужен. А люди – на то они и люди, чтоб болтать разное.

- Это да, - кивнул Егор. – Вот только я сам кое-что видел, когда заплутал там прошлой осенью. Пошел за грибами – грибов у прошлом годе была тьма, аж до самых заморозков собирали. Вот и думаю, дай схожу последний раз в этом сезоне рядовок наберу. Они, эти рядовки - сладкие, вкуснющие… да не о том я… Деревенька наша маленькая, да места вокруг все исхоженные нашими собственными грибниками. Вот и решил я подальше забраться. Шел, шел, да сбился с дороги – лес вроде бы и знакомый был, а вдруг как совершенно чужой стал. Иду – мест не узнаю, но, думаю, пойду по солнцу – авось на дорогу и выйду. Часа три шел - дороги никакой не видать. Струхнул я порядком – леса то у нас будь здоров, блуждать до смерти можно, а ее тут звать долго и не нужно – зверья разного хватает: волки, кабаны, даже медведи есть.

При этих словах Михаил насторожился и стал слушать внимательнее. Тема о лесных хищниках для него сейчас была актуальна.

А Егор, между тем, продолжал.

- Иду и вдруг вижу - дедок какой-то, вроде, грибник как и я. Я к нему – мол где я? А он и говорит, что совсем рядом с Колтухино, чуть южнее. Я от этих слов чуть не поседел – по своей воле в эти леса я бы никогда не зашел, да вот занесла нелегкая. Выбираться, однако ж надо. Спросил у этого грибника, в каком направлении Колтухино да поскорее пошел туда. Иду, а сам думаю – где бы я этого деда видеть мог? Уж больно лицо-то знакомое. А когда вспомнил – чуть не поседел во второй раз. Это ведь был брат Семеновны из нашей деревни. Он года три назад приезжал к ней из города в гости. По грибы больно любил ходить, да в лесу и помер – с сердцем плохо стало. Семеновна, помню от горя сама чуть не приказала долго жить. А брат тут как тут, и после смерти грибочки собирает. Я как это понял, рванул, что было силы, сам чуть инфаркт не заработал. А тут еще лес будто ожил – все вокруг ходуном заходило, загромыхало, да тени какие-то по оврагам мечутся, вроде, как меня преследуют. Как я к поселку выбежал, и не помню. Пришел в себя уже дома, в своей деревне - наверное, колтухинские мужики привезли бесчувственного. Меня жена потом неделю каплями отпаивала.

Разубеждать собеседника Михаил не стал, хоть и был уверен, что все случившееся можно рационально объяснить – ну заблудился в лесу, с кем не бывает? А в мертвого грибника он тем более не поверил – да половина грибников выглядят одинаково: шляпа, резиновые сапоги, затасканная одежда из военторга. Поди, вспомни тут через три года, тот ли это дед на самом деле или абсолютно другой. И все мистические истории, крутящиеся вокруг этого «загадочного» поселка Колтухино наверняка можно также просто объяснить. В прошлом один вот такой рассказчик напридумывал в два раза больше, чем увидел, второй подхватил эстафету, и готово - дурная слава про это место уже обеспечена. И теперь в каждой тени, в каждом звуке местные будут видеть каких-нибудь леших да кикимор.

Тут вдруг Михаил вспомнил про свое задание и он обратился к спутнику.

- Тут вчера около Колтухино одного москвича звери загрызли. Ты ничего про это не слышал.

Егор вытаращился на него.

- Не, еще не слышал. Звери, говоришь? Ну-ну… открылся сезон, стало быть.

- Не понял, какой сезон? – удивился Михаил.

- Так зимой тама вся гадость и происходит. Летом, да ранней осенью до первых холодов, конечно, тоже привидится может всяко, но лес как-то не особо лютует. А вот как последний лист с деревьев упадет, да еще первый снег выпадет – тут все и начинается. Тогда люди и принимаются пропадать, да гинуть. Твой москвич в этом году – первый. Хотя это он из пришлых первый, из тех, о ком в первую очередь судачить начинают. А местные, особенно те, в Колтухино, не особенно на виду. Кто знает, кого там за последнее время недосчитались. Я уж про Деревню молчу.

- Про какую деревню? – не понял Михаил. – Как называется?

- А пес ее знает, - пожал плечами Егор. – Просто – Деревня. Колтухинские говорят, что она находиться прямо в глубине леса. Я, правда, никого из нее не встречал ни разу, но, по всему видать, колтухинские не врут, да им и не за чем. Я лично не представляю, как можно жить в ТОМ лесу, и не удивлюсь, если на самом деле, эта Деревня давно уже заброшена.

«Было бы интересно посмотреть на эту изолированную деревушку, - подумал Михаил. – Может статься, что все загадочные истории этих мест берут начало оттуда».

Но, в любом случае, он туда уже не собирается ехать.

А электричка, между тем, начала сбавлять ход, и гнусавый голос из динамиков объявил: «Хотынец».

Михаил почувствовал, как у него от неясного волнения затряслись руки.

В чем дело? Он ведь уже решил отказаться от бессмысленного задания, будь оно неладно. Сейчас электричка остановиться, двери откроются, закроются, и он покатит отсюда дальше, с каждой минутой отдаляясь от этих мест. А через пару часов будет Брянск, пересадка на московский поезд, и - здравствуй дом, милый дом.

«…Закончи хоть раз начатое! Дойди до конца пути…»

Тою мать!

Сам не понимая до конца, что он делает, Михаил вскочил с места, схватил сумку и, наскоро попрощавшись с Егором, выскочил из вагона наружу.

С мерзким шипением двери за его спиной захлопнулись, будто сошлись две гильотины, отсекая его от старой, привычной жизни, и электричка, стремительно набирая скорость, унеслась в ночь.

- Ну не дурак ты?! – спросил сам себя Михаил, и тут же сам себе ответил. – Ага, еще какой!

Он удрученно покачал головой и направился к маленькому одноэтажному зданию местного вокзала.

Глава 5

- Это что, и есть город Хотынец? – поинтересовался Михаил, миновав вокзал и выйдя на небольшую площадь перед ним.

Его скепсис был вполне понятен – то, что он видел, на город не тянуло, особенно если принять во внимание «столичную избалованность».

В Москве, стоило только прибыть туда, с самого вокзала тебя подхватывал и утягивал с собой водоворот людей, мест, событий. Шум и давка там казались такой же неотъемлемой частью жизни, как, например, воздух, или асфальт под ногами. В глазах все пестрело от красочных вывесок, баннеров и афиш, а вся атмосфера была пронизана ощущением полноты жизни, которая проносилась мимо с колоссальной скоростью, и чтобы поспеть за ней, надо было также спешить, прилагая все силы. Чуть замедлишься, зазеваешься, и тебя выкинет из общего потока, разобьет о прибрежные камни.

Здесь же, в Хотынце, Михаил словно оказался в другой реальности. Вокзальная площадь не была слишком уж большой, но отсутствие скопления суетящихся людей и сутолоки, ими рождаемой, дарили непривычное, и оттого несколько неприятное, ощущение простора. Нет, скорее даже пустоты. Вблизи не было заметно многоэтажных построек, давящих своей громадой, наползающих друг на друга, как в любом мегаполисе. И когда Михаил поднял голову, то он увидел небо, не грязный клочок, зажатый со всех сторон высотками, а бескрайний синий простор, дурманящий голову. Он все никак не мог взять в толк, нравиться ли ему это, или все же нет. Поразмыслив, он пришел к выводу, что скорее – первое, а то, что людей вокруг было мало, да и те никуда не спешили, непонятным образом успокаивало.

Может действительно прав был средневековый арабский пьяница и поэт, написавший: «Кто понял жизнь, тот больше не спешит…». Так что же получается? Местные жители, пусть и неосознанно, но действительно подошли к пониманию своей роли в этом мире с более правильной позиции. Неужели вся та суета, мельтешение и беготня, к которым он так привык – вовсе не основа жизни, а лишь наносной мусор и шелуха? Может то, что люди принимают за главный вектор, на самом деле всего лишь броуновское движение?

Михаил помотал головой, отгоняя неуместные мысли. Сейчас было не до мудрствований – нужно было сосредоточиться на предстоящей работе.

- Ну, какой это город? Скорее – поселок городского типа. Населения-то всего чуть больше четырех тысяч, - проговорил Ярослав.

Ярослав Погодин и был тем самым фотографом из Орла, которого «зафрахтовал» редактор « Столичного Вестника». Он ожидал журналиста, как намечалось, в здании местного вокзала, и Михаил сразу проникся симпатией к своему временному напарнику. Тот оказался его сверстником, ну, или чуть старше и принадлежал к тому типу людей, с которыми Михаилу всегда было легко общаться: не назойливый, спокойный, совсем немного, в меру, замкнутый. Со своими идеями, мыслями и рекомендациями он в чужой монастырь не лез, а на любой вопрос отвечал коротко и по делу. Журналисту таким быть, конечно, нельзя, а вот фотографу (художнику, а не папарацци) – в самый раз.

- Ну и как мы будем до места добираться? – поинтересовался Михаил, пытаясь разглядеть хоть намек на стоянку автобусов. – До этого Колтухино хоть что-то ходит?

- Я поспрашивал, - ответил Ярослав. – Автостанция тут рядом, но рейсовых автобусов на том направлении вообще нет. Однако из Колтухино утром ходит спецавтобус – везет рабочих, а вечером он же возвращает их обратно. Так что упадем им на хвост и доедем. Вот только до него остается еще больше двух часов.

Михаил поморщился. Сколько же он сегодня провел времени в пути? Усталость уже брала свое, а еще предстояло ждать автобус… а затем ехать. И не понятно еще, как им удастся разместится на месте и когда же они наконец смогут упасть и отдохнуть.

Внезапно его осенила мысль – а ведь в Колтухино, наверняка, нет своего отделения полиции, следовательно, всю имеющуюся по их делу информацию, разумеется, из официальных источников, они могут получить только здесь.

- Пошли искать ОВД, - сказал он Ярославу.

Тот не стал ни спорить, не переспрашивать – его дело маленькое, фотографировать, что скажут, а рулить и без него найдется кому.

- Отделение полиции далеко? – обратился Михаил, к проходящему мимо молодому человеку.

Тот усмехнулся.

- Тут вообще всё недалеко. Вон там будет автостанция, а от нее по улице Ленина пойдете, и через полкилометра будете на месте.

Михаил кивнул в знак благодарности и напарники, не спеша, пошли в указанном направлении.

- Думаешь, мы сегодня что-то сможем узнать? – равнодушно поинтересовался Ярослав. – Время-то позднее.

- Разберемся, - пожал плечами Михаил. – А ты часто подрабатываешь вот так, на стороне?

Фотограф покачал головой.

- Первый раз, если честно. Да я и отказался, поначалу.

Фотограф замолчал, не спеша вдаваться в подробности, но от Михаила так просто было не избавиться. Не зря же он трудился журналистом столько времени – профессиональная привычка до всего докапываться стала уже чуть ли не инстинктом.

- А почему передумал? – спросил он заинтересованно.

Ярослав попытался отмолчаться, но Михаил вцепился как клещ, не оставляя собеседнику шансов выйти из беседы. В итоге тот сдался.

- Да глупая история, - фотограф, как показалось, немного смутился. – Мне тут сон один снился… один и тот же в течение уже какого-то времени. Не самый приятный сон, будто я убегаю от кого-то по лесу.

- От кого?

- Сам не знаю – оглянуться не получается. Только чувствую, настегает меня что-то… жуткое. И лес вокруг какой-то не реальный, а такой, как любят в дешевых фильмах ужасов показывать: деревья с ветвями – руками, хватают за одежду, тормозят, глаза чьи-то в темноте… даже не глаза, а просто ощущение чьего-то чужого взгляда. Банально конечно, да и я человек не впечатлительный, а только страшно мне до жути, и знаю, когда меня настигнет то, что за мной гонится, станет намного страшнее и хуже. Вот и убегаю из последних сил, а когда, кажется, что меня вот-вот настигнут, и страх терпеть уже нет сил, просыпаюсь в холодном поту. И так – каждую ночь, вот уже больше месяца. Я уже и пить пробовал, и на успокоительные подсел, даже к психиатру сходил. Вот только все без толку.

- И как это все связано с этой поездкой?

Михаил задал вопрос с кажущимся равнодушием, чего нельзя было сказать о его внутреннем состоянии – перед глазами, отчего-то, стоял его собственный сон, заставивший и его передумать насчет этой работы.

- А сегодня утром меня разбудил звонок от твоего редактора, - ответил Ярослав. – Я спросонок даже не стал вслушиваться в его предложение. Ну, сам посуди – незнакомый редактор, какой-то столичной газеты, говорит, что мой номер нето в интернете нашел, нето знакомые знакомых порекомендовали. Работу какую-то непонятную предлагает… я не сторонник авантюр и отказался сразу. А когда он упомянул о нападении животного в лесу, мне мой сон тут же вспомнился, я аж похолодел. Отказался я от работы наотрез, да и заснул опять. И вот мне сниться снова тот же кошмар, только я чувствую – могу, наконец, обернуться, узнать, от кого убегаю. И будто наложился на этот сон разговор с редактором – вижу, что убегаю от волка, ну или собаки крупной. В сумраке особенно не разобрать и вижу только силуэт – тело крупное, морда вытянутая, лапы сильные, длинные. И вот стою я и смотрю, даже бежать больше не пытаюсь, а зверь ко мне медленно приближается, и вдруг я замечаю, что голова-то у него уже и не собачья, а человеческая, точнее детская. И даже лицо этого ребенка кажется знакомым, хоть и избито сильно – глаза нет, щека разорвана, будто долго молотили его чем-то твердым. Картина жуткая, конечно, вот только мне уже и не так страшно. «Готов принять заслуженное?» - спрашивает меня это существо…

- Ну и? – подал голос Михаил, потому, что фотограф замолчал, задумавшись.

- Да ничего, - ответил он, спустя несколько секунд. – Проснулся я. Вот только впервые за месяц не от ужаса, а с чувством, будто освободили меня… ну или освободят, надо только…

- Что?

Ярослав пожал плечами.

- Не знаю, но чувствую, что сделать что-то я должен. Редактору твоему я тут же перезвонил и согласился на работу. Вот и вся история, - он смущенно потер нос. - Глупо?

- Я бы не сказал, - искренне ответил Михаил. – В конце концов, многие наши сны – попытки подсознания найти выход из проблем, досаждающих нам. Не знаю, как объяснить твои кошмары, но может ты просто засиделся на месте? Однообразная работа в маленькой провинциальной газете, которую, я уверен, и не читает никто. Вот ты себя и начал чувствовать, будто в ловушке. А тут подвернулась возможность вырваться, показать себя. Кто знает, какие это сулит перспективы в будущем?

- Не знаю, - с сомнением протянул Ярослав. – Может, ты и прав. А ты сам как на эту авантюру согласился?

- Да у меня и выбора не было, - неуверенно проговорил Михаил. – Я состою в штате газеты, а Редактор Головин – мой непосредственный начальник.

- Прости за избитую фразу, но выбор есть всегда, - пожал плечами Ярослав. – И ты выглядишь так, будто этот дался тебе не сразу.

Михаил кисло улыбнулся, вспоминая свое намерение вернуться домой и послать редактора с его заданием, и последующую неожиданную, для самого себя, смену решения. Ярослав оказался наблюдательным. Хотя, он ведь фотограф; его профессия обязывает.

- Ну, может ты и прав, - проговорил Михаил. - Кстати, мы, похоже, пришли.

Он кивнул на светло-голубое двухэтажное здание, стоящее чуть в стороне от дороги.

Глава 6

Дежурный по ОВД был несколько удивлен.

- Да вы что, рабочий день кончился уже, - отмахнулся он. – Сейчас и нет почти никого. Завтра приходите.

- Нам бы с участковым, ответственным за Колтухино переговорить, - повторил журналист свою просьбу. – А еще лучше со следователем, кто занимается делом погибшего там бизнесмена.

- Никто им не занимается, - ворчливо ответил дежурный. – Нападение животного в лесу – чего тут расследовать. А участковый… да вот он, уходит как раз.

Михаил обернулся и увидел выходящего из кабинета лейтенанта, запахивающего куртку.

- Здравствуйте, - обратился он к нему. – Мы с коллегой представляем сразу два издания: орловское и московское. Вы могли бы нас проконсультировать по Колтухинскому происшествию?

Лейтенант смерил журналиста откровенно неприязненным взглядом.

- Рабочий день у меня кончился, - мрачно проговорил он. – Завтра приходите.

- Мы отнимем у вас всего пару минут, не больше, - с широкой улыбкой проговорил Михаил, намеренно не замечая неприязни представителя власти. – Давайте зайдем в ваш кабинет, буквально на секунду.

Участковый буркнул что-то себе под нос, но свой кабинет снова отпер и зашел внутрь. Напарники проследовали за ним.

- Вот, примите как компенсацию за беспокойство.

С этими словами Михаил достал из сумки бутылку Ахтамара и поставил на стол.

Участковый сделал неуловимое движение рукой, и коньяк мгновенно переместился в один из ящиков стола. Это было сделано так быстро и четко, что чувствовалась большая практика. Сам лейтенант, казалось, остался невозмутимым, но лицо его чуть потеплело.

- Ну, если вы ненадолго…- протянул он уже не столь категоричным тоном.

Михаил не стал терять времени.

- Что вам известно про гибель Анатолия Харитонова? – прямо спросил он.

- Быстро вы разнюхали, ведь только сутки назад все случилось, - заметил участковый. – Но если вкратце, то погибший прибыл, предположительно на отдых, в Колтухино…

- Простите, что перебиваю, но о каком отдыхе идет речь? – спросил Михаил.

- Откуда я знаю? – пожал плечами участковый. – Но догадаться несложно. Тут рядом находится заповедник «Орловское полесье», в котором разводят пятнистых оленей и кабанов, а затем отпускают на волю – восстанавливают дикое поголовье. Охота в этих местах, естественно, строго запрещена, но…

- Но некоторых это не останавливает, - понимающе хмыкнул Михаил.

- Особенно тех, у кого немало денег, чтобы откупиться от властей в случае чего, - буркнул себе под нос Ярослав.

Лейтенант сделал вид, что не расслышал этого замечания.

- Возможно, и этот Харитонов приехал сюда пострелять животных, - продолжил он. - В гостинице, где тот остановился, сказали, что он ждал своих друзей. Наверняка они и должны были привезти снаряжение, оружие и все остальное. Вот только он их не дождался – пошел с собакой вечером в лес на прогулку и уже не вернулся. Когда стемнело, двое парней, из местных, услышали крики в лесу и пошли проверить, что произошло. Погибшего они нашли на дне оврага, почти на самом краю леса.

- … и причина смерти?

- У Харитонова было разорвано горло и, помимо этого, еще следы укусов на теле. Медики говорят – похоже на волка.

- Ага, - задумчиво пробормотал Михаил. – Вы сказали, что он был с собакой. Где она?

- Не нашли. Одна из официальных версий – ее задрали те же волки. Ну, или просто, испугалась и убежала.

- А что за порода собаки? – подал голос молчавший доселе Ярослав.

- Немецкая овчарка, - ответил участковый.

Михаил мельком взглянул на чуть побледневшего фотографа и поинтересовался:

- То есть она сопоставима по размерам челюстей с волоком? А не могла ли она сама напасть на Харитонова.

Лейтенант не поднимая глаз, нервно побарабанил пальцами по столу и ответил:

- Я ни разу не слышал, чтобы собака загрызла насмерть своего хозяина. Насчет того, чтобы просто укусить – бывает, но убить... в такое я бы не поверил. Раньше, по крайне мере.

Он поднял глаза на Михаила.

- Сейчас же лично я думаю, что именно так все и было, - тихо сказал он.

- Почему?

- У погибшего в руках был зажат собачий ошейник – тот расстегнулся и соскочил, когда, Харитонов, видимо, отбивался от пса. К тому же маловероятно, чтобы волки подошли так близко к поселку.

- Понятно, - озадаченно проговорил Михаил. – Это, признаюсь, несколько неожиданно. А где сейчас тело Харитонова? Мы можем на него взглянуть?

- Тело находилось в морге нашей больницы до сегодняшнего вечера, но буквально часа два назад, его забрали представители родственников погибшего. Так что оно теперь, очевидно, где-то на пути в Москву.

Участковый встал со своего места.

- Если у вас больше нет вопросов, то я хотел бы, наконец, пойти домой, - сказал он.

Судя по его непреклонному виду, он был твердо уверен, что свой коньяк честно отработал.

***

- Ну, что думаешь? – спросил Михаил у Ярослава, когда они вышли из здания ОВД на улицу.

Тот пожал плечами, всем видом показывая, что думать и строить предположения – не его работа. Вот только его равнодушие казалось немного наигранным – он немного волновался, хоть и пытался это скрыть.

- А вот я думаю, - сам себе ответил журналист. – Что маловато сведений сообщил нам участковый. То, что мы имеем дело с нападением уже не дикого животного, а собственного пса Харитонова – интересно, но, по сути, это единственное, что полиция нам сообщила. Тем более, что это только предположение. Немного информации за бутылку коньяка. Хорошо, что это был всего лишь Ахтамар, не так жалко.

- Десятилетнего Ахтамара тебе не жалко? Неужели вы и правда так зажрались в столице? – беззлобно улыбнулся Ярослав.

- А неужели вы в провинции и правда так не любите москвичей? – в ответ улыбнулся Михаил. – Но на мой счет зубами можешь скрипеть не так громко – я уже, если вдуматься, и не москвич.

- Что значит «уже»?

- После женитьбы у нас начались кое-какие финансовые трудности, ну и в итоге пришлось квартиру в Москве продать. Часть денег пошла на оплату долгов, а на оставшиеся купили жилье в одном из многочисленных жилых комплексов, в двадцати километрах от МКАДа.

- И не жалеешь? – поинтересовался фотограф.

- Ты знаешь, честно скажу – нет. Москва рядом - на машине до работы добираюсь за час – полтора, если конечно пробки не большие. Зато дома тише, спокойнее, да и воздух чище – у нас лесок совсем рядом с комплексом. У меня дом крайний, и когда на балкон выходишь – впереди только лес и видишь. Красота!

- Так ты женат? – спросил Ярослав, иронично поглядывая на пустой безымянный палец собеседника.

- Уже нет. – Михаил не стал вдаваться в подробности.

- А я и не был никогда. Да и не собираюсь.

- Что так?

Ярослав пожал плечами.

- А меня все устраивает. Я сам себе хозяин. Не надо ни на кого оглядываться, ни с кем считаться. Если одиночество не тяготит, то оно, на самом деле, классная штука.

- Ну, ты вряд ли стопроцентно одинок, - с сомнением покачал головой Михаил. – А родители, братья, сестры? Значит, тебе хватает общения с ними?

- Я – единственный ребенок в семье, к тому же, очень поздний. Так что родителей на этом свете уже нет. Я действительно один. Так что когда со мной что-то случиться, некому будет по мне плакать.

Михаил хотел было поправить Ярослава, мол, не «когда», а «если», но не стал – уж больно тот выглядел серьезным и сосредоточенным, будто знал, о чем говорил.

Поскольку разговор что-то совсем уж скатился в «минор», возникла мысль сменить тему.

- А ты сам знаешь что-нибудь про этот район, и конкретно, про Колтухино? Я слышал, тут непонятные вещи происходят, - поинтересовался журналист.

- Так я из самого Орла, - развел руками Ярослав. – За пределами города почти и не работаю, а область у нас не самая маленькая, чтоб про каждое село знать. До этого задания я про Колтухино и не слышал, а насчет разговоров про непонятное да загадочное, так этого везде хватает. Люди на то и люди, чтоб говорить, да судачить.

Он замолчал, задумавшись о чем-то своем, а затем неуверенно спросил:

- А ты про это место что-то слышал?

- Да так, - с напускным безразличием пожал плечами Михаил. – Местные суеверия, да глупости. Даже стыдно на такое внимание обращать.

Напарники, между тем, вернулись на привокзальную площадь и увидели тот самый долгожданный автобус, собирающий работников из Колтухино.

- Ну, пошли в пассажиры напросимся, - сказал Михаил и зашагал к транспорту.

Глава 7

- Ну и ночка! – Михаил с трудом поднялся с неудобной кровати и со скрипом потянулся.

Вчера поздно вечером напарники, вместе с рабочими, приехали на автобусе в Колтухино. Когда они вышли из транспорта, то первое, что увидели… да ничего они не увидели – уличного освещения в поселке не было, а нечастый свет из окон домов темноту почти не разгонял. Рискуя попеременно, то сломать ногу на какой-нибудь колдобине, то сойти на обочину и влезть в грязь по колено, они, освещая себе дорогу мобильными телефонами, пошли в направлении, указанном им одним из пассажиров – туда, где должен был располагаться тот самый гостевой домик, в котором останавливался Анатолий Харитонов, и где предстояло переночевать им самим.

Как они в итоге вышли к этому строению, неясно – не было ни светящийся вывески, ни наружного освещения, даже свет в доме не горел, за исключением дальнего углового окна, слабо освещенного, будто хозяин крайне экономил на электричестве. Впрочем, по тому, как дрожал свет, и дергались смутные тени на занавеске, там вообще горела свеча. Тем не менее, здание подходило под описание бывшего деревенского клуба – высокая треугольная крыша с остатками каких-то барельефов еще советской эпохи, да обшарпанные полуразрушенные колонны выглядели жутковато в тусклом свете мобильников. Здание, явно находящееся в предаварийном состоянии, напоминало труп, хоть и сохраняющий остатки первоначальной формы, но сильно затронутый разложением, и днем выглядело, наверняка, еще более удручающе.

- Мда-а… - протянул Михаил. – Вот что остается нынешнему поколению – жить на руинах полуразрушенной империи. Ты видишь, ведь в прошлом этот клуб выглядел неплохо, даже слишком хорошо, для маленького поселка в таком отдалении от областного центра. И, тем не менее, его здесь построили. Я конечно не ханжа, и не один из тех, кто вздыхает по «старым временам», но печально, что мы потеряли в себе то, что позволяло нам даже в такой глуши тратить время и деньги на создание чего-то хорошего, пусть и бесполезного, с прагматической точки зрения. А что мы создаем теперь? Почти ничего. Мы только пытаемся использовать полуразрушенное наследие, пока оно не развалилось окончательно. Мы – как плесень, поселившаяся на старом черством хлебе, живем сегодняшним днем, не думая о том, что оставим после себя. Вот только что будут использовать наши внуки, когда и от этих стен даже фундамента не останется? На чем станут паразитировать они?

Поскольку вопрос был риторическим, ответа не последовало, и Михали постучал (звонка не было – кто бы сомневался) в дверь. На стук никто не отозвался и пришлось барабанить в дверь еще пару минут, прежде чем та щелкнула отодвигаемой щеколдой и скрипнула открываясь. На пороге со свечой (да, да) стоял старик. Наверняка это и был смотритель этой, с позволения сказать, гостиницы.

- Добрый вечер, - преувеличенно бодро поприветствовал его Михаил. - Мы с другом хотели бы снять у вас комнаты.

Старичок сначала удивленно поднял брови, а когда до него дошел смысл сказанного, расплылся в щербатой улыбке – видать постояльцы были здесь нечастыми гостями.

- Проходите, проходите, - затараторил он. – А я то сижу у себя, газету читаю. Думаю, кто стучит? А это вы… проходите.

Смотритель щелкнул выключателем на стене и маленький коридорчик осветила одинокая лампочка без абажура, свисающая с потолка на длинном проводе.

- Мы электричество-то экономим,- как бы извиняясь, проговорил старик. – Чего его жечь, когда жильцов нет.

- А они у вас вообще бывают? – скептически поинтересовался Михаил.

- А как же! – обернулся смотритель. – Да вот позавчера только один поселился… и в прошлом месяце неделю жила группа охотников… т.е. туристов, туристов, конечно же. Охотится-то у нас низя. Мы так всем и говорим. А вы сами кто будете? И откуда?

Отделавшись общими фразами, Михаил с Ярославом заселились в свои комнаты (номерами их назвать язык не поворачивался), наскоро перекусили своими припасами и легли, наконец, спать. Долгий изматывающий день подошел к концу, вот только долгожданный отдых Михаилу облегчения не принес. Старая неудобная кровать и не менее древний, местами продавленный до состояния почти полного отсутствия матрас, не оставили на это шансов. К тому же всю ночь ему снилась какая-то муть, не то, чтобы страшная, скорее непонятная, да он и не помнил почти ничего после пробуждения.

Утро тоже не было слишком уж радостным. Тело ломило, будто накануне пришлось с непривычки мешки ворочать, а голова была мутная, как с легкого похмелья. Теплой воды в доме, как и в большинстве зданий поселка, не было из-за сломанной котельной, но душ, однако, присутствовал – под него была оборудована дальняя комнатушка, со сливом в полу. Вода, из покрытой толстым известковым налетом воронки, лилась ледяная, и Ярослав, наотрез отказавшись мыться, рискнул только оплоснуть лицо, да с грехом пополам побриться. Сам Михаил, неожиданно для самого себя, рискнул прыгнуть под холодную струю, и с криком: «Ах-тыж-еж-твою-двадцать!» вылетел обратно, синий и трясущийся. Тем не менее, ледяной душ сделал свое дело – голова прояснилась, а тело наполнилось жаркой энергией. Теперь можно было и поработать, уделив лишь несколько минут завтраку, состоящему опять же, из своих «сухпайков» - пансион в этой затрапезной гостинице не предполагался.

В первую очередь, предстояло опросить всех в поселке, кто мог хоть что-то поведать о случившейся накануне драме, и первым в этом списке был смотритель гостиничного дома.

Тот не стал ничего скрывать, да ему и нечего было утаивать. Да, позавчера Харитонов и правда приехал в поселок и заселился сюда в один из номеров. Да, он был один, не считая собаки, крупной немецкой овчарки. Злой? Ну как сказать, о покойных плохо не говорят…а, пес? Нет, нормальная псинка, послушная. Почему Харитонов приехал один? Откуда ж старику об этом знать, один и один, но его друзья должны были приехать на следующий день, т.е. вчера. Нет, не приехали, получив известие о происшедшем. Как случилось, что Харитонов погиб в непосредственной близости с поселком? А нечего было на ночь глядя шлындрать! Смотритель предупреждал его, что в лес с наступлением темноты лучше не ходить, так что, как говориться, не зная броду – так тебе и надо. В следующий раз надо слушать мудрых людей.

Насчет «следующего раза» Ярослав хмыкнул себе под нос, а Михаил, после слов о предупреждении стал слушать внимательнее и попросил уточнить, что имел в виду старик.

- Да не ходят у нас в лес вечером, да и днем лучше лишний раз не соваться, - ответил дед, будто говорил о чем-то, само собой разумеющемся.

- Но почему? – допытывался журналист.

Объяснить, в чем дело, смотритель не смог, или не захотел. Лишь отговаривался размытой формулировкой: «…да всякое тут может случиться…».

- Есть какая-то конкретная опасность? – встрял в разговор, молчавший доселе Ярослав.

Дед задумчиво почесал нос.

- Смотря для кого… для пришлых, особенно для таких как этот Харитонов, земля ему пухом, наверное, есть. Мы, конечно, пообывклись уже, притерпелись, но бывает, что и кого из нас цепанет краем.

Больше никакой конкретной информации из старика вытащить не получилось – было видно, что продолжать разговор тот не хочет.

- Может в поселке кто-то может нам рассказать больше о происходящем тут? – тихо спросил напарника Ярослав, но смотритель его расслышал.

- Да никто не захочет с вами это обсуждать, - сварливо пробубнил он. – Да и что они сами знают? Вот те, в деревне за лесом, может, что и расскажут.

Михаил вдруг вспомнил, что его попутчик в электричке, Егор, тоже упоминал какую-то деревню в лесу около Колтухино, и решил разузнать про нее поподробнее. Из смотрителя не получилось больше вытащить ни слова, а значит оставалось только поспрашивать местных.

Когда они вышли из дома наружу, то поняли, что вчера, поздно вечером, немного потеряли из-за отсутствия освещения. Поселок, прямо скажем, угнетал своим видом. Оказалось, что бывший клуб, а ныне гостиница, еще неплохо сохранился, по сравнению с другими постройками. Колтухино состояло, в основном, из частных домов, серых, невзрачных, местами сильно просевших. Лишь на краю поселка виднелись несколько трехэтажных домов – бараков, наверное, небоскребов, по местных меркам. Людей на улице почти не было, несмотря на выходной день. Лишь у единственного местного магазина, чуть поодаль, стояло несколько человек, неопределенной внешности и возраста. Когда журналист с фотографом подошли к ним, те замолчали и с интересом уставились на новоприбывших. Михаил не стал ходить вокруг да около, а попросил одного из этой компании указать им то место, где позавчера нашли тело погибшего, и за обещание купить ему пиво, тот быстро согласился.

Они направились к окраине поселка и вышли на довольно приличную грунтовую дорогу, ведущую прямо к лесу. На вопрос, кто здесь ездит и зачем, их «проводник» лишь неопределенно пожал плечами и что-то промычал себе под нос, а метров за пятьдесят до первых деревьев он вообще остановился и указал пальцем вперед.

- Вон там, как в лес войдете, будет овраг. В нем трупняк-то и лежал.

Дальше идти он отказался и сказал, что будет ждать своих временных работодателей с обещанным пивом у магазина.

Нужный овраг они отыскали быстро. Что это именно то место, сомнений не было.

- Кровь, - просто сказал Ярослав, указывая вниз.

На дне оврага, довольно глубокого, надо сказать, на участке с разворошенной листвой действительно виднелись бурые пятна, выделяющиеся даже на темном фоне.

Для фотографа, наконец, нашлось дело, и он сделал несколько снимков места трагедии.

- Действительно, так близко от поселка, - пробормотал Михаил задумчиво. – Неужели лесные звери не испугались подойти так близко к людям?

- Думаешь, Харитонова действительно загрыз его же пес? – спросил Ярослав, выглядывая из-за своего фотоаппарата.

- Не знаю. Жаль, я не следопыт и не охотник. Может тогда смог бы сказать что-то конкретнее.

- А что это за разговоры о всяких странных вещах? – поинтересовался Ярослав, убирая камеру обратно в чехол.

- Местные суеверия, как я и говорил, но я об этом уже слышал чуть раньше. Меня больше интересует деревня, которую смотритель упоминал. У меня профессиональная чуйка, что там мы сможем обо всем этом разузнать больше. Надо только узнать, где именно она находится.

Они покрутились еще какое-то время вокруг оврага, но больше ничего интересного не увидели. Идти глубже в лес не хотелось, да и было бы глупо – что они там могли найти? Напарники вернулись обратно в поселок, к магазину, дали аборигену денег на обещанное пиво, и принялись расспрашивать народ про загадочную деревню в лесу. Почему загадочную? Дело в том, что кто-то говорил, что никакой деревни там вообще нет и не было, тогда как другие заявляли, что она там действительно раньше была, но жители ее оставили, а кто не оставил, тот помер. Так что теперь то место заброшенно.

- Да как же заброшено! – возмутился тот самый мужик, которого осчастливили дармовым пивом. – Живут там люди до сих пор. Иногда некоторые из них даже выходят сюда. Вот помните, у прошлом годе сумасшедшая тут бегала, кричала что-то про своего ребенка? Потом пропала куда-то. Так она как раз из той деревни. Не брешу, есть в лесу деревня. Вся здешняя чертовщина оттудова лезеть.

- А говорят, что тут у вас люди пропадают, - невинно, как бы между делом, поинтересовался Михаил.

- Бывает, - кивнул мужик, с сожалением глядя на быстро опустевшую бутылку. – Леса-то здесь нехорошие. Пришлым людям туда лучше вообще не соваться, и про деревню ту забудьте – нехорошая она. Плохая.

- Да нет там больше никакой деревни, - подал голос кто-то из толпы и угасший спор разгорелся с новой силой.

Поняв, что ничего нового не узнают, напарники отошли в сторону.

- Глухо, - мрачно проговорил Михаил, облокотился о стену магазина и задумался.

Ярослав ничего не ответил, только пожал плечами – кажется, это был его фирменный жест, мол, ничего не знаю и знать не хочу. Его можно было понять и журналисту оставалось только позавидовать ему – искать иголку в стоге сена непросто, особенно если не уверен, что в нем игла вообще была.

- Фактов – ноль, - продолжал Михаил. - Имеем только слухи да суеверия. По делу нашему вообще ничего, кроме предположения, что Харитонов пострадал от своей собаки, да снимков с места трагедии. У тебя, кстати, фотоаппарат хороший? Будет вообще видно, что на дне оврага есть следы борьбы и кровь?

- Насчет этого не волнуйся, - усмехнулся Ярослав. – Если что, в фотошопе подредактирую.

- Мне липа не нужна, - покачал головой Михаил.

- Липой я и не занимаюсь – профессиональная этика, - немного обижено проговорил фотограф. - Но ты прав – наш глаз воспринимает живую картинку не так, как фотографию – то, что мы увидели в лесу, на снимке может выглядеть, как обычный овраг. Так что я просто расставлю на фото «акценты», выделю то, что нужно рассмотреть. Не уверен, что получиться отлично, но это лучше, чем ничего.

- И, тем не менее, у нас с тобой почти ничего нет. Вот только эта деревня… понимаешь, я чувствую, что нам нужно попасть туда. Даже если там и не удастся разжиться информацией по нашему делу, может быть нароем материалы для другого. Тем более, что эта деревня, как я понимаю, вообще находится в некоторой изоляции. Иного объяснения, почему местные про нее почти не знают, я не вижу.

Фотограф скептически скривился

- Да мало ли у нас в стране поселений на отшибе?

- Ну, с чем-то нам надо работать, а здесь это пока единственное направление. Может в той деревне, раз они так закрыты от мира, сохранились какие-то элементы старинного уклада. Вдруг там есть свои интересные предания, легенды, фольклор – недаром местные суеверия люди связывают именно с ней. Если хочешь знать мое мнение, то этот материал для людей будет поинтереснее, нет, даже поважнее какого-то бизнесмена – браконьера, случайно сгинувшего в лесу. И ты мне там, как фотограф, будешь нужен.

- Главное, чтобы мне за работу заплатили, - улыбнулся Ярослав. – А что именно снимать – не так уж и важно. Вот только как мы деревню найдем, если кое-кто из местных даже не уверен, что она вообще существует?

- Есть место, где нам это смогут разъяснить. Кое-кто из деревни все равно должен приходить сюда в поселок…

- В магазин! – понял Ярослав.

- Точно, - кивнул Михаил. – Тем более, магазин здесь, по совместительству, еще и аптека. В таких поселках продавцы знают как раз все обо всех в округе.

- Пошли, порасспросим?

Глава 8

Колтухинский магазин был призван, по-видимому, обеспечивать все потребности населения поселка. В отсутствии конкурентов, хозяин, он же продавец, занял немалую торговую площадь и разместил на ней сразу несколько отделов: продуктовый, хозяйственный и даже маленький аптечный киоск. Последний, правда, не работал – висела вывеска: «Скоро вернусь», но Михаил сразу заподозрил, что фармацевт – продавец никуда не уходил, т.к. его вообще не было. Табличка висела на случай проверки, а местные, наверняка, знали, что все необходимые медикаменты им может продать все тот же единственный на все отделы продавец.

Это был степенный, важный мужчина средних лет, с простоватым, на первый взгляд, лицом, но умным и проницательным взглядом. Он не приветствовал покупателей, не пытался навязать им свои услуги услужливым «что ищете?» или «вам что-нибудь подсказать?». Зачем? Ему спешить было некуда – все жители поселка и его окрестностей и так были его постоянными клиентами. А куда они могли еще обратится здесь? Вот он и сидел за прилавком, лениво читая газету, и на вошедших в его магазин Михаила с Ярославом глянул лишь мельком, а затем снова вернулся к прерванному занятию.

Народа внутри не было, за исключением низкого, коренастого мужичка, в сером ватнике и с латанным-перелатанным вещмешком, времен, наверное, еще Великой Отечественной. Тот изучал аптечную витрину, но покупать пока ничего не спешил.

- Здравствуйте, - поприветствовал продавца Михаил.

Сидящий за прилавком снова поднял взгляд и кивнул в ответ.

- Мы из городской газеты, - продолжил журналист, не уточняя, из какой именно, да и из какого города. – Тут позавчера у вас человек погиб…

Продавец снова кивнул, но еле заметный интерес в его глазах угас – непокупатели были ему безразличны. Вместо ответа он повернулся к мужичку, все еще стоящему у аптечного киоска.

- Степаныч, ну ты определился? – вяло поинтересовался он.

- Давай как обычно: аспирин, парацетамол и анальгин. По четыре упаковки, - тихим невзрачным голосом ответил тот. – Что там, хватит моего кредиту?

- Хватит, - важно ответил продавец. – Даже чуть-чуть останется. Может, еще что возьмешь?

Мужичок помотал головой.

- Лучше в следующий раз. Ну, бывай, не знаю, до снега еще увидимся?

- Давай, Степаныч, не пропадай.

Мужичок сгреб полученные лекарства в свой вещмешок и вышел из магазина.

- Так вы что-то нам можете про этот несчастный случай рассказать? – напомнил о себе Михаил.

- Нет, - равнодушно ответил продавец. – Я этого приезжего видел только раз, мельком – он ко мне заглянул, фыркнул, мол, что даже алкоголя нормального нет, и ушел.

- Понятно, - кивнул Михаил. – Тогда второй вопрос: тут, говорят, недалеко в лесу, ну или за лесом, деревня есть.

При этих словах в глаза продавца впервые возник настоящий интерес.

- А вам эта деревня зачем? – спросил он.

- Интересуемся, - безапелляционно заявил Михаил. – Дело у нас там есть. Ну, так что, подскажите, как туда попасть?

- Не подскажу. Нечего вам там делать. Да и не знаю я точно – не был там ни разу, - с досадой проворчал продавец.

- И все же…

Продавец нахмурился, задумавшись о чем-то, а затем махнул рукой.

- А, ваше дело. Видели Степаныча, ну типа, что сейчас лекарства брал? Так он из той самой деревни приходит. Дуйте за ним, может, еще догоните.

***

- Подождите! – крикнул Михаил.

Они с Ярославом почти уже догнали мужчину с вещмешком, благо он не особенно спешил и не успел дойти даже до конца улицы. Тот услышал оклик, обернулся и удивленно поднял кустистые брови. В его глазах читался немой вопрос: «Какого лешего?!».

- Простите, - журналист, чуть запыхавшись, остановился рядом. – Мы с вами виделись сейчас в магазине. Меня зовут Миша, а моего друга – Ярослав. А вас продавец, вроде, Степанычем звал? Мы представляем одну газету и хотели бы поговорить с вами о вашей деревне. Вы ведь из той деревни, что лежит за этим лесом?

Мужичок нахмурился и, ни слова не говоря, развернулся, собираясь уходить.

- Подождите, - Михаил лихорадочно соображал, чем так не угодил оппоненту. – Нам очень нужно попасть в вашу деревню.

- Нечего вам там делать, - повторяя слова продавца магазина, бросил из-за плеча мужик, даже не оборачиваясь.

- А это нам решать! – взорвался Михаил.

Как же его достало быть подчеркнуто профессионально вежливым, а в ответ нарываться если не на грубость и хамство, то, в лучшем случае, на безразличие и нежелание помочь!

- Не хотите проводить до деревни или хоть дорогу подсказать, ну и не надо! Сами найдем, – Михаил завелся не на шутку. – Только нехрен мне указывать, что делать, а что нет!

Он повернулся к фотографу.

- Пошли, Ярослав, вещи соберем и - выдвигаемся. Когда мы в лесу овраг осматривали, я там тропу видел. Думаю, она нас к деревне и выведет. Обойдемся без этого…

На этих словах неразговорчивый мужик обернулся и посмотрел на Михаила… со страхом.

- Вы что, ополоумели, в лес одни идти?! – крикнул он. – Жизнь не дорога?!

- Мы пойдем к вашей деревне через лес, - ледяным голосом процедил Михаил. – А с вами или без вас – решайте.

- Вот дурни-и, - протянул мужик, чуть смягчаясь. – Я же о вас волнуюсь. Ну что вам там понадобилось? Может, не пойдете, все-таки?

Михаил был непреклонен.

-Вы прогноз погоды на ближайшие дни знаете? – вдруг невпопад спросил Степаныч.

Молодые люди удивленно переглянулись.

- Ну, да… вроде, - озадаченно пробормотал Михаил – он действительно, еще на вокзале в Орле, посмотрел в интернете сводки о погоде. – Ближайшая неделя, кажется, будет такой же: плюс пять – плюс десять.

- Заморозков точно не ожидается? Снега не будет?

- Не обещали, - подтвердил Ярослав.

- Ну, тогда пошли, что ли…- сказал мужик, махнув рукой. – Со мной хоть не сгинете… не сразу, по крайней мере. Только у меня есть пара условий.

Он уточнил, что согласен проводить друзей в деревню, если они там пробудут день, максимум - два. Остановиться на это время они должны только у него дома, за символическую плату, разумеется. К тому же, когда они закончат и соберутся уходить, то он снова их проводит обратно до поселка.

Ничего плохого в таких требованиях Михаил не увидел и только попросил подождать их несколько минут, пока они заберут свои вещи из гостинцы.

На том и порешили.

Глава 9

- Не нравиться мне здесь, - поежился Ярослав, оглядываясь по сторонам.

- Лес не любишь? – спросил Михаил, пыхтя под весом своей большой сумки.

У самого фотографа вещей с собой было значительно меньше, что и не удивительно – он то, можно сказать, местный. Сколько тут до Орла? Километров сто – сто пятьдесят.

Намеков напарника, насчет того, чтобы помочь с ношей, он не воспринял, заявив – что у него с собой дорогая камера, и за ней надо следить. К тому же он собирался по дороге в лесу сделать несколько снимков.

- Не люблю лес в эту пору – перед самой зимой, - ответил Ярослав. – Все черное, деревья голые, и кажется, что здесь еще холоднее, чем в поселке.

- Это от влажности, - буркнул через плечо идущий чуть впереди Степаныч. - Но, поверьте мне, когда тут выпадет снег, станет намного хуже. Сейчас лес еще ничего, нормальный.

Он обернулся.

- Слышь, молодежь, давай пошустрее.

- У меня сумка тяжелая, - попытался оправдаться Михаил.

- А у меня мешок не легче, - отрезал мужик. – На полдеревни там припасы, как – никак.

Проводника их звали, как выяснилось, Николай Степанович. Фамилию тот не назвал, лишь хмыкнув в ответ на вопрос.

- Зовите как все, Степанычем, - сказал он тогда.

Шли они по лесу уже около часа, и все это время двигались по вполне различимой тропе, ведущей от самого поселка. Михаил заметил, что если она ведет до самой деревни, то они и сами бы дошли до нее, без проводника. Он начинал чувствовать небольшое разочарование – он-то думал, что таинственная деревушка действительно лежит в самой глубине леса, отрезанная от мира, а оказывается, к ней протоптана вполне приличная дорожка. Значит, по ней ходят и довольно активно, и не о какой изоляции речи быть не может.

А народ, как всегда напридумывает, насочиняет…

- На тропу не надейтесь, - ответил Михаилу проводник. – Она сегодня есть, а завтра нет. Да и не для каждого она открывается.

- Опять эти фольклорные суеверия, - пробурчал журналист, пытаясь поудобнее устроить на плече ремень от сумки – та уже порядком натерла кожу, даже сквозь толстую куртку. – Нам еще долго идти?

- Да кто ж знает? – пожал плечами Степаныч. – Каждый раз – по-разному.

- Он издевается? – тихо поинтересовался Ярослав.

- Похоже на то, - в тон ему ответил Михаил.

А лес вокруг, казалось, застыл на месте – мнилось, что они и не идут по нему никуда, а просто топчутся на месте. Все те же одинаковые черные деревья, без листвы неотличимые друг от друга, та же тропа, устланная полусгнившим опадом. Даже солнце, еле – еле различимое за переплетением голых ветвей и густыми облаками, будто бы застыло в одной точке.

- Мрачный пейзаж, - словно читая мысли напарника, произнес Ярослав. – Интересно, смогу я фотографией передать это унылое настроение природы?

Он остановился, расчехлил фотоаппарат и навел его на ближайший, некогда разлапистый куст, а ныне раздавленный по середине, рухнувшей на него сосной. Казалось она, в своей непонятной злобе, разрубило несчастное растение пополам.

Ярослав сделал несколько кадров с разных ракурсов, а затем, не убирая камеры, двинулся дальше, вперед по тропе, временами снимая все, что казалось ему интересным. Лично Михаил сказал бы, что для него весь лес выглядел одинаково противно, и выбирать для фотографий было не из чего, но художнику, как говорится, виднее…

- Слышь, кончай тут фотографировать, - обернулся ушедший вперед проводник. – Не нужно привлекать к себе внимание.

- Чье? – удивленно поднял бровь Ярослав.

- Чье, чье, - проворчал Степаныч. – Места этого. Тута надо быстро идти, по сторонам не зыркать, а начнешь присматриваться… начнут присматриваться к тебе.

- Ну да, - хмыкнул фотограф. - Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя. Ницше еще сказал, кажется.

- Наши люди говорят: «Не буди лихо, пока спит тихо», и нечего умничать! – отрезал хмурый проводник. – Ницше ему, понимаешь, сказал… двигайтесь шустрее.

Они пошли дальше. Ярослав, несмотря на предупреждение, камеру не убрал, и продолжал ею время от времени фотографировать, после каждого снимка вызывающе поглядывая на ворчливого спутника. Его, видимо, задел и немного разозлил грубоватый тон старика.

- Я заметил, - через какое-то время сказал журналист. – Что ты не пользуешься экраном на своей камере, а снимаешь через «глазок» и даже не проверяешь после очередного кадра, что получилось.

- Мне так больше нравиться работать, - ответил Ярослав. – Я ведь не зря сказал, что сейчас хочу передать атмосферу леса. Делая снимок, и сразу проверяя на экране, как он выглядит, ты смотришь на него предвзято – ты только что видел своими глазами то, что снимал, в голове у тебя стоит картинка, которую хотел показать, и на фотографии ты уже знаешь, куда и как смотреть. Я же специально жду несколько дней и, лишь затем проверяю весь отснятый материал. Вот тогда глаз уже «не замылен», и можно представить себя объективным зрителем со стороны, взглянуть на свою работу, так сказать, как бы в первый раз.

Они за разговором отвлеклись и снова чуть поотстали от Степаныча.

- Да кончай ты уже лясы точить! - обернулся тот к Ярославу. – Мы так и до вечера не дойдем.

- А что вы мне все время «тыкаете»?! – вспылил фотограф. – Мы, вроде как, еще не пили на брудершафт!

Степаныч остановился и удивленно посмотрел на него. На лице его впервые скользнуло подобие улыбки.

- Ну, во-первых, не ори… здесь, - примиряющим тоном сказал он. – А во-вторых, что не так-то?

- Вы меня абсолютно не знаете, - уже на полтона ниже ответил Ярослав. – Можно же хоть каплю уважения высказать? Есть же, в конце концов, хоть какие-то элементарные нормы приличия?

- Ты в Бога веришь? – вдруг ни с того, ни с сего, поинтересовался Степаныч.

Ярослав озадачился внезапной сменой темы.

- Ну… я вообще-то крещенный, - неуверенно ответил он.

Мужичок покачал головой.

- Я не об этом. Ты сам веришь, или нет?

- Ну да, - отчего-то смутившись, пробормотал фотограф.

- Молишься? Хоть иногда. Просишь у Бога чего-нибудь? – продолжал допытываться Степаныч.

- Да как сказать… иногда, когда плохо бывает.

- Еще бы, - ухмыльнулся проводник. – Когда все хорошо, мы считаем, что все так и должно быть, но не об этом речь. Ты молитву, хоть одну знаешь?

Ярослав задумался.

- «Отче наш» знаю, как и все, наверное, - сказал он после секундного раздумья.

Степаныч хитро прищурился.

- Начни читать, - приказал он.

- Что, прямо здесь? – удивился фотограф, все еще не понимая, куда ведет этот разговор. – Ну, ладно.

Он потупил глаза и монотонно забубнил:

- Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя…

- Достаточно, - остановил его Степаныч, перекрестившись. – Вот ты говоришь: «Имя Твое, царствие Твое». Ты к Богу, к Царю царей и Вседержителю, обращаешься на «ты». И после этого требуешь, чтобы тебе самому «выкали»? Усматриваешь в этом какое-то неуважение к себе? Умерь гордыню сынок, она еще никого не украсила.

Он поднял свой мешок, поставленный перед началом разговора на землю, и произнес устало, с легкой печалью в голосе:

- Пошли быстрее, ребята. Я же за вас беспокоюсь.

Глава 10

- Это и есть ваша деревня? – озадачено проговорил Михаил.

Он даже не пытался скрыть своего разочарования.

- Ну, да, - удивленно посмотрел на него Степаныч. – А чего ты ожидал?

Действительно, чего?

Наверное, Михаил был, в какой-то мере идеалистом. Эта черта его характера уже неоднократно служила ему не самую приятную службу и сколько раз, испытав очередное разочарование в жизни, он говорил себе: «Не обольщайся, всегда ожидай худшего. Надеяться? Надейся, конечно, но всегда готовь себя к плохому». Это не была позиция пессимиста, и таковым он никогда себя не считал, просто давно уяснил, ожидаемый провал не так удручает, равно, как и неожиданный успех доставляет больше радости. Однако же, не всегда получалось следовать своим же правилам и сколько раз он, забывшись, начинал рисовать в своем сознании притягательные картины будущего, нередко разбиваемые вдребезги о суровую реальность.

Вот и сейчас, шагая сквозь холодный сырой лес к деревне, чего он ожидал? Изолированное, лежащее глубоко в лесах село представлялось ему чем-то ярким, колоритным и самобытным. Стыдно признаться, но перед его глазами стояли сельчанки в ярких сарафанах и в красивых кокошниках с инкрустацией, а также молодцы, под стать этим красавицами, с гармонями да балалайками. Виделись ему расписные, резные домики, словно сошедшие с лубочных картинок, да столы, ломящиеся от простых, но невероятно вкусных блюд, готовящихся по старинным рецептам. Образ деревни, нарисованный воображением, был бы идеальным фоном для любой передачи «Играй гармонь» или еще какой-нибудь, в этом роде.

И понимал Михаил, что ну не может быть все так хорошо и красиво, но все же надеялся, что хоть что-то из того, что он себе напредставлял, окажется правдой. И тогда не так уж и плохо, если они в деревне не смогут ничего выяснить по их делу – пес с ним, с этим сюжетом. Они бы нашли в такой сказочной деревне материалы для другого. А уж какие бы снимки сделал бы там Ярослав…

А что они получили вместо этого, выйдя из леса, заканчивающегося на вершине пригорка? Там, у подножия этого высокого холма, в низине лежала деревня – конечная точка их маршрута, и открывшийся вид не вызывал ничего, кроме глухой тоски и чувства острого разочарования.

Двадцать пять – тридцать домов располагались в каком-то странном беспорядке, будто чья-то гигантская рука перемещала, перетасовала их, а затем разбросала по долинке, наплевав на порядок и логику. С вершины холма не было даже понятно, есть вокруг каждого жилья свой участок, или нет. Некоторые дома стояли почти вплотную друг к дружке, словно их соседи хотели здороваться за руку прямо через окна, не выходя на улицу, другие же находились поодаль, будто изгнанные за какие-то провинности из этого «стада».

Да и назвать домами эти… хаты, избы, язык не поворачивался. Там не было и в помине ничего похожего на те коттеджи и аккуратные современные домики, кои привык видеть, редко уезжавший из ближнего Подмосковья, Михаил. Когда строили эти жилища - полвека, век назад? Просевшие, скособоченные старые срубы, а где-то вообще мазанки, подобно редким гнилым зубам, они торчали то здесь, то там, будто вырастая из земли, или, скорее даже, пытаясь уйти в нее, спрятаться от стыда. За долгие, долгие годы они впитали в себя столько пыли и копоти, что своей чернотой могли соперничать только с осенней грязью, их окружающей.

Что касается людей, то те немногочисленные фигуры, что виднелись отсюда, с вершины холма, были под стать своим домам. Такие же темные, невзрачные пятна на общей бедной палитре. Они медленно двигались между избами, что-то делали, и в их заторможенных движениях словно чувствовалась обреченность и безысходность.

А еще не было видно ни одного столба, ни одной линии электропередач. Деревня жила без электричества и, судя по всему, без водоснабжения – водонапорных башен в поле зрения не было. Зато виднелись несколько колодцев, один в центре, и еще пара по окраинам.

- Мда-а, - с тоской протянул Михаил. – Действительно, а чего я ждал…

Стоило ради этого столько выспрашивать в поселке про это деревню, так стремиться сюда? Стоило ли идти почти два часа по унылому черному лесу в компании грубоватого проводника, чавкая по грязи хорошими ботинками и хлюпая носом от пробирающей сырости?

Хотя, что касается проводника, то тут стоит заметить, что после того, как час назад Степаныч отчитал фотографа, он неожиданно, вроде как подобрел, и даже не стал противится беседе и расспросам Михаила. Он лишь попросил за разговором не забывать двигаться и держать темп. Ярослав, после тирады, нисколько не обиделся, а наоборот, послушно спрятал фотоаппарат подальше в сумку и даже предложил напарнику помочь с его вещами.

Михаил тогда противится не стал и, пользуясь тем, что идти стало чуть легче, и начал свои расспросы.

- Скажите, а вы часто ходите в поселок? – спросил он Степаныча.

- По необходимости, - ответил тот, на секунду остановившись и осматриваясь, будто вспоминая дорогу.

Тропа здесь почти сходила на нет и рассмотреть ее в просвете между деревьями было затруднительно.

- Ага, туда, - махнул рукой проводник и добавил. – Хожу в поселок, когда есть что продать. В среднем получается раз в три – четыре недели.

- А что вы продаете в поселке? – поинтересовался Михаил.

Ему живо представились продукты традиционных русских ремесел, охотно раскупаемые для перепродажи туристам.

- В основном шкурки животных, - ответил Степаныч. – Хорьки, норки, лисы да зайцы. Их в этих лесах полно, охотники-то сюда не забредают, а я силки ставлю, да зверя и собираю опосля.

- И в поселке у вас их покупают?

Степаныч кивнул.

- Ага. Хозяин магазина берет. Только он не покупает шкуры, если вдуматься. Скорее меняет. Я ему товар приношу, он его оценивает, а я потом на эту сумму у него и скупаюсь. А что делать – другого пути приобрести что-то нужное, у нас в деревне нет. Деньги там не в ходу – негде их взять.

- Но вы же говорили, что кроме вас в поселок и не ходит почти никто, - озадачено спросил Михаил. – Неужели вы один покупаете продукты для всей деревни?

- Зачем? – хмыкнул Степаныч. – Все съестное мы сами у себя выращиваем, да делаем, а в поселке я беру только самое необходимое: соль, сахар, лекарства, самые простые и дешевые, естественно.

Михаил недоверчиво хмыкнул. Деревня на почти полном самообеспечении, в современном мире… в это верилось с трудом.

- А почему у вас деньги не в ходу? – встрял в разговор Ярослав.

- Так негде их взять, - пожал плечами проводник. – Отрезаны мы.

- Ну а пенсии, пособия? – спросил Михаил. – В деревне их кто-нибудь получает?

- Чегось? Какие пенсии?! - отмахнулся Степаныч. – У нас и документов нету ни у кого. Если по бумагам – то нас всех, получается, и нет… да и без бумаг иногда кажется, что нас там нет.

Это было совсем непонятно, но расспрашивать и уточнять, почему-то, расхотелось - настроение и без того было мрачным. А тут еще небо, просвечивающееся сквозь переплетение ветвей, потемнело, будто на солнце накинули темную вуаль.

- Смеркается что ли? – спросил Ярослав.

- Типун тебе на язык! – Степаныч испуганно посмотрел вверх. – Рано еще. Облака просто набежали.

Он, тем не менее, еще прибавил шагу и проговорил:

- Поднажмем, а то и правда, как бы не завечерело – тут всего ждать можно.

И напарники, абсолютно не понимая причину такой спешки, пошли быстрее, почти побежали вслед за проводником, пыхтя, отдуваясь.

Вот только стоило так спешить к заветной деревне?

Не стоило, однозначно решил Михаил, когда они вышли из леса и увидели свою цель.

Стоя на пригорке, глядя на унылый пейзаж он боролся с искренним желанием развернуться и отправиться обратно в Колтухино.

- Что?! – внезапно воскликнул Ярослав. – Откуда…

Он подался вперед, пристально всматриваясь вдаль, будто увидел там внизу, в деревне, что-то невероятное.

- Ты чего? – удивленно спросил Михаил, удерживая фотографа за рукав, из опасения, как бы тот не оступился и не покатился по крутому склону холма вниз. – Что случилось-то?

Он сам не видел ничего странного.

Ярослав обернулся на него, затем снова посмотрел вниз.

- Да нет, ничего… - неуверенно проговорил он. – Показалось просто.

- Креститься надо, если кажется, - проворчал Степаныч. – Я серьезно. Лучше перекрестись, да не обращай внимание на то, что мерещится.

Он взвалил на плечо свой мешок и сказал:

- Передохнули? Давайте спускаться, а то скоро и правда темнеть начнет.

Глава 11

- Ну как же так?! – разбудил Михаила громкий отчаянный крик.

Журналист вскочил, не соображая со сна, где он и что происходит, и свалился на пол – спать на узкой лавке, это вам не на кровати нежиться.

После падения все встало на свои места: он встречает свое первое утро в глухой деревне, в избе Степаныча, а орет, как потерпевший, сам хозяин дома, вглядываясь в окно.

- Что случилось? – недовольно пробурчал Михаил, поднимаясь с пола.

- Что случилось? Что случилось?!! – раздраженно обернулся к нему Степаныч. – Иди, глянь!

Журналист проморгался, протер глаза и подошел к окну.

За стеклом была зима.

Ночью выпал снег и температура, видимо, опустилась ниже нуля, да так и держалась – снег не таял. Он устилал землю белым ковром и покрывал рыхлыми шапками крыши соседних домов, видимых отсюда.

- Подвел ваш прогноз, - хмуро проговорил Степаныч. – Неделя в плюсе и без осадков? А вот и шиш вам!

- Ну да, - рассеянно проговорил Михаил.

Он не понимал причину крайне плохого настроения хозяина дома.

Со второй лавки, устланной каким-то тряпьем, поднялся Ярослав.

- Ну и ночка, - простонал он, разминая затекшее тело. – Мда, это вам не номер люкс.

Фотограф подошел к окну и с интересом выглянул наружу.

- Ух, ты! Вот и зима пришла, - улыбнулся он. – А вы чего недовольно орете, спать мешае-те? Красиво же.

- Красиво, - передразнил его Степаныч. – Вы, ребята, теперь тут застряли, пока все вокруг не растает.

- В смысле?

- Снег выпал, - как будто объясняя что-то само собой разумеющееся, сказал хозяин. - Счи-тайте, что деревню он запечатал. Теперь даже мне опасно в лес идти, а уж вам…

Он обреченно махнул рукой.

- А ладно, чего уж теперь… вы одевайтесь, умывайтесь, а я чего-нибудь на завтрак приго-товлю.

- Что он имел в виду? Снега-то совсем мало выпало – не будет большой проблемы уйти по нему, когда захотим, - спросил Михаила фотограф, когда они остались вдвоем.

Тот пожал плечами.

- Кто его знает? Может дело в том, что та тропинка в лесу и так была еле различима, а из-за снега теперь и вовсе не видна?

Прозвучало это не слишком убедительно.

Решив не гадать, друзья оделись, и вышли из единственной комнаты в холодные сени, где находился допотопный алюминиевый рукомойник. Кое-как приведя себя в порядок и умывшись ледяной водой, они вернулись обратно, где за «накрытым столом» их ждал Степаныч. На плохо подогнанных, почти необструганных досках стоял котелок, с разогретым в печке варевом. Боль-ше всего оно напоминало какую-то кашу, неопределенной видовой принадлежности.

- Что это? – спросил Ярослав, подозрительно разглядывая содержимое чугунка.

- Каша из ячменя, - ответил Степаныч. – Не кривитесь, тут это – основное блюдо. Я же го-ворю, едим, то, что сами выращиваем.

Каша из ячменя – это перловка. Ею Михаила пытали два года в армии. Но даже она вы-глядела лучше того варева, что находилось сейчас в котелке. Тут был просто вареный старый яч-мень, с шелухой и мусором.

Гости уселись за стол и пододвинули к себе глиняные миски.

Михаил попытался положить себе на тарелку кашу грубой (деревянной!) ложкой, но это ему не сразу удалось – ячменная масса слиплась в один густой ком. Когда же он, наконец, отпра-вил себе в рот первую порцию этого жуткого блюда, то понял, что не так уж он и голоден. Во всяком случае, пробовать варево еще раз не хотелось абсолютно. По сути, это были просто плохо проваренные семена ячменя, мягкие и склизкие снаружи, и твердые, до хруста на зубах, внутри. Каша была почти не посолена, и абсолютно без сахара, да и маслом, даже растительным, Степа-ныч ее не заправлял. С трудом проглотив пресную безвкусную массу, Михаил отодвинул от себя тарелку и покачал головой. Ярослав, рядом с ним, также наотрез отказался от этого «угощения».

- Не нравиться? – беззлобно усмехнулся хозяин. – Да, здесь особо не почревоугодничаешь. Я, поначалу, тоже не сразу привык.

- Да нельзя к такому привыкнуть, - буркнул фотограф. – Если бы масла сюда добавить, да сахарку побольше, то может быть еще пошла бы…

- Нету в деревне масла, - отрезал Степаныч. – Не на что людям покупать. Сахар-то из по-селка я приношу, но его слишком мало на всех, чтобы на «ячменку» тратить.

- Зачем покупать масло? – удивился Ярослав. – Его же в деревне самим делать можно из молока.

- Делали бы, будь у нас хоть одна корова.

Степаныч грустно подпер щеку кулаком и опустил глаза.

- Нет у нас животных, ни коров, ни коз, ни лошадей. Даже собак не заводим.

Михаил тут внезапно вспомнил, что вчера, когда они спускались из леса к деревне, их действительно не облаяла ни одна шавка, и будь он не так вымотан, то обратил бы на это внима-ние. Тут, и правда, не было ни одной собаки, и это было странно для любой деревни.

- Но почему? – спросил он удивленно.

Отчего-то ему показалось, что ответ на этот вопрос для него очень важен. Возникло еле уловимое ощущение, что он подобрался, наконец, к чему-то важному, что еще немного, и он сможет разгадать ребус, с которым столкнула его судьба.

- Не держи зверя рядом, слишком близко, ибо срок придет и обратиться он против тебя, повинуясь истинному хозяину, - как-то торжественно, будто декламируя, произнес Степаныч. – Слыхали такое?

Михаил озадаченно переглянулся с Ярославом и отрицательно покачал головой.

- Не слыхали? – переспросил Степаныч. – А где же я это слышал? Не припомню… может сам придумал?

Он махнул рукой.

- А, неважно, но животных тут нет, и не было уже давно. Без них спокойнее. И безопас-ней.

Михаил решительно отодвинул старую эмалированную кружку с травяным чаем, доволь-но душистым и вкусным, кстати, и в упор посмотрел на хозяина.

- Может, хватит уже?! – спросил он с легким раздражением.

Как его достали все эти намеки и недомолвки! С той минуты, когда он впервые узнал про эту деревню, он только и слышал эти неясные туманные запугивания. Все будто сговорились – никто толком не объяснял, что же именно тут происходит, но каждый считал своим долгом, с самым серьезным видом, поучаствовать в этом фарсе.

- Если еще хоть кто-то сморозит что-нибудь на тему «как здесь опасно», а потом, ничего не объясняя, замолчим с многозначительным видом, я взорвусь! – процедил он сквозь зубы. – Это что, та самая пресловутая работа по попыткам привлечения туристов в ваши края? Ничего, кроме грязи тут нет, так вы городские, пардон, сельские легенды – страшилки сочиняете?! Мол, создадим мистическую репутацию, окружим все ореолом таинственности, глядишь, и правда, сюда повалят люди с деньгами, которых тут так не хватает. Надеетесь, что тогда заживете, что не придется больше этот мерзкий ячмень без масла жрать?!

Ярослав испуганно посмотрел на своего спутника – что на него нашло? Да после такой тирады хозяин, скорее всего, попросит их из дома, и это в лучшем случае. А может еще с одно-сельчанами проучить, отделать хорошенько незванных грубых гостей из города, да еще и вещи отберут.

Степаныч, однако, нисколько не обиделся и не разозлился, как ни странно. Он спокойно переложил недоеденные остатки каши из мисок обратно в горшок и закрыл его крышкой.

- Не будете, значит, «ячменку» сейчас? Ну и славно – на обед больше останется.

После этого он налил и себе душистого травяного настоя, отхлебнул и грустно посмотрел на журналиста.

- Ты, Миш, не злись. Злоба… здесь особенно не нужна – от нее пострадать можно. Она в итоге против тебя обернется.

Михали снова открыл рот, но Степаныч поднял ладонь, останавливая его, и продолжил.

- Как бы я был рад списать все, что тут творится, на легенду. Тебе нужны объяснения? Не все можно объяснить, но если хочешь…

Он на мгновение задумался, подбирая слова, затем проговорил:

- Представь избу, вот, вроде моей. Видите, свет из окна освещает противоположную стену и ближний угол. А вот в дальнем углу света не хватает. Видите, что там? Нет? А если зажечь свечу и подойти, то окажется, что и нет там ничего особенного. Вот только обязательно найдется в избе какой-нибудь закуток, какая-нибудь щель дрянная, забытая, куда и не заглядывал никто и никогда. За печкой, на дальней полке в чулане, в подполе – не важно. Есть место, ко-торое даже свет свечи, не говоря уже о солнце, уже очень давно не освещал. И вот там, за долгие годы начинают скапливаться пыль, грязь, паутина. Заводится всякая гнусь: тараканы да клопы.

- Николай Степанович, - перебил рассказчика журналист. – К чему вы это все рассказы-ваете.

- Да просто наша деревня, лес, что ее окружает - они вроде того забытого, заброшенного угла в хате. Уж не знаю, за какие грехи нам все это было ниспослано, но очень это место плохое.

Михаил почувствовал, как при этих словах по его спине пробежал неприятный холодок. Опять вспомнился сон в электричке.

- И что же в нем плохого? – спросил он, прилагая некоторые усилия, чтобы его голос пре-дательски не дрожал.

- Да тем, что хорошего тут ничего не осталось, - грустно ответил Степаныч. – Подобно мусору и грязи в том самом забытом углу, накапливалась здесь вся грязь с душ людских, а когда места для нее уже не оставалось, поперла она наружу. Вот оттого люди тут и страдают: все пло-хое, что в себе несут, пороки, злобу, страх, все против них это место оборачивает.

Михаил скептически фыркнул и презрительно скривился. Нет, в глубине души он уже по-чему-то начинал верить пожилому собеседнику, и подтверждением тому был неясный, растущий страх. Вот только признаться в этом – значило отбросить все то, чем он так гордился: свою кри-тичность в любых вопросах и здравомыслие.

- То есть пропадающие в окрестностях люди, чертовщина, что тут мерещится, вроде давно умерших грибников…

При этих словах Ярослав недоуменно приподнял брови – он ни о чем подобном не слы-шал.

- … даже погибший на днях бизнесмен из Москвы, - продолжал Михаил. – Все это проис-ки этого злого места?

Он попытался вложить в вопрос весь сарказм, на который был способен, но Степаныч из-девки не услышал. Или только сделал вид, что не услышал.

- Место здесь не злое, - поправил он журналиста. – Нехорошее – это да.

- Не верю я в эту чушь! – отрезал Михаил.

- И не нужно, - кивнул Степаныч. – Верить или не верить можно лишь в то, что не ви-дишь.

- Ну, так мы и здесь еще ничего не видели.

Старик печально усмехнулся.

- Увидите. Обязательно увидите, раз снег вас здесь запер. Чую, место решило вас так про-сто не отпускать.

Глава 12

- Ты веришь ему? Веришь, в эти бредни, что у этого места есть своя воля? – спросил Михаил Ярослава.

Они только что вышли наружу, и стояли на крыльце, осматривая окрестности.

- Я – фотограф, - пожал плечами напарник. – Для меня домыслы, идеи, подозрения не интересны. Вот если будет что-то конкретное, я это сниму на камеру. Тем более ты же слышал старика – верить тут не нужно, мы и так все увидим.

- Я так понимаю, ты допускаешь, что хоть что-то из рассказанного Степанычем может быть правдой?

Михаил и здесь воспользовался сарказмом, надеясь пристыдить собеседника, ожидая в ответ смущения, возражений, чего угодно, только не тишины - Ярослав стоял, задумчиво глядя куда-то вдаль и одновременно, будто бы, вглубь себя. Взгляд его был растерянным и испуганным – таким же, как вчера, когда ему, с холма, что-то померещилось в деревне.

- Ты в норме? – обеспокоенно спросил Михаил.

Ярослав растерянно посмотрел на него.

- Да, да… я в порядке, - неуверенно пробормотал он, беспокойно озираясь.

- Тогда пошли, посмотрим, что собой представляет эта «загадочная» деревня.

Нельзя сказать, что Михаил за свою жизнь видел много сел и деревень. Вырос он в городе, как его родители, да и бабашки с дедушками. Так получилось, что даже дачи у них никогда не было, поэтому представление о сельском быте у него было лишь самое приблизительное, и складывалось оно, в основном, по фильмам. Конечно, из окна своего автомобиля он видел несколько поселков в ближнем Подмосковье, проезжая по работе мимо, но те, готовые быть поглощенными растущими городами и слиться в один мегаполис – конгломерат, были довольно «цивильными» и ухоженными.

А вот в такой глубинке Михаилу довелось оказаться впервые, так что сравнить эту деревню с другими, и решить, насколько она типична и нормальна, он не мог. Тем не менее, у него с каждой минутой все больше зрела мысль, что место это какое-то неправильное, иррациональное. Ну не могла в современном мире существовать такая вот деревушка! То, что в ней действительно не было электричества и водопровода, подтвердилось, но не это было главным, хотя Михаил абсолютно искренне считал, что жить вообще без электроэнергии невозможно. Ну не девятнадцатый же век на дворе!

Странными здесь было всё.

Дома, ветхие, полуразрушенные, а некоторые, казалось, вообще оставленные жильцами уже много лет назад, они печально глядели на мир черными перекошенными глазницами окон, зачастую без стекол, закрытыми фанерой или старыми одеялами. В некоторых рамах стекла сохранились, но выглядели не менее плачевно – они были все в трещинах и сколах. Немногочисленная утварь, разбросанная по дворам, была под стать домам – такая же старая и ветхая. Животных действительно видно не было. Не лаяли собаки, не мычали в хлевах коровы, не блеяли козы. Однако из одного сарая вдруг раздался сиплый протяжный вой, в котором Михаил с удивлением узнал петушиный крик. Судя по голосу, птица была старой, больной и заморенной и, тем не менее, услышать ее было приятно – значит, куры здесь все же были.

Но самым необычным в этой деревне были ее жители, точнее, их почти полное отсутствие на улицах (настоящих улиц тут не было и в помине, но Михаилу было привычнее так называть просветы между домами). Само собой разумеется, что в это время года почти все сельскохозяйственные работы уже окончены, но ведь всегда сельчанин найдет, чем заняться: дом поправить, забор подновить, ну или просто слоняться без дела, если совсем уж нечего делать. Здесь же, шагая по чуть похрустывающей, подмерзшей грязи, припорошенной снгом, напарники не встретили почти ни одного человека. Лишь чуть поодаль, через несколько дворов, колол дрова огромным топором один мужичок, да у центрального колодца бабулька набирала воду.

- Странно, - пробормотал Михаил. – Где все люди?

- Вон, смотри, - указал ему Ярослав.

Журналист глянул в указанном направлении и увидел за темным закопченным оконным стеклом ближнего дома мелькнувшее лицо. И кажется, не одно. Присмотревшись, он понял, что видит силуэты сельчан в окнах и других домов. Люди здесь были, вот только они не спешили выходить наружу.

- Они будто наблюдают за нами, - сообразил журналист. – Может посторонние здесь и правда такое редкое явление? Пошли, поговорим.

Они направились к колодцу.

- Здравствуйте, - обратился Михаил к пожилой женщине, набравшей воду в старое ржавое ведро.

Та испугано глянула на молодых людей и, ни слова не говоря, поспешила прочь, споро ковыляя к своему дому. Вода плескалась в раскачивающимся ведре, выливалась под ноги старушке, но та не обращала на это внимание. Она лишь обеспокоенно оглянулась, будто желая проверить, что незваные гости не погнались за ней, а затем скрылась в сенях своей избы.

- Вот и поговорили, - буркнул себе под нос журналист.

Оставлять попыток побеседовать с кем-нибудь он не желал, поэтому, пользуясь отсутствием забора, направился прямо через двор одного из домов к мужичку, рубившему дрова. Тот стоял к ним спиной и был поглощен своим занятием, поэтому попросту не заметил подошедших к нему людей, пока те его не окликнули.

- Бог в помощь, - максимально дружелюбно произнес Михаил.

Насколько он мог предположить, такое обращение в подобной ситуации здесь было вполне уместным.

Работник вздрогнул и обернулся.

- Ась? – подозрительно спросил он, нахмурившись.

- Здравствуйте, говорю. Мы тут у вас в деревне гостим. Вот, подошли, чтобы познакомится.

Мужик нахмурился еще больше и перехватил топор, будто собираясь им оборонятся.

- Чего надо? – недружелюбно буркнул он.

- Успокойтесь, - Михаил от неожиданности отступил на шаг назад. – Мы просто поговорить хотим.

- Занят я, - мрачно проговорил мужик. – Идите отсюда.

- Ну, может…

- Нет! – отрезал сельчанин и поднял топор выше, словно всерьез вознамерившись им воспользоваться против назойливых чужаков.

«Да ведь он боится, - осенило Михаила. – Боится нас просто до ужаса, словно мы монстры какие. И все они в этой деревне нас боятся, вот потому и не выходят из домов, а только испуганно выглядывают из окон».

- Пошли отсюда, - сказал он Ярославу. – Ничего мы здесь не узнаем.

Они развернулись и побрели обратно.

- Странные здесь люди, - пробормотал Михаил. – И деревня странная. Ну не верю я, что в нашем современном мире может она существовать, будучи почти полностью отрезанной! Ну как это возможно?! Никто отсюда не выходит, ну, кроме Степаныча. Никто сюда не приходит… бред. Документов у них нет, пенсии не получают, работать, если еще есть кому, здесь негде. Не верю я, что они тут на полном самообеспечении выжить могут.

Ярослав ничего не ответил. Он снова выглядел отстраненным и лишь временами озирался по сторонам, будто пытаясь что-то углядеть. Временами он даже поднимал свою камеру и делал один – два снимка, вот только непонятно было, что он фотографировал – сам Михаил не видел вокруг ничего интересного.

Все, решил Михаил, хватит. Ничего интересного они здесь не найдут, и про гибель бизнесмена Харитонова тут тоже никто ничего не скажет, а значит нет нужды тут оставаться. Вот прямо сейчас они вернуться в избу за вещами, и чтобы им там не плели про то, что дорога через лес закрыта, отправятся в поселок Колтухино. А оттуда, сегодня же, любым транспортом, хоть на попутном тракторе, они покинут это негостеприимное место и отправятся по домам. И гори оно все синим пламенем. А редактор пусть утрется, не будет ему интересной статьи. Если уж он вознамерился уволить Михаила, то все равно это сделает, не сейчас, так чуть позже. Придраться к чему-нибудь всегда можно.

Тут внезапно Михали кое-что вспомнил.

- А ты обратил внимание, что сказал Николай Степанович по поводу той ужасной каши за завтраком? – спросил он.

- Да нет, вроде, - пожал плечами Ярослав.

- Он сказал, что тоже не сразу к ней привык. Получается, он сам не местный, а когда-то пришел сюда. Надо бы его об этом расспросить подробнее.

Когда парни вернулись к колодцу, то оказалось, что около него их поджидает Степаныч.

- Ну как вам наша деревушка? - спросил он с усмешкой.

- Никак, - честно ответил Михаил. – Дыра дырой, простите за откровенность.

- За что прощать, если это правда? Пошли, присядем.

В нескольких метрах от колодца стояла старая лавка, состоящая из простой доски на двух пеньках – опорах. Когда они подошли к ней, Степаныч смел с нее снег и сел; Михаил же остался стоять – в отличие от сельчанина, у него не было толстых ватных штанов, а заработать простатит не хотелось. Ярослав, тот вообще не пошел с ними, а остался стоять у колодца. Он выглядел все таким же растерянным и рассеянным, и журналист решил его на время предоставить самому себе и после разобраться, что того все же беспокоило.

- У вас чего все люди в деревне такие злые? – поинтересовался Михаил. – Поговорить ни с кем нельзя.

- Не злые они, - ответил Степаныч с грустью в голосе. – Просто тяжело жить тут, да и пришлых они…

- Не любят? – подсказал журналист.

- Скорее, боятся.

- Мы такие страшные?

- Они боятся не вас самих, а того, что с вами придти может.

Михаил недоуменно посмотрел на собеседника и тот пояснил.

- Знаешь, как говорят, у каждого человека свои бесы да демоны. Так вот, люди здесь научились, худо – бедно, жить со своими. Ну а кто не научился, не приспособился, тех это место уже давно забрало. Вот только пришлые с собой новую беду принести могут и народ боится, как бы кого из них этой бедой не зацепило.

Опять суеверия. Михаил раздраженно передернул плечами. Оглянувшись, он увидел, что Ярослав все еще стоит у колодца и обеспокоенно рассматривает его, будто увидел в нем что-то подозрительное. Он даже поднял камеру и сфотографировал в нем что-то, видимое только ему.

- И что вы теперь делать будете? – спросил за его спиной Степаныч.

Михаил снова повернулся к нему.

- Мы уйдем сегодня же, - твердо сказал он.

- Не сможете, - с беспокойством произнес сельчанин. – Я же говорил – снег выпал, считай – дорога закрыта. Не дойдете вы до поселка. Подождите, через день – два первый снег растает, тогда я попытаюсь вас вывести.

- Мы уйдем сегодня, - холодно повторил Михаил. – Я не собираюсь оставаться здесь ни одного лишнего дня. Да что там дня, ни одного часа я не…

За его спиной раздался резкий вскрик.

Быстро обернувшись, журналист с испугом успел заметить только как мелькнули над краем колодца ботинки фотографа. Короткий шум от падения сменился плеском.

Коротко ругнувшись Михаил бросился к колодцу и, перегнувшись через его край, с замиранием сердца посмотрел вниз. Тело его товарища, непонятно почему свалившегося туда, неясным пятном выделялось на фоне темной воды. Признаков жизни Ярослав не подавал.

Размышлять «что» да «как» времени не было. Журналист ухватился за край цепи, оснащенный крючком для ведер и прыгнул вниз, тормозя свое падение руками и ногами о стенки колодца. Ворот над ним с громким шумом завращался, отдавая цепь. Ободрав руки, засадив в них, наверное, с полсотни заноз, и, кажется сорвав ноготь, он плюхнулся в воду, изо всех сил стараясь извернуться и не упасть на голову Ярослава.

Оказавшись в пронзительно ледяной воде, он обхватил безжизненное тело и, упершись в дно ногами, приподнял его над водой, насколько смог. Хвала провидению, что колодец оказался неглубоким, да и воды в нем было, от силы, метра полтора.

Ярослав был жив, хоть и без сознания. Он даже, кажется, не успел наглотаться воды, но, видимо, стукнулся головой при падении. Михаил, придерживая его голову над водой, обвязал Ярослава цепью подмышками и крикнул Степанычу, чтобы тот тащил. Когда тело товарища короткими рывками ушло вверх, журналист попытался выбраться сам, но быстро понял, что без помощи это невозможно. Стены колодца были слишком скользкими, зацепиться не получалось, а мышцы от холода уже начало сводить. Благо, Степаныч быстро отвязал фотографа и снова бросил край цепи вниз.

Негнущимися от холода пальцами Михаил попытался обвязать и себя, но мокрый металл выскальзывал из рук и все никак не удавалось зацепить крюк за одно из звеньев. Лишь с пятой или шестой попытки получилось, наконец, сделать петлю и набросить ее себе на грудь.

Мелькнула беспокойная мысль, а что если Степанычу не хватит сил вытащить его наверх – ведь Михаил был больше и тяжелее фотографа.

Когда замерзшего и почти теряющего сознание Михаила вытащили из колодца, он увидел, что на помощь к ним пришел тот самый односельчанин, что так грубо отшил их недавно. Теперь понятно, как их с фотографом смогли так быстро поднять из ловушки – один Степаныч этого сделать просто не смог бы.

Глава 13

Все еще не приходящего в сознание Ярослава перенесли в дом, освободили от мокрых вещей и укутали в несколько старых одеял. Хорошо еще, что Степаныч утром натопил печь, и сейчас в избе было сухо и тепло. Михаил, не теряя ни минуты, быстро переоделся сам. Мокрую, холодную, противно липнущую к телу одежду он вынес в сени, чтобы с них в комнате не натекла лужа, и бросил в старое корыто, а сам переоделся в сухое, благо было во что - в своей сумке он вез запасные джинсы, свитер и смену белья.

Переодевшись, он сразу же принялся осматривать лежащего на кровати Ярослава. Тот так и не очнулся и это начинало уже основательно пугать. Михаил очень осторожно ощупал шею пострадавшего, руки, ноги, осмотрел голову. Фотографу относительно повезло – он ничего не сломал при падении и шею не свернул, но на лбу, обнаружилась огромная шишка, переходящая частично на темя, и прячась под волосами – место удара. Очевидно, из-за этой травмы несчастный и лишился сознания. Оставалось надеяться, что он не заработал себе кровоизлияния в мозг.

Михаил выругался. Его всегда крайне раздражало все, что он не мог объяснить, а какого лешего взрослый мужик вдруг свалился в колодец среди белого дня, было тем более непонятно. Что он, поскользнулся что ли? Маловероятно, хотя и возможно, тем более, что вокруг колодца действительно было сыро и скользко от подтаявшего снега, перемешанного с грязью. А еще не давала покоя та странная гематома, на голове у пострадавшего. Михаил вообще не видел в том колодце ничего, обо что можно было так сильно ударится. Камней на дне, кажется не было, да и полтора метра воды – все же не мелочь, погасили бы падение с небольшой высоты. Стены колодца были полностью деревянные, сколоченные из ровных, хоть и старых досок. Те от времени и сырости разбухли и стали склизкими и довольно податливыми – журналист это хорошо почувствовал, когда пытался сам выбраться наружу. Сложно поверить, что об эти доски можно было так сильно разбить голову, тем более, что шишка, на голове у Ярослава, выглядела так, будто ему зарядили в лоб каким-то тяжелым, твердым, но небольшим предметом.

- Как он? – спросил Степаныч, снова растопив печь, чтобы его гости согрелись еще быстрее.

- Не знаю, - обеспокоенно проговорил Михаил. – Он, вроде, ничего не сломал, но не приходит в себя. Что там, мать его, вообще произошло?!

- Вопрос хороший, - кивнул Степаныч. – Вот бы еще ответил кто.

- Я к колодцу спиной стоял, - внезапно вспомнил Михаил. – Но вы-то напротив меня сидели на лавке. Вы должны были видеть, как он упал!

Старик покачал головой.

- Я в том момент не смотрел на него.

- Но хоть что-то вы должны были видеть! – вскричал журналист. – Какого… он вообще там у колодца делал?!

- Да стоял он там просто. Кажется, губами шевелил, будто говорил с кем-то, ну или с самим собой. Вроде, снимал чего-то на свою камеру.

- Камера! – вспомнил Михаил.

Неужели фотограф упал в воду вместе со своим драгоценным фотоаппаратом? Если… тьфу ты!.. не если, а когда, когда он очнется, то ему будет очень грустно узнать, что его источник пропитания утонул. А ведь то был очень дорогой, профессиональный аппарат.

Михаил накинул куртку и выскочил наружу.

У колодца он с облегчением увидел то, что искал – черный Canon лежал прямо на земле. Очевидно, падая, Ярослав выронил его, и тем самым сберег. Хорошо еще что ему «не приделали ноги», а то ведь от местных жителей всего можно было ожидать. Увидели бы бесхозную вещь, да подобрали бы, ищи ее потом, выспрашивай. Странно еще, что камеру не забрал себе тот самый угрюмый мужик с топором, помогавший Степанычу доставать городских дуриков из колодца.

Михаил поднял фотоаппарат и повесил его себе на шею. Он уже, было, собрался возвращаться обратно в избу, но на секунду задержался, осматривая место происшествия, пытаясь понять, что же тут все-таки произошло. Подойдя к колодцу, он положил руки на его край и, чувствуя необъяснимое волнение, заглянул внутрь.

Оттуда, сквозь темную воду на него смотрело чье-то лицо. Михаил отшатнулся, чувствуя, как его сердце прыгнуло к самому горлу и застучало часто – часто. Спустя мгновение он сообразил, что видит всего лишь отражение своей головы, на фоне светлого неба.

Выругавшись и пытаясь унять предательскую дрожь в коленях, он повернулся к колодцу спиной и пошел обратно.

А в избе его ждала новая неприятная весть.

- У него сильный жар, - произнес Степаныч, как только журналист переступил порог.

- Этого еще не хватало!

Михаил подошел к лежащему и склонился над ним. У Ярослава действительно поднялась температура. Его лоб и щеки горели, а сам он слабо постанывал и что-то неразборчиво бормотал себе под нос.

- Я уже растолок пару таблеток парацетамола с аспирином и всыпал ему в рот, сколько смог, - сказал старик. – Кажется, он что-то из этого все же проглотил.

- Значит остается только ждать, пока ему станет лучше, - неуверенно проговорил журналист.

Как он ненавидел такие ситуации, в которых он ничего не мог поделать. Чувствовать свое бессилие было противно.

Михаил присел на лавку, ту, на которой сегодня спал, и задумался. Его взгляд упал на фотоаппарат, принесенный им с улицы. Тот практически не пострадал, лишь немного испачкался. Приемлемо ли будет посмотреть на снимки в его памяти без разрешения хозяина? Кто знает, может там есть личные фотографии, но…

- Говорите, Николай Степанович, он что-то фотографировал у колодца? Сейчас глянем, что…

Журналист подтянул к себе камеру и включил ее. Он стал медленно листать снимки с самого начала, пытаясь рассмотреть все детали на небольшом ЖК – экране. Хорошо еще, что ничего личного там не было – Ярослав поставил новую карту памяти перед самой поездкой и первые фотографии были сделаны в Хотынце, на вокзале. Там ничего интересного не встретилось, хотя надо отдать должно профессионализму мастера – все фотографии были сделаны мастерски. Сразу чувствовалось рука художника.

После Хотынца Ярослав сделал несколько снимков того гостевого домика, в котором они останавливались в Колтухино, а затем шел ряд фотографий с места трагедии – на них был запечатлен с разных ракурсов тот самый овраг, в котором погиб Харитонов. Их Михаил пролистал, как и кадры из леса, сделанные по пути к деревне, но внезапно остановился и вернулся на несколько снимков назад. Там ему что-то показалось и он снова начал внимательно вглядываться в картинку, сетуя на то, что нет с собой ноутбука, чтобы посмотреть изображение в увеличенном виде. Он медленно пролистывал одну фотографию за другой, пытаясь понять, что же его зацепило.

Есть! Вот оно! На маленьком экране застыл обычный лесной пейзаж – поваленная сосна, пара кустиков, да деревья на заднем плане. Ничего особенного, если не считать темного пятна на самом краю кадра. Михаил приблизил камеру к глазам и всмотрелся. Так и есть - то была не просто тень и не аморфное пятно. В темном силуэте отчетливо угадывался силуэт какого зверя. Кажется, то был волк, или собака Вытянутая морда, блеск одного из глаз – второй или скрывала тень, или тот попросту отсутствовал. На его месте, даже, можно было рассмотреть какую-то большую рану, словно животное до этого сильно пострадало где-то.

Начиная с этого кадра, Михаил просматривал оставшиеся еще внимательнее, пытаясь снова разглядеть на них зверя, очевидно, преследовавшего их, пока они шли к деревне. Ничего подобного он не заметил, но на одном из последних снимков, сделанных в лесу, он снова остановился. Нет, животного там не было. Вместо этого он разглядел на заднем плане, за одним из деревьев неясное белое пятно, контрастно выделявшееся на общем темном фоне. Больше всего оно было похоже на край белой ткани, от какой-то одежды, например, платья, словно его хозяин или хозяйка прятались за стволом сосны.

- Это еще что? – недоуменно проговорил Михаил. – Будто за нами кто-то следил в лесу. Вот, посмотрите.

Он протянул камеру Степанычу, но тот отстранился, даже не взглянув.

- Не буду, - твердо сказал он. – Я же говорил вам – не надо всматриваться, чтобы вам тут не мерещилось. Не притягивайте беду.

Михаил раздасованно пожал плечами и снова принялся просматривать память камеры. Теперь на экране мелькали снимки, сделанные сегодня утром в деревне. Вот только они были полной противоположностью предыдущим. До этого Ярослав к каждой фотографии подходил как художник, а то что он наснимал сегодня… то была, будто бы, дилетантская работа. Просто набор кадров без смысла и композиции. Фотограф, кажется, и не стремился больше сделать красивую картинку, а просто пытался поймать в объектив что-то, ускользающее от глаза. Углы изб и сараев, темные неосвещенные участки под лестницами домов, неживописные кустарники – разобраться, в их нагромождении на фотографиях, понять, что же именно снимал Ярослав, было невозможно. Во всяком случае, Михаилу не удалось рассмотреть ничего интересного.

Лишь на последней фотографии, на которой был запечатлен тот самый злосчастный колодец, было хоть что-то необычное. Поначалу Михаил решил, что то просто блик, непонятно отчего отразившийся, но когда он всмотрелся, то углядел в блеклом пятне, на самом краю деревянной стенки нечеткий силуэт пальцев меленькой ладошки, будто кто-то, кажется ребенок, если судить по размеру руки, находился в колодце и цеплялся за его край. Но это было невозможно – ни около колодца, ни, тем более, внутри его не было никаких детей. Михаил вообще сомневался, что в этой деревне жили дети, но если они тут были… это могло бы объяснить, что там делал Ярослав – он мог пытаться спасти ребенка упавшего в колодец.

У журналиста похолодело внутри: что если все обстояло именно так, и он просто не заметил, что в воде был кто-то еще. Значит он до сих пор там!

«Не может быть, - тут же успокоил он себя. – Там внутри слишком тесно. Я бы заметил, если бы там еще кто-то присутствовал».

На всякий случай он решил уточнить.

- В деревне дети есть?

Старик посмотрел на него удивленно.

- Нет. Больше нет, - ответил Степаныч, и добавил, наклонившись над Ярославом. – Ему лучше не становится.

- С чего вы решили? – Михаил обеспокоенно встал с лавки.

- Жар не спадает.

Журналист подошел к кровати и склонился над лежащим – тому и правда, кажется, становилось только хуже. Его лоб уже не просто горел – пылал.

- Когда вы ему дали таблетки, где-то с час назад? – спросил Михаил. – Должны же они были уже подействовать!

Что делать? Что вообще происходит сейчас с Ярославом и почему у него такой сильный жар? Михаил хоть и не особенно хорошо разбирался в медицине, но подозревал, что травма головы вряд ли могла быть тому причиной. И, как назло, фотограф так и не приходил в сознание и не мог сам объяснить, где у него болит. Может он при падении повредил себе какой-нибудь из органов и сейчас медленно умирает от внутреннего кровотечения.

Неожиданно Ярослав застонал и, не открывая глаз, что-то тихо проговорил. Михаил наклонился над ним и прислушался.

- Нет… я не виноват, - смог разобрать он слабое бормотание. – Это не я… уйди.

И внезапно последнее слово лежащий повторил во весь голос, срываясь на истошный крик:

- УЙДИ!!!

Михаил от неожиданности отпрянул и испуганно посмотрел на Степаныча.

- Он бредит, - пояснил тот. – Не обращай внимания.

Не обращать внимания? На то, что его товарищ умирает тут, и помочь ему нечем?!

Михаил достал свой мобильный телефон и, без особой надежды, посмотрел на него. То, что здесь нет сети, он выяснил еще вчера, не все же…

Очевидно, что деревня эта находилась на самой границе зоны действия антенны ближайшего ретранслятора – мобильник показывал, по уровню сигнала, всего одно маленькое деление, причем оно, то появлялось, то исчезало, заменяемое неутешительной надписью «сеть недоступна».

Но, попытка – не пытка.

Михаил попытался набрать номер скорой помощи, полиции, даже МЧС, но все безрезультатно. В трубке тишина сменялась противным треском, но заветных гудков так и не было. Они появились ненадолго лишь раз, словно радиоволны смогли-таки пробиться сквозь хаос помех, но тут же пропали окончательно.

- Я сейчас, - бросил журналист и выскочил наружу.

Он быстро прошел всю деревню, держа мобильник перед глазами, даже забрался на пригорок, с которого они вчера спускались, выйдя из леса – упрямая сеть так и не появлялась.

В мрачном расположении духа вернулся Михаил обратно в избу и хмуро посмотрел на хозяина.

- Связи тут у вас нигде нет … значит нужно идти в поселок за помощью.

Степаныч покачал головой.

- Сколько раз говорить – нельзя сейчас через лес идти.

- Тогда Ярослав умрет.

Старик кивнул.

- Это возможно. Если его время пришло.

- Удобная отговорка, - зло ощерился журналист. – Тогда вообще можно ничего никогда не делать.

Он замолчал, долгим испытывающим взглядом посмотрел на собеседника, и решительно произнес:

- Я пойду в поселок. Вы со мной?

- Не дойдешь, - умоляюще проговорил старик. – А если стемнеет…

- Я успею. Сюда мы шли через лес около двух часов, а до заката еще четыре, не меньше. Тропа, я помню, почти не петляет.

- Да дело не в этом, - отчаянно проговорил Степаныч. – Не пустят тебя, раз здесь закрыли.

Михаил его больше не слушал. Он снова накинул свою куртку, сунул в карман мобильник и вышел из избы, громко хлопнув дверью.

Глава 14

Самонадеянность, подпитываемая не чем иным, как гордыней, очень плохая черта и она может принести большие проблемы и хлопоты. Обычно и приносит – в этом Михаил убеждался в своей жизни уже не раз.

Вот и сейчас, продираясь сквозь густой колючий кустарник, он клял себя последними словами. На что он надеялся? Прошел по лесу один раз и решил, что уже знает его вдоль и поперек? А это вам не обычный город – тут нет ни указателей, ни названий улиц, ни номеров домов. И дорогу спросить не у кого. Это - лес, будь он не ладен, незнакомый чужой и такой непривычный для коренного горожанина.

И ведь предупреждал его Степаныч, пусть и в своей обычной, пугающей и таинственной манере - не суйся в чащу. Даже если отбросить всю ту мистику, что якобы окружает это место, все равно должно быть очевидным, идти одному через незнакомый лес – крайне опрометчиво.

И как результат – Михаил заблудился.

Поначалу, он этого даже не понял. Тропинка, что вела от деревни, была вполне различима, времени до заката было с избытком и, казалось, никаких трудностей не возникнет. Часа через два он выйдет к поселку Колтухино, найдет там медиков (ну или вызовет их из ближайшего районного центра), и те обязательно помогут Ярославу. Пока Михаил не задумывался, как он доставит их к больному – на машине скорой помощи через лес уж точно не проехать, но это ему казалось сейчас второстепенным. Главное сообщить о произошедшем, а проблему пускай уже решают власти. Пусть хоть вертолет МЧС посылают, самого Михаила это уже не касается – свой долг он выполнит.

Размышляя таким образом, он позволил себе немного расслабиться, отвлечься и на каком-то этапе сообразил, что больше не различает впереди тропы. Вроде бы она только что была перед глазами, на какое-то мгновение сошла почти на «нет», но все равно проглядывалась чуть дальше за деревьями. Стоило, однако, чуть углубиться и стало ясно, что то была вовсе уже и не тропинка, а просто чуть больший просвет между деревьями. Михаил тогда просто пожал плечами и решил вернуться, чтобы поискать, в какую же сторону тропа все-таки повернула. Вот только ее не было ни там, откуда он сошел с нее, ни дальше.

Озадаченно хмурясь, еще не отдавая себе отчет в произошедшем, Михаил сделал небольшой круг, в надежде все же набрести на потерянную тропинку, но безрезультатно – ее нигде не было. В добавок ко всему, кружа тут и пытаясь ее найти, он вообще потерял ощущение направления и теперь не мог даже приблизительно сказать, откуда пришел и в какую сторону, хоть примерно, нужно идти.

Сориентироваться и вернуться по своим следам, в виду их отсутствия, было нереально. Как назло, снегопад этой ночью был слишком слабым. Деревню к утру снег немного припорошил, однако здесь, в лесу, было немного теплее, и земля по-прежнему оставалась черной, укрытой ковром прелой листвы и хвои. Лишь на верхних ветвях белели небольшие подтаявшие шапки.

Что делать? Везде, куда ни кинь взгляд, был черный лес, незнакомый, чужой и такой однообразный.

Острый приступ паники захлестнул сознание. Как оказалось, потеряться в лесу, для горожанина до мозга костей, это страшно. К тому же завечерело, и сумрак стал быстро сгущаться, скрадывая очертания деревьев, отчего местность вокруг начала казаться еще более удручающе однообразной и темной.

Михаил поежился – пока он стоял, беспомощно озираясь, в надежде углядеть тропу, вечерний холод начал забираться под куртку, добавляя в общую палитру ощущений новые неприятные оттенки.

- Надо двигаться, - тихо сказал он сам себе.

Действительно – стоять тут было бессмысленно. Поскольку неясно, даже приблизительно, в какой стороне поселок, то самым разумным было выбрать направление и идти не останавливаясь. Так, рано или поздно, он куда-нибудь выйдет: к поселку, к любому другому населенному пункту, ну или хотя бы к дороге. Лес не может быть бесконечным и когда-то он должен будет закончиться. А пока Михали будет двигаться, замерзнуть ему не грозит даже ночью. Так что все будет хорошо.

«Если ты не повстречаешь зверя, убившего Анатолия Харитонова», - мелькнула ехидная мысль, будто подсказанная извне.

- Твою мать! – выругался журналист.

Волна паники захлестнула его с новой силой. Мысль, что рядом, возможно, ходит хищник – убийца, с которым придется столкнуться один на один в ночном лесу, ужасала.

- Надо двигаться, - упрямо повторил Михаил, в тщетной попытке успокоить самого себя. – Все будет хорошо.

Будто насмехаясь над его словами, внезапно повалил густой снег.

***

Прошел час – полтора. Михаил все это время придерживался своего плана – шел прямо, не меняя направления, надеясь увидеть долгожданный просвет между деревьями, ну или хотя бы тропу, хотя надежд на это оставалось все меньше – день за это время окончательно сошел на нет, и рассмотреть вообще что-либо в лесу стало проблематично.

Снег к этому времени идти уже прекратил, причем также внезапно, как и начал. Вот только что он падал сплошной пеленой, мощной и непроглядной, как внезапно снегопад прекратился, а воздух стал пронзительно чистым и свежим. Более того, из-за облаков показалась луна – почти полная; свет ее, отразился от белого покрова, устилавшего землю и заиграл на нем мириадами бриллиантов.

Михаил с удивлением обнаружил, что этого отраженного света вполне хватает, чтобы худо-бедно рассмотреть лес на двадцать – тридцать метров вокруг. Он даже прекратил пытаться осветить себе дорогу телефоном – толоку от того все равно было немного, а так глаза быстро привыкли к сумраку и видимость еще немного улучшилась. По крайней мере, ближайшие деревья он видел достаточно четко, чтобы прекратить натыкаться на их ветви, рискуя остаться без глаза.

Спотыкаться о коряги да сучья, он стал гораздо реже.

Настроение от этого у молодого человека не то, чтобы сильно улучшилось, но, по крайней мере, паника чуть отступила. Если все так пойдет и дальше, то он и в самом деле скоро уберется из этого жуткого леса.

- Не-е-ет…, - неожиданно кто-то выдохнул рядом, протяжно и тихо.

Михаил резко обернулся на звук, чувствуя как сердце прыгнуло под самое горло и судорожно забилось там.

- К-кто здесь? – Михаилу пришлось приложить все усилия, чтобы его голос не сорвался на визг.

Лес в ответ молчал – он будто бы затаился, с интересом наблюдая, что же будет дальше. Только в вышине чуть покачивались под легким ветерком верхушки деревьев, тихо шелестя, будто перешептываясь.

- Здесь есть кто-то? – снова выкрикнул в ночь журналист.

- Тш-ш-ш… - чуть громче зашелестел лес, будто призывая смутьяна не нарушать тишину.

- Показалось, - неуверенно проговорил Михаил себе под нос.

Действительно, кто здесь может быть в это время? Наверно это просто был один из шумов леса – скрип стволов мерзнущих деревьев наложился на шум ветра, вот и почудилось…

Он развернулся и уже поднял ногу, чтобы продолжить шагать в прежнем направлении, да так и замер. Прямо перед ним, буквально метрах в пяти, положив ладошку на ствол вековой сосны, стоял ребенок – мальчик лет четырех.

Только сейчас Михаил узнал, что такое настоящий страх, вцепляющийся в глотку, подобно зверю, непереносимый ужас, перехватывающий дыхание, сковывающий пудовыми кандалами ноги. В другое время он бы и не смог внятно объяснить, что его так страшно напугало, но в эту секунду он трезво мыслить уже не мог. Сам факт внезапного появления маленького мальчика в ночном лесу был абсурден. Не должен, просто не мог он тут находиться. К тому же ребенок был почти абсолютно голым. Из одежды на нем остались лишь, то ли трусы, то ли короткие шорты. И это при минусовой уже температуре! Но холод, кажется, не волновал странное дитя – он стоял босиком прямо на снегу и, не мигая, смотрел на Михаила. В ярком свете луны, бледная, почти белая кожа мальчика сверкала, как и снег лежащий вокруг, словно была покрыта инеем. А может так оно и было… Лицо – застывшая восковая маска ничего не выражало, словно принадлежало кукле или мертвецу. Глаз его рассмотреть не удавалось – провалы на их месте, казалось, были заполнены тьмой, густой и вязкой, стекавшей по щекам подобно черным слезам.

Для и без того натянутых как струны нервов журналиста, это все было уже слишком. Не контролируя себя, он развернулся и бросился со всех ног подальше от жуткого ребенка. Он бежал, хрипя, жадно хватая ртом холодный сырой воздух, спотыкаясь, падая и натыкаясь на острые обломанные ветки сосен. Кажется, он сильно распорол себе щеку, подвернул лодыжку, но всего этого не чувствовал – неконтролируемый страх отодвинул боль на второй план.

А лес вокруг словно взбесился – налетел шквалистый ветер и верхушки деревьев под его яростным напором неистово заходили из стороны в сторону, наполняя ночь скрежетом стволов и хрустом ломающихся ветвей. Одна из них упала прямо на Михаила, сильно саданув того по плечу и сбив с ног.

Подняться журналисту удалось не сразу – усталость свинцовой тяжестью разлилась по телу, а легкие горели и уже отказывались принимать холодный воздух. Наверное минуту он вообще просто лежал ничком, чувствуя как под пылающей щекой тает снег, приятно холодя кожу. Лишь когда дыхание чуть выровнялось и с сипло булькающего сменилось на чуть хрипящее, Михаил тяжело поднялся на четвереньки и помотал головой, отгоняя дурноту. Перед глазами плыли разноцветные круги, а мир вокруг раскачивался из стороны в сторону, пытаясь снова завалиться на бок. Не давая слабости взять вверх, молодой человек оперся рукой о ствол ближайшего дерева и попытался выпрямиться.

Остановило его глухое утробное рычание, раздавшееся откуда-то справа.

Медленно, стараясь не делать резких движений, Михаил все же выпрямился и осторожно выглянул из-за дерева на звук. Шагах в десяти от него, на пятачке земли, хорошо освещаемой луной, стоял крупный зверь. Опознать его труда не составило, не смотря на довольно плачевный вид животного. Это была типичная немецкая овчарка, с черной спиной и более светлыми боками. Вот только пол головы у нее будто бы отсутствовали, словно размозженные сильными ударами чем-то твердым и тяжелым. Шерсть на туловище слиплась, то ли от грязи, то ли от засохшей крови. Зверь вообще выглядел так, будто бы его забили насмерть, после чего он пролежал в земле несколько дней… а вот теперь – поднялся.

Михаил готов был поклясться, что именно этого пса он разглядел на снимках Ярослава.

А еще, почему-то, появилась уверенность, что смерть Анатолия Харитонова была на совести именно этого существа. Да и намерения его насчет Михаила особых сомнений не вызывали.

Страшный пес все так же глухо рычал, не сводя с журналиста своего единственного глаза. Верхняя губа поднялась, обнажая огромные клыки, с которых хлопьями падала пена.

Михаил медленно сделал шаг назад, затем еще один, и затравленно огляделся. Как назло, вокруг росли лишь одни сосны, на которые нельзя было забраться. Лишь чуть в стороне среди них выделялся одинокий кряжистый дуб, непонятно как выживший в тотальном хвойном окружении. От его ствола на высоте приблизительно двух метров, почти горизонтально, отходила толстая ветвь.

Если бы удалось до нее добраться…

Михаил снова повернулся лицом к собаке и, не отводя от нее взгляда, медленно двинулся в сторону спасительного дерева. Пес не двигался с места, лишь пристально следил за человеком, не переставая при этом скалиться. Когда до дуба оставалось не более двух метров, Михаил развернулся и бросился к нему, но в ужасе остановился и замер – на ветке, что должна была стать его спасением, сидел тот самый страшный ребенок. Его лицо – маска, обращенное на Михаила, было все так же неподвижно, но теперь в нем читалась злость, нет, скорее даже ярость, а тьма в провалах глазниц словно жила своей жизнью и металась в хаотичном танце.

Ребенок по-прежнему не двигался и не издавал ни звука, но от него веяло такой опасностью, что Михаилу стало очевидно – для него безопаснее будет остаться внизу наедине с овчаркой – убийцей.

И он снова побежал, на этот раз уже не паникуя, по крайней мере, не так слепо. От пса все равно не убежать и в любую секунду журналист ожидал, что на его шее сзади сомкнуться страшные челюсти - это был лишь вопрос времени.

Однако время шло, а на него никто не нападал, не рвал на части. Спустя какое-то время Михаил рискнул оглянуться в надежде, что хищник оставил его в покое, но не тут-то было – зверь преследовал его, однако бежал, почему-то, в полсилы, будто держал дистанцию.

«Он что, играет со мной прежде, чем убить?»

Словно отвечая на его мысли, пес снова зарычал и в несколько мощных скачков почти нагнал человека. Желание останавливаться и размышлять сразу пропало.

Сложно сказать, сколько времени продолжалась эта погоня. Михаил вдруг осознал, что у него открылось второе дыхание и он бежит уже довольно долго. Преследовать его зверь не прекратил, но держался теперь в стороне, мелькая то справа, то слева, то снова появляясь сзади и подгоняя свою потенциальную жертву низким хриплым рыком. На каком-то этапе этой гонки он стал бежать почти параллельно с Михаилом, словно сопровождая его, и повернув голову, журналист, уже без особого удивления, увидел, что на спине собаки сидит все тот же ребенок, будто наездник на лошади. Не смотря на бешенную скачку, мальчик не падал со спины зверя. Он сидел будто влитой, повернув лицо к Михаилу, не спуская с того взгляда затянутых тьмой глаз.

Неожиданно стволы сосен ушли в стороны и стало ясно – тропа, наконец, нашлась. Более того, за темной массой деревьев впереди угадывалась долгожданная пустота – лес там кончался.

Да, ему удалось все-таки выбраться к поселку; осталось чуть-чуть поднажать, и он спасен.

Зверь сзади зарычал с удвоенной силой, то ли подгоняя беглеца, то ли от ярости, чувствуя, что добыча ускользает.

Михаил, словно спринтер, рванул вперед изо всех сил, выскочил из леса и, не удержавшись на ногах, покатился с заснеженного пригорка вниз. Чудом не свернув при падении шею, журналист поднялся на ноги, огляделся и застонал от разочарования. Он вышел не к спасительному поселку Колтухино, а вернулся обратно к деревне, откуда ушел, казалось, пол жизни назад. Его столько времени гнали по лесу, чтобы вернуть обратно.

Вверху на холме, откуда он упал, у самой границы леса стоял его преследователь, пес, и спокойно смотрел на Михаила. Зверь больше не скалился, не рычал, не предпринимал попыток продолжить погоню. Ребенка нигде видно не было, но за спиной овчарки, почти скрываясь за крайними деревьями, угадывалась смутно различимая фигура. Кто там стоял, рассмотреть не удавалось. Журналист заметил лишь длинные распущенные волосы и бесформенное белое одеяние, словно балахон или, длинное до пят, платье.

Выяснять кто это не хотелось абсолютно, но чувство опасности, исходящей от фигуры, как и от зверя, было почти физически ощутимым. Они стояли наверху холма, на тропе, словно закрывая выход из этого места.

Михаил опасливо взглянул на них еще раз, обреченно вздохнул и, развернувшись, зашагал к деревне, пошатываясь от усталости. Когда он почти дошел до первых домов, то не выдержал и оглянулся. На холме уже никого и не было, а темный лес будто затаился, затих, словно хищник, осознавший, что его жертва уже никуда не денется.

Глава 15

Утро вечера мудренее.

Кто-то скажет – «банальность».

Конечно, еще какая! И, тем не менее, старая поговорка не ошибается.

Все, что вчера случилось с Михаилом накануне в лесу, сегодня поутру перестало казаться таким уж пугающим. Сейчас, когда ранее солнце ярко светило в окно, разгоняя серые тени по углам избы, воспоминания о ночном происшествии уже начали тускнеть, сглаживаться. Сознание словно пыталось избавиться от всего непонятного, иррационального, сводя к минимуму последствия вчерашнего шока. Правда, всю ночь, журналисту снилась какая-то муть. Он точно не помнил, что именно, но, кажется, он снова блуждал где-то в темноте, от кого-то убегал, скрывался. После пробуждения эти сновидения воспринимались как продолжение пережитого в лесу кошмара, отчего тот начинал казаться все менее реальным. Уже почти получилось поверить, что вчера и не случалось ничего плохого, а все это было одним ужасным сном.

Наверное, пройдет немного времени, и Михаил сможет убедить себя в этом окончательно, списав все на сон, разыгравшееся воображение, шутки впечатлительного разума…

Только для этого надо убраться из этого отвратительного места, вернуться домой, в свой привычный цивилизованный мир, где нет места подобной чертовщине, а самая страшная проблема – коммунальные счета, да просрочка по выплате кредита.

Надо выбраться отсюда… еще вчера ему казалось это плевым делом, а сегодня мысль о том, что нужно снова идти через жуткий лес, пугала до дрожи.

Природное упрямство, однако, начинало брать свое. Может, стоит попытаться уйти прямо сейчас, утром. У него тогда в запасе, до темноты, будет целый день. Он должен выбраться отсюда. И дело вовсе не в том, что Ярославу нужна срочная медицинская помощь. Тот, кстати, пришел в себя и этом было хоть каким-то светлым пятном в сгущающимся сумраке отчаяния.

Чувствовал себя фотограф сравнительно неплохо, несмотря на многочисленные ушибы и жуткие гематомы. О вчерашней ужасной лихорадке ничего не напоминало, кроме, разве что, сильной слабости. В общем, его состояниебыло довольно стабильным, и он вполне мог продержаться без вмешательства врачей.

Вот только Ярослав абсолютно не помнил вчерашнего происшествия и ничего не мог рассказать о том, как свалился в колодец, что, в общем-то, не удивительно, если учесть огромную шишку на его лбу.

- Я проснулся еще вчера вечером, - рассказывал он Михаилу. – Что случилось – не помню. Тебя нет, а Степаныч говорит, что ты, еще засветло, в поселок ушел за помощью. Мне аж не по себе стало: ничего не понимаю, встать – сил нет. А вечером, как стемнело, тут такое началось! Налетел ураган – чуть избу по бревнышку не раскатал; лес шумел так, что отсюда было слышно. И старик наш, как назло, еще масло в огонь подливает, бухтит, что зря ты ушел, теперь, мол, сгинешь там… Я как заснул – не помню, и когда ты ночью пришел – не слышал.

- Главное, что пришел, не сгинул, - мрачно усмехнувшись, пробормотал Михаил.

- А до поселка-то дошел?

- Нет, - покачал головой журналист, мрачнея еще больше. – Заблудился в лесу. Поплутал, да обратно к деревне и вышел.

- А-а, - протянул Ярослав. – Не страшно. Я еще отлежусь малость, а как силы вернуться, вдвоем уйдем. Видал я в могиле и эту работу, и деревню, и всю таинственную местную чушь.

- Конечно, уйдем, - кивнул Михаил, стараясь изо всех сил избежать неуверенности в голосе. – Ты, главное, поправляйся.

Он отошел от лежащего фотографа, мельком глянул, на скептически качающего головой Степаныча, жующего свою неизменную «ячменку», и вышел через сени на улицу.

Зажмурившись от яркого утреннего солнца, он постоял на крыльце, глубоко вдыхая морозный свежий воздух, надеясь, что от него прояснится в голове. Ощутимых результатов это не принесло – он по-прежнему чувствовал себя так, словно его пыльным мешком по голове шарахнули. Хотя, чему удивляться - он поспал-то всего ничего, а то, что случилось до того… об этом лучше вообще не вспоминать.

За спиной скрипнула входная дверь. В том, кто это был, сомнений не было.

- Хорошо тут у вас… когда спокойно, - проговорил Михаил не оборачиваясь.

Степаныч, казалось, не обратил внимания на мрачный сарказм.

- Говоришь, поплутал по лесу, да обратно к деревне и вышел? – усмехнулся он.

- А что не так? – обернулся журналист.

- Да ничего… - пожал плечами старик. – Ты себя в зеркало видел?

- У вас в избе нет зеркала, - буркнул Михаил.

- Правильно, нет, - кивнул Степаныч. - И не надо.

- Не отражаетесь? – зло ухмыльнулся журналист.

- Типун тебе… отражаемся, конечно. Загвоздка в том, что там еще кроме нас отражается.

Развивать эту тему у Михаила желания не было абсолютно.

- А что там со мной не так, - спросил он. – Чего мне в зеркало глядеться?

- Дык с вечера поседел ты малость – вон на висках серебриться, да прядь белая на макушке выскочила. По всему видать, хорошо за тебя вчера лес взялся.

Кажется, прошло время недомолвок, да тайн.

- Что там, в лесу? – спросил в лоб Михаил.

- Там? – поднял брови Степаныч. – Ничего, и в то же время – всё. Всё, что в тебе, то и там. Я же говорил, страхи, злобу и вину тут в себе не спрячешь, маску добродетели не наденешь. Место видит, какие мы на самом деле, и всю грязь с душ наших сторицей возвращает.

- Но если все дело в этом месте, то почему вы не уйдете отсюда?! – недоуменно воскликнул Михаил.

- А куда? – в свою очередь удивился старик. – Куда нам деваться? Кто нас там за лесом ждет? Да и привыкли тут люди… человек, он вообще ко всему привыкает. А на тех, кто никак не примирится с собой, да уйти навсегда пытается, место это злится особенно сильно, вон как на тебя вчера ночью. И, как правило, таких людей оно забирает. То, что ты вернулся – твое счастье. Видать, поиграть немного с тобой решили.

- Но ведь вы ходите через лес! – вскричал Михаил.

- Хожу, - кивнул Степаныч. – А потом возвращаюсь. Место-то то знает, что я никуда отсюда не собираюсь, вот и пропускает меня.

- А других?

Старик задумался.

- Ну, кое-кто из деревни в поселок тоже ходит изредка за припасами, но, как и я, делает это только днем, и, ни в коем случае, не зимой.

Повисла пауза, в течении которой Михаил переваривал услышанное.

- Хотите знать, что я ночью в лесу видел? – спросил он наконец.

- Нет, - решительно покачал головой Старик. – Все, что там с тобой было, касается тебя и только тебя. Мне твои страхи не нужны – своих хватает. Ты пойми, здесь вокруг столько плохого, что оно все норовит к нам просочится, достать нас. А способов тому – уйма. Вот поделишься ты своими «демонами» с кем-то, глядишь, они и его зацепят. И зеркал у нас нет – отражения вещь ненадежная – с ними можно всякое показать да принести. Животные – те вообще считай куклы безвольные, проводники. Их потому и не держим здесь.

Пока они разговаривали, солнце поднялось еще выше и деревня начала оживать. Из изб то тут, то там, стали показываться люди – все среднего и пожилого возраста. Михаил снова поразился, до чего жалко они все выглядели – мрачные, неумытые до черноты, в каких-то истрепанных лохмотьях полувековой давности. Они, словно сомнамбулы, двигались механически, почти не разговаривая друг с другом, не здороваясь. Кто-то из них пошел с ржавыми ведрами за водой к колодцу, кто-то начал чинить поваленные заборы, да убирать упавшие ветви – следствия ночного урагана. Выглядело это все так, словно они все двигались безвольно, по какой-то программе. На журналиста они почти не обращали внимания, словно старались его намеренно не замечать, лишь изредка бросая испуганные, неприязненные взгляды.

Но вот от них отделился один человек и направился к избе Степаныча. Михаил сразу узнал его – именно он помог вчера вытащить из колодца неуклюжих гостей.

- Чего тебе, Захар? – спокойно спросил Степаныч, вместо приветствия.

Подошедший сельчанин остановился у самого крыльца и исподлобья посмотрел на стоящих на нем людей.

- Буря ночью была, - сипло проговорил он.

- Была, - спокойно кивнул старик.

- Такой сильной я уж давно не припомню, - продолжил Захар. – А всё твои гости виноваты. Гнал бы ты их…

Разговор шел, словно самого Михаила тут и не было, хотя бесцеремонности местным не занимать, в этом еще вчера можно было убедиться.

- Куда ж я их выгоню? – словно разъясняя ребенку, проговорил Степаныч. – Не в лес же.

- А дальше что будет? – не унимался Захар.

- Что будет – то будет, а выгонять парней на верную гибель – не простит Бог такого.

Захар хотел сказать что-то еще, потом махнул рукой, развернулся и вернулся к колке дров.

- Вы вот про Бога вспомнили, - обратился Михаил к Степанычу. – А как Он вообще мог создать такое злое место?

- Никак ты не поймешь, - печально усмехнулся старик. – Это место не злое. Не в нем самом зло, а в людях. Оно возникает в душах, когда в них для Бога мало отводится места. Что есть тьма, как не простое отсутствие света?

Михаил, полагая вопрос риторическим, отвечать не стал.

- Подожди секунду.

С этими словами Степаныч скрылся в избе и вскоре вышел обратно, держа в руках большой потрепанный фотоальбом. Когда он открыл его, Михаил увидел, что тот полон наклеенных газетных вырезок.

- Хобби мое, - Степаныч для наглядности помахал альбомом перед лицом журналиста. – Я ведь неспроста скупаю все доступные газеты, при каждом походе в поселок. Вот смотри.

С этими словами он положил альбом на перила и начал его не спеша листать, обращая внимание на некоторые из вырезок.

- Вот, семь лет назад в области орудовал маньяк. Нападал вечером на одиноких девушек, оглушал их, а потом у себя дома, в подвале, пытал до смерти. Зачем? Властью своей над ними упивался. Долго его поймать не могли, так что успел он дел натворить.

Степаныч перевернул страницу.

- А вот, приблизительно, в то же время, под Курском появился сельский грабитель. И все бы ничего, но выбирал он дома только с одинокими старушками, чтобы не рисковать, значит. Топором их на тот свет провожал, да добро, какое было, забирал.

- Раскольников, мать его! – проворчал Михаил.

- Ага, - кивнул Степаныч, не расслышав. – Раскалывал им головы без труда – много что ли труда надо, с бабулькой совладать? И ведь не поймали этого изверга тогда. А поймай – спроси, душегубствовать-то зачем? Ну много там того добра у старушек – пенсионерок накоплено? Ну, забери крохи эти, так топором-то зачем?!

Старик снова перевернул страницу.

- А вот чего я вообще не понимаю, - сказал он, ткнув пальцем в очередную статью. – Отец избивал жену и сына долгое время, а никому до этого дела не было. В итоге однажды он выпил особенно много, да и забил их молотком. Жену врачи спасли, только тронулась она умом, а мальчика… много ему тогда было надо?

От всех этих историй Михаилу сделалось нехорошо.

- Странное у вас увлечение, грязь такую собирать, - хрипло проговорил он. - Вы это все к чему рассказываете?

Степаныч в ответ снова помахал альбомом перед лицом журналиста.

- У меня тут такого «добра» навалом: убийцы, маньяки, педофилы. А теперь ты мне, Миша, ответь, мир, в котором столько мерзости творится, очень добрый? Молчишь? А вот наши места ты злыми называешь. Просто «там» мир терпит зло, творимое людьми, а здесь – нет. Тут, как бы человек не прятал глубоко свои тайны, место все их видит и за все отплачивает. Поэтому я и говорю – нет здесь зла, а все оно в нас рождается и от нас исходит.

- Но если люди так злы и плохи, как вы говорите, - удрученно произнес Михаил. – То имеет ли наша жизнь хоть какой-нибудь смысл?

- Именно наша несовершенная природа и наделяет нашу жизнь смыслом, - тихо проговорил старик. - Насколько бы плохим не был человек, он всегда, абсолютно всегда, может стать хоть в чем-то, хоть на немного, лучше. И только от него зависит, воспользуется ли он этой возможностью.

- Вы странно говорите, - заметил Михаил.

- ?

- Не похоже, что вы всю жизнь здесь прожили – чувствуется образование.

Степаныч, погрустнев, махнул рукой.

- Чего прошлое ворошить? – сказал он. – Что было – то прошло.

Старик, больше ничего не добавил к сказанному, взял свой альбом подмышку и пошел обратно в избу.

***

Около дома стояла старая трухлявая лавка. Михаил рукой смел с нее снег, присел и задумался. Переварить услышанное от Степаныча, сразу не получалось. И дело тут не только во врожденном скептицизме, хотя и в нем тоже, чего скрывать. Принять все на веру – значило признать, допустить, а значит впустить в себя тот факт, что угроза, настоящая, смертельная, таится тут повсюду.

Это было страшно.

Недаром отрицание – первая реакция нашего сознания на все плохое, потому как тут и рассудка лишиться можно.

Но как отрицать то, что с ним вчера случилось? Ведь случилось же! Или все это были играми испуганного разума, фантомами, навеянными… да чем угодно! Стрессом, усталостью, испарениями каких-нибудь болотных газов. Надо спросить у Степаныча, есть ли тут в округе болота? Хотя, нет, спрашивать не нужно, а будем считать, что болота есть и их испарения и вызвали вчерашние галлюцинации.

Вот только в мозгу упрямо копошилась одна мысль, прогнать которую никак не получалось. Чтобы расставить все точки на i, Михаил поднялся с лавки и зашагал по направлению к пригорку, тому самому, с которого он вчера свалился. Сейчас он проверит его, убедится, что вчерашний кошмар ему только привиделся, успокоится, а дальше решит, как отсюда выбираться.

Он обошел деревню по периметру, стараясь не попадаться на глаза редким сельчанам - уж больно те выглядели недружелюбными, вышел на тропу, ведущую к лесу и стал подниматься на холм. Обильный снегопад, застигнувший журналиста ночью в лесу, к тому моменту, когда он вчера выбрался к деревне, уже прекратился. Ночью снег больше не шел, и молодой человек отчетливо видел свои вчерашние следы. Вот цепочка идет от пригорка к деревне, а вот на склоне видно, как он летел вниз. На самой вершине Михаил замер и уставился себе под ноги. Он ведь уже убедил себя, пока шел сюда, что здесь не будет никаких следов, кроме его собственных.

У самой границы леса на снегу отчетливо выделялись крупные отпечатки собачьих лап, а чуть позади, за первыми деревьями, виднелись следы босых ног. Не детских, а немного крупнее, скорее женских. Михаил вспомнил, как вчера ночью пес стоял здесь, а за ним виднелась нечеткая в темноте белая фигура.

Фантомы следов не оставляют.

Журналист нервно сглотнул. Чувствуя нарастающий страх, он развернулся и поспешил к обратно к деревне, казавшийся теперь островком безопасности. Пока Михаил спускался, он все не мог избавиться от ощущения чего-то неправильного, непонятного, а затем сообразил – следы, и собачьи и человеческие, вели из леса на опушку, но не обратно. Словно те, кто их оставил, простояв тут какое-то время, просто растворились в воздухе.

Глава 16

- Может, позавтракаешь? – спросил Ярослав.

Михаил отрешенно покачал головой. Есть сейчас не хотелось абсолютно, тем более, если речь шла об ужасном вареве из прелого ячменя.

Он вернулся в избу где-то с час назад, и с той минуты сидел за столом, подперев голову рукой и уставившись вдаль невидящим взором.

- Поел бы ты, - настаивал фотограф. – Вон, совсем уже бледный стал, того и гляди - свалишься. Силы нам понадобятся. Мне вот уже лучше - я сегодня, в крайнем случае завтра, думаю, встану. А как поднимусь, уйдем с тобой отсюда.

- Не-уй-дём, - мрачно протянул Михаил, все также смотря куда-то в окно. – Не пустят.

- Ты чего? – обеспокоенно спросил Ярослав. – Местных суеверий набрался?

- Если бы. Ты лучше ответь, чего вчера в колодец полез?

Фотограф недоуменно посмотрел на него.

- Я же говорю – не помню. Последнее, что есть в памяти – как мы в эту деревню пришли, а дальше – пусто.

- А вот это помнишь? – отчего-то зло спросил Михаил, схватив со стола камеру и подсаживаясь на край лавки Ярослава.

Он начал листать снимки один за одним, показывая некоторые из них хозяину фотоаппарата.

- Вот тут, в лесу, на самом краю кадра, видишь силуэт собаки? Хочешь сказать, что не видел, как сам же ее снимал?!

- Не видел… не помню, - морща лоб, озадачено ответил Ярослав.

- А вот силуэт какой-то белый за деревьями. Тоже не помнишь?! А снимки, сделанные в деревне вчера утром, когда мы тут гуляли. Посмотри – ты как будто что-то искал, пытался уловить.

- Я сказал - не помню! – на этот раз помимо растерянности в голосе фотографа отчетливо проступили нотки страха.

Михаил все не сдавался.

- Вот последний кадр того самого колодца. Видишь белое пятно на его краю – будто маленькая ладошка держится за край? Словно в колодце был ребенок. Что это за ребенок? Откуда он там взялся, и куда потом делся?!

- НЕ ПОМНЮ Я! – исступленно закричал Ярослав, выхватил фотоаппарат из рук Михаила, и с силой разбил его об стену.

Журналист поднялся на ноги.

- Не помнишь, - спокойно проговорил он. – Везет же тебе.

Он вернулся к столу, снова уселся на свое место и тихо проговорил:

- Не уйдем мы отсюда, пока не выпустят, а выпускать, похоже, нас и не собираются.

***

В избу вернулся, ушедший за дровами, Степаныч. Он мельком взглянул на насупившихся приятелей, пожал плечами и снова куда-то ушел.

Повисла гнетущая тишина.

- Может, позвоним, - неуверенно подал голос Ярослав. – Позовем помощь.

- Здесь телефон сеть не ловит, - не поворачиваясь, мрачно пробормотал Михаил.

Фотограф, кряхтя, приподнялся с лавки и вытащил из под подушки свой мобильник.

- У меня вот одно деление показывает, - недоуменно сказал он, глядя на экран. – Правда аккумулятор вот-вот разрядится – всего несколько процентов остались.

Михаил удивленно посмотрел на товарища, будто не веря ушам, затем вскочил и торопливо достал из куртки свой телефон. Тот, для экономии заряда батареи, был выключен еще вчера вечером. Когда гаджет, замерцав экраном, включился, то вначале показал все тот же упрямый значок – «связи нет». Однако спустя несколько томительных мгновений уровень сигнала действительно поменялся с нулевого на минимальный – сеть появилась.

- Наверное, мы на самой границе приема, - неуверенно проговорил журналист, не сводя глаз с экрана. – Не знаю, может погода улучшилась, или магнитные бури прошли, но вчера телефон вообще не работал.

Стараясь не делать резких движений, будто боясь снова потерять сигнал, Михаил покрутился, пытаясь добиться лучшего качества связи, подошел к окну, даже прижал телефон к стеклу вплотную. Сигнал лучше не становился, но и не пропадал, а это уже радовало.

Возник вопрос, кому позвонить. Наверное стоило в МЧС, полицию, скорую… В журнале звонков одним из последних значился разговор с главным редактором «Столичного Вестника». Сам до конца не понимая почему, Михаил нажал на его имя и включил дозвон.

Какое-то время в трубке царила тишина, изредка прерываемая далеким треском, будто телефон пытался с усилием пробиться сквозь барьер помех и расстояний, а затем динамик ожил.

- Да, - раздался недовольный голос.

«Блин!» - подумал Михаил. – «Сейчас же еще нет, наверное, и девяти утра. Главный редактор был убежденной совой и в это время, скорее всего, еще спал».

- Доброе утро. Это я, Родион Викторович, - проговорил он.

- Родион Викторович – это я, - сострил, как ему показалось, редактор. – Тебе чего Михаил? Ты, кстати, вообще где?

- Недалеко от той дыры, куда вы меня отправили, - пытаясь сдержать раздражение, ответил журналист. – Забыли уже?

В трубке недовольно засопели.

- Я ничего не забываю.

«Ага, как же!»

- Я помню, куда тебя отправил, но это было три дня назад. Ты должен был уже вернуться, а вместо этого пропадаешь без вести, не отзваниваешься. Ты в курсе, что просрал свое задание?! Там счет шел не на дни – на часы, и надо все было сделать быстро.

- Я…, - начал было Михаил.

- Опять облажался, - перебил его Головин. – Мой приятель из страховой компании недоволен отсутствием результатов, и статья твоя несостоявшаяся теперь тоже никому не нужна.

- А то она раньше была необходима! – взорвался Михаил. – Вы вообще представляете, куда меня отправили?! Тут такое творится! Здесь какая-то сумеречная зона, и нападение собаки на человека – верхушка айсберга.

- Ты в своем уме?! – повысил голос редактор. – Какая еще сумеречная зона? Если ты решил удариться в мистику, то знай, такой чуши в нашей газете места нет. Это тебе в издательства, что еще пытаются до сих пор писать про инопланетян да барабашек.

Михаил почувствовал, как от захлестывающего разум бешенства у него перехватывает дыхание.

- Если ты решил соскочить с работы, - продолжал давить редактор. – То так и скажи, а не неси мистическую пургу! И учти, не вернешься в ближайшее время на работу… пожалеешь. Увольнение по статье еще никто не отменял.

- Да вы только и ждали повода, чтобы уволить меня и место мое племяннику своему отдать! – теряя остатки самообладания, закричал Михаил. – И задание это проклятое придумали, только чтобы меня подальше держать, пока там Гнусик мое кресло примеряет.

При главном редакторе прозвище его племянника не произносили по понятным причинам, но Михаила уже «накрыло».

- А из-за ваших интриг я теперь тут сдохнуть должен?! – продолжал орать он. – Если бы вы знали, что я тут видел! Меня… меня лес убить пытался! Ну не сам лес, а… место это. А фотографа, что со мной поехал, кто-то в колодец затащил и чуть не укокошил. Только не было там в колодце никого, хоть на фотографии и виднелось что-то… А потом собака мертвая, и еще ребенок этот… неживой, страшный.

Михаил впервые в жизни впал в истерику. Он уже сам не понимал, что несет.

- Миша, - осторожно перебил эту тираду Головин.

Кажется, его сбил столку напор подчиненного.

- Я больше не хочу оставаться здесь, - на пол тона ниже проговорил журналист. – Вытащите меня отсюда.

- Миша я не…

- Или я в полицию позвоню, расскажу о том, что здесь творится.

- Если ты им выдашь все то, что сейчас рассказал мне, то добьешься одного – тебя в психушку упекут, как невменяемого.

- Да пошел ты! – прошипел Михаил и с такой силой нажал на значок «завершить разговор», что экран смартфона треснул.

- Все нормально? – обеспокоенно спросил Ярослав со своей лавки.

- Какое там! – махнул рукой журналист, и удивленно уставился на свой телефон, будто впервые его видел. – Видимо, я все же лишился работы.

Горечи от данного факта он, почему-то, не испытывал – на фоне общей картины увольнение теперь казалось чем-то незначительным. А вот что было более важно, так это мысль действительно позвонить в полицию, скорую, МЧС, да хоть куда, лишь бы приехали и помогли. Вчера он пытался это сделать, но связи не было, а теперь она появилась… Так чего же ждать?!

Михаил быстро набрал 020, поднес трубку к уху и стал напряженно вслушиваться. Долгое время телефон вообще молчал, и сердце сжалось от мысли, что меленькое окошко доступа к сети снова закрылось. Получается, что он так бездарно потратил единственную возможность вызвать помощь на безрезультатный разговор со своим редактором. Спустя несколько томительных секунд ожидания динамик все же ожил – зашипел, захрипел, а затем раздались далекие, еле слышные, долгожданные гудки.

Долгое время никто не отвечал.

«Странно, там же постоянно должен быть дежурный».

Наконец, сквозь треск и помехи послышался голос.

- … журный по… пф-ф-ш… восемнадцатой… лейтенант… ш-ш-ш…кин.

- Наконец-то, - облегченно выдохнул в трубку Михаил. – Мне…нам нужна помощь.

- Что… пф-ш… сходит? Совершается преступление?

Чертовы помехи!

- Да! То есть, нет… не знаю, - Михаил озадаченно нахмурился.

Действительно, если происходит преступление, то какое? И кто преступник?

- На нас, меня и моего коллегу, напали, - нашелся он. – Есть пострадавший. Нужна помощь.

- Где… крх-ш-ш… ходитесь?

- Находимся? – догадался Михаил. – Это в районе поселка Колтухино, Хотынецкого района. Мы в деревне, в часе ходьбы от поселка, за лесом.

Внезапно треск в динамике прекратился и журналист испугался, что связь вообще оборвалась, но как оказалось, она стала только лучше – в трубке послышался чистый не искаженный помехами голос.

- Это там, где недавно животное москвича загрызло?

- Да! – облегченно выдохнул Михаил. – Недалеко от того же места. Та же собака напала и на меня. А еще фотограф, что работал со мной, пострадал и не может двигаться – он упал в колодец.

- Он не упал, - спокойно ответили на том конце линии. – Его затащили. Он это заслужил.

- Что? – удивленно выдохнул Михаил, не веря своим ушами, и чувствуя, как начинают предательски дрожать колени.

- Вы все заслуживаете то, что получаете, и что получите! - голос собеседника начал повышаться, и будто бы звенеть, от еле сдерживаемой ярости. – Вам никто не поможет, так что больше не звоните никому, а иначе – хуже будет.

Телефон внезапно затрещал так громко, что Михаил от неожиданности уронил его на пол. Когда он поднял аппарат, то увидел, что разговор завершен, и снова на экране застыл упрямый символ – «нет сети».

- Что там? Ты дозвонился? Что полиция сказал? – обеспокоенно спросил со своей лавки Ярослав, все это время напряженно следивший за действиями приятеля.

- Дозвонился, - удрученно выдавил Михаил. – Только, кажется, это была не полиция…

- А кто?

Действительно, кто?

Журналист задумчиво посмотрел вниз и увидел, что руки его дрожат. Он с досадой бросил телефон на лавку, рядом с фотографом, и вышел из комнаты.

В сенях прохладный воздух немного прояснил голову. Михаил подошел к бочке с водой и побрызгал себе на лицо. Ледяная вода неприятно обожгла кожу, но вернула хоть какое-то чувство реальности, позволила думать рационально.

Почему дежурный полицейский так странно разговаривал?

«Потому, что ты говорил не с полицией!»

Михаил помотал головой, отгоняя неприятные мысли.

Связи сейчас нет, но она появилась, а значит, наладится снова, рано или поздно.

«Поздно, для всех нас будет уже поздно».

- Твою мать! – выругался журналист, не в силах совладать с берущим свое отчаянием.

Внезапно из избы послышалась трель телефонного звонка – ожил его телефон. Отчего-то сердце испуганно забилось в груди, будто птица пойманная в клетку.

- Телефон! – крикнул Ярослав из-за двери.

- Он рядом с тобой? Можешь посмотреть, кто там?

- Написано – «Звонит Снежинка», - после секундной паузы раздался голос Ярослава.

Михаил судорожно сглотнул. С трудом осознавая, что делает, он поднялся и шагнул в избу. Словно во сне он подошел к лежащему другу и взял из его рук не перестававший звонить телефон. По идее, тот уже должен был замолчать и переключится на голосовую почту, но тем не менее, он упрямо трезвонил и трезвонил. На треснувшем экране, под знакомой до боли фотографией, действительно виднелась оповещение – «Звонит Снежинка».

- Ты можешь сам ответить, - Михаил трясущимися руками протянул телефон обратно фотографу. – Пожалуйста.

Тот озадачено пожал плечами и поднес трубку к уху.

- Алло… да… нет, он недалеко. Что передать? Ага… хорошо. Понял.

Ярослав протянул телефон обратно его хозяину.

- Эта женщина… супруга твоя? Она говорит, что сегодня задерживается и тебе нужно самому какую-то Наташу домой забрать. И она сама хочет с тобой поговорить. На…

Поговорить?!

Михаил уставился на телефон в своей ладони, словно на ядовитую змею. Трясущейся рукой он поднес его к уху, но тут нервы не выдержали.

- Что ты хочешь?! Что тебе надо от меня?! Я не виноват! Слышишь, НЕ ВИНОВАТ!!! – прокричал он и, что есть силы, запустил телефоном в стену.

Пластиковый корпус не выдержал удара – крышка отлетела в одну сторону, аккумулятор в другую, а сам аппарат упал за лавку.

- Вот и позвали на помощь, - озадачено проговорил Ярослав, удивленно переводя взгляд с разлетевшихся осколков на бледного, как сама смерть, Михаила.

Глава 17

День прошел в томительном ничегонеделании. Ожидание удручало еще сильнее оттого что собственное бессилие ощущалось сейчас особенно остро.

Михаил после телефонных разговоров вообще впал в апатию, и остаток дня просидел за столом у окна, невидяще уставившись куда-то в одну точку.

Ярослав, не вполне понимая, что произошло, обеспокоенно поглядывал со своей лавки на товарища, несколько раз раскрывал рот, будто собираясь что-то сказать, но так и не решился нарушить молчание. Пару раз он, при помощи Степаныча, вставал с лежанки и, пошатываясь от слабости, выходил из избы подышать свежим воздухом, да справить нужду.

Сам старик почти целый день пропадал где-то снаружи, занимаясь, видимо, хозяйством. Он лишь несколько раз заходил в дом перекусить и погреться. При этом он тревожно поглядывал на неподвижного Михаила, но также не решался заговорить с ним.

Напряжение повисшее в воздухе, неясное чувство неизбежной опасности, чувствовались почти физически, усугубляя и без того депрессивный настрой. День все тянулся и тянулся, и казалось само время застыло здесь, пойманное в ловушку вместе с молодыми людьми.

Вечер, тем не менее, наступил довольно неожиданно - свет, льющийся через мутное стекло, померк и комнату окутал сумрак. Михаил, сбросив навалившееся на него оцепенение, вздрогнул, и выглянул в окно. Оказалось, что потемнело не только из-за садящегося за горизонт светила. Все небо, от края до края, заволокла плотная сплошная пелена темных, почти черных облаков. Это могло показаться странным – ведь только недавно солнце еще щедро дарило свой свет остывающей земле, но Михаил уже начал привыкать к резким сменам погоды в этом месте.

Хлопнула дверь – вернулся хозяин избы. Он заглянул в комнату, увидел, что оба его гостя сидят внутри, удовлетворенно кивнул и снова вышел в сени. Послышался шум, скрип, короткий звон и Михаил сообразил, что Степаныч закрывает входную дверь на засов, а сверх того еще и на дополнительный мощный крючок, согнутый из гвоздя нереальных размеров. Чувствуя легкое любопытство, журналист выглянул в сени и увидел, что этим старик не ограничился, а еще подпер дверь кадушкой с остатками квашеной капусты.

- Зачем это? – спросил журналист.

Степаныч, боровшийся с тяжелой бочкой, обернулся, обеспокоенно хмуря брови.

- На всякий случай, - ответил он. – Ночь сегодня будет… нехорошая.

Между тем в избе резко потемнело еще сильнее, и Михаил, вернувшийся обратно, увидел, что за окном повалил густой снег, да так сильно, что видимость за стеклом упала до двух – трех метров.

- Началось, - проворчал из-за его плеча Степаныч.

Он не стал объяснять что именно, а вместо этого споро зажег свечу, поставил ее повыше, чтобы освещала как можно большую площадь, и принялся раздувать почти потухшие в печке угли.

- Сейчас поужинаем да ляжем спать, - пробормотал он себе под нос, будто бы ни к кому конкретно не обращаясь. – А утром все хорошо будет.

Михаил вдруг сообразил, что он практически ничего не ел… сколько уже… дня два? Накатило зверское чувство голода, сводящее живот мучительными судорогами. И когда Степаныч достал из печки теплый котелок с неизменной кашей из ячменя, то молодой человек сообразил, что она не так уж и плоха. Под одобрительное хмыканье старика, он довольно быстро очистил свою тарелку, и, отчего-то ощущая легкий стыд, положил себе добавки.

Ярослав также не отказался от нехитрого угощения, и почти до конца прикончил свою порцию. Это не могло не радовать – хороший аппетит свидетельствовал о том, что неясный недуг, наконец, отступает.

А потом они молча сидели (Ярослав по-прежнему полулежал на своей лавке) и не спеша пили душистый травяной чай.

Михаил с удовольствием смаковал этот напиток и с удивлением осознал, что тот намного вкуснее всех тех дорогих, экзотических чаев и околочайных напитков, ставших модными в последние годы. Пуэр, пекой, оранж – заполонили полки магазинов и умы людей, и, не смотря на кусающуюся цену, пользовались большим спросом у новых гурманов и знатоков. А предложи такому любителю любой из этих напитков вслепую, так не каждый еще и отличит один от другого. Зато модно, дорого и престижно.

Чего нельзя сказать о чае Степаныча – в его состав пошло, наверное, почти все, что росло в округе: листья смородины, мяты, чабреца и чего-то совсем незнакомого и еле уловимого, имевшего тонкий и очень приятный аромат. Этот напиток, помимо прекрасного вкуса, успокаивал, расслаблял, и вместе с тем, тонизировал, придавал силы.

Михаил, опустошив чашку, налил себе еще одну, а прикончив и ее, решил взяться за третью.

За окном, между тем, стемнело окончательно, а с нег так и не прекратил идти – на отливе за окном сугроб вырос почти до середины стекла, отчего стало казаться, что их всех сейчас кто-то пытается замуровать в избе заживо.

Журналист поерзал на табурете, чувствуя, что зря он сейчас так налегал на чай - природные позывы все отчетливее давали о себе знать. В конце концов, он поднялся из-за стола и стал натягивать куртку.

- Ты куда? – обеспокоенно спросил Степаныч.

- Я быстро, - буркнул Михаил и направился к выходу.

Старик вскочил и ухватил его за локоть, не пуская.

- Ты дурной, Миша?! Я же тебе сказал, ночь сегодня особенно нехорошая. Нельзя сегодня наружу выходить.

Михаил развернулся и внимательно посмотрел на старика.

- Это из-за снега?

Кажется, он уже начал разбираться, что к чему, хоть и не до конца во все это верил. Не верил даже сейчас, после всего, что сам пережил. Он просто не мог по-другому. Упрямство, скептицизм и страх – могучая, непробиваемая стена, за которой пряталось испуганное дрожащее сознание.

- Из-за снега в том числе, - кивнул Степаныч. – Но не только из-за него. Он – не причина, а…

- Сопутствующее явление? – подал голос с лавки Ярослав, не до конца понимая, о чем речь.

- Во-во, - снова кивнул хозяин. – Такое явиться, что прямо в себя нужду справишь.

- Ну, так я в лес и не собирался идти, - озадаченно пробормотал Михаил. – Я только до туалета и обратно.

Степаныч нахмурился еще больше.

- В такую плохую ночь зло подступает особенно близко, и небезопасно становиться даже здесь, в деревне, - сказал он.

- Вы же говорили, что зла в этом месте нет, - хмыкнул журналист.

- А ты к словам не цепляйся! – разозлился старик. – Вот выйдешь сейчас наружу, оторвут тебе башку, а ты там и разбирайся потом, кто здесь злой, а кто нет. В сенях ведро дубовое стоит, туда и ходи, а наружу не суйся!

- Чем дальше в лес, тем толще партизаны, - буркнул Михаил, чувствуя растущее раздражение.

Он резким движением вырвал локоть, все еще зажатый в ладони Степаныча и вышел в сени, закрыв за собой внутреннюю дверь.

Только сейчас он сообразил, что оказался в кромешной темноте, хоть глаз выколи. Единственная свеча осталась в комнате, а телефон он свой разбил еще утром. Осторожно, на ощупь, он стал пробираться к входной двери и, нащупав ее, принялся водить по ней руками, в надежде нащупать засов.

В целом, нельзя сказать, чтобы Михаил не верил Степанычу. Вот только даже сейчас не хотелось признаваться в своем страхе. К тому же он ведь действительно не будет уходить далеко – отольет прямо за углом в сугроб, да тут же и вернется обратно.

А в свое ведро старик пусть сам ходит.

Когда Михаил, наконец, нащупал засов, то взялся за него обеими руками и приготовился оттянуть в сторону, но внезапно замер.

Снаружи послышались неясные звуки, тихое поскрипывание, будто кто-то осторожно бродит у самого крыльца по снегу. Затем шорохи будто бы приблизились и перешли в тихое поцокивание.

Клац-клац. Клац-клац.

Внезапно стрельнула мысль – такой звук должно быть издают когти животного, постукивающие по доскам крыльца, свободного от снега, благодаря навесу.

Прямо за дверью, всего за тремя - четырьмя сантиметрами ненадежного дерева, раздалось тихое отчетливое рычание.

Михаил отдернул руку от засова, будто тот мог его ужалить. Сердце, уже почти привычно, ухнуло куда-то в пятки, а затем подскочило и заколотилось у самого горла.

Местная собака?

В деревне нет собак!

А значит…

Журналист медленно сделал шаг назад и замер, прислушиваясь. Снаружи больше не слышалось звуков, но это уже не имело значения. Из дома он сегодня не выйдет.

Внизу живота, неприятная тяжесть с новой силой напомнила о себе – мочевой пузырь, подстегиваемый неожиданной волной страха, требовал внимания.

Манерничать больше не хотелось. Михаил все также на ощупь нашел обещанное Степанычем деревянное ведро и справил нужду в него, искренне надеясь, что не перепутал его в темноте с кадушкой для квашенной капусты.

***

Когда он вернулся из сеней обратно в комнату, то увидел, что хозяин уже убрал посуду со стола и залез к себе на печь, готовясь ко сну. Он, однако еще не спал - Степаныч поднял голову, обернувшись на шум открывшейся двери, внимательно оглядел Михаила, и, убедившись, что на его куртке нет следов снега, облегченно кивнул.

- Молодец, что не выходил, - сказал он и снова улегся, укрывшись с головой какой-то рваниной.

Ярослав также еще не спал. Он уже не лежал на своей лавке, а сидел за столом, что-то мастеря в неровном свете одинокой свечи. Когда Михаил подсел к нему, то с удивлением увидел в руках у товарища свой телефон.

- Вот, - протянул ему аппарат фотограф. – Я собрал его.

- Работает? – недоверчиво спросил Михаил.

Ему-то казалось, что он разбил свою «трубу» вдребезги. Он даже не пытался собрать части ее, разлетевшиеся по избе.

- Ага, - кивнул Ярослав. – Крышка лопнула, а ее кусок вообще отломился, но аккумулятор она держит. Экран треснул еще сильнее, но телефон работает, как ни странно. Я его сейчас отключил, чтобы батарею не жрал.

- Спасибо, - кивнул Михаил.

Повисла тишина.

- Ходил на улицу? – спустя пару минут спросил Ярослав.

Михаил вздрогнул, вспомнив цокот когтей по доскам крыльца и жуткой утробное рычание крупного зверя.

- Не ходил, - покачал он головой. – И ты не ходи. Там, в сенях, ведро есть – найдешь по запаху. Там, правда, еще кадушка со старой капустой стоит – пахнет почти также. Так что осторожнее, не перепутай. Степаныч не простит.

Ярослав слабо улыбнулся и благодарно кивнул, оценив попытку товарища поднять ему настроение.

Снова возникла неловкая пауза, заполнить которую было нечем. Да не очень-то и хотелось, надо признать.

- Поговорить не хочешь? – осторожно поинтересовался Ярослав.

- О чем? – в свою очередь спросил Михаил.

Как будто он не догадывался, о чем!

- Ну, например, о том, почему ты, с криками, свой телефон разбил. Кто такая, эта «Снежинка», и что такого она могла тебе сказать, что ты на весь день «в аут» выпал.

Михаил помрачнел лицом. Он ведь уже начал забывать… точнее заставлял себя забыть, обстоятельства сегодняшнего утра.

- Дело не в том, что она мне сказала, - глухо проговорил он. – Она в принципе не могла мне звонить.

- Почему?

- Потому, что это моя жена… бывшая, и она уже почти год, как умерла.

***

Ярослав долго молчал, переваривая услышанное. Он, то искоса поглядывал на мрачного Михаила, то с смотрел с некоторой опаской на многострадальный телефон журналиста, то переводил взгляд на лежащего на печке Степаныча, будто ищи у того поддержки. Тот, однако, спал, или делал вид, что спал, и на разговор своих гостей никак не реагировал.

- А это не могла быть чья-то злая шутка? – спросил, наконец, фотограф. – Ну, кто-то другой мог с того номера позвонить?

- Исключено?

- Уверен? Ты СИМку после… ну ты понял, выкинул, или уничтожил… ну или, извини, отдал кому-то другому?

Михаил печально покачал головой.

- Ни то, ни другое, ни третье.

Объяснять не хотелось. Оставлять все в себе – тем более.

- Мы со Светой, в последние месяцы ее жизни, не очень ладили. Нет, сильно не скандалили, просто немного отдалились, причем не только в переносном смысле. Я тогда зачастил ездить в служебные командировки и не скажу, что они были серьезной необходимостью. Зачастую, вместо меня мог поехать кто-то из моих коллег, но я всегда вызывался добровольцем раньше других.

- Бежал из дома? – понимающе кивнул Ярослав.

- В каком-то смысле да, но я не бежал от Светы. Наоборот, так мне казалось, мы можем избежать большей части ссор, избежать надвигающегося разрыва.

- Отдаляться, чтобы не уйти совсем? – иронично хмыкнул фотограф. – Как-то не серьезно.

- Наверное. Но постепенно это вошло в привычку. И мы общались по телефону, наверное, больше, чем вживую. Светлана тогда еще шутить начала, что со словом муж у нее уже ассоциируюсь не я, а ее телефон. Она его даже окрестила «МиниМиша», даже в настройках телефона это имя прописала.

Журналист замолчал, погрузившись в воспоминания, а Ярослав его не торопил, понимая, что его товарищ сейчас приближается к трагичной части рассказа и вынужден бередить старую рану.

- Когда ее хоронили, - наконец, глухо проговорил Михаил, с трудом борясь с комом в горле. – Я долго стоял у свежевырытой ямы, готовой стать последним домом для моей Светы, и все не мог заставить себя дать команду похоронной бригаде начать заколачивать гроб. Я всегда хотел быть только с ней, но вместо этого намеренно отдалялся. А теперь я стоял рядом с ее телом, и все не мог отпустить ее.

- Но тебе пришлось.

- Да, и в последний момент, когда в гроб уже приготовились забить первый гвоздь, я остановил рабочих и, приподняв крышку, положил в руки Свете ее телефон, ее МиниМишу, словно оставил с ней часть меня. А спустя секунду застучали молотки и все кончилось.

Михаил поднял взгляд на Ярослава и проговорил, не разжимая плотно сжатых челюстей.

- Телефон моей жены лежит сейчас с ней в могиле. Вот почему с него мне не могут звонить.

За окном послышался какой-то далекий шум – наверное, ничего особенного, просто накопившийся снег съехал с крыши или что-то в этом роде.

Ярослав выглянул в окно, тщетно пытаясь разглядеть хоть что-то в ночной пурге. Очевидно, он просто пытался перебороть неловкость, возникшую после слов Михаила. Он долго всматривался в ночь, затем зевнул и показано потянулся.

- Что-то я устал, - сказал он. – Завтра мы с тобой уйдем отсюда вместе, а пока давай спать, а то мы, наверное, разговорами мешаем нашему хозяину. Он встал из-за стола и вернулся к своей лавке. Постояв нерешительно над ней, он обернулся к журналисту, будто что-то вспомнил и спросил:

- Прости, но как она умерла?

Михаил, словно, не слышал вопроса. Он все также сидел, опустив взгляд и не двигаясь. Казалось, он вообще не собирается отвечать. Ярослав подождал пару секунд, пожал плечами и повернулся, когда за его плечами раздался тихий голос товарища.

- Она погибла. Из-за меня. Я убил ее.

На печке заворочался и закряхтел Степаныч. Он поднял голову и зло глянул на своих постояльцев.

- Хватит лясы точить! – буркнул он. – Не здесь и не в такую ночь о смерти толковать. Ложитесь спать.

Старик опять накрылся с головой, но через секунду, вспомнив что-то важное, снова поднял голову.

- Да, и свечу не гасите. Ночь – плохая. Нельзя сегодня без света оставаться.

Глава 18

Михаил редко видел сны. Сны со смыслом, да еще те, которые запоминались - еще реже. И уж точно никогда ночью к нему не приходили видения из прошлой жизни, в которых он получал возможность заново пережить былое.

Сегодняшний вечер стал исключением.

Он вдруг увидел себя, в своей машине, несущейся куда-то сквозь ночь. Тихо шелестел двигатель его Форда, а перед глазами, на лобовом стекле, мелькали отблески фонарей, освещающих шоссе. Он был не за рулем, как обычно, а сидел на пассажирском месте.

- Может, все-таки поговорим? – раздался голос слева.

Михаил бросил хмурый взгляд на жену, выполнявшую сегодня роль водителя, что случалось нечасто.

- О чем? – буркнул он, стараясь придать голосу большее раздражение чем он чувствовал на самом деле.

Разговаривать ему не хотелось.

- Может тебе не стоило сегодня столько пить?

В голосе супруги не было ни осуждения, ни поучения. Лишь легкая тень беспокойства. За него, в первую очередь. Сейчас это, почему-то, раздражало еще сильнее.

- Можно подумать я часто нарезаюсь, - грубо ответил он.

- Нечасто, - кивнула Света. – Тем более, сегодня не стоило – и без того слишком редко мы выбираемся вот так, с друзьями посидеть. И уж точно не нужно было там скандалить.

- Это твои друзья, не мои, - бросил Михаил, отвернувшись.

Он сделал вид, что считает мелькающие по обочине фонарные столбы, надеясь, что Света отстанет.

Не прокатило.

- Ну а со своими друзьями – приятелями ты можешь пропасть на несколько дней!

Впервые за время разговора раздражение коснулось и ее голоса.

- И что?

Глупый вопрос, убивающий конструктивный диалог на корню.

- А то, что у тебя есть семья! – крикнула Света, обернувшись к нему. – Есть я, есть дочь, а ты бежишь от нас, будто мы чумные!!

- Не говори глупостей, - устало буркнул Михаил. – И на дорогу смотри.

Они какое-то время ехали молча.

- Что я не так сделала? – нарушила молчание Света. – Ты не ругаешься, ничего не объясняешь. Просто отдаляешься все больше и больше. Я бы еще поняла, если бы у тебя появилась другая женщина, но чувствую – дело, ведь, не в этом?

- У меня работы много, Снежинка… - попытался привычно отбрехаться Михаил.

- Ты ее сам себе находишь! – отрезала Света. – Думаешь, я не знаю, что ты у своих коллег командировки себе забираешь? А те и рады спихнуть все на тебя! Почему ты бежишь из дома?

- Потому, что я не привык еще называть домом ту конуру на отшибе, в которой мы ютимся! – зло бросил Михаил. – Потому, что нормальный дом я вынужден был продать из-за…

Черт! Вот этого говорить уж точно не стоило, сколько бы он ни выпил.

- Из-за моего лечения? Это ты хотел сказать?! – голос у Светланы задрожал от обиды.

Михаил виновато глянул на супругу.

- Прости, Снежинка. Я не это хотел сказать.

- Не называй меня так, - холодно процедила Света.

Ну да, это прозвище, она принимала только когда находилась в благодушном настроении. Вот такой вот индикатор.

Михаил снова отвернулся к своему окну и уставился в ночь.

«Сколько лет мы уже вместе?» - подумал он внезапно. – «Вроде бы и немного, а, кажется, целая жизнь прошла».

***

Он вспомнил как они познакомились. Тогда он был начинающим журналистом, еще вчерашним выпускником журфака, решившим отметить начало трудовой карьеры поездкой в Крым. Там, на переполненном Ялтинском пляже он и встретил Свету, также приехавшую на отдых, вместе со старшим братом. На тот момент она проживала в Харькове и только что перевелась на последний курс юридического университета имени Ярослава Мудрого.

Взаимная симпатия у них возникла сразу. Всю неделю своего первого отпуска Михаил провел вместе с ней и ее братом. Они вместе ездили на экскурсии, купались, загорали и, почти все время, разговаривали. Оказалось, у них много общих интересов, а смежные вопросы юриспруденции и журналистики были их неизбывным источником для творческих диспутов.

Неделя пролетела как один день, и Михаил с болью в сердце осознавал, что, возможно, никогда больше не увидит этой девушки.

Чувства эти оказались взаимны. Несколько последующих месяцев они переписывались и перезванивались, а зимой он внезапно получил от нее приглашение в гости, в Харьков, коим не замедлил воспользоваться.

Там прошла вторая лучшая неделя в его жизни. Они снова проводили все время вместе. Гуляли по заснеженному Харькову, ходили в кино, побывали в театре Шевченко, посетили литературный, исторический музей и даже местную диковину – музей сексуальных культур мира.

Позже, за день до его отъезда, когда они, дурачась, кидали друг в друга снежки в парке Горького, он метким выстрелом залепил девушке лицо снегом. Смутившись, Михаил извинился, и принялся осторожно счищать снег с ее щек и лба.

- Ты прям, как снижна жинка, - решил он похвастаться своим «знанием» украинского языка.

- Если ты хотел назвать меня «снежной бабой», то правильно говорить «снигова жинка», - поправила его Света.

Он посмотрел в ее смеющиеся глаза и понял, что она нисколько не обиделась на меткий бросок снежком.

Поправки Михаил не принял, заявив, что «снижна жинка» звучит лучше и напевнее, а «снигова» вообще созвучно с «фигова». Вот и начал он с того времени, желая немного подразнить девушку, назвать ее по своему, а со временем слова прозвища слились в краткое, но и в более ласковое «Снежинка». Свете это, в общем-то, нравилось, хоть она упрямо этого и не признавала. Лишь в минуты ссор, вот как сейчас в машине, она требовала от Михаила прекратить так ее называть.

***

Слева раздались всхлипы, и Михаил понял, что Света вот-вот готова заплакать. Он повернулся к ней и увидел, что глаза ее полны слез.

«А ведь она ведет машину, - мелькнула неуютная мысль. – И это на скорости… сколько там? Ох, ни хрена ж себе – сто десять».

- Света, - осторожно позвал он. – Давай лучше я поведу.

- Сиди уже, - буркнула она. – Чтоб я алкашу доверилась?!

- Может, тогда чуть медленнее поедешь?

Она ничего не ответила, упрямо уставившись на дорогу, но стрелка спидометра медленно поползла вниз и замерла около восьмидесяти.

Михаил чуть перевел дух.

- Как тебе не стыдно?! – наконец выпалила Света.

Очевидно, жгучая обида начала переходить в злость.

- Стыдно, - ехидно бросил Михаил. – Но я сдерживаюсь.

- Блин! – взорвалась женщина. – Ты хоть в такие минуты можешь не ерничать?!

Казалось бы, сейчас нужно извинится, искренне, по-настоящему. Успокой он тогда жену, не случилось бы дальнейшего.

- Как ты можешь винить меня за то, что мы переехали?! – кричала Света. – Ты же знаешь, как это было важно для меня, для нас! Все решения мы принимали вместе!

Бывает, что в споре с близким человеком чувствуешь – нельзя говорить то, что просится на язык, иначе может случится непоправимое, но в такие минуты ты словно уже и не принадлежишь себе. Будто кто-то говорит за тебя твоими же губами.

- Не все, - холодно произнес Михаил. – Некоторые я сам не принял бы, но вынужден был подстраиваться под тебя. Тебе, видишь ли, не терпелось…

Света яростно ударила по тормозам и, если мы не ремень безопасности, Михаил расквасил бы себе нос о «торпеду».

- Ты чего? – недоуменно спросил он, глядя перед собой на пустую дорогу.

Она не ответила, лишь резко вырулила к правой обочине и окончательно остановилась, вперив в Михаила пылающий взгляд.

- Это автомагистраль, - проговорил Михаил, сжавшись под напором этих, горящих яростью и обидой, глаз. – Здесь нельзя останавливаться.

- Не хочу даже с тобой в одной машине находиться, - процедила Света, дернула ручку двери и вышла наружу под дождь.

Через мгновение ее, вместе с незакрытой дверью, смел огромный грузовик.

Глава 19

Весь ужас трагедии, с которой за прошедший год почти уже удалось смириться, заново навалился на Михаила.

- Не-ет!!! – истошно закричал он и проснулся.

Сон, однако, не отпускал его так быстро как хотелось. Было понятно – он уже не спит, но перед глазами все еще затухали последние кадры кошмара, словно тот никак не хотел заканчиваться. К тому же, то ли подсознание журналиста выкинуло фортели, то ли всплыли детали, которые глубокий шок, испытанный им тогда, начисто стер из памяти. Не в силах ничего сделать, Михаил, словно в замедленной съемке, смотрел, как огромная кабина КамАЗа углом сминает Свету, припечатывает к двери их Форда, а затем дверь, вырванная с мясом, улетает куда-то вперед, а тело его жены, сделав страшное сальто, изломанное падает на обочине.

Раньше Михаил не помнил всех этих деталей. Ему казалось, что трагедия произошла настолько быстро, что он в тот миг он даже не сразу осознал происходящее. Света, раздраженная, выскочила из машины, раздался мощный рев клаксона, визг тормозов, шум удара… и все. Михаил тогда тупо сидел на своем месте и пытался осмыслить, куда исчезла его жена вместе с дверью их машины.

Сейчас же, кадр за кадром наблюдая во всех деталях страшную трагедию заново, он испытывал ужас, наверное, еще больший, чем год назад.

- Хватит… хватит, - всхлипывая шептал Михаил, зажмурившись изо всех сил, до боли в глазах, надеясь, что сон окончательно оставит его.

Он лежал на своей лавке, прислушиваясь к скачущему в груди сердцу, стараясь выровнять дыхание, унять дрожь.

Да, год назад случилось страшное, непоправимое. И вина за произошедшее лежала на Михаиле тяжким грузом. Не выпил бы он тогда на том проклятом празднике, не пришлось бы Свете садиться за руль. Не спровоцируй он ту ссору в машине… но что толку сейчас ворошить прошлое? Да, трагедия случилась. Да, он виноват в ней, пусть и косвенно, но кому станет легче от его самобичевания? Никому. Осталось лишь как-то продолжать жить дальше, в надежде, что когда-нибудь станет легче.

И ведь начинало становится! Тот страшный вечер начал помаленьку стираться, сглаживаться в памяти, а тут этот сон, будь он неладен! И будто не прошло целого года, вернулись вся боль и ужас от осознания непоправимости произошедшего.

А виновато это место, это проклятое место, заложником которого оказался Михаил! Это оно наказывает его, рвет на части и сердце и душу, словно считает, что ему и без того недостаточно плохо. Нет, оно хочет, чтобы ему стало во сто крат хуже, чтобы он… Что? Сломался? Решил сам наказать себя еще сильнее и полез в петлю?

Михаил почувствовал сильнейшее раздражение.

Да кто вообще дал право этому месту судить и, тем более, наказывать его?!

Эта внезапная волна злости, как ни странно, оказала благотворное действие – боль, ужас, смятение отступили, стали мене острыми и Михаил начал постепенно успокаиваться. Дыхание выровнялось, а сердце прекратило оглушительно стучать в ушах бешенными там-тамами.

От сонливости, однако не осталось и следа.

«Ну вот, - подумалось ему. – Кажется, мне опять предстоит пролежать до утра, занимаясь самобичеванием, в тщетных попытках заснуть».

Подобные приступы бессонницы у него прекратились где-то с полгода назад.

Михаил открыл глаза и принялся разглядывать низкий закопченный потолок избы. Тени от пламени свечи, которую оставили гореть на ночь по просьбе Степаныча, отплясывали на нем хаотичный танец, складываясь в причудливые, жутковатые узоры. Было в их движении что-то странное, неправильное, но Михаил все никак не мог взять в толк, что именно. Он все силился понять, что не так, пока, в итоге, не сообразил – они располагались не под тем углом. Вечером свеча стояла на столе, у окна, и тени тянулись от нее поперек избы. Сейчас же они шли в другом направлении и были намного короче, словно пламя, что их отбрасывало, горело посередине комнаты.

В туже секунду Михаил понял, что лежит не в абсолютной тишине, как показалось вначале. Он вдруг осознал, что уже какое-то время слышит неясный, еле уловимый шум, на который до этого мгновения не обращал внимания.

Он повернул голову к источнику звука и от неожиданности вздрогнул – на полу, посреди избы, застыла фигура человека, то ли сидящего прямо на досках, то ли стоящего на карачках. Михаил не сразу сообразил, что это – Ярослав. Тот действительно стоял на четвереньках, опершись на локти. В одной руку он держал свечу, а второй… Михаил напряг зрение и понял - фотограф держал за кольцо крышку приоткрытого люка, ведущего в подпол. О наличии в избе последнего, журналист до этой минуты и не подозревал – посреди комнаты раньше лежал древний выцветший палас. Откуда Ярослав узнал о подполе, и что ему там понадобилось, оставалось загадкой, но он застыл, заглядываю в приоткрытую щель, пытаясь свечой высветить что-то там, внизу.

- Эй, ты чего там делаешь? – тихо, в полголоса, позвал Михаил своего приятеля.

Тот медленно поднял голову и обернулся. Его лицо, словно бледная восковая маска, абсолютно ничего не выражало, а глаза… на секунду Михаилу показалось, что они заполнены уже знакомой, после встречи в лесу со страшным ребенком, тьмой, клубящейся, бурлящей. Спустя мгновение он сообразил, что глаза Ярослава просто закрыты, а тени от пляшущего пламени свечи рисуют на его веках таинственные узоры.

«Да ведь он спит, - поразился Михаил. – Это у него сомнамбулизм так проявляется?»

Кажется, лунатиков нельзя будить… или их нельзя будить резко?

- Ярослав, - тихо, но настойчиво позвал Михаил.

Может, стоило встать и попытаться отвести спящего на ходу фотографа к его постели, ну, или хотя бы, подальше от люка. Не хватало еще, чтобы этот горемыка нырнул в подпол, да свернул шею. Что его вообще тянет в такие места?! Сначала колодец, теперь вот это…

- Он там, - неожиданно проговорил бесстрастным голосом Ярослав, все также не открывая глаза.

Михаил, который уже почти собрался встать и помочь лунатику, замер на месте от неожиданности.

- Кто… где? – сипло выдавил он из себя, силясь перебороть необъяснимую дрожь.

Ярослав медленно качнул головой в сторону приоткрытого люка.

- Там. Он пришел за мной, - проговорил фотограф голосом, лишенным интонаций.

Михаил привстал с лавки, и вправду собравшись осторожно увести лунатика от люка.

- Слава, - проговорил он осторожно, но настойчиво. – Пойдем спать. Ты не…

Внезапно тело Ярослава дернулось, словно кто-то резко и сильно потянул его вниз, и, проскользнув в щель люка, исчезло в подполе. Крышка люка захлопнулась за ним с громким стуком.

Михаил, как ошпаренный, подскочил с лавки. Первым делом он поднял с пола свечу, уроненную Ярославом (та, как ни странно, не потухла), и поставил ее обратно на стол. Затем он ухватился за кольцо и потянул его вверх.

Безрезультатно.

Он дернул сильнее и почувствовал, как люк тяжело приоткрылся на пару сантиметров, но затем резко дернулся обратно и закрылся, словно его кто-то потянул снизу на себя. Неужели это Ярослав сопротивляется попыткам спасти его в очередной раз?

- Слава, - позвал Михаил. – Ты в порядке? Отпусти крышку.

- Миша? – раздался снизу приглушенный досками неуверенный голос фотографа.

Кажется, он, наконец, проснулся. И, что было не мене важным, не свернул себе шею при падении.

- Миша, где я?

Где – где?! В …

- Ты в подпол свалился. Ничего не сломал? Отпусти люк – я тебя достану.

- Я его не держу, - озадаченно проговорил Ярослав.

- А кто тогда… ты там что-нибудь видишь? – пропыхтел Михаил, все еще борясь с неподатливой крышкой.

- Тут темно, - через мгновение ответил фотограф неуверенно. – Но я вижу…

Михаил замер.

- Что? Что видишь?

- Он здесь, - повторил свои недавние слова Ярослав, но уже не так бесстрастно.

На этот раз в его голосе был непередаваемый ужас.

- Ты о чем? Кто там с тобой?

Фотограф, будто, его уже не слышал.

- Нет… не надо, - донеслись снизу его мольбы, перемежаемые судорожными всхлипываниями. – Прошу, не надо. Я не виноват… я не хотел…

А затем он истошно завопил.

С печки, словно ужаленный, подскочил Степаныч.

- Что случилось? – спросил он еще, не до конца придя в себя.

- Помогите открыть этот чертов люк! – крикнул ему Михаил. – Там Ярослав.

А вопли снизу не смолкали и к ним добавились противные ритмичные шлепки, напомнивший Михаилу звук, с которым повар отбивает мясные стейки, чтобы те получились мягче.

Степаныч, наконец, сообразил в чем дело, быстро сполз с печки и подбежал к Михаилу. Вместе они ухватились за кольцо и потянули его вверх. Люк открылся неожиданно легко, словно крышку больше ничего не удерживало. Крики Ярослава к этой секунде уже смолкли, а сам он лежал внизу без сознания.

Кроме него в подполе никого не было.

Фотографа, с максимальной осторожностью достали наверх, и уложили обратно на лавку. Все его тело покрывали жуткие вспухшие гематомы, точно такие же, что осталась у него на голове после падения в колодец, но на этот раз их было множество, словно несчастного долго били чем-то небольшим, но тяжелым и твердым.

- Такие следы мог оставить молоток, - мрачно проговорил Степаныч, также осматривая тело пострадавшего.

- Что? – повернулся к нему Михаил.

- Обычный молоток средних размеров, для забивания гвоздей, - пояснил старик. – Похоже, что это им измочалили твоего товарища.

- Я осмотрел подпол, когда мы доставали Славу, - возразил Михаил. – Там не было никакого молотка. Как и того, кто мог бы такое сделать.

- Действительно, - мрачно хмыкнул Степаныч. – Давай шину мастерить.

- Какую шину.

- У него нога сломана, - пояснил старик. – Видишь, кажется, кость голени перебита.

Этого еще не хватало!

Степаныч принес из сеней две дощечки с бечевкой и начал довольно умело приматывать их к ноге Ярослава. Когда он почти закончил, несчастный пострадавший слабо застонал и приоткрыл глаза.

- Больно? – участливо поинтересовался старик, не поднимая головы и не прекращая своего занятия. – Потерпи. И не двигайся. Не двигайся, я сказал! Навредишь сам себе.

- Ты как? – с тревогой в голосе спросил Михаил, склонившись над лежащим другом. – Живой? Что тебя все время тянет куда-нибудь свалиться?!

Ярослав не ответил. Он, кажется, еще не до конца пришел в себя, а лишь переводил затуманенный от боли взгляд с лица товарища на копошащегося над его ногой Степаныча.

Тот, наконец, закончил мастерить шину и удовлетворенно оглядел свое творение.

- Готово, - сказал он, потирая ладони. – Лучше в таких условиях не сделать. Если этот падучий побережется, то кость срастется, как надо.

- Где это вы так наловчились? – поинтересовался Михаил, не сводя взгляда с бледного лица фотографа.

Тот закрыл глаза – то ли снова отключился, то ли просто отдыхал.

- Дак, жизнь длинную прожил, - отмахнулся старик. – С чем только сталкиваться не приходилось… особенно, с тех пор, как здесь обосновался.

Он поднялся на ноги, взял с полки вторую свечу и зажег ее от первой.

- Я в сени пошел, - сказал Степаныч. – Там у меня разные травы припасены. Сейчас отвар какой-нибудь лечебный сварганю.

- А посерьезнее трав есть что? – спросил Михаил.

- Все бы вам таблетки глотать горстями, - проворчал старик. – Травы есть такие, что посерьезнее пилюль будут. И не так вредят здоровью, как эта ваша химия.

С этими словами он вышел из комнаты.

Михаил снова обернулся к Ярославу и оказалось, что тот внимательно смотрит на него, будто и не лежал секунду назад, будто в отключке.

- Ты чего? - неуверенно спросил журналист, а затем опомнился. – Ты как себя чувствуешь, Слава?

- Болит… - сипло проговорил тот. – Все тело болит… нога особенно.

- Я сейчас…

Михаил схватил свечу, подошел к буфету и принялся там рыться. Где-то здесь хранились запасы Степаныча.

Травки-муравки? Пусть сам их жрет!

Он быстро нашел, что искал и вернулся обратно к пострадавшему, захватив по дороге кружку с водой.

- Вот, - сказал он, протягивая Ярославу упаковку. – Анальгин. Лучшего обезболивающего тут все равно нет.

Он помог товарищу проглотить несколько таблеток и придержал его голову, пока тот их запивал.

- Сейчас станет лучше, - приговаривал он, помогая Ярославу улечься обратно. – Ну чего ты опять полез, леший знает, куда?! Или снова ничего не помнишь?

- Помню, - тихо проговорил фотограф. – Все помню… даже то, что, казалось, забыл.

- Ты это о чем? – настороженно спросил Михаил.

Ярослав, посмотрел на него тоскливым взглядом и проговорил тихим, но твердым голосом:

- Виноват я, Миша. Сильно виноват.

На минуту он замолчал – было видно, что ему тяжело говорить, но он все же продолжил.

- Какое-то время назад я помогал делать социальный заказ - статью о неблагополучных семьях в деревнях. В одной из них мы наткнулись на семью в которой муж очень сильно пил. Эка невидаль, ты скажешь, чтоб у нас в деревнях, да не пили. Но там все было особенно плохо. Эта мразь, напившись, сильно избивал жену и сына. Бил всем, что под руку попадется. Чего они его терпели, не жаловались – не понятно. Может боялись, а может и жаловались – да никто помочь не захотел. Вот и я…

Ярослав всхлипнул и вытер кулаком глаза.

- Ко мне, почему-то именно ко мне, тогда тот мальчик подошел украдкой, пока отца рядом не было, и стал просить защиты. Просил, чтобы я забрал его оттуда или сделал что-нибудь… говорил, что иначе сбежит из дома.

- Ты помог? – спросил Михаил.

- Пообещал помочь. И ведь тогда действительно не собирался оставаться в стороне, вот только не сделал ничего. Думал пойду в полицию, подключу общественность, статью, в конце концов, помогу побыстрее выпустить, чтобы люди внимание обратили… Надо было сразу, в тот же день что-то делать, а я, как обычно водиться, стал откладывать все на завтра. А в итоге - статья забуксовала и не вышла, а в полицию идти расхотелось - кому они вообще помогают?! Вот всё на тормозах и спустили.

- Как и обычно, - буркнул Михаил.

- А через несколько дней тот алкаш «принял» особенно много, схватил «белочку», и забил жену вместе с сыном молотком.

Михаил вздрогнул. История эта ему была знакома по рассказу Степаныча.

- Женщина там выжила, кажется? – спросил он.

- А, ты слышал об этом? – печально улыбнулся Ярослав. – Да, она осталась жива, а вот мальчик… его тело, избитое, изломанное, папаша скинул в колодец. Вот такая вот история.

- И ты винишь себя? – спросил Михаил.

Он решил утешить товарища.

- Не ты убил несчастного ребенка, а его ублюдок - отец. То, что тогда случилось – трагедия, безусловно, но она не единственная на Земле. Каждую минут случаются вещи подобные или еще хуже. Ты не можешь быть в ответе за всех.

- А кто может? – грустно спросил Ярослав. – Все плохие люди делятся на две группы: первые творят зло и, тем самым, делают наш Мир хуже.

- А вторые? – спросил Михаи, уже догадываясь, куда клонит его товарищ.

- А вторые не делают ничего, чтобы помешать первым.

- Если принять такую позицию, то получается, что хороших людей не так уж и много? Во всяком случае, их намного меньше, чем плохих?

- Конечно, - слабо кивнул Ярослав. – Будь иначе – вся наша жизнь, наверное, была бы лучше. Мы, в большинстве своем, не убийцы, не насильники, не мошенники. Но мы - равнодушные обыватели. А сколько зла творится из-за такого безразличного попустительства. Пускай другими, не нами, а мы – ни при чем. Мы не виноваты. ВИНОВАТЫ! И расплата когда-нибудь настигнет каждого… меня вот – настигла…

Михаил испытывающе посмотрел на Ярослава.

- Так ты сам себя покалечить пытаешься, наказываешь за содеянное? – спросил он.

- Сам себя? – мрачно усмехнулся фотограф. – Зачем? Тут есть, кому это сделать. Помнишь, когда мы вышли к этой деревне из леса впервые, я сказал, что мне что-то привиделось? Я тогда увидел на околице того самого мальчика, которого мог спасти, но не спас. Потом он мне начал мерещится тут повсюду. Мы на следующий день вышли прогуляться и ты местных пытался о чем-то расспрашивать, а я везде видел мелькающий силуэт того ребенка. То он из-за избы выглянет, то из-за дерева покажется.

- Это ты его пытался сфотографировать?

Михаил вспомнил странные бессвязные снимки фотографа.

- Пытался. Вот только в объектив все поймать не мог. А потом я его отчетливо увидел в колодце, перед тем, как он меня туда…

Ярослав умолк на секунду, а затем кивнул в сторону люка над подполом.

- Он и там был, с молотком. Уж не знаю, как я его в полной темноте разглядел, но это точно он.

- Ярослав… - начала было Михаил, но фотограф продолжал, будто и не услышал его.

- Он и сейчас здесь, вон в том углу сидит, прямо за тобой.

Михаил дернулся и резко развернулся, чувствуя, что сердце, внезапно, резко сбилось с ритма.

Позади него, в углу, клубились неясные тени. На секунду показалось, что там действительно кто-то есть, но когда Михаил поднял свечу повыше и присмотрелся, увидел, что там лежит просто груда старого тряпья.

- Слава, - неуверенно пробормотал он. – Я не…

- Сидит, - спокойно повторил Ярослав. – Смотрит на меня. Ждет.

Журналист вдруг вспомнил странного ребенка, встреченного им в лесу. Неужели это тот самый? Но непонятно, чего он тогда к Михаилу прицепился.

- А этому мальчику года четыре было? – спросил он.

Ярослав посмотрел на него с легким недоумением.

- Нет, лет одиннадцать – двенадцать.

Значит, не он.

Странно.

В избу из сеней вернулся, наконец, Степаныч, держа в руке пук каких-то высушенных растений.

- Еле нашел, - произнес он. – Сейчас отвар сделаю.

Он споро раздул угли в печке, подкинул туда еще пару дровишек и поставил внутрь кастрюльку с водой, еще теплой, оставшейся после ужина. Когда та закипела, он покрошил в нее свой гербарий, помешал ложкой и снова довел до кипения.

- Вот, - произнес он, сливая ароматный отвар в чашку, и протягивая ее Ярославу. – Пей маленькими глотками - горячо.

- Я ему уже анальгин дал, - попытался протестовать Михаил.

- Снадобье мое не помешает, - возразил старик. – Успокоит, боль уменьшит, заснуть поможет.

Когда Ярослав допил лечебный чай, все снова улеглись по своим местам. Степаныч довольно быстро захрапел, словно и не случилось ничего, а Михаил лежал, таращась в потолок и, молча завидовал старику. Спать хотелось, вот только не получалось – нервы были натянуты, словно струны. К тому же Ярослав, кое-как задремавший, начал постанывать и что-то бормотать во сне.

В итоге, Михаил, в тщетных попытках уснуть, пролежал, ворочаясь на неудобной лавке, почти до самого утра.

Глава 20

Рассвет журналист встретил с чувством облегчения и благодарности – ночь была долгой и ужасной. Когда за окном начало неуверенно светлеть небо, а первые лучи солнца, спустя некоторое время неохотно выползшего из-за горизонта, пробежали по подоконнику и скользнули на пол, ушло чувство обреченности, неотвратимости чего-то страшного.

Ну, может не ушло, а отступило, но и этого было достаточно, чтобы встретить очередной день с новой надеждой на лучшее.

А что еще оставалось?

Михаил потянулся со сдавленным стоном – мышцы затекли порядком, и решил, что лежать дальше - глупо. Заснуть нормально он так и не смог, а вместо этого временами погружался в какое-то дремотное состояние, в котором напряженные мысли плавно переходили в угнетающие сны без особого смысла. Отдыха нервной системе, измученной перенапряжением, такой сон не давал вовсе.

Журналист встал, по возможности стараясь не шуметь, мельком глянул на похрапывающего на печке старика, и подошел к Ярославу. Тот спал беспокойно – что-то неразборчиво бормотал, мотал головой из стороны в сторону, словно пытаясь увернуться от чего-то и временами слабо постанывал. На его лбу проступали крупные капли пота и стекали вдоль линии бровей к уголкам глаз. Оттуда они ползли по щекам, оставляя влажные дорожки и казалось, что фотограф плачет, обильно роняя слезы на подушку.

Михаил потрогал его лоб и недовольно поджал губы – у его товарища был жар.

- Как он? – раздался тихий голос с печки.

Оказывается, Степаныч все же проснулся.

- У него опять большая температура, - не оборачиваясь, полушепотом произнес журналист.

- Горе мне с вами, - беззлобно проворчал старик, ворочаясь и пыхтя – очевидно, одеваясь. – Сейчас я ему компресс на лоб сделаю, охлаждающий, а потом отвар новый приготовлю.

Михаил хотел было что-то сказать, но вместо этого махнул рукой и отошел от лежащего Ярослава.

Накатила апатия. Ничего не хотелось ни делать, ни говорить. Думать – и то было в тягость. Пусть хозяин дома беспокоится, чего-то придумывает.

Михаил – перегорел.

Он направился из комнаты в сени, отодвинул засов на двери и вышел наружу.

Если вчера снега вокруг оставалось немного, да и тот быстро подтаял, смешиваясь с грязью, то сегодня, все вокруг, на сколько хватало глаз, было им укрыто полуметровым слоем. Вот она и пришла, настоящая зима.

А ведь раньше он любил это время года, ждал его. Наверное, это осталось в нем еще с детства, когда с зимой были связаны, в основном, только приятные ассоциации, вроде Нового года, или школьных каникул, вторых в году по величине. Да и холод он переносил намного лучше изнуряющей летней жары.

Вот только сейчас он смотрел на устилающее землю белое великолепие с неприязнью, или, скорее даже, с ненавистью. Снег был теперь для него врагом, приносящим только беду и страх. Он лишний раз напоминал – «никуда ты отсюда не денешься». Действительно, даже если отбросить всю мистику, то теперь то он точно уже не сможет уйти – пробираться по лесу через мощные сугробы, без должной физической подготовки и снаряжения – задача невыполнимая.

- Да как же так?!! – Михаил в сердцах стукнул кулаком по мерзлым перилам.

От удара снег, лежащий на них узенькими шапками свалился вниз, разлетелся в стороны, обдав ноги ледяной пылью. Журналист внезапно осознал, что он забыл обуться перед выходом и теперь стоит на холодных досках крыльца босиком.

Не хватало еще заболеть тут! А ведь без возможности получить нормальную медицинскую помощь, да что там – просто купить лекарства, перспектива загнуться от гриппа или пневмонии была вполне реальной. И не нужно будет посылать по его душу мертвых собак или не менее неживых детей – его уложат в гроб микробы.

При воспоминании о псе, преследовавшем его, Михаил вздрогнул – он внезапно вспомнил, как вчера вечером слышал жутковатые звуки из-за входной двери, будто по крыльцу ходил зверь. Он быстро осмотрел крыльцо, желая, и в то же время страшась, увидеть на досках отпечатки лап. Однако, если кто-то или что-то тут вчера и было, то его следы укрыл снег, залетавший на крыльцо, даже не смотря на навес.

Боязливо оглянувшись, словно ожидая, что пес выскочит и нападет на него из-за угла, Михаил поспешил обратно в дом.

- Нагулялся? – ворчливо встретил его Степаныч. – А товарища твоего выхаживать я один должен? А ну, подсоби-ка!

Вдвоем они более тщательно осмотрели Ярослава на предмет сильных повреждений, которые они могли пропустить ночью. Затем заменили шину на сломанной ноге, на новую, более добротную, полностью обездвижившую поврежденную конечность. Когда они уже заканчивали, фотограф пришел в себя. Пользуясь этим, Степаныч быстро напоил его новым отваром, а Михаил, под неудовлетворительное сопение старика, заставил больного проглотить несколько таблеток анальгина и парацетамола. Когда все процедуры были, наконец, закончены, хозяин избы взял пустые ведра и вышел наружу, оставив молодых людей одних.

- Ну, ты как? – обеспокоено спросил Михаил.

При Степаныче он, почему-то, не хотел расспрашивать товарища.

- Так себе, если честно, - слабо проговорил фотограф.

- Нога болит?

- Все тело болит – будто через мясорубку пропустили.

Михаил досадливо поджал губы – сейчас он больше всего на свете хотел бы помочь другу, облегчить его страдания, но абсолютно не представлял, что он может сделать. Разве что, только ободрить…

- Ну, ты держись, не сдавайся. Мы тебя выходим обязательно. Степаныч вон на тебя весь свой гербарий переведет, но вылечит. И шину он грамотно поставил, насколько я в этом разбираюсь. Не уйдем отсюда до конца зимы – да и хрен с ним! Весной уйдем, когда ты на ноги станешь.

- Я уже точно отсюда не уйду, - спокойно проговорил Ярослав. - Не полностью я расплатился.

В его словах было столько уверенности, что даже спорить расхотелось, но и позволить несчастному окончательно погрузится в пучину обреченности и отчаяния, было неправильно.

- Не с кем тебе тут расплачиваться, - отрезал Михаил. – Я остаток ночи не спал, думал. Ну нельзя тебя равнять с убийцей только потому, что ты никого не спас. Ты. Никого. Не. Убивал.

Ярослав поднял на товарища воспаленные, мутные от боли, глаза.

- А что есть убийство…нет, давай мыслить шире – что есть зло, творимое людьми? Я имею в виду, что лежит в его основе?

Михаил озадаченно засопел.

- Да тут так сразу и не ответишь. Вопрос сложный.

- Все просто, на самом деле, - перебил его фотограф. – В основе любого сознательного поступка лежит выбор. Ты сам определяешь, как поступить в той или иной ситуации. Даже когда сам себя обманываешь и говоришь «у меня нет выбора», то все равно его делаешь.

- Это просто философия…

- Это жизнь! – резко воскликнул Ярослав, приподнявшись на локтях.

Из-за этого движения он, очевидно, побеспокоил искалеченную ногу, потому что с мучительным стоном, мгновенно побелевший, упал обратно на подушку. Когда приступ боли прошел и фотограф задышал ровнее, он продолжил говорить, не смотря на робкие попытки Михаила прекратить беседу и дать больному отдохнуть.

- Вот тебе пример – несчастный случай, произошедший недавно в столичном метро. Ты, как москвич, должен быть в курсе. Женщина, стоявшая на платформе в ожидании поезда, неожиданно потеряла сознание и упала на рельсы. Почти минуту она пролежала там, и никто не спрыгнул вниз, помочь ей. А ведь этого времени хватило бы с излишком, чтобы вытащить ее оттуда, ну или, в крайнем случае, уложить в желоб, что прокопан между рельсами. А после трагедии журналисты беседовали с очевидцами, пытались выяснить, почему никто не решился помочь несчастной. Так вот там была группа молодых парней… знаешь, что они сказали?

- ?

- «Мы не хотели заморачиваться». Это их слова!

- Жестокий век, жестокие сердца… - Михаил все пытался успокоить разволновавшегося товарища, закончить разговор.

- Сказал Шекспир! – отрезал Ярослав, все больше распаляясь. – А потом Пушкин повторил, чуть перефразировав. Сколько веков прошло? Что-то изменилось?! Мы стали добрее, отзывчивее?! Наши сердца всегда были ужасны, жестоки и безразличны в этом веке, в прошедшем, и с самого начала времен! Но чтобы вся эта грязь с наших сердец стекала в Мир, захлебывающийся в ней, необходимо постоянно делать выбор. Те подонки в метро его сделали, не стали помогать, и, как результат – погибла женщина. Убийца, прежде чем стать убийцей, тоже делает выбор. Не так уж важно, сам ты спускаешь курок или нет. Главное, что ты выбираешь, и от этого зависит, случиться что-то плохое или нет.

За спиной у Михаила скрипнула дверь и, обернувшись, он с облегчением увидел, что вернулся хозяин дома.

- Вот и вода свежая прибыла, - преувеличенно бодро сказал журналист. – Сейчас лечебным чайком тебя напоим. Ты кушать-то хочешь?

Ярослав не ответил. Оказалось, что он, обессиленный эмоциональной вспышкой во время разговора, то ли резко заснул, то ли снова впал в забытье.

- Не тревожь его, - тихо сказал Степаныч. – Пусть отдыхает. Для него сейчас это важнее всего.

Немного времени спустя они сидели за столом и завтракали неизменной кашей из ячменя. Михаил думал о своем и отрешенно ковырял липкую массу ложкой, отправляя порцию за порцией в рот, глотая не жуя. Есть не хотелось абсолютно, но поддерживать силы было необходимо. Старик искоса поглядывал на него, но ничего не говорил. Лишь когда с противной кашей было покончено и душистый чай, разлитый по кружкам, наполнил избу ароматами, Михаил решился высказать вслух то, что его тревожило.

- Скажите, Николай Степанович, это место, когда, по вашему же выражению, наказывает людей, то… использует для этого только… «призраки из личного прошлого»?

- Чавой? – подозрительно насупился старик, очевидно, не поняв вопроса.

- Ну, вот Ярослав утверждает, что его преследует ребенок, за смерть которого он себя винит.

- Нормально, - серьезно кивнул Степаныч.

«Да нихрена-ж себе нормально!»

- Почему тогда меня в лесу преследовал тот пес? Он, кстати, как мне кажется, ночью сюда приходил. Я ведь ему ничего плохого не сделал.

- Если бы все здесь было так просто, – печально вздохнул старик. – Как бы тебе объяснить?

Он задумчиво отхлебнул чай из кружки.

- Вот, к примеру, ты, когда тебя разозлил кто-то, ни разу не срывал злобу на ком-то другом?

- Было дело, - не стал отпираться Михаил. – Как, наверное, и у каждого из нас.

- Ну, считай, что и это место злиться на людей и не особенно разбирает, кого бить. К тому же зло – штука заразная, вроде болезни. Может с одного человека на другого перескочить. Помнишь, как вас в деревне плохо встретили? А потому, что боялись…

- Что наши беды, «бесы» да «демоны» на них перескочат, - кивнул Михаил. – Помню, говорили уже.

- Вот-вот, - серьезно кивнул Степаныч. – Тут все переплетено. А по поводу собаки… Ты ведь сюда из-за нее попал?

Михаил неуверенно кивнул.

- Вот видишь, - продолжил старик. – Ты ехал сюда собрать материал для своей статьи, а, если не лукавить и говорить прямо, ты прибыл заработать на чужой трагедии. Так?

- Ну, если с этой позиции посмотреть…

- С этой, не с этой, - проворчал старик. – От того, как ты сам на это смотришь, ничего не зависит. Собака убила хозяина. Он сам убил собаку, до того, после или во время – тут все может быть, а для тебя эта трагедия – лишь «материал». Так нужно ли удивляться, что ты теперь с ними связан?

Михаил задумался. Стоит принимать все, что говорит старик? А если нет, то чему тогда верить? Собственным глазам? Так он видел уже такое… любой скепсис, всякое здравомыслие разбиваются вдребезги.

Допустим, в действиях сил, что управляют этим местом, действительно есть своя чуждая, извращенная логика. Можно ли тогда с ее помощью объяснить все, что происходит здесь конкретно с ним? Объяснения Степаныча по поводу пса его не удовлетворили, однако других на данный момент не было. К тому же, не только мертвая собака преследовала его. Михаил вздрогнул, вспомнив страшного, покрытого инеем ребенка, с тьмой, вместо глаз. А неясный белый силуэт, угадывавшийся за деревьями, что вселял почему-то ужас еще больший, чем мертвое дитя, преследующее его верхом на овчарке – убийце?

- Скажите, а в деревне есть дети?

Степаныч недоуменно посмотрел на журналиста, сбитый с толку внезапной сменой темы разговора.

- Ты уже спрашивал, - ответил он, подозрительно прищурившись. – Нет. Больше нет.

- Но были? – спросил Михаил, пытаясь сдержать охватившее его волнение. – Мальчик, лет трех – четырех?

Прежде, чем ответить, Степаныч долго смотрел на него, словно о чем-то размышляя. Наконец он кивнул.

- Да, был такой.

- И где он сейчас?

Задавая этот вопрос, Михаил внутренне сжался, уже отчего-то зная ответ.

- Мертв, - просто сказал старик с легкой грустью. – Несколько лет назад его мать решила сбежать из деревни. Собрала самые необходимые вещи, взяла сына и пошла через лес. Сразу же после ее ухода повалил снег и нам стало понятно – не выпустят их.

Степаныч замолчал и, подперев голову кулаком, задумчиво уставился в окно.

- Ну, и… - не выдержал журналист.

- Весной, когда снег сошел, мы нашли тело ребенка рядом с тропой в полуверсте от деревни – недалеко они ушли. И звери его за зиму не тронули… Так в снегу и пролежал все это время.

- А мать?

- Ее там не было. Куда она делась – неизвестно. Потом мне в поселке рассказывали, что видели какую-то женщину. Говорили, что она не в себе была, и куда потом делась – не знают. То ли скорая ее забрала, то ли на попутке кто-то в центр увез. Была то мать замерзшего мальчика или нет – не известно. А ребенка мы на нашем кладбище похоронили.

- А кто-то еще пытался сбежать из деревни? – с замиранием сердца спросил Михаил.

- Было дело, - кивнул Степаныч. – Вот у прошлом годе сосед мой, что через пару домов жил, бабку свою взял, да и ушел. Сказал, что мочи его больше нет терпеть жизнь такую.

- И что с ними стало?

Старик пожал плечами.

- Не знаю. Может и вышли, хотя я думаю, что сгинули в лесу. По крайне мере, в поселок они не выходили и обратно тоже не возвращались. Так что даже похоронить нам было некого.

Михаил снова задумался. История, рассказанная хозяином, мало что прояснила. Однако докопаться до истины было необходимо. И дело тут было не только в профессиональной привычке, хотя и не обошлось без нее. Просто, на кону была его собственная жизнь. Вот только новых зацепок не наблюдалось, кроме, разве что, оброненной Степанычем фразы.

- Вы сказали, что у вас в деревне есть собственное кладбище, - сказал Михаил. – А оно далеко?

- Рядом. С противоположной стороны почти к самой деревне примыкает.

Странно. До сих пор журналист не замечал ничего подобного здесь.

Он встал и принялся решительно одеваться.

- Покажите мне его?

Степаныч равнодушно пожал плечами, и накинул на плечи свою фуфайку.

Когда они вышли из избы, то направились к краю деревни, что был на противоположной стороне от тропы, ведущей в лес. Там возвышался невысокий холм. Когда они обошли его, то Михаил и вправду увидел небольшой погост, прятавшийся за ним, и невидимый со стороны.

Степаныч махнул в его сторону рукой и, развернувшись, направился обратно.

- Пойду за Ярославом посмотрю, - сказал он. – А ты тут не задерживайся – хоть и утро еще, но снег может пойти в любую минуту.

Журналист остался один.

Он поежился, не столько от холода, сколько от неуютного ощущения, что делает ошибку. Сейчас, когда деревня была скрыта за холмом, казалось, что ее и нет вовсе. Видны были лишь заснеженное поле, черная полоса леса вдалеке, да две дюжины старых могил за дряхлой изгородью.

- Ну и что ты тут хочешь найти? – спросил он сам себя.

Действительно, что?

Он бродил между грубо сколоченными крестами, косо растущими из сугробов, понимая, что сделал глупость. Тут не было ни надгробий, ни табличек, могущих поведать хотя бы о том, кто нашел здесь последнее пристанище. Можно было лишь догадаться, по состоянию крестов, насколько старой была та или иная могила. А большая их часть была действительно не новой, мягко говоря. Казалось, что последний человек в деревне умер много-много лет назад. Лишь один крест был в неплохом состоянии – очевидно под ним и был похоронен тот несчастный мальчик.

- Что я здесь делаю? – тихо спросил сам себя Михаил.

При звуках собственного голоса он вздрогнул – тот казался слишком чуждым для такого места.

Журналист подошел к одному из сугробов, под которым угадывались очертания небольшой лавки. Когда он счистил снег, то увидел, что не ошибся. Тут и правда кто-то установил грубо сколоченную скамью, собранную из дубовых колод, потемневших от времени и затвердевших до состояния камня.

Присев на холодное, промерзшее дерево, Михаил вытянул ноги и расслабил ноющие от хождения по глубокому снегу мышцы. В голове стрельнула мысль, что, возможно, не следовало задерживаться в таком месте, особенно если учесть, что творилось в округе, но подниматься прямо сейчас и месить снег – не хотелось абсолютно.

Под куртку начал осторожно просачиваться холод, но это было, отчего-то, даже немного приятно. Усталость, накопленная за последние дни, плюс бессонная ночь, дали о себе знать – накатила такая сонливость, что бороться с ней не было никаких сил.

«Отдохну чуть», - подумал он напоследок, закрывая глаза и проваливаясь в уютную темноту.

Глава 21

Казалось, что он и не заснул вовсе. Вроде, все также чувствовался легкий морозец, пощипывающий щеки и норовивший забраться под пуховик. Он по-прежнему ощущал себя сидящим на холодной твердой лавке, посреди заснеженного кладбища, но перед его мысленным взором стали мелькать яркие картины из не такого уж далекого прошлого, словно кто-то показывал ему его же жизнь, заснятую на кинопленку.

Вот появилось бледное, немного печальное лицо Светы, и снова накатил ужас от того, что придется еще раз пережить события страшной ночи. Однако, спустя мгновение, Михаил понял – то, что он видит сейчас, происходило за несколько лет до трагедии.

Тогда они с супругой, вконец озадаченные долгими безуспешными попытками обзавестись ребенком, решили, наконец, обратится к врачам с тем, чтобы выяснить, в чем проблема. Сдавали анализы они почти одновременно, и результатов ждали с нетерпением. Света, по крайней мере, уж точно. Нереализованный родительский инстинкт бил по ней особенно сильно. Подруги ее обзаводились детьми, кто-то уже вторым, или даже третьим, а она все также вздыхала с тоской, проходя мимо магазинов, торгующих товарами для маленьких детей.

Михаил тоже страдал, но не столько от того, что не мог стать отцом (тут он еще сам не определился, готов ли), сколько от сочувствия к жене. Ему было больно видеть, как с каждым днем все сильнее угасает в ее глазах жизнерадостность, одна из лучших ее черт, из-за которой он, наверное, и полюбил Свету.

А сегодня он получил результат своих анализов и почувствовал, как мир вокруг начал рушиться. Резолюция врача была, словно приговор – быть отцом ему, скорее всего, не светит. Не то, чтобы он был абсолютно бесплоден, скорее почти… как сказал доктор, шанс один из тысячи – тоже шанс. И это если учесть, что медики любую плохую новость стараются смягчить.

Теперь он ехал домой, а конверт с проклятым медицинским заключением лежал рядом, на пассажирском сидении. Тогда они с женой еще не перебрались в область и жили в самой Москве, вот только времени на дорогу домой от этого требовалось не меньше. Причина – надоевшие до тошноты, до оскомины, столичные пробки. Благодаря им у него было еще часа полтора в запасе придумать, что он скажет своей жене.

Как отреагирует супруга на новость, что это он – причина их бездетности. Захочет она после этого уйти от него? Такой поворот событий был вполне возможен – желание иметь детей поглотило Свету полностью, без остатка. Как ему тогда поступить в этой ситуации? Наверное, он просто позволит ей уйти. Вот только если кто-то обвинит его при этом в равнодушии и безразличии, то он свернет тому челюсть. Он любил свою жену, возможно, даже чересчур сильно. Если ее счастье без детей невозможно, а он не сможет дать их, то он должен, просто обязан ее отпустить, как бы ему не было это тяжело.

Пробка, в которой он стоял, тем временем понемногу рассасывалась, и все ближе Михаил был к моменту, избежать которого хотел бы всеми силами. Ненавистный конверт на соседнем кресле лежал и будто издевался над ним – вот он я, судьба твоя, и никуда ты от меня не денешься.

«А может выбросить его к лешему? - мелькнула шальная мысль. – Выброшу, а Свете скажу, что результат анализа нормальный».

Да, это было просто. Нет конверта – нет проблемы. Пусть жена думает, что проблема в чем-то другом. В конце – концов, немало людей, без медицинских отклонений, тоже годами не могут завести детей. Плохая экологическая обстановка, биологическая несовместимость и еще черт знает сколько факторов могут этому способствовать. Вот и они все также будут пытаться и пытаться…

А Света меж тем будет изводиться от постоянных неудач, и проблески радости навсегда уйдут из ее глаз.

Нет. Михаил яростно помотал головой. Ложь – не выход. Он не лишит дорого ему человека самого главного права – права на выбор. Захочет она остаться – он будет рад, примет решение уйти – он покориться и смирится. Это будет правильно, печально, но правильно.

Машина въехала на стоянку перед домом и Михаил, сунув злосчастный конверт во внутренний карман, зашел в свой подъезд.

Первое, что он услышал, отворив дверь в квартиру, были судорожные рыдания.

- Света, - позвал он. – Ты плачешь? Что случилось?

Не дожидаясь ответа, он прошел на кухню и застал там жену в довольно унылом состоянии. Судя по обилию влажных скомканных одноразовых платков на столе, Света плакала уже давно. Он и не припоминал, чтобы хоть раз наблюдал ее в таком виде. Что же могло произойти?

Она подняла на него заплаканные глаза, открыла было рот, и снова зарыдала, прижав очередной платок к лицу и сотрясаясь всем телом.

Михаил подошел к ней, обнял и предложил стакан воды. А сам тем временем лихорадочно соображал, что же послужило причиной этой истерики. Неужели кто-то умер? Родители? Нет, Света уже была сирота, когда они встретились. Из родни у нее оставался только брат в Харькове.

- Что-то с Богданом? – осторожно предположил он, стараясь сунуть в руку жены стакан и заставить ее сделать глоток.

Та посмотрела на него с легким недоумением, затем покачала головой и все же сделала глоток воды.

Постепенно она начала успокаиваться, и рыдания перешли в редкие всхлипывания.

- Я была сегодня у гинеколога, - наконец смогла она произнести. – Он сказал…

Голос у нее снова задрожал, и Михаил понял, что сейчас будет вторая часть оперы.

- … сказал, что я не смогу забеременеть, по крайней мере, естественным путем.

Света уткнулась ему в плечо и зарыдала с новой силой.

Как ни тяжело было видеть Михаилу свою жену в таком состоянии, но сказать, что при этих словах он не испытал чувство некоторого облегчения, было бы ложью.

- Два сапога – пара, - буркнул он, выкладывая на стол не такой уж теперь и страшный конверт.

***

Когда страсти поутихли, на смену им пришел четкий план дальнейших действий. Михаил с женой начали лечиться. Сколько врачей они обошли, во скольких частных клиниках побывали, теперь уже и не упомнишь. Несколько раз они пытались прибегнуть к искусственному оплодотворению, но каждая попытка неизбежно заканчивалась неудачей. Естественно, все это стоило огромных денег, и, в итоге, им пришлось продать свою квартиру, чтобы погасить долги за медицинские счета. Остатка денег хватило на то, чтобы перебраться в один из жилых комплексов, растущих за МКАДом, как грибы после дождя.

Когда деньги, а вместе с ними и душевные силы кончились, они поняли – все, большего они сделать не могут. Детей у них не будет никогда.

По крайней мере, своих.

- А может нам подумать об усыновлении, - робко предложила Света, когда они вечером сидели в своей новой маленькой квартирке и ужинали.

Михаил согласился почти сразу, хотя и был, в глубине души, против этой идеи. Он все также не был уверен, хочет ли вообще быть отцом, но отцом не своего ребенка? Нет, для него это был не выход из положения, но он, тем не менее, согласился. Он все еще любил свою жену, наверное, даже сильнее, после всех трудностей, что им пришлось перенести вместе. Его сердце сжималось от растущей с каждым днем боли, что он видел в ее глазах. Если усыновление – единственный способ избавиться от этой муки, он пойдет на это.

Начался второй акт пьесы под названием «Хождение по мукам». Утомительный сбор горы справок, бесконечные ожидания в очередях приема у того или иного занятого чиновника, беготня от одного кабинета к другому – все это они вынесли стоически. Наверное, будь у них больше денег, они смогли бы чуть ускорить процесс, но почти все финансы съела ранее отечественная «бесплатная» медицина.

В итоге, они добились своего – права на усыновление ребенка из детского дома. А в их случае – на удочерение.

Михаил ожидал, что его жена захочет взять совсем маленького ребенка, если получится, грудного, чтобы в полной мере реализовать свой инстинкт материнства и вырастить дите, как свое собственное. Вопреки этим ожиданиям, в их доме поселилась семилетняя девочка, тихая и замкнутая, с не по возрасту мудрыми и взрослыми глазами.

- Я когда ее в детском доме увидела в первый раз, сразу поняла – она моя, - говорила ему Света. – Там у всех детей глаза невеселые, но у нее они такие… будто все плохое, что в этом мире есть, она уже успела увидеть и пережить, будто она знает, что так и дальше будет, что ничего хорошего с ней уже не произойдет. Я просто не смогла пройти мимо нее.

Вот так в их жизни появилась Наташа. Ребенком она была тихим, послушным… и благодарным. Она все время пыталась как-то помочь по хозяйству, что-то сделать, приготовить, будто боялась, что за безделье ее вернут обратно. Часто, Михаил видел, как вечером, вместо того, чтобы играть в игрушки или смотреть телевизор, если дел не находилось, она сидела на коленях у Светы, крепко обхватив ее руками и прижавшись всем телом, словно страшась, что проснется снова в детском доме и все это окажется лишь сном.

Света каждый раз при этом тихонько смахивала слезы, а Михаил хмурился и уходил по делам или просто гулять, если дел не находилось. Он вообще в последнее время все чаще искал повод не находится дома: задерживался допоздна на работе, хватался за все командировки или просто проводил время с приятелями.

Присутствие чужого ребенка в доме тяготило его. Нет, сам он чудовищем не был и испытывал сострадание к маленькому существу, успевшему за свой недолгий век навидаться всякого. Он радовался, что его жена, наконец, счастлива по-настоящему. Вот только полюбить Наташу, как свою дочь, у него не получалось. Возможно, будь она младше раза в два – три, тогда ему было бы легче, а так он внутренне недоумевал – вот в их квартире никого не было и вдруг появляется ребенок младшего школьного возраста, и произносит такое непривычное ему слово «папа».

Нет, тут он переступить через себя не мог, вот и старался самоустраниться от общения с Наташей, насколько возможно. А вместе с этим, он начал отдаляться и от жены. Ссоры, последовавшие вслед за этим в скором времени, стали волне закономерным логическим следствием такого положения дел.

В ту страшную ночь, когда они ругались в последний раз, возвращаясь с какой-то вечеринки, Наташа была дома под присмотром соседки, часто выручавшей их, соглашаясь побыть нянькой. Еще когда они только собирались уезжать, девочка, по своему обыкновению сидела на коленях у Светы, и все никак не хотела отпускать ее. Помниться она даже просила их не уезжать, словно чувствовала, что не увидит больше своей приемной матери.

А когда грузовик, визжа тормозами, оборвал жизнь любимой женщины, Михаил остался со своей приемной дочерью один на один.

Последующие за трагедией недели он помнил смутно. Жизнь его словно погрузилась в туман, плотный и липкий. Он пытался уйти в работу весь, без остатка – выходило плохо. Пробовал пить – стало еще хуже. Дома он начал появляться все реже, и если бы не помощь соседки, забиравшей Наташу к себе, иногда на несколько дней, то девочка, наверное, умерла бы от голода.

На каком-то этапе, вынырнув из тягостного пьяного угара, Михаил понял, он больше не может видеть Наташу рядом с собой – она была живым напоминанием о том, чего он внезапно лишился.

И он совершил, наверное, самый безответственный и подлый поступок в своей жизни – вернул девочку обратно в детский дом.

Он толком даже не помнил, как это произошло. Что он подписывал, что говорил социальным работникам, о чем вообще думал. Наверное, пользуясь смертью жены как прикрытием, объяснял, что ему нужно время придти в себя, оклематься, встать на ноги, а потом он обязательно заберет девочку обратно.

Лжец!

Он уже тогда знал, что это не будет.

Этого и не произошло.

Единственное четкое воспоминание из тех дней, прочно засевшее ему в память – глаза Наташи, когда он видел ее в последний раз. Девочка не плакала, не упрашивала оставить ее, тем более не ругалась. Она просто ТАК посмотрела на Михаила, прежде чему уйти, что тому на мгновение стало стыдно, как никогда в жизни. Вспомнились слова Светы о том, почему именно Наташу она решила удочерить. Взгляд ребенка снова был полон боли и отчаяния. Но помимо них на этот раз там поселилась еще жгучая обида и непонимание. А еще тоска – осознание, что есть лучший мир, полный любви, тепла и сострадания, мир к которому позволили лишь прикоснуться, прежде чем вышвырнуть из него окончательно.

Потом, спустя несколько месяцев, когда Михаил начал приходить в себя, бросил пить и вернулся к работе, он начал осознавать, что натворил. Первое время он действительно собирался вернуться за Наташей, но так этого и не сделал. Более того, за все это время он даже ни разу не навестил ее – ему было мучительно стыдно перед ней за свой поступок. Он прекрасно понимал, что с каждым прошедшим днем ему будет все труднее решиться на правильный поступок, но, тем не менее, ничего не делал.

«Может ей будет лучше без меня, - уговаривал он себя. – Может ее удочерят снова, и на этот раз Наташе повезет с новой семьей больше».

Он врал себе, и прекрасно осознавал это. Ему, как журналисту, было прекрасно известно, как низок процент усыновления детей в детских домах. Знал он и то, что «отказники» - дети которых вернули, не получат новой семьи. Шанс, который они упустили, дадут теперь другим детям, которые тоже хотят получить свою толику счастья.

Глава 22

Михаил медленно разлепил глаза. Получилось это, надо сказать, далеко не сразу – веки будто склеились… или смерзлись. Когда проморгаться, наконец, получилось, он недоуменно осмотрелся, пытаясь понять, что происходит. Перед глазами все кружилось и мелькало, и только спустя какое-то время удалось сообразить, что это падает снег.

Он попытался встать, и все тело пронзила острая боль, будто мышцы не просто затекли, а задубели. Вместе с движением пришел холод, а следом за ним вернулась и память. Журналист понял, что по-прежнему сидит на лавке, на деревенском кладбище.

«Я что, заснул?» - отрешенно подумал он, все еще не до конца придя в себя.

Похоже, что так оно и было, и проспал он тут немало, если судить по тому, что снег не только успел пойти, но и порядком засыпал его.

Михаил снова потянулся, на этот раз осторожно, словно боясь, что замерзшие связки треснут с хрустом, и отряхнул с себя снег. Оглядевшись, он удивился тому, что видит все вокруг не очень хорошо. Снегопад – снегопадом, но все было каким-то тусклым, неярким, не таким, когда он пришел сюда.

«Да ведь уже вечереет!» - дошла до него пугающая мысль.

Он проспал на этой лавке почти весь остаток дня! И как только не замерз насмерть? Хотя, до этого, судя по всему, было уже недалеко.

Чувствуя, что все его тело – одна сплошная глыба льда, Михаил осторожно встал и принялся двигаться, разгоняя по организму стылую кровь. Внезапно его скрутил жесткий приступ кашля, отдающегося острой болью в груди.

- Не хватало мне еще пневмонии, - прохрипел он.

Все, пора возвращаться в теплую избу. Там Степаныч отпоит его своими отварами и все будет хорошо.

Михаил огляделся, вспоминая, в какой стороне находится деревня и остолбенел. На дальнем краю поля, там, где снова в даль уходил чернеющей стеной лес, стоял зверь. Хоть рассмотреть его отсюда в сумраке, да еще и из-за сильного снегопада, было непросто, сомнений не возникло – это все тот же самый пес.

Хищник, словно почуяв, что его обнаружили, повернул к Михаилу свою жуткую морду и помчался к нему, постепенно наращивая темп. При этом он, буквально зарываясь мордой в снег, сильно припадал на переднюю лапу, словно та была повреждена или вообще сломана, и только поэтому не смог покрыть отделявшее его от жертвы расстояние за считанные секунды.

Эти спасительные мгновения нельзя было растрачивать впустую и Михаил, вспомнив наконец, за каким холмом лежит деревня, побежал к ней, что было сил. На первых же метрах он понял, что обречен – обильно выпавший рыхлый снег обернулся мощным препятствием. Он тормозил и, цепляя за ноги, все норовил опрокинуть человека лицом в очередной сугроб. Падение означало смерть, т.к. подняться уже времени не будет – зверь сипло хрипел уже за самой спиной.

Михаил потерял остатки хладнокровия. Он, словно барахтающийся впустую, тонущий в воде человек, вместо четких размеренных движений, могущих стать залогом спасения, запаниковал, хаотично размахивая руками, высоко вскидывая ноги. Бежать быстрее это не помогло, но вымотало его сразу. Всхлипывая от ужаса, хрипя и давясь холодным воздухом, он слишком медленно приближался к спасительной деревне, а за спиной, судя по звукам, зверь подбирался все ближе.

Когда все же удалось обогнуть злосчастный холм, Михаил застонал бы от отчаяния, будь у него на то силы – до крайнего дома было еще слишком далеко. Он быстро оглянулся, но зверя не увидел – тот еще не показался из-за холма.

Странно, он же был совсем рядом.

Размышлять об этом сейчас было глупо. Еще глупее было бы впустую тратить спасительные мгновения, что подарила ему судьба. Михаил рванул к деревне, чувствуя, что у него открылось второе дыхание. В это мгновение из-за снежной горки показался его преследователь. Действительно, глупо было надеяться, что тот исчез, растворившись в воздухе. В любом случае, расстояние между ним и журналистом снова увеличилось, и благодаря этой форе, появился призрачный шанс спастись.

Наверное, стоило бы, как минимум, позвать на помощь, но в эту секунду деревня показалась вообще необитаемой – свет в домах почти нигде не горел, и людей снаружи не было. К тому же, Михаил и не смог бы сейчас крикнуть – его дыхание сбилось окончательно и сил едва-едва хватало на очередной судорожный вдох.

Когда до крыльца первого дома оставалось всего несколько метров, зверь снова почти догнал человека.

Михаил уже было решил вбежать в первый дом, но вместо этого помчался дальше – темная изба выглядела абсолютно необитаемой. Если она была одной из тех, что люди оставили, пытаясь уйти отсюда, то дверь наверняка заколочена, а потеряв драгоценные мгновения на то, чтобы выяснить так ли это, он лишиться последнего шанса на спасение – пес был от него уже всего в паре метров.

Впереди, замаячил знакомый дом Степаныча, но Михаил в отчаянии сообразил – до него добежать он не успеет. Однако, по правую руку от себя он увидел, что в окне одной из изб загорелся тусклый огонек свечи – там были люди, и журналист из последних сил рванул к спасительному крыльцу. В это секунду он почувствовал сильный рывок назад – пес догнал его и вцепился в нижний край куртки. Та затрещала по швам, и вырванный большой клок искусственного пуха залепил овчарке пасть.

Не обращая внимание на это, Михаил взбежал на крыльцо намеченной избы и толкнул дверь.

«Только бы не закрыто!» - мелькнула отчаянная мысль.

А ведь это было бы вполне логичным – местные наверняка закрывали двери на ночь. Вон и Степаныч никогда не забывал задвинуть засов с наступлением сумерек.

Но дверь, неожиданно легко, поддалась, и Михаил ввалился в темные сени. Даже не пытаясь оглянуться, он быстро захлопнул дверь, нащупал щеколду и судорожно рванул ее вбок, отгородившись, наконец, от ночного ужаса.

- Там кто? – раздался из комнаты подозрительный голос.

- Свои, - хрипло проговорил Михаил, пытаясь выровнять дыхание.

Прозвучало это на редкость глупо, но ничего другого он сейчас сообразить не мог.

Журналист пересек сени и осторожно заглянул в комнату.

- Не бойтесь, - проговорил он. – Я постоялец Степаныча. Меня… метель застигла на улице.

- А, ну заходи… заходи, - проговорил тощий старичок, сидящий у окна за столом.

***

Хозяину избы было лет семьдесят, и звали его Иван Кузьмич. Жил он тут вместе со своей супругой, но та уже спала, и познакомиться с ней не получилось.

- Ты только не буди ее, - тихо проговорил старик и кивнул в сторону печки.

На ней виднелась свернувшаяся маленькая фигурка под ворохом тряпок.

- Не здоровится моей бабке – ноги у нее болят сильно, - пояснил Иван Кузьмич. – Пусть отдыхает.

Михаил, успевший к этому времени перевести дух после бешенной погони, сидел напротив хозяина дома и прихлебывал не слишком вкусный остывший чай. С душистым настоем Семеныча этот напиток не имел ничего общего, но выбирать было не из чего. К тому же пить все равно хотелось, а простой воды в доме, почему-то не оказалось.

- Давно вы тут живете? – спросил Михаил оглядывая избу.

Надо сказать, убранство в ней было таким же простым, если не сказать бедным, как и все в этой деревне. Однако, если сравнивать это жилье с домом Степаныча, то тут все же ощущалось чуть больше уюта – наверное, сказывалось присутствие женской руки. Немного портил общее благоприятное впечатление лишь неясное чувство тревоги, рождавшее легкую дрожь. Да еще ощущался еле заметный запах, не очень приятный, но не поддающийся определению.

- Мы тут, сколько себя помним, - ответил старик не очень охотно.

Сам он не старался развязать беседу, а лишь сидел все также не поднимаясь со своего стула и смотрел не мигая в окно.

- И вас устраивает жизнь в таком месте? – не сдавался журналист. – Уйти желания не возникало.

Этот вопрос его, как лицо заинтересованное, волновал в первую очередь.

- А как же, - кивнул Иван Кузьмич. – Мы даже пробовали уйти когда-то.

Михаил удивленно вскинул брови.

- Да ну?! И что же, не получилось?

Идиотский вопрос. Конечно же – нет!

- А ты сам как думаешь? – грустно улыбнулся старик, наконец, отведя взгляд от темного окна и посмотрев на молодого человека.

- Я хотел спросить – почему не получилось.

Иван Кузьмич поежился, будто вспоминая что-то неприятное, и прежде чем ответить, протянул руку к комоду, достал из него новую свечу и зажег ее от стоящей на столе, будто пытаясь лучше разогнать тьму.

- Лес нас не пропустил, - наконец, тихо произнес он. – Недалеко ушли… вот, пришлось вернуться.

- А женщину, что пыталась отсюда уйти с ребенком несколько лет назад, вы знали?

Старик фыркнул.

- Конечно. У нас маленькая деревня. Все друг друга знают. А какое тебе до них дело?

- Просто они, насколько я знаю, тоже… уйти не смогли, но и вернуться обратно у них не вышло.

- У нее получилось уйти.

- Что?!

- У женщины той получилось, - повторил старик. – Ребенка в лесу оставила и ушла. Откупилась им.

Михаил недоуменно уставился на собеседника. Только он решил спросить, откуда хозяин дома знает такие подробности, как неожиданно зазвонил его телефон. Странно, он ведь кажется должен быть выключен, к тому же Михаил даже не помнил, что клал его в куртку. Наверное, сунул машинально. Он достал аппарат и увидел на экране номер Ярослава.

- Ало?

- Миша, ты в порядке? – в голосе Ярослава слышалось неподдельное волнение.

- Ага. А я думал, твой телефон разрядился.

- Почти. Я его тогда выключил, чтоб не разряжался. Тут Степаныч за тебя волнуется… да и я тоже. Стемнело же, и снег вон повалил, а ты ходишь неизвестно где.

Надо же – связь было отличная. Вот когда не надо – пожалуйста, а при необходимости – хрен куда дозвонишься!

- Скажи Степанычу, что я недалеко – зашел к сельчанам через дом от него, по правой стороне. Меня… метель застигла внезапно, вот и спрятался. Сейчас сижу, чай пью с хозяевами.

- Ага.

В трубке повисла тишина, лишь на ее фоне было еле слышно, как Ярослав пересказывает его слова.

Михаил уже решил было отбить разговор, как динамик неожиданно снова ожил.

- Миша, - судя по интонациям, Ярослав был не на шутку встревожен. – Степаныч говорит, чтобы ты срочно уходил оттуда.

- Не понял. Я тебя что-то не очень хорошо слышу.

Михаил встал со своего места и подошел к двери, надеясь, что там прием будет лучше.

- Он говорит, что это тот самый дом, откуда прошлой осенью ушла пара стариков и не вернулась. Он тебе про них рассказывал. Эта изба уже год как пустует.

Разговор внезапно оборвался – видимо, аккумулятор в телефоне фотографа умер окончательно.

Одновременно с этим за спиной у Михаила раздался шум, будто что-то упало, и свет в избе погас. Ничего не понимая, он обернулся, пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте.

Возникло нехорошее предчувствие.

- Иван Кузьмич, - позвал он. – Что произошло.

Тишина.

- Иван Кузьмич, с вами все в порядке?

- Не ушли, - неожиданно прохрипел кто-то из темноты.

В этих словах голос хозяина избы угадывался с трудом, хотя это был он – сомнений не возникло. Вот только он шипел и булькал, будто что-то мешало ему говорить.

«Словно у него горло разорвано», - подло стрельнула непрошенная мысль.

- Не смогли уйти, - продолжал говорить тот же страшный голос. – Не пустил нас лес. А не пустил потому, что неправы мы были, и он нас забрал. Вы все тоже неправы, он и вас заберет, а тех кто упорствует – в первую очередь.

Михаил, чувствуя как проступает на лбу холодный пот, пятился спиной в сторону двери, пытаясь нащупать ее ручку.

- Бабка моя тоже не сразу сдалась, упорствовала, - продолжал скрежетать голос. – Вот ей сильнее и досталось. Теперь она злится.

Справа, оттуда, где была печь, послышался неясный шум, а затем раздался звук, будто что-то тяжелое свалилось с нее на пол. Ненадолго повисла тишина, а затем послышалось легкое шелест, будто кто-то медленно полз по старым доскам, скребя по ним ногтями.

Страшнее всего было то, что все это происходило в абсолютной темноте.

А еще навалился холод. Михаил осознал, что температура в избе немногим выше той, что установилась снаружи. Этот дом и правда давно был необитаем и он это чувствовал, пока сидел здесь. Вот почему он дрожал. Это не от волнения, а просто подсознание подсказывало ему – он замерзает. И тот самый неясный запах, что не давал ему расслабиться с самого начала, стал намного сильнее и отчетливее – это была отчетливая вонь разложения.

В эту секунду полная луна выглянула из-за густых облаков и осветила комнату через треснувшее стекло окна.

Изба была действительно необитаема уже какое-то время. Никаких следов уюта больше не было и в помине. Только ветхость и запустение. На месте хозяина избы сидел неподвижный труп, порядком разложившийся и сильно поврежденный, будто его основательно потрепали хищники.

Внимание Михаила, однако, было обращено не на него. Он прикипел взглядом к фигуре, распростершийся на полу – та медленно двигалась по направлению к нему. Из вороха тряпья показалась иссушенная рука с обломанными ногтями, затем вторая и тело, подтягиваемое ими приблизилось еще на пядь. Холодный лунный луч скользнул по ней, высвечивая бледную маску лица. Оно сохранилось куда лучше, чем у деда. По крайней мере, можно было представить себе, как старуха выглядела при жизни.

«Почему она ползет?» - истерично думал Михаил, все еще пытаясь лихорадочно нащупать за собой ручку двери - повернуться к существу на полу спиной он не мог.

Бледный луч заскользил по полу и журналист, сам того не желая, получил ответ на свой вопрос – у бабки не было ног. На их месте лишь виднелись обгрызенные культи.

Михаилу удалось, наконец, нащупать ручку. Он судорожно рванул ее на себя, выскочил в сени и попытался отодвинуть засов на входной двери. На этот раз не поддавался уже он.

- Да твою же мать! – всхлипнул он, скребя пальцами по холодному дереву. Засов, казалось, заледенел и примерз, словно его задвинули уже довольно давно и с тех пор не открывали.

А за спиной шум подползающей старухи становился все ближе. Та словно почуяла, что ее жертва вот-вот ускользнет и прибавила скорости. Вот из-за края дверного косяка показалась сухая рука, вся в пятнах гнили, ухватилась за притолоку, напряглась и в проеме показался край лица, искаженного яростью.

Михаил изо все сил впился ногтями в мерзлое дерево, потянул, превозмогая острую боль в пальцах, и засов, наконец поддался. Дверь распахнулась и журналист вывалился в ночь. Он, не помня себя, отбежал от страшного дома и обернулся.

За ним никто больше не гнался – старуха куда-то исчезла.

Дом и правда выглядел снаружи заброшенным и не жилым, лишь покореженные, полуоторванные ставни, лениво хлопали на ветру.

Михаил огляделся. Пса, загнавшего его в этот дом, видно нигде не было, что не могло не радовать.

Снегопад к этому времени уже прекратился и, не желая и дальше испытывать судьбу, Михаил поспешил к дому Степаныча, воспринимавшемуся им теперь, как, чуть ли не последнее, безопасное место на Земле.

Глава 23

Прежде всего, старик устроил ему выволочку.

- Это ж надо додуматься – шастать по темноте, да еще в такую метель! – возмущался он, не забывая, в прочем, покормить запозднившегося гуляку.

Михаил ел, безропотно выслушивая упреки в свой адрес. Он даже не особенно обращал на них внимания, как и на то, что именно сейчас ест. Кажется, то была все та же «ячменка», холодная и слипшаяся, но ему было все равно, словно способность ощущать вкус оставила его, как и все остальные чувства. Безразличие ко всему, щит, который его психика воздвигла, пытаясь защитить себя, захлестнуло его. Он не думал сейчас ни о собаке, вновь пришедшей за ним, ни о непонятном и пугающем происшествии в заброшенной избе, что само по себе было удивительно – не каждый день болтаешь с трупом, а потом бегаешь от мертвой безногой старухи. Единственное, что он сейчас хоть как-то ощущал – стыд, что был следствием сна, привидевшегося ему на кладбище.

А ведь он уже некоторое время не вспоминал про Наташу. Точнее пытался изо всех сил этого не делать. Теперь же словно и не прошло всего этого времени. Закрывая глаза, он видел только одно – лицо девочки, когда ее забирали обратно в детский дом.

Будь он проклят за свой поступок!

«Уже», - подсказал внутренний ехидный голосок.

- Все мы тут прокляты, - тихо проговорил Михаил себе под нос, ни к кому конкретно не обращаясь.

- Естественно, - кивнул Степаныч, даже не переспрашивая, что именно имел в виду молодой человек.

Он убрал посуду со стола, с неудовольствием посмотрел на догорающий огарок и достал маленькую лампадку.

- Свечей мало осталось, - пояснил он, зажигая крошечный огонек. – Пусть хоть она посветит ночью.

Спать улеглись по своим местам – Степаныч на печи, а его гости на своих лежанках.

Сколько еще ночей им предстоит провести здесь, на этих неудобных лавках, думал Михаил. А сколько времени они уже тут? Дни словно слились в один, и каждый вечер, они заканчивали одинаково – невкусный скудный ужин и последующий сон на неудобных твердых досках. Время словно остановилось и Михаилу уже начинало казаться, что он здесь провел большую часть жизни. Нет, точнее было бы сказать, что его жизнь словно замерла, будто он попал во временную петлю, где вынужден проживать один и тот же бесконечный день, пытаясь его, наконец, закончить. Вот только попытки эти, не смотря на все старания, были безуспешны.

Тоска, мощная и всеобъемлющая, захлестнула его с такой силой, что пришлось до крови прикусить кулак, чтобы не завыть.

Неужели он обречен увязнуть тут до самого конца, стать в итоге частью всего этого кошмара?! Какой в этом смысл? Кому это надо? Да, он совершал в своей жизни ошибки. За смерть Светы он будет винить себя до самого последнего дня, но ведь случившегося не исправить.

Не исправить!

Тогда зачем его мучают?

***

У депрессии есть одна положительная черта – когда нервная система так сильно подавлена, засыпается быстро и легко. Михаил и не заметил, как провалился в спасительное забытье, без мыслей и сновидений, хвала всем святым.

Проснулся он внезапно посреди ночи и не сразу смог сообразить, что же его разбудило. Потом понял – уже какое-то время он слышит странный шаркающий звук, идущий из глубины комнаты.

Наверное, он уже устал не только удивляться, но и пугаться.

«Что там еще?» - мелькнула лишь раздраженная мысль.

Он скосил глаза в сторону шума, ожидая увидеть что угодно: не устающую преследовать его собаку, ползущую к нему мертвую безногую старуху, или даже леший знает что еще. Однако там стоял всего лишь Ярослав.

«Как он поднялся? У него же нога сломана!» - стрельнула удивленная мысль.

А фотограф, между тем, сделал шаг по направлению к двери, приволакивая по полу зажатую шиной ногу. Вот откуда слышались эти шаркающие звуки. Он постоял немного, затем, неуверенно, шагнул еще раз.

- Ты куда, Слава? – позвал Михаил, приподнявшись с лавки на локтях.

Его товарищ не ответил. Даже не повернул головы, словно и не слышал оклика. Он постоял пару секунд и снова шагнул, почти дойдя уже до двери, ведущей в сени.

Михаил, чувствуя неладное, встал и подошел к Ярославу, по пути прихватив лампадку со стола. Он поднял ее и осветил лицо фотографа. Глаза у того были закрыты, а лицо выражало лишь спокойствие и безмятежность. Он спал.

- Только лунатика мне тут еще не хватало, - буркнул Михаил себе под нос.

Он поставил лампадку обратно на стол, и, памятуя о том, что страдающих сомнамбулизмом нельзя резко будить, осторожно обхватил Ярослава и попытался вернуть его обратно на лавку. Тот, неожиданно воспротивился – спокойно, но твердо отстранил руки Михаила и снова шагнул к двери.

- Ну куда ты ночью собрался? – досадливо крякнул журналист, все более настойчиво пытаясь уложить лунатика в постель.

- Пусти меня, - тихо, но отчетливо проговорил Ярослав, все также не раскрывая глаз. – Мне пора.

- Ну да, размечтался, - проворчал Михаил и, приложив максимум усилий, все же развернул фотографа от двери. – Утром сходишь, куда надо.

Он обхватил торс Ярослава, прижав его руки к бокам. Затем, пыхтя и отдуваясь, приподнял товарища, насколько хватило сил, так, что ноги того, почти перестали касаться пола, и, шаг за шагом, стал приближаться к лавке.

- Пусти его, - громом в ночи, прозвучал тихий шепот, идущий, кажется, со стороны окна.

Михаил от неожиданности ойкнул и выпустил фотографа из рук. Тот кулем свалился на пол и затих, все еще не просыпаясь.

Михаил обернулся туда, откуда раздался этот неясный шепот, но ничего в темноте не разглядел. Лишь тени от лампадки плясали по столу и стенам, сплетаясь в неясные образы. Пламя от свечи отражалось в стекле окна, дробясь при этом, почему-то, на два. Две искры словно висели во мраке, царящим снаружи. Будто отражаясь в чьих-то глазах.

Будто бы?!

Михаил осознал, что за стеклом действительно кто-то стоит – вокруг глаз-искр проглядывался, неясный в темноте, силуэт лица.

- К-кто там? – не сразу совладав с голосом, спросил он, пытаясь приглядеться.

Пламя лампадки дернулось, и иллюзия пропала – две искры обернулись всего лишь отражением огонька в стеклах двойных рам, а тени сплелись в новый узор и перестали напоминать таинственное лицо.

Журналист, снова обернулся к лежащему Ярославу. Опасаясь, что тот при падении еще сильнее повредил и без того многострадальную ногу, он осторожно поднял товарища, и смог, наконец, дотащить его до лавки. Странно, но фотограф при этом опять не проснулся, даже когда Михаил, при всей своей осторожности, все же задел несколько раз его поврежденной ногой о пол.

Когда лунатика удалось уложить на его место, тот при этом больше не сопротивлялся и не предпринимал попыток снова направиться к выходу, Михаил снова обернулся к окну. В темноте, да еще с такими расшатанными нервами привидеться может, конечно, всякое, но он все же был уверен – там, стеклом, он видел чье-то лицо. Некрупное лицо ребенка.

Он подошел к окну и, приподняв светильник, попытался осветить максимум области снаружи. Маленький огонек справлялся с этой задачей плохо, но все же позволил увидеть, что там никого не было. Как не было и никаких следов на снегу рядом с домом.

«Почудилось?» - неуверенно подумал Михаил.

Он хотел уже поставить лампадку обратно, но вдруг застыл, прикипев взглядом к окну. На внешнем стекле, в самом внизу, там, где уже начали проступать первые морозные узоры, виднелся четкий отпечаток маленькой ладошки.

Выходит ему не показалось – он действительно видел кого-то стоящего за окном. Что, какой-то сельчанин, страдающий бессонницей, решил заглянуть к ним из праздного любопытства? Это было бы самым простым объяснением, но и верилось в него с трудом – местные, после наступления темноты из дома – ни ногой. Да и отпечаток был слишком мал для ладони взрослого человека, а детей в деревне не осталось.

Неожиданно, прямо на глазах, рядом с первым отпечатком, возник второй, будто кто-то невидимый все еще стоял там, приложив руки к стеклу и вглядываясь внутрь дома.

У Михаила вдоль позвоночника прошла волна неприятного озноба. Он инстинктивно сделал шаг назад, подальше от окна, откуда за обитателями избы кто-то следил.

Оставаться единственным бодрствующим в доме, когда твориться такая вот чертовщина, стало по-настоящему неуютно.

- С-степаныч? – сипло позвал он, чуть повернув голову в сторону печки, но не сводя глаз с окна. – Николай Степанович, проснитесь.

Тишина.

Михаил сделал еще пару шагов назад и обернулся, досадуя на крепкий сон старика. Тот даже и не думал просыпаться, продолжая недвижно лежать, выделяясь неясным темным пятном на белом фоне печи. Он даже не храпел и если бы не еле слышное посапывание, то можно было бы решить, что старик приказал долго жить.

Накатило раздражение – как можно так крепко спать, когда чуть ли не каждую ночь тут что-то происходит. В конце - концов, это его, Степаныча, деревня и его изба. В какой-то мере он тоже несет ответственность за то, что происходит с его гостями.

Михаил хотел уже было подойти к спящему и растормошить его, как вдруг его отвлек новый звук – тихие, но отчетливые поскребывания. Поначалу не было понятно, откуда они раздавались, но через пару ударов сердца стало ясно – они шли снизу.

Из подпола.

Журналист замер и нервно сглотнул.

Он присел на корточки и приблизил лицо к доскам пола, пытаясь понять, не послышалось ли ему.

Не послышалось. Звук повторился, чуть дальше, в стороне, словно там внизу кто-то был, и этот кто-то полз по мерзлой земле подпола по направлению…

«К люку!» - ахнул Михаил.

А огонек лампадки вдруг отчаянно задергался, словно попал под струю сквозняка и тени, рождаемые им, заплясали по стенам и полу. То ли их игра так сложилась, то ли на самом деле это произошло, но Михаилу показалось, что люк вдруг начал приоткрываться.

Разбираться так ли это, или же просто натянутые до предела нервы сыграли злую шутку, заставляя видеть то, чего нет, не было ни времени, ни желания. Журналист прыгнул в сторону, ухватил тяжелый, грубо сколоченный стол за край, и подтянул его на центр комнаты так, чтобы хотя бы две его ножки оказались на крышке люка. Не удовлетворившись результатом, он также поставил рядом один из стульев и уселся на него, справедливо надеясь, что всего этого суммарного веса хватит, чтобы не дать люку открыться.

Пару минут он просидел без движения, прислушиваясь. Звуков из подпола больше не раздавалось, да и попыток вырваться оттуда никто не предпринимал.

А может ему все это почудилось? Как он завтра сутра будет объяснять Степанычу неожиданную ночную перестановку мебели.

Стало немного стыдно.

Совсем чуть-чуть.

Страх был намного сильнее, и Михаил решил оставить все как есть до завтра. Более того, он вознамерился просидеть тут без сна до самого утра. Будет спокойнее держать своим весом крышку люка, да и присмотреть за Ярославом, так некстати начавшим страдать лунатизмом, не окажется лишним.

Вот только не помешает предварительно сделать кое-что еще.

Михаил встал и вытащил из своих брюк ремень. Затем повторил эту процедуру со штанами фотографа. Их ремни были почти одинаковыми по ширине и имели похожие пряжки, так что не составило труда соединить их вместе. Получившимся длинным ремнем Михаил аккуратно, но надежно привязал товарища к лавке так, чтобы руки того оказались притянутыми к телу.

Все, теперь если тот и захочет, сам не освободиться и никуда не денется.

Его действия словно разозлили ночь – тени от лампадки стали плясать еще яростнее, а неожиданно налетевший за окном ветер завыл и застонал в трубе.

- Не нравиться? – скривился в ухмылке Михаил. – Обломитесь!

Он, налив себе в кружку остатки чая, вернулся к своему стулу и приготовился нести ночную вахту.

Глава 24

Просидеть всю ночь на одном месте, ничего не делая – скучно и тяжело. И труднее это делать десятикратно, если вымотан и морально истощен до предела.

Михаил быстро понял, что бороться со сном у него нет никаких сил. Веки не просто слипались – каждое, словно, весило по полпуда. И голова упрямо клонилась вниз, к столу, который вдруг перестал казаться таким уж твердым и неудобным.

Холодный чай, что он, коротая время, цедил маленькими глотками, был травяным и не бодрил сейчас ни грамма. Было бы неплохо сварганить кофейку, но этот напиток в деревне, наверное, был страшной экзотикой. Во всяком случае, у Степаныча в закромах его не водилось – это Михаил выяснил еще в самый первый день.

Пришла мысль, что стоило бы просто походить по комнате, разогнать по телу кровь – авось сонливость уйдет, но подниматься со своего места не хотелось. Если в подполе и правда что-то было, то переставать держать своим весом крышку люка было боязно.

Сон накатывал на него волнами, и Михаил погружался в них на несколько секунд (минут?) и выныривал обратно, резко вскидываясь, мотая головой и хлопая себя по щекам. Помогало это не на долго, и он снова проваливался в дрему, с каждым разом на все более длительный период.

«А, к лешему все! - мелькнула последняя мысль, перед тем как Михаил, сдавшись, заснул уже окончательно. – Ярослав привязан и никуда не денется, а люку я не дам открыться, пока сижу тут».

То, что он спит, журналист осознал сразу, не смотря на то, что сидел по-прежнему, на своем месте, в той же самой комнате. Вот только изба Степаныча вдруг изменилась. Лампадка на столе не горела больше, но и без света все внутреннее убранство было хорошо видно, словно Михаил нацепил прибор ночного видения. Вот только из-за него изменились цвета окружающих предметов – все стало однообразным, багрово-серым, тусклым. Тени, рождаемые сами собой, без всякого источника освещения, метались по стенам и потолку, сплетаясь в жутковатый орнамент. Они словно жили сами по себе, словно были щупальцами какого-то невидимого исполинского спрута. Их мельтешение, как и цвета, в которые окрасился мир, показались Михаилу знакомыми. Внезапно он вспомнил, что эта картинка очень похожа на ту, что привиделась ему во время сна в электричке, когда он, не зная к чему приговорил его наказ редактора, только направлялся в это проклятое место.

А за окном больше не царила непроглядная ночь. Нет, день так и не наступил в этом сне, но Михаил понял, что худо-бедно может разглядеть местность через стекло на десятки метров. Он не очень удивился, не увидев там ни одного из соседних домов – лишь пустую равнину, да темный лес вдалеке.

Внезапно он осознал, что пейзаж за окном стремительно движется… хотя, нет – это двигался дом Степаныча, и не просто перемещался – летел вперед, словно был на колесах. Странно, но тряски при этом не было, лишь легкое успокаивающее покачивание, как в поезде.

«Я опять в той же электричке», - подумал журналист, не смущаясь, что внутреннее убранство вагона так похоже на избу.

Для полного соответствия тому, первому сну, не хватало лишь Светы, поэтому Михаил не удивился услышав знакомый голос.

- Привет, Миша.

Она сидела по другую сторону стола, бледная, напряженная.

- Снежинка?

- Не называй меня так, - холодно произнесла женщина.

«Она сердится на меня? - подумал Михаил. – Это мне, наверное, стоит злиться».

- Зачем ты меня сюда привела?

Он чуть было не сказал «заманила», но вовремя сдержался. Страх рождает злобу, но изливать ее на близких не стоит. Даже, если они мертвы.

Точнее, тем более, если они мертвы.

- Я тебя не заманивала, - грустно произнесла женщина.

Она словно услышала невысказанное.

- Ты здесь только из-за самого себя, - добавила Света, после секундного раздумья. – Более того, я здесь вынуждена быть из-за тебя.

Она невесело усмехнулась.

- Так что получается, это ты меня сюда привел.

Они какое-то время помолчали. Света спокойно смотрела на Михаила, будто ожидая от него чего-то, а он просто не знал, что сказать в такой ситуации. Извиняться – поздно, просить что-либо – глупо. Даже в глаза смотреть своей бывшей жене было тяжко – приходилось сидеть потупившись, сжавшись, словно перед ударом.

- Мне тут плохо, - выдавил он из себя через какое-то время, бросив просящий взгляд на Свету.

- Это хорошо, - спокойно кивнула она.

В ее словах не было ни злобы, ни иронии. Только непонятное одобрение, будто он все делает… правильно?

- Когда человеку плохо, по-настоящему плохо, только тогда в полной мере он становится самим собой, - пояснила она. - Слетает вся шелуха самообмана, ложной скромности и фарса. Остается лишь голая душа, израненная, трепещущая под напором зла, но готовая.

- К чему? – горько спросил Михаил.

- Для начала, к тому, чтобы, наконец, признать в полной мере ответственность за все свои поступки.

- А дальше?

Света посмотрела на него с легкой иронией.

- Дальше? – спросила она. – Мало кто и этот первый шаг делает. И ты в этом – не исключение.

Неожиданно Михаил обратил внимание, что движение местности за окном прекратилось. Куда бы они ни ехали, они остановились. Вот только разобрать, что же там сейчас за стеклом, стало сложно, будто тьма сгустилась.

- Мы не едем? – задал он очевидный вопрос, лишь бы заполнить неловкую паузу.

Света кивнула.

- Мы и не должны были. Мы с тобой, и ты, в первую очередь, сейчас именно там, где надо. И ты будешь здесь, пока не примешь на себя ответственность.

- За что? – спросил Михаил, не до конца понимая, о чем идет речь.

- За все, что делал, делаешь или, возможно, сделаешь в будущем.

Что именно он должен сделать, а, главное, как? Эти вопросы она, судя по всему, разъяснять не собиралась, а продолжать этот разговор Михаилу не хотелось - он в глубине души все понимал. Поэтому он снова замолчал, набычившись, уставившись прямо перед собой в стол.

- Для чего это? – вклинился в его мысли голос Светы.

Он поднял глаза и увидел, что она указывает рукой на ремень, удерживающий Ярослава.

- Чтобы не дать ему уйти.

Она неодобрительно покачала головой.

- Зря ты это. А если уйти – это его выбор? Ты упорствуешь и не хочешь отвечать за свои поступки, но почему решаешь, что может отвечать за него? Он здесь тоже не просто так, и разобраться со своим прошлым должен только он сам. И если ему предстоит уйти, то не тебе ему мешать. Тем более, что за ним пришли.

Она качнула головой в сторону окна, и Михаил увидел, что там, снаружи, стоит мальчик, лет двенадцати. Приложив ладони к стеклу, он неотрывно, даже не мигая, смотрел на лежащего Ярослава. Вид у подростка был не ахти – журналист не видел его тела, но голова выглядела так, будто ей играли до этого в футбол. Разбитые в кровь губы, измочаленная, наверняка раздробленная, левая скула, куча гематом на лбу щеках и подбородке – все это выглядело и само по себе жутко, а если учесть, что все это нес на себе ребенок…

«А ведь у него ладони на стекле лежат именно там, где я видел сегодня отпечатки», - подумал Михаил, но удивился не слишком.

Во сне вообще тяжело чему-то удивиться по-настоящему.

- Ты только делаешь своему товарищу хуже, - снова обратилась к Михаилу Света. – Он страдает, но из-за твоего упрямства страдает еще сильнее. Не пытайся взвалить на себя груз ответственности за него, ведь и свой не вытягиваешь.

- Какой ответственности?! – взорвался Михаил. – Хочешь, чтобы я сказал, что виноват? Хорошо, я виноват. Виноват! Слышишь?! Но я не хотел твоей смерти, и все что произошло - безумно, бесповоротно и бесспорно трагическая, но, тем не менее, СЛУ-ЧАЙ-НОСТЬ!!! И если бы я мог, то отдал бы жизнь не раздумывая, лишь бы все это исправить.

Света посмотрела на него с удивлением и, как ему показалось, с неодобрением. Она будто немного отдалилась от него, словно пространство между ними начало растягиваться. При этом тени, танцующие на стенах вокруг, наползли на ее лицо, скрыли его за темной маской.

- Дурак ты, - печально вздохнула она. – Чем больше упорствуешь, чем дольше не признаешь истинной вины, тем сильнее будешь страдать, и только в твоих силах это остановить.

Ее силуэт подернулся, словно размываясь, потерял четкость.

- А его, - она указал рукой на Ярослава. – Его отдай. ОТДА-АЙ!

Его голос резко изменился, и последнее слово она не произнесла – низко и хрипло прорычала.

Михаил, смотревший в эту секунду на фотографа, повернулся к ней, но светы больше не было. На ее месте стояла овчарка, оскалившись и вперив в Михаила горящий яростью единственный глаз. Второго не было – тот был выбит и его место зияло одной большой раной. Только сейчас журналист смог впервые отчетливо рассмотреть страшного зверя. Полголовы его было измочалено в кровавую кашу. Одного уха также не доставало – оно было сорвано вместе со шкурой. Одна из передник лап была согнута под неестественным углом и на месте изгиба торчал из окровавленной шерсти обломок кости.

Пес снова глухо зарычал и прыгнул на Михаила.

Тот от неожиданности резко подался назад, слетел со стула и, больно приложившись головой о твердые доски пола, проснулся.

Глава 25

Приподнявшись на локтях с пола и удостоверившись первым делом, что страшного зверя рядом нет и в помине, Михаил с облегчением выдохнул.

Все вокруг снова стало нормальным, насколько это возможно в данной ситуации. Изба приобрела привычный вид, на столе снова горела лампадка, тускло освещая комнату, а за окном царила непроглядная, но привычная ночь.

Михаил, как выяснилось, и правда свалился со своего стула во сне, и, кажется, набил себе шишку.

- Как меня все это достало! – буркнул он, ощупывая ушибленный лоб. – Хоть вообще не спи.

Поднявшись на ноги, журналист замер, уставившись в центр комнаты. Лампадка, хоть и давала мало света, позволяла рассмотреть, что кое-что все же изменилось. Во-первых, стул, на котором он заснул, лежал чуть в стороне, на боку. Конечно, это можно было объяснить тем, что во время падения во сне, Михаил случайно опрокинул его. Вот только стол также был не на своем месте. Журналист хорошо помнил, что поставил его так, чтобы он, хоть частично, стоял на крышке люка, однако тот оказался отодвинут в сторону не меньше, чем на метр. Само по себе это уж точно не могло произойти.

Но хуже всего было то, что крышка люка, которую больше ничего не удерживало, оказалась приоткрыта. Не распахнута полностью, а именно приоткрыта чуть-чуть, будто кто-то снизу удерживал ее в таком положении. Был ли там кто-то на самом деле, рассмотреть не удавалось - в узкой щели, ведущей в подпол, темнота словно бы сгущалась.

Тень от края люка, была почему-то неестественно вытянута по полу, и… она двигалась?! Возможно, это была всего лишь иллюзия, рожденная тусклым освещением, тенями и собственными расшатанными нервами, но Михаилу стало казаться, что он видит длинную изломанную руку, рождаемую тьмой подпола, и та очень медленно, сантиметр за сантиметром, вытягивается все дальше, ползет по направлению к привязанному к лавке Ярославу.

А тот, словно чувствуя беду, извивался и бился, будто лежал на углях. Он стонал, мотал головой из стороны в сторону, но, при этом так и не просыпался.

- Проклятье! – ругнулся Михаил и вскочил на ноги. – Слава, проснись!

Нет, звать бесполезно.

Журналист сделал шаг вперед и нерешительно замер. Чтобы подойти к лежащему товарищу, ему нужно было пересечь эту жуткую тень, что тянулась из подпола, а сделать это было страшно, непонятно почему.

Вот только медлить было нельзя. Тень-рука уже почти доползла до лица Ярослава, и тот забился в сковывающих его ремнях еще яростнее. На его губах выступила пена, а сквозь плотно сжатые зубы послышался долгий, мучительный стон.

- НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ!!! – повернулся к печи и, что было мочи, заорал Михаил, в надежде, что хоть старик проснется, наконец.

- А? – раздался сонный голос хозяина дома.

- Проснитесь! С Ярославом беда! – прокричал журналист.

Ждать, пока Степаныч окончательно проснется, проморгается, да поймет, в чем дело, было нельзя - счет шел на мгновения. Михаил подбежал к столу, схватил с него лампадку и запустил ею в щель приоткрытого люка. Секунду ничего не происходило, а затем раздался легкий хлопок и из подпола брызнул свет – полыхнуло разлитое из светильника масло.

Люк резко захлопнулся с глухим стуком, словно исчезла сила, удерживающая его.

- Чего шумите? – раздался из темноты недовольный голос Степаныча.

Старик, кряхтя, слез с печки, нашарил на полке свечу, спички, и снова осветил избу.

- Вот… - Михаил махнул рукой и нерешительно замер.

А что, «вот»?

Ярослав успокоился и больше не пытался вырваться. Он спал, будто ничего не произошло, только дышал как-то тяжело. Люк в подпол был закрыт и не видно было больше никаких странных теней. Все было бы абсолютно нормально, если бы не дым, начавший просачиваться через щели пола.

- Шо там? – подозрительно спросил Степаныч принюхиваясь. – Горит, вроде, чегой-то…

Михаил испугано глянул на хозяина дома.

- Я вниз лампадку бросил, - виновато произнес он.

- Сдурел?! – взревел старик, и кинулся к люку. – Там же мешки с высушенными травами!

Несмотря на робкие протесты Михаила, старик откинул крышку и довольно резво спрыгнул в подпол. Журналист осторожно подошел к краю люка и с опаской посмотрел вниз.

Никаких чудовищ там не было, если не считать разъяренного хозяина избы, в клубах едкого дыма, спасающего свое барахло. Хорошо еще, что масла в лампадке оставалось совсем немного, да и травы, припасенные на зиму, видать, были сыроваты и не загорелись сразу. Правда, тлели они хорошо и чадили при этом нещадно.

Степаныч закидывал опаленные мешки наверх, Михаилу, а тот выволакивал их на улицу и бросал в снег, в надежде быстрее потушить.

Убедившись, что внизу не осталось больше вещей, пострадавших от огня, старик поднялся наверх и помог Михаилу вынести наружу последние мешки. Там они вместе стали забрасывать их снегом, так как некоторые из них еще немного тлели.

- Спалить меня хотел?! – ругался Степаныч, не отрываясь от работы. – Это же додуматься надо – лампаду с маслом туда кинуть! Травы мои пожег, избу задымил, чуть по миру не пустил! Навязались вы на мою голову.

Михаил ничего не ответил. Ему было стыдно и плохо, и горше от того, что ничего уже не изменить.

А Степаныч внезапно успокоился и повернулся к журналисту.

- Что, приходил кто-то? – спросил он, испытывающее глядя на молодого человека.

Переспрашивать, что именно он имеет в виду, было глупо.

Михаил лишь кивнул, судорожно сжав губы.

- За тобой?

Журналист неуверенно покачал головой.

- За Славой, я думаю, - произнес он после секундного раздумья. – Он кстати пытался уйти, чуть ранее. Вы тогда уже спали.

Про свой сон Михаил решил ничего пока не рассказывать. Тут и без снов хватает хреномистики.

- Кто пытался уйти, Слава? – недоуменно спросил Степаныч. – У него же нога сломана. Куда он со своей шиной уйти может?

Михаил пожал плечами. Спорить не было никакого желания. К тому же он начал замерзать – из-за спешки он выскочил из дома раздетым, лишь успел натянуть ботинки да накинул куртку на голое тело.

По возвращении в избу их ждал неприятный сюрприз – Ярослав исчез. Лавка была пуста, ремень, удерживающий фотографа - расстегнут. Не порван, а именно расстегнут, хотя сам Ярослав до пряжки дотянуться бы не смог – Михаил это проверил, когда привязывал товарища.

Первым делом они заглянули в подпол, но тот был пуст. Спрятаться в избе было негде, так что оставалось одно.

- Наверное, он выскочил наружу за нашими спинами, пока мы мешками там занимались, - предположил Степаныч.

- Выскочил? – фыркнул Михаил. – Вы только что сомневались, что он вообще мог встать со своей ногой.

Однако они поспешили выйти на улицу и принялись осматриваться, в надежде увидеть «беглеца».

Тот обнаружился довольно быстро.

- Да вон же он, - пораженно выдохнул Михаил и махнул рукой.

В свете луны, показавшейся из-за облака, они увидели фигурку, бредущую в паре-тройке десятков метров от них. Это действительно был Ярослав. Он был бос и гол, но шел по снегу, словно не замечая холода. Отчего-то Михаил был уверен, что его товарищ до сих пор не проснулся и идет во сне.

- Действительно, ходит, - озадачено хмыкнул Степаныч. – Видать, хорошо я шину поставил.

«А ведь он к колодцу идет, - вдруг понял Михаил. – И если он дойдет, то все будет кончено».

Он сорвался с места и понесся вперед, но тут же поскользнулся на наледи и грохнулся на спину с такой силой, что зазвенело в ушах. Когда удалось, наконец, подняться, стало очевидно, что успеть добежать не получиться – Ярослав уже почти дошел до колодца и медленно поднял руки, видимо собираясь перевалиться через его край.

Времени на раздумья не было. Михаил выхватил из поленницы, стоящей рядом с ним у забора, тяжелое полено и, что было силы, запустил им в Ярослава. Массивный снаряд пронесся по дуге и ткнул фотографа в плечо с такой силой, что тот пошатнулся и чуть было не грохнулся на землю, но устоял.

От удара Ярослав все-таки проснулся и принялся недоуменно озираться по сторонам. Потом он глянул вниз, на свою зажатую в шине ногу, и, наконец, осознал, что ему жутко больно. С глухим криком он повалился в снег, обхватив многострадальную голень руками.

Не дожидаясь, пока он себе что-нибудь отморозит, Михаил со Степанычем перенесли его обратно в дом и, укутав в одеяла, уложили на лавку.

- А чего в доме так дымом пахнет? – поинтересовался Ярослав, немного придя в себя и успокоившись.

- А, - Михаил махнул рукой. – Долго рассказывать. Ты-то чего на улицу выперся?

Выяснилось, что Ярослав не помнит ничего, что происходило с ним после того, как вечером он лег спать. Журналист, по здравом размышлении, пришел к выводу, что это к лучшему и решил ничего своему товарищу не рассказывать, чтобы лишний раз того не нервировать. К тому же фотограф, все еще довольно слабый, заснул, буквально, через несколько минут.

- А вот нам сегодня спать нельзя, - отрезал Михаил.

Глядя на вопросительно поднявшего брови Степаныча, он, вкратце, пересказал ему события сегодняшней ночи.

- Ну, если так… - задумчиво протянул старик. – Тогда ты прав – Ярослава остаток ночи нужно караулить. Вот только ты сегодня уже и так намаялся. Так что ты давай, ложись спать, а я уж посижу. До рассвета-то, считай, всего пара часов осталась.

Михаил спорить не стал, т.к. чувствовал, что его силы, как моральные, так и физические, на исходе.

Он нырнул под одеяло, и, не чувствуя больше неудобства от твердой лавки, почти мгновенно отключился.

Глава 26

Долго спать не получилось. Казалось, что он только-только закрыл глаза, как неведомая сила словно толкнула его, выбрасывая обратно в реальность.

В реальность ли?

Михаил долго хлопал глазами, пытаясь понять, что происходит. Мозг попросту отказывался воспринимать происходящее. Лишь спустя минуту журналист проснулся окончательно и осознал несколько странных вещей.

Во-первых, он уже был не в доме Степаныча, где заснул, казалось, всего несколько минут назад. Непонятно как, но он очутился на улице, рядом со злосчастным колодцем. Ночь, такая длинная и тяжелая, наконец сдалась и медленно отступала. Мир еще был погружен в сумрак, но небо на востоке уже начало светлеть, и скоро солнце должно было показаться из-за края темного леса.

Второй удивительный факт, который осознал Михаил, заключался в том, что он вообще стоял на своих ногах, словно пришел сюда. Понять по следам так ли это, было трудно – сегодня они тут со Степанычем и Ярославом хорошо перемесили и утоптали снег во время ночного происшествия.

«Я что, тоже хожу во сне?» - удивленно подумал Михаил.

Верить в это не хотелось. Точнее, поверить в такое, если говорить откровенно, было страшно. До сих пор, чтобы тут не происходило, Михаил твердо был уверен в своем душевном равновесии. Он видел пугающие вещи, спасался от них или спасал своего товарища, но в каждую секунду он четко различал границу между реальностью и своим разумом. А теперь получается, что эта грань стерта? Место так сильно поглотило его, так пошатнуло его психику, что теперь он сам за себя не отвечает? Ведь сомнамбулизм, да еще при таких обстоятельствах воспринимался им именно так. До сих пор он мог убежать, спрятаться, закрыться в доме Степаныча, но как убежишь от самого себя, если твой собственный мозг тебя подводит?

Нет, верить в это не хотелось абсолютно.

«Я сплю, - попытался успокоить себя Михаил. – Все это не может быть на самом деле. Я сейчас лежу в избе, на своей лавке, а Степаныч, как и должен был, сторожит нас с Ярославом».

Принять такое нехитрое объяснение было бы сейчас самым простым, но Михаила, тем не менее, неотступно преследовало ощущение, что все происходящее слишком уж реально. До сих пор его сновидения, хоть и были не совсем нормальными, воспринимались все же, как нечто ненастоящее. Для них, как и для любого нормального сна, было характерно пренебрежение деталями, что, в свою очередь, сильно контрастировало с неестественной преувеличенностью во всем, что касалось происходящего в локусе внимания сновидения.

Сейчас же мир вокруг был оформлен и четок в каждой своей части, даже самой маленькой. Михаил ощущал каждое легкое дуновение ночного ветра, слышал, а самое главное, различал все шорохи. Картинка, куда бы он ни глянул, была одинаково четкая и детализированная. Нет, во сне все воспринимается точно не так.

Единственное, что давало ему надежду на то, что он еще спит – отсутствие холода, а ведь он стоял на снегу без обуви и в одних трусах. Нет, он, конечно, чувствовал и снег под босыми ногами и легкую прохладу на коже, но не замерзал – это уж точно.

А ведь должен. Температура точно была ниже нуля.

И как только он это понял, холод ночи навалился на него, словно Михаил только в эту секунду окончательно вынырнул в реальность.

«Это все по-настоящему, - пораженно подумал он. – Я не сплю сейчас в избе, в безопасности, а стою снаружи. Ночью. Один».

Мысль была пугающей, как и ощущение, что еще немного и он замерзнет на самом деле.

- Зря ты его не отпустил, - раздался за его спиной знакомый голос.

Михаил быстро повернулся.

- Света?!

Там никого не было, но от резкого движения он не устоял на окоченевших ногах и, споткнувшись, полетел в колодец.

Он сразу понял – это конец. Стоит ему, и без того основательно замерзшему, погрузиться в ледяную воду, как минуты его будут сочтены. Гипотермия, и как ее следствие – остановка сердца, наступят раньше, чем он сможет позвать на помощь. Да и кого сейчас звать? Деревня спит крепко, и даже если кто-то его и услышит, то уж точно, испугавшись, не пойдет смотреть, что это за ночные крики.

Непонятно, каким чудом, но в последний миг, когда он уже летел вниз, Михаилу удалось извернуться и ухватиться рукой за край борта колодца. Обледеневшие доски под пальцами были холодными и скользкими, и стало очевидно – пара секунд и он соскользнет вниз. Не тратя сил на бесполезные крики и призывы на помощь, стараясь не поддаться панике и зря не дергаться, он сумел зацепиться за край и второй рукой. Повисев так несколько мгновений, он перевел дух и, напрягая все мышцы, приготовился подтянуться.

В эту секунду кто-то схватил его ледяными пальцами за правую лодыжку и с силой потянул вниз. Это было так неожиданно и пугающе, что Михаил чуть было не разжал рук и не полетел вниз. На секунду самообладание оставило его и он заорал:

- А-а, помогите!!!

Он бился и брыкался, прилагая титанические усилия, чтобы все-таки не сорваться вниз, где еже ждала смерть, невыразимо жуткая и мучительная - в этом он не сомневался. Левой ногой он лягался изо всех сил, стараясь отбиться от невидимого нападавшего, но упорно не мог никого зацепить и нащупать, словно там и не было никого. Пальцы на его лодыжке однако, так и не разжимались и незримая рука упрямо тащила его вниз.

- Уйди! Отпусти! – кричал он брыкаясь и сопротивляясь все яростнее.

В какой-то момент хватка холодных пальцев чуть ослабла, и Михаил, чувствуя прилив сил, рванулся вверх, подтянулся что было силы, отталкиваясь от ледяных досок свободной ногой и, перевалившись через борт колодца, рухнул в снег.

Не тратя драгоценные секунды, он отполз подальше и затравлено оглянулся.

Почему-то он был уверен, что сейчас же из колодца покажется его преследователь и броситься за так обидно ускользнувшей от него добычей.

Там, однако, никого не было.

- Чтоб вы все… - прохрипел Михаил и поспешил к избе Степаныча.

Ног из-за холода он уже почти не чувствовал. Оставалось надеяться, что он не успел окончательно обморозить пальцы. Не хватало еще заработать гангрену.

На знакомом крыльце его ждала новая проблема – входная дверь оказалась заперта.

Изнутри.

- Да что же это такое?! - стуча зубами и прыгая с ноги на ногу, в сердцах, крикнул Михаил.

Допустим, он действительно начал страдать лунатизмом. Предположим, что он во сне выперся, непонятно зачем, из дома. Так почему тогда дверь сейчас закрыта?! Ну не мог же тяжелый основательный засов с той стороны задвинуться сам?

Да, загадка, на решение которой времени почти не оставалось, если он хочет сохранить пальцы на ногах.

Михаил, хлопая себя по бокам руками, спустился с крыльца и побежал вдоль стены к окну, за стеклом которого виднелся огонек свечи, такой уютный и милый, особенно сейчас.

Степаныч сейчас должен там сидеть и дежурить. Он откроет Михаилу дверь, впустит его в спасительное тепло натопленной избы.

Михаил приник к стеклу, пытаясь в скудном освещении одинокой свечи разобрать, что там происходит внутри. Первое, что он увидел – облокотившегося о стол Степаныча, подложившего кулак под щеку и сладко спящего.

- Сторож хренов! – ругнулся Михаил.

Он поднял кулак и приготовился изо всех сил забарабанить по стеклу, чтобы разбудить горе-охранника, но так и замер с поднятой рукой.

У соседней стены, на лавке лежал Ярослав, но не его вид ввел журналиста в ступор. На соседней лавке он увидел спящим самого себя.

Что за чертовщина?

Выходит, он все-таки спит? Это все сон? Отчего же он тогда так сильно замерзает, будто и правда стоит голяком на морозе?

Реальность и, в то же время, абсурдность происходящего ввели Михаила в ступор. Он окончательно запутался. Даже тот факт, что он сейчас замерзает, уже не ощущался так остро. Холод он чувствовал по-прежнему, но как-то отдаленно, будто это не настоящее ощущение, а, скорее, память о нем.

Вот только чья?

А может он на самом деле уже при смерти? Может не чувствует холода от того, что гипотермия достигла своего пика и тело его просто отключается?

Михаил все стоял и стоял истуканом, не сводя глаз с себя за окном, когда за спиной вновь услышал те же самые слова:

- Зря ты его не отпустил.

Он слишком закоченел и слишком был эмоционально вымотан, чтобы снова пугаться. К тому же он помнил, из-за чего в первый раз оказался в колодце. Резко оборачиваться он не стал, лишь чуть повернул голову. Даже от такого незначительного движения заледеневшие мышцы, казалось, хрустнули, и их свела судорога.

- Привет, Света. Еще раз.

Она вышла вперед, попав в поле его зрения.

На приветствие она не ответила, лишь скорбно покачала головой. Михаил решил, что она на него обижается, или сердиться, но на ее бледном, будто вылепленном из воска, или даже снега лице, отражалась лишь грусть.

- Зря ты его не отпустил, - печально повтора она. – Я надеялась, что ты понял…

Что он должен был понять? В данную минуту он не знал даже, кто он: свой собственный сон, призрак или сумасшедший, потерявший связь с реальным миром.

- Снежинка, что сейчас со мной происходит? Это сон или явь?

Она недовольно нахмурилась, будто он спросил ее о чем-то неприятном.

А может просто не о том, о чем следовало?

- Здесь и сейчас это уже не имеет большого значения, - ответила она.

- Ну, хорошо, - кивнул он. – Где тогда я настоящий, здесь или там?

Он махнул рукой в сторону окна, за которым все еще видел себя, мирно спящим.

Она недоуменно пожала плечами.

- Почему «или»? Ты ведь никогда не был настолько ограниченным человеком, чтобы мыслить так узко. К тому же философия была, насколько я помню, твоим хобби. Ты ведь сам любил повторять фразу, что Мир, каким мы его воспринимаем – это реальность, данная нам в наших ощущениях.

Михаил поморщился.

- Только Ленина не приплетай сюда, - буркнул он. – Думаю, что он вряд ли имел в виду всю здешнюю «чертовщину». К тому же, побывай он на моем месте, то после всего увиденного, я уверен, его труд про материализм имел бы несколько иной вид, а может, и не состоялся бы вовсе.

- Я не это имела в виду, - покачала она головой. – Да и не о том мы сейчас говорим.

Нет, именно это сейчас волновало Михаила в первую очередь.

- То есть если я ощущаю себя здесь замерзающим на снегу, то это так и есть? И в то же время, если я сейчас сплю там, в доме, то и это правда? Могу ли тогда, будучи спящим там, замерзнуть насмерть здесь?

Света ничего не ответила. Вместо этого она подняла руку и указала на что-то внутри дома. Михаил глянул в окно и увидел, что в комнате появилось новое действующее лицо. Там стоял мальчик, почти подросток. Это был тот самый ребенок, которого журналист видел в своем последнем сне. Тогда он находился снаружи дома и, приникнув к стеклу, пристально наблюдал за Ярославом. Теперь же он, судя по всему, пришел за Михаилом, за тем, что сейчас безмятежно спал. Он стоял около его лавки и, не отрывая взора, пристально смотрел на журналиста.

- Ты мешаешь своему товарищу принять должное, - произнесла Света. – Упрямишься, не хочешь меня слушать. Ты ведь мешаешь ему, на сомом деле, и он страдает из-за тебя.

- Я это уже слышал, - поджал губы Михаил.

- Слышал, да не слушал, - отрезала Света. – Груз ответственности, что лежит на нем тяжелее унести вдвоем. Но если ты взваливаешь его на себя, то готов ли нести эту ответственность до конца. Ответь, ты готов?

Журналист оторопело наблюдал, как мальчик в это время вдруг поднял руку и, оказалось, что в ней зажат молоток. Тяжелый инструмент завис над лицом спящего Михаила, словно Дамоклов меч, готовый обрушиться вниз в любую секунду.

Все внутри него сжалось, ожидая рокового удара. В эту секунду он четко осознал, что действительно нет разницы, где он сейчас находится на самом деле, в доме, на своей лавке, или здесь, снаружи. Граница, отделяющая сейчас его от смерти, стала много тоньше человеческого волоса. И одновременно с этим он осознал, понял в полной мере, что упорствует он лишь по причине глупой, упрямой гордыни.

- Нет, - покачал он головой. – Я не готов. Еще не готов.

- Ты так боишься смерти? – женщина задала этот вопрос голосом, лишенным интонаций.

- Боюсь, - кивнул он. – Но дело не в этом. Я не готов, т.к. прежде должен ответить за свои ошибки.

Света, впервые с начала беседы, еле заметно улыбнулась и кивнула.

Михаил перевел взгляд с нее на мальчика, все еще стоящего с поднятым молотком. Тот медленно, как бы нехотя, опустил несостоявшееся орудие убийства на пол.

- Тогда тебе стоит вернуться в дом, а то ты действительно замерзнешь, - произнесла Света за спиной.

Михаил повернулся опять к ней, но понял, что остался в одиночестве – женщина исчезла.

Как бы там ни было, но она права – оставаться здесь нельзя.

Он опять решил постучать по стеклу и разбудить, наконец, Степаныча, чтобы тот пустил его внутрь. С этими мыслями он подошел к окну вплотную и протянул руку. Оказалось, что подтаявший снег, прямо под отливом, спрессовался и заледенел небольшой горкой. Как только Михаил ступил на нее босой ногой, то тут же потерял равновесие и полетел вперед головой. В падении он приложился лбом о стену с такой силой, что, казалось, весь дом загудел в ответ.

Перед глазами расцвел праздничный салют, и Михаил рухнул в бездну беспамятства.

Глава 27

- Миша. Ми-иша!

Мягкий настойчивый голос упрямо лез в сознание, но отвечать не хотелось. Так приятно было находится в уютной и безопасной пустоте. Пока он пребывает здесь, с ним ничего не может произойти. Что именно могло случиться нехорошего, он сейчас не помнил, как не помнил ни кто он такой, ни где сейчас находиться.

- Миша, очнись…

Ну, вот опять! Чего вы к человеку лезете? Дайте еще побыть в таком милом мирке под названием «Нигде-Никогда». Ведь стоит только попытаться вспомнить, что с ним случилось, как рухнут возведенные им стены, и придется снова столкнуться лицом к лицу со всеми трудностями и проблемами. С какими именно, он также не помнил, и это было прекрасно. Так стоит ли удивляться, что вспоминать что-либо не хотелось абсолютно.

- Миша!

Нет.

- МИША!!!

Выкусите!

Лицу вдруг стало холодно, мокро и крайне неуютно.

А вот это вот совсем нечестно!

Михаил очумело помотал головой и вытер ладонью влагу с щек.

Он приоткрыл глаза и увидел над собой обеспокоенное лицо Степаныча. Он все еще держал в руке кружку, из которой, видимо, и окатил журналиста ледяной водой.

- Ну, слава Богу, живой, - облегченно выдохнул Степаныч. – А я уж думал – все, каюк.

- Где я? – слабым голосом спросил Михаил. – Что случилось?

- В моей избе ты, - хмыкнул старик, отставляя пустую кружку. – А вот что произошло – так это я сам хотел бы узнать. Я остаток ночи дежурить был должен, но, моя вина, задремал прямо на стуле. Проснулся от шума за окном. Выглянул – ты раздетый на снегу лежишь, а шишка у тебя на лбу такая, аж в темноте светится. Живой ты, или нет – непонятно. Я кое-как тебя внутрь затащил, укутал и стал в чувство приводить. Вот и все, собственно.

Михаил нахмурился. Все произошедшее с ним ночью всплывало из памяти урывками и так сумбурно, что он запутался окончательно, что было сном, а что нет. Кажется, Ярослав, не смотря на сломанную ногу, пытался ночью уйти куда-то. Было это на самом деле? Вроде бы, да. Потом из глубин сознания всплыли кадры о несостоявшемся поджоге избы Степаныча. Это тоже было правдой. А вот его собственная ночная прогулка выглядела слишком невероятной, чтобы считаться реальной. Явление Светы, падение в колодец, и, наконец, видение самого себя спящим – этого всего точно не могло произойти… Значит, все это – сон?

Однако же, если верить хозяину дома, оказался он как-то снаружи, раздетый и без сознания.

В любом случае, размышлять об этом сейчас было крайне затруднительно – голова шумела и раскалывалась, как после жесточайшей попойки, а мысли потревоженными тараканами разбегались в разные стороны.

- Уже утро? – поинтересовался Михаил, пытаясь привстать и глянуть в сторону окна.

- Слава Богу, утро, - кивнул Степаныч. – Только еще очень раннее. Толком не рассвело, да и пасмурно сегодня – вот и темно поэтому до сих пор.

Он задумчиво почесал лоб.

- Да, давненько тут такого не было.

- Вы это о чем? – с легким любопытством поинтересовался Михаил.

- Да вот чтобы каждую ночь, как осаду пережидать, и рассвет ждать, словно спасения. Давненько место это так не буянило. Видать, новую кровь почуяло.

Спрашивать «чью» - не хотелось.

- Как Ярослав? – обеспокоенно спросил журналист.

- Спит еще. И тебе, наверное, не мешало бы еще поспать.

- Ага. И разбудили вы меня только для того, чтобы это сказать, - съехидничал Михаил.

Он тут же пожалел о своих словах – Степаныч спас его в очередной раз и искренне беспокоился о нем, а он срывает на нем раздражение.

- Извините, - буркнул Михаил. – Я не хотел…

- Да ладно, - отмахнулся старик. – Ты лучше объясни мне, чего голый ночью наружу поперся? И, самое главное, как ты вообще вышел – дверь-то изнутри закрыта осталась.

Да, хотел бы он и сам найти ответы на все вопросы.

- Я не знаю, - честно признался журналист.

Странно, но этот ответ Степаныча удовлетворил.

- Ну и ладно, - буркнул он.

С этими словами он встал и пошел заниматься завтраком.

Предоставленный сам себе, Михаил неожиданно задремал, потому, что когда он в очередной раз открыл глаза, то оказалось, что уже рассвело окончательно, а по избе распространился изумительный запах блинов.

- Неужели мы сегодня обойдемся без нашей любимой каши? – пробормотал Михаил. – И как же мы это переживем?

Да, Степаныч, отчего-то, решил этим утром побаловать своих гостей нормальным завтраком.

Чуда, тем не менее, не произошло. Блины оказались сделанными на воде, из ржаной муки, без добавления сахара и сливочного масла. Так что эти пресные лепешки оказались немногим лучше привычной уже каши из ячменя.

- Скажите честно, Николай Степанович, неужели вы не хотели бы жить лучше? – спросил Михаил, когда они, чуть позже, пили чай.

- Все хотели бы, чтобы было лучше, чем есть, - кивнул старик. – Ты вообще, об чем?

- Ну… - Михаил кивнул на скудное убранство стола. – Нет у вас желания, например, питаться более… разнообразно.

- А, ты об этом, - усмехнулся старик. – Блины не понравились? Да ладно, не оправдывайся, вижу, что не понравились.

Он помолчал минуту, задумавшись о чем-то, затем кивнул в сторону печки.

- Видишь, дрова в ящике лежат?

Михаил недоуменно посмотрел на собеседника, не понимая, к чему тот клонит.

- Для чего они там? – снова спросил Степаныч.

- Печь топить, - пожал плечами журналист. – Что за глупые вопросы?

- Видишь, как они неровно порублены – одно толще, другое уже, третье вообще суковатое? Думаешь, если я, потратив на то много времени, начну рубить их более аккуратно, да еще в конце украшу поленья чем-нибудь, да обсыплю специями, то они и гореть станут лучше, больше тепла дадут? Нет, в итоге, сгорят также, и только зола останется.

- Вы это к чему?

- Еда – те же дрова, только для тела. Не надо забывать, зачем она нужна на самом деле. Люди во всем Мире тратят уйму времени и сил на то, чтобы покушать повкуснее. Иногда это желание настолько поглощает человека, что на вещи, по-настоящему важные, уже не остается времени. Хорошо это? Не думаю. Так нужно ли стремиться, как ты выразился, «жить лучше», если сам ты, как человек, лучше от этого не становишься? Неужели ты думаешь, что смысл жизни, ну или один из ее смыслов – удовлетворение сиюминутных потребностей тела?

Не известно, насколько далеко они зашли бы в этой дискуссии, если бы не проснулся Ярослав.

Он все еще почти ничего не помнил ни о событиях прошедшей ночи, ни о том, что пытался куда-то уйти.

- Всю ночь мне снилось только, что я пытаюсь убежать от чего-то страшного, пугающего до дрожи и сулящего лишь страдания, - рассказал он. – И вот я пытаюсь бежать, а ноги не слушаются, будто в густом сиропе увязли, или словно кто-то меня удерживает, не пускает. А впереди вижу свет, как выход из длинного туннеля, но никак до него добраться не могу.

Пока Ярослав завтракал, а Степаныч с Михаилом занимались уборкой, дабы полностью ликвидировать последствия неспокойной ночи, рассвело окончательно, и с улицы послышался неясный, нарастающий шум. Постепенно из него стали все более отчетливо вычленяться отдельные голоса и стало ясно – там, с неопределенной целью, проходит собрание сельчан.

Отчего-то Михаилу стало очень неуютно при этих звуках.

- Что там еще? – недовольно проворчал Степаныч и вышел из комнаты в сени.

Михаил, помедлив пару мгновений, схватил куртку и последовал за ним.

Когда они вышли на крыльцо, то оказалось, что перед домом Степаныча собралась приличная толпа. Тут было человек пятнадцать – двадцать, очевидно, большая часть населения деревни, если не все. Журналист осознал, что еще не видел в деревне столько народа одновременно. Общий настрой людей был, мягко говоря, не слишком дружественный. Хмурые решительные лица, насупленные брови и глаза, в которых за озлобленностью отчетливо проступал страх, не оставляли иллюзий – сельчане пришли сюда не из праздного интереса, и не просто поболтать «об жисти». К тому же у некоторых из них в судорожно стиснутых ладонях были зажаты различные орудия, как то топоры, вилы или, на худой конец, обычные палки.

Михаил при виде такой картины, чувствуя, как предательски задрожали коленки, нерешительно отступил на шаг, прикидывая, а не лучше ли ретироваться и укрыться в доме. Он не сомневался, по чью душу пришли разгневанные люди.

Степаныч же, наоборот, вышел вперед, спустился с крыльца и встал перед ропщущей толпой.

- С чем пожаловали? – спросил он сердито, но без злобы. – Я вас, вроде, не звал.

Михаил поморщился. Неужели стоило так грубо говорить с толпой, когда она настроена так враждебно? Не лучше ли проявить хоть каплю учтивости и дипломатии? Может тогда еще все обойдется?

От толпы отделился один из мужиков – тот самый, с которым они познакомились в первые дни пребывания здесь.

«Захар», - вспомнил Михаил.

- Степаныч, - проговорил Мужичок набычившись. – Мы вот тут всей деревней собрались, чтобы сказать тебе… гони ты своих постояльцев. Как они у тебя поселились, житья совсем не стало. До того худо-бедно как-то держались, пообвыклись, но теперь даже самым бывалым тут страшно стало оставаться. Лес вон, словно с ума сошел, шумит и бурю одну за одной гонит. Что ни ночь, так что-нибудь да происходит. По утрам, прямо здесь, в деревне, следы зверей крупных на снегу видим, а они сюда просто так никогда не приходят. Вчерась к моей избе Кузьмич, которого с бабкой его у прошлом годе лес забрал, приходил да в окно стучался.

- Как будто это все тут в новинку, - хмыкнул Степаныч. – И не такое случалось.

- Такого не было уже давно! – отрезал Захар. – Это твои гости с собой нам беду принесли. Гони их, а не то я…

- Что? – перебил его Степаныч. – Топором своим махать станешь? Ты чего его принес, блаженный? Кого ты им рубить собрался, парней этих? Даже если и так, то я, как хозяин дома, за них отвечаю, так что сперва тебе через мой труп переступить придется.

- Не доводи до греха, - Захар насупился еще больше, судорожно стискивая топорище в руках.

- Я тебя, как и всю деревню, от него спасти пытаюсь, дурень! – спокойно, словно маленькому, принялся объяснять Степаныч. – Вот повесите вы на себя три смерти, так долго ли с таким грузом проходите? Что с вами место наше сделает после такого?

Захар нерешительно отступил на шаг, а толпа за его спиной загудела – люди принялись обсуждать между собой сложившуюся ситуацию. Общий агрессивный настрой, после слов Степаныча, заметно снизился, словно на людей вылили невидимый огромный ушат ледяной воды.

- Ну, так просто выгони их, - неуверенно пробормотал Захар.

- Куда, в лес? – скептически скривился Степаныч. – Это будет то же самое убийство, и вы все это прекрасно понимаете. Да и как они уйдут, если у второго из них нога сломана. Нет, я на смерть их не отправлю, и вам не дам. Это место и так полно злобы. Добавим чуть от себя и она через край перехлестнет так, что захлебнемся.

Михаил к этой секунде уже не слишком следил за происходящим. То, что линчевать их прямо сейчас не будут, он уже понял – Степаныч все утрясет. Вместо этого он уже какое-то время наблюдал за одной из сельчанок, женщиной, лет пятидесяти. Та стояла чуть поодаль от основной массы народа и выглядела так, словно пришла сюда просто так, за компанию. Она не принесла с собой ничего, что могло бы сойти за оружие, и вообще не проявляла ни общей злобы, ни страха. Как на призывы Захара, так и на увещевания Степаныча она не обращала никакого внимания, словно ее вопрос, собравший сельчан, вообще не интересовал. Стоя в стороне, она, отчего-то не сводила внимательных глаз с Михаила. При этом ее рука совершала еле заметные непонятные движения, словно она поглаживала воздух. Выглядели они нелепо, и смысл их был скрыт от журналиста, но внезапно его осенило – женщина будто бы гладила невидимую крупную собаку, сидящую у ее бедра.

У Михаила по спине пробежал неприятный холодок. Отчего-то больше всего сейчас захотелось вернуться в дом и закрыться там. Не от толпы – та уже, немного успокоившись, начала расходиться.

- Пошли в дом, - повернулся к нему Степаныч. – Нечего здесь…

Глава 28

- Кто это был? – спросил Михаил, когда они вернулись в избу.

- Захар-то? – переспросил старик. – Он нормальный мужик, вообще-то. И вас с Ярославом он тогда помог из колодца вытащить, помнишь? Боится он просто, как и все.

- Да я не о нем, - отмахнулся журналист. – Там в стороне от людей женщина стояла… странная какая-то. И на других не похожа…

- А, ты про Семеновну? – понял старик. – Она у нас, вроде как, «блаженная».

- Сумасшедшая что ли?

Степаныч пожал плечами.

- Да не то, чтобы… скорее, видящая.

- И что же она видит? Будущее? Прошлое?

Старик снисходительно усмехнулся.

- Настоящее.

Михаил поморщился.

- Ну, его и я вижу, - разочарованно протянул он.

- Думаешь? – хитро прищурился Степаныч.

- А чего тут думать? Вот сейчас я видел, как ваши односельчане вилами и топорами нам грозили.

- Не бери в голову, - отмахнулся хозяин. – Я же сказал – напуганы они сильно.

- Это я понял, - серьезно кивнул Михаил. – Вот только люди, когда боятся, ведут себя не всегда по-людски. Человек, как животное, чем сильнее напуган, тем опаснее.

- Во всех нас есть животное начало, - согласился Степаныч. – Но есть и нечто большее, что делает нас людьми. В любом из нас есть что-то хорошее, светлое, пусть у многих и спрятанное на самом дне души. Надо только до этого дотянуться, достучаться, найти правильные слова. Часто достаточно человека просто образумить, чуть подтолкнуть в нужном направлении, чтобы он поступил правильно.

- Уверены?

- Ну, мои соседи вас на вилы не подняли же? – улыбнулся старик.

Михаил посмотрел на собеседника долгим испытывающим взглядом.

- Кто вы такой? – наконец, спросил он, прищурившись.

- Ты о чем?

- Я никого не хочу обидеть, но вы говорите не как простой деревенский мужик. Мне с трудом верится, что прожив всю жизнь в таком глухом месте как это, можно приобрести такую здравость в суждениях. И речевые обороты с терминами у вас иногда проскальзывают такие, что это наводит на мысль о серьезном образовании, как я уже говорил.

Степаныч посмотрел на него долгим грустным взглядом и еле заметно улыбнулся.

- Да, ты прав, - кивнул он. – Я не всю жизнь прожил здесь. Как и ты, я пришел сюда когда-то… ну, и остался.

- И кем же вы были раньше?

- Да ни кем, в общем-то, - пожал плечами старик. – Просто жил. В юности хотел стать врачом. После школы пошел в медицинское училище. По окончании надеялся в мединститут поступать.

- Не поступили?

- Нет. Училище пришлось на последнем курсе бросить из-за болезни матери. Я один у нее тогда остался – ни мужа, ни других детей не было. Вот я и стал за ней ухаживать, да подрабатывать в свободное время, чтобы хоть как-то прокормить нас.

Степаныч замолчал, помрачнев, погрузившись в давние воспоминания.

- Долго она болела, - произнес он спустя какое-то время. – А когда через четырнадцать лет приказала жить долго, я решил вспомнить про учебу. Вот только медиком я больше быть не хотел.

- Почему?

- Врачи со всем своим багажом знаний и умений так и не смогли матери ничем помочь. Они ей вообще с самого начала обещали не больше двух – трех лет, но к нам начал приходить священник и вот он ей действительно помог. Он помогал нам продуктами, вещами, но самое главное – он беседовал с матерью, утешал ее, помогал держаться. Только благодаря этому она столько времени протянула, но что важнее всего – она больше не боялась. Вот тогда я и решил, что важнее лечить не тела людей, а их души.

- Вы сами решили стать священником? – догадался Михаил.

- Да, - кивнул Степаныч. – Рекомендации и благословение батюшки у меня было – тот, кто за мамой ухаживать помогал, его и дал. В тот же год я поступил, еле-еле успел – туда после тридцати пяти лет не принимают, а мне как раз столько и исполнилось.

- Так вы священник? – удивился Михаил.

Это многое в поведении старика могло объяснить, но все же на батюшку тот не был похож.

- Нет, - покачал головой Степаныч. – Я не был рукоположен, даже в дьяконы.

- Но почему?

- Когда я отучился четыре года, мне случайно встретился человек, сумевший выбраться из этой самой деревни. Он рассказал о той ужасной жизни, которую вынуждены влачить местные люди, и я не смог остаться безучастным. Я пошел тогда за советом к своему духовнику, и рассказал ему обо всем, но тот не смог мне дать вразумительного объяснения. Тогда я сам решил приехать сюда и убедиться в рассказе того человека, а приехав, оставить деревню уже не смог.

- Вас здесь тоже «заперли»? – понимающе кивнул Михаил.

- Нет… наверное, - задумчиво проговорил старик. – Я и сам не захотел уезжать, когда увидел, что даже моих скудных знаний может хватить, чтобы хоть чем-то помочь местным людям. Вот я и остался, поселившись в этом самом доме. Он, кстати, принадлежал тому человеку, который, выбравшись отсюда, рассказал мне о деревне.

- Подождите, - произнес Михаил, и задумался на секунду, прикидывая что-то в уме. – Вы сказали, что поступили в семинарию в тридцать пять лет. Проучились четыре года, и с тех пор живете здесь, а вам сейчас…

Он замолчал, прикидывая возраст собеседника.

- Сколько же лет вы тут уже живете? – спросил он через секунду.

- Да уж, поди, лет двадцать.

- Ужас! - поежился Михаил. – Да как же можно жить столько времени в таком месте, да еще и добровольно? Вы ведь могли стать священником там, в нормально мире, а не прозябать здесь, в темном и злом месте, где, кажется, и для Бога места нет.

- Не мели ерунды! – гневно одернул его старик. – И уж, тем более, не богохульствуй!

Через мгновение он снова сник и от этой яростной вспышки не осталось и следа.

- Я пытаюсь, по мере сил, помогать людям, - произнес он устало. – А насчет темного места… свечу зажигают не на солнце, а в темноте, дабы хоть немного ее разогнать. Где, как не здесь мне быть?

Он скорбно замолчал, понурившись.

- Вы корите себя за что-то? – спросил Михаил. – Вас словно мучает совесть.

Степаныч поднял на него печальные глаза.

- Нас всех мучает совесть… ну или должна, во всяком случае.

- Мне иногда кажется, что без нее жить было бы лучше, - хмуро проговорил Михаил.

- Не лучше, - покачал головой старик. – Легче поначалу – это возможно, но не лучше. Совесть для души – как боль для тела.

- Ну, без боли мы уж точно могли бы обойтись, - убеждено буркнул журналист.

- Не смогли бы – это я тебе как несостоявшийся медик говорю. Боль – наш союзник и помощник. Она сигнализирует об опасности, в которой мы находиться. Дотронулся до раскаленной сковороды, а боль тут как тут – мгновенно заставляет руку убрать. Не сделай ты этого, и нанесешь своему телу сильную травму, которая может даже к смерти привести, если заражение пойдет. Страдая от какой-либо болезни, мы лечимся, чтобы избавиться от мук, а не расскажи нам наш организм, что ему плохо, так и врачевать не будем знать что именно. Вот так и совесть уберегает нас от поступков, которые могут ранить или даже, в конечном итоге, убить нашу душу.

- А как же маньяки и прирожденные убийцы? – спросил Михаил. – Не думаю, что они испытывают муки совести.

- Слава Богу, их не много, - вздохнул Степаныч. – Отсутствие совести – душевная патология, как отсутствие боли – патология телесная. Есть, кстати, и такое очень редкое заболевание – полная физическая нечувствительность. Но насчет серийных злодеев… ты знаешь, Миша, не верю я, что даже они не испытывают ни грамма душевных мук за содеянное. Где-то в глубине души они понимают, что делают что-то неправильное, плохое. Ну не может быть по-другому.

- То есть не бывает абсолютного злодея?

- Конечно, - уверено ответил старик. – Лишь добро абсолютно, а зло всегда относительно. Не существует тьмы самой по себе. Она – только отсутствие света, как и холод – лишь отсутствие тепла. Это тебе, кстати, любой физик подтвердит. Вот так и зло – это отсутствие добра. Поэтому тот, кто преступает закон, человеческий или высший, осознает это, понимает, что поступает неправильно. Вот из-за чего не может быть абсолютного злодея.

С этими словами Степаныч поднялся из-за стола и принялся одеваться.

- Хватит лясы точить, - буркнул он. – Еще не хватало его разбудить.

Он кивнул на вновь задремавшего Ярослава.

- Я за дровами, - сказал старик и направился к двери.

- Подождите, - окликнул его Михаил.

Ему все не удавалось выкинуть из памяти странную женщину, гладившую невидимую собаку у колодца.

- Я все еще насчет этой… Семеновны. Вы сказали, что она видит, что другие не могут. А из-за чего это?

Стоявший уже на пороге Степаныч, обернулся к нему.

- Несколько лет назад она пыталась уйти из деревни, - ответил он. – Думаю, лес ее не пропустил, но и не забрал. Через пару дней она измученная и израненная вернулась обратно, вот с тех пор чуть умом и тронулась.

- Вы же сказали, что она не сумасшедшая, - напомнил ему Михаил.

- Я не сказал, что она «тронулась» в плохую сторону. От людей она, словно бы, отгородилась, стала замкнутая… ну или люди стали ее избегать – не знаю. В любом случае, иногда она действительно «видит» многое. Может даже советом помочь. Ты, если хочешь, сходи к ней. Глядишь, и тебе она что подскажет…

Глава 29

Звонка, естественно, у входной двери не было. Колокольчика или колотушки – тоже. Единственное, что оставалось – постучать в дверь.

Михаил так и сделал, но никто ему не открыл. Рассудив, что в деревне нормы приличия попроще, и не будет слишком уж большой наглостью самому зайти в дом, он приоткрыл дверь (та оказалась не заперта) и заглянул в сени.

- Есть кто-нибудь дома? - позвал он. – Простите, можно зайти?

Ответа не было – изба хранила молчание.

Может женщина, к которой он пришел, спит? Стоило, наверное, развернутся и уйти, а чтобы позже попробовать навестить ее еще раз, но, наверное впервые в жизни, терпение, не раз помогавшее ему в работе, оставило его. Он приоткрыл дверь еще шире и шагнул в сени.

- Я зайду? – сказал он еще громче, не желая напугать хозяйку неожиданным вторжением.

И снова лишь молчание в ответ.

Наверное, она вообще вышла из избы по делам, а он тут «разоряется» в пустоту. Уже уверившись в этом, он открыл внутреннюю дверь и шагнул из сеней в комнату. Лишь переступив порог, он вздрогнул и замер – хозяйка дома сидела в старом кресле-качалке прямо напротив входа и испытывающее смотрела на него. На ее губах играла легкая полуулыбка.

- П-простите, - смутился Михаил. – Я стучал, но вы, должно быть, не слышали.

- Слышала, - произнесла женщина. – Мне просто было интересно, так ли уж тебе нужны ответы, или нерешительность победит.

- Какие ответы? – удивился Михаил.

- Ну, ведь не на чай ты ко мне пришел. Чая, кстати, нет.

Она указал ему рукой на стул у соседней стены, приглашая сесть.

- Меня Миша зовут, - представился журналист, присаживаясь. – А вас, насколько я знаю, Семеновной кличут?

- Софьей зови, - отмахнулась женщина. – Не такая я уж и старая.

Михаил кивнул.

Не зная, с чего начать разговор, он неловко помялся, украдкой оглядываясь.

Надо сказать, внутреннее убранство жилища Софьи Семеновны производило удручающее впечатление. В комнате царил, мягко говоря, бардак. Разнообразные вещи, старая одежда и утварь валялись прямо на полу в беспорядке. Густая пыль и паутина, закрывавшая все углы и щели, наводили на мысль, что уборкой здесь занимались еще при царе Горохе. Помещение вообще производило вид нежилого и давно заброшенного. Хорошо еще, что печь была недавно истоплена и тепло, начавшее к этой минуте уже рассеиваться, чуть глушило общее негативное впечатление.

Ежась от неуютных ощущений, Михаил повернулся к хозяйке дома, вспоминая, за чем пришел сюда.

- Что вы сегодня делали у колодца? – он решил не ходить «вокруг да около».

- Просто пришла вместе с остальными, - пожала плечами женщина. Интересно было, выгонят вас из деревни али нет.

- Я не о том, - нахмурился журналист. – Вы рукой водили вот так…

Он повторил ее жест, виденный им утром.

- … будто гладили пса.

Михаил помолчал, отчего-то страшась задать следующий вопрос, но, собравшись с духом, все же спросил:

- Рядом с вами действительно была собака?

Софья недоуменно вскинул брови, а затем широко улыбнулась.

- А, понимаю, - кивнула она. – Та зверина тебя преследует, и ты решил, что я его натравливаю? Собака там взаправду была, токмо не около меня она стояла, а рядом с тобой. Я ее заметила и, видать, задумавшись, так ладонью и повела – погладить ее захотелось. Жалко мне животинку стало – уж больно побитая была.

Михаил вздрогнул.

- Около меня была?

- А где ж ей быть, если она из-за тебя приходит? – кивнула женщина.

От ее слов стало жутковато. Журналист почувствовал себя несколько обескураженным.

- Простите, Софья, - произнес он после минутного раздумья. – А вы часто видите… подобные вещи?

- Бывает, - кивнула та. – Но я об этом стараюсь помалкивать.

- Почему?

- Деревня у нас маленькая, а забот и без того хватает. Не нравятся людям мои россказни – вот я и молчу.

- А что касается меня…нас, в общем, вы больше ничего не видели? – затаив дыхание спросил Михаил.

Женщина кивнула.

- Видела через окно мальчика, что за твоим товарищем приходил ночью.

Журналист вздрогнул, вспоминая проступающие отпечатки ладоней на стекле.

- Зря ты его не отпускаешь, - добавила Софья.

Михаил не стал переспрашивать, кого именно – итак было понятно.

- Он мучается, страдает, - продолжала говорить женщина. – Отпусти его – и ему станет легче. Тем паче, что он уже готов. Он принял свою судьбу.

- Откуда вы знаете? – резко сказал журналист, чувствуя нарастающее раздражение. – Вы еще скажите, что судьбы видите!

Женщина на эту вспышку, кажется, не обиделась.

- Вижу, - просто кивнула она.

- Так может и мне расскажите, что меня ждет в будущем? – прищурился Михаил.

- Грядущего я не знаю, - как маленькому принялась объяснять София. – Вижу лишь, когда человек стоит на развилке судьбы. Вот как ты, например. А с товарищем твоим все ясно. Я его ночью видела, когда он из дома выходил. Так вот он готов уже освободиться от того, что его мучает, и лишь ты, не отпуская его, мешаешь этому.

- Да вы все сговорились что ли?! – взорвался Михаил. – Может, я лучше знаю, готов он, или нет!

София грустно улыбнулся.

- Ведет слепой одноглазого, - буркнула она себе под нос, и произнесла уже громче. – Не можешь ты за него решить его судьбы. Оставь тщетные попытки.

- А если у меня нет выбора? – обреченно поинтересовался Михаил.

- Даже если ты лишишься всего в жизни, то только выбор и его последствия с тобой и останутся. Ты, конечно, можешь и дальше упорствовать, не принимая мудрых советов. Вот, к примеру, как мои односельчане, а они еще те упрямцы. Им хоть кол на голове теши – нипочем не образумятся, не примут правды. Станешь как они, и тогда, боюсь, ты застрянешь здесь на очень и очень долгий срок.

- И что же мне делать? – чуть ли не с мольбой спросил журналист.

- Пойми, что в ответе за твои ошибки можешь быть только ты сам, а не злой рок, обстоятельства или другие люди. Тогда ты сможешь освободиться и уйти.

- Освободиться и уйти? – с горечью спросил Михаил. – Как это должен сделать Ярослав? Как те люди, что ушли из вашей деревни в лес, да и сгинули там, чтобы потом являться новым несчастным, что придут на их место? Нет уж, спасибо! ТАК я не хочу. Тем более, что я уже пробовал уйти, да не вышло.

Софья покачала головой.

- Ты пробовал не уйти, а сбежать отсюда. Вот этого у тебя точно не получится. Да ты, на самом деле и сам того не хочешь.

- Чушь! – фыркнул Михаил.

- Не хочешь, - повторила твердым голосом женщина. – Можешь сам убедиться.

- Как?!

- Если выйдешь сейчас от меня и пойдешь прямо, то через три дома увидишь старую брошенную избу… они все тут старые, но эта выглядит особенно дряхлой. У нее еще окна будут заколочены. Зайдешь туда – поймешь о чем я толкую.

- И не подумаю, - решительно помотал головой Михаил. – В последний раз, когда я зашел здесь в покинутый дом, то за мной там гонялись ее бывшие хозяева. Мертвые.

- Да-а? – заинтересовано протянула женщина. – Это, видно, ты про Кузьмича с его старухой? Да, они могут… Но в том доме можешь ничего такого не опасаться. Он необитаем уже… да сколько я себя помню. Непонятно, как он еще не развалился.

- И это должно меня успокоить?

- Этот дом за столько лет забыл уже своих жильцов, а те забыли его. Некому туда возвращаться.

- Допустим. Но зачем мне туда идти?

- За ответами, - просто произнесла София.

- И откуда они там?

- Дом тот пустует так давно, что, скучая, начал заполнять пустоту в себе.

- Ответами? – скептически скривился Михаил.

- И ими – тоже.

Глава 30

Выйдя на улицу, Михаил остановился в нерешительности и задумался. Он чувствовал себя обескураженным – разговор с женщиной, которая, судя по всему, была не в себе, ясности не добавил и ничего не прояснил. С другой стороны, а на что он вообще надеялся? Неужели он, подобно хватающемуся за соломину утопающему, готов уже пойти на что угодно, использовать любую «зацепку», даже самую глупую и неверную, чтобы разобраться в происходящем? И что в итоге? Очередной тупик с массой философской мути и порцией очередных загадок.

А может, стоит уже перестать барахтаться, сдаться и пустить все на самотек?

Кто знает, возможно, будет лучше просто расслабиться и ждать, куда вынесет его эта река: выбросит на берег или разобьет о пороги. В любом случае, он получит отдых, а сейчас это было для него чуть ли не самым желанным, ибо чувствовал он себя уставшим до предела.

О небо, как же он устал!

- Эй! – послышался негромкий окрик.

Михаил обернулся и увидел невдалеке Захара. На секунду ему стало неуютно – он вспомнил, как это мужик, будучи зачинщиком, пытался с другими сельчанами выгнать его с Ярославам из деревни. На этот раз тот, правда, был один, да и не выглядел чересчур уж агрессивно.

И оружия в его руках, как то топор или вилы, больше не было.

Захар подошел к нему поближе и, хмуро зыркнув на журналиста, потупился.

- Ты там звиняй, ежели чего… ежели заобидели, - попытался он неуклюже извиниться. – Я это… не хотел…

- Да ладно, - с деланным равнодушием пожал плечами Михаил. – Я, в общем-то, все понимаю.

Наверное, полагалось в такой ситуации пожать друг другу руки, но Захар ладони не протянул, а Михаил, считая себя в данной ситуации потерпевшей, а, следовательно, обиженной стороной, решил, что проявить инициативу самому будет неуместно. Повисла неловкая пауза, в течении которой сельчанин, все также не поднимая глаз, мялся и шевелил губами, очевидно желая что-то сказать или о чем-то попросить, но не решаясь.

- Я вообще-то за кем-нибудь из мужиков шел, - наконец поборол нерешительность Захар. – Там помощь мне нужна… может ты мне подсобишь?

Михаил неопределенно пожал плечами.

- Чего надо делать? – спросил он после секундной паузы.

Захар махнул рукой в сторону леса.

- Там, недалеко от опушки, последняя буря дерево повалило, хорошее, не сгнившее - на дрова пойдет. Так надо помочь мне его сюда притаранить.

- Да как же мы его притащим? – удивился Михаил. – Оно ж весит, наверное, немало!

- Так мы ж не целое, - пояснил Захар. – Отхреначим кусок ствола, ветки порубаем, да волоком по снегу и дотянем. Тем более, что нужно его только из леса вытягнуть, а дальше бревно с холма вниз пустим – оно само и докатиться. Первый раз, че ли? А здесь я его уже на дрова и порублю.

Особой радости у Михаила эта просьба не вызвала.

- Не знаю, - протянул он. – В лес идти не хотелось бы…

Захар поспешил успокоить его.

- Так мы в сам лес и не сунемся. Я же говорю – почти с самого его края то дерево лежит. Мы в глубь забираться не будем.

- Ну, если только так… - начал сдаваться журналист.

В конце концов сейчас день, далеко заходить в лес не требуется, да и не один же он в лесу будет.

«Ага, с тем, кто еще недавно угрожая топором, хотел тебя выгнать из деревни», - услужливо подсказал внутренний ехидный голосок.

- Да пошел ты, - еле слышно, сам себе, буркнул под нос Михаил.

- Чегой? – насторожился Захар.

- Я говорю – пошли. Только давай управимся побыстрее.

Мужичок кивнул и побежал к себе домой, как он выразился, «за струментом». Долго ждать он себя не заставил и уже через пару минут вернулся, неся в руках моток веревок и топор.

- А веревки зачем? – недоуменно спросил Михаил.

- Дык, бревно обвяжем и потащим за них… а то как?

Журналист пожал плечами. Механику процесса он оспаривать не стал, доверившись более опытному сельчанину.

Они вышли из деревни, поднялись на пригорок и зашли в лес. Тот, при свете дня, выглядел совсем нестрашным – лес как лес. Холодный, пустой и в меру унылый, если сделать поправку на время года. Земля была укрыта плотным белым покрывалом и на его фоне черные деревья контрастировали и выделялись как-то особенно мрачно. Ветра не было и тишину нарушало лишь влажное поскрипывание снега под ногами.

Когда прошло уже минут пять, после того как они зашли в лес, Михаил поинтересовался:

- Долго еще? Ты же говорил, что дерево почти на самой опушке лежит.

Захар бросил на него хмурый взгляд через плечо.

- Чуть-чуть осталось. Сейчас придем.

Они продолжили иди, углубляясь все дальше в чащу, пока журналист не начал подозревать неладное. Он остановился и решительно заявил:

- Дальше я не пойду. Мы уже и так пропустили несколько хороших поваленных деревьев. Давай возьмем любое из них, а еще лучше – вернемся обратно и срубим любое из растущих на опушке. Тогда и тащить будет недалеко.

Захар тоже остановился и обернулся. Лицо его выражало только хмурую решительность. Топор в его руке был угрожающе приподнят и дрожал от напряжения – картина эта выглядела пугающе.

- Ты давай, чеши отсюда, - зло буркнул он.

- Куда? – Михаил удивлено вскинул брови, отступая на шаг.

- Мне все равно, куда. Главное – в деревню не возвращайся, - ощерился Захар. – Мне плевать, что там Степаныч говорит, а без вас тут было спокойнее. Убирайся к черту!

Михаил беспомощно оглянулся, но вокруг его окружали лишь равнодушные деревья. Помощи ждать было неоткуда, а мужик, похоже, настроен был решительно и не шутил.

- Я не выберусь из леса.

- А мне похрен! – взорвался Захар. – Мы все чего из-за тебя страдать должны?! Уйдете – глядишь, место и поуспокоится.

Надо было срочно что-то придумать, чтобы остудить пыл разгоряченного сельчанина.

- Допустим, я уйду, - делано спокойным тоном (хотя никакого спокойствия он в душе не ощущал) произнес Михаил. – Но мой товарищ-то здесь останется. Так какой толк будет в моем уходе?

- С ним мы опосля разберемся, - пообещал Захар. – Может все дело в тебе одном – уйдешь, и все станет по-прежнему.

- Хорошо? – скептически скривился Михаил.

- Терпимо! – отрезал мужик.

Уговоры не действовали. Оставалась надежда, что этот «Сусанин» только блефует и на серьезные действия не решится.

- Я возвращаюсь в деревню, - ледяным тоном произнес Михаил, повернулся и зашагал обратно.

Ох, не стоило этого делать. Недаром говорят – к животному спиной поворачиваться нельзя – это только провоцирует нападение. Испуганный человек – поведением мало отличается от животного.

Хрустнул за спиной снег, раздался гул воздуха, рассекаемого чем-то тяжелым, и на Михаила обрушилась тьма.

***

Пришел он в себя довольно скоро – если судить по солнцу, проглядывающему сквозь неплотное переплетение веток, все еще было утро. Голова раскалывалась страшно и понять в чем дело, труда не составило. Михаил помнил, как Захар заманил его в лес, а затем оглушил, видимо, обухом топора. Хорошо еще, что не рубанул, а ведь мог…

Борясь с головокружением и дурнотой, он повертел головой и огляделся, немного удивляясь тому факту, что стоит вертикально, а не лежит в снегу. Все его тело страшно затекло, а под затылком было что-то твердое, мешающее откинуть голову назад. Глянув вниз, он увидел, что привязан стволу к дерева.

- Вот и пригодились веревки, - проворчал он. – Черт бы побрал этого Захара!

Михаил попытался освободиться, но быстро понял, что это непросто – привязали его на совесть: веревки держали его грудь, проходя подмышками, пояс и ноги, а руки были отведены назад, каждая со своей стороны ствола, и связаны друг с другом с противоположной стороны дерева.

Сильного страха не было, главным образом, потому что не до конца верилось в реальность происходящего. Тяжело современному цивилизованному гражданину принять факт такого бесчеловечного обращения с собой. Где-то в глубине души была надежда, что это только злая шутка, неудачный розыгрыш, что сейчас из-за соседнего дерева выскочит Захар, крикнет: «Сюрприз!» и отвяжет Михаила.

Вот только тянулись тягостные минуты ожидания, и ничего не происходило. Все это было на самом деле.

На смену недоумению, пришел страх, а следом и паника.

Михаил начал биться в державших его путах, стараясь их хоть немного ослабить, но все чего он достиг – содрал кожу на ладонях, да стукнулся о ствол многострадальным затылком, принявшим ранее на себя обух топора. При этом боль с такой силой пронзила раскаленной стрелой голову, что несчастный чуть было не лишился сознания. К тому же рана от топора вновь вскрылась и кровь, свернувшаяся к этому времени, тонкой струйкой побежала по шее за ворот.

Обессилено повиснув на своих путах, журналист набрал в легкие побольше воздуха, собираясь позвать на помощь, но так и не проронил ни звука, передумав. Они с Захаром ушли достаточно далеко, чтобы лес заглушил его крики. В деревне их не услышат, а вот кого они могут привлечь в лесу, лучше думать не стоило, иначе можно было поддаться новому приступу паники.

Неожиданно, невдалеке, послышались крики. Михаил замер и прислушался. Спустя мгновение те повторились, и он без труда узнал хриплый голос Захара. Судя по интонациям, тот бы напуган и находился в беде. Михаилу даже удалось различить призывы на помощь. На минуту воцарилась тишина, а затем послышались шум, треск сучьев и новые крики, которые отдалялись все сильнее. Кажется, Захар в панике убегал от кого-то или чего-то.

Одновременно с этим ожил молчавший доселе лес. Поднялся сильный ветер, и верхушки сосен стали раскачиваться, угрожающе скрипя и шелестя хвоей. Солнце прикрыла набежавшая откуда-то туча, и все вокруг погрузилось в сумрак.

Крики Захара стали снова приближаться, но уже немного с другой стороны, будто его гоняли по кругу, и, кажется, оттуда же послышался далекий рык зверя. Так ли это на самом деле – сказать было сложно из-за нарастающего в лесу шума – тот взбесился не на шутку. Ветер все яростнее трепал кроны, и вокруг начали с противным хрустом ломаться и падать ветви. Невдалеке, сбоку, раздался громкий скрип, в котором сквозило явное раздражение, а затем послышался оглушительный треск – рухнула, не выдержавшая напора стихии, сосна.

Случилось это так близко, что Михаил поежился. Перспектива замерзнуть насмерть стала менее реальной – если поддастся дерево, к которому он был привязан, то его просто разорвет и размажет ломающимся стволом.

К тому же накатила новая волна дурноты. Вспомнив, что у него неслабое сотрясение мозга, Михаил не стал ей противиться и позволил себе соскользнуть в новую пучину беспамятства.

В этот раз он был в отключке немного дольше – время перевалило за полдень.

Журналист проморгался и глянул наверх. Неожиданная буря к этому времени прекратилась также внезапно, как и началась. Лес снова замолчал и лишь легкий ветерок лениво поглаживал верхушки сосен. Небо вновь очистилось и просветлело, а солнце висело уже с другой стороны, стремясь на запад.

Молодой человек облизал пересохшие потрескавшиеся губы, натужно сглотнул и пошевелил связанными руками. Пальцев он почти не ощущал, что немудрено, если учесть, сколько времени он тут стоит на холоде. Хорошо еще, что мороза сегодня не было, а то гангрена была бы ему обеспечена. Хотя, это ли его главная проблема в данной ситуации?

Он снова огляделся, в надежде придумать план спасения и увидел Захара, стоящего в паре десятков шагов. Тот застыл, словно статуя, не мигая глядя куда-то себе под ноги.

Надо сказать, что сельчанин выглядел сейчас неважно. Он был весь в грязи, ссадинах и кровоподтеках. Одежда его была сильно изодрана, а левого рукава у фуфайки вообще не было. Лишился он его, очевидно, при крайне неприятных обстоятельствах, потому, что эта же рука у Захара висела плетью и была вся в крови, и та капала с кончиков пальцев на снег.

В правой руке он по-прежнему сжимал свой топор.

- З-захар? – нервно сглотнул Михаил.

- Зря я сегодня в лес пришел, - глухо проговорил мужик, ни к кому конкретно не обращаясь. – Зря.

- Что с тобой произошло?

Не то, чтобы это сильно интересовало Михаила, но молчать было нельзя – Захар был, очевидно, в шоке, а это пугало до чертиков.

- Не стоило мне в лес приходить, - снова буркнул сельчанин, как будто ничего не слыша. – И тебя приводить не стоило. Думал, что если отдам тебя лесу, тот от нас отстанет и успокоится, а он разозлился и не выпускает меня…

Захар поднял глаза и посмотрел в лицо журналисту.

- … из-за тебя! – закончил он фразу и шагнул вперед.

Расширенными от ужаса глазами Михаил беспомощно смотрел на приближающегося человека. Тот подошел вплотную, пристально глядя ему в глаза, поднял топор и с силой опустил его вниз.

Михаил вскрикнул и в страхе зажмурился, вжавшись спиной в ствол дерева.

По затихшему, словно затаившемуся в ожидании развязки лесу, прокатился стук от удара, и веревка, державшая грудь журналиста, упала к его ногам. В несколько мощных взмахов Захар разрубил оставшиеся путы, а затем отошел к соседней сосне, привалился устало и спиной сполз по ней, усевшись прямо в снег.

- Ошибся я, - обреченно проговорил он. – Не выйти отсюда. Теперь, наверное, тут сдохну.

Пошатываясь, Михаил отлепился от ствола сосны, к которому, казалось, примерз и размял закоченевшие руки. Затем он подошел к сидящему Захару и поднял оброненный им топор, повертел его в ладонях, а затем сунул за пояс – не пропадать же инструменту. В деревне вся утварь была на вес золота.

- Пошли, - спокойно сказал он.

Захар поднял на него глаза, непонимающе хмурясь.

- Давай в деревню возвращаться, а то темнеть скоро начнет, - пояснил Михаил, протягивая сидящему руку.

Уже спустя непродолжительное время они вышли из леса в том же месте, в котором в него зашли. Глядя на свою родную деревню, Захар покачал головой.

- Вот оно как… - протянул он, слегка озадаченный. – Вышли. Значит, не обманула она, ты ей действительно нужен.

- Кто не обманула? – удивился Михаил.

Захар ничего не ответил. Он лишь снова покачал головой и принялся спускаться с пригорка. Лишь когда они спустились с холма, он обернулся и, виновато глядя на Михаила, произнес:

- Прости меня, я…

Он замолчал, собираясь с мыслями, но затем лишь махнул рукой.

- Степанычу не рассказывай об этом всем, - попросил Захар. – Лады?

Глава 31

Путь до самой деревни они проделали молча.

Захар вообще был не из разговорчивых, а Михаил просто не знал, как вести себя в подобной ситуации. С одной стороны этот абориген стукнул его по голове топором (!) и привязал к дереву, с другой – он, вроде бы, все осознал и даже неуклюже извинился. Да и поступил он, мягко говоря, некрасиво, лишь потому, что был сам напуган до предела. К тому же, чего скрывать и врать самому себе, не так уж этот мужик был не прав, когда обвинял их в новом разгуле нечисти. Это место действительно среагировало на их прибытие в деревню, и откуда знать, кто еще может от этого пострадать.

- Вечереет… - сказал Захар, когда они дошли до околицы.

Михаил равнодушно кивнул. Время только-только перевалило за четыре часа, но поздняя осень давала себя прочувствовать в полной мере – уже начинало смеркаться. Небо наполовину закрывали тяжелые серые тучи и из-за них сумерки становились еще плотнее.

- Ну, я пошел к себе? – то ли спросил, то ли констатировал Захар.

Михаил снова кивнул, но тут его взгляд упал на изувеченную руку несостоявшегося убийцы. Кровь по ней уже не бежала, но раны, в черной корке и грязи, выглядели довольно неприятно.

- Тебе помощь нужна, - сказал он, указывая на раненую конечность.

Захар отмахнулся.

- Заживет.

- Ага, или ты схватишь заражение, а то и столбняк, - нахмурился Михаил. – Пошли к нам – я перевязку тебе сделаю.

Захар попытался вяло возражать, но отмахнуться от профессионально журналиста было не так-то просто – все же тот привык по роду своей профессии «доставать» людей. В итоге согласие на оказание первой медицинской помощи было получено. Единственно, раненый не захотел идти в дом к Степанычу.

- Я же просил – ничего ему не рассказывать. А так он вопросы задавать будет, - пояснил Захар.

Поэтому решили идти в дом к нему.

- Мдя-а, – мрачно протянул Михаил, когда они переступили порог Захарова дома.

Изнутри изба выглядела не лучше, чем у Софьи Семеновны, и скрыть этого не мог даже сумрак, постепенно сгущающийся, стекающий из темных углов. Интересно, все дома в деревне выглядят так неважно и единственным исключением является жилище Степаныча, на этом фоне выглядевшее теперь очень даже ничего.

- Что такое? – подозрительно спросил Захар, недоуменно оглянувшись на своего гостя.

- Живете вы… интересно, - буркнул Михаил, пиная ногой кучу мусора, вольготно расположившуюся прямо посреди комнаты. – Порядок вы все из принципа не наводите?

Захар недоуменно оглядел свою избу так, будто увидел ее впервые.

- Да-а, - неуверенно протянул он. – Действительно, хлама что-то поднабралось.

- И хлама и мусора, и пыли, - подтвердил Михаил. – Глядя на всю эту разруху, создается впечатление, будто здесь и не живет никто.

- Глупости! – неожиданно рассердился хозяин дома. – Я здесь живу!

- Да-да, - успокаивающее поднял руки журналист. – Я же не спорю.

Он решил напомнить, зачем сюда заявился.

- Руку твою давай обработаем. Вот только света бы…

Захар, ворча что-то себе под нос, кинул в печь пару поленьев, раздул угли, а когда те занялись, зажег от длинной лучины свечу, водрузив ее на стол.

- У тебя аптечка есть? – спросил Михаил, но видя, что простоватый Захар его не понимает, пояснил. – Лекарства, бинты есть?

Мужичок недоуменно похлопал глазами, обвел комнату взглядом и только беспомощно развел руками.

- И медикаментов нет, - буркнул себе под нос Михаил. – Как вы вообще тут живете?

Вспомнив, что у него в кармане есть чистый носовой платок, он достал его, решив пожертвовать на нужды медицины.

- Спирт есть? А водка или самогонка? Тоже нет?! Блин, а чем рану дезинфицировать?!

- Да ну ее, - отмахнулся Захар. – Так завяжи. Заживет, никуда не денется. Я лучше воды в котелке погрею.

- А что еще нам остается? – горестно вздохнул Михаил и принялся освобождать поврежденную конечность от остатков одежды.

Та выглядела паршиво – запекшаяся кровь покрывала все плечо и большую часть предплечья, и сложно было понять, как этому бедолаге «посчастливилось» ТАК ее уделать.

Когда вода в котелке закипела, Михаил, чувствуя себя чуть ли не историческим реконструктором, достал его ухватом из печи, и, вынеся из дома, поставил прямо в сугроб, остужаться.

Мир меж тем начал погружаться в сумерки, и краски мира, тускнеющие прямо на глазах, порождали лишь необъяснимую неизбывную тоску, отдающею горечью под языком. Была бы на небе луна, так, наверное, захотелось бы завыть на нее…

Журналист помотал головой, сбрасывая наваждение и наклонился к остывающему котелку. У него сейчас было дело, а занятость – лучшее средство от любой хандры.

Он подбросил нового снега к посуде взамен растаявшего и через некоторое время проверил воду. Та была еще горячей, но уже вполне терпимо, поэтому он поднял котелок из сугроба и вернулся в дом.

Захара он застал там же, где и оставил, и даже в той же позе, словно он замер и не двигался после ухода журналиста.

- Вода остыла немного, - сказал Михаил шагая в комнату из сеней.

Отчего-то ему сейчас показалось, что Захар повернется к нему и окажется еще одним живым мертвецом, вроде Ивана Кузьмича с его безногой старухой - уж очень странно выглядела его неподвижность. Мужичок, однако, вздрогнул, сбрасывая с себя оцепенение, обернулся и слабо улыбнулся.

Михаил, еле заметно, облегченно выдохнул.

Он, используя половину своего носового платка, начал смывать засохшую кровь с поврежденной руки, макая его в котелок с водой и давая ему чуть остыть в воздухе. Было немного жутковато, главным образом из-за того, что у него почти полностью отсутствовали элементарные навыки врачевания, и не хотелось причинить покалеченному лишнюю боль. Волновался он зря – Захар, в течении всей процедуры, ни разу не пикнул и даже не скривился, словно и не его порванную руку сейчас тревожили. Он продолжал сидеть на своем стуле, безучастно смотря в стену.

- Что это? – удивленно спросил Михаил, когда большую часть крови удалось смыть.

Раны больше не кровоточили и на очищенной коже повреждения виднелись очень отчетливо. Сомнений в том, что их оставило, не было – по всему плечу отчетливо проглядывались, даже в сумраке, следы зубов крупного зверя.

Странным было еще то, что отметины зубов не выглядели слишком уж страшно, словно начали уже подживать, а ведь их нанесли совсем недавно. Они должны были еще вовсю кровоточить.

Захар равнодушно опустил взгляд на свою руку.

- Я же говорил, что все будет со мной нормально, - спокойно проговорил он. – Не стоило и волноваться.

- Нда-а, живучие вы здесь, - с ноткой легкой зависти в голосе проговорил Михаил. – Вот уж правда: «Богатыри – не мы». С другой стороны, в таких условиях – что вам еще остается?

Он положил на раны втору часть своего платка и примотал ее полоской самой чистой ткани, что удалось найти в жилище Захара.

- Ну вот, я сделал все, что мог, - с сомнением проговорил журналист. – В других условиях я бы посоветовал чем-то рану обеззаразить, да и антибиотики попить, но теперь и правда думаю, что с тобой все будет в порядке.

Он вытер руки тряпицей и снова повернулся к своему «пациенту».

- Скажи, тебе эти раны оставила крупная собака, у которой полголовы – всмятку.

Захар стрельнул на него глазами, в которых явственно отразился страх – он вспомнил сегодняшнее «приключение».

Отвечать ему и не пришлось – Михаил и без этого понял, что не ошибся в своей догадке.

- Что этому зверю от нас надо?! – в сердцах спросил он, падая на стул, пряча лицо в ладонях. – Нападает на всех, преследует, а до этого вообще загрыз своего хозяина. Ну как может животное, тем более не дикое, быть настолько злым?

- Оно вовсе не злое, - неожиданно ответил Захар. – Оно тоже страдает, как и все. Его заставляют делать все это и оно вынуждено подчиняться.

Михаил убрал ладони от лица и посмотрел на собеседника долгим испытывающим взглядом.

- Тебе это откуда известно? – спросил он.

- Та женщина в лесу рассказала, - тихо ответил Захар.

- К-какая женщина? – недоуменно спросил Михаил.

- Женщина в белом платье. Она отозвала собаку, когда та принялась рвать меня, и сказала, что я не должен был тебя оставлять в лесу.

- Но кто она такая? – вскричал журналист.

Он вспомнил, что уже видел белый силуэт в лесу, но решил, что ему померещилось. Выходит не только один зверь преследует его?

- Не знаю, - проговорил Захар.

- То есть она не из деревни?

Мужичок пожал плечами.

- Может и из деревни когда-то была… лица ее я не рассмотрел – оно все время будто тенью закрыто было.

Михаил обескуражено отвалился на спинку стула. В голове был сумбур – загадок все прибавлялось, а верных ответов не было. Он прямо-таки спинным мозгом чувствовал, что все элементы этой истории как-то связанны между собой, но чем глубже он пытался копать, тем сильнее увязал в неведении.

Рожденный, воспитанный и живший до недавнего времени в цивилизованном мире с четкой системой причин – следствий, он привык, что ничто не происходит просто так, всему должно быть объяснение. Там, в старой жизни, все было понятно, а что неясно или неведомо, так это объяснят и донесут до него всезнающие дикторы новостных каналов. Не так уж важно, правду ли ему вливали тогда в уши, или полуправду, что мало отличается от лжи, главное, что мир был без темных пятен.

Тут же Михаил чувствовал себя словно поезд, внезапно сошедший с рельс.

Глава 32

Когда он вышел от Захара, то увидел, что уже полностью стемнело. Мир вокруг погрузился во мрак, и лишь неясные смазанные силуэты домов проступали на еще не до конца почерневшем фоне неба. Людей видно не было – все попрятались по своим халупам. На секунду стало крайне неуютно – находится не в избе в это время суток, наверное, не стоило. Однако на смену чувству тревоги быстро пришло странное спокойствие, объяснить которое можно было усталостью. Сегодня уже столько всего произошло: и топором его по голове били, и к дереву в лесу привязали, обрекая на смерть. Из-за того, что эти угрозы были вполне реальны и ничего мистического в них не наблюдалось, сил страшиться чего-то таинственного, необъяснимого уже не оставалось.

Михаил брел вдоль покосившегося забора, придерживаясь за него рукой, и даже не смотрел по сторонам. Его опять начало слегка мутить – давала о себе знать травма головы. Холодный сырой воздух, почему-то, не приносил облегчения и мыслей не прояснял, и хотелось сейчас лишь одного – побыстрей добраться до натопленной избы Степаныча, упасть на свою лавку и расслабиться.

Налетевший порыв промозглого ветра неприятно стегнул по лицу, распахнул полы не застегнутой куртки и мгновенно забрался под свитер.

Михаил поежился, запахнулся плотнее, и, подняв глаза, осмотрелся. Оказывается, он, задумавшись, уже прошел двор Степаныча и снова приблизился к избе полоумной женщины. Естественно, заходить к ней он не стал – нужды не было, да и получать новую порцию непонятный наставлений – пророчеств не хотелось абсолютно.

Мысли его перескочили с воспоминания о глупом разговоре со старухой на ее совет зайти в брошенный дом неподалеку. Что там она говорила про него? Кажется, что там он сможет понять кое-что про себя…

Михаил фыркнул. Что он может тут еще выяснить, что может узнать нового, тем более про себя?

Он развернулся и решительно направился к избе Степаныча, но, сделав буквально пару шагов, снова остановился и, нахмурившись, посмотрел в сторону, туда, где темнел силуэт заброшенного дома. Тот, отчего-то, притягивал взгляд словно магнит, и желание подойти поближе, узнать что там, становилось все назойливее.

- Дурак! – ругнулся Михаил на самого себя и пошел к загадочному дому, кроя на чем свет стоит собственное любопытство.

Он только взглянет поближе на это покинутое жилище, убедиться, что там нет ничего интересного и тут же поспешит обратно, к теплу и душистому травяному чаю. Может он даже съест сегодня на ужин немного дрянной каши Степаныча.

Старый дом, представший перед ним, был действительно заброшен. Когда люди оставили его – неясно, но, кажется, уже давно. Строение покосилось набок, стены его просели, а крыша готова была вот-вот сложиться и рухнуть внутрь. Непонятно зачем, но кто-то наглухо заколотил окна и дверь широкими досками, из-за чего изба выглядела ослепшей, словно человек, лишенный глаз.

Никакой угрозы, кроме как завалиться и погрести под собой, дом не излучал, и Михаил лишь недоуменно пожал плечами. Тут не было ничего ни странного ни пугающего. Тем более, здесь и не пахло никакими ответами, а лишь возникали новые вопросы, главным из которых был: «Какого лешего он сюда приперся?!».

Действительно, а на что он надеялся? Осмелев, чувствуя разочарование (ну и облегчение, чего уж скрывать), Михаил шагнул вперед и поднялся на ветхое крыльцо. Взявшись за холодную ручку, он слегка потянул дверь на себя, а когда та не поддалась, дернул уже увереннее и сильнее.

Как и ожидалось, та оказалась заперта – заколотили ее на совесть.

Все, выдохнул он с облегчением, можно было с чистой совестью считать проверку дома состоявшееся.

Возможно, он даже завтра снова навестит полоумную старуху и потребует у нее объяснений. Хотя… требовать их от сумасшедшей – кто тут еще полоумный в таком случае?

Неожиданно мир вокруг погас, словно кто-то нажал на невидимый выключатель.

Михаил, так и не выпустивший до сих пор дверную ручку из ладони, недоуменно огляделся, но не увидел ничего – темнота вокруг была абсолютна.

Помимо неожиданно навалившегося мрака, мир вокруг изменился еще кое в чем. Михаил, однако, не сразу понял, в чем именно. Ветер, так и не утихавший до последней секунды, также резко пропал. Он по-прежнему завывал, но как-то приглушенно, и не ощущался, будто его отгораживал невидимый экран. Воздух стал каким-то не то, чтобы спертым, а скорее затхлым, будто в нежилом помещении, которое давно не проветривали…

Внезапная догадка сверкнула в мозгу. Михаил все еще не выпускал из ладони холодной ручки, но осознал, что держится за нее теперь с другой стороны двери. Непонятно как, он очутился внутри дома.

Чувствуя нарастающую панику, он принялся остервенело тянуть ручку на себя. Затем, сообразив, что находиться внутри дома и дверь, следовательно, теперь отворяется наружу, стал толкать ее, но та не поддавалась. Как он уже понял минуту назад – заколотили ее основательно.

Возникло гадкое ощущение, что его заманили в «мышеловку» и теперь та захлопнулась, заперев свою жертву внутри. Мысль, что он сейчас оказался заперт в заброшенном зловещем доме, пугала уже сама по себе, и абсолютная темнота только усугубляла ситуацию. Света и снаружи сейчас было немного, а здесь, в доме с заколоченными наглухо окнами, не видно было даже собственной ладони, поднесенной к самому лицу.

Поняв, что дверь так ему и не поддастся, Михаил развернулся, прижавшись к ней спиной, и замер, напряженно прислушиваясь. Его воображение уже рисовало всякие кошмары и ужасы, затаившееся во мраке. Мнилось, вот-вот раздастся из глубины дома шорох, например, той же безногой старухи, ползущей к нему, или рычание зверя, а то и без предупреждения кто-то незримый бросится на него, вцепится в горло.

Втянув голову в плечи, будто и вправду ожидая нападения, Михаил попытался успокоиться и не поддаваться панике.

Никакой активности дом не проявлял (о том, как он втянул человека в себя, лучше пока было не думать), и посторонних звуков из его глубины не раздавалось, а это уже было неплохо. Оставалось придумать, как отсюда выбраться. Дверь не поддавалась, но тут были еще и окна. Да, их также заколотили, но может быть сделали это не так добросовестно? Наверняка, выбить их будет несколько проще.

Выставив вперед руки, Михаил, шаг за шагом, стал продвигаться вглубь дома. Прежде чем поставить ногу, он вначале пробовал пол на прочность – тот мог уже и сгнить, а свернуть шею, провалившись в подпол, не хотелось.

Нащупав рукой стену, он понял, что дошел до противоположного края сеней, и стал дальше шарить в темноте, в надежде отыскать дверь, ведущую внутрь избы. Та, как оказалось, была сорвана, или же открыта настежь, потому как внезапно его рука провалилась в пустоту, и от неожиданности Михаил сделал резкий шаг вперед, стараясь удержать равновесие. Как назло, в этот миг под ноги ему попалась какая-то рухлядь.

С приглушенным проклятием он рухнул вперед, растопырив руки, искренне надеясь, что ему не «посчастливится» напороться лицом на какую-нибудь острую деревяшку.

Стоя на четвереньках, Михаил перевел дух, и решил уже осторожно подняться на ноги, как вдруг осознал, что под ладонями у него были вовсе не обычные полусгнившие доски. Пол был покрыт здесь гладкой плиткой, ровной и приятно прохладной на ощупь.

«Что за дела? - подумал он удивленно. – Тут должны быть доски, простые доски».

- Я на минуту отлучусь, - раздался откуда-то из темноты голос, будто бы немного приглушенный стеной.

Тихонько скрипнула дверь, раздался щелчок выключателя и с потолка хлынул яркий белый свет, бритвой резанувший по привыкшим к темноте глазам.

Глава 33

Михаил зажмурился.

Он пытался лихорадочно сообразить, что же происходит вокруг.

- Миша? – раздался тот же голос, но уже совсем рядом. – А ты чего здесь делаешь?

Вопрос на миллион рублей. Знать бы еще, где это «здесь», и кто спрашивает. По крайне мере, голос показался очень знакомым, будто бы Михаил уже много раз слышал его. Вот только казалось, что это происходило словно в другой жизни, поэтому никак не удавалось вспомнить, кто же это мог быть.

Все еще стоя на карачках, он помотал головой и медленно приоткрыл слезящиеся от рез-кого удара светом глаза.

Помещение, в котором он оказался, было неестественно белым. Михаил уже отвык от та-ких цветов в деревне, где все было серо-черным. Спустя секунду он сообразил, что стены покры-ты кафелем, качественным и дорогим. Чуть поодаль, у стены, под большими зеркалами в золо-ченной оправе, блестели хромом два смесителя вмонтированные в фаянсовые раковины, а на противоположном конце комнаты виднелись две кабинки с невысокими дверями. Под потолком гудели лампы дневного света, заливая помещение ярким светом.

Понять, где он находится, труда не составило - Михаил сразу же узнал туалет редакции своей газеты.

Ошарашенный внезапной сменой места, он снова помотал головой, силясь избавиться от миража.

- У-у, да ты до сих пор «на бровях»? – раздался все тот же голос.

Михаил обернулся к говорившему и увидел своего коллегу по «цеху» и друга, Гену. Тот застыл в дверях, понимающе улыбаясь.

- Я… где? – хрипло спросил Михаил, все еще не делая попыток подняться.

- Слушай, бросал бы ты уже пить, а? Ведь целый месяц квасишь!

Гена подошел к нему и помог встать на ноги.

- Что ты тут на полу в темноте делал? – спросил он. – Да и чего вообще в редакцию вер-нулся? Тебе Головняку на глаза лучше не попадаться, тем более в таком состоянии.

Михаил, не говоря ни слова, отстранился от товарища и осмотрелся внимательнее. Когда его взгляд упал на собственное отражение в зеркале, то он, вначале, не узнал себя. Ну да, в де-ревне у Степаныча зеркал не было, а изменился журналист прилично. Лицо осунулось и «украсилось» многодневной щетиной. На голове вместо нормальной прически – воронье гнездо, а запавшие глаза окружала такая чернота, что любая панда обзавидуется. Наверное, он бы действительно так и выглядел, если бы пил целый месяц.

Вот только он не пил.

Или все же…

Михаил явственно чувствовал, как его водит и шатает из стороны в сторону, а мысли пу-таются, будто он действительно был под хмельком. К тому же выдыхаемый им воздух отчетливо претендовал на почетное звание перегара третьей степени.

Черт знает, что!

- Я когда в Харьков ездил? – спросил глухо Михаил, не сводя глаз со своего отражения.

- Это в свой отпуск? – уточнил Геннадий. – Ну, где-то с месяц назад. Вот как вернулся, так и запил. В редакции ты почти не появлялся и странно, что Головняк до сих пор еще приказ на твое увольнение не подписал. Ты бы шел сейчас домой, проспался, а завтра, свежий и бод-рый, приходи сюда. Придумаешь для главреда отмазку, глядишь, и правда тебя оставит в газете.

Злость и хандра накатили на Михаила.

- Да видал я его! – ругнулся он. – Надоело перед ним рассюсюкиваться!

Пошатываясь (да он и правда пьяный!), Михаил направился к выходу из туалета.

- Да куда ты такой?! – попытался остановить его Гена, хватая за плечо.

- Отвали! – рявкнул Михаил, сбрасывая руку товарища.

Он вывалился в коридор и чуть ли не с отвращением вдохнул знакомый до тошноты запах «родной» редакции.

В большом помещении, разделенном невысокими перегородками на мини кабинеты, тру-дились его коллеги, снуя взад-вперед, дятлами стуча по кнопкам клавиатур, не слезая с телефо-нов. Все это было до боли знакомо, и все это опротивело уже давно, но только сейчас он понял, как сильно.

В ближайшем от прохода отсеке находилось его собственное рабочее место, и сейчас оно было занято. Там в новом кожаном офисном кресле вольготно расположился племянник главного редактора, Гнусик, недавний выпускник журфака МГУ.

- Дождался, собака! – ощерился Михаил, увидев давнего недруга.

Тот поднял на него взгляд, в котором недоумение сменилось узнаванием, а затем легким страхом.

- М-михаил Викторович? – оторопело спросил он. – А что вы здесь делаете?

- Что ты, гаденыш, тут делаешь на моем месте?! – прошипел Михаил.

Он все еще не понимал, что происходит и как он тут оказался, и от этого злился еще больше. Слепая ярость заполнила все его сознание, и излить ее сейчас он мог только на этого прощелыгу, нагло подсидевшего его, пользуясь своим родством.

Гнусик, изрядно трясущийся, начал было вставать с кресла, но тут же рухнул обратно, сваленный сильным ударом в челюсть.

Михаил потряс ушибленным кулаком и оглянулся на разом притихшую редакцию. На не-го смотрело множество удивленных глаз его коллег, высунувшихся на шум из своих отделений.

- Чего вытаращились?! – зло бросил Михаил, обводя людей мрачным взглядом.

Затем он посмотрел вниз на оглушенного Гнусика. Тот вжался в свое кресло, не делая по-пыток ни дать сдачи, ни защитится. В его глазах были только страх и боль, а по щеке бежала то-ненькая струйка крови из рассеченной скулы.

Михаил резко развернулся и поспешил прочь. Стремительно идя по коридору, он чуть не влетел во внезапно открывшуюся дверь – сам главный редактор вышел из своего отдельного ка-бинета, чтобы узнать, что происходит в его учреждении. Столкнувшись нос к носу с Михаилом, он замер, удивленно вытаращившись.

- Осипов? – пораженно выдохнул он.

Впрочем уже через секунду он пришел в себя и более уверенным тоном приказал:

- Зайди ко мне.

В кабинете Головняка все было по-прежнему.

Михаил разместился напротив начальника на неудобном жестком стуле, скрестив руки и глядя на редактора исподлобья.

- У тебя хватает наглости заявляться сюда?! – начал без обиняков главный редактор.

В этом он был весь – выволочку устроить ему было как поздороваться.

- Я, Родион Викторович… - начал Михаил.

- Это я – Родион Викторович! – отрезал Головняк, как всегда не к месту пихая свою лю-бимую шутку. – А ты – одна сплошная проблема! Хоть одно дело можешь ты до конца доде-лать?! Месяц назад я дал тебе простое задание - съездить в тот поселок и выяснить все про смерть этого… как там его… Харитонова. А ты?..

- А я?.. – внимательно спросил Михаил, чувствуя неподдельный интерес.

- А ты ни хрена не сделал, и даже туда не поехал, а когда вернулся в Москву, то оконча-тельно забил на работу и стал пьянствовать! Думаешь, мое терпение бесконечно? Ну, вот тебе новость – ты уволен!

- Ну и пожалуйста! – фыркнул Михаил.

Он поднялся со стула и, не прощаясь, направился к выходу. В этот момент дверь в кабинет открылась, и на пороге возник, держащийся за разбитую щеку, Гнусик. При виде Михаила он, от неожиданности, отшатнулся и вскрикнул.

- Тебе еще чего? – хмуро бросил редактор.

Затем его взгляд остановился на лице племянника.

- Кто это тебя так?! – удивленно спросил он, привставая со своего места.

Гнусик указал дрожащим пальцем на Михаила.

- О-он.

- Ты, Миша, совсем охренел! – взорвался главред. – Нормально уйти ты не можешь? Увольнения тебе мало, так ты в тюрьму захотел?! Все, я звоню в полицию.

- Да пошли вы все, - устало бросил Михаил, отпихнул с дороги Гнусика и вышел из каби-нета.

Спустившись на два этажа, он вышел на крытую стоянку, где должен был стоять его ав-томобиль, но на привычном месте машины не оказалось. Вспомнить, где он ее оставил, естест-венно, возможности не было, поэтому Михаил принялся бродить по парковке, внимательно ос-матриваясь.

- Ты в порядке? – раздался голос за его спиной.

К нему подошел Гена.

- Нет, - честно признался Михаил. – Ты не знаешь, куда я машину поставил?

Геннадий удивленно посмотрел на него.

- Ты же разбил ее, - ответил он.

- Давно?

- Пару недель назад. Я тогда тебя забирал с места аварии. Ты пьяный был – вусмерть, не помнишь? Сам ты не пострадал, как ни странно, но машина восстановлению не подлежит. Тебя, кстати, суд теперь ждет, если ты и это забыл.

Веселее становилось с каждой минутой.

- Я на обед, - сказал Гена. – Ты со мной.

- Нет.

Попрощавшись с другом, Михаил вышел со стоянки на улицу и пошел, куда глаза глядят.

Спустя несколько часов, когда уже стали спускаться сумерки, он вышел из маршрутки, остановившейся недалеко от его дома, и пошел знакомыми дворами.

Поднявшись на лифте на нужный этаж, он отпер дверь (спасибо еще, что ключи до сих пор не потерял) и вошел в свою квартиру.

Свою ли?

Узнать ее можно было лишь с большим трудом, такой бардак тут царил. К тому же неко-торых привычных вещей тут вообще не оказалось. Из мебели остался лишь стул, да одинокий матрас на полу, а большую «плазму» заменил маленький кинескопный телевизор, стоящий, к то-му же, не на тумбочке, а на двух строительных блоках.

«Наверное, я и правда уже долго время в запое, раз все пропил», - вяло удивился Михаил, озираясь.

По опустевшей квартире разлилась резкая трель телефона, одиноко висящего на стене.

Михаил подошел к аппарату, отбрасывая с дороги обильно устилавший пол мусор, и снял трубку.

- Алло?

- Здравствуйте. Мне нужен Осипов Михаил Викторович, - раздался в динамике женский голос.

Врете – никому он больше не нужен.

- Это я…

- Наконец-то я вас смогла найти, - в голосе собеседницы, однако, особой радости по это-му поводу не было. – Меня зовут…

Имя женщины Михаил пропустил мимо ушей – ему это было безразлично.

- … я социальный работник в доме ребенка. Понимаю, мне, наверное, не стоило вам зво-нить, тем более, что опекуном Наташи вы больше не являетесь… но она очень просила с вами связаться.

Михаил, слыша горечь в голосе женщины, заподозрил неладное.

- С Наташей все хорошо? – спросил он, ощущая, как все внутри сжалось, в предчувствии ответа.

- Она умерла, - скорбно произнесла работница детдома.

Мир встал на дыбы, а затем рухнул.

- Что?! Как?! – пораженно выдохнул Михаил.

- Две недели назад она сбежала из нашего дома, - стала объяснять женщина. – Мы сразу предположили, что она хотела сама вернуться к вам. Тогда я и начала вас вызванивать, думая, что вы можете помочь узнать, где она, но номер вашего мобильного, указанный в нашем деле, оказался отключен, а на домашний телефон, до сегодняшнего дня, никто не отвечал.

- Да, я был занят, - ненавидя себя за эту ложь, попытался оправдаться Михаил. – А мо-бильник я где-то посеял.

Сотового действительного у него не оказалось. Видимо потерял… или тоже пропил.

А, может, оставил в деревне?

Хотя, была ли вообще та деревня, или же он выдумал ее в пьяном угаре?

- Наташу полиция нашла спустя два дня, в подвале одного из домов, - продолжила соцра-ботник. – Она заблудилась, т.к. плохо помнила, где вы живете. Когда ее нашли, она была жива, но оголодала и очень сильно замерзла. Как следствие пережитого, у нее возникла очень тяжелая пневмония. В больнице ей пытались помочь, но уже через два дня она скончалась от отека лег-ких. Там я навещала ее, и тогда же она попросила меня с вами связаться. Делать этого я, конечно, не должна была, т.к. вы отказались от нее, но не выполнить просьбу больного ребенка не могла. С тех пор я регулярно пыталась с вами связаться, но безуспешно, до сегодняшнего дня.

Михаил дальше не слушал. Он выронил трубку, и та повисла, болтаясь на проводе.

Пошатываясь, он добрел до последнего оставшегося стула и упал на него. Горечь, непо-нимание и ненависть к самому себе стали заполнять возникшую в душе пустоту.

- Все не так… все неправильно… - бормотал он, раскачиваясь из стороны в сторону.

Взгляд его упал на пейзаж за окном, туда, где виднелся лесок, примыкавший к их жилому комплексу. Дом, в котором жил Михаил, был крайним, и раньше им всем очень нравился этот вид. Сейчас, в сумерках, этот лес (хотя какой это лес, так, посадка в пару гектаров) чернел одним огромным пятном и выглядел мрачным и огромным. Слившись с окружающей ночной темнотой он, казалось, уходил вдаль, за самый горизонт, и в эту минуту очень сильно напоминал лес у той деревни, которой, видимо, никогда не было.

А может, была?!

Возникла безумная надежда, что еще не поздно все исправить, что выход там, в чернею-щем за окном лесу. Нужно только поспешить туда, быстрее, пока это наваждение не пропало. Может у него получится вернуться? И даже если не выйдет, а в лесу его встретит что-то ужасное, гибельное, то и это неплохо. Чтобы ни произошло там с ним, он это заслужил.

Надо только поспешить!

Михаил вскочил со стула и рванул в коридор, радуясь, что не разувался и даже не снял до сих пор куртки, а то бы выбежал на улицу босиком и без верхней одежды.

Входная дверь сразу не открылась – видимо, он машинально запер замок, когда вошел. Михаил принялся рыскать по захламленному коридору, пытаясь найти, куда он выронил ключи. Те упорно не желали найтись, а под руки все время попадался разный мусор, да разбросанная старая обувь. В приступе ярости Михаил схватил очередной подвернувшийся башмак и отшвыр-нул его от себя. Тот, как снаряд, просвистел в воздухе и ударил по светильнику на стене. Кори-дор погрузился во мрак, и журналист застонал от бессильной злобы. В темноте он поднялся на ноги, нащупал дверь и снова и принялся биться об нее.

Вдруг он осознал, что дверная ручка в его руках совершенно не такая, какая должна была быть. В его квартире стояла литая бронзовая, с ажурным орнаментом, а сейчас он чувствовал, что она стала гладкая, простая. Да и сама дверь больше не была на ощупь мягкой, обитой дерматином, а состояла из грубых, давно не крашенных досок.

Не осознавая еще в полной мере, что происходит, Михаил, в исступлении, врезался в дверь всем телом, и та поддалась. Доски, которыми та была заколочена снаружи, хрустнули и отлетели, а в лицо ударил холодный ночной воздух.

Журналист вывалился кубарем наружу и очумело огляделся.

Он находился на крыльце заброшенного дома.

В деревне.

Глава 34

В голове был сумбур.

Не помня как, Михаил вернулся к дому Степаныча и зашел в избу.

На пороге, в сенях, его встретил обеспокоенный хозяин.

- Ночь за окном! Ты где бродишь?! – хмуро спросил он.

- Меня давно не было? – подозрительно спросил Михаил, пытаясь разобраться в собственных мыслях.

- Да, считай – почти целый день. Как к старухе ушел, так и пропал.

- Понятно.

Враки! Ничего не понятно.

- Знаю, - решил повиниться Михаил. – После захода солнца лучше не задерживаться снаружи… но так получилось.

- Да не в том дело, - отмахнулся Степаныч. – С Ярославом совсем плохо.

- Что случилось? – обеспокоено спросил Михаил, шагая в комнату.

Его товарищ лежал на лавке и выглядел неважно. Глаза его были закрыты, но он не спал, а дергался и мотал головой из стороны в сторону, что-то неразборчиво бормоча. Кажется, он бредил.

- У него резко жар поднялся, - пояснил из-за спины старик. – Я сбить пробовал и отварами, и таблетками – все без толку.

Подойдя к больному, Михаил склонился над ним, всматриваясь в лицо товарища и помрачнел еще сильнее – Ярослав выглядел ужасно. Он был без сознания и метался на лежанке в горячечном бреду. Его лицо было все мокро от обильно льющегося пота, а кожа приобрела нездоровый бледно-землистый оттенок. Древнее одеяло, которым фотограф был укрыт, сбилось и сползло частично на пол, открывая неприятное зрелище – сломанная нога, обездвиженная шиной, опухла и стала толще, казалось, раза в два. Она приобрела густой, фиолетово черный цвет, словно состояла из сплошной огромной гематомы.

- Что это? – обеспокоенно спросил Михаил, указывая на поврежденную конечность. – Может, шина давит слишком сильно?

- Нет, - покачал головой Степаныч. – Я уже несколько раз ее ослаблял, по мере того, как нога опухала все сильнее и сильнее. Я думаю, что осколком кости у него повредило крупный кровеносный сосуд и теперь кровь просто скапливается в тканях, вызывая отек.

- Но почему все выглядит так, будто начинается гангрена?! – вскричал в отчаянии Михаил.

Степаныч успокаивающе положил ему на плечо ладонь.

- Наверное, нарушилось кровоснабжение тканей, и те стали отмирать.

Михаил с мольбой взглянул на старика.

- Вы ведь можете помочь ему?

- Да где мне? – печально покачал головой тот. – Четыре курса в медицинском училище – недостаточно для этого. Тут без серьезной операции не обойтись.

- Но ведь он умрет!

- Не все в наших руках, точнее даже, почти ничего, - тихо проговорил Степаныч. – Все, что мы могли сделать – сделали. Остается только за него молиться.

Он отошел в другой конец избы и, усевшись на стул, принялся перебирать пучки сушеных трав, висящих на стене.

Михаил, чувствуя лишь бессилие и отчаяние, снова обернулся к товарищу, и увидел, что тот пришел в себя. Он приоткрыл воспаленные глаза и слабо улыбнулся, узнав сидящего рядом с ним.

- Миша… - прошептал он слабо.

- Тс-с, - тихо произнес журналист. – Не трать силы.

Еле заметно Ярослав покачал головой.

- Они мне больше ни к чему, - проговорил он. – Пришло мое время.

- Ты поправишься, - упрямо произнес Михаил, пытаясь не допустить дрожи в голосе. – И мы выберемся отсюда. Мы должны… я должен выбраться. Я узнал, что у меня есть, максимум, неделя на это, иначе случиться непоправимое. Мне нужно вернуться обратно, и ты будешь со мной.

- Я буду с тобой и помогу тебе там, где смогу, - улыбнулся одними уголками губ Ярослав. – Но сейчас я должен уйти.

- Я могу что-то сделать? – спросил Михаил, не зная, чем еще помочь. – Может позвонить кому? Мой телефон, кажется, еще не сдох окончательно…

Ярослав снова покачал головой.

- Не получится – ты же пробовал. Да и звонить некому – у меня там никого не осталось.

- Но если все же получится позвать на помощь? Может, еще не поздно…

- Поздно, - оборвал его Ярослав. – Прощай…

Он закрыл глаза и медленно, будто с облегчением выдохнул.

И больше не вздохнул…

- Слава? – чувствуя неладное, склонился над ним Михаил, и принялся трясти товарища за плечо. – Слава?!

- Оставь его, - тихо произнес из-за плеча Степаныч.

Оказывается, он подошел неслышно сзади.

- Оставь, - повторил старик. – Он умер.

- Но…что…как?

Потрясенный Михаил, еще не осознавая смысла этих слов, беспомощно переводил взгляд с лица Степаныча на Ярослава, и обратно.

Нахлынувшая волна горечи была такой сильной, что если бы он не сидел в эту минуту, то наверняка ноги сейчас бы подкосились.

Степаныч наклонился, ухватился за край одеяла и подтянул его, накрывая лицо Ярослава.

- Но вы уверены?! – в отчаянной надежде вскричал Михаил. – Может он еще не…

- Я часто вижу смерть, Миша. Не узнать ее я не могу.

Вот и все.

Еще пару минут назад человек жил, думал, чувствовал, и вдруг, все это исчезает, а остается лишь остывающее тело. Как осознать, как осмыслить ту грань, за которой все, что составляло основу личности, его стремления, переживания, мечты, все это просто исчезает, растворяются в небытии?

Михаил украдкой смахнул упрямо наворачивающееся на глаза слезы и спросил:

- И что теперь? Мы его так оставим?

- Нет, конечно, - ответил Степаныч. – С нами его теперь оставлять нельзя. Давай тело, вместе с лавкой, вынесем в сени, а завтра похороним.

- И все? Вот так вот просто?

- А что мы еще можем сделать? – пожал плечами старик.

Михаил, зажмурившись, потер виски.

- Я не знаю… не знаю, но все это как-то неправильно. Нужно ведь что-то сделать…

Он поднял голову и посмотрел на Степаныча.

- Может, вы хоть почитаете что-нибудь над Ярославом? – спросил он неуверенно. – Ведь его надо, не знаю… отпеть, наверное?

- Я не помню, как, - старик покачал головой. – Да и не могу я – сана у меня нет. А помолиться за его душу мы и так всегда сможем.

Как во сне Михаил поднялся со своего места и помог Степанычу перенести Ярослава в холодные сени. Там тело усопшего уложили на лавку и укрыли покрывалом.

Когда они вернулись в комнату, старик вдруг запер дверь, ведущую в сени, на мощный крючок. Тот на памяти Михаила еще ни разу не использовался. До сих пор они следили лишь, чтобы засов на главной входной двери был всегда закрыт на ночь.

- Зачем это? – вяло поинтересовался он.

- На всякий случай, - буркнул старик. – Нам спокойнее будет. Да и Славе – тоже.

Что он имел в виду, Степаныч не пояснил, а спрашивать не хотелось – события сегодняшнего дня отняли все, абсолютно все, силы.

Михаил, не раздеваясь, рухнул на свою лавку, думая, что отключится в ту же секунду, но спасительный сон, как назло, не шел. А ведь все, чего страстно желалось сейчас – так это просто забыться, провалиться в пустоту без мыслей, без сновидений. Может хоть тогда его оставит острое чувство вины, горечи, а главное – почти непереносимое ощущение внезапного одиночества, будто он остался последним человеком на земле.

Как ему теперь быть? Что делать дальше, в первую очередь для того, чтобы выбраться из этого места? А ведь он должен это сделать. Не для себя. Через неделю Наташа попытается убежать из дома ребенка, пытаясь вернуться домой, и трагический итог этого события известен. Как это можно предотвратить и помешать случиться неизбежному, если он даже позвонить отсюда не в состоянии? Телефон, до сих пор, как ни странно, не разрядившийся, нормально работать в этом месте отказывался. Да и куда звонить? Номера детского дома в списке контактов у Михаила не было – раньше все переговоры с его администрацией вела Света.

- Ты ничего не можешь, - прошептал – прошипел Михаил, чувствуя отвращение к собственному бессилию. – Ты допустил смерть жены, не смог спасти Ярослава, а теперь, зная, что должно случиться с Наташей, снова ничего не сможешь сделать.

- Ты чего там бормочешь? – сонно поинтересовался со своей печки Степаныч. – Спи. Утро вечера мудренее.

Банальная мудрость подействовала на Михаила как гипноз. Он, сам не заметил как, плавно провалился в сон, к счастью, без сновидений.

Забыться до самого утра, однако, не удалось.

Разбудил его посреди ночи тихий звук, источник которого сразу определить не получилось.

Михаил лежал, прислушиваясь к ночной тишине, когда еле слышный шорох снова повторился.

Журналист приподнялся с лавки, протянул руку и взял со стола сгоревшую наполовину свечу. Приподняв ее, он осветил комнату, ожидая увидеть шаркающего Степаныча - мало ли, что тому понадобилось. Изба, однако, была пуста, а сам хозяин мирно дрых на печке.

Звук повторился еще раз, и Михаил внезапно сообразил, что тот раздается из-за закрытой двери, из сеней.

Еще не проснувшись до конца, журналист привстал и шагнул к двери, но внезапно замер, вспомнив события прошедшего вечера, и кого они оставили в сенях.

«Скрип - шурх-х» - снова послышалось оттуда и перед мысленным взором Михаила возникла картина человека, медленно делающего шаг, а затем приволакивающего поврежденную ногу. Наверное именно такой шум он бы издавал при этом.

«Скрип – шурх-х».

Звуки, вроде бы, приблизились с той стороны к двери и та, к ужасу Михаила, стала чуть поддергиваться, будто кот-то тянул ее на себя. Открываться она, к счастью, не спешила – крючок держал хорошо.

«А что если Степаныч ошибся?», - возникла вдруг поразительная мысль. – «Вдруг это Ярослав очнулся там, замерзающий в сенях, и теперь пытается просто попасть обратно в избу.

Михаил, затаив дыхание, шагнул вперед и поднял руку к крючку, не дающему двери открыться.

- Не надо, - раздался твердый голос за его спиной.

Журналист обернулся и увидел сидящего на печи Степаныча. Тот как будто и не спал мертвым сном минуту назад. В его позе чувствовалась напряженность, а в глазах была твердая решимость.

- Не надо, - повторил он. – Не вздумай открывать.

- Но там Ярослав… - начал оправдываться Михаил.

- ТАМ, - Степаныч подчеркнул это слово. – Его уже нет. В сенях только бренное тело. Не беспокой его и не позволяй ему беспокоить тебя. Ложись спать.

- Но…

- Ложись, я сказал! – теряя терпение, рявкнул старик. – А то дел натворишь.

Михаил перевел беспомощный взгляд обратно на дверь, но загадочные звуки с той стороны больше не раздавались. Кто знает, может ему вообще все это померещилось со сна?

Он, под пристальным взглядом хозяина дома, покорно вернулся на свою лавку и снова улегся на нее.

Остаток ночи ему снился сон, как он, наплевав на запрет Степаныча, открывает дверь в сени, а там оказывается Ярослав, действительно живой, и пришедший в себя. А затем фотограф, почти мгновенно, выздоравливает, и они вдвоем покидают утром проклятую деревню, оставляя все ее ужасы, беды и горе за спиной.

Просыпаться не хотелось.

Глава 35

Утро было тоскливым.

Не только потому, что им предстояла скорбная работа по организации похорон Ярослава. Сама природа, словно чувствуя настрой людей, решила погрустить вместе с ними. С рассветом небо заволокла плотная непробиваемая пелена угрюмых серых облаков, и ни один жизнерадостный луч солнца не коснулся мерзнущей земли. Мир окрасился в унылые тусклые тона, и, будто бы, стал монохромным, а влажный воздух неприятно пробирал холодом до самых внутренностей и упрямо лип к телу.

В такие дни хорошо лежать под пледом в теплом уютном доме, с порцией чего-нибудь расслабляюще-согревающего в руке, чувствовать легкую светлую грусть, ждать весны и надеяться на лучшее.

Михаилу же предстояло сегодня проститься с товарищем и отправить его в последний путь.

Когда рассвет только-только забрезжил за окном, и сумрак в избе стал потихоньку отступать, Степаныч разбудил своего постояльца.

Они молча оделись, также, не говоря не единого слова, наскоро перекусили холодной кашей с черствым хлебом и отперли дверь, отделявшую сени от них.

Михаил, припоминая обстоятельства минувшей ночи, вышел из комнаты с замиранием сердца. Ждал он уже чего угодно, даже того, что тело Ярослава не окажется на своем месте, но тот лежал на лавке, где его и оставили, только был почему-то раскрыт. Покрывало, которым укрыли его вчера, лежало рядом, на полу.

«Наверное, оно просто соскользнуло», - решил успокоить сам себя Михаил.

Поверить в это хотелось сильнее, чем во что-либо другое, тем более, сейчас уже трудно было с уверенностью сказать, что ночные звуки из сеней ему не привиделись и не приснились.

Укрыв снова Ярослава, они взяли инструменты и, выйдя из дома, направились к кладбищу.

Старик хотел было начать копать могилу прямо на краю погоста, но Михаил, пройдя чуть глубже, указал на пятачок незанятой земли, недалеко от того места, где он сидел тут в прошлый раз. Эта прогалинка находилась под ветвями раскидистой красивой березы… точнее, красивой она, наверное, будет весной, но и это лучше, чем ничего. По крайней мере, хоронить товарища на первом попавшемся участке, не выбрав лучшего места, казалось неправильным.

- Ему все равное уже… - хотел возразить Степаныч, но Михаил его оборвал.

- Ему – возможно, но мне – нет, - отрезал он.

- Как хочешь, - пожал плечами старик. – Но там копать будет тяжелее.

Уже через непродолжительный отрезок времени молодой человек понял, что это действительно так. Ввиду того, что зима еще толком не началась, почва не успела промерзнуть глубоко, и, продолбив ломом верхний твердый ее слой, дальше они принялись копать лопатами, но корни березы, толстые и каменно-твердые, густой сетью пронизавшие землю, порядком им мешали. Прошло, по меньшей мере, часа два, а они не углубились еще даже и на полметра.

- Может, позовем кого-нибудь из деревни на помощь? – робко предположил Михаил.

- Нет, - решительно покачал головой Степаныч. – Тут они нам – не помощники. Это наше дело, и только наше.

Так они и продолжили копать вдвоем, долбя спрессованную почву ломом, рубя корни дерева лопатой и выбрасывая землю наверх.

Михаил кидал ее поначалу куда придется, но Степаныч его одернул.

- Ты ее бросай на одну сторону, в кучу, - посоветовал он. – А то чем мы потом могилу засыпать будем? Снегом?

«Ну, да, - грустно подумал Михаил, орудуя лопатой и пыхтя себе под нос. – Откуда ж навыку взяться - такого печального опыта у меня еще не было».

Лишь когда время перевалило за полдень, они закончили копать.

Михаил к этому моменту, несмотря на предусмотрительно захваченные из дома грубые строительные варежки, успел набить кровавые мозоли на руках и весь взмок, хоть утренний воздух и был довольно прохладен.

Сам Степаныч, однако, сильно заморенным тяжелой работой не выглядел, и у Михаила промелькнула мысль, что такой труд ему не в новинку.

Но, возможно, он просто накручивает себя? В деревнях люди все же повыносливее городских будут.

Когда они вернулись в деревню за телом Ярослава, журналист внезапно сообразил, что у них нет гроба.

- Обойдемся, - мрачно ответил на его вопрос Степаныч. – Не из чего его сейчас сколотить, да и времени на это нет – стемнеет рано, а закончить все желательно до захода солнца.

Тело Ярослава они завернули в ту же ткань, которой тот был укрыт, обвязали его бечевкой, и погрузили на наспех сооруженные носилки из двух жердей и пары старых тулупов.

Пока они несли свою скорбную ношу к кладбищу, к ним так и не присоединился никто из сельчан. Наоборот, те, словно зная, что прошедшая ночь забрала из их рядов очередную жизнь, решили сегодня вообще на улице не показываться. Ни во дворах, ни около изб не было заметно ни одного человека. Деревня будто замерла… или умерла. Во всяком случае, именно такое впечатление она сейчас производила.

Таким образом, вся похоронная процессия состояла лишь из Михаила и Степаныча, несущих Ярослава к его последнему обиталищу.

Журналист, хвала Небесам, видел мало похорон в своей жизни, хотя и больше, чем хотелось бы любому нормальному человеку, но эти отличались от всего того, к чему он раннее… сказать привык было бы глупо – к такому привыкать нельзя, но другого слова подобрать сейчас все равно не получалось. И, тем не менее, ощущение, что все происходит на так, как того требовали устои и традиции, не покидало его. Не было ни унылого шествия толпы скорбящих, ни посредственных музыкантов, извлекающих из своих старых, хрипящих инструментов душераздирающие звуки.

Из-за всего этого чувство нереальности, неправдоподобности происходящего терзало Михаила. Начинало уже мерещится, что все это лишь чей-то злой нелепый розыгрыш, что сейчас вдруг, как по мановению волшебной палочки, все измениться, придет в норму, а Ярослав окажется жив и здоров… ну, или хотя бы жив.

Пожалуйста, пусть все это будет не по-настоящему!

Так он и думал, пока они несли завернутое в саван тело до кладбища, пока опускали его в могилу и закапывали ее. Лишь когда они закончили и воткнули грубо сколоченный крест в землю, Михаил осознал – все, это действительно конец. Надеяться больше не на что.

- Пойдем? – спросил старик, закидывая лопаты на плечо.

Михаил поднял на него воспаленные глаза.

- Вот так просто? Мы разве не должны ничего сказать?

Степаныч пожал плечами.

- Ему это уже безразлично, но если нужно тебе, говори, а я пошел – скоро темнеть начнет, так что и ты не задерживайся.

Он развернулся, зашагал обратно и через несколько минут уже скрылся за холмом, оставляя журналиста в одиночестве.

Тот продолжал стоять, не двигаясь, не отводя взгляда от свежей могилы, стараясь подыскать нужные слова, но ему все никак не удавалось собрать мысли, мечущиеся хаотично в голове. Он вдруг осознал, что Ярослав будет лежать здесь, и даже никто в целом мире не узнает, где тот обрел последний покой. Никто не придет сюда навестить его, а даже если и придет, сможет ли найти безымянную могилу? Ведь даже краски, которой можно было бы написать на кресте имя, у Степаныча в хозяйстве не оказалось.

Как во сне, Михаил сунул руку за пазуху и достал свой телефон. Смутно удивившись, что тот еще работает, он глянул на индикатор заряда батареи – та было готова вот-вот «сдохнуть». Но ничего, на один звонок еще хватит. Он, почти не глядя, ткнул в список последних номеров и услышал, что дозвон пошел.

Когда всё стало уже слишком поздно, когда от связи уже нет толка, она вдруг решила наладиться.

- Ало? – раздался в трубке голос главного редактора. – Миша, это ты? Ты куда запропастился?

- Здравствуйте, Родион Викторович, - бесцветным голосом проговорил Михаил. – Я все там же нахожусь, в той же деревне.

- Что ты там делаешь? – недовольно спросил начальник. – Езжай домой.

Если бы он мог!

- Ярослав умер, - все тем же, лишенным интонаций голосом проговорил журналист.

- Кто?

- Фотограф, которого вы отрядили мне помогать.

- Как… что произошло?

Что произошло?!

На Михаила вдруг накатила бешенная злость, но не слепая, заволакивающая сознание, а холодная и расчетливая.

Этот редактор сидит там в своем теплом офисе, почти в самом центре мегаполиса, в безопасности и, наверное, млеет от чувства собственной важности и власти! В его силах посылать людей на самые абсурдные задания, где они вынуждены ходить по краю. Не сорвался? Твое счастье. А оступишься - и будешь лежать в безымянной могиле в проклятом месте!

А ведь можно было сейчас рассказать редактору не правду, от которой он лишь отмахнется, как и в прошлый раз, а представить факты в более рациональном свете. Что если сообщить о том, что здесь в деревне, орудует местная банда, которая и убила Ярослава и угрожает самому Михаилу, а он не может из-за нее вернуться обратно? Уж что-что, а сочинять истории и подтасовывать факты он, по роду своей деятельности, умеет.

Редактор поверит ему, а поверив, сообщит в полицию. Более того, он, используя свои связи, проследит, чтобы спасательную операцию организовали в самое ближайшее время. Власти прочешут весь лес около поселка Колтухино и обязательно найдут эту деревню.

У Михаила перехватило дыхание. Неужели все так просто? Неужели его все-таки спасут?

Вдруг резко потемнело и, подняв глаза вверх, журналист увидел, что и без того тусклое солнце закрыла огромная тяжелая туча. Налетел резкий, пронизывающий до костей ветер, поднявший снег и закруживший его в белом вихре. Сквозь его пелену проступили очертания фигур, и Михаил увидел, что метрах в пятидесяти от него стоит, припав на сломанную лапу, овчарка с размозженной головой. На этот раз она пришла не одна – рядом с ней был человек.

«Женщина», - понял Михаил.

Лица ее он отсюда не видел. Смог лишь рассмотреть сквозь снежный вихрь распущенные светлые волосы и белое кружевное платье – балахон.

Хоть разглядеть ее фигуру четко не удавалось, но волны угрозы, идущие от этого силуэта, ощущались почти физически, словно ненависть ее, направленная сейчас не него, стала материальна.

Пес также выглядел не на шутку взбешенным. Он припадал к земле и скалился так страшно, что хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть больше этого кошмара.

Женщина стала медленно поднимать руку, словно желая указать на Михаила пальцем, и тот понял – сейчас он находиться так близко к смерти, как никогда до этого в своей жизни.

- … Миша? Ты слышишь? – раздался из телефона голос редактора, пробивающийся сквозь помехи. – Ты чего замолчал? Я спрашиваю, что произошло?

Михаил нервно сглотнул и увидел, как женщина медленно качает головой, словно запрещая ему говорить то, что он задумал.

- Произошел несчастный случай, - глухо проговорил Михаил. – Ярослав поскользнулся на обледеневшей лестнице и разбил голову.

Напряжение в голосе редактора пропало.

- Жаль, конечно, - проговорил он. – Он был, кажется, хорошим человеком.

«Тебе-то откуда знать?!» – чуть не выкрикнул журналист.

- Надо сообщить, наверное, об этом? – неуверенно, продолжил Головин.

- Я уже обо всем позаботился, - проговорил Михаил. – И о похоронах – тоже.

- А с родными его как связаться? У меня нет никаких его контактов.

- Некому сообщать. У него никого не было.

- Ну, и ладно, - с облегчением сказал редактор.

«Да, тебе главное, чтобы у тебя проблем и забот не было», - подумал Михаил.

- Я увольняюсь из газеты, - неожиданно сам для себя сказал он.

- Да? А чего так? - радость в голосе Головин даже не пытался прикрыть.

- Надоело…

Телефон крякнул и выключился – аккумулятор, наконец, сдался.

Михаил, не глядя, сунул мертвый аппарат обратно в карман и поднял взгляд. На том месте, где стояли женщина с собакой, было пусто, словно их тут никогда и не было.

Глава 36

Как Михаил вернулся в дом Степаныча, он не помнил. Кажется, он до этого еще какое-то время бродил по округе, натыкаясь на полуистлевшие плетни, сшибая снежные шапки с кустов рябин и акаций.

Ему было плохо, очень плохо. Хуже, наверное, он себя чувствовал только в первые дни, после смерти Светы, да и то – не факт. С таким усилием загнанное в глубины сознания старое чувство утраты, подпитываемое снами, видениями, упрямыми мыслями, сейчас стало ощущаться намного острее, словно неумелый врач вскрыл грязным ланцетом почти зажившую болячку, занес инфекцию, и рана воспалилась с новой силой. Он и до сегодняшнего черного дня чувствовал, что уже находиться на пределе - непрекращающиеся испытания его психики на крепость, а так же страх и вновь вспыхнувшее с новой силой осознание собственной вины целиком захватили его, зажали в тиски, а те давили все сильнее и сильнее… сколько он еще выдержит? Казалось, что сейчас любая соломинка, да что там соломинка – пушинка, смогут переломить хребет этому «верблюду». А тут не просто соломинка, не мелочь…

Смерь своего товарища по несчастью, запертого, как и он сам, в этом проклятом месте, пустяком никак не назовешь. И дело тут было даже не в самом факте трагической кончины, как таковом, хотя смерть – всегда горе. Просто на глазах Михаила свершилось то, чем его пугали с самого первого дня пребывания здесь, то, во что он сначала абсолютно не поверил. Даже потом, спустя несколько страшных дней после всех виденных ужасов, он все еще в глубине души сомневался в серьезности намерений этого места. Отрицание – самая простая защита и сознание до последнего твердило полушепотом: «Все это - фикция, декорации. Ничего страшного не может произойти».

Вот только чужая злая воля, необъяснимая, непонятная, на его глазах убила Ярослава. Она с первого дня вцепилась в него острыми когтями и терзала его, терзала… пока не добилась своего. Эта сила была мощной, целенаправленной, действующей планомерно, шаг за шагом. Теперь Михаил это понимал отчетливо, но что в такой ситуации было самым страшным, так это то, что теперь он остался с этой мощью один на один.

Да, это не последняя соломинка, ломающая нагруженную спину, это многопудовый жернов, рухнувший на него, раздавивший, размазавший по земле.

Солнце уже давно село, и темная непроглядная ночь опустилась на деревню. Сегодня, кажется, должно быть полнолуние, но небо заволокла настолько мощная пелена облаков, что света одинокой земле уже не доставалось. Находиться в такое время снаружи не стоило, но Михаилу было все равно. Апатия невиданной силы овладела им, и он уже не соображал, что вообще происходит вокруг него.

Кое-как журналист пришел в себя уже в избе Степаныча, хоть он при этом и не мог вспомнить, как сюда добрался. Вид привычной и надоевшей до оскомины скромной комнаты сейчас был нестерпим. А когда взгляд упал на лавку, где провел свои последние дни Ярослав, тоска окончательно захлестнула измученный разум. Обессиленный и морально истощенный журналист облокотился спиной на стену и медленно сполз по ней на пол.

- Миша, ты чего? – испугано захлопотал вокруг него Степаныч. – Тебе плохо? Давай, помогу…

Он подхватил под руку своего гостя и поднял его с пола. Тот не сопротивлялся и безропотно позволил себя отвести и усадить за стол.

- Вот, попей, - Степаныч сунул ему в руки кружку со своим «фирменным» чаем. - Полегчает.

Михаил тупо уставился на исходящий ароматным паром отвар, а затем медленно покачал головой.

- Нет, - мрачно сказал он. – Сейчас мне не это нужно.

С этими словами он потянулся к своей сумке, стоящей неподалеку на полу и извлек из нее припасенный до лучших времен подарок шурина - Camus Vintage. Сколько там должна стоить эта бутылка? Тысяч тридцать, если не больше? Помниться, раньше Михаил намеревался открыть ее… он даже затруднялся представить себе грандиозность повода, достойного этого напитка. Сейчас же ему было наплевать на всю охрененно – звездночную эксклюзивность этого коньяка.

- Давайте выпьем, - скорбно проговорил Михаил, оглядываясь в поисках пригодной посуды.

- Не буду, - решительно отказался старик. – И тебе не советую. Убери бутылку от греха подальше.

- Что так? – апатично поинтересовался журналист. – Я думал в деревнях всегда не прочь горло промочить.

- Здесь – нет. В нашей деревне про алкоголь давно уже забыли.

- Закодировались? – зло прищурился Михаил.

Степаныч не обиделся.

- Зря ехидничаешь? Просто граница между нормальным миром и тем, что периодически пытается сюда прорваться здесь и без того тонка до невозможности, и люди изо всех сил стараются ее лишний раз не тревожить. Не делать, даже не думать, того, что может потом обернуться против них.

- Ну а спиртное-то тут при чем? – поинтересовался Михаил.

- Оно редко делает людей лучше и чаще вытаскивает из душ всю грязь, которую в обычном состоянии удается скрывать. Ты-то должен теперь понимать, как это опасно здесь.

Михаил равнодушно пожал плечами.

- Мне все равно. Еще недели я тут не провел, а уже устал жить ТАК и не понимаю, как вы тут держитесь годами? Это существование все время на краю, на грани, в ожидании постоянной беды… нет, так нельзя. Если не хотите выпить просто так, то давайте хотя бы помянем Ярослава, земля ему ваша проклятая пухом.

- Помянуть? – грустно спросил Степаныч. – Нет, так точно поминать человека не стоит, сделаешь себе, да и ему, только хуже. Можно помолится за усопшего, вспомнить все хорошее, что связывало с ним, сделать доброе дело в память о нем, но дурманить себя – точно неправильно.

- Значит, не будете? – зло бросил Михаил. – Ну и хрен с вами. Я один выпью.

Он схватил пустую кружку с буфета и принялся открывать вожделенную бутылку.

- Зря ты это, - печально проговорил старик.

Он поднялся со своего места и принялся натягивать свою фуфайку.

- Вы куда собрались? – поинтересовался Михаил, заканчивая сражаться с бутылкой.

Та, наконец, сдалась и благородный напиток, распространяющий тонкое благоухание, хлынул в старую эмалированную посудину.

- Я переночую в соседней пустующей избе, - ответил Степаныч.

- Не боитесь? – равнодушно поинтересовался журналист.

- Больше боюсь оставаться с тобой, раз уговорить не пить мне тебя не получается. Там мне будет безопаснее.

Михаил пожал плечами и поднял полную почти до краев кружку.

Уже с порога старик обернулся и произнес:

- Не знаю, что сегодня будет, но в любом случае, хочу предупредить. Сегодняшняя ночь – особенно плохая. Снегопад будет очень сильный, да плюс к нему еще и полнолуние – сочетание страшное. Как бы там ни было, но огонь сегодня не туши ни в коем случае и дверь на улицу держи закрытой. Нельзя ночь пускать домой. Слышишь?

Михаил не слушал. Он пил дорогой коньяк огромными глотками, не разбирая и не чувствуя вкуса, желая лишь одного – забыться скорей. Огромная порция крепкого спиртного мощным локомотивом пронеслась по пищеводу и ухнула в пустой, давно не балуемый приличной пищей желудок, ударив паровым молотом по внутренностям.

Когда входная дверь за Степанычем захлопнулась, Михаил посидел еще несколько минут, чувствуя, как мощный жар в животе сменяет приятное тепло, разбегающееся по всему телу, погружающее разум в мягкую перину дурмана. Затем он, повинуясь последней ясной мысли, испугано мечущийся в поисках оставшихся крупиц здравого смысла, встал пошатываясь, и нетвердой походкой направился в сени. Там он, мрачно улыбнувшись, размашистым движением закрыл входную дверь на засов и вернулся в комнату.

Усевшись обратно, Михаил чуть ли не с ненавистью посмотрел на почти ополовиненную одним махом бутылку. Он внезапно осознал, что приканчивать ее абсолютно не хочет.

Вот не зря говорят, что нельзя пить, когда гадко на душе – станет только хуже. Все-таки алкоголь – подходящий напарник хорошему настроению, когда в душе царит праздник. В минуты, подобные нынешней, к спиртному лучше не прикасаться, а то так и в петлю полезть недолго.

Только кто ж слушает голос разума, после целого стакана?

С трудом подавив отвращение, прежде всего к самому себе, Михаил налил вторую порцию крепкого напитка, на этот раз, чуть более скромную. Пить залпом, однако, он ее не стал, чувствуя, что и без того захмелел неслабо, лишь сидел, обхватив голову руками, облокотившись о стол и тупо смотрел на стоящую перед собой кружку.

Глава 37

Сколько так прошло времени – трудно сказать. Оно словно потеряло свой привычный ход: секунды, казалось, текли медленно, нехотя, но стремительно растущий сугроб на отливе за окном (не обманул Степаныч насчет обильного снегопада) подсказывал – прошло не мене часа-двух.

Михаил, все также сидя, чуть было не задремал, и заснул бы, если бы не определенные природные позывы, дающие о себе знать все настойчивее.

Он поморщился – вставать и выходить из-за стола было лень, но коньяк, связавший воду в организме, все упорнее просился наружу. Решив, что терпеть дольше было бы глупостью, Михаил сдался и поплелся в сени, но к своей досаде, не обнаружил там ведра для подобных нужд. Степаныч, попросту забыл его сегодня поставить.

- Небось, с собой забрал, - пьяно хмыкнул Михаил.

Мрачно улыбнувшись собственной, как ему показалось, удачной шутке, он обвел мутным взглядом помещение, размышляя куда бы справить нужду, однако кроме кадки с кислой капустой другой тары тут не наблюдалось.

Понимая, что деваться некуда, Михаил обреченно принялся натягивать на себя свою куртку. Пробившаяся сквозь дурман опьянения мысль о том, что придется выходить в ночь наружу, рождала смутные опасения и беспокойство и будь он трезвее, то точно уж не решился бы покидать дом.

Но пьяному, как говориться, море по колено…

Михаил, помедлив секунду перед дверью, решительно отодвинул засов и вышел наружу.

Через секунду он уже пожалел об этом, или, по крайней мере, о том, что не надел шапку – вокруг бушевала и выла метель. Резкие порывы ветра кидали снег в лицо чуть ли не горстями, забивая нос, уши, залепляя глаза. Видимость из-за валящего снега была, практически, нулевой, хоть полная луна и проглядывала временами сквозь неровные разрывы облаков.

Первым желанием журналиста было справить нужду прямо с крыльца, даже не спускаясь со ступенек, но жалкие остатки здравого смысла воспротивились этому – не хватало еще, чтобы Степаныч завтра утром поскользнулся тут на заледеневших следах преступления.

Мысленно обругав старика, погоду и самого себя за так некстати проснувшуюся совесть, Михаил спустился по основательно занесенным снегом ступенькам и побрел за угол дома, где стоял покосившийся и, порядком заваленный снегом, туалет. Пару раз человека чуть не опрокидывал навзничь морозный ветер, остервенело мечущийся меж изб, от которого мгновенно задубело лицо и онемели руки.

Наплевав на идею добраться до сортира, Михаил, ежась под жутко неприятным ветром, справил нужду прямо у стены избы и побрел обратно к крыльцу, но вдруг плотный ком снега, вылетевший непонятно откуда, с силой ударил его в лицо. От неожиданности журналист отступил назад и, споткнувшись о что-то твердое, лежащее под снегом, упал на спину. Отплевываясь и пытаясь протереть залепленные глаза, он перевернулся набок и, барахтаясь в снегу, попытался подняться на ноги. Когда это ему удалось, он выпрямился и гневно осмотрелся, в надежде высмотреть горе-шутника, вздумавшего кидаться снежками в такую погоду, да еще и в столь позднее время.

Бросив лишь первый взгляд вокруг, Михаил замер. Снежная буря вокруг словно обрела разум и волю – снег больше не падал и не метался хаотично, а закрутился вокруг него в подобие огромной горизонтальной трубы. Журналист сейчас словно находился в туннеле, в конце которого видел тускло освещенное одинокой свечой окно и крыльцо избы Степаныча. До него было не мене пятидесяти метров, и Михаил поразился тому, как далеко он, оказывается, отошел. Вдруг он увидел, что туннель будто бы удлиняется, вытягивается, а вместе с этим все сильнее отдаляется и спасительное крыльцо, словно убегает от человека.

Не понимая, что происходит, ошарашенный абсурдностью происходящего, и все еще не избавившийся от хмельного отупения, Михаил озадачено оглянулся, но то, что он увидел в противоположном конце туннеля, заставило его судорожно сглотнуть.

Там клубилась тьма. Она жила и двигалась, наползая на человека.

Или же это его затягивало туда по туннелю?

Выяснять это журналист не собирался. Он вдруг ясно осознал, что там, именно там, сосредоточено все зло этого места. Там, в этой тьме скрывается нечто необъяснимое, непонятное, обладающие своей страшной волей и непостижимой, извращенной логикой. И чтобы это ни было, оно, наконец, пришло за своей долгожданной добычей.

- Пора-а-а-а… - выдохнула-прошептала тьма беззвучно, но Михаил ее услышал.

Не ушами. Он почувствовал это, словно чуждая воля стала настолько мощной, что передалась каждой клетке его тела и стала ощущаться почти физически.

Только сейчас он узнал, что такое настоящий беспредельный ужас, отхватывающий все естество, рвущий сознание на части, ибо там, в этой тьме было сосредоточено все самое страшное, что только могло произойти здесь.

Судорожно всхлипнув, Михаил повернулся и бросился бежать в противоположную сторону, туда, где все еще виднелся вдалеке свет одинокой свечи за окном, но быстро понял, что обречен – туннель продолжал вытягиваться прямо перед ним и свет все отдалялся и отдалялся. Глубокий снег под ногами тормозил, мешал бежать, словно хватая человека за ноги, стараясь удержать.

Михаил чувствовал себя как в кошмарном сне, с той лишь разницей, что сейчас все происходило по-настоящему, хоть в реальность этого разум отказывался верить.

- Нет! – закричал он в отчаянии, барахтаясь в снегу и чувствуя, что силы оставляют его, а спасительное крыльцо, меж тем, не приблизилось ни на метр. – Помогите!!!

Прокричал он этот, непонятно кому адресованный призыв о помощи, уже теряя равновесие и падая лицом в сугроб.

Все.

Подниматься уже не имело смысла - тьма почти настигла его.

- Нет… прошу… - всхлипывал Михаил, загребая руками снег, словно пытаясь плыть в нем, чтобы еще хоть чуть-чуть отдалиться от страшного преследователя.

- Сдался уже? – раздался над ухом отчетливый знакомый голос.

Сильные руки схватила журналиста за воротник куртки, рывком подняли на ноги, а затем толкнули в спину, придавая ускорение.

- Шевелись! – снова выкрикнул невидимый спаситель.

Михаил поднял глаза и увидел, что мир снова стал нормальным: туннель исчез, снег, его породивший, опять кружился и падал повсюду в беспорядке, а дом Степаныча, такой родной и уютный, был рядом, всего в нескольких метрах.

Желая побыстрее оказаться в безопасности и даже не оглядываясь, не пытаясь выяснить, кем оказался его спаситель, Михаил стремительно шагнул по направлению к крыльцу, но внезапно замер, вспомнив и осознав, чей это был голос.

- Ярослав? – обернулся он, удивленно озираясь.

Сквозь разрывы туч выглянула луна, и в ее свете Михаил увидел, что улица пуста. Рядом с ним не было никого, но вот вдалеке, там, где чернеющий лес еле заметно выделялся на общем фоне ночи, родилось смутно уловимое движение. Вначале показалось, что это просто обман зрения, вызванный недостатком света и мешающей что-либо рассмотреть метелью. Складывалось впечатление, что тьма сгустилась меж деревьев и поползла вперед. Она растекалась и поглощала все на своем пути, и вот уже лес, окутанный ею, будто бы оказался чуть ближе к деревне. Он словно пытался сам добраться до своей добычи, ускользнувшей так неожиданно.

Михаил не стал медлить – он развернулся и поспешил обратно в избу.

Забежав в сени, он захлопнул входную дверь и прижался к ней спиной, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Пошевелиться он боялся, будто опасаясь, что как только он перестанет удерживать дверь, та распахнется и впустит в дом ужас ночи.

«Крак», - раздался из комнаты тихий, но отчетливый звук, будто что-то небольшое и твердое стукнулось о доски.

Ожидая чего угодно, Михаил выглянул с опаской из сеней, но к своему облегчению увидел, что комната пуста.

«Наверное, просто что-то упало со стола или полок», - попытался он успокоить сам себя, стараясь унять дрожь.

Тут взгляд его скользнул по столу. Там, по-прежнему стояла его кружка и недопитая бутылка коньяка, но к ним добавился грязный граненый стакан, занявший место на противоположном конце.

Был ли он там раньше? Кажется, нет, но откуда тогда он взялся? Может неясный стук, который раздался в комнате чуть ранее был вызван именно им? Но с той стороны стола не было ни полок, ни буфета, откуда бы могла упасть эта посудина. Его словно поставили сюда.

Пошатываясь, Михаил медленно пересек комнату и уселся на свое место. Пару секунд он смотрел на таинственный стакан, а затем, пожав плечами, перегнулся через стол и вылил в него остатки коньяка из бутылки. Затем он взял в руки свою кружку, поднял ее, словно салютуя невидимому собутыльнику и отхлебнул немного.

Хмель, начавший отпускать его на улице благодаря холоду и неожиданному страху, начал отогреваться в тепле натопленной избы и с новой силой разлился по венам. Михаил почувствовал, как комната плывет перед его глазами и крутиться, словно он сам стоял в центре импровизированной карусели. Пришлось закрыть глаза, чтобы справиться с внезапной волной дурноты, вызванной этой пляской реальности. Легче не стало – комната все еще вращалась перед его мысленным взором, и легкая тошнота неприятным комом поселилась под корнем языка.

Михаил, все еще не открывая глаз, положил руки на стол и уронил на них голову, стараясь унять рвотные позывы. Неожиданно стало легче – его словно отпустило, и он позволил себе расслабиться, положив под щеку локоть поудобнее.

Вообще странно, что его так развезло – он ведь выпил всего лишь чуть больше половины бутылки. Наверное, сказалось истощение, психическое и физическое. Сколько дней назад он нормально ел в последний раз?

- Пьешь? – раздался рядом голос.

Михаил поднял голову и попытался сфокусировать мутный взгляд на фигуре, сидящей за противоположным концом стола.

- Ярослав? – слабо улыбнулся он. – Какими судьбами? Ты за мной?

Фотограф покачал головой.

- Нет, я к тебе.

- А, ну, тогда ладно, - кивнул Михаил. – Давай выпьем за встречу… или с тобой правильнее за упокой?.. Я что-то запутался.

- Ты запутался, - кивнул Ярослав. – И пить тебе хватит.

С этими словами он наклонился вперед и, взяв кружку Михаила, вылил из нее остатки коньяка в стакан перед собой.

- Прости, что не спас тебя, - проговорил журналист, опуская глаза.

- Это никогда не было ни правом твоим, ни обязанностью. Мои ошибки – только мои, и ответственность за них нес я.

- Ну да, - кисло усмехнулся Михаил. – Тем более, что у меня и своих хватает.

- И какая из них гнетет тебя сильнее других?

- До недавнего времени это было ощущение вины за смерть моей жены. Сейчас же я понимаю, что лишь прикрывался этим, как щитом. Нагрузить свою совесть ложной виной легко, но делается это лишь для того, чтобы избежать истинной ответственности. Мол, вот он я, несчастный вдовец, потерявший смысл жизни – давайте, жалейте меня. Видите, как я корю себя? Видите. Следовательно, можно оправдать, хотя бы перед самим собой, и вынужденное пьянство, и саморазрушение, и самое главное – бегство. От себя, от жизни… от правды.

- И в чем же заключается эта правда? – внимательно спросил Ярослав.

Михаил, наконец, поднял на него взгляд.

- Правда в том, что я бросил свою дочь. Нет, не бросил – выбросил из своей жизни. Твоя вина Слава в том, что ты бездействовал, когда мог спасти того мальчика. Я же, в какой-то мере, поступил еще хуже – я принял ребенка, пустил себя в его жизнь, стал ее частью. Я подарил надежду, любовь и заботу той, что с рождения была лишена всего этого, а потом осознано взял и уничтожил все это, прикрываясь чертовым чувством ложной вины! Я растоптал душу ребенка, лишил его веры в хорошее… есть ли мне прощение за это?

- Тебе нужно прощение, или все же искупление? – прищурился Ярослав.

- А есть разница?

- Есть, - серьезно кивнул фотограф. – Уж мне-то поверь.

- Тебе? Как мне тебе верить, если тебя вообще здесь нет?! – взорвался Михаил. – Ты там, снаружи, стал частью всего этого…

Он неопределенно махнул рукой.

- Ты – там, - повторил Михаил еле слышно. – А я здесь; и я помню наказ нашего старика-хозяина, не пускать ночь в дом. Тебя здесь нет, и я просто сплю.

- Ты разве ничего не чувствуешь? – нахмурившись спросил Ярослав.

Журналист озадачено посмотрел на него, не понимая, куда тот клонит, а затем прислушался к своим ощущениям. Что-то действительно было не так, но никак не удавалось сообразить, в чем причина. Вдруг он осознал, что у него коченеют пальцы на руках. Как только он это понял, то почувствовал, что на самом деле ему очень холодно, будто тепло натопленной избы неожиданно куда-то пропало.

Он замерзал.

- Ты действительно спишь, - мрачно проговорил Ярослав. – Но входная дверь открыта.

Михаил вздрогнул и проснулся.

Комнату освещала лишь полная луна, нагло заглядывающая в окно. Свеча на столе больше не горела – ее потушили порывы холодного ветра, гуляющего по комнате, разносящего по углам поземку. Сильный холод, обосновавшийся в доме, говорил, что входная дверь и правда была распахнута настежь, причем уже длительное время.

Но ведь Михаил закрыл ее!

Или нет?

Он вспомнил, как забежал в дом и захлопнул дверь, подперев ее своим телом, а потом…

Страшная догадка прошила его мозг – он не задвинул засов.

Он пустил ночь в дом.

По углам заплясали сгустившееся тени, и стало казаться, что оттуда за Михаилом кто-то наблюдает. Раздался протяжный стон, идущий, будто бы, отовсюду и с грохотом резко распахнулась крышка подпола.

Сумрак мешал рассмотреть, что там было, но стало казаться, что там что-то ворочается во тьме… или же это сама тьма обретала форму. Показались две черные неестественно изломанные руки, как тени от голых ветвей деревьев. Они потянулись вперед, к застывшему бледной статуей Михаилу, вытягивая за собой тело, сотканное из той же тьмы.

- Мой… - натужно протянул – прошептал бестелесный голос.

Это вывело Михаила из ступора. Он нервно сглотнул, затравлено оглянулся на открытую дверь, а затем схватил куртку и выскочил из избы в ночь.

Глава 38

Михаил, зацепившись носком ботинка за порог, кубарем скатился с крыльца, больно ободрав нос, и рухнул лицом в сугроб. Пошатываясь, он поднялся на ноги, огляделся и … замер. Перед ним, широким полукольцом стояли абсолютно неподвижно темные фигуры. Через пару судорожных ударов сердца журналист сообразил, что здесь собралась вся деревня. Сейчас тут народу было еще больше, чем тогда, когда люди приходили выгонять их с Ярославом. Теперь, однако, они больше не переговаривались и не роптали, как в тот раз. Они просто стояли недвижимыми темными изваяниями, и стояли тут довольно давно, если судить по снегу. Тот, к этому времени прекративший уже идти, укрыл их плечи и головы белыми шапками.

Так, наверное, выглядят зимой статуи.

Или памятники на кладбище.

Михаил, оглянулся на дом, из которого выбежал и неуверенно шагнул вперед, к людям, но тут же остановился – луна выглянула из-за плотной пелены облаков и осветила скорбную картину под собой. То, что предстало перед взором молодого человека, было, наверное, самым ужасным из виденного до сих пор.

Вся деревня была мертва. Темные фигуры, стоящие вокруг оказались телами мертвецов, полуразложившимися, а где-то мумифицированными и истлевшими. Тут не было ни одного живого человека.

Но они стояли и смотрели на Михаила черными провалами глазниц. Их мертвые бесстрастные лица ничего не выражали, лишь рты, лишенные губ, скалились то ли чудовищными улыбками, то ли оскалом.

В нависшей мрачной тишине ружейным выстрелом прозвучал одинокий скрип двери, и из соседнего дома вышел Степаныч. Он, скрываемый от холодного света луны тенью избы, направился к Михаилу и сердце у того сжалось от предчувствия, что и на лице того, кто стал для него наставником, проводником, почти другом, он увидит сейчас лишь следы полуразложившейся плоти да мертвый оскал.

Но нет. Старик вышел на открытый участок двора, и Михаил выдохнул с облегчением – лицо Степаныча ничуть не изменилось. Он был все тем же, только, на этот раз, почему-то особенно грустным.

- Да Миша, ты все правильно понял, - произнес он, подойдя ближе. – Вся наша деревня мертва.

- Они умерли? Давно? – спросил Михаил озираясь по сторонам.

- Кто-то давно, кто-то недавно, - спокойно ответил старик. – Но, так или иначе, это место их всех забрало. Вот только они, упрямятся, упорствуют и не хотят замечать и признавать очевидного. Вот и приходится им влачить их жалкое полусуществование, механически заниматься повседневными делами, делать вид, что они всё еще живы.

- Но как такое возможно?

Степаныч кисло усмехнулся.

- Возможно – невозможно, я думал, ты уже отказался от таких ограничений, тем более, здесь, - проговорил он. – А люди, к тому же – удивительно упрямые существа. Их упрямство, упорство, неверие – это броня, которой они, как сами думают, защищают себя. На деле же это стены темницы, которые они возвели вокруг себя, а после похоронили себя же под ними. Не думаю, что они поймут, как неправы. Не думаю, но все еще надеюсь. А пока, большую часть времени, они успешно делают вид, что живут по-прежнему, и лишь в такие особенно плохие ночи, как эта, становится понятно, кто они на самом деле.

- А вы? – с замиранием сердца спросил Михаил. – Вы… тоже?

- Не знаю, - печально покачал головой Степаныч. – Правда не знаю. Может, и я уже давно потерял себя, как все они. Возможно, я тоже мертв, только упрямлюсь еще сильнее. Иногда действительно бывает так плохо, и тьма так близко подбирается к сердцу, что оно, кажется, вот-вот готово замереть.

- И как вы справляетесь с этим?

Старик пожал плечами.

- Когда помогает вспомнить что-нибудь хорошее, ну или подумать, зачем я здесь, с какой миссией, а иногда достаточно просто помолиться, и сразу отпускает, становится ясно, что не пришло мое время, что еще подрыгаюсь немного.

Внезапно лицо его помрачнело.

- Но тебе это все уже не поможет. По крайней мере, не здесь. В деревне тебе больше не место.

- И что мне делать? Куда идти?

Степаныч махнул рукой в сторону леса.

- Думаю, тебе туда. Тебя там уже ждут. Ты ведь готов?

Михаил оглядел еще раз темные фигуры, так и не пошевелившиеся ни разу, и внезапно четко осознал, что старик прав – здесь для него больше не было места. Остаться здесь, чтобы вот так же, как и все вокруг, закрыться от истины, медленно умирать в плену собственного упрямства, питаемого страхом и стыдом – нет, этого он не хочет. Уж лучше быстро, одним махом покончить со всем. И если это будет его конец, то он примет его, как и примет, наконец, ответственность за все сделанное. Он больше не будет искать себе оправдания, винить кого-то в своих ошибках, убегать от правды. Для чего бы его сюда ни привели, что бы ему ни уготовили, он примет это.

Степаныч, внимательно смотревший ему в лицо, удовлетворенно кивнул.

- Да, - проговорил он с печальной улыбкой. – Вижу, ты готов. Хотел бы я задержать тебя еще хоть на немного, но это уже не в моих силах. В любом случае, мы уже не увидимся в этой жизни. А теперь – иди.

Михаил кивнул, повернулся и зашагал к лесу.

Темные фигуры сельчан так и не пошевелились, но в их плотом строю внезапно показалась прореха, словно они посторонились с дороги, пропуская его… отпуская.

Небо к этому времени очистилось от плотных черных облаков, и луна засветила уже в полную силу, услужливо освещая дорогу одинокому путнику. Снегопад прекратился полностью и кристально прозрачный воздух, казалось, звенел от чистоты и морозной свежести. Михаил вдыхал его полной грудью, с наслаждением, чувствуя, как тяжелый липкий хмель сходит с него, а мысли проясняются.

Осознание правильности происходящего все сильнее крепло в нем.

С каждым шагом черная стена леса приближалась к нему, и вместе с этим росла уверенность – что бы ему ни уготовили, для чего бы его сюда не привели, все это ждет его там.

С этими мыслями он ступил под полог деревьев.

Глава 39

Лес сегодня разительно отличался от того, в котором он бродил в прошлый раз, когда заблудился.

Тем вечером земля, укрытая ковром темной влажной листвы, не растратившая до конца остатки тепла, словно втягивала в себя снег, который сразу же таял, едва касаясь ее. А вместе с этим она поглощала и скудный свет далеких звезд и густая темнота, застрявшая меж деревьев, казалось абсолютной.

Теперь же, куда ни глянь, снег накрыл все белым саваном, и тот же лес предстал перед изумленным взором Михаила совершенно в другом обличии. Под бледным светом луны мир вокруг лучился и играл миллионами бриллиантов. Этого отраженного света вполне хватало, чтобы отчетливо видеть все вокруг на сотню метров.

Лес сейчас был удивительно красив. Пусть эта красота была безжизненна и холодна, пусть она самой своей сутью не сулила ничего, кроме смерти, но Михаил, тем не менее, наслаждался ей.

Страха больше не было. Он ушел вместе с последними следами хмеля, а на смену ему пришло спокойствие и осознание того, что он, наконец, поступает правильно.

Тропы, если она тут и была, он не видел, но ее и не требовалось – лес, словно расступался перед ним, не бросал под ноги коряги, убирал с пути колючие кустарники. Меж деревьями всегда находился проход, будто те уступали дорогу ночному путнику, и, оглянись он, увидел бы, что те снова, сомкнувшись в плотный строй, плотной стеной стоят за его спиной. Но оборачиваться не хотелось, точнее в этом больше не было нужды. Теперь он будет идти только вперед, и не важно, что с каждым шагом финиш становился все ближе.

Идти было поразительно легко – снег, за день подтаивавший, сейчас смерзся, и плотный наст ни разу не провалился под его шагами. Сильного недавнего снегопада, укрывшего деревню этой ночью, тут словно и не было. Даже холод перестал быть таким пробирающим и докучливым.

Михаил поднес к лицу ладонь и увидел в ярком свете луны, что его пальцы бледны… нет, они белы, словно стараются сравниться цветом с окружающим снежным великолепием.

«Я замерзаю, - пришла спокойная, даже отстраненная мысль. – Вот почему я не чувствую больше холода».

Если он так должен закончить свой путь, то быть по сему – противиться он не станет. Если нужно пройти этот последний путь, то он сделает это. Вот бы еще спутник какой скрасил бы ему эти минуты, чтобы не так одиноко было идти.

Ответом ему послужил легкий шелест снега, и, повернув голову на звук, Михаил увидел, что он больше не один. Метрах в пяти от него, параллельным курсом, шел меж деревьев старый знакомый пес. Он брел, понурив голову, припадая на сломанную лапу, и волна жалости затопила сердце Михаила. Он вдруг увидел перед собой не страшного монстра, убийцу, хищника, а бедное изувеченное создание, которое вынудили совершить страшное преступление – пойти против своего хозяина. Пусть тот был бессовестным гадом и, наверняка, плохо относился к своему питомцу, но овчарка, Михаил был уверен в том, любила этого человека, беззаветно, бескорыстно, как может любить только верный пес. Теперь же, вынужденный преступить закон, чтобы стать безвольным орудием в руках безжалостных сил, он обречен страдать, скитаясь по этому лесу.

Бедное несчастное животное.

Словно услышав его мысли, пес повернул голову в сторону Михаила, грустно глянул на него единственным глазом, тяжело вздохнул и, снова отвернувшись, потрусил дальше.

Так они и шли вдвоем, углубляясь все дальше в лес. Несколько раз пес немного сокращал дистанцию между ними, пристально смотря при этом в глаза человеку, будто намекая Михаилу чуть изменить маршрут, и тот послушно отклонялся в сторону, отчетливо понимая – его сейчас ведут.

Повернув в очередной раз голову к своему спутнику, Михаил вдруг обнаружил, что остался один – пес исчез, скрывшись в ночи.

Журналист лишь пожал плечами и пошел дальше. Рук и лица он к этому времени уже не чувствовал и оставалось лишь гадать, на сколько еще хватит его сил, прежде чем он решит присесть у какого-нибудь из деревьев, чтобы передохнуть.

В последний раз.

Найдут ли его тело по весне, или он навсегда бесследно раствориться в этом лесу?

Впереди показалась знакомая фигура женщины в белом платье – саване, и Михаил понял – все, что должно, случится сейчас.

Он глубоко вдохнул морозный, покалывающий острыми иголочками, воздух и пошел к той, что давно уже заждалась его.

- Привет, Снежинка, - сказал он, подойдя ближе.

Женщина подняла голову, и луна осветила ее бледное лицо, бывшее до этого под маской тени. Это действительно была Света.

- Ты пришел, - произнесла она с легкой полуулыбкой.

- Да, - кивнул он.

- Ну что ж, идем?

Она повернулась, и они зашагали, рука об руку.

Они долго шли молча, прежде чем Михаил решил нарушить молчание.

- Я хочу попросить у тебя прощения, Снежинка.

Света повернула к нему лицо и испытывающее посмотрела на него.

- За то, что винишь себя в моей гибели? – спросила она, с легким оттенком неудовольствия.

Михаил печально улыбнулся.

- Нет. Скорее за то, что больше не могу себя винить в этом, - ответил он. – Этот груз, который я взвалил на себя, слишком тяготил меня, душил, мешал жить правильно. Больше я не могу его нести. Прости.

Она снова посмотрела на него, и он увидел, что Света улыбается.

- Наконец-то. А я уж думала, ты никогда не поумнеешь.

Улыбка неожиданно сползла с ее лица.

- Однако это не отменяет твоей настоящей вины, - произнесла она холодно.

В эту секунду они обошли кряжистый дуб и Михаил узнал его – именно на него он пытался забраться, когда убегал от преследовавшей его в первый раз собаки. Тогда ему помешало это сделать странное замерзшее дитя, с глазами заполненными тьмой. Журналист не слишком удивился, снова увидев того самого ребенка, но на этот раз он не находился на нижней ветке, а сидел на земле, привалившись спиной к мерзлому стволу.

- Знаешь, почему он здесь? – спросила света, указывая на мальчика. – Его бросили, оставили здесь замерзать. Это сделала его родная мать, пытаясь сохранить свою собственную жизнь. Она думала, что пожертвовав самым дорогим для себя, сможет покинуть это место.

Света горько вздохнула.

- Как эта несчастная ошибалась! – произнесла она после небольшой паузы.

- Она не ушла? – спросил Михаил.

- И да, и нет. Нельзя совершить такое и обрести мир в душе. Теперь проклятие этого места навсегда будет в ее душе и не сбежать ей, где бы она ни находилась. Однако, как бы она ни страдала, поступка ее не исправить, и этот ребенок навсегда останется брошенным.

Жгучий стыд затопил мысли Михаила. Он понял, почему этот ребенок являлся ему.

- Я хочу у тебя попросить прощения еще за кое-что, - глухо пробормотал он, не в силах поднять глаза на Свету.

- Не надо! – отрезала она. – Что толку в этих словах, если ничего нельзя ими исправить? Время извинений прошло. Осталось лишь время для расплаты. Ты готов?

Михаил хотел еще что-то сказать, попросить, объяснить, но вместо этого только кивнул, судорожно сглотнув.

- Тогда иди.

Света подняла руку и указала вперед. Там лес словно уплотнялся, и тьма сгущалась, мешая разглядеть что-либо. Лишь иногда в этом непроглядном мраке возникали и гасли искры – всполохи, словно сотни глаз перемигивались друг с другом. Где-то там рождался и шел, казалось, от самой земли неясный шум, похожий на урчание голодного зверя, приготовившегося, наконец, заполучить долгожданную добычу.

Михаил тряхнул головой, вздохнул и решительно шагнул вперед, навстречу неизбежности.

Деревья здесь и правда росли ближе друг к другу - приходилось уже продираться сквозь переплетение их нижних ветвей. Те хлестали его по лицу, словно вымещая давно сдерживаемое раздражение, пытались оцарапать. Глухой, угрожающий шум–рык впереди становился все громче, отчетливее. Михаил никак не мог отделаться от мысли, что тот кажется ему странно знакомым, но давно позабытым и далеким, словно из прошлой жизни.

Когда очередная еловая лапа особенно сильно приложила его по носу, Михаил пошатнулся, чувствуя, что теряет равновесие, сделал два судорожных шага вперед, и … вывалился из леса.

Он стояли на опушке и долго смотрел вдаль.

Перед ним лежал ночной поселок Колтухино.

Искры, что он видел ранее сквозь просветы в ветвях, оказались редкими светлыми окнами в немногочисленных многоэтажных домах. Чуть поодаль, в частном секторе, гудел бензиновый генератор, и это его шум слышал журналист в лесу.

Время шло, а Михаил все не двигался.

Когда-то, словно полвека назад, он вошел в этот лес, и вот теперь, наконец, вышел обратно. Для людей здесь, в поселке, это время, наверное, промелькнуло незаметно. Для них это было лишь чередой однообразных, будто клонированных, дней. Он же словно успел прожить целую жизнь, а может и не одну, если учесть, сколько раз всё его естество брали, выворачивали наизнанку, уничтожали. Нет, из леса вышел вовсе не тот же человек, что зашел в него неделю назад. Тот глупец умер там.

По крайней мере, должен был.

Должен.

Михаил сглотнул горечь и внезапно осознал, что не хочет возвращаться в старый мир. Он оглянулся на лес, в надежде увидеть там хоть кого-то, Свету, пса… Ярослава, но не увидел ничего, кроме заснувших до весны деревьев. Лес был пустым, темным и безжизненным.

Тоска заползла в сердце и сковала его холодными цепями.

Или же это просто ночной холод пробрал его так глубоко?

- Я знаю, что должен сделать, - проговорил Михаил, отвернулся от леса и зашагал к поселку.

Глава 40

Мерно постукивали по стыкам рельс колеса старой электрички, неспешно набирающей ход. За окном все быстрее промелькивали серые от вечной пыли столбы электропередач, а вдали, за полями, укрытыми грязным подтаявшим снегом лишь редкими участками, темнела линия голых деревьев. Странно, но здесь не было и следа той зимы, что воцарилась вокруг Деревни. Названия ее Михаил так и не узнал, поэтому называл теперь ее про себя именно так: «Деревня». Тут еще, по сути, в нескольких десятках километров от нее, все еще властвовала поздняя осень.

Странно.

А впрочем, после всего, что ему пришлось увидеть, слово «странно» теперь мало к чему подходило.

Журналист поежился – в нетопленном вагоне электрички было холодно, а он одет был так себе – шарф, шапка, перчатки и термобелье – все это осталось в доме Степаныча. Хорошо еще, что удалось тогда, убегая в спешке, ухватить свою куртку, которая, к тому же, была немного легковата для такой погоды.

Ну да, он ведь, собираясь в поездку к брату Светы в Харьков, не рассчитывал НАСТОЛЬКО задержаться с возвращением домой.

И самое удручающее в данной ситуации было то, что перспектива благополучного возвращения в ближайшем будущем, была туманна.

Михаил замерз и был голоден – все его вещи, деньги и разряженный мобильник остались там же, в деревне. Хорошо еще, что документы были при нем, предусмотрительно хранимые во внутреннем кармане куртки.

События вчерашнего вечера, когда Михаил вышел из леса к поселку, отпечатались в памяти довольно смутно. Он с трудом помнил, где и как переночевал. Кажется, он сунулся в тот самый гостевой дом, где они с Ярославом останавливались поначалу, но дед – смотритель турнул его. Хотя, чего тут удивляться – журналист прекрасно осознавал, как выглядит: давно не бритый, заросший, всклокоченный, в грязной одежде и с многочисленными ссадинами и царапинами на лице. Были бы у него еще деньги, удалось бы договориться, а так…

Потом он, вроде бы, забрался в сарай на одном из дачных участков, что находились на окраине поселка. Тот, к счастью, оказался не заперт, ввиду отсутствия чего-либо ценного внутри. Там лежал лишь ворох старого, пахнущего псиной, тряпья, да несколько пустых деревянных ящиков. Из них Михаил соорудил себе подобие лежака, зарылся в тряпки и так провел ночь, дрожа и отбивая зубами чечетку. Забыться подобием сна удалось лишь под самое утро. А когда солнце вот-вот готово было показаться из-за горизонта, стало особенно нестерпимо холодно. Михаил понял, что надо вставать, иначе он замерзнет насмерть. К тому же в сарай заглянули несколько бездомных собак, судя по всему, считающих это место своим. Как ему удалось отбиться от истошно лающих и рычащих зверей, Михаил почти не помнил. К счастью, его ни разу не укусили, так что бешенства можно было не опасаться.

С рассветом Михаил вышел из поселка и направился вдоль единственной узкой дороги по направлению к Хотынцу. Помниться, они ехали сюда из этого районного центра на автобусе что-то около часа. Значит, тот располагался не далее, чем в сорока километрах от Колтухино. А может и ближе, если учесть, что старенький ПАЗик тогда еле пыхтел по ухабистой дороге.

К счастью, ему не пришлось проделывать весь этот путь пешком. Спустя час-полтора ходьбы его нагнал старенький мотоцикл с коляской, хозяин которого пожалел бродягу. Так что остаток пути до Хотынца Михаил преодолел со сравнительным комфортом, сидя в ржавой дребезжащей люльке без стекла и обдуваемый ледяным встречным ветром.

В Хотынце он зайцем, в виду отсутствия денег, сел на ближайшую электричку до Орла и теперь ехал туда, пугливо озираясь в поисках контролера, и мрачно размышляя над своим ближайшем будущем.

Допустим, его не ссадят с электрички и он сможет добраться до Орла, но что дальше? Как вернуться домой без денег? Пассажирский поезд – не провинциальная электричка. Туда без билета, да еще с таким бомжеватым видом не пустят. Будь у него с собой хотя бы телефон, он связался бы с кем-то из друзей или коллег, и попросил бы выслать немного наличности, а так он даже не помнил ни одного номера на память.

А еще так хотелось есть!

От голода перед глазами все плыло, и голова отказывалась ясно работать. И холод забирался под легкую куртку все глубже, не смотря на все попытки Михаила закутаться плотнее.

Тоска и отчаяннее все сильнее овладевали им. Их причина была вовсе не в его нынешнем плачевном положении, хотя оно и подливало масло в огонь. Переживал он от того, что зная, что теперь должен сделать, не представлял, как именно он это осуществит. Сможет ли? А ведь на задуманное наверняка понадобятся деньги, и не мало, а он даже домой вернуться не может себе позволить.

С этими мрачными мыслями он смотрел на мелькающий за стеклом тоскливый пейзаж, а электричка уносила его все дальше и дальше.

***

- Ну, наконец-то! – раздался у него над головой мужской голос.

Михаил вздрогнул от неожиданности и, внутренне сжавшись, повернул голову. Он был уверен, что это к нему подошел контролер, встречи с которым так хотелось избежать. Что теперь будет? Его ссадят на ближайшей станции, где, возможно, даже нет никакого здания вокзала, где он, в этом не было сомнений, окончательно замерзнет?

Рядом с ним стоял потрепанный жизнью и годами мужичок и широко улыбался. Его лицо показалось знакомым Михаилу. Где-то они уже встречались, но вот где?

- А я тебя уже отчаялся встретить, - добродушно заявил мужичок и плюхнулся на сидение рядом с журналистом.

«Ну конечно, - осенило того. – Это же тот самый человек, которого он встретил неделю назад в электричке по дороге на Хотынец. Как там его звали?»

- Егор? – неуверенно проговорил Михаил.

- Ага, - еще шире осклабился нежданный спутник. – Вспомнил. Я тебя уже несколько дней ищу. Ты ведь мне ни телефона, ни адреса не оставил. Вот ежу все это время по электричкам, думаю, что вдруг тебя встречу. И не ошибся.

Он победоносно посмотрел на журналиста.

- А зачем ты меня искал? – спросил тот, озадачено нахмурившись.

- Так это… деньги вернуть. Я же должен!

Михаил слабо улыбнулся. Ну да, точно. Он ведь тогда одолжил этому человеку немного наличности, даже не думая о том, чтобы их вернуть. А вот Егор долга не забыл. Поразительное для наших времен чувство ответственности и чести. Сколько он тогда ему дал?

- Ты, Егор, очень вовремя. У меня как раз сейчас затруднения возникли. Эта пара тысяч меня сейчас спасти может.

Вот так вот. Не знаешь когда и где тебе твое, мимоходом сделанное добро, вернется.

- Какие еще «пару тысяч»?! – просиял Егор.

Лицо у него и до этого просто лучилось радостью, а теперь и вовсе расплылось в одну громадную счастливую улыбку.

- Я ведь в лотерею выиграл! – пояснил он, приблизившись к Михаилу и чуть поубавив голос. – Никогда в этих лохотронах не участвовал, а тут, когда ты мне денег дал, вдруг, ни с того, ни с сего, взял и купил билет. И что ты думаешь?

Он торжественно взглянул на ошарашенного новостью журналиста.

- Выиграл! Представляешь? С первого раза… этот, как его… джэкпот! Там денег должны дать – я таких цифр и не знаю!

- Поздравляю, - кивнул ему Михаил.

- Себя поздравь, - отмахнулся от него Егор. – Половина этих денег – твоя!

Михаил посмотрел на собеседника недоуменно. Ну не может быть людей безумных в своей честности настолько.

- Я… - начал он.

- … помог абсолютно незнакомому человеку по первой просьбе, - перебил его Егор. – Я ведь тогда совсем уж отчаялся, а тут ты взял, и выручил. Без твоей помощи этого выигрыша у меня бы не было.

- Спасибо, конечно…

Сказать, что Михаил был ошарашен – значило ничего не сказать.

- Тебе спасибо, - просто ответил Его. – Я, признаться честно, не сразу после выигрыша решил тебе часть денег вернуть. Я тогда так ошалел от счастья, что свое имя чуть не забыл. Если бы здоровье позволяло, запил бы на радостях, а так пьяный от радости по поселку шатался. И вот вечером того же дня свернул в гаражи, а там…

Лицо его помрачнело, словно он вспомнил что-то очень неприятное.

- … там собака. Огромная, жуткая, вся будто поломанная, стоит и скалиться на меня. Клыки – как мои пальцы. Страшно мне тогда стало, как никогда в жизни до сих пор не было. Понял я, что если эта тварюга на меня бросится, то не жилец я. Вот, думаю, не справедливо - только в жизни свезло, как и помирать пора пришла.

Он замолчал, задумавшись. Лицо его стало печальным, задумчивым.

- А после, непонятно откуда, там появилась женщина, в белом, не по погоде легком платье, - проговорил он после минутной паузы. – Красивая, молодая, только какая-то бледная. А еще очень грустная. Так вот она ту зверюгу и отогнала от меня. После подошла и говорит мне, что я теперь живу в долг, а долги надо возвращать, чтобы они за собой не утянули. Как я с тех гаражей домой вернулся, от страха не помню. А как домой зашел, осенило меня, какой долг прежде всего вернуть должен. Вот с тех пор тебя и ищу. Моя баба как узнала, что я половину выигрыша отдать хочу, так взъерепенилась, но я ее быстро на место поставил. Сказал, что если половины жалко, то и всех денег можно не получить, а заодно и меня потерять. Поняла. Так что сейчас мы с тобой едем ко мне домой, кушаем, отогреваемся, а после – за деньгами. Я выигрыш, правда, еще не получил на руки – там время на это надобно, но ничего, получим…

Михаил уже не слушал своего собеседника. Он, отвернувшись, смотрел невидящим взором в окно и тайком смахивал упрямо наворачивающиеся на глаза слезы.

Эпилог

Раннее мартовское солнце толком не грело, но светило уже вовсю, одаривая промерзшую землю первыми радостными лучами. По ночам зима еще напоминала, и будет напоминать о себе, мол, вот она я, еще не сдалась окончательно, но сейчас, несмотря на то, что температура только-только начала подползать к нулевой отметке, всеми силами стараясь, наконец, перевалить за эту границу, весна начинала ощущаться уже в каждом вздохе. Уже скоро начтут таять горы снега, сиротливо примостившиеся у домов. Эти грязные кучи дворники нагребли сюда за зиму, расчищая выезды из дворов. Скоро, очень скоро, природа проснется от ежегодной спячки, а с ней очнется от ленивой дремоты город.

Правда здесь, в паре десятков километров от мегаполиса, в одном из многочисленных, разбросанных тут и там жилищных комплексов, весна, как обычно, решила чуть запоздать – снег, еще не начавший таять, белел и искрился под яркими лучами, и, казалось, это белое великолепие еще нескоро оставит людей.

Впрочем, последних этот факт не слишком огорчал. По крайней мере, двое из них, счастливо смеясь и дурачась, играли со снегом во дворе, окруженном однотипными многоэтажками. Взрослый мужчина и девочка, лет девяти – десяти, пытались насладиться последними мгновениями уходящей зимы. Как раз сейчас они закончили лепить нелепую снежную бабу, с уродливой, непропорционально большой головой, и принялись расстреливать ее снежками, по очереди соревнуясь в меткости. Когда им это наскучило, они одновременно, не сговариваясь, с хохотом и визгом начали кидаться снегом друг в друга, бегая вокруг детской площадки, ныряя за сугробы, прячась за деревьями.

За играющей парой с одобрительной улыбкой наблюдала пожилая женщина, разместившаяся на скамейке неподалеку. Она специально принесла с собой маленький коврик, чтобы не сидеть на голых мерзлых досках, и теперь, расположившись с комфортом, наслаждалась свежим воздухом и весенним солнцем.

- Привет, Серафимовна, - раздался у нее за спиной голос.

Женщина повернулась и увидела свою старую знакомую, живущую в соседнем дворе.

- Здорово, Надежда. Ты куда это поутру собралась?

- К тебе в гости, - безапелляционно объявила подошедшая старушка. – На чай.

Она, для наглядности, помахала в воздухе пакетом с печеньем.

- А я вот решила впервые после зимы лавочку свою обновить. Погоды-то нынче какие…

- Да-а, - одобрительно протянула Надежда. – Хороша погодка. Но зябко, все равно. Не застудишься?

- Дык я вон коврик под себя подстелила.

- А, ну тогда двинь тазобедренными, дай и мне присесть.

Серафимовна безропотно подвинулась и ее подруга, с довольным видом, плюхнулась на освобожденный край коврика.

- Хорошо, - выдохнула она, вытягивая ноги. - Но как же чай? Печенье остынет, будет невкусным.

- Сейчас пойдем, - успокоила подругу Серафимовна. – Еще немного посидим, подышим.

- Ну, давай.

Они какое-то время молчали, наблюдая за резвящейся неподалеку в снегу парой.

- Молодец папаша, - одобрительно кивнула на играющих людей Надежда. – Нечасто сейчас увидишь, чтобы отцы так с детьми играли на улице. Не то, что в наше время…

- Да, хороший человек, - подтвердила первая бабушка. – Это сосед мой. На одной площадке живем. Он, и правда, мировой отец. Вот бы мой Ванька-оболтус своей Риткой также занимался. Так нет же, вечно слоняется где-то, а внучка всё при мне. Она, кстати, с этой девочкой, Наташей, дружит.

- Хорошая девочка, - одобрительно кивнула Надежда, рассматривая играющего ребенка. – И отца любит – сразу видно.

- Любит, - кивнула Серафимовна. – И это при том, что он ей не родной.

- Как так?!

- Детдомовская она. Ее сосед с женой, Царствие ей Небесное, не так давно удочерили. Так что ребенок этот уже много в жизни горя успел хлебнуть. К тому же, вскоре после того, как ее из детского дома забрали, Света (жена соседа моего) в аварии погибла.

- Ой, ужас! – всплеснула руками собеседница.

- Ага. Представляешь каково ребенку мать обрести, а вскоре опять потерять?

- Ну, я смотрю, они после трагедии оклемались. Вон, какие счастливые.

- Оклемались, да не сразу. Миша-то чуть умом не двинулся. Пить начал, из дома пропадал надолго. Наташа в эти дни у меня оставалась, вот тогда они с моей Риткой и сдружились – теперь вот лучшие подруги.

- Ну, хорошо, что хорошо кончается, - вздохнула старушка, намереваясь встать и намекнуть на обещанный чай.

- Для Наташи тогда еще ничего не кончилось, - Серафимовна, очевидно, намеревалась дорассказать историю.

А может ей просто не хотелось уходить из под весеннего солнышка.

- Ее тогда обратно в детский дом забрали, - пояснила она.

- Как это?

- Да то ли социальные службы решили ее вернуть, то ли сосед мой от нее сам отказался – точно не знаю. А чуть погодя, он пропал. Уехал на несколько дней к родственнику, а вернулся, чуть ли не через месяц. Мне это известно, потому как приходилось к нему ходить, цветы в квартире поливать. Я как его увидела тогда, не сразу узнала – осунулся, поседел на всю голову, а глаза горят, как в лихорадке. Ну и внутренне он переменился – как приехал, стал добиваться возвращения Наташи домой. Ее поначалу отдавать не хотели, но он на них столько адвокатов натравил, так общественность взбудоражил, что у тех просто выхода не осталось. Денег он на это угробил – пропасть. Где только их раздобыл – ума не приложу, жили-то они до этого небогато. А как девочка вернулась, так он просто образцовым отцом заделался. Раньше я за ним такого уж точно не замечала. Пылинки с нее сейчас сдувает, все свое свободное время с ней проводит. Даже работу поменял, чтобы больше времени дома проводить.

Женщина замолчала задумавшись. На лице ее отразилось некоторое сомнение и нерешительность, будто она никак не могла определиться, рассказывать ли что-то еще.

- Правда, странности я за соседом в последнее время замечать стала, - произнесла она после минутной паузы.

- Чего именно? - искренне заинтересовалась собеседница, снова плюхаясь на лавку, и приготовившись слушать.

- Да вот, например, стал он по вечерам куда-то уходить ненадолго. Я почему знаю – он Наташу тогда ко мне приводит.

- Ни и чего странного? - разочарованно протянула Надежда. – В магазин, небось, ходит. Ну, или на свидания какие… парень-то еще молодой.

Серафимовна ответила не сразу, и какая-то тень набежала на ее лицо, словно весеннее солнышко уже и не радовало ее.

- Я тоже так поначалу думала, - ответила она. – А потом выглянула в окно, после того, как он в очередной раз ушел, и вижу – сосед к лесу направляется. Ты ведь знаешь – наш дом крайний в комплексе и за ним посадка начинается метрах в двухстах. Куда он именно пошел – не видно. Там угол здания обзор закрывает, но мне отчего-то нехорошо стало. Ну вот чего можно там у леса в темноте делать?

- Дык, кто ж его знает? – пожала плечами собеседница.

- Ну а через неделю после этого у меня представилась возможность это выяснить. Я тогда в наш магазин под домом спустилась за молоком, а тут мне сосед на мобильный и звонит. Говорит, что опять Наташу ненадолго оставить хочет у меня. Дома-то Рита была, ну я ему и говорю, чтобы с ней дочку свою оставил, а я через несколько минут буду. Сказала, а сама, вместо того, чтобы к себе идти, поспешила за дом, туда, где соседа у леса видела.

Надежда ахнула.

- Вечером, по темноте, да к лесу пошла?! И как не испугалась?

- Страшно было, - кивнула Серафимовна. – Но и любопытно. Поспешила я туда, чтобы соседа опередить, да неподалеку от леса и спряталась, там, где спортивная площадка обустроена. Снега там – по колено. Сижу за кустом и думаю - ну не дура ли я? Уже собралась уходить обратно, как вдруг вижу – идет сосед. Ну, я затаилась. Он меня не увидел, мимо прошел и к самому лесу направился.

- И чего там? – затаив дыхание прошептала Надежда.

- А ничего. Подошел к самому краю посадки, да и остановился. Слышу, разговаривает в полголоса с кем-то. И обращается будто бы к кому-то в лесу. Стоит, рассказывает что-то, а сам улыбается.

- Может он того, тю-тю?

Надежда покрутила у виска пальцем.

- Да я поначалу также и подумала. Ну кто там может в лесу быть в это время, тем более зимой? А сосед, наверное, с полчаса там разговаривал непонятно с кем; я себе в своем укрытии чуть себе все не отморозила. А вылезти, показаться – стыдно. И чем дольше я там сижу, тем стыднее. В конце – концов, сосед там наговорился, развернулся и пошел обратно, к дому. Когда он скрылся, я выбралась, наконец, из-за куста, и вдруг так мне интересно стало, кто ж там в лесу был, что не удержалась и сама туда пошла, по его следам. Встала туда, где он стоял и пытаюсь в темноте за деревьями хоть что-то рассмотреть. Потом вспомнила, что в телефоне, который сын мне подарил на Новый год, фонарик есть. Посветила, а там… ничего. Я ближе подошла, и вдруг вижу на снегу, прямо за первыми деревьями, следы.

- Чьи?

- Сначала звериные увидела.

- Волчьи?! – ахнула собеседница.

- Дура ты, - беззлобно ругнулась на нее подруга. – Ну какие волки тут?! Этот лес – одно название. Там через километр за ним шоссе проходит, а с других сторон – деревни, тоже рядом. Неоткуда тут зверью лесному взяться. Ясное дело – собаки то следы были, но собаки крупной. А рядом с ними другие следы – человечьи.

- Ну, это нормально, - разочаровано протянула женщина.

- А то, что это были отпечатки босых ног – нормально?! В снегу, при минус десяти? И следы какие-то некрупные, будто женские.

Серафимовна опять замолчала, хмурясь и что-то бормоча себе под нос.

- А знаешь, что было самым странным? – произнесла она, наконец. – То, что эти следы, словно бы ниоткуда взялись.

- В смысле, - озадаченно уставилась на нее Надежда.

- Ну не было цепочки следов, ведущей туда или оттуда. Словно те, кто их там оставил, просто из воздуха возникли, постояли, а затем снова пропали. Я как это поняла, так чуть умом от страха не двинулась. Припустила оттуда быстрее зайца бешенного. Как до дома добежала и не помню, только в подъезде очухалась.

- Ой, страсть! – поддакнула приятельница. – Мне, кстати, вообще тот лесок с самого начала, как мы в этот район заселились, не понравился. Никогда туда не заходила, ни летом, ни, тем более, зимой. Не знаю отчего, но чувствую – нехорошее там место.

- Да, - кивнула Серафимовна. – Действительно, плохое.