Плохое чувство

Глава 1

Каждый человек, которого ты встречаешь, сражается в битве, о которой ты ничего не знаешь... Будь вежлив. Всегда. Автор неизвестен

Оливер стоял перед большим окном в коридоре и смотрел вниз, в мастерскую. Студенты-электронщики работали за длинными столами под холодным белым светом ламп. На них были белые халаты и латексные перчатки — почти как у врачей, но маски были другие: вытянутые, с плотными фильтрами, защищающие не от бактерий, а от испарений и крошечных металлических частиц. В воздух тут и там поднимался легкий дым от припоя.

Они двигались так спокойно. Кто-то наклонялся над платой, держа паяльник уверенно, будто это продолжение его руки; кто-то аккуратно раскладывал детали, проверяя каждую перед тем, как припаять. Их движения были неторопливыми, но точными — в них чувствовалась цель, смысл, который Оливер не мог уловить да и не пытался.

Оливер не понимал в пайке почти ничего. Он с трудом отличал одну плату от другой, не знал, зачем нужна половина инструментов, разложенных на столах. Но это и не было важно. Он приходил сюда не за обучением.

Его успокаивало просто наблюдать, как они работают: размеренно, методично, последовательно.

Он чуть сильнее сжал пальцы на подоконнике, холодном и гладком от времени.

Сегодня ему это было особенно нужно.

Несколько часов назад пара студентов из его группы, смеясь, но не совсем шутя, сказали, что из-за него всем становится только хуже. Что его проекты «слишком идеальны». Что он «портит кривую оценок». Один из них даже добавил, что, может, ему стоит «чуть меньше стараться, если он хочет быть нормальным человеком».

Оливер тогда кивнул. Сказал, что понимает. Извинился.

Но он злился. Ему нельзя было, он не выдержит никакой прямой конфронтации, даже с одним человеком, не то, что с двумя или целой группой. Но он все равно злился и это... отвлекало.

Сейчас, глядя вниз, он пытался замедлить дыхание. Выровнять его под этот тихий, размеренный ритм. Под движения людей, которые, казалось, точно знали, что делают — и зачем.

Он почти не заметил, как задержался дольше обычного. И уж точно не заметил, что сегодня заметили его.

— Чувак, это крипово, перестань.

Оливер вздрогнул и обернулся. За его спиной, сложив руки на груди, стояла одна из студенток, в халате, шапочке и маске, как остальные. Он даже не заметил, как она вышла, сверху они все казались одинаковыми. Он вытаращился на нее, как ошалелый и еще сильнее сжал пальцами узкий подоконник.

Вздохнув, она, похоже, подумала, что он не расслышал что она сказала из-за маски и сняла ее. У нее было круглое лицо с аккуратным вздернутым носом и веснушками.

— Смотровые окна они для того, чтобы в них смотрели, да, но ты каждую неделю здесь... — она вздохнула то ли от того, что не хотела объяснять, то ли от облегчения, что сняла маску. — Нам с девчонками это не нравится, это даже парней нервирует. Если ты так интересуешься платами, просто... возьми этот курс и приходи.

— Нет, я... не интересуюсь, — выдавил он и, наконец, отцепился от подоконника. — Прощу прощения. Мне пора.

Оливер сделал пару шагов и готов был поклясться, что услышал в спину «эти англичане...» прежде, чем девушка снова окликнула его.

— Эй.

Серьезно? Она тоже будет троллить его за акцент?

— Хочешь здесь торчать, хотя бы делай это так, чтоб никого не нервировать. Дай мне свой телефон, я напишу, когда мы занимаемся малыми группами и никто не психует.

Оливер почувствовал, как к горлу подкатила тошнота, и он вынужден был сделать несколько коротких, поверхностных вдохов, чтобы хоть немного успокоиться. Не было ровным счетом никаких причин для паники, люди постоянно это делают, это нормально.

Он развернулся, прошел к ней несколько шагов на ватных ногах и протянул свой телефон — самый дешевый из тех, что он мог купить с рук, с потрескавшимся экраном и облупившимся покрытием корпуса. Девушка уставилась на него, как на идиота. Да, он не переплатил тысячу баксов за навороты, которые ему не нужны. И что?

— Ну, можно и так, — пожав плечами, сказала она и выхватила у него телефон прежде, чем он успел забрать его и снова извиниться, потому что до него только что дошло, что она имела ввиду номер. Номер телефона. Не сам телефон.

Она включила телефон, открыла контакты, чтобы добавить свой, и Оливер сглотнул, потому что их там всего четыре. Доставка продуктов, хозяин квартиры, секретарь деканата и терапевт, которого он посещал всего однажды.

Но не похоже, что девушка придала этому значение, она ввела номер, вписала имя, нажала вызов и подождала, пока из ее собственного кармана не раздастся музыка, а затем вернула телефон обратно.

— Я напишу, — буркнула она и вернулась в мастерскую. Оливер опустил глаза на экран.

Джиллиан МакГинн.

Он закатил глаза. Отлично. Он сбежал из Англии и пролетел полмира только для того, чтобы снова иметь дело с ирландцами.

***

Квартира была слишком маленькой, чтобы позволить себе лишние сантиметры пространства: диван у противоположной стены, стул, который скрипел при каждом движении, и крошечная кухня, отгороженная барной стойкой. Оливер сидел за узким столом, вплотную придвинутым к стене.

На экране тянулись строки кода — не университетское задание, а куда более требовательная настоящая работа. Он писал модуль для приложения, здесь ошибка не означала плохую оценку — она означала, что кто-то не получит деньги и не сможет купить себе нормальный телефон, чтобы его не стыдно было людям показывать. Здесь нельзя было «почти правильно». Здесь либо работает, либо нет.

Он остановился, нахмурился и прокрутил код вверх. При запуске компилятор подсвечивал совершенно рандомную строку с неверным параметром, причем исправление не вело к успешной сборке и запуску, а лишь выводило новую ошибку в одной из десятков тысяч строк. Такими темпами быстрее будет переписать проект с нуля чем выискивать допущенную ошибку...

Оливер потер переносицу под очками, не отрывая взгляда от экрана. Оно не работает. Не работает. Тестировщики сожрут его с дерьмом.

Телефон завибрировал где-то рядом, Оливер едва не подскочил, он вообще не помнил, какие звуки издает эта штука, ему никто не писал, кроме спамеров, и он давно наладил фильтры.

Он раздраженно выдохнул, потянулся вслепую, нащупал телефон и подтянул к себе. Экран вспыхнул в ладони.

«Привет, Коридорный! На этой неделе две малых группы, в понедельник в три и в четверг в пять».

Отец Оливера всегда говорил, что ирландцы — это стихийное бедствие. Появляются внезапно, производят много шума и исчезают, оставляя вас разгребать последствия. Ну что ж, это одна из немногих вещей, в которых он был прав.

«Меня зовут Оливер», — с раздражением поправил он. Да, он забыл сказать ей, как его зовут, это его вина. Но придумывать клички на пустом месте это просто оскорбительно.

Отправил.

Секунда. Две.

«Оливер Витакер? Это который так хорош, что его полкурса ненавидит?»

Он резко сжал телефон.

Ну спасибо. А то он уже почти перестал об этом думать. Почти.

Он отвел взгляд, уставившись в темный угол комнаты, где на полу стоял большой чемодан, единственный, с которым он сбежал от своей семьи, но не смог — от фамилии. Спокойствие, которое он так старательно выстраивал последние полчаса, треснуло, как кожух на китайской микросхеме.

«Кто тебе это сказал?» — написал он, чуть сильнее нажимая на экран, чем следовало.

«У меня есть друзья».

Он замер, пальцы медленно опустились на стол.

Конечно.

У нее есть.

Логично.

Он коротко выдохнул, провел рукой по лицу и, не глядя, отложил телефон рядом с клавиатурой. Экран погас.

Несколько секунд он просто сидел, глядя на код, который теперь казался еще более бессмысленным, чем раньше. Потом наклонился вперед, поставил локти на стол и снова вцепился взглядом в строки.

Он ей не завидует. Нисколько. Это вообще очень тупой повод для зависти.

Оливер сделал вдох, выдохнул и снова вернулся к работе.

Глава 2

В течение следующих двух недель он снова приходил к мастерским, хотя в то время, что указала Джиллиан, студентов там было гораздо меньше. Он сам себе не мог объяснить, зачем пришёл — занятия закончились, одногруппники не беспокоили, ошибку в рабочем коде он нашел... достаточно причин, чтобы просто поехать домой и немного отдохнуть. Но он всё равно оказался здесь.

Внизу, в мастерской, всё шло своим чередом. Белые халаты, резкий свет ламп, аккуратно разложенные инструменты. Кто-то склонялся над платой, кто-то проверял контакты, кто-то записывал что-то в планшет. Всё это уже было ему знакомо — тот же ритм, те же движения.

И всё же сегодня что-то было иначе.

Джиллиан стояла у дальнего стола, чуть в стороне от остальных. Волосы под шапкой, рукава закатаны, перчатки сидят плотно, как вторая кожа. Она наклонилась над платой, и свет лампы лег на её руки — чётко, без тени.

Оливер поймал себя на том, что смотрит на неё. Точнее... на руки.

Они двигались уверенно, точно и в то же время плавно. Она не торопилась, но и не медлила — каждый шаг был выверен, как будто она заранее знала, где окажется через секунду. Ни сомнений, ни промедлений.

Он не понимал, что именно его удерживает. И не замечал, что стоит к стеклу ближе, чем обычно.

Это было... странно.

Нелогично.

Никакой практической пользы. Никакой информации, которую можно было бы использовать. Он не учился, не анализировал, не пытался воспроизвести.

Он просто смотрел и не мог перестать.

Джиллиан МакГинн здесь по той же причине, что и все остальные — кто-то заплатил за нее столько, сколько ему в жизни не заработать. Формально, Массачусетсткий университет — оплот равенства и демократии, попасть сюда можно по квотам для цветных и инвалидов, что они и делают, или по программам для выдающихся абитуриентов, что сделал он, но фактически, это всегда оказываются баснословно богатые цветные, инвалиды и выдающиеся абитуриенты. Стоимость обучения на перспективных направлениях доходит до сотен тысяч долларов в год, что само по себе является фактором, мешающим попасть сюда из старшей школы в пригороде Бруклина, но конкурс все равно большой, и иногда заплатить нужно не только за обучение, но и за само место.

Здесь учатся дети богатых, очень богатых людей.

Рассылая заявки на программы в университеты, Оливер морально готовился провести пять лет среди реднеков где-нибудь в Джорджии или Техасе, и одобрение из Масачусетского университета стало более, чем приятным сюрпризом. Но, как оказалось, за любой приятный сюрприз приходится платить. Часто буквально.

Он учился, как проклятый, потому что у него не было денег на взятку в случае неудачи. И он работал, как проклятый, потому что нужно было что-то есть и где-то жить.

По понятным причинам, среди студентов у него не было друзей. Он сильно сомневался, что им есть о чем разговаривать.

В какой-то момент Джиллиан чуть повернула голову, будто почувствовав взгляд. Оливер дернулся, отстранился от стекла, как будто его поймали за чем-то неправильным. Сердце неприятно кольнуло — слишком резко, слишком громко.

Но она уже снова вернулась к работе. Не заметила его или сделала вид, что не заметила.

Он выдохнул, медленно, стараясь вернуть себе привычное ощущение контроля. Всё это было... глупо. Он должен идти домой.

***

Она была рыжая. Конечно же. Как будто могло быть иначе.

В мастерской этого не было видно, потому что она носила шапочку на завязках, как все студенты, чтобы волос не дай бог не упал на плату во время пайки, но в аудиториях и на практикумах встраиваемых систем, она ее не носила.

И еще она была очень шумная: она много смеялась, походя разбрасывалась комплиментами и шутками, материлась так, что становилось физически неуютно. На нее явно в жизни никто не шикал, а если и шикал, это не помогало.

Поэтому, когда у двух потоков начался общий курс встраиваемых систем, и преподаватель объявил им о совместном проекте по сборке и программированию небольших управляемых ботов, Оливер прекрасно слышал, как она проворчала:

«Детские игрушки. У меня в прикроватной тумбочке сложнее лежат. Я это за неделю соберу...»

Хорошо бы, если так, потому что у него тоже нет желания тратить месяц на правку кода для партнера, который не знает, как заставить крутиться колесики радиоуправляемой машинки. За назначением партнера он мог обратиться и к преподавателю, инженеры и программисты — это два разных потока, далеко не все из них знают друг друга, но раз уж он может выбирать, лучше выбрать кого-то по-способнее, пока его не пригласил кто-то другой.

Оливер вышел из аудитории и побрел по бесконечным коридорам к выходу, толпа студентов обтекала его, а затем редела, но он этого не замечал. Он ведь вообще может ничего не делать и подождать, пока его кто-нибудь пригласит. Кто-нибудь всегда не прочь подмазаться...

Коридоры инженерного корпуса тянулись вокруг него гладкими светлыми тоннелями из стекла, бетона и металла. Под потолком ровно гудела вентиляция, за стеклянными стенами лабораторий мерцали мониторы и крошечные светодиоды над столами для сборки. Мимо проходили студенты с ноутбуками под мышкой и стаканами кофе размером с их голову в руках; они говорили о коде, стажировках, обсуждали зарплаты так спокойно, будто будущее уже лежало перед ними подписанным контрактом.

Университет вообще выглядел как место, построенное людьми, уверенными, что мир принадлежит им по праву. Огромные стеклянные переходы между корпусами, аудитории с панорамными окнами, лаборатории, набитые техникой стоимостью в несколько человеческих жизней, идеально ровные газоны, на которых даже весенний мусор выглядел концептуально. Здесь все было чистым, дорогим и функциональным, словно кампус создавался не для жизни, а для производства людей, которые однажды будут решать, как именно эта самая жизнь должна выглядеть у остальных.

Оливер толкнул тяжелую стеклянную дверь и вышел наружу.

Ветер с Чарльз-Ривер оказался прохладнее, чем он ожидал. Между корпусами медленно текли потоки студентов, слева возвышался купол главного здания — слишком торжественный и старомодный для места, где люди неделями не спят и питаются энергетиками. Чуть дальше блестели стеклянные фасады новых корпусов, похожих скорее на офисы технологических гигантов, чем на университет.

Погрузившись в автобус вместе с несколькими другими припозднившимися студентами, он уселся, достал телефон и таращился на него две остановки, но потом все-таки написал: «Если ты так хороша, как хвастаешься, я хочу, чтобы ты работала со мной»

Черт, это звучит как приказ. Может, добавить «пожалуйста»? Нет, уже поздно, форма явно не та.

«Я так хороша, что после меня у микросхем остаются очень личные воспоминания»

Он даже не сразу понял, почему его щеки горят. Это правда звучит сексуально или ему просто показалось? Оливер перечитал сообщение. Нет, не показалось, это точно один из тех намеков, которые она постоянно делает, просто... обычно не ему лично.

Оливер почувствовал, как сжимает колени. Проклятье. В общественном транспорте. От разговора о микросхемах. Потрясающе.

Что, черт возьми, ему с этим делать? Ему еще пять остановок ехать, это целая вечность...

Какого дьявола вообще? Где связь между микросхемами и… вот этим?

Он представил себе Джиллиан, как она прикасается рукой к его груди, а затем ведет ее ниже, как она сосредоточена и уверена в своих действиях.

А, вот где.

— Боже, нет, — простонал он себе под нос, уткнувшись лбом в ладонь. Его дыхание участилось, и он почувствовал, как кружится голова. Еще четыре остановки.

Рука Оливера непроизвольно опустилась на пах, пытаясь скрыть выпуклость в джинсах. Опомнившись, он убрал руку с ширинки, это может выглядеть еще подозрительнее. Вместо этого он взял в руки телефон, чтобы что-то ответить и не смог. Что он мог ей написать? «Не заигрывай со мной, я голову теряю?»

Она, черт возьми, со всеми заигрывает, и никого от этого так не размазывает!

Ну, не то, чтобы он опрос на эту тему проводил, конечно...

Вывалившись из автобуса на своей остановке, он поспешил домой. Задача тривиальная, решается просто, вообще не стоит внимания.

Оливер ворвался в свою квартиру и захлопнул дверь так резко, что соседи наверняка услышали. Это было одно из тех отвратительных старых зданий, где чихнуть нельзя без ведома других людей. Он бросил сумку на пол и прислонился спиной к двери, переводя дыхание. Его сердце билось так сильно, что он мог поклясться, что слышит его удары в ушах.

Когда он вообще расслаблялся в последний раз? Ноутбуки существуют не только для работы и учебы, в конце концов, на них можно еще и развлекательный контент смотреть!

— Черт, черт, черт, — шипел он себе под нос, выпутываясь из футболки и направляясь в душ. Руки дрожали, когда он расстегивал молнию на джинсах.

Еще не поздно было включить ноут, перебить чем-нибудь эти образы и сделать вид, что дело вовсе не в ней.

Он сбросил одежду так быстро, будто она его жгла. Струя холодной воды в душе немного помогла, но проблему все равно нужно было решать вручную.

Оливер не мог вспомнить последний раз, когда что-то вызывало у него такое сильное желание. Наверное, тот ролик, где девушка сверху. Он его сохранил вообще-то, можно было и пересмотреть...

Холодная вода помогала мало, он зажмурился, пытаясь справиться с накатившим напряжением и понял, что не может. Мысли путались, сердце колотилось слишком быстро, и Оливер ненавидел то, насколько сильно его зацепило обычное сообщение. Да какого дьявола его так растащило?!

Он поднял руку и вцепился зубами в предплечье, это немного помогло, но все равно было сродни безумию.

И дело было не только в сообщении, не в том, что именно она сказала. В конце концов, нет ничего возбуждающего в микросхемах. Дело было в том, что она сделала это специально, что она, возможно...

«...хочет меня,» — повторял Оливер про себя, слова были одновременно пугающими и самыми возбуждающими, которые он когда-либо не произносил. Он представил лицо Джиллиан — серьезное и сосредоточенное, когда она работает, а затем она оборачивается к нему с этой ее улыбкой, как будто весь мир принадлежит ей. И он тоже.

Когда все закончилось, он остался стоять, опираясь руками на мокрую стену и тяжело дыша. Минута прошла в звенящей тишине, и наконец, когда он начал чувствовать холод, он сполоснул тело и вышел из душа навстречу своему бледному отражению в зеркале. Скользнув взглядом по белесому шраму на плече, он привычно отвел глаза. Черт, он просто жалок... сходить с ума от сообщения в телефоне, которое к учебе имеет больше отношения, чем к заигрываниям!

Выйдя из ванной в чистой одежде, Оливер посмотрел на телефон, лежащий на кровати. Сообщение от Джиллиан все еще было открыто.

«Что я ей скажу? Извини, что сразу не ответил, руки не дошли? Давай обсудим проект завтра в пять...»

Он сел на край кровати и провел рукой по волосам. Все его привычки кричали о том, чтобы игнорировать сообщение и ждать до завтра. Но другая его часть — та, которая впервые за долгое время испытала настоящее физическое влечение к кому-то — не могла позволить этому контакту оборваться так легко.

После нескольких глубоких вдохов Оливер взял телефон и написал: «Обсудим проект завтра в пять».

***

Шумная зона библиотеки оправдывала своё название полностью: гул голосов, приглушённый смех, шелест страниц и щелчки клавиатур сливались в ровный фон, в котором отдельные звуки почти терялись. За длинными столами сидели студенты с ноутбуками, тетрадями и стаканами кофе, кто-то спорил, кто-то репетировал презентацию, кто-то просто пытался выжить до дедлайна.

Оливер выбрал место чуть в стороне, но не слишком — так, чтобы шум был, но не давил. Он уже успел разложить ноутбук, блокнот и ручку с почти военной аккуратностью, когда Джиллиан, не спрашивая разрешения, уронила рядом с ним рюкзак и плюхнулась на стул.

Им достался робот для поисково-спасательных работ — машина, которая должна была пробираться через завалы. Манёвренная, гибкая, устойчивая. Пока он читал задание на экране, Джиллиан уже схватила карандаш и начала что-то быстро набрасывать.

— Робокрыса, — объявила она, не отрываясь от рисунка.

Оливер наклонился ближе, опираясь локтем о стол, и прищурился, разглядывая её эскиз. Линии были грубые, местами неровные, но в них уже угадывалась структура — сегменты, соединения, какие-то пометки сбоку.

— А где голова? — со всем доступным ему скепсисом спросил он.

Джиллиан фыркнула, даже не поднимая взгляда, и быстрым движением перечеркнула что-то на листе.

— Нахрен голову, — отмахнулась она. — Это машина для поисковых работ, а не детская игрушка. Шея — самая уязвимая часть. Посадим ей в «грудь» камеру и пусть бегает.

Она ткнула карандашом в центр рисунка, оставив там жирную точку, а затем начала обводить вокруг неё условные границы корпуса.

Оливер машинально потянулся к ноутбуку, открыл новую вкладку и начал быстро печатать.

— Но если будет голова, камера сможет поворачиваться.

Джиллиан наконец подняла голову, скользнула взглядом по нему — и усмехнулась.

— У кого два больших пальца и кто инженер? — она театрально подняла руки, оттопырив большие пальцы вверх, а затем уверенно ткнула ими в себя. — Делаем без головы.

Оливер сжал губы в тонкую линию. Он бы душу продал, чтоб так с людьми разговаривать.

Они оба переоценили свои возможности и застряли на проекте не на одну, а на три недели. Джиллиан недооценила количество необходимых деталей и время на их изготовление, Оливер закопался в коде — пользователь должен был нажимать всего четыре кнопки «вперед, назад, влево и вправо», а крыса должна была делать кучу сложных движений в ответ. Подобных работ в доступе было много и всегда можно было посмотреть, что сделали те, кто занимался этим до них, это очень сокращало время на поиск решений, но все равно было сложно.

Но если он ночами не спал, пытаясь наверстать время на которое ошибся, чтобы она не дай бог не догадалась об этом, то она просто пришла на очередную встречу и сказала: «Прости, я серьезно налажала с расчетами, мне нужно больше времени». И у него просто не было другого выхода, кроме как это принять.

В остальном все было не так плохо, с Джиллиан вполне можно было работать и она больше не заигрывала с ним. Либо ей и без того было чем заняться, либо говорить такие вещи ему прямо в лицо она не рисковала.

***

Библиотека на три недели стала для них постоянным местом встречи, Джиллиан со всем доступным ей тактом (его было очень немного), намекнула, что в мастерской Оливера видеть не рады и работать над крысой она там будет одна. Он не возражал, привычная обстановка всегда предпочтительнее. Те же столы, те же люди — только теперь Оливер начал узнавать лица. Кто-то всегда сидел с наушниками и не поднимал глаз, кто-то пил третий кофе подряд, кто-то громко обсуждал проекты, не заботясь о том, что их слушают.

На этот раз стол был занят почти полностью их прототипом и деталями к нему, которые Джиллиан принесла из мастерской. Робокрыса лежала на боку — собранная, но ещё не до конца «ожившая». Пластиковые сегменты корпуса соединялись гибкими узлами, внутри просматривались провода и платы. Она выглядела... не так, как Оливер ожидал.

Она показалась ему ужасно неуклюжей. Он провёл пальцами по одному из сегментов, чуть сдвинул его, наблюдая, как механизм реагирует.

Он ожидал чего-то другого. Чего-то гладкого, выверенного, почти идеального — как в научно-фантастических фильмах.

А это... было настоящим.

И от этого — раздражало.

— Здесь можно сделать два дополнительных сустава, тогда он будет маневреннее... — сказал он, уже открывая ноутбук и разворачивая схему.

Джиллиан, сидевшая напротив, только фыркнула.

— Работает — не трогай.

Она щёлкнула чем-то внутри корпуса, и один из сегментов послушно дёрнулся.

Оливер нахмурился.

— Но оно может работать лучше.

— Слушай, Витакер, — она откинулась на спинку стула, взяла салфетку и вытерла руки. — Моя цель — закончить это и заняться чем поинтереснее. Если твоя цель — задолбаться, найди в своих контактах другого инженера.

Слова ударили быстрее, чем он успел их осмыслить. Всплыли из темной бездны, в которую он предпочитал не заглядывать. Слишком четко, слишком знакомо.

«Ты — Витакер, и ты будешь достоин этой фамилии или я...»

Глава 3

«Ты — Витакер, и ты будешь достоин этой фамилии или я...»

Оливер замер, уставившись в экран, но не видя ни строки кода. Пальцы сжались на краю ноутбука. Вообще-то его много кто так называл: преподаватели, малознакомые люди, врачи... Но они говорили «мистер Витакер» и это автоматически увеличивало дистанцию, сейчас же это показалось почти невыносимым.

— Не... называй меня так, — бледнея от злости, выдавил он.

Джиллиан замерла тоже. Она посмотрела на него, чуть прищурившись, будто пыталась быстро пересобрать картину мира. Её взгляд скользнул по его лицу — слишком напряжённому.

Кажется, она начала понимать, почему его полкурса ненавидит. Но вслух она ничего об этом не сказала.

— Оливер, — тут же поправилась она и как по щелчку пальцев перешла на более официальный тон. — Избыточные элементы приведут к увеличению временных затрат.

Он кивнул чуть резче, чем нужно и снова посмотрел на робокрысу. На её неровные, грубые сегменты. На места, где можно было бы «сделать лучше».

И впервые за всё время поймал себя на том, что дело не только в проекте.

Он просто не умел останавливаться.

— Ты можешь звать меня Джил, — вдруг сказала она. — Полное имя... слишком длинное.

— И слишком ирландское, — буркнул он.

— Хлебни чаю и отвали.

***

К концу третьей недели она вообще перестала его раздражать. И громкий голос, и дурацкие шутки, и привычка занимать все предоставленное пространство — все казалось нормальным. Он даже обнаружил, что вполне в состоянии спорить с ней о проекте и это не оборачивается катастрофой.

Кажется, он действительно начал привыкать к тому, чтобы иметь... подругу? Это звучало как-то странно. Она ему не подруга, она... Просто знакомая, наверное? Со временем он пришел к выводу, что то, что с ним случилось однажды в автобусе по дороге домой, было случайностью. Он был один, и он был один достаточно долго, чтобы разок расслабиться, представляя знакомую девчонку. Тот, кто никогда так не делал, пусть первым бросит в него камень.

И да, она тогда с ним заигрывала, но судя по тому, что ничего подобного больше не происходило, это ничего и не значило. Это просто то, как она общается с людьми, вот и всё.

Но однажды все закончилось. И проект, и вообще.

Пока робокрыса проходила свой импровизированный лабиринт, неуклюже переваливаясь и справляясь со всеми перепадами высот и поворотами, Джил подпрыгивала за его спиной и кричала так, будто ее ребенок в футбол играет и вот-вот забьет победный мяч. Это было смешно, но Оливер не оборачивался, чтобы посмотреть, ему нужно было управлять движениями.

Когда крыса пересекла условную финишную черту, Джил взвизгнула в восторге и схватила его за плечо, да так крепко, что его переклинило. Если кто-то тебя хватает, этот кто-то тебя скоро ударит. Оливер вывернулся, вскочил и рявкнул:

— Не смей меня трогать!

И в зоне библиотеки, где разрешалось шуметь, наступила полная тишина. Громкие возгласы здесь не были чем-то необычным, в конце концов Джил только что орала так, что каждый студент в помещении был в курсе о том, что ее крыса делает, но его возглас, полный гнева и отвращения, заставил почти всех присутствующих обернуться.

Оливер думал, что Джиллиан невозможно смутить. Он ошибался.

Она стояла и смотрела на него огромными глазами, ее руки, обычно не знающие сомнений, застыли в воздухе. Несколько секунд прошли в ужасной неловкой тишине, а затем она опустила руки и с интонацией почти вопросительной выдавила:

— Л-ладно?

Оливер схватил ноут и ушел, оставаться и слушать шепот за спиной было выше его сил. Через неделю они защитили проект, но для этого не нужно было разговаривать друг с другом, нужно было только отвечать на вопросы преподавателя, и с этим каждый справился и по отдельности.

Жизнь вернулась в привычное русло. С утра он учился, потом возвращался домой, ел, садился за работу и работал до ночи, потом ложился спать. Если не мог уснуть, работал до утра. Это в последнее время случалось чаще, чем ему того хотелось бы, но зато и сумма, которую он получил за этот месяц, радовала. Можно будет, наконец, купить чертов телефон.

Он перестал приходить к мастерским еще во время работы над проектом, тогда это было просто не нужно, а сейчас — все равно недостаточно.

Джиллиан не исчезла, она продолжала существовать где-то в параллельной реальности. Он иногда слышал ее голос в коридорах или видел ее на лекциях. Общих, после завершения курса встраиваемых систем, у них осталось не очень много. Он даже перестал пялиться на ее руки, это тоже было больше не нужно.

Потому что он их прекрасно помнил. За месяц работы над проектом у него накопилось достаточно воспоминаний, чтобы у него было что-нибудь каждый раз, когда он заходит в душ. И все бы ничего, но с этим стоило завязывать, пока он собственную руку не отгрыз, потому что боль была единственным, что позволяло ему смириться с тем, что он все еще это делает.

Если ты постоянно делаешь то, чего делать не должен, наказание перестает быть наказанием, оно становится приемлемой платой за то, чтобы продолжать.

Он не должен был стать программистом в Массачусетсе, он должен был быть юристом в Манчестере. И когда он понял, что не хочет, и ему доходчиво объяснили, что это никого не интересует, он продолжил изучать историю и юриспруденцию для университета Манчестера, но начал также изучать программирование и перевернул пол интернета в поисках подходящего университета и способов на него заработать. Когда это вскрылось, последовала серия таких скандалов, что после каждого он отсиживался дома неделями, ожидая, пока сойдут следы от ремня или провода. Они не всегда приходились туда, где их не видно.

Но он все равно продолжал. Не потому, что был таким уж отчаянно смелым бунтарем. Просто потому, что отчетливо чувствовал приближение рубежа «если я останусь здесь, я умру». Наказания в какой-то момент перестали его пугать перед лицом куда более страшной перспективы провести так всю жизнь.

***

Лекция закончилась и Оливер остался на месте, ожидая, пока Джиллиан пройдет мимо него, чтобы случайно не столкнуться с ней в проходе. Он знал, что она сидит сзади через два ряда от него. Он никогда не оборачивался, но чувствовал направление интуитивно, потому что время от времени слышал ее голос и корректировал представление о ее положении в пространстве. У нее действительно были друзья, даже на его потоке, и они перекидывались шутками, когда скучали во время лекций.

Он не должен был оборачиваться, в этом не было необходимости.

Но он все равно обернулся и увидел, как Джиллиан собирает свои тетради и аккуратно укладывает их в сумку. Ее движения были точными и уверенными. Ее руки даже не были красивыми, на коже постоянно были какие-то следы от маркера или термопасты или чего-то еще.

В голове что-то щелкнуло. Что-то довольно знакомое на самом деле.

«Если я останусь здесь, я умру».

Ну, не в прямом смысле, наверное. Или в прямом. Он уже ни в чем не уверен.

Как во сне он встал с места, поднялся на несколько ступеней аудитории, пропустил пару спускающихся вниз студентов и поднял на нее взгляд.

— Слушай, — начал он, пока она не закончила укладывать вещи. — Я... мне нужна твоя помощь.

Джил подняла на него вопросительный взгляд. Кажется, он ошибся, когда подумал, что ему уже все равно, это не так. Она откажется. Ей это не нужно. С чего бы ей это делать?

Он сглотнул и принялся теребить край рукава свитера, который уже был и без того в ужасном состоянии, потому что в последнее время он делал это постоянно.

— Я хочу, чтобы ты сходила со мной в магазин, — медленно проговорил он, сосредоточившись на том, чтобы произнести все слова правильно, но вдруг понял, что это снова прозвучало, как приказ. — Я имею ввиду... я прошу тебя это сделать. Пожалуйста.

Оливер стоял, таращился на ее сумку, и чувствовал себя полным идиотом.

— Мне нужно купить новый телефон.

Они пойдут в торговый центр, немного поговорят о моделях и разойдутся. Как раньше, когда работали над проектом. Будет здорово. Ну, или хотя бы терпимо.

— Чувак...

— Я не прошу тебя выбирать за меня, я могу это сам, — заторопился он, прекрасно понимая, что это самый отвратительный предлог, который он вообще мог придумать, — мне просто... трудно разговаривать с продавцами.

Это, между прочим, правда. Не все из них даже знают все функции устройства, они просто пытаются продать то, что подороже, а он не успевает сообразить, что именно нужно ответить, потому что они всегда, всегда говорят быстрее.

— Чувак, — она собрала сумку и теперь смотрела на не него со странным выражением лица. — Ты за месяц ни разу, ни разу не пришел с менее, чем с тремя вариантами заранее подготовленного кода. Ставлю сотню, что у тебя в корзине на Амазоне лежат как минимум три телефона.

Их там пять. Просто чем больше вариантов, тем больше вероятность, что хотя бы у одного цена по скидке будет приемлемой...

Ладно, не вышло. Но попытаться стоило. Может через пару лет у него найдутся силы на еще одну попытку. Или через пять. Или никогда. В любом случае сейчас торчать здесь нет никакого смысла. Он уже собирался развернуться и начать спускаться вниз, когда Джиллиан наклонила голову и спросила:

— Хочешь выпить кофе?

Оливер моргнул. Один раз. Второй.

Он не сразу понял, при чём тут кофе — он его вообще не пьёт. Его взгляд на секунду метнулся в сторону двери, затем обратно к ней, будто он пытался сопоставить два несвязанных факта.

Только через пару секунд до него дошло: кофе — это не обязательно кофе.

Она предлагает посидеть в кафе. Поговорить.

— Да, — сказал он чуть быстрее, чем собирался, и тут же кивнул, хотя это было уже не обязательно.

Джиллиан прищурилась, внимательно глядя на него, будто проверяя, не передумает ли он через секунду.

— Значит, ты не злишься на меня? — спросила она, и в её голосе впервые за всё время мелькнула неуверенность. Она поправила ремень своей сумки на плече и чуть сжала пальцы на ткани.

— Я? — Оливер нахмурился, искренне не понимая. — С чего ты взяла?

Она коротко фыркнула и скрестила руки на груди, перенося вес с ноги на ногу.

— Может, ты не заметил, но в тебе шесть с половиной футов роста, — сказала она, чуть вскинув бровь. — Когда ты орёшь, это страшно.

Оливер замер. Он ее напугал тогда? Как это вообще возможно? Она же... не боится ничего.

Он отвёл взгляд, будто это замечание физически ударило его, и провёл рукой по затылку, сжимая пальцами волосы.

— Боже, Джил... — выдохнул он, смотря вниз, на ступени аудитории. — Я не псих какой-то, я не веду себя так постоянно. Я просто... не ожидал.

Проклятье, он должен был начать с извинений. Это то, что он делает всегда. Кроме тех случаев, когда действительно виноват.

Потому что настоящее «прости» — это другое. Это признание вины. Подпись под приговором. А за признанием следует наказание. Всегда.

***

Они практически вбежали в помещение, потому что на улице начинался дождь. Кофейня оказалась довольно милой — тёплый свет ламп отражался в мокрых окнах, по стеклу лениво стекали струйки дождя, а редкие прохожие снаружи прятались под зонтами и торопливо пересекали улицу. Внутри было почти пусто: пара человек у дальней стены, кто-то с ноутбуком у окна, пара скучающих официантов и бармен.

Оливер, едва вошел, тут же мысленно возблагодарил Господа за то, что людей так мало. Будь их чуть больше, он бы уже искал повод уйти.

Они сели у окна. Джиллиан поставила перед собой большой бумажный стакан с кофе, из которого поднимался пар, а Оливер аккуратно обхватил ладонями свою чашку — чай, слишком горячий, чтобы пить, но недостаточно, чтобы обжечься, когда просто держишь в руках.

Некоторое время они молчали. Джиллиан откинулась на спинку стула, разглядывая его поверх крышки стакана, затем постучала пальцем по картону.

— Ладно, давай сначала, — сказала она, наклоняясь вперёд. — Зачем ты это делаешь? Смотришь на людей в мастерской, я имею в виду...

Оливер сжал чашку чуть сильнее, чем нужно. Взгляд тут же скользнул вниз — на тёмную поверхность жидкости, в которой расплывалось отражение лампы.

Он почувствовал, как внутри поднимается привычная неловкость — липкая, неудобная, от которой хотелось уйти любыми способами. Он не знал, как объяснить это так, чтобы она не подумала, что он какой-то психопат.

Как будто она уже так не думает.

— Да просто смотрю, — сказал он наконец, не поднимая глаз. Он провёл большим пальцем по краю чашки, будто выравнивая невидимую линию. — Разговаривать с людьми сложно, а просто смотреть... не вызывает напряжения.

Джиллиан не перебивала. Она сделала глоток кофе, не сводя с него взгляда. Оливер вдохнул, чуть глубже, чем обычно, и продолжил — сам не до конца понимая, зачем.

— Мне нравится смотреть, как они... — он запнулся, — то есть вы... работаете. — Он коротко взглянул на неё и тут же снова опустил глаза. — Такие красивые, точные движения. Ни промедления, ни сомнения.

Слова вырвались сами, и он почти физически почувствовал, насколько зря это сказал. Он резко выдохнул, сжал губы, потом снова открыл их.

— Вся моя жизнь — одно сплошное промедление и сомнение, — добавил он и отвернулся к окну, где дождь размазывал огни улицы. — Поэтому... приятно посмотреть на кого-то, у кого их нет.

Повисла пауза. Только тихий стук дождя по стеклу и слабое шипение кофемашины где-то за стойкой.

Джиллиан молча смотрела на него. Она больше не откидывалась на спинку — наоборот, слегка наклонилась вперед, опираясь локтями на стол, её пальцы медленно прокручивали стакан.

Оливер не мог понять, что она думает, и от этого становилось ещё хуже.

— Ты... — начала она, но замолчала на секунду, словно подбирая слова. Её голос стал тише. — Так ты меня видишь? Как человека без сомнений?

Оливер поднял глаза и на этот раз не отвел.

— Да, — сказал он просто, не пытаясь смягчить, не добавляя ничего лишнего. — Я вижу тебя такой.

— Это не так, но все равно спасибо, — торопливо проговорила она и тут же сделала большой глоток кофе, будто прячась за стаканом. Она чуть сморщилась — напиток всё ещё был слишком горячим — и поспешила перевести разговор. — Так ты... приехал из Англии, да?

Оливер замер. Кружка в его руках застыла на полпути к губам, тонкий пар поднимался вверх и исчезал в тёплом воздухе. Это простой вопрос, правда, простой. Из тех, которые задают из вежливости. Будет странно, если он не ответит.

— Манчестер, — сказал он наконец, опуская чашку обратно на блюдце. Он провёл пальцем по краю, будто проверяя, на месте ли оно. — Мои родители, они профессора в университете. Они ожидали от меня таких же успехов. Но я был... не таким, как они хотели. То есть учился-то я хорошо, но этого всегда было недостаточно.

Оливер стал говорить медленнее, осторожнее, каждый следующий шаг мог стать провалом. Видит бог, он не хотел, чтобы она узнала всё вот так, сразу.

Лучше бы ей вообще никогда не знать... но если она когда-нибудь увидит его голым, вопросы всё равно появятся.

Он резко кашлянул, отводя взгляд к окну. О чём он вообще думает, чёрт возьми! Он даже не сказал ей, что она ему нравится. Ещё не скоро дойдёт до того, чтобы перед ней раздеваться. Если вообще дойдёт.

— О чём это я? — он коротко усмехнулся, но без веселья. — Ах да... требования.

Он снова взял чашку, но так и не сделал глотка.

— Они росли быстрее, чем я. В какой-то момент я перестал с ними справляться и... понял, что не смогу никогда, — он сделал паузу, глядя на тёмную поверхность чая. — Тогда я стал заниматься программированием. Потому что учёба была единственным одобряемым дома занятием... — он чуть сжал пальцы на ручке кружки, — и заодно это помогло мне содержать себя потом, когда я съехал.

Вот это он сказал зря, теперь очевидно, что он здесь по программе, а не за деньги родителей. Все равно, что прямо заявить: «Я не один из вас». Впрочем, его раздолбанный телефон это еще месяц назад за него сказал, поздно сокрушаться.

— Ты сам оплачиваешь жилье? — спросила она, и в её голосе прозвучало искреннее удивление пополам с восхищением. — Нехило. Для двадцати лет.

Оливер качнул головой и, наконец, сделал глоток — чай уже успел немного остыть.

— Мне двадцать три, — сказал он, чуть морщась. — Я... мне понадобилось некоторое время, чтобы...

Он замолчал на долю секунды.

...выбраться из ада.

— ...поступить в университет.

Глава 4

Он откинулся на спинку стула, на мгновение прикрыв глаза. Шум дождя стал громче, как будто кто-то повернул ручку громкости у мира.

Надо сворачивать эту тему, это вообще не весело.

— А ты? — спросил он, открывая глаза и глядя на неё. — Твои родители понимают тебя? Твою работу с электроникой? Это не самый... популярный выбор.

Джиллиан коротко выдохнула, её плечи чуть расслабились — будто он дал ей возможность вынырнуть.

— Да, я... типа гордость семьи, — сказала она, и на этот раз отвела взгляд. Она неловко усмехнулась, проводя пальцем по краю стакана, будто признавать, что родители любят ее было неудобно после всего, что она только что услышала. — У папы была своя автомастерская. Я там всё детство провела — подавала работягам гаечные ключи, путалась под ногами... А потом выучила названия моделей, деталей, резцов, ключей и понеслось... — она чуть улыбнулась, и в этом воспоминании для нее явно было что-то тёплое. — Потом папины дела резко пошли в гору и... все это закончилось, но интерес ко всяким таким штукам остался.

Она сделала маленький глоток, уже осторожнее.

— Сейчас папа уже не понимает, о чём я говорю, когда говорю об учёбе. Но он всё равно рад за меня... Он сам не учился в университете, поэтому стоило мне только заикнуться... и вот я здесь.

Оливер сцепил зубы и отвёл взгляд к окну.

Вообще не удивлён.

Вот вообще.

Ни капли.

Конечно она уверена в себе и не боится ошибок! Легко такой быть, когда где-то за ее спиной стоят люди, готовые бросить мир к ее ногам. Даже если она где-то споткнется, собьется с пути и не получит чертов диплом, они примут ее обратно и не случится ничего страшного.

Оливер сжал чашку так, что ногти побелели. Он не должен злиться. Она не виновата, что ее жизнь сложилась лучше и она легко проходит там, где ему приходится каждый фут выгрызать.

— Хочешь знать, каким я тебя вижу?

Оливер моргнул, застигнутый вопросом врасплох. Он не знал, что ответить. С одной стороны, ему очень хотелось узнать ответ, с другой — он боялся услышать правду.

В конце концов он просто кивнул.

— Я не уверена, что я бы справилась на твоем месте. Я никогда в жизни не была, ну... настолько одна. А ты не просто справился, ты нашел силы и возможности заниматься тем, что любишь, и я боюсь представить, скольких усилий тебе это стоило... Ты, пожалуй, один из самых сильных и смелых людей, кого я знаю.

— Я не... — выдавил он, голос дрогнул. — Я просто... существую. И каждый день требует больше сил, чем я думаю, что у меня есть.

— Ну, если они каждый раз находятся, значит они действительно есть?

Джиллиан улыбнулась, протянула руку через стол и взяла его ладонь. Господи, у нее действительно нет никаких сомнений, она даже напряженной не выглядит! Оливер умер бы скорее, чем дотронулся до нее первым. Он сидел, не в силах оторвать взгляд от ее лица, пока она не нахмурилась и не спросила: «Что это?»

Он тоже опустил глаза и похолодел. След от зубов. Он еще был там, на предплечье. Лиловый синяк выглядывал из-под рукава свитера, поэтому она заметила. Он не заживал, потому что стабильно несколько раз в неделю с Оливером случалось... ну, то, что случалось.

Он застыл, не в силах дышать. Мир вокруг исчез, остались только ее пальцы на его руке и полная беспомощность перед необходимостью объясниться.

— Мне пора, я и так засиделся, спасибо за кофе! — быстро проговорил он, вырвал руку, вскочил с места и выбежал из кафе. Она окликнула его, но он не остановился.

На этот раз он действительно сбежал, никаких оправданий у него не было. Он вообще не понимал, что хуже — не объяснять ей, откуда рана и вызвать жалость или объяснить и вызвать отвращение.

Он бежал до тех пор, пока легкие не начали гореть. Обнаружив себя через три улицы от кафе, он остановился и выругался. Каким, черт возьми, образом он умудряется сделать вещи хуже даже в самой плохой ситуации?

То, что она увидела его руку, было уже плохо, но нет, надо было еще сбежать!

Холодные капли забирались за шиворот, выругавшись еще раз, он достал телефон и собрался вызвать такси, но вдруг понял, что в руках еще чего-то не хватает.

Что бы ты ни думал, вещи всегда могут быть хуже. Всегда.

***

Он провел полчаса под дождем, промок до нитки и вернулся в кафе только для того, чтобы узнать, что Джиллиан забрала ноутбук с собой. Разумеется, она не стала оставлять его здесь, а планировала отдать завтра в университете, о чем она ему и написала почти сразу, просто он не мог заставить себя сообщение открыть.

Вернувшись домой, он скинул ботинки, куртку и рухнул на диван, не раздеваясь. Мысли в голове ворочались медленно, думать вообще не хотелось. Он должен был хотя бы забинтовать чертову руку, он должен был что-нибудь соврать, завтра все равно придется...

Он отключился быстрее, чем успел придумать, что именно.

Ночью он просыпался несколько раз, но так и не нашел в себе сил даже до кухни добраться, зато сообразил, что прогулка под дождем даром не прошла, и теперь у него температура, боль в горле и прочие прелести простудного заболевания.

Серьезно? Как можно было провалиться по такому количеству пунктов за одни сутки? Если бы в мире существовало какое-то соревнование среди неудачников, он бы занял второе место. Потому что он неудачник.

С трудом напечатав на телефоне сообщение о том, что работать он завтра не сможет, он снова закрыл глаза. Хорошая новость — в университет он тоже не пойдет. На этот раз он уснул, испытывая что-то вроде облегчения.

То, что это несколько преждевременно, он понял, когда снова проснулся.

Оливер и забыл уже, какой мерзкий звук у дверного звонка. Он и слышал-то его всего однажды, когда хозяин квартиры сантехника прислал, чтобы тот прочистил трубу в ванной. С тех пор эта трель его не беспокоила, и уж тем более не будила. Нашарив у дивана очки, он надел их, но зрение не слишком прояснилось.

Что на этот раз? Он затопил кого-то?

Порадовавшись тому, что он хотя бы одет, Оливер встал и дошел до двери, опасно покачиваясь. Открыв дверь на несколько сантиметров, он выглянул, спрятавшись за створкой так, чтобы видна была только часть его лица.

Перед дверью стояла серьезная заявка на победу в конкурсе неудачников. Откуда, черт возьми, она вообще знает, где он живет?

— Что ты здесь делаешь? — спросил он вместо приветствия, едва ворочая языком. — Я... я не ждал тебя.

Сначала Джиллиан, видимо, подумала, что он пьян и скривилась, но все же подняла повыше прямоугольный пакет.

— Я принесла твой ноутбук. Впустишь меня — получишь его обратно.

Оливер колебался всего секунду, прежде чем открыть дверь полностью. Он шагнул назад, чтобы дать ей пройти и снова покачнулся.

— Не стоило, — сказал он слабо, закрывая дверь. — Я бы забрал его позже на факультете.

Квартира была небольшой студией с единственной комнатой, в которой находились диван, письменный стол и кухонная зона.

Так ничего и не ответив, Джиллиан прошла в комнату и опустила пакет с ноутбуком на кухонную стойку.

Обернувшись, она строго посмотрела на Оливера, тот стоял, прислонившись плечом к стене и сохранял вертикальное положение буквально из последних сил. Его плечи поникли, и он съехал по стене вниз, садясь на пол прямо у двери. Руки дрожали от лихорадки и слабости.

— Ты злишься? — спросил он, в общем-то, уже зная ответ.

— Капец как.

— Прости, — прошептал он, голос был хриплым от болезни и усталости. — Просто... сложно было придумать, что сказать и... я сбежал. Опять.

— В следующий раз можешь просто не отвечать на неудобные вопросы.

Он засмеялся, но стоило глотнуть воздуха и он сразу закашлялся, до него только что дошло, что так вообще можно было. Отдернуть рукав и сказать, что он не хочет об этом разговаривать. Ей нужно найти кого-то нормального, нормального, как она и жить свою нормальную жизнь дальше. Все, что он может предложить — это бесконечные извинения.

Сделав пару шагов к нему, Джиллиан села на пол напротив. Теперь она сообразила, что он не пьян, а болен, и протянула к нему руку. Оливер зажмурился, слова протеста замерли на языке. Никто не прикасался к нему так бережно уже целую вечность. Он почти забыл ощущение человеческого тепла на своей коже.

Когда он болел, его поили лекарствами, но делали это с таким видом, будто он сам лично виноват в своем состоянии, а не вирусы или бактерии.

Хотя в этот раз он действительно был сам виноват, что уж там.

Открыв глаза и пару раз моргнув в замешательстве, через секунду он сцепил челюсти так сильно, что они скрипнули, потому что не мог понять, что именно он хочет сказать больше: «Уходи, мне трудно выносить твое присутствие» или «Пожалуйста, останься и никогда не покидай меня».

Это было... неудобно, неприемлемо, почти невыносимо — невозможность выбрать между этими крайностями.

— Ты должна уйти, — прошептал он снова, но его голос звучал слабо и нерешительно. Едва понимая, что делает, он поднял руку, чтобы схватить ее запястье и отвести от лица. — Если тебе показалось, что я ненормальный, тебе не показалось.

Температура явно повышалась; его затрясло, но он медленно убрал ее руку в сторону и отпустил. Он сделал неправильный выбор. Они оба неправильные.

— У меня есть идея получше, — фыркнула Джиллиан. — Сейчас ты встанешь, снимешь одежду и ляжешь спать.

— Ладно, — прохрипел он, сдаваясь. Выпроводить ее силой он так или иначе не сможет. — Но я не буду снимать одежду. Точно не пока ты здесь.

Встав на дрожащих ногах, Оливер сделал несколько шагов к дивану и сел на край. Джиллиан подошла следом и, сообразив, что ложиться он по прежнему не собирается, надавила ему на плечо, заставив откинуться на спину.

Его рука дрожала, пытаясь снять очки, и он никак не мог собраться с силами.

Джиллиан закатила глаза и, спросив, где он держит лекарства, ушла в ванную, чтобы выпотрошить шкафчик. Когда она вернулась, по выражению ее лица можно было сказать, что найденным она не довольна.

— Там почти ничего нет. Даже жаропонижающего!

Оливер ничего не ответил, ему нечего было сказать. Он жил здесь почти год и действительно редко покупал лекарства. Все недомогания, которые можно было терпеть, он терпел, а для тех, которые терпеть нельзя, существует неотложка.

Дверь хлопнула так громко, что звук отдался болью в голове. Именно этого он и хотел, разве нет?

Он отключился почти мгновенно, а когда снова открыл тяжелые веки, на столе стояла бутылка с водой. Солнечный свет за окном стал мягким и золотистым, свидетельствуя о том, что время близится к вечеру. Он медленно сел на диване, чувствуя, как температура все еще дает о себе знать, а голова раскалываться от боли.

Он еще раз осмотрел квартиру, убедился, что девушки нигде нет и глотнул воды, потому что жажда действительно сдавила горло.

Она ушла. Оставила воду и ушла. Он на то и рассчитывал, но все равно было ужасно тоскливо... Вздохнув, он принялся стаскивать с себя пропотевшую за ночь одежду. Какая гадость... интересно, пока Джил была здесь, она чувствовала запах?

Свитер упал на пол, за ним отправилась рубашка и джинсы. В комнате не было зеркал, только в ванной, но он знал, как он выглядит. Белесые шрамы от проводов, ремней и прочего дерьма, которым его стегал отец за каждую ошибку, никуда не делись. Он вырос, сейчас он вполне мог бы защититься, наверное, да только так и не научился...

Дверь в квартиру открылась, и Джиллиан появилась на пороге с пакетом из аптеки. И прежде, чем она посмотрела в сторону Оливера, он накинул на себя плед и замотался в него по горло.

— Я купила жаропонижающее, — похвасталась она. — И обезболивающее. И кучу другой дряни, которой принято накачивать болеющих людей...

— Я... верну тебе деньги, — прокаркал он и закашлялся. Он ведь и из кафе сбежал, оставив ее расплачиваться за него. Он, должно быть, ей кучу денег должен. — Сколько?

Он ненавидел быть кому-то должным. Все, что было сделано для тебя, будет использовано против тебя в самый неподходящий момент.

Джиллиан вошла в комнату и положила пакет с лекарствами на рабочий стол возле дивана.

— В деньгах мерить скучно, давай лучше в пиццах? Ты должен мне... две с четвертью маргариты... или... полторы с беконом и грибами. Обожаю бекон и грибы!

Джиллиан заставила его принять что-то горькое, затем пару таблеток и снова выпить воды. Он не особенно интересовался названиями, гораздо больше его интересовало, как одеться обратно, потому что быть завернутым в плед, конечно, было гораздо приятнее, но под ним он все еще был практически голым и это заставляло его нервничать.

— Скажи, где лежит твоя домашняя одежда, я принесу, — мягко произнесла Джиллиан, заметив, как его руки дрожат при попытке достать с пола рубашку, которую он только что снял.

— В шкафу на второй полке, — сдавшись, сказал он, и когда она подала ему мягкие спортивные штаны и футболку, добавил дрогнувшим голосом: — И я хочу, чтобы ты вышла из комнаты.

Господи. Он болен. Он едва ворочает языком, плохо соображает и он все равно разговаривает фразами, которыми мать к нему обращалась. Это никогда не кончится.

— То есть... — он глубоко вдохнул и выдохнул. — Выйди ненадолго, пожалуйста.

Выходить здесь было особенно некуда, комната была только одна, так что ей пришлось уйти в ванную, альтернативой было только таращиться на входную дверь в маленьком закутке коридора. Так что он переодевался, слушая, как она моет руки и напевает что-то, очевидно, глядя на себя в зеркало. В то самое зеркало, в которое он каждый раз смотрел на себя и обещал себе, что больше никогда...

— Джил, — позвал он и даже не закашлялся, наверное, лекарства все-таки начали действовать. — Я очень тебе благодарен, но уже поздно и...

— Я и с первого раза поняла, что ты хочешь от меня избавиться, — вернувшись из ванной, она включила свет и взялась за пакет с ноутбуком, — но придется потерпеть меня еще немного.

В следующие несколько секунд ему показалось, что он спит и видит горячечный кошмар. Потому что Джил достала из пакета сначала поддон, потом кулер, потом батарею, потом оперативку, накопитель и плату. И, наконец, экран с клавиатурой и проводами.

— Почему он разобран? — в ужасе прошипел Оливер. Будь это человеческая расчлененка, он бы и то меньше испугался. В этом ноутбуке вся его жизнь! Вот вообще вся!

— Ты не отвечал на сообщения, я не знала, где ты живешь и в порядке ли ты. Друзей у тебя нет, чтобы просто их спросить, в секретариате меня с вопросами об адресе пошлют нахрен и по закону будут правы, — проворчала она. — Ноут запаролен. А я не программист.

Она достала сверток с инструментами из рюкзака и с характерным хрустом оторвала сдерживающие его липучки.

— Так что я просто разобрала его, вытащила накопитель, подсоединила его к компьютеру дома и посмотрела твои счета за электричество, там всегда указан адрес абонента. Я не смотрела ничего больше, честное слово... даже те залежи видео для больших мальчиков.

Оливер напрягся. Какого дьявола? Она не имела права вообще туда лезть! Она вообще слышала когда-нибудь о неприкосновенности частной жизни? И не такие уж там и залежи...

— Боялась, что найдешь там только рыжих девушек? — попытался огрызнуться он.

— Боялась, что там вообще не будет девушек, — с совершенно серьезным выражением лица сообщила она.

Парень, который не отвечает на заигрывания. Парень, который орет «Не трогай меня!», когда ты пытаешься похлопать его по плечу. Парень, который сбегает, когда ты берешь его за руку. Ну, что еще она могла подумать?

— Я не гей.

— Мои поздравления.

Удивленной она тоже не выглядит. Это все-таки был подкол и она на самом деле так не думала? Как это вообще понять, если она не улыбается?! Когда она разговаривает с друзьями, она по-другому шутит...

Глава 5

Оливер уставился на нее, потом на разобранный ноутбук, а затем снова на Джиллиан. Он открыл и закрыл рот несколько раз, но чем продолжить пикировку он так и не придумал, поэтому просто встал и добрел до кухонной стойки. С трудом подцепив ногой стул, он сел рядом.

— Это... самая дорогая вещь, которая у меня вообще есть... — наконец выдохнул он. — Если с ним что-то случится, я не смогу работать.

— Я знаю, знаю, мне очень жаль, — протянула она в ответ и посмотрела на него с искренним раскаянием. — Я торопилась и не собрала его обратно. Я не подумала, что делать это при тебе будет все равно, что при хозяине любимую собаку оперировать.

Это... не совсем корректное сравнение. Это скорее как операция на сердце, когда сердце — твое. И все, что тебе остается — это молиться, чтобы хирург реально знал свое дело.

Он уже давно не приходил к мастерской, чтобы просто посмотреть, как она работает, так что процесс захватил его мгновенно. Казалось, она вообще не торопилась и не нервничала, она просто делала все этап за этапом, устанавливая детали туда, где они должны быть. Оливер всегда впадал в какое-то подобие транса, наблюдая за этим, но сегодня температура и слабость не давали ему возможности из него выбраться.

Теперь он знал, что ее талант вырос из любви. Что каждый раз, когда она находила нужную деталь, ее отец, должно быть, хвалил ее и хвастался всем вокруг как умна и талантлива его девочка. Что каждая ее победа вознаграждалась, а каждая работа заслуживала восхищения сама по себе.

Любимая девочка, чье-то сокровище, чья-то радость.

Она могла вложить в первого встречного сколько угодно любви. Она знала, что у этого мира для нее всегда найдется еще.

Его талант вырос из страха и ненависти к себе. Он программировал так, будто за ним гнались волки и это было недалеко от истины. Программирование было единственным обучением за которым родители не следили, по их плану он должен был уделять внимание другим наукам и он это делал, иначе наказания становились невыносимыми. И хотя он обучался коду только когда никто не смотрел, он все равно терял сон, если долго не мог найти ошибку и впадал в панику, если ему казалось, что он продвигается слишком медленно.

В его мире почти не было любви и нужно было работать, как проклятый, чтобы заслужить хоть каплю.

И он всегда оставался неудачником, чьим-то разочарованием, чьей-то обузой.

Джиллиан закончила установку кулера и аккуратно подключила провода к материнской плате, как будто она делала это тысячу раз. А может и правда делала. Она прикрутила крышку, перевернула ноутбук, включила его и дождалась загрузки операционной системы.

— Вот, готово, — объявила она, поворачивая ноутбук к Оливеру с довольной улыбкой. — Я прощена?

Оливер проследил, как ноутбук загружается, и только тогда позволил себе дышать свободно.

— Прощена... да, — выдавил он из себя, чувствуя, как его сердце бьется быстрее от смеси облегчения и благодарности. Хотя, честно говоря, она решила проблему, которую сама же и создала, так что он не должен быть так уж благодарен, но он все равно был.

И только когда она забрала пакет и потянулась за своей сумкой, он вспомнил, что сказал ей, что она не может остаться. Идиот, он не должен был так говорить... но она ведь правда не может... здесь негде спать, кроме как рядом с ним и он болен.

Голова закружилась, дурнота вернулась снова и Оливер, почти не понимая, что делает, протянул руку, взял ладонь Джиллиан и прижал к губам.

Ладонь была теплой и шершавой... он хотел бы знать, чем она пахнет, да только запахов из-за болезни не чувствовал. В комнате повисла тишина. Оливер не дышал, Джиллиан, кажется, тоже.

Он отстранился, поднял глаза и понял, что она смотрит на него с удивлением. О, черт... ему не стоило этого делать. Даже если бы они были достаточно близки для такого, а они явно нет, он же болен, черт возьми!

— Я... прости, — отпустив ее, он тут же засуетился и, потянувшись за антибактериальными салфетками, свернул со стола таблетки, но он не обратил на это внимания. — Я идиот, я же болею. Не хватало еще, чтобы и ты подхватила это. Вот, возьми, пожалуйста.

Он протянул ей салфетки, дрожа от стыда и еще чего-то, чего-то совершенно восхитительного.

— Ты определенно прав, — Джиллиан взяла салфетки и протерла руки, но ее взгляд остался прикованным к лицу Оливера. — Тебе нужно поспать.

Она с видимым усилием отвернулась, подхватила сумку и, скомкано попрощавшись, ушла. Оливер опустил голову на холодную поверхность барной стойки и пожалел, что не умер до того, как она вообще пришла.

***

Оливер сидел, сгорбившись над ноутбуком, сосредоточиться было сложно, он все еще болел, но студенческий кредит сам себя не закроет и банку абсолютно плевать в каком состоянии человек, со счета которого списываются деньги. Они должны там быть к середине месяца. Точка.

Ну и раз уж случилось так, что ему незачем ходить в университет и заражать всех присутствующих, почему бы не положить их туда пораньше?

Телефон лежал рядом, экраном вверх. Он периодически смотрел на него, брал в руки и снова откладывал.

Когда возникает математическая неопределенность, это не означает отсутствие ответа, это просто указывает на необходимость применения преобразований. Он не уверен, что это можно к девушкам применять, но... в жизни неопределенность всегда хуже отрицательного ответа. Она высасывает силы, она поглощает внимание.

Он потянулся за телефоном, открыл мессенджер и несколько секунд просто смотрел на пустое поле ввода. Пальцы зависли над экраном. Можно... просто попытаться быть вежливым. В конце концов Джиллиан потратила довольно много сил и времени, чтобы ему помочь... Но написать «спасибо» сейчас казалось запоздалым, глупым и каким-то... недостаточным.

Но он всё-таки напечатал: «Я не сказал спасибо».

Отправил — и тут же почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Слишком формально. Слишком сухо. Слишком не то.

«То, что ты сделал вместо этого, было гораздо лучше».

Он прочитал сообщение один раз, потом ещё раз, медленнее, как будто от этого смысл мог измениться. Не изменился.

Чтобы описать то, что он почувствовал, слов из его собственного лексикона было недостаточно, в голову лезли только слова из лексикона Джиллиан, и ни одно из них не принято было произносить в приличном обществе. К счастью, он был дома один, но прежде, чем он успел разразиться совершенно непечатной тирадой, пришло еще одно сообщение.

«Если ты, конечно, не сделал это только потому, что был болен и ничего не соображал».

Да, он сделал это только потому, что был болен и ничего не соображал! Будь он в порядке, он бы в жизни так не поступил! Но это не значит, что он не хотел.

Он сел ровнее, снова посмотрел на телефон. Если он сейчас напишет «да, так и было» — всё упростится. Закроется. Вернётся в норму.

Пальцы коснулись экрана.

Нахрен норму, ее давно недостаточно.

«Нет, я точно хотел».

Дольше, чем в этом было бы удобно признаться.

Телефон замолчал. Оливер смотрел на экран, не отрываясь. Секунда. Две. Пять. Десять. Он успел уже закрыть и открыть мессенджер заново, как будто это могло ускорить процесс, когда наконец пришел ответ.

«Ясно. Дай мне немного времени, мне нужно подумать.»

Она... сомневается насчет него. Насчет того, что быть к нему ближе — хорошая идея. Разумеется, она видела достаточно, чтобы начать сомневаться. Даже она.

Оливер откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Конечно, он может дать ей немного времени. Видит Бог, он пытался перестать о ней думать и не преуспел. Не похоже, что у него в ближайшее время получится.

Возможно, он хотел бы повлиять на ее решение, но не знал, в какую сторону. Снова остаться одному и удерживать ее исключительно как образ для своих фантазий было мучительно, но знакомо. Он точно может с этим справиться. Не без потерь, но достаточно хорошо. Встречаться с ней... за этими словами лежало море неизвестности и такое пространство для возможных ошибок, что становилось прямо-таки не по себе.

В последний раз он встречался с одноклассницей пять или шесть лет назад. Они занимались вместе, держались за руки, целовались... Это было... мило. Он только начинал задумываться о чем-то большем. А потом у него начались серьезные проблемы с родителями из-за учебы, он начал пропадать неделями и просто перестал с ней общаться. Не то, чтобы он не хотел... он просто не мог позволить ей узнать, что с ним творится.

С тех пор он был слишком занят выживанием, чтобы интересоваться отношениями. И пока его сверстники влюблялись, флиртовали и ходили на свидания, он учился другим вещам. Безусловно, полезным.

И с тем, чтобы выжить, он в итоге справился, но вот с тем, чтобы начать жить...

***

Аудитория уже наполовину заполнилась, когда Оливер вошел. За три дня дома он уже отвык от шума и все звуки казались нереальными — кто-то листал конспекты, кто-то спорил у доски, кто-то доедал что-то из бумажного пакета, стараясь делать это незаметно. Ряды уходили вверх ступенями, свет из высоких окон ложился на столы холодными полосами. Он привычно выбрал место ближе к окну, чтобы хотя бы с одной стороны точно не было соседей, поставил сумку с ноутбуком на стол и сел, осторожно, как будто ещё не до конца доверял собственному телу.

Голова всё ещё была тяжеловатой после болезни, но температуры уже не было и на том спасибо.

Он достал ноутбук, открыл его, машинально проверил почту, затем — ещё более машинально — мессенджер. Последнее сообщение всё ещё было там.

«Дай мне немного времени».

Он закрыл вкладку. Это общая лекция. Он очень надеялся, что Джиллиан с друзьями сядут сзади, чтобы ему не пришлось все время бороться с желанием посмотреть на нее. Когда она вошла, он мгновенно отвел взгляд, сделав вид, что крайне увлечен заставкой рабочего стола ноутбука.

Он должен набраться терпения, все будет хорошо. Или не будет, но тогда торопить события не стоит точно.

— Итак, обсудим пиццу, которую ты мне должен, — без предупреждения усевшись рядом с ним за парту, проговорила Джиллиан.

Она поставила на стол свой рюкзак, не особенно аккуратно, так что тот с глухим стуком задел его локоть. Пахло от неё чем-то тёплым и сладким — возможно, кофе с сиропом, — и ещё немного холодным воздухом с улицы.

Оливер замер на секунду, будто не сразу поверил, что это действительно происходит, потом медленно повернул голову.

— Когда я могу получить её? — продолжила она, вытаскивая тетрадь и ручку. — Можем сходить куда-нибудь или просто заказать.

Он смотрел на неё чуть дольше, чем было уместно. Она выглядела так же, как обычно: уверенно, спокойно, будто ничего не висело между ними последние три дня.

— Три дня, три, — проворчал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это всё, что тебе понадобилось, чтобы принять это решение? Я думал, оно... серьезное.

Оливер почувствовал себя несколько... уязвленным. Он месяц ходил вокруг нее, пока не понял, что обязан что-то сделать прежде, чем упустит возможность окончательно. Месяц! Она заявляется к нему через три дня и приглашает на свидание, как будто это то, что она делает... постоянно.

Проклятье.

Почему бы ей действительно время от времени не ходить на свидания? В конце концов это то, на что нормальная жизнь привлекательной девушки должна быть похожа.

Оливер не смотрел на неё, но видел боковым зрением, как она усмехнулась.

— Конечно, серьезное, поэтому и не стоит с ним затягивать, — она поставила локоть на стол и оперлась щекой о кулак, глядя на него. — Я поговорила со своим... одним другом. Есть проект, говорю. Многообещающий, но капец рискованный. Не знаю, вкладываться или нет.

И она обсуждает его с друзьями. Очаровательно. Он сам предпочел бы, чтобы об этом никто не знал, слишком велик был шанс, что кто-нибудь решит высказаться на эту тему и станет ясно, что Оливер совершенно не способен защитить ни себя, ни то, что ему дорого.

— И что он сказал?

— Что все проекты рискованные, — она пожала плечами, чертя что-то в тетради, хотя записывать еще явно было нечего. — Всегда есть шанс найти всё, о чём мечтал, а через пять лет всё потерять. Это не причина ничего не делать.

Оливер кивнул, чуть медленнее, чем следовало. Логика была безупречной. Простая, ясная, почти очевидная.

Неправда, что у Джиллиан нет сомнений. Они есть. Просто она справляется с ними быстрее, опираясь на других людей. И некоторые из этих людей... вполне ничего. Наверное.

Он вздохнул и открыл окно со своим расписанием. Экран вспыхнул цветами — аккуратные блоки, выстроенные в плотную сетку: синий — пары, жёлтый — работа, зелёный — бытовые дела, серые промежутки, подписанные «сон», «обед», «дорога». Всё было разложено, размечено, подогнано друг к другу без зазоров.

Джиллиан наклонилась ближе, упёрлась локтем в стол и всмотрелась в экран, сначала просто сосредоточенно, потом всё более напряженно. Она знала, что он работает, но не знала, что так много.

— Срань Господня! — чётко и громко произнесла она.

Пара человек на соседнем ряду подняли глаза, но тут же вернулись к своим делам. Половина инженерного потока этими словами не ругалась, а разговаривала, для них это даже не было поводом отвлекаться.

— Судя по этой таблице, — продолжила она, ткнув пальцем в экран, — я могу рассчитывать на полчаса в неделю. Этого мало для... всего.

Оливер проследил за её пальцем, как будто видел своё расписание впервые. На секунду он даже попытался мысленно раздвинуть блоки, найти в них щель, куда можно было бы вставить что-то новое. Не нашёл.

— Я могу поменьше спать, — сказал он после короткой паузы, уже открывая настройки, будто это был вопрос, который можно решить редактированием.

Джиллиан откинулась на спинку скамьи и посмотрела на него, как на идиота.

— Здесь и так всего шесть часов, — она постучала ручкой по серому блоку и понизила голос. — Я, может, и хотела бы лишить тебя сна, но не так... буквально.

Оливер замер, глядя на экран. Подобный намек буквально сбил его с ног пару месяцев назад, а потом еще месяц он пытался справиться с последствиями. Сейчас горячая волна прокатилась от лица к спине, оставив мурашки, и схлынула. Оказалось чертовски легко привыкнуть к мысли, что он ей нравится, и что она совершенно не против однажды оказаться с ним в одной постели.

Он перевёл взгляд на неё, надеясь, что все-таки не покраснел.

— Почему ты перестала говорить такие вещи? — спросил он тихо и неопределенно качнул головой, словно обращаясь к прошлому. — Только один раз, а потом...

Джиллиан улыбнулась как-то грустно, опустила взгляд в тетрадь и принялась выводить там бессмысленную линию.

— Это как игра в мяч, — пожала она плечами. — Если тебе не отвечают, становится неинтересно продолжать.

Оливер сжал губы, на секунду задумался, потом снова посмотрел на расписание, как будто там мог найти правильный ответ.

— Можешь не беспокоиться о моем режиме сна, — медленно проговорил он, всё ещё глядя в экран. — Его не существует.

Она настороженно замерла, потом медленно повернула к нему голову и уставилась подозрительно. Во взгляде не было ничего, кроме беспокойства. Пауза затягивалась.

— Я попытался ответить, — пояснил он совершенно серьёзно.

Она несколько секунд просто смотрела на него, потом фыркнула, не сдержавшись, и с надеждой уточнила:

— А, то есть это была шутка?

— Нет, — он покачал головой, — его правда не существует.

Она закатила глаза и щелкнула ручкой, приготовившись записывать — преподаватель вошел в аудиторию и поприветствовал студентов.

— Тогда не засчитано.

Глава 6

В конце концов, пиццу пришлось отложить до того момента, когда, по словам Джил, у него появится время на жизнь. Вместо того, чтобы искать в расписании свободное время, которого там не было, она ткнула пальцем в вечер пятницы, где стояли пункты «Покупка продуктов» и «Приготовление еды», и, не давая ему времени возразить, сказала, что присоединится. Так что он попросил ее приехать к назначенному времени к магазину, сказав, что должен заскочить домой, но на самом деле он просто не хотел, чтобы кто-то заметил, что они уходят вместе. Скоро то, что они не просто друзья, станет так или иначе очевидно, но он предпочел бы, чтобы это случилось как можно позже.

Оливер понятия не имел, что может быть интересного в походе в супермаркет и последующей переработке купленных продуктов. Он делал это исключительно из практических соображений, раз в неделю — список, быстрый маршрут между полками, минимум времени, максимум эффективности. Если бы он мог позволить себе заказывать еду, он бы, не задумываясь, вообще исключил этот процесс из своей жизни.

Супермаркет встретил их ровным светом и негромким гулом — редкие покупатели, скрип колес тележек, назойливая реклама из динамиков. Оливер взял тележку и двинулся вдоль полок, держа в голове привычный маршрут. Замороженные овощи — слева, спагетти — через ряд, хлеб — ближе к кассам. Он двигался быстро и уверенно, почти не глядя по сторонам, и так же быстро складывал всё в тележку.

Джил шла чуть позади, наблюдая, как он действует, склонив голову набок, словно изучала что-то. Запросы у него были более чем скромные — несколько пакетов замороженных овощей, спагетти, хлеб, молоко и мясо.

— И всё? — вскинув бровь, спросила Джил, когда он, не замедляясь, направился с тележкой к кассам.

Оливер остановился, обернулся на неё, будто только сейчас вспомнил, что он здесь не один.

— А что ещё?

Она шагнула к тележке, оперлась на край и заглянула внутрь с явным разочарованием.

— Сладости?

— Нет.

— Кофе?

— Я не пью кофе.

— Ча-ай? — протянула она, уже с явной насмешкой, склонившись ближе.

— У меня есть дома, — он чуть сжал челюсть, чувствуя, как начинает раздражаться. — Это что, допрос?

Она выпрямилась и вскинула руки в притворной капитуляции.

— Нет, просто... — она оглядела тележку ещё раз, будто надеясь, что там появится что-то новое. — Это какой-то набор по умолчанию. Я подумала, может, есть что-то особенное, что ты любишь на ужин или вообще.

Оливер перевёл взгляд с тележки на неё. Она стояла слишком близко, смотрела прямо, без всякой задней мысли — просто ждала ответа.

Он завис, придумывая что сказать, и это заняло некоторое время.

— У меня уже есть что-то особенное на ужин, — сказал он чуть тише, чем обычно и посмотрел ей прямо в глаза. — И вообще.

Пауза повисла ровно на мгновение. Джил моргнула, а потом её лицо медленно осветилось довольной улыбкой.

— А вот это засчитано.

Она легонько толкнула его плечом, проходя мимо, и направилась вглубь магазина, как будто ничего особенного не произошло. Оливер остался стоять на месте, пытаясь сопоставить реакцию с репликой и подвести итог. Затем опустил взгляд и почти незаметно выдохнул.

Ладно. Это было не сложно.

И... довольно приятно.

Джил исчезла за стеллажами, и он ненадолго потерял её из виду. Когда она вернулась, в руках у неё было две бутылки стаута, которые она не стала ставить в тележку, явно намекая, что собирается заплатить за них сама.

— Гиннес? — не без иронии уточнил Оливер, приподняв бровь и взглянув на неё. — Это вообще выбор или значение по умолчанию?

— Заводская настройка, — фыркнула она, и Оливер понял, что она вовсе не злится.

***

Кухня казалась ещё теснее, когда работать в ней нужно было вдвоем. Барная стойка отделяла её от остальной комнаты скорее символически: за спиной у Оливера был виден стол с ноутбуком, стопка контейнеров и узкая кровать у стены. На плите уже шипела сковорода, воздух был тёплым и пах чем-то простым и сытным — луком, маслом и приправами.

Оливер мыл в раковине разделочную доску и поглядывал в сторону, где Джил стояла у плиты и помешивала овощи в сковороде. Напомнив ей посолить их, он отвернулся, чтобы поставить доску в сушилку, а когда повернулся обратно, увидел, что Джил держит в руке чайную ложку и зачерпывает ею соль из банки.

— Слишком много, — Оливер резко повернулся к ней.

— Много? — переспросила она и в замешательстве посмотрела сначала на сковороду, потом на ложку в своей руке. — На такое количество — в самый раз.

На сковороде действительно было много овощей — как минимум на три дня вперед. Он и готовил так — сразу на неделю: большие порции, чтобы разложить потом всё по контейнерам и доставать по необходимости.

— Соль в овощи добавляют постепенно, — сказал он спокойнее, чтобы это не звучало, как упрек, хотя его это порядком раздражало, — чтобы они успели пропитаться. Их в процессе нужно солить несколько раз. Понемногу.

Он взял щепотку соли пальцами и показал, как именно — коротким, аккуратным движением, будто это было что-то очевидное. Джил смотрела на него с искренним удивлением, будто ей только что сообщили новый закон физики.

— Тебе мама об этом не рассказывала? — спросил он автоматически, оттесняя ее от плиты и помешивая овощи самостоятельно.

— Она умерла, когда мне было четыре, — спокойно сказала Джил.

Она шагнула в сторону, освобождая ему место, и облокотилась бедром о барную стойку, скрестив руки. Оливер замер на секунду, лопатка застыла в его руке, прежде чем он снова начал механически помешивать.

— Это и есть причина, по которой я провела всё детство в мастерской с отцом, — продолжила она тем же ровным тоном. — Больше не с кем было оставаться.

Оливер не оборачивался, он определенно жалел, что спросил об этом, но не мог заставить себя извиниться и закрыть тему.

Он думал, что у нее нормальная семья, среднестатистические хорошие родители. Но это был один человек. Один, даже не два. И этого все равно хватило, чтобы она... стала такой как стала. Как, черт возьми?

Когда он снова обернулся к ней с выражением полной растерянности из-за необходимости, ну... принести соболезнования, например, она скривилась.

— Я обычно не рассказываю об этом, потому что люди начинают смотреть на меня с во-от таким вот лицом, — Джил подалась вперед беззастенчиво ткнула в него пальцем. — Я в порядке, ясно?

Оливер автоматически выпрямился, будто его поймали на чём-то неприличном.

— Я не помню ничего, по чему могла бы скучать, — она пожала плечами и оттолкнулась от стойки, чтобы потянуться к сушилке и взять только что помытую разделочную доску. — Может, я не очень разбираюсь в платьях и не умею красить ногти, но не то, чтобы мне это было очень нужно.

Да, точно, он ни разу не видел ее в платье, но, если честно, ему было абсолютно плевать, как она одевается и... любой маникюр будет уничтожен после часа работы в мастерской. С одной стороны, Оливер сильно сомневался, что мать нужна девушкам только для этих вещей, с другой стороны, явно не для тех, что делала его собственная. Вот уж без чего бы он прекрасно прожил, так это без необходимости извиняться за каждый пустяк и опасаться любого косого взгляда.

Что ее отец сделал такого, что она даже не почувствовала потери?

— И он не пытался жениться снова? — спросил Оливер, возвращаясь к делу, как будто это могло сгладить неловкость. Он уменьшил огонь, добавил еще щепотку соли и закрыл крышку, оставалось совсем немного.

— Он до сих пор пытается, — протянула Джил. — Некоторые из его попыток более милые, некоторые — менее, но каждый раз что-то идёт не так. Однажды он встречался с женщиной, которая работала в кондитерской. Она так вкусно пахла! И постоянно приносила мне свежие булочки. Когда они расстались, больше всех расстроилась я, — она трагически вздохнула. — Потеря потерь.

Она усмехнулась сама себе и потянулась к микроволновке, чтобы достать мясо, которое там размораживалось. На секунду их плечи соприкоснулись — на кухне было слишком тесно, чтобы этого избежать.

От многочисленных пассий своего отца Джиллиан переключилась на рассказы о нем самом и стало ясно, что о нем она может говорить сколько угодно — это было слышно в её голосе, в том, как он смягчался, когда она шутит. Оливер поймал себя на том, что слушает не слова, а сам тон, о нем так не говорили. Не было абсолютно никаких сомнений в том, что она обожает своего отца.

Он добавил ещё щепотку соли — на этот раз уже почти машинально — и выключил огонь.

— Дай угадаю, он ненавидит англичан, — сказал он через некоторое время, опираясь бедром о столешницу и скрещивая руки. В голосе появилась сухая ирония, за которой скрывалась уверенность: здесь он не мог ошибиться.

Джиллиан сделала вид, что кусок мяса на разделочной доске заслуживает немедленного и пристального внимания, и молчала секунд двадцать, осторожно нарезая его, но потом все же сказала:

— Он эмигрант первого поколения. Он в последний раз был на островах, когда ему было двадцать.

— Это не ответ.

Она выдержала паузу, посмотрела на него, а потом закатила глаза и сдалась:

— Да, он ненавидит англичан.

Что и требовалось доказать. Оливер фыркнул и отвернулся, открывая контейнер для овощей. Нужно еще нажарить мяса и можно расходиться. Присутствие Джил вовсе не отнимало дополнительное время, как он того опасался, она умела быть полезной, если этого хотела. Да и болтовня скорее развлекала его, чем нет: узнать что-то новое о ней было любопытно.

— А ты скучаешь родителям? — вдруг спросила она. — Я поняла, что вы не слишком ладите, но...

Так, нет, он берет назад все свои выводы.

— Я не буду отвечать на неудобные вопросы, — огрызнулся он прежде, чем успел подумать о последствиях.

Идиот. Он должен был просто сказать «нет», это не вызвало бы никаких подозрений. Но дело в том, что «нет» — это не совсем правильный ответ.

Оливер медленно выдохнул и оперся руками на столешницу, стараясь не смотреть в сторону Джил. В инженерной мастерской он видел среди прочих инструментов индикаторную отвертку — нехитрое приспособление с помощью которого инженер электромеханик мог определить, в каком проводе напряжение есть, а в каком — нет, если не знает этого заранее, и не получить при этом удар током.

Ему очень не хотелось думать, что его тыкают отверткой, чтобы разобраться в том, как он работает. Она не настолько последовательна и хладнокровна, чтобы так поступать. Это наверняка случайный вопрос, они же только что говорили о ее отце, так почему бы ей не спросить о его родителях?

Правда в том, он всё-таки скучает.

По редким вечерам, когда отец объяснял ему что-то — не проверяя, не оценивая, а именно объясняя. Эти моменты всегда заканчивались, стоило ему ошибиться, но до этого... до этого всё было нормально.

По тому, как мать иногда поправляла ему воротник перед выходом, автоматически, не глядя, как будто это было что-то само собой разумеющееся. Она могла в тот же день сказать что-то, что потом неделями не выходило у него из головы, но жест — оставался.

По библиотеке. По тишине, в которой никто не трогал его часами, потому что «он занимается». Это было единственное место, где от него требовали ровно то, что он и так умел.

И, пожалуй, по предсказуемости.

По тому, что правила были жестокими, но понятными. Если всё сделать правильно — можно было хотя бы на время выдохнуть.

Он скучал не по людям. Он скучал по редким промежуткам, в которых они не делали ему больно.

И именно поэтому «нет» не подходило. Как, впрочем и «да».

Выдохнув, он сложил готовую еду в контейнер и повернулся к Джил, которая сидела за стойкой, подперев подбородок кулаком и смотрела на него со скучающим видом.

— Нет так нет, — пожала плечами она. — Какие указания насчет мяса, шеф?

Оливер протянул руку, ожидая, что она подаст ему разделочную доску.

— Давай его сюда и не подходи к плите.

— Да ладно, ты же это не серьезно?! — оскорбленно протянула она, но все-таки протянула доску. — Всего одна ошибка и меня уже отстраняют от работы? Да я вообще не уверена, что хоть кто-нибудь за пределами островов знает этот ваш королевский способ мишленовской посолки!

— Это еда на неделю, риск слишком велик, — улыбаясь, он положил мясо на сковороду, та отозвалась шипением. — Хочешь помочь — помой посуду.

— Это самое унизительное свидание в моей жизни, — проворчала она, спрыгнула с высокого барного стула и подошла к раковине. — Тебе лучше присмотреть себе какую-нибудь китаянку, потому что, Богом клянусь, ты — один большой красный флаг.

Оливер рассмеялся, громко и с удовольствием. Всё, что она видела до этого, ее не волновало, но стоило усомниться в ее способности делать что-то руками и вот он уже возглавляет ее список дерьмовых людей. На этот раз он понял, что она шутит, он уже научился различать тон... или просто поверил, что она не хочет его обидеть.

Все еще отфыркиваясь, он обернулся и обнаружил, что Джил смотрит на него как-то странно.

— Что?

— Ни разу за год не слышала, как ты смеешься, — задумчиво протянула она. — Не была уверена, что ты вообще умеешь.

Оливер улыбнулся и отвернулся снова, переворачивая мясо на сковороде. Он не обращал внимания на то, что не смеется. Возможно, это правда. Скорее всего. В университете он разговаривал с преподавателями, и со студентами тоже, но никогда на темы, которые могли бы кого-то рассмешить.

Это вообще не особенно зависело от того, насколько смешно сказанное. Он постоянно слышал шутки вокруг себя, некоторые были недурны и довольно остроумны, но он не смеялся. А это была даже не лучшая, просто... он чувствовал себя хорошо. Впервые за очень долгое время.

***

Входная дверь закрылась и Оливер остался стоять, бездумно таращась на нее. Они еще немного поболтали, поужинали и Джиллиан ушла домой, даже не поцеловав его в щеку на прощание.

Не то чтобы он этого ждал, конечно...

Ну, ладно, он ждал. Все четыре дня с того момента, как они договорились провести немного времени вместе. Это определённо было свидание. А свидания, насколько он понимал, подразумевают такие вещи.

Ему потребовалось время, чтобы понять: она не будет больше пытаться к нему прикоснуться.

Она пробовала трижды — и каждый раз это заканчивалось плохо. Он либо сбегал, либо орал так, будто его сейчас вскроют, либо прямо просил её остановиться. Он испортил каждую ее попытку. Джиллиан — практик, туда, где ее трижды ударило током, она в четвертый раз не полезет.

Значит, теперь очередь за ним. Если он этого хочет — ему придётся сделать это самому. Или, Господи Боже, попросить ее об этом.

Он не уверен, что уступать ему инициативу — хорошая идея. Точнее, он абсолютно уверен, что идея плохая. Потому что дисциплина и самоконтроль давались ему легко по большей части, но только не в тот момент, когда он закрывал за собой дверь ванной и оставался наедине с мыслями о ней.

Оливер опустил голову и задрал рукав на левой руке. Синяк никуда не делся, он переливался чуть ли не всеми цветами радуги, потому что поверх старых укусов ложились новые и это продолжалось уже довольно долгое время. Боль была единственным способом хоть как-то себя затормозить, но когда он останется наедине с настоящей девушкой, этот способ станет неприемлемым.

Чисто гипотетически, он мог бы просто попросить ее о строго определенных вещах...

Но даже если допустить, что он сможет открыть рот и признать, что нуждается в чем-то настолько... личном, то в том весьма вероятном случае, когда она действительно это сделает — поцелует его или прикоснется к нему так, как он этого хочет — он потеряет голову мгновенно.

Там, за этими словами, лежала бездна, в которую он слишком долго смотрел.

Глава 7

Аудитория гудела ещё до начала лекции — кто-то переговаривался, кто-то листал конспекты, кто-то уже откровенно скучал, уткнувшись в телефон. Оливер пришёл раньше обычного и занял своё место у края ряда, как всегда — с удобным обзором и возможностью уйти, не задевая никого лишний раз.

Он уже успел открыть ноутбук и разложить тетрадь, когда рядом с ним со стуком опустилась сумка. Он не поднял голову сразу. Узнал по звуку.

— Привет, — бросила Джил, устраиваясь рядом и закидывая ногу на ногу так, будто это было её место с самого начала года.

Он кивнул, всё ещё глядя в экран, но уголок его губ едва заметно дернулся вверх.

Она не села к своим.

Обычно она занимала место на пару рядов выше — в компании, где было слишком много смеха, разговоров и людей. Сейчас те же самые люди уже оглядывались через ряд, явно заметив изменения. Она делала это и раньше, но она не делала этого регулярно.

— Тебе необязательно садиться рядом со мной.

— У меня нет другого времени быть рядом с тобой.

Оливер почувствовал себя так, будто из легких вышибло воздух, но это было странным образом приятно.

«Засчитано», определенно.

— Ты можешь снова прийти в пятницу, — понизив голос, сказал он. — Я обещаю позволять тебе больше...

Вообще-то он имел ввиду готовку, но Джил расплылась в улыбке, сложила руки на столе и кокетливо подперла щеку кулаком, глядя на него.

— Пра-авда?

Оливер почувствовал это почти сразу — не сами взгляды даже, а их направление. Как будто в комнате что-то сместилось, и он оказался в центре внимания. Это не из-за него, конечно, это Джил. Она просто не может не привлекать внимания.

— О, я понял, — донеслось сзади, достаточно громко, чтобы не оставалось сомнений, что это сказано «в пространство». — Всё настолько плохо с матаном, Джил?

Оливер узнал голос, он знал всех ее друзей по голосам, потому что они мешали ему сосредоточиться ровно столько раз, сколько на лекции приходили. Это был Рафаэль Морено, мексиканец, вечно выглядевший так, будто перепутал инженерный факультет с модельным агентством. Он был всегда идеально одет, пах дорогим парфюмом и даже после ночи зубрежки выглядел подозрительно хорошо. Рафаэль учился на потоке Оливера и тоже был программистом, но вел себя так, будто его главная специализация... вообще не это. Он мог очаровать кого угодно, включая преподавателей, охранников и автомат с кофе. При этом писал совершенно чудовищный код и не вылетал с курса исключительно благодаря тому, что умел находить людей, которые соглашались его чинить.

— Ага, — подхватил другой голос. — Когда дедлайны поджимают, приходится идти на крайние меры.

Оливер замер, пальцы зависли над клавиатурой. Он медленно выпрямился, чувствуя, как по спине проходит знакомое, холодное напряжение. Этого парня он тоже знал, Джеф Волш воплощал собой все, что вы когда-либо вкладывали в понятие «золотой мальчик»: светлые волосы, спортивные толстовки университета, идеальная улыбка. Он был инженером, как Джиллиан, и точно также, как и она, презирал границы дозволенного везде, где это было возможно. Оливер время от времени подозревал, что где-то инженерам специально преподают курс: «Пренебрежение личным пространством собеседника».

— Это. Не. Так, — прошипела Джил, она вцепилась в свою сумку так, что пальцы побелели.

Он знал, что это не так. Ему не нужно было это доказывать. Она ни разу не попросила его о помощи в учебе, она вообще его никогда ни о чем не просила.

Проблема была не в этом.

— Я знаю, — сказал Оливер, и она выдохнула и тихо выругалась сквозь зубы.

Проблема была в том, что они знали.

Он не обернулся. Не сказал им ничего. Даже не изменил выражение лица. Только чуть сильнее сжал челюсть и опустил взгляд в ноутбук, делая вид, что полностью сосредоточен.

Но внутри что-то неприятно сдвинулось. Это было его. Его жизнь, его решение, его... попытка.

И теперь это стало общим достоянием. Темой для комментариев, шуток, обсуждений между делом. Он не доверял людям настолько, чтобы позволять им это и ничего не мог сделать, чтобы им запретить. Он знал, что так будет, но все равно оказался к этому не готов.

— Расслабься, Джеф, — бросила Джил через плечо. — Если бы я хотела подтянуть оценки, я бы выбрала кого попроще.

В аудитории раздался короткий смешок и разговоры потекли в другую сторону. Оливер немного расслабился и периодически поглядывал на дверь, ожидая, когда войдет преподаватель, но не мог избавиться от мысли, что будь это оценки, все было бы гораздо проще.

***

Кухня по-прежнему оставалась тесной, но теперь это уже не раздражало — просто требовало координации. Они двигались в ней почти синхронно, обходя друг друга на полшага, уступая место без слов. Оливер стоял у плиты, проверяя соус, Джил — у раковины, стряхивая воду с только что вымытых овощей.

— Я всё ещё считаю, что ты драматизируешь, — сказала она, бросив взгляд через плечо.

— А, я считаю, что ты систематически нарушаешь базовые принципы, — отозвался он, даже не обернувшись.

— О, прости, шеф, — фыркнула она и, развернувшись к плите, потянулась к кастрюле с водой. — Давай я хотя бы пасту закину.

— Подожди... — начал он, но было поздно.

Во-первых, это спагетти! Во-вторых, вода едва теплая! Спагетти нужно класть в кипящую!

Повисла угрожающая пауза. Оливер медленно закрыл глаза, как будто пытался пережить это внутри себя, но не преуспел. Он выдохнул через нос и аккуратно положил ложку на столешницу.

— Нет, — спокойно сказал он, открывая глаза. — Нет-нет-нет.

Он сделал шаг вперёд и, едва касаясь её локтя, мягко, но настойчиво сдвинул Джил в сторону.

— Ты... серьёзно сейчас? — она уставилась на него, но позволила себя отодвинуть.

— Вода даже не кипит, — он уже вынимал спагетти обратно, действуя быстро и сосредоточенно, как будто устранял аварию. — Они слипнутся.

— Да не слипнутся, если помешать, — пробормотала она, но отступила ещё на шаг, упираясь бедром в стойку.

— Слипнутся, — отрезал он, не повышая голоса.

Он вытащил спагетти, постучал ими о край кастрюли и отложил в сторону, дожидаясь, пока вода закипит как следует.

Джил сложила руки на груди и с видом глубочайшего оскорбления уставилась на его спину.

— То есть меня официально забанили на кухне, — проворчала она, чуть прищурившись, — после единственной ошибки.

— Двух ошибок, — не оборачиваясь, он поднял левую руку, оттопырив указательный и средний пальцы.

— Ты ещё и счёт ведёшь? — вскинула брови она. — Ладно. Не та часть жизни, за которую я готова бороться, — она оттолкнулась от стойки и обошла ее с унылым видом, будто отправлялась на скамейку запасных после красной карточки. — Но надеюсь, в других областях требования пониже.

Оливер замер на долю секунды, затем медленно повернул голову в её сторону. Взгляд у него был тот самый — чуть расфокусированный, будто он пытается быстро просчитать ответ и одновременно решить, стоит ли вообще его произносить.

— Зависит... от области, — сказал он наконец, возвращаясь к плите и делая вид, что полностью сосредоточен на воде, которая только начинала подавать признаки жизни.

Когда вода наконец закипела, Оливер тут же закинул спагетти в кастрюлю. Он подождал пока они улягутся и помешал чуть дольше, чем нужно, просто чтобы занять руки, потом убавил огонь и остался стоять, глядя в кипящую воду.

Через несколько минут он должен был признать, что просто стоять и таращиться в кастрюлю попросту скучно.

И слишком тихо.

Он вытер руки о полотенце, повесил его обратно — ровно, как было — и, не оборачиваясь, сказал:

— Итак, если это не оценки, то что тогда?

Джил, которая до этого лениво шуршала оберткой от карамели, которую купила в супермаркете по дороге сюда, резко вскинула голову.

— Прекрати, — она нахмурилась, но в голосе не было злости, только усталое раздражение. — Я в понедельник чуть не поседела, а ты продолжаешь.

Он коротко выдохнул через нос. Значит, это действительно её задело. Она и вправду испугалась, что он так подумает. Получить этому подтверждение было... странно приятно.

— Это... важно вообще-то, — он повернулся к ней вполоборота, но взгляд всё равно удерживал где-то в районе её плеча, а не лица. — Пока всё выглядит так, будто ты тратишь на меня время и силы без всякой причины. Я же не слепой, я вижу, что это не просто. Причина должна быть...

Он запнулся, не договорив, и сжал пальцы, будто пытаясь поймать ускользающую мысль. Причина должна быть серьезной. Оценки бы подошли, это просто и рационально, но...

— Я говорила тебе о причинах, — перебила она, оттолкнувшись от стойки и выпрямившись. — Ты их отбросил так, будто они вообще ничего не значат.

Оливер нахмурился, взгляд стал сосредоточенным — он действительно пытался вспомнить. Прокрутил в голове их разговоры, один за другим. Он не помнил ничего подобного. После того, как она согласилась с ним встречаться, — нет, она ничего не объясняла. А до этого...

«Ты — один из самых сильных и смелых людей, кого я знаю...»

Он почти физически почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Она тогда сказала это с таким... восхищением, как будто это было правдой. А через несколько минут он сбежал.

Оливер отвёл взгляд, снова уставившись на плиту, хотя там уже не происходило ничего интересного. Вода давно кипела ровно, спагетти были почти готовы, и он снова помешал их, лишь бы занять руки.

— Это... не соответствует действительности, — тихо сказал он.

— Чьей? — Джил скрестила руки на груди и чуть наклонила голову. — Моей соответствует.

Отвернувшись, он выключил огонь, взял с полки зубочистку, вставил ее между крышкой и кастрюлей и принялся аккуратно сливать воду. Это заняло время, в которое у него был предлог не оборачиваться и не возвращаться к разговору. Но когда это время вместе с водой истекло, ему пришлось ответить. Он повернулся к ней, в голосе прорезалась усталость:

— Бога ради, Джил. Я сбежал. Дважды.

Трижды, если считать побег от родителей. Человека, который решает проблемы так, сложно назвать смелым.

Она закатила глаза и тяжело вздохнула, так, будто её заставляют объяснять дебилам таблицу умножения. Джиллиан поднялась с места и обошла стойку, будто опасалась, что с расстояния до него не дойдет то, о чем она говорит.

— Никак не отменяет того, что ты... — она подняла правую руку и начала загибать пальцы, делая шаг к нему после каждого пункта, — переехал в чужую страну, поступил в университет, получил на это кредит, нашёл работу, снял квартиру...

Она остановилась на секунду, уставившись на сжатый кулак, потом раздражённо цокнула языком и подняла вторую руку:

— ...и периодически заставляешь половину своего потока чувствовать себя ущербными рядом с тобой.

Становившись в нескольких сантиментрах от него, она посмотрела на него прямо, без тени сомнения:

— Ты хоть представляешь, как мало людей способны хотя бы на половину из этого в одиночку? Ты потрясающий.

Оливер не ответил. Он просто стоял и смотрел на неё так, будто она сказала что-то на незнакомом языке. Лоб едва заметно нахмурился, как если бы он пытался решить задачу, в которой не сходятся данные.

А они не сходились.

Ни одна из её причин не имела смысла.

Или, точнее, имела — но не вела к выводу, который она сделала.

Он знал, как это выглядит со стороны. Список звучал убедительно. Логично. Почти... впечатляюще. Но внутри всё это ощущалось иначе.

Не как «смелость». Как отсутствие выбора.

Не как «сила». Как единственный доступный способ не развалиться окончательно.

Он открыл рот, собираясь что-то сказать — опровергнуть, объяснить, разложить по полочкам, — и не успел.

— О, смотри-ка, у меня осталось еще четыре пункта, — Джил помахала у него рукой перед носом, Оливер поморщился и автоматически схватил ее ладонь, чтобы отвести от лица. Но когда она повернула кисть и переплела пальцы, он забыл все, что собирался сказать.

Это просто несправедливо. То, с какой легкостью она перечисляет то, что ей нравится и то, что он уже несколько месяцев не может сказать ей насколько она яркая, грубая, живая, невыносимая, смелая, наглая, искренняя, абсолютно бестактная, умная, упрямая, слишком громкая, опасно честная... восхитительная.

Сказать «Я люблю тебя» — всё равно что добровольно снять с себя защиту. В его мире такие вещи не проходят безнаказанно. Любая привязанность рано или поздно обернется рычагом. Любая слабость — инструментом. И чем она очевиднее, тем проще её использовать.

«Я люблю тебя» в переводе на его язык означало: «Вот здесь больнее всего. Можешь ударить».

Он никогда так не говорил, но сейчас был к этому чертовски близок.

И когда он чуть наклонился и поцеловал ее, в голове наступила абсолютная тишина. Остановились все внутренние диалоги, погасли все предостерегающие сигналы, мир на несколько секунд стал таким простым... каким, наверное, только Джил его и видела.

— Замечания, нарекания, особые требования? — отстранившись, промурлыкала она, все еще сжимая его руку.

— Никаких... — выдохнул он.

— Класс! — сверкнув зубами, улыбнулась она и отпустила его руку, чтобы снять с него очки. Оливер растерянно моргнул, но не стал возражать. Все, что ему было нужно, находилось... достаточно близко. — Я уж думала меня снова забанят за нарушение базовых принципов... чего бы то ни было.

Когда целый мир рушится и летит к чертям, кого вообще волнуют базовые принципы?

Она поцеловала его снова, смелее, горячее, слаще. Голова закружилась, сбилось дыхание, но это вполне можно было терпеть. Когда она прикусила его губу, заставила приоткрыть рот и скользнула языком внутрь, это тоже было потрясающе, но все еще терпимо. Но когда она испустила тихий дрожащий вздох и стало абсолютно ясно насколько сильно она его хочет... вот с этого момента он осознавал происходящее весьма смутно.

Он не помнил как она оказалась на барной стойке, но вряд ли она забралась туда сама, учитывая, что это была одна из его фантазий с тех пор как она вообще начала приходить в его квартиру. Впрочем, для идеального соответствия на ней все еще было слишком много одежды.

Мир действительно упростился. До предела. До неё — до ее горячего дыхания, влажных бесстыдных поцелуев, до её пальцев, путающихся в его волосах и посылающих мурашки по всему телу. Пьянея от возбуждения, он запустил руки под ее футболку, дотронувшись до горячей кожи. Она вздрогнула и хихикнула, потому что это было щекотно. Так он узнал, что улыбаться и целоваться одновременно чертовски неудобно, но удержаться все равно не мог ни от того, ни от другого...

Это не было идеально. И ему было на сто процентов плевать. Вот почему ему так сносило крышу, стоило только подумать о чем-то подобном. Секс был единственной стороной жизни, которая не регламентировалась никак, до которой строгие правила его дома просто не добрались, где осталось хоть немного свободы.

— Черт, Олли... — выдохнула она ему в губы, когда он прижал ее бедра сильнее к своим.

— Это слишком? — спросил он и чуть ослабил пальцы, сжимающие ее бедро.

— Этого недостаточно.

Он не сразу понял, когда её руки оказались у него на груди, тёплые, уверенные, лишённые всякого сомнения. Пальцы скользнули к вороту рубашки и на мгновение задержались, будто она ждала, что он остановит ее.

Ткань поддалась легко, пуговицы одна за другой расстегивались под её пальцами, и в этом было что-то завораживающе простое. Он всё ещё целовал её, всё ещё держал так крепко, как никогда раньше себе не позволял, но внутри наростало ощущение, что что-то вот-вот пойдет глобально не так.

Когда она потянула ткань в сторону, стягивая рубашку с его плеча, это ощущение стало почти осязаемым.

Поцелуй оборвался сам собой, дыхание замерло. Проклятье!

Он просто... забыл об этом. Так долго носил в себе и на себе и просто забыл!

Ещё немного — и она увидит. И, видит Бог, отвечать на еще один вопрос «Что это?» он абсолютно не готов. Как и видеть жалость в ее глазах. Только не в них.

Страшны были не сами шрамы — белесые, тонкие, они давно зажили. Пугало то, что за ними стояло. То, что они означали. То, каким он когда-то был. И то, что он бы ни за что не хотел, чтобы она узнала.

Когда-нибудь выбора не останется. Но только не сегодня.

Его руки вдруг стали жёстче. Он перехватил её запястья — не грубо, но достаточно твёрдо, чтобы остановить.

— Подожди, — выдохнул он, и в голосе прозвучала непривычная хриплая напряжённость.

Она не дёрнулась, не попыталась освободиться — просто замерла, внимательно глядя на него. И это, вопреки всему, делало ситуацию только сложнее. Потому что ему было тяжело смотреть на нее, и он упрямо смотрел в сторону, как будто это могло помочь.

— Не сейчас, — сказал он тише, чем хотел, и сам поморщился от того, как это прозвучало. Следующие слова дались еще труднее: — И не... спрашивай. Хотя бы пока.

Глава 8

Джиллиан открыла рот, будто собиралась что-то сказать, но слов так и не нашла. Она закрыла его, закусила губу, и задышала глубоко и с усилием, пытаясь успокоить бешеный бег сердца и разгоряченную кровь.

Оливер отступил на шаг, инстинктивно увеличивая расстояние между ними, и принялся застегивать рубашку. Пальцы слушались плохо, пуговицы цеплялись не с первого раза, и это только сильнее его злило — на себя, на ситуацию, на то, как быстро всё вышло из-под контроля.

Джиллиан несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, явно пытаясь выровнять голос, прежде чем заговорить:

— Забудь, что я говорила про предыдущее, — сказала она наконец чуть хрипловатым голосом, — вот это было самое унизительное свидание в моей жизни.

Она не смотрела на него, взгляд был направлен куда-то в сторону, в стену, будто так было проще удержать себя в руках.

Оливер с трудом все-таки поднял на неё глаза.

— Тебе необязательно уходить.

Фраза прозвучала тише, чем он рассчитывал, и без той уверенности, которая могла бы её удержать. Она коротко усмехнулась, но в этом звуке не было ни веселья, ни привычной лёгкости.

— Нет, обязательно, — она покачала головой и соскользнула со стойки, почти сразу начиная собирать свои вещи, движениями быстрыми и резкими. — Если я останусь, это будет уже откровенное издевательство.

Она потянулась к сумке, вытащила телефон, провела по экрану большим пальцем, явно открывая приложение, и на несколько секунд уставилась в экран, вводя адрес.

— Так что я просто вызову такси, поеду домой и всю неделю буду надеяться, что следующая пятница будет лучше этой.

Оливер сделал шаг в её сторону, потом остановился, так и не решившись подойти ближе.

— А если не будет? — он сам не был уверен, зачем это спросил. Вопрос повис в воздухе: тяжёлый и неловкий.

Джиллиан подняла на него взгляд — впервые за всё это время посмотрела на него прямо. Пожалуй, спрашивать ее, злится ли она, не было уже никакой необходимости. Он не понимал только, почему она не начинает кричать. Она в целом не из робкого десятка и вспыхивает, как спичка, да и повод у нее явно есть…

— Хороший вопрос, — сказала она ровно, и уголок её губ чуть дёрнулся, но это не было улыбкой. — Как удачно, что у меня есть время подумать.

Она отвела глаза первой, потому что телефон в её руке коротко завибрировал, подтверждая подачу машины. Кивнув сама себе, она направилась к двери и вышла, не попрощавшись.

Оставшись один, Оливер закатал рукава и вернулся к готовке просто потому, что не знал, что ему еще делать. И потому, что другого времени для этого занятия расписание не предусматривало. Он расставил контейнеры, разложил по ним еду и как идиот уставился на лишнюю порцию. Оливер всегда рассчитывал еду так, чтобы ее хватало ровно на неделю и не пришлось ничего выбрасывать, ее никогда не было больше, чем нужно. Но это не было ошибкой. Порция предназначалась Джиллиан, они должны были поужинать вместе.

Он мог бы стоять и таращиться на лишнюю порцию полночи, но если он хотя бы не попытается выспаться, завтра будет ни на что не способен в плане работы. Так что он просто расставил в холодильнике все, что было нужно и выбросил все, что было не нужно.

В голове было пусто и он отчаянно не хотел ни о чем думать, но когда он вошел в ванную и посмотрел на себя в зеркало, вернуться в реальность все же пришлось. Он вздохнул, снял рубашку и посмотрел на то, что она бы непременно увидела, если бы осталась.

Холодный свет безжалостно выравнивал всё — цвета, тени, выражение лица. В отражении не было ничего нового. Только знакомая, давно детально изученная картина: тонкие, почти выцветшие линии, пересекающие плечи и уходящие вниз по спине. Белые, ровные, уже давно не выглядящие как раны — скорее как чужой, неуместный узор, нанесённый на тело без его согласия.

Может, это хотя бы на ощупь незаметно? Тогда можно просто свет выключить и… Он поднял руку и провел пальцами по коже, под подушечками четко ощущались полосы здоровой и давно зажившей кожи. Нет, не выйдет.

Он на мгновение отвел глаза, но почти сразу заставил себя посмотреть обратно, будто проверяя, насколько далеко может зайти, прежде чем захочется отвернуться окончательно.

Они не болели, не тянули, не напоминали о себе физически, но за ними стояло слишком много вещей, которые бы ему не хотелось объяснять.

Эта мысль тут же вызвала внутри тяжёлое, глухое сопротивление. Объяснять то, о чём он никогда не говорил вслух — ни разу, ни одному человеку. Что это не случайность, не единичный эпизод, не что-то, что «было и прошло», а часть его жизни, в которой он находился дольше, чем хотел признать сам.

Он закрыл глаза на секунду, стиснув зубы, будто пытаясь удержать всё это на безопасном расстоянии.

Само слово «жертва» казалось ему неправильным — слишком громким, слишком окончательным, как ярлык, который невозможно потом снять. Но ещё хуже было то, что за этим словом стояло в его конкретном случае.

Ему пришлось бы признать, что он не сопротивлялся. Что он мог уйти раньше — и не ушёл.

Что последние два года он просто ждал, пока станет достаточно взрослым, чтобы полиция больше не могла притащить его домой, как заигравшегося щенка. Он ждал и терпел, лишь бы не вовлекать никого постороннего: ни службы, ни суды, ни людей, которые будут задавать вопросы. Он не хотел, чтобы кто-то знал — ни тогда, ни сейчас — и за это заплатил тем, что остался дольше, чем мог бы, дольше, чем должен был.

Свободой, временем, болью.

Он открыл глаза и снова посмотрел на себя.

В этом не было ни силы, ни стойкости. В этом не было ничего, что можно было бы назвать достойным восхищения. Это была слабость — решение остаться, потому что так проще, потому что страшно сделать иначе, потому что легче перетерпеть, чем позволить кому-то вмешаться.

Он медленно выдохнул, ощущая, как эта мысль оседает где-то внутри, тяжёлая и неприятная.

Однажды придется рассказать.

***

Гул голосов постепенно стихал, уступая место шелесту тетрадей и щелчкам клавиатур. Свет от проектора ложился на доску бледным прямоугольником, и преподаватель, не тратя времени на лишние вступления, начал лекцию почти сразу, едва дождавшись, пока последние студенты войдут в аудиторию, но опоздавшие все равно тянулись еще несколько минут.

Джиллиан была одной из них, хотя редко опаздывала раньше — она тихо опустилась на скамью рядом с Оливером, закинув рюкзак под стол. Она вообще была заметно тише обычного, тусклее даже: волосы были собраны кое-как, взгляд сосредоточен, но в нем сквозило раздражение, которое она, кажется, не особенно старалась скрыть.

Оливер отметил это сразу, как и то, что она всё равно села рядом.

Преподаватель что-то сказал про расписание пересдач, и в этот момент Джил тихо, но очень выразительно зашипела себе под нос. Она вытащила телефон, быстро набрала что-то, с силой ткнула в экран и только после этого подняла голову.

— Ты и правда не сдала строгий матанализ? — наклонившись чуть ближе, шёпотом спросил Оливер. Похоже, те предположения ее друзей о том, зачем он ей, не на пустом месте появились.

Она не повернула к нему головы, но поджала губы.

— Он не строгий, он бесчеловечный, — после небольшой паузы тихо проворчала она.

Он чуть нахмурился, сдвинув брови, и автоматически потянулся к ноутбуку, делая вид, что записывает за преподавателем. Пределы, производные, интегралы, парочка теорем и каждый последующий шаг вытекает из предыдущего логически — что там сложного-то? Оливер этот экзамен не заметил даже, это ж задачки для детей, классика счисления.

— Я могу помочь.

— Нет, — ответ прозвучал еще до того, как он договорил.

Он повернулся к ней чуть больше, чем следовало, и на секунду задержал взгляд на её лице.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она наконец посмотрела на него — коротко, с усталостью и чем-то еще, что угадать было гораздо сложнее.

— Я сдал его на высший балл, — тихо добавил он, как будто это должно было ее убедить.

— Не сомневаюсь, — так же тихо отозвалась она, возвращая взгляд к доске.

Он сжал губы, на мгновение отвёл глаза, а затем снова наклонился ближе:

— Если ты это из-за того, что я…

Она резко повернула голову к нему, так что их взгляды встретились напрямую.

— Господи Боже, нет! — прошипела она, тут же понизив голос, заметив, что сидящий впереди студент недовольно шевельнулся. — Это потому, что матанализ — абсолютно теоретическая дисциплина, его невозможно понять, его нельзя потрогать. А ты и матанализ вместе — это жесть в квадрате, это чертов бдсм без стоп-слова! Я на это в жизни не подпишусь. Неа. Нет. Нетушки. Ни-ко-гда.

Оливер моргнул, хотел бы он сказать, что в этой тираде не было никакого подтекста, но он оттуда прямо-таки торчал, даже если сама Джил его не замечала.

— Я не настолько плох, — нахмурившись, пробормотал он.

Она фыркнула, но на этот раз без злости, скорее устало.

— Как учитель — наверняка отвратителен, — сказала она, подперев щёку кулаком и глядя на доску, словно разговор не мешал ей следить за лекцией. — Я имею в виду, обучение — это череда ошибок, без них оно просто невозможно, но ты… не даёшь вторых шансов.

Вы посмотрите, стоило ее один раз (ладно, два!) выгнать с кухни и она научилась различать паттерны. Она вполне поддается обучению и у нее явно нет проблем с тем, чтобы делать выводы.

И в чем ее проблема вообще? Он всю жизнь так учился: делай хорошо, плохо не делай, иначе… Он оборвал мысль раньше, чем она успела укорениться и испортить ему день.

— Ты не узнаешь, если не дашь мне даже первого, — сказал он, уже тише, осторожнее.

Она на секунду задержала на нём взгляд, потом покачала головой и снова уставилась вперёд.

— Хорошая попытка, — кивнула она, — но нет. В пятницу пересдача, я справлюсь.

Она произнесла это с той самой упрямой уверенностью, которую он уже научился распознавать и понимать, что спорить бесполезно. Но по крайней мере, несмотря на всё, что она только что сказала, она не отодвинулась от него ни на сантиметр.

***

В этот раз кухня казалась больше, чем обычно.

Может быть, дело было в том, что сегодня не было второго человека, который постоянно занимал все свободное пространство — не физически, а как-то иначе. Джиллиан умудрялась заполнять собой даже паузы, даже в те редкие моменты, когда молчала.

Оливер стоял у плиты, помешивая овощи, и ловил себя на том, что бессознательно пытается воссоздать то ощущение, когда она была рядом. Ну, то, где он не один.

Он выпрямился, отложил ложку и на секунду прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на том, что делает. Всё было знакомо, отработано до автоматизма: нарезать, обжарить, довести до нужной консистенции, разложить по контейнерам. Он делал это каждую неделю, и раньше в этом была успокаивающая предсказуемость.

Он не пригласил Джил сегодня, потому что знал, что даже если пригласит, она не придет. После занятий у неё пересдача — тот самый «бесчеловечный» матанализ, о котором она говорила с таким выражением, будто речь шла не об экзамене, а о пытках. А потом она поедет домой, потому что устанет. Для нее это не то же самое, что для него.

Он вернулся к плите, машинально убавил огонь и снова взялся за ложку. Движения оставались точными, почти механическими, но, если честно, он бы не отказался, чтобы кто-нибудь задел его плечом или что-нибудь испортил.

Он поймал себя на этой мысли и поморщился. Это нелепо. Они готовили вместе… сколько? Два раза? Этого недостаточно, чтобы до такой степени привыкнуть. Этого вообще недостаточно для чего бы то ни было.

Он выключил плиту, переложил еду в контейнер и на секунду задержался, держа его в руках, словно забыл, что собирался делать дальше.

В квартире было тихо.

Он поставил контейнер на стол и, не особенно понимая зачем, посмотрел на барную стойку — на то место, куда он усадил ее, когда они целовались.

Коротко выдохнув, он провел ладонью по лицу, и уже собирался вернуться к работе, когда раздался звонок в дверь. Оливер вздрогнул — звук оказался неожиданно громким в этой тишине.

С одной стороны, ей нечего здесь делать, с другой — ему, в общем-то, больше некого ждать.

Он оказался у двери и открыл ее быстрее, чем успел сделать вдох. Может, он и вовсе не дышал. Джиллиан стояла, прислонившись плечом к стене в коридоре, и на первый взгляд всё в ней было привычно — та же куртка, тот же растрепанный рыжий хвост. Но стоило присмотреться, и становилось ясно: что-то не так.

Она выглядела не просто уставшей, а какой-то… погасшей. Как будто кто-то высосал из нее все силы, оставив только оболочку, которая держится на одном упрямстве.

Оливеру не нужно было спрашивать, как прошел экзамен.

— Готова подписаться? — сказал он и улыбнулся, возможно, несколько самодовольно. Теперь у нее нет выбора, так?

Джиллиан моргнула, будто не сразу поняла, о чём он вообще говорит, затем медленно сдвинула брови.

— Да пошёл ты, — сказала она без всякого выражения, и, отлепившись от стены, с усилием выпрямилась.

Она уже развернулась, чтобы уйти, когда Оливер понял, что это прозвучало, как издевательство. Она уже приложила все возможные усилия и провалилась, последнее, что ей было нужно, чтобы он напоминал ей, что она была не права, а он — да. Хотя он был прав!

— Нет, постой, — он шагнул вперёд и схватил её за руку. — Я купил тебе кофе. Ты выглядишь, как… человек, которому не помешает немного энергии.

Несколько секунд просто стояла, устало потирая переносицу, видно было, что даже простейшие решения даются ей с трудом.

— Кофе не даёт энергии, — проговорила она наконец, всё тем же ровным, усталым голосом, — он заставляет заткнуться нейроны, которые орут, что ты устал.

Оливер чуть склонил голову, глядя на неё, и невольно сжал пальцы сильнее, прежде чем осознал это и снова ослабил хватку.

— То есть ты не будешь?

Она вздохнула — глубоко, с таким оттенком поражения, который он у неё ещё не слышал и не думал даже, что она на него способна, — и всё-таки повернулась к нему.

— Буду.

Он не стал отпускать её, просто сделал шаг назад, мягко потянув за собой внутрь квартиры, и только когда она переступила порог, отпустил её руку, закрывая дверь.

Он собирался заварить ей кофе, растворимый. Насколько он знал, у Джил не было каких-то особых предпочтений, так что он купил первый попавшийся. Но как только дверь щёлкнула за их спинами, Джиллиан, не глядя на него, сделала шаг вперёд и просто уткнулась ему в плечо, обнимая так, как будто у неё больше не осталось сил ни на что другое. Без предупреждения, без шуток, без попытки как-то это обыграть — словно это вообще было единственное возможное действие.

Его руки повисли в воздухе, он не мог решить, что с ними делать, тело вдруг стало слишком жёстким — он оказался в ситуации, для которой у него не было ни одного заготовленного варианта. Он смотрел на дверь поверх её головы, не двигаясь и не дыша, будто любое движение могло что-то испортить.

Он понятия не имел, что делать. В такие моменты он сам всегда оставался один. И это было лучшее, что он мог сделать.

Это было почти правило: если что-то шло не так, если он ошибался, проваливался, не справлялся — лучше было исчезнуть с чужих глаз, закрыться, переждать. Не давать никому возможности узнать, не рисковать услышать что-то ещё, поверх того, что и так уже звучало в голове.

Ему никогда не приходило в голову, что можно… наоборот. Что можно подойти к кому-то. Или позволить кому-то подойти к себе.

Он осторожно вдохнул, чувствуя, как её пальцы сжимаются на ткани его рубашки. Она не требовала ничего. Она просто стояла, уткнувшись в него, и, кажется, просто за него держалась.

И тогда стало очевидно, что от него, в общем-то, не требуется ничего сложного.

Он медленно опустил руки и сначала неуверенно обнял её в ответ, словно проверяя, не делает ли что-то неправильно. Ладони легли на её спину, задержались, затем он обнял ее крепче.

Он выдохнул — тихо, почти удивлённо — и позволил себе расслабиться хотя бы немного, ощущая, как напряжение в плечах постепенно уходит.

Это оказалось проще, чем он ожидал.

Глава 9

Джиллиан устроилась за барной стойкой, обхватив кружку обеими руками, как будто та действительно могла вернуть ей немного сил. Она пила медленно, почти не поднимая взгляда, и в этом было что-то непривычное — слишком тихая, слишком сдержанная для себя самой. Обычно она не могла усидеть на месте дольше пары минут, спорила, смеялась, перебивала.

Оливер поймал себя на том, что следит за ней и сразу отвел взгляд. Ему отчаянно хотелось вернуть её обратно — не в физическом смысле, она и так была здесь, — а то, как она звучала, двигалась, меняла пространство вокруг себя. Но это было не из тех вещей, которые можно исправить усилием воли или правильной фразой.

— Я могу помочь тебе с подготовкой, — сказал он наконец, стараясь, чтобы это прозвучало спокойно, без нажима.

Она покачала головой, не поднимая глаз.

— Не сейчас.

Он кивнул, принимая ответ, но, как это часто с ним бывало, не смог на этом остановиться.

— Конечно, тебе нужно передохнуть хотя бы полчаса, а потом можно начать с пределов, — продолжил он, уже отворачиваясь к плите и собирая оставшуюся посуду. — Или с интегралов, если там больше проблем. Профессор Мюллер обожает теоремы Ваерштрасса, это у него, наверное, что-то патриотическое, он их у каждого второго спрашивает, так что, чисто статистически, было бы не лишним...

Он говорил, автоматически выстраивая всё в привычный порядок — перекладывал контейнеры, ополаскивал нож, вытирал рабочую поверхность. Слова текли сами, почти без усилий, составлять план действий было легко и приятно. Но когда он закончил и повернулся обратно за стойкой никого не было.

Оливер нахмурился, сделал шаг вперёд, и только тогда заметил её на диване. Джиллиан лежала, отвернувшись чуть в сторону, одна рука под щекой, другая сжимала край кофты, как будто она уснула, не успев даже толком устроиться. Кружка кофе осталась на стойке, недопитая.

Он остановился, глядя на неё. Первая раздраженная мысль пришла очень быстро, как рефлекс, который не требует ни обоснований, ни сомнений: её нужно разбудить. Это было настолько очевидно, что он даже сделал шаг вперёд, уже готовый окликнуть, тронуть за плечо, вытянуть обратно в реальность, где провал — это не повод спать, а повод разбирать, исправлять, доказывать.

После проваленного экзамена не спят, а объясняют, где ошиблись, почему ошиблись, почему этого больше не повторится. Она не должна откладывать это на потом, она должна...

Оливер остановился посреди комнаты. Мысль не исчезла — она просто столкнулась с другой, куда менее чёткой, но от этого не менее упрямой. С ощущением, что... что-то здесь не сходится. Что этот импульс — правильный для него — не обязательно правильный вообще.

Возможно, неправильно было не то, как она поступила в этой ситуации, а то, как в той же ситуации поступали с ним.

Он тихо выдохнул, почти с усилием отступая на шаг назад. Но раздражение никуда не делось. Оно оставалось где-то внутри, глухое, вязкое.

Черт возьми, она просто спит.

Как будто имеет на это право.

Он отвернулся, провёл рукой по затылку, на секунду зажмурившись, и заставил себя не возвращаться к этой мысли, потому что иначе пришлось бы признать слишком многое.

Вместо этого он подошёл к стойке, убрал кружку, осторожно, чтобы не звякнула, и на секунду задержался, глядя на тёмную поверхность остывшего кофе.

«Полчаса», — сказал он себе, а затем обернулся и посмотрел на Джил. Нет, сомнительно, что это будет всего полчаса.

Он вымыл кружку и вернулся к рабочему столу, открыл ноутбук и позволил себе вернуться в привычный, понятный мир, где всё поддаётся логике и контролю. Пальцы быстро нашли клавиатуру, строки кода начали складываться одна за другой, и постепенно мысли выровнялись, приняли знакомую форму.

И всё же где-то на периферии оставалось ощущение её присутствия — тихое, устойчивое, не требующее внимания, но и не исчезающее.

Он не отвлекался на него, просто... учитывал.

Как переменную, которая неожиданно оказалась постоянной.

***

К тому моменту, как он закрыл последнюю вкладку и откинулся на спинку стула, прошло уже два часа и Джил все еще не проснулась. Он потёр глаза, провёл ладонью по лицу и на секунду задержался, собираясь с мыслями, прежде чем повернуться к дивану.

Нужно разбудить её, отправить домой, убедиться, что она не опоздает, что у неё не будет из-за этого проблем. Он не знал, как именно у неё дома всё устроено, но автоматически предположил худший вариант — что ее отец ждет, что он следит за временем, и что он будет недоволен.

Он поднялся, подошёл ближе и опустился на край дивана.

Джиллиан всё ещё спала, так и не поменяв позу — только дыхание стало ровнее, спокойнее, и в лице появилось что-то мягкое, почти беззащитное. Она выглядела, как ребенок... Оливер поймал себя на том, что не спешит её будить. Он смотрел на неё, не двигаясь, и на секунду позволил себе ничего не решать, не планировать и не исправлять. Просто зафиксировать этот момент, как будто от этого он мог продлиться дольше.

И именно в этот момент она чуть повернулась, глубоко вздохнула и вздрогнула.

— Срань Господня! — она резко дернулась, инстинктивно подняв руки к голове, и уставилась на него широко раскрытыми глазами. — Я ж говорила тебе, что это крипово!

Оливер моргнул, чуть отпрянув, но почти сразу выровнялся, он совершенно не понимал, что не так со всеми этими людьми, которые нервничают, когда он на них смотрит. Он кому-то мешает? Нет. Он кого-то отвлекает? Нет. В чем их проблема вообще?

— Ты очень милая, когда спишь, — это должно было прозвучать, как комплимент, но прозвучало, как констатация факта, и фраза на секунду повисла между ними.

Джил с трудом поднялась, села на диване, спустив ноги на пол, и уставилась на него с тем выражением, которое обычно предшествовало язвительному комментарию.

— Заведи кошку.

— Она умрет здесь со скуки.

Джиллиан фыркнула, проводя рукой по лицу и пытаясь окончательно проснуться.

— Да, пожалуй.

На несколько секунд снова воцарилась тишина — уже другая, более привычная, может, с лёгким налётом неловкости, но вполне безопасная.

Оливер выпрямился, вспомнив, зачем вообще сюда подошёл.

— Тебе пора домой, — сказал он, чуть строже, чем хотел. — Я думал, ты пришла позаниматься, но время явно вышло, так что...

Она помедлила немного, затем покачала головой.

— Нет, я пришла извиниться за прошлую пятницу, — сказала она, и голос её стал заметно тише. — Я тогда... слишком сильно отреагировала.

Она отвела взгляд, явно не слишком довольная самим фактом того, что приходится это произносить.

— Я не то, чтобы... много отказов в жизни получала и я... вспылила. Прости.

Оливер почувствовал, как сжимает челюсть. Это не в первый раз происходит, он мог бы привыкнуть уже, но каждый раз вот это его просто выносит.

— Это не был отказ, — произнес он и почувствовал, как в горле пересохло.

— Формально — нет, на практике — да.

Оливер кивнул — слишком быстро, слишком резко, как будто этим можно было поставить точку и не продолжать. Но мысль уже зацепилась и начала раскручиваться, упрямо, неприятно, не давая отступить. Он заставил себя расслабить челюсть, пока это не стало слишком заметно, но напряжение никуда не делось — просто переместилось глубже, туда, где его сложнее игнорировать.

Как ей это удаётся? Каждый раз — совершенно неосознанно, почти невинно — указывать на разницу между ними, настолько очевидную, что от неё некуда деться.

«Не то, чтобы много отказов».

Он даже не сразу понял, что именно его так задело в этой фразе. Не сами слова — тон. Та лёгкость, с которой она это сказала, как будто речь шла о чём-то несущественном, о мелком неудобстве, о статистике. Как будто это вообще может быть редкостью.

Но для нее-то, конечно, может.

Для неё, у которой, судя по всему, почти никогда ничего не отнимали. Которая не привыкла к тому, что что-то может быть закрыто, запрещено, недоступно. Которая живёт так, будто мир в целом настроен на сотрудничество, а не проверяет ее на прочность каждый чертов день.

Он невольно усмехнулся, но в этом не было ничего весёлого.

Его собственная жизнь была выстроена из ограничений, настолько плотных, что он перестал замечать их как нечто отдельное — они просто стали фоном, правилом, системой координат. Он не выбирал, что ему делать — он просто знал, что ему разрешено. И даже это не всегда работало.

Он перевёл взгляд на неё — на то, как она сидит, как держится, даже сейчас, после провала, усталая, разбитая, но всё равно... цельная. Не сломленная, не сомневающаяся в своём праве быть здесь, говорить, злиться, просить прощения, уходить и возвращаться.

Она не боится — вот в чём разница. И, что хуже всего, ей даже не приходит в голову, что бывает иначе.

Мысль, возникшая следом, была ещё неприятнее. Если для неё отказ — редкость, значит, он — не исключение. Он — один из вариантов. Один из тех, кто может сказать «нет», кто может не совпасть, не подойти, не оправдать ожиданий. И если это произойдёт — окончательно, по-настоящему — это не будет для неё чем-то определяющим.

Она переживёт.

Расстроится, разозлится, возможно, пару недель будет не в духе — а потом просто... пойдёт дальше. Найдёт кого-то другого. Или не найдёт, и это тоже не станет катастрофой. Её жизнь от этого не остановится.

Он слишком ясно это видел и от этого внутри поднималось что-то тяжёлое, вязкое, почти постыдное — смесь злости и чего-то, что он не хотел называть. Потому что если он один из многих для неё, то для него она — нет. И это делало ситуацию неравной настолько, что хотелось выть. Это. Просто. Несправедливо.

— Так... что скажешь? — она все еще смотрела на него с этой ее усталой улыбкой.

Оливер заставил себя посмотреть на нее, улыбнуться и кивнуть. За то, что она вспылила и ушла домой в прошлую пятницу — конечно. За то, насколько она отличается — вряд ли, потому что это не то, что она может прекратить делать.

Джиллиан протянула руку и погладила его по плечу — такой простой, естественный жест благодарности. Затем она тяжело вздохнула, встала с дивана, всё ещё немного заторможенная после сна, потянулась за курткой и попыталась надеть ее, с трудом попадая руками в рукава. Справившись с этим, она зевнула, прикрыв рот ладонью, потом машинально огляделась по комнате, как будто что-то искала.

— Чёрт... — пробормотала она, проводя рукой по волосам и щурясь. — Где мой телефон?

Она посмотрела на барную стойку, потом на стол, на диван, потом снова на стойку, словно надеясь, что он материализуется от еще одного взгляда.

— Позвони мне, — сказала она с лёгким раздражением. — Я его где-то тут бросила.

Оливер молча достал свой телефон и на секунду задержался, в очередной раз ругая себя за то, что так и не купил новый, нажал на вызов.

Тишину квартиры разрезал знакомый рингтон — приглушённый, доносящийся откуда-то совсем рядом. Джил повернула голову, прислушалась и повернула голову к дивану, но Оливер достал телефон из-под подушки первым. Она, должно быть, выронила его из заднего кармана джинс, когда спала.

На экране светилось: «Коридорный».

— Серьёзно? Всё ещё? — нахмурился он, и посмотрел на нее с укором.

— А что бы ты хотел, чтобы там было написано? — склонив голову на бок, улыбнулась она и теперь стала гораздо больше похожа не себя прежнюю. — Сладкий? Зайчик? Солнышко?

— Да все что угодно, кроме «проект, капец рискованный», — проворчал он и тут же пожалел об этом. Она же это как вызов примет и поставит что-то еще более... странное. Он вздохнул, подал ей телефон и уточнил: — Имя, пожалуйста.

Джиллиан взяла телефон, и посмотрела на Оливера прищурившись, как будто прикидывая, стоит ли продолжать препираться, потом усмехнулась и смахнула вызов.

— Я еще сказала «многообещающий», но это ты не запомнил, — вздохнула она и принялась редактировать контакт. — Не парься, главное, что помню я.

***

В библиотеке за последние пару месяцев ничего не изменилось, она жила своей обычной жизнью: негромкие разговоры переплетались с шелестом страниц и щелканьем клавиш, кто-то тихо смеялся над чужой шуткой, кто-то устало перелистывал конспекты.

Листы с формулами лежали на их столе в беспорядке, исписанные, перечеркнутые, местами продавленные до следующей страницы. Джиллиан держала ручку, но скорее крутила её между пальцами, чем писала, иногда делая попытку что-то вывести и почти сразу останавливаясь, словно теряя нить ещё до того, как успевала её зацепить.

Оливер смотрел на её тетрадь слишком долго, дольше, чем было нужно, и в какой-то момент поймал себя на том, что перестал воспринимать сами записи — осталась только общая картина: ошибки, пропуски, небрежные переходы.

— Ладно, я признаю, это бесит, — наконец выдохнул он, сложив руки под подбородком и прикрыв глаза.

Слова прозвучали спокойно, отстраненно, но и в этом спокойствии чувствовалось напряжение.

— Здорово, значит мы закончили, — откликнулась Джиллиан и с готовностью отбросила ручку, та покатилась по столу. Оливер вздрогнул от звука, открыл глаза и поймал ее, придавив пальцами.

— Нет, — качнул головой он. — Ещё раз.

Он потянул к себе лист, быстро и четко переписал выражение, как будто аккуратность могла компенсировать всё остальное. Джиллиан вздохнула, как перед погружением, ее это тоже бесит, но это в ее интересах, поэтому она не отступает. Но проблема была не в недостатке упорства, его у нее как раз хоть отбавляй. Она просто мыслила другими категориями и алгебраические функции в их перечень не входили. И, кроме того...

— Я сдаюсь, — написав пару строк и снова остановившись, сказала она. — Я не понимаю смысла всего этого. И я не понимаю, зачем мне оно.

— Потому что это в программе, — ответил он, и голос его стал жёстче, плотнее. — Потому что это проверяют. Потому что это нужно сдать.

— Нахрена мне это сдавать? — протянула она, устало глядя на него. — Я инженер, а не математик. Я не буду в жизни выводить функции. Мне нужна химия и физика, а не вот это вот все!

Он смотрел на неё, и в какой-то момент перестал слышать слова. Он заметил другое — как у него начинают дрожать руки. Сначала едва ощутимо, почти незаметно, но напряжение быстро нарастало, переходя из пальцев в запястья и он убрал их под стол. Оливер чувствовал, как внутри медленно поднимается злость — не вспышкой, а тяжёлой волной, которая накрывает постепенно, заполняя всё пространство, не оставляя места ни для рациональных объяснений, ни для терпения.

«Я трачу на тебя свое время, а ты даже не пытаешься сделать элементарное!»

Импульс был коротким, но настолько ясным, что от него перехватило дыхание: наклониться вперед, схватить её за плечо, встряхнуть — или ударить, резко, точно, так, как когда-то «исправляли» его самого, когда слова не доходили. Он резко откинулся назад, словно физически отдёргивая себя от этой мысли, и уставился на собственные руки, сжатые в кулаки под столом так сильно, что побелели костяшки.

Не может быть. Этого просто не может быть. Он не может на самом деле этого хотеть, он же лучше всех знает, чем это заканчивается.

Дело было даже не в том, что его «не научили иначе». Он помнил слишком хорошо — не только боль, но и логику, которая за ней стояла. Как легко в какой-то момент ошибка перестаёт быть просто ошибкой и превращается в оправдание для жестокости.

Он всегда думал, что между ним и этим — пропасть. Что достаточно помнить, достаточно ненавидеть это, чтобы никогда не приблизиться. А теперь оказалось, что это не пропасть. Это одна и та же линия, по которой он просто шёл в противоположную сторону — до тех пор, пока не остановился и не посмотрел под ноги.

Он медленно разжал пальцы, заставляя себя дышать ровнее, глубже, хотя воздух всё равно казался слишком сухим. Оливер поднял взгляд на Джиллиан, но теперь уже не на её тетрадь, не на формулы — на неё саму, как будто проверяя, что она всё ещё здесь, что ничего не произошло.

— Ладно, — голос на секунду подвёл, и он прочистил горло, — достаточно на сегодня.

Глава 10

Несмотря на то, что каждая такая встреча давалась ему тяжелее предыдущей, вариант просто прекратить он даже не рассматривал. Это было единственное поле, на котором у него было преимущество, единственная часть жизни, где ему не приходилось тащиться за ней, мучительно осознавая свою недостаточность. Во всём остальном Джиллиан двигалась свободно и уверенно, без оглядки, без страха — и только здесь ей нужна была помощь.

Здесь он мог быть полезным, нужным ей и отказаться от этого значило добровольно лишиться единственного, что он мог ей дать в ответ на её терпение, внимание и... время.

Оливер заметил, как Джиллиан села чуть осторожнее, чем обычно, не развалилась на стуле, не закинула ногу на ногу, как делала это раньше. Она открыла тетрадь, щёлкнула ручкой и посмотрела на него с выражением, в котором не было ни привычной насмешки, ни особого энтузиазма — только готовность терпеть.

И вот это почему-то задело сильнее, чем любая грубая шутка.

Он сел напротив, аккуратно разложил листы, выровнял их по краю стола, давая себе несколько лишних секунд, чтобы собрать мысли в порядок. Раздражение всё ещё было где-то рядом — не таким острым, но достаточно близким, чтобы не забывать о нём.

— Давай начнём с теорем, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Профессор Мюллер — фанат Ваерштрасса, я тебе говорил.

Джил посмотрела на него как-то странно, но наклонилась к тетради и начала читать, монотонно, без интереса. Он смотрел на неё и с неприятной ясностью понимал: она не пытается понять. Она пытается пройти через это.

Что, честно говоря, в ее случае... допустимо.

Он отвёл взгляд, провёл пальцами по краю стола, как будто выравнивая несуществующую неровность, и медленно выдохнул.

Снизить ожидания. Звучит так просто, но на деле... Он снова посмотрел на лист, потом на неё, и помолчал немного, потому что следующая мысль казалась почти неправильной.

— Просто заучи это, — сказал он и сразу почувствовал, как что-то внутри неприятно дёрнулось. Кощунство. Он сам никогда бы себе этого не позволил. Ему бы никогда этого не позволили. — Как стихи или песню.

Джиллиан подняла на него взгляд, в котором на мгновение мелькнуло что-то вроде удивления, а потом уголок её губ чуть дёрнулся.

— Так себе песня, — пробормотала она. — Здесь ни рифмы, ни ритма нет.

Он хотел возразить, развернуть объяснение, доказать, что структура есть, что всё логично, красиво выстроено... но остановил себя на полуслове.

Это не цель.

— Есть, просто ты не слышишь. — Он сделал короткую паузу, подбирая слова, которые не будут звучать как упрёк. — И это... нормально.

Ложь прозвучала ровно, он бы сам не заподозрил, если бы от кого-то другого это услышал, но эта фраза царапала изнутри, потому что он в нее не верил. Нормально всегда означало «недостаточно». Он сжал пальцы, потом заставил себя расслабить их и продолжил, уже более спокойно:

— Тебе не нужно разбираться в этом, как я. Тебе нужно сдать экзамен и забыть про него.

Джиллиан смотрела на него чуть дольше, чем обычно, как будто пытаясь понять, не шутит ли он, но так как он вообще редко шутил, не заподозрила ничего.

— Звучит, как план, — усмехнулась она.

***

Спустя три недели что-то даже начало получаться — это было медленно, трудно и чертовски неудовлетворительно, но все еще лучше, чем ничего. Оливер прекрасно знал, что изучать материал, который тебе не нужен — труднее, но он занимался этим годами, а Джиллиан... ну, ее вообще было сложно заставить делать то, что ей не нравится. И все-таки она покорно отправлялась с ним в библиотеку три раза в неделю после лекций, кроме тех дней, когда он действительно не мог задерживаться в университете.

Аудитория постепенно пустела, шум голосов стекал к дверям вместе с потоком студентов. Джиллиан не торопилась вставать сразу — закрыла тетрадь, аккуратно провела ладонью по обложке, словно собираясь с мыслями, и только потом начала складывать вещи в сумку.

— Езжай домой, Олли, — сказала она, не глядя на него. — Я понимаю, учитывая обстоятельства, очень сложно в это поверить, но я не тупая. У тебя на самом деле нет времени, чтобы заниматься со мной. Каждый раз, когда ты сидишь здесь час, ты потом на час меньше спишь. У тебя такие мешки под глазами, что в них можно ланчбокс носить...

Он не сразу ответил. Секунду просто смотрел на неё, пытаясь уловить интонацию — нет ли там раздражения, усталости, желания отделаться.

— Это не твоя проблема, — сказал он чуть резче, чем хотел.

Она закусила губу и тихо протянула: «М-м-м...» — в этом коротком звуке было столько скепсиса и раздражения, что хватило бы на целую обличительную речь, но Джил все еще молчала.

— Если я тебе не подхожу, можешь отказаться, — добавил он, уже холоднее, отстраненнее, заранее защищаясь от того, что она могла бы сказать. — Но не надо притворяться, что это из заботы обо мне.

Джиллиан наконец посмотрела на него — прямо, без привычной усмешки.

— Я беспокоюсь о тебе, — сказала она. — И я не могу отказаться.

Он нахмурился, не сразу понимая, что его задело сильнее — первая часть или вторая.

— Почему?

Она на секунду отвела взгляд и снова пожевала губу, будто прикидывая, стоит ли вообще отвечать, потом всё-таки выдохнула:

— Потому что этот чертов диплом, возможно, последний подарок моего отца, и я не могу просто его просрать.

Эта фраза прозвучала слишком серьёзно, слишком окончательно, чтобы от неё можно было просто отмахнуться.

— Он болен или что-то вроде того? — спросил он уже тише.

— Нет, он... в порядке, — она запнулась, сжала ремень сумки чуть сильнее, чем нужно, и мотнула головой. — Не спрашивай, ладно? По крайней мере пока.

Он кивнул, хотя внутри всё ещё цеплялся за детали, за недосказанность. Она говорила об отце только хорошее... Что-то изменилось в последнее время или она скрывала что-то с самого начала?

Ладно, она все равно не скажет, важнее другое. Она не пыталась от него избавиться, но при этом всё равно пыталась его остановить. Это сочетание сбивало с толку куда сильнее, чем прямой отказ.

— Я справляюсь, — упрямо сказал он после короткой паузы, возвращаясь к исходной точке. — У меня есть время.

Это была ложь и они оба об этом знали.

— У тебя есть расписание, — тихо ответила она, — и в нём нет места даже для тебя самого.

Он отвел взгляд, потому что спорить с этим было сложно, но отступить — ещё сложнее.

— Это мое дело, — наконец сказал он.

Она не стала спорить. Только вздохнула, закинула сумку на плечо и, проходя мимо, на секунду задержалась рядом с ним, будто хотела добавить что-то ещё — но так и не сказала.

В последнюю неделю перед пересдачей Джил пришла всего на одно занятие — она бегло повторила все, что успела запомнить, и этого было явно недостаточно, но когда Оливер сказал ей об этом, отказалась слушать. Он злился на нее сильнее, чем когда-либо, но ничего не мог поделать. Зато он понял одну важную вещь...

Люди злятся. Все. Это не делает их опасными автоматически. Опасно не чувство, а то, что ты решаешь с ним сделать.

Он слишком хорошо знал, как это выглядит — как легко раздражение превращается в действие. И раньше ему казалось, что между этими вещами нет промежутка, что одно неизбежно и прямо ведет к другому. Теперь он понимал: между этими стадиями кое-что есть: там есть решение, выбор.

И этот выбор всегда за тобой.

И от этого становилось легче — не потому что злость исчезла, а потому что она больше не означала катастрофу.

***

Оливер уже в третий раз возвращался к одному и тому же фрагменту кода, проводил глазами по строчкам, пытаясь уловить логику, которая ещё час назад казалась очевидной, и каждый раз ловил себя на том, что смысл ускользает, как бывает, когда через много лет пытаешься разобрать собственный почерк и не понимаешь ничего.

Тёплый вечерний свет пробивался сквозь окно, ложился узкими полосами на стол, на клавиатуру, на аккуратно выровненные стопки тетрадей, расставленных так, словно у каждой вещи было строго определённое место. Квартира оставалась такой же, как всегда: чистой почти до стерильности, с минимумом мебели — стол, стул, узкий диван у стены, барная стойка, отделяющая крошечную кухню. Пространства было мало, но порядок создавал иллюзию контроля, и ему это нравилось, в отличие от вещей, которые он контролировать не мог.

Он откинулся на спинку стула, на мгновение прикрыл глаза и машинально посмотрел на часы. К этому времени всё уже должно было закончиться. Оливер потянулся к телефону, не разблокируя, просто проверяя, не пропустил ли уведомление, и, не обнаружив ничего, с заметным усилием отодвинул его в сторону, словно физически убирая источник раздражения.

Она могла бы просто написать.

Что угодно, хоть одно слово. Не потому, что обязана — он прекрасно это понимал, — а потому что... потому что он тоже вложился, в конце концов. Он тоже тратил время, силы, и знать, чем всё закончилось, казалось естественным, почти очевидным.

Он резко выдохнул и снова наклонился к ноутбуку, заставляя себя вернуться к работе, к чему-то измеримому и понятному. Пальцы легли на клавиатуру, курсор мигнул в ожидании, но прежде чем он успел напечатать хотя бы символ, взгляд снова скользнул к часам.

Именно в этот момент раздался звонок в дверь.

Он замер, не сразу поднимаясь, словно проверяя догадку, которая показалась слишком очевидной. Кроме неё — некому. И всё же это ощущалось неправильно: сегодня не пятница, он её не приглашал, она могла бы просто написать, предупредить, в конце концов.

Он всё-таки встал, прошёл в коридор и открыл дверь — и его будто в водоворот втянуло. Джиллиан буквально ворвалась внутрь, и, не снижая темпа, схватила его за грудки и с такой силой прижала к стене, что у него на секунду сбилось дыхание.

— Ты знал, что он спрашивает одни и те же теоремы у каждого второго и не сказал мне?! — выпалила она, глядя прямо на него.

Оливер моргнул, приходя в себя, и почти автоматически ответил:

— Я сказал.

— Когда?!

— Сразу, как ты пришла после второй попытки.

Второго провала, если быть точным, но сейчас это уточнение показалось ему не просто лишним, а потенциально опасным. Джиллиан смотрела на него с таким выражением, будто он только что произнёс нечто совершенно нелепое.

— Это когда я вырубилась?!

— Хм-м, — протянул он, притворяясь, что пытается вспомнить, но улыбку скрывать было уже сложно, пришлось и в самом деле поджать губы. Всего несколько месяцев назад подобный выпад заставил бы его заикаться и слова путать, но сейчас что-то явно изменилось. — В любом случае, — продолжил он, — повторить всё остальное было не лишним. Каждый процент успеха после пятидесяти сокращает вероятность провала.

Она замерла, продолжая сжимать ткань его футболки, затем резко отпустила его, сделала шаг назад и закрыла лицо ладонями.

— Како-ого хре-ена?! — протянула она, почти с отчаянием. — Да твою ж мать! Ты, больной ублюдок! Я могла за день с подготовкой справиться!

Он автоматически поправил ворот, тщательно скрывая самодовольство, и посмотрел на неё без особого выражения.

Он ее не обманывал, он запихнул в нее максимум возможного вместо того, чтобы надеяться на удачу. И хотя удача — это явно то, на что ирландцы полагаются больше трезвого расчета, виноватым он себя не чувствовал. Вообще.

Даже если на практике половина этого оказалась избыточной, это не делало его подход ошибочным.

По крайней мере, в его системе координат.

— Извини, ты закончила? — спросил он ровно, уже разворачиваясь обратно к комнате, чтобы вернуться за рабочий стол. — Потому что мне нужно вернуться к работе. Сегодня не пятница, знаешь ли, и...

Он осёкся на полуслове.

Что-то было не так. Настолько не так, что мозг не сразу согласился обработать увиденное. Оливер медленно повернул голову обратно и уставился на Джиллиан внимательнее, впервые за всё время этого разговора действительно её рассматривая.

— Это что... платье?

Она застыла у двери, всё ещё раздражённая после экзамена и дороги сюда, но она действительно была в платье — светло-голубом, хлопковом, с рядом мелких пуговиц спереди и рукавами до локтя. Сама невинность, словно она собиралась в этом ехать за город на прогулочном велосипеде с корзиночкой, а не вытряхивать душу из своего парня за то, что он... ну, немного перестраховался.

На Джиллиан это смотрелось настолько неправильно, что он не смог сдержать смешок.

— Это был мой последний шанс, — мрачно сообщила она, скрестив руки на груди. — Все средства были хороши. Не смей меня осуждать.

Он ещё раз посмотрел на платье, потом поднял глаза на ее лицо, пытаясь совместить в голове этот образ с человеком, который пять минут назад прижимал его к стене и называл больным ублюдком.

— Это в каком же отчаянии ты была... — хохотнув, добавил он.

— Заткнись, я тебе говорю! — угрожающе ткнув в него пальцем, она развернулась и отправилась на кухню. — В любом случае, я не собираюсь это слушать, я пью свой кофе и ухожу.

Кофе действительно был её, тут спорить не приходилось — самому Оливеру он был совершенно не нужен. Он вернулся за рабочий стол, снова открыл ноутбук и почти сразу поймал себя на том, что на этот раз текст на экране наконец начинает складываться в осмысленную картину. Звуки с кухни — хлопанье дверцы холодильника, звон кружки о столешницу, недовольное бормотание Джиллиан себе под нос — не отвлекали его, а наоборот, странным образом успокаивали. Пространство снова ощущалось... правильным.

Он был рад, что она вернулась.

Не в квартиру — к себе.

Что снова шумит, ворчит, ругается и ведет себя так, будто весь мир обязан выдерживать ее характер. Это было куда лучше той вымотанной, почти потухшей девушки, которая несколько недель назад уснула у него на диване прямо посредине разговора. Хорошо, что она снова в порядке.

Хотя, учитывая недавнюю информацию, это сомнительное утверждение.

Он задумчиво постучал пальцами по столу, прежде чем всё-таки спросить:

— Так что там с твоим отцом?

На кухне повисла тишина. Затем Джиллиан медленно повернула голову в его сторону, прищурившись поверх кружки.

— Так что там с твоей кожей? — невозмутимо парировала она и поджала губы, когда он развернулся к ней с широко распахнутыми глазами. — Что? Я думала, пришло время неудобных вопросов.

Оливер поморщился, возвращаться в тот день, когда он остановил ее, было неприятно, но спорить с логикой сложно. Несколько секунд он смотрел на неё, потом всё-таки отвел взгляд. Какого черта, эти вопросы не из одной лиги даже!

— Мой отец в порядке. Пока, — после паузы сказала она уже спокойнее, но напряжение все равно скользило в голосе. — Но никто из владельца задрипанного автосервиса не превращается в баснословно богатого бизнесмена по воле Божьей. Это всегда сделка с Дьяволом.

Оливер медленно поднял глаза. Вот это уже действительно не похоже на те вещи, которые рассказывают первому встречному. Да и друзьям, наверное, тоже не говорят. Бостонские ирландцы — это не только переполненные пивные в День Святого Патрика, это этническая группа с самой богатой криминальной историей после афроамериканцев.

Джиллиан поставила кружку на стойку и, чуть помедлив, продолжила:

— Внося оплату за мою учебу, он исходил из того, что скоро его может не быть рядом. Так или иначе. И у меня должно остаться что-то, что нельзя отобрать, — она подняла руку и постучала пальцем по виску.

Оливер ничего не ответил. Просто смотрел на неё, пока отдельные куски наконец не начали складываться в цельную картину.

Преступник. Человек, которого могут арестовать или убить буквально каждый чертов день. Человек, из-за которого у нее могут начаться серьезные проблемы буквально каждый чертов день.

И она живёт с этим, и любит его всё равно.

Не потому что не понимает, кто он такой, не из наивности. Джиллиан вообще не производила впечатления человека, способного случайно не заметить настолько опасную вещь посреди собственной жизни. Она прекрасно знала, что именно делает ее отец, знала, чем пахнут деньги, на которые она выросла, и всё равно продолжала отвечать на его звонки, уезжать домой к десяти и говорить о нем с этой странной смесью раздражения и нежности.

Это было… неправильно. И одновременно до боли знакомо.

Люди, выросшие в нормальных семьях, почему-то всегда представляли любовь чем-то чистым и логичным. Будто любить можно только хороших людей, только безопасных, только тех, кто этого заслуживает. Будто однажды увидев чужую жестокость, ты сразу же перестанешь тянуться к человеку, который причинил тебе боль.

В реальности всё работало не так.

Иногда человек становится частью тебя раньше, чем ты успеваешь понять, что он опасен. Иногда любовь вообще переживала вещи, которые давно должны были её убить. А иногда единственным способом сохранить себя оказывается научиться одновременно бояться, злиться и всё равно продолжать любить.

Для него все это давно закончилось, но он не мог не признать, что даже спустя пять лет, на другой стороне земного шара ему случалось заскучать и встретиться с мыслью «Я хочу домой», которую он яростно заталкивал обратно в те темные глубины сердца, откуда она поднималась.

— Мне очень жаль, — тихо сказал он.

Джиллиан тут же раздраженно дернула плечом, словно эта фраза задела её сильнее, чем должна была.

— Я же сказала, всё в порядке.

— Но ты постоянно ждешь, что станет хуже.

Она снова поджала губы. Совсем ненадолго — на пару секунд, но этого хватило. Оливер слишком хорошо знал, как выглядит человек, который живёт в ожидании удара, даже если сам давно перестал это замечать.

Глава 11

Несколько минут после этого они не разговаривали. В квартире стояла спокойная, тёплая тишина, нарушаемая только негромким гулом ноутбука и редким шумом машин за окном. Вечер окончательно опустился на город; свет с улицы смешивался с мягким жёлтым светом лампы над кухонной стойкой, делая тесную квартиру ещё меньше и уютнее. Джиллиан сидела на высоком табурете, обхватив кружку обеими руками, уже не сердитая, просто задумчивая, а Оливер время от времени ловил себя на том, что вместо работы смотрит на её отражение в темном окне.

Когда кофе закончился, она тяжело вздохнула, спрыгнула с табурета, сполоснула кружку и потянулась за сумкой.

— Ладно, мне правда пора, пока отец не решил, что меня похитили.

Оливер только кивнул, хотя внутри неприятно кольнуло уже знакомое ощущение пустоты, возникающее каждый раз, когда она собиралась уходить. Он смотрел, как она поправляет волосы, как закидывает сумку на плечо, как идет через комнату к двери, и пытался убедить себя, что это нормально. Она уйдёт, а через несколько дней снова вернется. Ничего страшного.

Но вместо того чтобы направиться к двери, Джиллиан вдруг свернула к его столу. Оливер успел только поднять голову от ноутбука, когда она наклонилась к нему со спины, обняла за шею и коротко, почти невесомо поцеловала в щёку.

— Спасибо, — тихо сказала она ему на ухо. — За всё, даже за психопатические методы обучения.

Поцелуй оказался лёгким и мимолетным, но именно поэтому сердце вдруг болезненно дернулось вслед за этим ощущением. Когда она начала отстраняться, он поймал её за запястье прежде, чем успел подумать.

— Я хочу, чтобы ты делала так каждый раз, когда уходишь.

Джил чуть отстранилась и посмотрела на него с явным удивлением, а потом уголки её губ медленно поднялись вверх.

Дурацкое клише из старых фильмов. Кусочек скучной жизни нормальных людей. И, судя по всему, ему это нужно сильнее, чем он готов был признать.

— Ладно, — кивнула она. — Это можно устроить.

Он медленно поднялся с кресла и оказался прямо напротив неё. Где-то за его спиной тихо шумел кулер ноутбука, а свет лампы скользил по голубой ткани платья, и, черт возьми, он знал, что если захочет провести по ее ноге вверх и собрать эту ткань в руку, она ему позволит.

Сейчас был совершенно неподходящий момент. Но если продолжать ждать подходящего, можно потерять слишком много времени. Он уже и так потерял достаточно.

— И я не хочу, чтобы ты уходила сейчас, — сказал он тише.

Джиллиан посмотрела на него внимательнее, и в её взгляде мелькнуло что-то настороженное, словно она почувствовала перемену в его тоне.

Оливер сглотнул.

— Скажи, что я тебе нравлюсь.

Она медленно изогнула бровь, глядя на него с почти насмешливым недоумением, будто спрашивая: серьёзно? После всего, что уже произошло, тебе всё ещё недостаточно доказательств?

Но дело было не в том, что он не знал.

Он знал.

Просто ему нужно было услышать это сейчас — прежде чем всё может измениться.

— Я с ума по тебе схожу, — сказала она наконец, и улыбка у неё при этом вышла неожиданно мягкой. Она взяла его за запястье и подняла его руку к своему лицу. — Примерно… с этого момента.

Повернув голову, она коснулась губами тыльной стороны его ладони — именно там, куда он сам поцеловал её тогда, больной, обессилевший и неспособный остановить себя вовремя. И сделала это с таким выражением лица, почти благоговейным, что у него сбилось дыхание. Если он выглядел хотя бы вполовину так же в тот момент, то неудивительно, что она всерьез начала о нём думать.

Сердце тяжело ударилось о ребра.

Оливер медленно выдохнул, потом осторожно высвободил руку из её пальцев и, по-прежнему избегая смотреть ей в глаза, расстегнул манжету рубашки на левой руке.

Ткань с тихим шорохом скользнула к локтю,

— Это я сделал сам, — быстро проговорил он, будто если произнести всё достаточно быстро, будет проще пережить собственные слова. — Не буду объяснять почему. Видишь? Всё уже в порядке, всё… зажило.

Голос звучал ровно, но пальцы слегка подрагивали. Синяки давно прошли, но остались белесые продавленные отметины.

На самом деле это зажило потому, что перестало быть нужным. С того момента, как он позволил себе хотеть её по-настоящему — без попыток вырвать это чувство с корнем, без необходимости наказывать себя за каждую мысль, — исчезла и потребность причинять себе боль. Как будто внутри него наконец наступило перемирие, договор о ненападении между собой и… собой.

Джиллиан молчала. Он чувствовал на себе её взгляд почти физически и от этого становилось только хуже.

— А это… — голос осип и Оливер кашлянул, чтобы прочистить горло, — зажило еще раньше. Много лет назад.

Он расстегнул верхние пуговицы рубашки и потянул ворот в сторону, открывая плечо и уходящие дальше под ткань тонкие белые шрамы. Некоторые были едва заметны, другие — глубже, грубее, пересекались под разными углами.

Несколько секунд в квартире стояла полная тишина. С улицы доносился далёкий шум машин, где-то на лестничной клетке хлопнула дверь, но здесь, в маленькой комнате, всё будто застыло.

— Но это ты не сам, — наконец произнесла Джиллиан, и её голос прозвучал так резко и тихо одновременно, что у него по спине пробежал холодок. — Кто это сделал?

Оливер поднял глаза — и растерялся. Он готовился к чему угодно: к жалости, неловкости, ужасу, даже к отвращению.

Но она смотрела на него с яростью. Настоящей, чистой, пугающей злостью. Её плечи напряглись, пальцы медленно сжались в кулаки, а челюсть она сцепила так сильно, что заходили желваки. И только тогда он понял, насколько неправильно представлял себе эту сцену все эти месяцы.

Он ожидал, что эти шрамы изменят то, как она видит его: из «одного из самых сильных и смелых людей» сделают человека слабого и жалкого. Что в её взгляде появится осторожность или, хуже того, сочувствие — та особая разновидность жалости, от которой хочется содрать с себя кожу. Наверное, потому что он сам столько лет воспринимал всё это именно так — как доказательство собственного унижения и бессилия.

— Это не важно.

— Не важно?!

Она резко отступила к барной стойке, схватила оставленный там телефон и несколько раз ткнула пальцем в экран с такой силой, что рисковала его проломить.

— Ладно, не отвечай, — продолжила она, открывая какое-то приложение. — Судя по тому, что ты не в восторге от разговоров о собственных родителях, всё, что мне нужно — это немного гугла и немного терпения. Не думаю, что в Манчестере много профессоров с твоей фамилией. Кто-нибудь из них наверняка есть на каком-нибудь чертовом сайте университета.

— Джил, перестань.

— Да с хрена ли?!

Она резко вскинула голову, и Оливер вдруг с неожиданной ясностью понял: она действительно готова прямо сейчас купить билет, прилететь в Англию и устроить кому-нибудь скандал международного масштаба.

От этой мысли внутри стало мучительно тепло, потому что это было так чертовски поздно и уже ничего не меняло — но все равно почему-то имело значение.

Слишком поздно, чтобы действительно что-то исправить, стереть хоть одно воспоминание или вернуть годы, в течение которых он жил так, будто любое неправильное слово может закончиться катастрофой. Всё это уже произошло, закончилось и въелось в него намертво, стало частью того, как он двигается, говорит, думает, что видит во сне.

Он, конечно, тоже злился. Но эта злость всегда была направлена куда-то не туда, смешивалась со стыдом, с привычным ощущением собственной вины. За то, что был слишком слабым, слишком трусливым, слишком неудобным, недостаточно хорошим. Что если бы вел себя правильно, учился лучше, молчал вовремя, сопротивлялся сильнее или, наоборот, вообще не сопротивлялся — этого бы не случилось.

А Джиллиан смотрела на его шрамы так, будто ей вообще не приходила в голову мысль обвинять его в этом. Будто единственной нормальной реакцией на подобное должно быть желание кого-нибудь убить.

— Я все равно собиралась с ними познакомиться, — продолжала она с тем выражением лица, с каким обычно собираются совершать уголовное преступление. — Просто теперь я не собираюсь быть милой.

У него всё-таки вырвался короткий нервный смешок. Не собирался он никогда знакомить ее с родителями, он вообще в жизни больше ничего ценного в их руки не вложит, но она-то об этом не знала. Для нее это был, ну… пункт программы. До этого момента по крайней мере.

— Не хочу потом объяснять твоему отцу, куда ты делась.

— Не волнуйся. Если я скажу ему, что поехала набить морды парочке англичан, он не будет спрашивать о причинах. Он просто поедет со мной.

Оливер снова рассмеялся, представлять себе последствия этого визита ему вообще не хотелось. Он медленно начал застегивать рубашку обратно, тщательно выравнивая пуговицы, лишь бы занять руки чем угодно и не смотреть на неё прямо сейчас. Это все еще чертовски неловко, но не так, как он ожидал.

— Я и так потратил на это слишком много времени и не собираюсь тратить ещё, — сказал он устало. — Были причины, по которым я не начал мстить, и они никуда не делись. К тому же… — он помолчал немного и неохотно продолжил, — без меня они, скорее всего, сожрут друг друга.

Джил шумно втянула воздух и выдохнула, она явно не считала это достаточной причиной, чтобы отступать. Оливер слабо улыбнулся и забрал у нее из рук телефон, пришлось приложить некоторые усилия, потому что Джил до того сцепила пальцы, что было трудно их разжать. Нажав на кнопку включения, он убавил звук и проследил за тем, чтобы в ближайший час не пикнуло ни одно чертово уведомление. С тихим стуком телефон коснулся барной стойки и Оливер снова посмотрел на свою девушку.

— Я не хочу, чтобы ты что-то предпринимала. Я сделал это только для того, чтобы ты… — он неопределенно склонил голову набок, — не удивилась, когда увидишь это снова.

— Я вряд ли скоро забуду об этом, — проворчала она и сложила руки на груди.

Даже сейчас Джиллиан выглядела как человек, готовый немедленно объявить войну Великобритании. И с этим нужно было что-то делать, потому что в его планы война совершенно не входила.

— Я могу помочь.

Он не дал ей времени ответить, просто наклонился и поцеловал. Медленно, осторожно, будто проверяя, последует ли она за этим предложением. И ей действительно понадобилось несколько секунд, чтобы вздохнуть и опустить руки, до того воинственно сложенные на груди. Оливер провел ладонью по ее шее, большим пальцем коснулся линии челюсти и снова поцеловал ее — терпеливо, спокойно, пока не почувствовал, как напряжение начинает уходить.

Джил тихо выдохнула ему в губы.

Вот так, умница, гораздо лучше.

Он поцеловал ее снова, чуть глубже, с удовольствием ощущая, как она тянется ближе, цепляясь пальцами за ткань его рубашки. Ее злость никуда не исчезла, конечно, просто теперь она растворилась в чем-то другом — в тепле, в сбившемся дыхании, в том, как она прижималась к нему всем телом, будто пыталась убедиться, что он действительно здесь.

— Работает? — тихо спросил он, ненадолго отстранившись.

— Ага, — выдохнула она.

Он подхватил ее под бедра прежде, чем она успела что-то сказать, и усадил на барную стойку. На этот раз без паники, без хаоса в голове и без ощущения, что мир вот-вот рухнет. Он прекрасно понимал, что делает, и именно это кружило голову сильнее всего.

Джил коротко рассмеялась, обвивая ногами его талию.

— Знаешь, в этой квартире полно других мест, — положив руки ему на плечи, усмехнулась она.

— Если что-то можно сделать лучше, это нужно сделать лучше, — проговорил он и повернул голову в сторону, чтобы посмотреть на свою правую руку, собирающую вверх ткань на ее бедре. Черт возьми, ему определенно нравится, когда она носит платья.

— Звучит как кредо психопата-перфекциониста.

— Я учусь принимать себя.

Она фыркнула и притянула его обратно к себе за ворот рубашки. Кажется, хрустнула оторванная пуговица. На этот раз поцелуй получился совсем другим — жадным, горячим, с тихими сбившимися вдохами и тем опасным количеством энтузиазма, от которого у него начинали путаться мысли.

Идеально.

Его ладонь скользнула еще немного вверх до талии, и, подцепив пальцами ее нижнее белье, он потянул его вниз. Боже, до чего же у нее красивые ноги…

Она снова притянула его к себе, и дальше все стало слишком быстрым, слишком жарким и слишком долгожданным, чтобы он вообще мог разложить происходящее на части. Мир снова упростился до ее смеха, тихого стона, сбившегося дыхания, шороха ткани, горячих прикосновений и шепота у самого уха.

И после всего, через что он прошел, это оказалось до смешного похоже на счастье.

***

Весна подкрадывалась к кампусу медленно, почти незаметно. Сначала исчез колючий ветер между корпусами университета, потом студенты начали выносить кофе на улицу и сидеть на ступенях с ноутбуками, щурясь на солнце, а однажды Оливер вдруг понял, что идет без куртки и даже не замечает этого.

Финальные экзамены приближалась также неотвратимо, но в этот раз это не ощущалось концом света.

Джиллиан больше не испытывала ровным счетом никаких затруднений, видимо, матанализ бы ее единственной ахиллесовой пятой. Иногда она ворчала, иногда закатывала глаза на очередной проект, иногда объявляла, что профессор — чертов садист, но в целом справлялась прекрасно и без помощи Оливера. Это было одновременно приятно и… немного грустно. Чувствовать себя незаменимым хоть в чем-то было приятно, хотя и чертовски ответственно.

Хотя, если быть честным, нужным он себя чувствовал теперь гораздо чаще.

Она брала его за руку, когда они выходили из университета вместе, и сначала он каждый раз напрягался, ожидая чужих взглядов, смешков или чьего-нибудь комментария, но ничего не происходило. Люди вокруг либо действительно были слишком заняты собственной жизнью, чтобы следить за чужой, либо просто не считали это чем-то настолько удивительными, чтобы обсуждать всерьез. Иногда Прия, одна из подруг Джил недвусмысленно предлагала им двоим снять квартиру, а Чен, парень-азиат из той же компании, кривился так, будто само существование парочек оскорбляло его лично, но и только.

И в какой-то момент Оливер поймал себя на том, что больше не пытается осторожно высвободить руку из ее ладони, если мимо проходят знакомые.

Глава 12

Гораздо сложнее оказалось другое: позволить ей появляться в его жизни без расписания.

Сначала это произошло случайно. Потом еще раз. Потом он вдруг обнаружил, что Джиллиан уже пару недель просто появляется у него дома, когда хочет, уходит тоже когда хочет, иногда остается ночевать посреди недели, иногда исчезает на два дня и пишет ему из машины Джефа какую-нибудь ерунду про то, что они едут «трогать траву как эмоционально стабильные люди».

И ничего не ломалось.

Квартира не превратилась в хаос, учеба не рушилась, работа не страдала. Джиллиан занимала не так много времени, как он ожидал. Мир вообще не особенно реагировал на то, что в нем появилось еще что-то крайне важное. И Оливер не знал, как к этому относиться.

Потому что чем дальше, тем яснее становилось: Джиллиан умеет любить людей, не растворяясь в них полностью. У нее были друзья, планы, поездки, бесконечные звонки отца, которые она никогда не сбрасывала. Иногда она уезжала на выходные и потом возвращалась к нему с запахом пыли, бензина и весеннего ветра в волосах, забиралась с ногами на диван и рассказывала что-нибудь совершенно бессмысленное про очередную катастрофу, устроенную Рафаэлем или Джефом.

И Оливер слушал, одновременно счастливый и мучительно уязвленный тем, насколько огромной была ее жизнь. Если она для него постепенно становилась центром мира, то он для нее был частью чего-то гораздо большего. Очень важной частью — он уже хорошо это понимал, — но все-таки частью.

А потом наступала пятница, и после привычного рейда по магазинам Джиллиан вваливалась в квартиру первой, шумная, растрепанная, с пакетами продуктов в руках, и снова начинала спорить с ним о количестве соли или неправильно ставила сковородку на конфорку. Оливер начинал подозревать, что она делает это специально и все эти мысли временно теряли значение.

В тот вечер кухня снова была наполнена звоном посуды, запахом еды и ее непрерывной болтовней. Джил сидела за барной стойкой, лениво покачивая ногой, и рассказывала что-то про Джефа, который пытался починить кофемашину и чуть не устроил короткое замыкание во всей квартире.

Оливер слушал вполуха, помешивая соус, и вдруг поймал себя на совершенно дурацком ощущении.

Счастье.

Не резкое, ослепительное, не похожее на приступ эйфории. Наоборот — тихое и спокойное. Такое простое, что его даже заметить трудно на фоне повседневных дел.

Он положил лопатку на столешницу и повернул голову в ее сторону раньше, чем успел подумать.

— Я люблю тебя.

Джил замолчала. Он тоже.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и только после этого Оливер осознал, что именно сейчас сказал. Эти слова соскользнули с языка так легко, будто вообще были чем-то само собой разумеющимся.

— Да, я начала подозревать что-то такое в последнее время, — сказала она и тепло улыбнулась. И когда Оливер закатил глаза и отвернулся, добавила: — Я тоже тебя люблю.

***

Кампус медленно пустел к вечеру. Последние лекции закончились почти час назад, и теперь между корпусами университета тянулись редкие группы студентов с рюкзаками или тубусами чертежей. На газонах уже вовсю сидели люди, несмотря на еще прохладный воздух, а вдоль дорожек цвели какие-то нелепо жизнерадостные желтые цветы, названия которых Оливер, разумеется, не знал и знать не хотел.

Джиллиан шла рядом, засунув руки в карманы легкой джинсовой куртки, и время от времени косилась на него с подозрительно невинным выражением лица.

Все это ему не нравилось.

Обычно по пятницам они шли к нему домой вместе, но сегодня она сказала, что у нее есть другие дела. Тем не менее, она увязалась за ним до остановки, и судя по тому, как старательно она тянула разговор ни о чем, ей что-то явно было нужно, и она заранее знала, что он будет не в восторге.

— И, кстати... — протянула она и набрала воздуха в грудь, но продолжить не успела.

— Нет, — сказал он заранее.

— Я еще ничего не спросила!

— Именно поэтому у меня пока есть шанс отказаться.

Она закатила глаза и резко шагнула вперед, преграждая ему путь прямо посреди дорожки. За ее спиной на стеклянных стенах инженерного корпуса отражалось закатное солнце, а ветер трепал выбившиеся из хвоста пряди.

— Видишь ли, у меня тоже есть жизнь, и я тоже хочу, чтобы ты был ее частью, — заискивающе протянула она, прекрасно понимая, что идея ему не понравится, но не желая отступать.

Время от времени по пятницам они с друзьями собирались на так называемые лан-пати в квартире Ноа Берштейна: заказывали кучу китайской еды, играли в игры по локальное сети, перемывали кости профессорам и студентам... Словом, наслаждались жизнью. И так как Джил в последнее время по пятницам была очень сильно занята, она уже довольно давно на эти вечеринки не попадала и считала хорошей идеей не только пойти туда, наконец, самой, но и пригласить его тоже.

Оливер медленно выдохнул и потер переносицу.

Вот эта часть ее жизни ему вообще не нужна. Он никогда не говорил об этом прямо — главным образом потому, что прекрасно понимал, насколько отвратительно это прозвучит, — но он презирал ее друзей. Не лично даже, а как явление. Они двигались по жизни с той раздражающей легкостью, которая появляется только тогда, когда у тебя с самого начала больше возможностей, чем у других. Хорошие школы, репетиторы, деньги, связи, родители, способные одним звонком решить проблему, которая для кого-то другого станет катастрофой.

Ни один из них не оказался бы в этом университете, если бы родился в другой семье. И они прекрасно об этом знали, просто предпочитали не задумываться.

Иногда Оливеру казалось, что весь этот кампус построен именно для таких людей — уверенных, шумных, идеально подходящих друг другу. Для тех, кто с детства привык находиться среди стеклянных корпусов, дорогой техники и разговоров о стажировках в компаниях, куда их уже кто-нибудь «порекомендовал». Они воспринимали свое будущее как что-то гарантированное и от этого рядом с ними у него сводило челюсть.

И дело было даже не в зависти. Вернее... не только в ней.

Его раздражало, как свободно они говорили, спорили с преподавателями, шутили, тратили время на вечеринки и поездки, будто мир заранее согласился дать им еще тысячу попыток. Оливер всю жизнь существовал иначе. Ошибки стоили слишком дорого, а потому любое достижение воспринималось не как повод расслабиться, а просто как доказательство того, что в этот раз его не выбросят за борт.

Он не испытывал ровным счетом никакого энтузиазма от мысли, что придется общаться с этими людьми.

— Я не буду тратить время на кучку богатых бездельников.

Улыбка мгновенно исчезла с ее лица.

— Эй!

— Я не имел в виду тебя, я имел в виду всех остальных.

Они снова двинулись вперед, теперь уже чуть быстрее. Джил явно разозлилась — он понял это по тому, как резко она пинала носком кроссовка мелкие камни на дорожке.

— Единственная разница между мной и остальными в том, что меня ты знаешь, а их нет, — проворчала она.

— Я сижу с вами на парах уже два года, я каждого знаю, — сухо отозвался он. — Джеф и Раф, которые выглядят как реклама черного и белого шоколада в глянцевом журнале. Ноа, который питается исключительно энергетиками и ненавистью ко всему живому. Прия, которая выглядит мило, но стоит ей открыть рот, и становится понятно, что она способна поднять на смех всё — от рака до геноцида... и этот маленький суетливый китаец, как его, Чен.

Джиллиан остановилась так резко, что ему тоже пришлось притормозить.

— Его зовут Чхве Со Джун.

— Будь здорова.

Она шумно выдохнула через нос, изо всех сил стараясь не засмеяться.

— ...и он кореец. Он получил эту кличку потому, что на первом курсе кто-то из нас перепутал и назвал его китайцем, и он страшно обиделся. С тех пор мы уже, конечно, все в курсе, но иначе как Ченом его никто не называет, потому что это хотя бы можно произнести и запомнить. И он смирился, потому что проще пять лет слышать одну исковерканную версию своего имени, чем каждый день — новую.

— Ладно, допустим, мне его жаль. Про Джефа, Рафа и их шутки про оценки мне просто забыть?

— Знаешь, почему они больше никогда их не повторяли? Потому что я попросила их этого не делать, — Джил пожала плечами, как будто это было совершенно очевидно. — Все время от времени говорят херню. Нельзя из-за одной неудачной шутки на людях крест ставить.

Оливер коротко усмехнулся. Вот уж кто действительно мог себе позволить подобную философию, так это она. Люди редко бывали по-настоящему жестоки к Джиллиан. Мир вообще обращался с ней удивительно бережно. Даже когда что-то шло не так, рядом всегда находился кто-то, готовый подхватить, помочь, простить, дать еще один шанс.

И самое обидное заключалось в том, что он тоже был одним из этих людей.

Это ощущалось почти как физический закон, вроде гравитации: в человека, в которого и так уже вложено море любви, хотелось вложить еще больше. Джиллиан была из тех людей, рядом с которыми забота начинала казаться чем-то естественным, почти неизбежным. Ей хотелось простить резкость, шум, опоздания, дурацкие решения и вспышки эмоций просто потому, что в ответ она смотрела на тебя так открыто и тепло, будто ты уже достаточно хорош сам по себе.

И это работало даже на нем. Особенно на нем.

Иногда Оливер ловил себя на почти раздражающем желании сделать для нее что-нибудь еще, хотя объективно она нуждалась в помощи куда меньше большинства людей вокруг. Купить кофе, проводить до остановки, написать первым, проверить, добралась ли она домой, готовить на двоих вместо одного — все это происходило как-то само собой, будто рядом с ней его мозг резко переключался из режима выживания в режим просто жизни, где тебе ничего не угрожает и ты вполне можешь позволить себе тратить силы на кого-то еще.

В этом было что-то несправедливое.

Потому что люди вроде Джиллиан и без того были уверенными, любимыми, не сомневающимися в собственном праве занимать место в этом мире. А люди вроде него... ну, они обычно учились не просить лишнего.

И сейчас он шел рядом с ней и уже прикидывал, а не согласиться ли ему провести вечер в компании людей, которых он терпеть не может, только потому, что ей этого хочется.

— У меня нет на это времени.

— О, правда? — она вскинула брови и прошла немного вперед, теперь уже почти вприпрыжку, потому что почувствовала слабину. — Потому что в последнее время я заметила, что оно всегда магическим образом появляется, когда ты этого хочешь.

Он ничего не ответил, только бросил на нее тяжелый взгляд, от которого большинство людей предпочло бы немедленно заткнуться. Джиллиан, к сожалению или к счастью, к большинству людей не относилась.

— Это всего лишь лан-пати, Оливер. Тебе не обязательно любить их. Тебе даже разговаривать с ними не обязательно. Просто... побудь рядом со мной.

Он хотел отказаться снова. Уже почти открыл рот, чувствуя раздражение от одной только мысли о чужой квартире, шуме, голосах и необходимости соответствовать требованиям, которым не соответствовал со дня зачисления.

Но Джил смотрела на него с надеждой, и внутри что-то неприятно кольнуло. Она старается, действительно старается встроить его в свою жизнь, а он до сих пор пытается вести себя так, будто она должна существовать отдельно от всего остального мира.

***

Оливер пожалел, что согласился прийти, как только они вышли из такси к высокому зданию жилого комплекса, где располагалась квартира Ноа Берштейна.

Этот дом выглядел не как место, где люди действительно живут, а как дорогая визуализация из рекламы недвижимости для тех, у кого слишком много денег и слишком мало фантазии. Высокие окна от пола до потолка отражали огни центра Бостона холодным голубоватым светом, у входа мягко подсвечивались идеально подстриженные декоративные кусты, а за стеклянными дверями виднелось просторное лобби с мраморным полом. У дальней стены тихо журчал декоративный фонтан, рядом стояли светлые диваны и выглядели так, будто садиться на них разрешалось только после проверки банковского счета.

Оливер машинально засунул руки глубже в карманы куртки и почувствовал знакомое раздражение, поднимающееся где-то под ребрами. Само пространство заранее намекало, кто здесь свой, а кто случайно зашел не в ту дверь.

— Никогда, ни при каких обстоятельствах не ешь то, что предлагает тебе Прия, — заходя в сияющий чистотой лифт, серьезно проговорила Джил. — Я не шучу, это вопрос жизни и жизни с выжженным языком. Ее понятия об остроте блюд космически далеки от наших.

— Первая хорошая новость за вечер, — хмыкнул Оливер и, когда она повернулась к нему и вопросительно подняла бровь, пояснил: — Если вечеринка мне не понравится, я всегда могу уехать отсюда на неотложке.

Лифт поднимался почти бесшумно, и от этого тишина становилась только плотнее. Оливер посмотрел на бегущие цифры этажей и поймал себя на том, что считает секунды до момента, когда уже нельзя будет передумать.

Лифт мягко звякнул и остановился.

Двери открылись прямо в коридор, который выглядел так, будто его проектировал человек, никогда не испытывавший необходимости экономить пространство. Мягкий свет встроенных ламп отражался от светлого дерева и стеклянных панелей, создавая ощущение стерильной аккуратности. Джил шагнула вперед к двери, облицованной деревом и уверенно нажала на звонок.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом за дверью послышался быстрый топот, что-то с глухим стуком упало, и замок щелкнул так резко, будто его открывали на скорость.

Дверь распахнулась, на пороге стоял Ноа. Он выглядел так, будто только что выиграл битву с собственным сном и проиграл войну с последствиями: растрёпанные волосы, темные круги под глазами и взгляд человека, который ненавидит вас за само ваше существование. В одной руке парень держал банку энергетика, в другой — контроллер, который тут же попытался спрятать за спину, но не успел.

— Оу, — сказал он, посмотрев на Джил и, вздрогнул, переведя взгляд на Оливера. — Оу, вау.

И во время последовавшей за этим крайне неловкой паузы, Оливер успел сообразить, что Джил, кажется, никого здесь не предупредила о его приходе, по крайней мере точно не хозяина квартиры. Ноа отступил в сторону, пропуская их, и наконец стало видно, что скрывалось за дверью.

Квартира была огромной.

Не просторной в обычном смысле, а именно непропорциональной человеческому масштабу — с потолками настолько высокими, что звук шагов терялся где-то наверху, и панорамными окнами, за которыми Бостон напоминал переливающуюся огнями карту, а не собственно город: световые линии дорог, движущиеся точки машин, мягкое сияние высоток на горизонте.

Огромная гостиная была разделена не стенами, а смысловыми зонами: у одного окна стоял длинный стол, заваленный ноутбуками, зарядками и открытыми коробками от еды; у другого — огромный плазменный телевизор, низкий диван и несколько кресел, вокруг которых уже образовался хаотичный круг из подушек, проводов и пустых бутылок из-под газировки.

Рядом с диваном на полу сидел Рафаэль, который умудрился надеть чертов костюм даже на посиделки с друзьями, он лениво крутил в руках геймпад и что-то говорил Прие, которая сидела тут же на диване и громко смеялась в ответ, периодически тыкая его кулаком в плечо. Чуть дальше на том же диване полулежал Чен, яростно тыкая пальцем в экран планшета, на происходящее он вообще обращал мало внимания и настроение у него, судя по всему, было так себе.

Кого Оливер не ожидал здесь увидеть, так это Амину Хассан, аккуратную арабку, которая вообще никогда не находилась рядом с кем-то из присутствующих в университете, так что невозможно было заподозрить ее в связях с этой компанией. Она распутывала кабели приставки так, будто занималась хирургией, время от времени бросая на всех короткие взгляды.

Оливер просто замер у входа, задумавшись о том, какого черта вообще здесь делает, если его здесь явно никто не ждал, но через секунду понял, что, кажется, ошибся.

Глава 13

— О, боже, он правда пришёл, — протянул Раф, заметив его, и широко улыбнулся так, будто это было событие дня.

— Я же говорил, — пробормотал только что вышедший из кухни Джеф, он нагнулся и подцепил контроллер с дивана. — Гони двадцатку, красавчик.

Джил скинула куртку, бросила ее в зеркальный шкаф и закатила глаза. Она взяла Оливера за руку и потянула в комнату ближе к остальным.

— Я час потратила, чтобы убедить его, что вы не конченные мудаки, — проворчала она, — но вы нихрена не помогаете.

— Извините, а что реальным конченным мудакам в этой ситуации делать? — проходя мимо них к дивану первым, совершенно по-детски обиделся Ноа. — Попахивает дискриминацией.

Закончив, наконец, с проводами, Амина включила консоль и ее не громкий, но глубокий голос заполнил все помещение. Оливер понял, что до этого вообще ни разу за два года не слышал, как она разговаривает. В университете она молчала буквально всегда, изредка кидая на людей, которые ей мешали, такие взгляды, что становилось страшно за свою жизнь.

— Включай контроллер и садись сюда, малыш, — сказала она, глядя на Ноа, — я покажу тебе, что такое настоящая дискриминация.

— Полегче, Амина, ему еще нет восемнадцати, — усмехнулась Прия и сверкнула белоснежными зубами, Рафаэль рядом с ней засмеялся тоже.

— Вот обязательно всех вновь прибывших в это посвящать? — тут же ощетинился Ноа. — Давайте уже табличку на меня повесим «Это Ноа и он свалил из школы раньше на два года, потому что его все ненавидели».

— Там должно быть еще написано, чем именно ты это заслужил, — вставила Джил, она указала Оливеру на место на диване рядом с Ченом, прекрасно понимая, что сам по себе он с места не сдвинется. — Охрененно длинная табличка получится.

— Ой, отвали! — фыркнул Ноа и бросил на Оливера затравленный взгляд, как будто было не так уж очевидно, кому тут стоит быть до смерти перепуганным новыми людьми.

Как только Оливер устроился на диване, Джил тут же села на пол перед ним и придавила его ноги спиной, так что если бы он захотел подняться, ему пришлось бы предпринять определенные усилия. Она даже не встала, чтобы контроллер взять, вместо этого попросив Прию подать его. Оливер проворчал бы «Да не сбегу я!», но рядом, уткнувшись в планшет, сидел Чен и мог это слышать, так что он предпочел промолчать.

И так как никто от него ничего не требовал, и компьютерные игры сами по себе его мало волновали, Оливер занялся тем, что у него лучше всего получалось — принялся наблюдать.

— Заткнитесь и выбирайте трассу, — перебила Амина уже начавшийся спор о вариантах игры. — Если вы опять двадцать минут будете спорить, я начну убивать рандомно.

— Говоришь так, будто обычно себя сдерживаешь, — пробормотал Чен, не отрываясь от планшета.

— Обычно я себя сдерживаю.

Через минуту комната наполнилась музыкой из игры, вспышками на экране и выкриками людей, которые воспринимали любое соревнование как вопрос чести. Джил сидела прямо на полу и яростно стучала по кнопкам контроллера. Ноа рядом с ней матерился так эмоционально, будто от результата гонки зависела его жизнь, Прия смеялась каждый раз, когда сталкивала кого-нибудь с трассы, а Джеф с абсолютно невозмутимым лицом комментировал происходящее голосом спортивного журналиста.

— И вот Ноа Берштейн вновь доказывает, что наличие водительских прав в его возрасте — трагическая ошибка системы.

— Я тебя ненавижу.

— Неправда.

Последние два года Ноа не просто вел себя, как озлобленный подросток — он им и являлся. Это многое объясняло: вечную агрессию, привычку огрызаться раньше, чем кто-то успеет сказать хоть слово, эту его почти болезненную готовность воспринимать любое замечание как атаку. Оливер не знал деталей, но даже обрывков хватало, чтобы представить, насколько паршиво у него сложилась школьная жизнь.

И все же он попытался снова. Это была его квартира, это он приложил усилия к тому, чтобы все эти люди оказались здесь. После нескольких лет, в течение которых окружающие люди были источником проблем, насмешек или угроз, он наконец собрал вокруг себя тех, кого выбрал сам.

Оливер неожиданно поймал себя на том, что уважает это гораздо сильнее, чем хотел бы.

За пределами университета они как будто превращались в совершенно других людей.

В кампусе все они существовали в идеально выглаженной версии реальности: лучшие студенты потока, будущие инженеры и разработчики, дети богатых семей. Там все было про оценки, стажировки, дедлайны и бесконечную гонку за успехом. Но здесь, среди разбросанных проводов, пустых банок энергетиков и коробок из-под еды навынос, они выглядели просто... детьми. Шумными, уставшими, иногда глупыми, слишком громко смеющимися детьми, которым нравилось проводить время друг с другом.

И, что удивительно, никто из них не пытался выглядеть впечатляюще.

Ноа сидел на полу в растянутой черной футболке и ругался из-за игры так искренне, будто забыл о существовании сарказма. Амина, которую Оливер раньше считал человеком, способным убить взглядом, сейчас тихо фыркала от смеха каждый раз, когда Прия специально сталкивала Рафа с трассы, а сам Раф театрально хватался за сердце и обвинял всех вокруг в заговоре. Даже Чен время от времени поднимал голову от планшета, вставлял сухой комментарий и тут же снова прятался обратно.

И Джиллиан среди них выглядела удивительно... своей. Не ярче остальных, не лучше, не центром мира — просто частью этого хаоса, человеком, которого здесь любили настолько давно, что никто даже не пытался это как-то демонстрировать.

Она засмеялась, когда Ноа в очередной раз слетел с трассы, машинально оперлась спиной на его колени, даже не оборачиваясь, и Оливер почувствовал, как внутри неприятно кольнуло что-то очень похожее на ревность. Не потому, что ему не нравилось видеть ее счастливой, а потому что он вдруг ясно понял: этот мир существовал задолго до него. И будет существовать, даже если он снова из него исчезнет.

— Хочешь есть, Оливер? — обратилась к нему Прия после очередного раунда безжалостной борьбы со своими друзьями за сияющее ничего. — Я приготовила карри с курицей, он еще теплый.

Джеф и Раф за ее спиной, не глядя друг на друга, выдали две аблютнотно противоположных реакции: Рафаэль заулыбался и усиленно закивал, оттопырив большие пальцы, а Джеф скрестил руки, постукивая запястьями друг о друга и с выражением абсолютного ужаса на лице беззвучно кричал «Нет! Нет! Нет!». Ну что ж, теперь понятно, кто из них не мудак или по крайней мере мудак из двоих меньший.

— Нет, спасибо, у меня аллергия на... курицу, — соврал он и почувствовал, как ребра Джиллиан подрагивают от сдерживаемого смеха.

После нескольких раундов гонок, компания переключилась на какую-то кооперативную выживалку, для чего контроллеры пришлось сменить на ноутбуки. Тон игроков стал гораздо спокойнее, потому что эта игра требовала сосредоточенности, а не быстрой реакции, по крайней мере в начале. Разговоры сами собой свернули на предстоящие экзамены и профессоров, жалобы по поводу сложности заданий и многочисленные предложения Ноа по срыву сессии. Оливер начинал догадываться за что именно этого парня ненавидели в школе: ему было скучно и он ставил себе задачи, до которых другие бы просто не додумались — удаленно подключиться к компьютеру учителя и запустить фильмы для взрослых на мероприятии для детей, сменить пароль от школьного облака данных, закрыв доступ буквально ко всей общей учебной информации, удалить к чертям собачьим все оценки за полугодие... Все это вполне могло сработать и в университете. Да, это будет сложнее, чем в школе, но и Ноа немного подрос.

— Нет, — поднял руки в протестующем жесте Джеф. — Просто нет. Забудь об этом.

— Что, сдашь меня мамочке?

— Да, если понадобится.

Оливер не знал раньше, что мать Джефа преподает инженерам термодинамику и входит в правление, но не был слишком удивлен. Удивительно было то, что Джефу это мешало. Он был вынужден вести себя тише воды ниже травы и не выделяться ни в чем, включая оценки, иначе это поставило бы преподавателей в неловкое положение: кто угодно мог бы сказать, что они ставят ему высокие баллы потому, что боятся его мать, что в свою очередь плохо отразилось бы на ее репутации. Так что, по его собственному выражению, он собирался «достать амбиции из задницы только после выпуска».

— Звучит ужасно, — хмыкнул Рафаэль, не отрываясь от экрана. — Я бы умер, если бы мне пришлось притворяться посредственностью.

— Поэтому ты притворяешься программистом? — спокойно изогнула Амина черную бровь и Ноа фыркнул так резко, что едва не подавился энергетиком.

Разговор снова распался на отдельные реплики, клацанье клавиш и редкие всплески паники, когда кого-нибудь в игре чуть не сжирала очередная тварь.

Оливер откинулся на спинку дивана, чувствуя себя странно лишним среди этого шума. Кооперативные выживалки казались ему бессмысленной тратой времени — слишком много хаоса, слишком мало структуры. Он вообще не любил игры, где половина удовольствия строится на матерных выкриках твоих сокомандников.

Рядом с ним сидел Чен, поджав под себя одну ногу и уткнувшись в планшет. Точнее... он не то, чтобы просто сидел. Он дергался. Каждые несколько секунд тихо шипел себе под нос что-то по-корейски, бешено тыкал пальцем в экран и выглядел так, будто его вот-вот удар хватит.

Оливер несколько секунд наблюдал за ним краем глаза, прежде чем всё-таки заметил происходящее на экране.

Шахматы. Очень странные, надо сказать. Ладья проехала через половину доски по диагонали, исчезла, на экране появилось сообщение об ошибке. Чен снова выругался.

— Что это? — не удержался Оливер.

Чен резко поднял голову, будто только сейчас вспомнил, что вокруг существуют другие люди.

— А, это... — он поморщился. — Я тестирую.

— Это заметно, — Оливер неожиданно почувствовал, как уголок рта дернулся вверх. — Ты сам это написал?

Чен кивнул и снова ткнул пальцев в экран, программа запустилась заново. Он что, даже не попытается редактор открыть, чтобы понять в чем дело?

— Неплохо, — соврал Оливер, хотя это было настолько убого, что хотелось руки Чену оторвать. — Но зачем? На рынке таких приложений полным полно.

— Существующие бесят меня концептуально, а это — только технически.

Оливер титаническим усилием воли заставил себя не закатывать глаза. Ну разумеется Чен не собирался это продавать, он делал это для развлечения! Вряд ли ему вообще когда-либо деньги были нужны. Оливер протянул руку к планшету.

— Дай мне.

Чен посмотрел подозрительно, но планшет всё-таки отдал.

Интерфейс действительно был неплохим. Минималистичным, быстрым, явно сделанным человеком, который терпеть не может лишние элементы. Но код под этим интерфейсом, судя по всему, держался исключительно на молитвах духам предков, кофеине и угрозах.

Оливер закрыл само приложение и открыл редактор, прокрутил код вверх и серьезно задумался над тем, почему же все-таки нельзя бить людей, которые учатся, даже если тебе действительно этого хочется. Может быть существуют какие-то смягчающие обстоятельства в которых все-таки можно? Вот как эти, например. Чен не был программистом, он был инженером и пытался просто собрать из готовых написанных кем-то до него частей целое, но это, естественно, не работало и ошибки лезли одна на другую.

Это не заработает никогда. Оливер удалил бы весь код, промыл глаза с мылом, а планшет — сжег, чтобы хоть как-то восстановить душевное равновесие после просмотра этого убожества.

— Код... требует доработки, но для новичка неплохо, — с усилием выдавил Оливер и вернул планшет обратно, словно тот жег ему руки.

Чен уставился на него уже с совершенно другим выражением — не настороженным, а почти восхищенным.

— Ты играешь в шахматы?

Вопрос застал Оливера врасплох, хотя был более чем логичным в этой ситуации. Он помедлил, но потом все же ответил:

— Играл раньше.

— Это значит «я знаю правила» или «я могу уничтожить тебя за сорок ходов»?

В последний раз Оливер играл в шахматы, когда ему было двенадцать лет. В этом возрасте он вообще не думал о том, чтобы кого-то уничтожать, просто искренне радовался, когда удавалось обойти какую-нибудь простейшую защиту, которую разыгрывал учитель. Потом родители решили, что эти занятия бесполезны и все закончилось.

— Что-то среднее, наверное.

Чен так оживился, будто кто-то подключил его к розетке. Очевидно, в этой компании ему было не с кем играть в эту игру. Он открыл другое приложение, из маркета, не свое и протянул планшет Оливеру с такой надеждой в глазах, что отказаться было просто невозможно. К тому же, делать все равно здесь было больше нечего...

***

К полуночи квартира Ноа постепенно пустела, и хотя сам хозяин был вполне бодр и готов провести в том же режиме еще часов двенадцать, его гости явно потребляли меньше энергетиков. Первыми домой отправились Амина и Прия, затем вещи собрал Джеф и, выслушав несколько шуток от Ноа о том, что мамочка ждет его дома, забрал мешки с коробками из-под лапши и вышел тоже. Разглагольствуя о том, что пора перестать быть мудаком, повзрослеть и начать правильно заниматься нетворкингом, потому что человек, у которого мать в правлении — это ничто иное, как полезный ресурс, Рафаэль поправил костюм, накинул пальто и ушел. Ноа проводил его парой неприличных жестов, даже не поворачиваясь.

Джиллиан полулежала в кресле-мешке и ожидала завершения шахматной партии с таким видом, будто уже прокляла все на свете. Оливер не собирался ей сочувствовать, это была ее идея в конце концов.

И на самом деле ему не особенно хотелось уходить. Просто тело уже начинало напоминать о том, что он не спал почти сутки, а голова постепенно становилась неприятно тяжелой и думать все равно было сложно. Судя по всему, Чен чувствовал себя примерно также, так что он вздохнул, признал поражение и тоже засобирался.

Катастрофы действительно не произошло.

Никто не пытался унизить его, никто не смотрел свысока, никто даже не требовал от него участвовать в разговорах. В какой-то момент он вообще поймал себя на том, что просто сидит среди них и слушает чужую болтовню без привычного напряжения в плечах, будто постоянно готовится к удару.

Глава 14

Это было... странно.

Не то, чтобы великое откровение, конечно. Не момент внезапного прозрения о том, что «люди не так уж плохи». Некоторые были еще как плохи и все еще раздражали его. Ноа остался избалованным засранцем, Рафаэль — засранцем с амбициями, Джеф — баловнем судьбы, но... все остальные были, вроде, ничего. Оливер даже обзавелся несколькими новыми контактами в телефоне, которым никогда не собирался звонить. И уж тем более он не собирается тратить на них время регулярно, но все же...

Когда они, наконец, вышли из здания на прохладный ночной воздух, город уже почти опустел. Где-то далеко шумели машины, ветер гонял по тротуару бумажный стаканчик, а у Оливера неприятно ломило шею после нескольких часов, проведенных в одной позе.

— Ну-у? — с заметным напряжением спросила Джил, пока они ждали такси. — Придешь еще?

— Нет.

— Но ты подружился с Ченом!

— Мы не подружились.

— У вас была шахматная дуэль длиной в четыре часа!

— Техническая дискуссия с обсуждением отвратительного кода.

— Вы обсуждали ходы как два восьмидесятилетних гроссмейстера после развода!

Оливер закатил глаза, Джил рассмеялась и повисла у него на руке, к тротуару подъехала машина такси. Полдороги она пыталась убедить его в том, что периодически общаться с людьми вовсе не такая плохая идея, но в конце концов сдалась, время было позднее, даже ее силы подошли к концу.

В течение нескольких следующих недель она попыталась уговорить его прийти еще пару раз, — скорее по инерции, чем всерьез, — но Оливер стоял насмерть, а потом начались экзамены и всем стало не до вечеринок.

Кампус переключился в другой режим существования. Студенты исчезали в библиотеках, лабораториях и компьютерных классах, спали по четыре часа и распространяли вокруг ауру обреченности. Изменилась сама атмосфера: вместо обычного шума разговоров и смеха в коридорах теперь слышались приглушенные ругательства и шелест конспектов. Люди двигались быстрее, пили больше кофе и смотрели друг на друга с тем особым выражением коллективного страдания, которое появляется только во время финальных экзаменов.

На этом фоне Оливер чувствовал себя прекрасно. Не потому что экзамены были легкими, просто он готовился к ним весь год, каждый чертов день.

Пока остальные позволяли себе пропускать лекции, переносить дедлайны «на потом», ездить куда-то по выходным и тратить часы на бессмысленную ерунду вроде вечеринок, он сидел за ноутбуком: читал, решал задачи, перепроверял код, систематизировал материалы. И теперь это окупилось с эффективностью, оскорбительной для окружающих.

Он спал, нормально ел, не паниковал и не пытался за ночь выучить то, что нужно было учить месяцами. Впервые за долгое время окружающие люди выглядели менее собранными, компетентным и уверенным, чем он сам. В конце года он вспомнил за что его половина потока ненавидела в начале.

И это ощущалось... хорошо. Почти опьяняюще.

— Оливер, ты живешь среди людей, которым трудно, когда начинаются экзамены, — проворчала Джиллиан, устало роняя голову на сложенные руки посреди одной из последних лекций. — Сделай хотя бы вид, что тебе тоже нелегко.

Он поднял взгляд от экрана и повернулся к ней с самодовольной улыбкой.

— Но это легко, если готовиться заранее. Что вы делали весь год?

Вопрос был скорее риторическим, он прекрасно знал, что они делали весь год.

Развлекались. Отправлялись в поездки, когда им заблагорассудится, ходили на вечеринки, болтали на лекциях, тратили часы на вещи, которые не имели никакого отношения к учебе. И теперь расплачивались за это.

Чен выглядел так, будто вот-вот врастёт в кресло в компьютерной лаборатории, Джеф пил кофе литрами и драматично обещал бросить университет после каждого пробного теста, Рафаэль внезапно обнаружил, что красивые глаза не помогают дебажить код, а люди, которые за красивые глаза помогают, могут отправить тебя подальше в любой момент, когда у них начнутся собственные проблемы. Джиллиан безостановочно ворчала и тем напоминала двигатель внутреннего сгорания.

Оливер сидел среди всего этого хаоса с прямой спиной и ясной головой, потому что во время экзаменов он прекрасно понимал правила игры. Здесь не нужно было угадывать ничье настроение, не нужно следить за интонациями и пытаться кому-то угодить. Есть задачи, есть способы их решения, есть количество вложенных усилий, необходимое для результата. И если сделать всё правильно — получишь то, что заслужил.

Он не признался бы в этом даже самому себе, но часть удовольствия заключалась именно в контрасте. В том, что люди, рядом с которыми он обычно чувствовал себя чужим и недостаточно «нормальным», теперь разваливались на глазах, а он — нет.

И это происходило настолько редко, что он не собирался отказываться от этого чувства только ради того, чтобы кому-то стало комфортнее.

***

Квартира весь день была наполнена уютной тишиной. Не той неловкой, когда каждый старательно избегает лишнего звука, а другой — спокойной и плотной, в которой чужое присутствие не раздражает, а наоборот каким-то образом помогает сосредоточиться.

Джиллиан сидела за барной стойкой с планшетом и ноутбуком, окруженная флеш-картами, распечатками и чашками из-под кофе, и уже несколько часов почти не двигалась, готовясь к сдаче последнего проекта. На экране в OrCAD светилась схема печатной платы, от одного взгляда на которую у Оливера начинали болеть глаза: разноцветные дорожки, компоненты, подписи, бесконечные слои.

Время от времени она тихо ругалась себе под нос, иногда резко выпрямлялась и начинала лихорадочно искать что-то в документации, но в целом действительно ему не мешала. За весь день они обменялись едва ли десятком фраз: что-то про новую пачку кофе, что-то про дедлайны, что-то про то, что один из компонентов платы внезапно оказался снят с производства, и теперь она хочет убивать.

Оливер сидел за своим столом с ноутбуком и работал. Изредка он поднимал взгляд на Джил и ловил себя на странно теплом ощущении от самого факта ее присутствия. Из колонок негромко играла какая-то инструментальная музыка, за окном медленно темнело. В квартире пахло кофе и чем-то жареным, что они наспех приготовили несколько часов назад.

Все было идеально.

Поэтому резкий звонок в дверь прозвучал настолько неуместно, что Оливер вздрогнул и раздраженно оторвал руки от клавиатуры, Джиллиан тоже подняла голову.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

Оливер нахмурился. Джиллиан уже здесь, больше ему ждать некого.

Звонок повторился.

— Ты кого-то ждешь? — спросил он.

— Это твоя квартира, — слабо отозвалась Джил, пожала плечами и снова посмотрела в экран. — Было бы странно.

Логично.

Раздражение внутри неприятно шевельнулось. Оливер поднялся из-за стола и пошел к двери, уже заранее готовясь к чему угодно — визиту неадекватных соседей или очередной доставке товаров, которые он не заказывал. Но за дверью стоял незнакомый мужчина в форме курьерской службы с плотным бумажным конвертом в руках.

— Оливер Витакер?

— Да.

— Распишитесь.

Оливер машинально взял протянутый планшет для подписи, но взгляд уже зацепился за обратный адрес в верхнем углу конверта и что-то внутри вдруг оборвалось.

Манчестер.

О, нет.

Нет-нет-нет.

Он почувствовал это раньше, чем успел нормально прочитать фамилию отправителя. Тело среагировало быстрее разума — резко напряглись плечи, перехватило дыхание, пальцы на стилусе стали деревянными, подпись вышла кривой.

Курьер что-то вежливо сказал напоследок, но Оливер уже не слушал. Дверь он закрыл автоматически. Несколько секунд он просто стоял в прихожей, глядя на конверт так, будто тот мог взорваться у него в руках: плотная дорогая бумага, аккуратный почерк.

Его имя, написанное именно так, как писал его отец.

— Олли? — донесся из комнаты голос Джил. — Что там?

Ему вдруг захотелось, чтобы она немедленно ушла, а еще лучше, чтобы ее вообще здесь не было. Никогда. Потому что он подозревал, как она отреагирует, он уже видел это раньше, и это не то, что ему сейчас нужно.

Он не получал от родителей ничего с момента переезда в Америку: ни сообщений, ни звонков. И он приложил массу усилий к тому, чтобы все так и оставалось, потому что это была единственная возможность вести нормальную жизнь. Но теперь, когда он уже держал в руках это письмо...

Джиллиан появилась в коридоре и Оливер запоздало перевернул конверт адресом вниз, и может адрес она прочитать и не успела, но вот старомодные английские марки и каллиграфический почерк — заметила.

— Это от твоих родителей? — спросила она тихо.

Оливер заставил себя кивнуть. Несколько секунд Джиллиан просто смотрела на письмо в его руках, а потом совершенно ровным голосом сказала:

— Отлично. Значит, по крайней мере один из них был жив, когда запечатывал конверт. Выбрось это и подожди письма от нотариуса.

Оливер вскинул голову.

— Джил...

— Нет, серьезно, — перебила она. — Единственная причина, по которой это пришло обычной почтой, а не электронкой — твоя подпись. Они хотели знать, что именно ты это откроешь.

Она говорила спокойно, почти холодно, но Оливер слишком хорошо ее знал. Эта холодность была злостью. Тщательно контролируемой, но от того не менее сильной.

Он и сам прекрасно понимал, что ничего хорошего внутри, скорее всего, нет.

И все же...

Пальцы чуть сильнее сжали бумагу.

За последние месяцы он научился вещам, которые раньше казались ему невозможными. Говорить «прости» и «я люблю тебя». Не воспринимать привязанность как угрозу или слабость. Не наказывать людей за то, что они несовершенны.

Но если он сам научился, то, может быть, отец тоже мог? Тогда всё это было не зря. Тогда, возможно, всё ещё можно исправить. Получить хоть одно нормальное извинение. Хоть одно признание того, что он старался, что с ним поступали несправедливо, что он не был с самого начала каким-то испорченным, недостойным, неподходящим...

Эта мысль вспыхнула внутри так резко и болезненно, что стало трудно дышать.

И именно поэтому слова Джиллиан прозвучали почти как удар.

— Выбрось его, — настойчиво повторила она.

— Ты не понимаешь, — огрызнулся он.

Джиллиан стояла, прислонившись спиной к стене в коридоре, спрятав за спину напряженные руки, и смотрела на него так внимательно, что это злило еще сильнее. Ее планшет с открытым OrCAD всё ещё лежал на кухонной стойке, он коротко булькнул и погас, потому что она уже несколько минут не притрагивалась к нему.

— Нет, это ты не понимаешь, — тихо ответила она. — Такие люди не меняются.

Оливер почувствовал, как внутри поднимается злость. Если Джил права, то внутри конверта, скорее всего, нет ничего, кроме очередного способа причинить ему боль.

Но если она ошибается, если там всё-таки есть хоть что-то человеческое, тогда выбросить письмо — значит уничтожить эту возможность собственными руками.

Она лезла туда, куда лезть не имела права, потому что ей вообще слишком легко об этом говорить. Потому что ее собственный отец, даже ввязавшись в опасное предприятие, всё равно любил её так сильно, что заранее пытался обеспечить ее жизнь после собственной смерти или тюремного заключения. Человек, которого она ждала по ночам и за которого боялась, но в чьей любви никогда не сомневалась.

А у Оливера был только чертов конверт и отчаянное желание верить хоть во что-нибудь.

— Откуда ты знаешь? — холодно спросил он. — Твой собственный отец всю жизнь носится с тобой как с сокровищем.

Джиллиан вздрогнула так, будто он её ударил.

И это должно было его остановить, наверное. Но не остановило.

Напротив, что-то внутри него словно с цепи сорвалось после нескольких месяцев попыток быть нормальным, спокойным, адекватным человеком рядом с ней. Слова слетали с языка сами, настолько быстро и зло, что удивительно, как не сталкивались друг с другом.

— Тебе все досталось просто так. У тебя никогда не было проблем, которые не мог бы решить папочка. Ты живешь так, будто мир в целом безопасное место, потому что для тебя он такой и есть.

Джиллиан медленно поджала губы. Плечи ее заметно напряглись, но перебивать она не стала. Оливер нервно усмехнулся, чувствуя, как голос начинает дрожать от злости.

— Ты ведь даже не замечаешь этого, да? Ты можешь ошибаться, психовать, бросать проекты на середине, спорить с преподавателями и ничего не случится. Ничего. Потому что если ты оступишься, тебя подхватят. Но для меня ошибки — это серьезно.

Он сжал письмо так сильно, что плотная бумага захрустела в пальцах.

— И знаешь, что самое мерзкое? Ты такая добрая не потому, что стараешься, а потому, что тебе это ничего не стоит. Легко делиться чем-то, если у тебя всего дохрена.

Он наконец посмотрел ей прямо в глаза и только тогда заметил, насколько она побледнела.

— Единственная причина, по которой ты со мной встречаешься — потому, что это тебе льстит. Как будто ты подобрала на дороге собаку, которую машина дважды переехала, и теперь пытаешься её лечить вместо того, чтобы пристрелить. Очень благородно. Девушка из богатой семьи с большим сердцем и тяжелый случай с факультета софтвера. Социальный, мать его, проект.

Что-то изменилось в ее глазах, совсем немного, почти незаметно — чуть дернулась бровь, будто она на секунду перестала справляться с выражением собственного лица.

Он мог бы сказать, что не хотел причинить ей боль. Но он хотел.

Несколько секунд в квартире стояла оглушительная тишина. Потом Джиллиан медленно выдохнула через нос и опустила взгляд на конверт в его руке.

— Да, у меня есть люди, которые любят меня. Это не преступление, — ее голос прозвучал тихо и как-то непривычно, может быть потому, что он никогда не слышал, как она признает поражение. — Но сколько бы и чего у меня ни было, я никогда не смогу победить... — она коротко кивнула на письмо, — это.

Еще пару секунд она просто стояла на месте, будто ожидая чего-то. Чего угодно: что он скажет хоть что-нибудь, возьмет свои слова назад, остановит ее. Но Оливер молчал.

Тогда она коротко кивнула, вернулась к барной стойке и начала собирать вещи. Аккуратно закрыла ноутбук, отсоединила зарядку, убрала планшет в чехол, покидала в сумку флешки. Движения ее рук были точными и спокойными, как всегда, только сейчас совсем не хотелось смотреть. Когда за ней закрылась входная дверь, звук получился удивительно тихим.

Оливер прошел в комнату, бросил письмо на стойку и тяжело оперся на нее руками.

Не нужен ему отец, чтобы портить ему жизнь. Он сам с этим прекрасно справляется.

Глава 15

Оливер долго не вскрывал конверт. Он стоял посреди кухни, опираясь бедром о край столешницы, и смотрел на плотную бумагу так, будто может заставить ее исчезнуть. Тишина пустой квартиры обволакивала и давила, даже ноутбук в комнате теперь шумел как-то глуше, повсюду распространялось вязкое, тяжелое напряжение.

В конце концов он все-таки взял конверт, поддел край пальцем и разорвал его. Бумага внутри оказалась такой же дорогой и безупречной, как и все, к чему прикасался его отец. Никаких помарок, никаких лишних слов, только ровные строчки аккуратного каллиграфического почерка.

Оливер пробежался взглядом по первым абзацам и почти сразу почувствовал, как внутри начинает подниматься холод. Тон письма был безукоризненно вежливым, дружелюбным даже. Это и делало его таким отвратительным.

Отец писал, что рад видеть его успехи. Что Массачусетский университет — достойное место для человека с его способностями. Он искренне надеется, что Оливер «когда-нибудь оценит объем усилий, вложенных в его будущее». А потом, между двумя совершенно спокойными предложениями, почти мимоходом сообщалось, что несколько лет назад ему пришлось «обратиться к старым академическим знакомствам», чтобы «обеспечить положительное решение приемной комиссии».

Оливер перечитал эту строчку трижды. Потом на всякий случай еще раз, потому что слова никак не желали складывались во что-то, что он был в состоянии осмыслить.

Нет.

Нет, это чушь.

Отец лгал постоянно. Иногда ради выгоды, иногда ради удовольствия, иногда просто потому, что ему нравилось смотреть, как люди начинают сомневаться в собственной памяти. Это мог быть просто очередной способ напомнить о себе, испортить ему жизнь, влезть под кожу после двух лет молчания.

Да, конечно, именно так оно и было...

Оливер резко выдохнул и бросил письмо на стойку, затем зачем-то пересек комнату и сел за ноутбук. Пальцы двигались быстрее мыслей. Сайт университета загрузился почти мгновенно. Несколько вкладок, статистика поступлений, архивы приемной комиссии, официальные цифры. Количество заявок, мест, процент поступивших.

Он смотрел на экран и чувствовал, как из-под ног уходит опора.

В год его поступления конкурс был больше восьми тысяч человек на место. Тогда он не интересовался этим, чтобы мотивацию не терять, но сейчас...

Восемь. Тысяч.

Оливер уставился в цифры так, будто если смотреть достаточно долго, они изменятся. Шанс того, что отец просто солгал, был восемь тысяч к одному. Крайне маловероятным.

К тому же, для того чтобы узнать его адрес, отцу пришлось бы обратиться в секретариат, и если Джиллиан с вопросами об адресе дали бы от ворот поворот, то у него действительно были знакомства...

Оливер вдруг понял, что дышит слишком быстро.

Он резко отодвинул ноутбук и встал из-за стола так поспешно, что стул с глухим стуком ударился о диван. Несколько минут он просто ходил по комнате, проводя ладонью по лицу и пытаясь собраться с мыслями, но мысли рассыпались, не желая складываться во что-то цельное.

Нет. Нет, подождите. Если это правда, тогда...

Тогда есть ли хоть что-нибудь, что принадлежит ему?

Ночные смены. Подготовка. Проекты. Баллы. Бесконечные часы за учебниками. Все то, чем он жил несколько лет перед поступлением. Все то, что позволяло ему смотреть на остальных студентов сверху вниз и думать: я хотя бы оказался здесь сам.

Он всегда знал, что многие вокруг получили больше, чем он. Деньги, связи, репетиторы, семьи, которые умеют правильно разговаривать с университетами. Именно поэтому собственное поступление было для него настолько важным. Единственной вещью, которую невозможно было у него отнять.

Оказалось — можно, и довольно легко.

Оливер развернулся к кухонной стойке и снова посмотрел на лист бумаги.

Два года прошло, почему сейчас? Если отец действительно помог ему поступить, почему молчал об этом два чертовых года?

Ответ пришел не сразу, но вписывался в канву жизни, из которой он сбежал, идеально.

Потому что два года назад у Оливера еще был выбор: другие университеты, другие программы, возможность развернуться и уйти, если принимать помощь от отца покажется ему неприемлемым. Теперь у него был кредит, два потраченных года жизни, работа, квартира...

И только сейчас Оливер окончательно понял, что именно сделал его отец. Не помог ему, нет. Помощь предполагает возможность отказаться.

Это был поводок. Тщательно рассчитанный, аккуратный, элегантный способ напомнить: ты здесь только потому, что я тебе позволил.

В груди вспыхнула такая ярость, что на секунду потемнело в глазах. Все эти годы отец не пытался вернуть его домой, не угрожал, не контролировал напрямую, не вмешивался. Он просто ждал момента, когда удар окажется достаточно сильным.

И дождался.

Оливер схватил телефон так резко, что едва не уронил его на пол. Он все еще помнил номер телефона — не потому, что действительно хотел сохранить, а потому, что так и не смог заставить себя забыть.

Он набрал номер и, едва услышав знакомый голос, начал орать. Возможно, отец пытался что-то ответить, но Оливер не слушал. Он ругался всеми теми словами, которые за последние полгода услышал от Джиллиан и которые до этого момента ни разу не произносил, считая себя выше этого. Но он не был выше чего-либо. Он был одним из тех ничтожеств, которые попали в университет по протекции родителей, и ему было насрать.

Оливер привык думать, что все, что произошло с ним в детстве, имело какой-то смысл, что эти страдания сделали его крепче, научили работать на пределе возможностей, сделали более достойным, чем большинство людей. Но в университете его окружали талантливые люди, на которых никто никогда в жизни руку не поднимал. Он страдал не для какого-то особенного понимания жизни, он просто страдал.

В этом не было никакой необходимости. И никакого смысла.

Когда отец понял, что вставить в эту тираду ничего не сможет, он отключился. Услышав гудки, Оливер размахнулся и запустил телефон в стену. Тот с громким хлопком разлетелся на куски. Старый уже, туда ему и дорога.

Несколько секунд спустя Оливер понял самое страшное — отец добился чего хотел. Теперь, что бы Оливер ни сделал дальше — останется, переведется, бросит университет, — эта мысль уже никуда не денется.

Ничего из того, во что он вкладывался последние несколько лет, не было его заслугой.

***

Ночь прошла отвратительно. Не в каком-то драматическом смысле — он не напился, не кидался на стены и даже не пытался снова позвонить отцу. Просто лежал на диване с открытыми глазами и смотрел в потолок, пока за окном постепенно светлело небо. Мысли крутились по кругу, изматывающе-одинаковые, будто мозг заело на одной и той же ошибке.

В какой-то момент он все-таки попытался закрыть глаза, но стоило сознанию хоть немного поплыть, как перед ним снова возникали строчки письма.

«Обеспечить положительное решение приемной комиссии».

Он уснул бы, только если бы мозги себе вышиб, но все еще был далек от столь радикальных методов борьбы с бессонницей. К утру Оливер чувствовал себя человеком, которого несколько раз переехал грузовик, но все же заставил себя надеть чистую рубашку и идти сдавать алгоритмы, последний экзамен перед каникулами.

Когда он вошел в аудиторию, внутри уже сидела примерно половина курса. Студенты нервно листали конспекты, повторяя сортировки и деревья поиска так сосредоточенно, будто это могло спасти им жизнь. В воздухе стоял знакомый запах кофе, перегретых ноутбуков и стресса.

Раньше это ощущалось приятно, но теперь что-то явно изменилось. Во время экзаменов Оливер обычно чувствовал себя уверенно. Здесь все было честно: либо ты знаешь материал, либо нет. Никакого социального шума, никакой необходимости нравиться людям. Только задача и решение.

Теперь, проходя между рядами столов, он вдруг поймал себя на совершенно новом ощущении: будто все вокруг смотрят на него и видят фальшивку. Не студента, который по праву может здесь находиться, а подделку. Человека, которого сюда протащили за руку. Ну, то есть примерно так, как он на всех остальных смотрел...

Он сел на свое место и машинально достал ручку. Им предстоял всего лишь текст с несколькими задачами, ничего сложного. Его можно было и онлайн провести, но преподаватели предпочитали следить за студентами в аудитории, как будто это когда-то кого-то от жульничества останавливало. Пальцы двигались автоматически, тело продолжало жить отдельно от головы.

Где-то через ряд сидела Амина Хасан, она подняла взгляд от своей копии ровно в тот момент, когда Оливер посмотрел в ее сторону и застыла. Амина вообще редко выглядела дружелюбной. У нее большую часть времени было лицо человека, который заранее устал от людей и предпочел бы провести остаток жизни в компании компилятора. Но сейчас в ее взгляде читалось что-то настолько тяжелое и холодное, что Оливер невольно замер.

Она смотрела так, будто всерьез рассматривала возможность его убийства. Оливер не мог понять, это ее обычное выражение лица или она уже в курсе свежих подробностей его личной жизни. Равновероятно и то, и другое. Может он не слишком хорошо понимал, что значит иметь друзей, но примерно представлял, как это работает.

Амина медленно отвела взгляд и снова уткнулась в свой тест.

Оливер заставил себя не думать об этом, сейчас у него была задача попроще: продержаться ближайшие несколько часов и не развалиться прямо посреди экзамена. Он опустил глаза на лист и почувствовал странную пустоту: он знал ответы. Все или почти все.

Некоторые задачи вообще выглядели смехотворно простыми. Балансировка деревьев, хэш-таблицы, жадные алгоритмы — стандартный набор, который он мог решить даже после суток без сна. И он решал, строка за строкой: аккуратно, быстро и правильно, как всегда.

Только впервые в жизни это не приносило никакого удовлетворения. Обычно где-то внутри всегда возникало тихое, холодное чувство превосходства, уверенность в том, что он справляется лучше большинства людей вокруг. Только на этом ощущении он и жил последние несколько лет.

Теперь же каждая правильно решенная задача казалась бессмысленной. Ну и что с того, что он получит максимальный балл — что это докажет? Что он умный?

Отец никогда этого не отрицал, он просто сделал очевидным то, что одного ума недостаточно.

И именно эта деталь уничтожала все остальное.

Оливер потер переносицу и заставил себя вернуться к задаче. Концентрироваться становилось все труднее. Голова гудела от недосыпа, а внутри поселилось мерзкое ощущение искусственности происходящего. Будто декорации его жизни сменились так быстро, что он не успел заметить и теперь то и дело натыкался на незнакомые углы конструкций.

Когда экзамен закончился, аудитория зашевелилась почти одновременно. Студенты начали шумно выдыхать, переговариваться, осторожно обсуждали задачи еще до того, как выйти за дверь. Оливер собирал вещи медленно, почти механически и, подняв голову, случайно встретился взглядом с Прией. Она смотрела на него точно так же, как Амина. Без любопытства или неловкости, без желания что-то выяснить. Просто с мрачным, глубоким разочарованием. Как смотрят на человека, который сделал больно тому, кого ты любишь.

Оливер отвел взгляд первым.

Конечно, они знают.

Они же друзья.

***

Наступление лета он пропустил, слишком много работал и слишком редко выходил из дома. Сначала за окном стало больше света: солнце задерживалось над Бостоном все дольше, растягивая по стенам квартиры бледные прямоугольники. Потом начали исчезать студенты. Из окна кухни Оливер видел, как пустеют улицы, как редеют толпы у автобусных остановок и кофеен, как вечерний поток людей постепенно сменяется туристами и офисными сотрудниками в легких рубашках. Даже шум города изменился — стал более ленивым, вязким, будто раскаленный воздух замедлял вообще все вокруг.

Он работал больше, чем собирался. Брал дополнительные задания, засиживался допоздна, соглашался на любые задачи, лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями. Днем все было еще терпимо: инструкции, цифры, чужие вопросы, необходимость что-то делать руками. Но ночью, когда о необходимости отдыхать уже ныло все тело, тишина снова наваливалась сверху тяжелой плитой.

Письмо отца все еще лежало в ящике стола. Оливер несколько раз пытался выбросить его, но каждый раз ловил себя на том, что просто перекладывает конверт с места на место. Сам текст, вежливый и безупречно-спокойный, он уже выучил наизусть. Связи в приемной комиссии... забота о будущем сына....

Оливер не мог перестать думать о том, насколько сильно вся его жизнь в последнее время держалась на одном-единственном убеждении: я здесь потому, что заслужил. Не потому, что он был счастливее остальных или удачливее. Не потому, что у него были деньги, связи или родители, способные позвонить нужным людям. А потому, что он оказался лучше. Умнее. Упрямее. Был готов работать больше всех остальных.

Это было единственное, что у него было, чтобы жить и двигаться дальше. И теперь выяснилось, что даже это ему бросили как милостыню.

Некоторое время Оливер пытался убедить себя, что ничего не изменилось. Он все равно сдавал экзамены сам. Сам не спал ночами. Сам тянул учебу. Его никто не протаскивал через алгоритмы, матанализ или программирование. Но стоило этой мысли оформиться, как следом приходила другая: да, только дверь тебе открыли заранее.

И руки опускались снова.

Он несколько раз доходил до мысли бросить университет. Серьезно, по-настоящему. Просто уйти или перевестись куда-нибудь еще. Начать сначала в месте, куда он поступит сам.

А потом включался здравый смысл.

У него был кредит. Два законченных курса. Работа. Виза, завязанная на учебу. И даже если бы он ушел сейчас, это ничего бы не исправило. Отец позволил Оливеру выстроить жизнь, привыкнуть к ней, обрасти обязательствами, людьми, планами — а потом дернул поводок, просто чтобы напомнить: я все еще могу дотянуться.

И хуже всего то, что это сработало.

Он скучал по Джиллиан так сильно, что временами это ощущалось почти физически. Особенно по вечерам, когда квартира становилась слишком тихой. Никто не сидел за кухонной стойкой с планшетом, не спорил с ним о пустяках, не рассказывал смешных историй, пока он готовит. Никто не разбрасывал вещи так, что это почему-то совершенно не раздражало.

Несколько раз он ловил себя на желании написать ей что-нибудь совершенно бессмысленное: увидел знакомого на улице, услышал дурацкую шутку, наткнулся в сети на статью про очередной инженерный провал, которая бы ее рассмешила.

Но каждый раз он останавливался раньше, чем успевал открыть чат.

Потому что проблема была не в том, что он сорвался. Проблема была в том, что сказал ровно то, что думал.

Он мог бы попросить прощения, и она наверняка простила бы его, у нее достаточно большой кредит доверия к миру, чтобы позволить себе такой риск. Но если они снова сойдутся, все повторится снова рано или поздно. Какая-нибудь поездка, которую он не может себе позволить, разговор с ее отцом, в котором она не выбирает слова и смеется над грубоватыми шутками, возможности, которые для нее естественны, а для него выглядят как издевательство.

Все это с большой вероятностью приведет к вспышкам раздражения, которое он не сможет контролировать бесконечно.

Нет, лучше оставить все как есть. Это хотя бы честно.

К тому же, если бы он действительно был для нее настолько важен, разве она не попыталась бы что-нибудь сделать?

Он не ждал, что она станет оправдываться или извиняться, не после того, что он вывалил на нее в тот вечер. Но между тем разговором и окончательным исчезновением существовало множество других возможностей: она могла написать, позвонить, наорать на него лично, попытаться договориться... Но она просто ушла и не вернулась.

И, если подумать, то это нормально, даже разумно. Любой человек на ее месте сделал бы то же самое. Она не была обязана спасать его от него самого всю жизнь, как и бесконечно разбирать завалы в чужой голове только потому, что однажды влюбилась.

Но где-то глубоко внутри жила другая, гораздо менее достойная мысль: она просто не видела смысла бороться, он никогда не был для нее настолько важен.

Эта мысль была унизительной, и все же Оливер возвращался к ней с каким-то болезненным упорством. Потому что если она правда не пыталась его вернуть, значит, дело было не только в его словах. Значит, существовал предел, за которым даже она переставала считать человека стоящим усилий.

Он просто нашел этот предел раньше, чем ожидал.

Глава 16

Он планировал работать все лето, этим он и занимался. Работа прекрасно выполнялась из дома, прогулка до магазина за продуктами занимала менее часа и была необходима только раз в неделю, новый телефон он купил четыре дня назад, других поводов выходить у него не было. Большую часть дня он проводил за ноутбуком, переключаясь между рабочими задачами и собственными проектами, а вечером автоматически переносил его с рабочего стола в комнате к кухонной стойке и включал что-нибудь для фона, чтобы не ужинать в тишине, будто такая незначительная смена декораций могла обмануть мозг и создать иллюзию разнообразия.

Медленно и очень неохотно он пришел к мысли, от которой несколько недель упорно отгораживался: Джиллиан больше нет рядом. Он больше не просыпался от того, что она поворачивается во сне, не слушал ее болтовню во время готовки, не получал среди дня случайные сообщения про очередную катастрофу, устроенную ее друзьями.

Когда-то ему казалось, что потеря всего этого станет катастрофой такого масштаба, после которой жизнь просто перестанет иметь смысл. Он слишком хорошо помнил, как боялся подпускать ее к себе именно из-за этого. Если позволить человеку стать настолько важным, думал он, его уход превратится в конец света.

Но мир не рухнул и на этот раз.

Оливер продолжал просыпаться по утрам, делать свою работу, оплачивать счета, готовить еду, поддерживать порядок в квартире. Мир вокруг жил своей жизнью, не подозревая о том, что внутри него что-то сломалось.

От этого не становилось легче, но между болью и катастрофой существовала огромная разница. И сейчас, сидя за работой, Оливер впервые по-настоящему это почувствовал. Оказалось, что жизнь работает иначе. Она не закончилась, она просто стала... хуже. Значительно хуже, если уж быть честным — тише, скучнее, холоднее. Иногда настолько, что хотелось выть.

Но это не конец света и он это переживет.

В какой-то момент он поймал себя на том, что уже минут десять смотрит не на код, а в окно мессенджера. Там уже несколько недель не происходило ничего интересного: рабочие переписки, реклама, которую лень блокировать, сообщение из банка о состоянии счета... поэтому когда он вернулся к работе и в какой-то момент в правом нижнем углу экрана появилось всплывающее окно сообщения с коротким вопросом: «Шахматы завтра?» это оказалось для него полнейшей неожиданностью.

Оливер прекрасно помнил, как обменивался с Ченом контактами, не в последнюю очередь потому, что это было чертовски неловко, просто не думал, что парень захочет с ним снова общаться. Джил тогда сказала ему имя заранее, но на тот момент Оливер не считал его достаточно важным, чтобы сделать над собой малейшее интеллектуальное усилие и запомнить его. Но даже если бы он попытался, результат был не гарантирован. В конце концов, насколько он знал, с первого раза с этой задачей не справлялся никто.

Так что ему пришлось переспросить и пережить несколько долгих секунд, пока парень смотрел на него взглядом человека, давно и окончательного разочарованного в западной цивилизации, а затем вздохнул и сказал: «Напиши „Чен“».

Оливер ответил что придет быстрее, чем успел обдумать, почему вообще соглашается. Только через несколько минут до него дошло, что дело вообще не в любви к шахматам. Он откинулся на спинку стула и потер переносицу. Не нужен ему никто, он отлично справляется, просто... нужно же какое-то разнообразие в жизни иногда.

Чен предложил встретиться в одном из старых парков недалеко от кампуса. Летом парк выглядел совсем иначе, чем во время учебного года. Широкие дорожки скрывались под тенью старых деревьев, между которыми лениво тянулся теплый воздух, пахнущий нагретой травой и пылью. На газонах лежали пледы, кто-то просто спал прямо на солнце, подростки играли во фрисби, а под кронами вязов и кленов стояли тяжелые каменные столы с шахматными досками, вмонтированными в землю еще до рождения большинства посетителей парка.

Чен уже ждал его там. Он сидел, забравшись на скамейку с ногами, в своем неизменном огромном худи, которое выглядело неуместно даже по меркам прохладной весны, не говоря уже о разгаре лета. Увидев Оливера, он кивнул так, словно они договорились встретиться пять минут назад, и достал из сумки настоящую деревянную доску с фигурами. Очевидно, за последние несколько недель на него снизошло благодатное смирение относительно уровня его навыков программирования и продолжать мучиться с приложениями он был не намерен.

— Ты опоздал на три минуты.

— Ты пригласил меня в шахматы поиграть или запускать космический корабль?

Проворчав что-то о том, что было бы, вообще-то, неплохо, просто это немного не его специальность, Чен расставил фигуры и предложил Оливеру выбрать цвет, тот сделал ход белыми и некоторое время они просто играли молча. Чен задал единственный вопрос примерно в середине партии.

— Ты в норме?

Оливер сглотнул, вот без чего был он прекрасно обошелся, так это без душеспасительных бесед.

— Я в норме.

И это правда, он в норме, просто... эта норма прошлого года, устаревшая, и он в нее не помещается. Он включает подкасты во время готовки, уговаривая себя, что это полезно, но на самом деле он просто не выносит тишину. Он купил новый смартфон в торговом центре, предварительно по пять раз обойдя все точки продажи телефонов и доведя продавцов до нервного тика просто потому, что не хотел возвращаться домой. И он согласился прийти на встречу с Ченом просто потому, что не мог больше быть один.

Чен кивнул и больше к этой теме не возвращался. Они сыграли одну партию, потом вторую. Время от времени обсуждали дебюты, спорили о странных решениях или отвлекались на проходящих мимо людей. Один раз Чен минут десять жаловался на новый баг в своем шахматном приложении, из-за которого ладья каким-то образом проходила сквозь прочие фигуры, а потом крашила все приложение к чертям собачьим. Оливер тактично отмалчивался: тут не поможет совет, тут нужно два полных курса по программированию, и выдавать их в сжатые сроки за лето он не собирался.

Разговор оставался удивительно поверхностным. И, возможно, именно поэтому выдерживать его было так легко.

Когда солнце начало опускаться к горизонту, парк постепенно изменился. Длинные тени растянулись через дорожки, жара отступила, а шум города сделался мягче и дальше. Где-то неподалеку смеялись дети, над газонами кружили птицы, а ветер время от времени шелестел листвой над их головами. После завершения третьей партии, Чен потянулся, хрустнув суставами, поблагодарил за кампанию и начал собираться домой.

Глядя на то, как он собирает сумку и отлично осознавая, что еще минута и он уйдет, Оливер глубоко вздохнул несколько раз, а затем все же спросил:

— Когда она спрашивала у вас, стоит ли вообще со мной связываться... Кто из вас шестерых сказал ей, что стоит?

Чен как раз складывал шахматы в рюкзак и от неожиданности даже замер на секунду.

— Она не спрашивала, — ответил он, развернувшись и удивленно подняв брови. — Это типа... очень личное решение.

— Но... — Оливер нахмурился.

Но она же сама говорила. Кто-то сказал ей, что риск оправдан, кто-то сказал: «...все проекты рискованные. Всегда есть шанс найти всё, о чём мечтал, а через пять лет всё потерять. Это не причина ничего не делать».

Он до сих пор помнил тот разговор почти дословно, а еще тот, другой, когда выяснилось, что у нее нет матери.

«Она умерла, когда мне было четыре».

О Господи.

Конечно это был не Чен, и не Ноа, и не Прия и вообще не кто-то из них. У Джиллиан есть только один друг, который относится к жизни достаточно безрассудно, чтобы искренне сказать: «Рискни».

Только один человек, который мог спокойно принять вероятность потери и всё равно посоветовать двигаться вперёд. И только один человек, чьему мнению она доверяла настолько, чтобы последовать этому совету.

Всё это время Оливер представлял себе совершенно другую картину: будто она приняла это решение после разговора с подружкой, где-то между покупкой кофе и просмотром рилсов. Но она отнеслась к этому максимально серьезно, она разговаривала о нем с отцом.

Оливер почувствовал, как где-то под ребрами возникает неприятное, почти болезненное чувство. Он говорил себе, что она ушла слишком легко, что он не значил для неё столько, сколько она значила для него, что если бы это было серьёзно, она бы боролась. Но сейчас вдруг стало трудно этому верить, потому что люди не обсуждают с родителями случайные увлечения, не спрашивают совета насчёт человека, который им безразличен.

Чен что-то сказал про следующую встречу, но Оливер почти не слушал. Он смотрел куда-то поверх деревьев, на медленно темнеющее летнее небо, и впервые за много недель ему пришла в голову мысль, от которой уже нельзя было просто отмахнуться.

Возможно, он ошибался не только насчёт себя. Возможно, он ошибался и насчёт неё тоже.

— Ты знаешь, где она живет?

— Я не в курсе, спроси Ноа, он бывал у них несколько раз. По какой-то причине он очень нравится ее отцу.

По какой такой, интересно, причине парень, который удерживает себя от противоправных действий только потому, что у него есть друзья, которые этого не одобряют, может нравиться ее отцу?

***

За несколько последних месяцев ничего не изменилось: дом Ноа Берштейна все еще был непригоден для жилья, только для воплощения чьих-то нездоровых амбиций в области архитектуры. У входа все еще торчали идеально подстриженные декоративные кусты, а за стеклянными дверями виднелось просторное лобби с мраморным полом. Раздражало даже журчание фонтана у дальней стены лобби и ослепительная белизна диванов. К огромному удивлению Оливера, его никто не остановил: либо охранная система абсолютно никуда не годилась, либо напротив была слишком хорошей и распознавала лица тех, кто однажды уже приходил.

Поднимаясь на лифте, Оливер молился, чтобы Ноа вообще был в городе, ему ничего не мешало свалить куда-нибудь из Бостона на каникулы. Но когда дверь квартиры открыла ухоженная женщина в платке и золотых украшениях, она улыбнулась и сказала, что сын дома и она его позовет.

Появившийся в холле несколькими секундами позже Ноа оправдывал все ожидания.

— Ма-ам, он мне не друг! — повернув голову в сторону огромной гостиной, крикнул он, голос заметался под потолками. Ноа понизил голос и прошипел: — Вали нахрен отсюда, ублюдок высокомерный.

— Ноа, я не...

— Никогда не смотрел на меня, как на дерьмо? — мгновенно ощетинился Ноа. — Никогда на остальных не смотрел, как на дерьмо?

Оливер моргнул раз, другой, это было определенно что-то новое. Неужели это всегда было так очевидно? То есть... для остальных может и нет, но Ноа чувствовал такие вещи по умолчанию. Остальные либо не обращали на это внимания, либо им было плевать, но Ноа... Ноа прожил под косыми взглядами слишком долго, чтобы их не замечать. Родители могли решить его проблемы со школьным руководством, просто забрасывая их деньгами, но не с такими же привилегированными школьниками, как он.

— ...не за этим пришел, — напряженно закончил он. — Мне нужно знать, где живет Джил.

Несколько секунд пошли в полной тишине, пока Ноа менял выражение лица с возмущенного на удивленное, а затем сосредоточенное. Он явно знал, что они расстались, но не знал, что с этим делать.

— Ты не пройдешь, — наконец медленно и с расстановкой произнес он, и продолжил только тогда, когда Оливер закатил глаза и стало ясно, что отсылка была верно расшифрована. — Я имею ввиду, там звонок с камерой, если тебя там не хотят видеть, а скорее всего не хотят, ты не пройдешь...

И еще до того, как Оливер успел сказать ему, что ему не нужны советы, только адрес, Ноа вдруг вздрогнул, просветлел лицом и задрал рукав свитера, чтобы посмотреть на свои навороченные часы. Долю секунды спустя, он крикнул матери, что берет машину и схватил ключи со стойки в холле.

— Поэтому лицом перед камерой поторгую я, — заявил он и выскочил в коридор мимо Оливера быстрее, чем тот повернуться успел.

Справедливости ради, Оливер заметил, что он подозрительно быстро изменил свое решение, но решил не задавать вопросов.

— Спа...

— Заткнись и не беси меня.

Ноа не разговаривал с ним всю дорогу. Не демонстративно, обиженно или не враждебно — просто не видел причин что-либо говорить. Он вел Теслу, положив одну руку на руль, другую на подлокотник, и следил за дорогой с тем спокойным сосредоточением, которое Оливер никогда не связал бы с его характером. Это было попросту странно, но люди, как оказалось, были гораздо сложнее первого впечатления о них.

Если бы год назад кто-нибудь попросил Оливера описать Ноа Берштейна, он бы сказал что-нибудь про хроническое недосыпание, кофеиновую зависимость и склонность к компьютерным преступлениям в образовательных целях, но точно не назвал бы его человеком осторожным. А между тем водил Ноа именно так.

Без резких перестроений, без попыток проскочить на желтый, без привычного для Бостона соревнования «кто последний затормозит перед перекрестком». Он заранее включал поворотники, держал дистанцию и пропускал пешеходов так дисциплинированно, словно сдавал экзамен по вождению. Оливер поймал себя на мысли, что Джеф со своими бесконечными шутками про «Ноа и его водительские права, полученные в дар от Сатаны на тринадцатый день рождения» был совершенно неправ.

Несколько раз Оливер пытался поблагодарить его за помощь, Ноа каждый раз пресекал резким движением головы или просто коротким тяжелым взглядом. За окнами постепенно менялся город: исчезли широкие улицы, стеклянные фасады офисов и современные жилые комплексы, их сменили старые дома, тенистые улицы, высокие деревья. Исторический центр Бостона выглядел так, будто кто-то старательно законсервировал кусок девятнадцатого века и только потом осторожно встроил в него немногочисленные признаки современности.

Когда Ноа наконец свернул на тихую улицу и припарковался у тротуара, Оливер некоторое время просто смотрел в окно. Дом Джиллиан оказался трехэтажным браунстоуном с узким фасадом и высокими окнами, обрамленными светлым камнем. Темно-зеленые ставни выглядели так аккуратно, будто их перекрашивали каждые несколько месяцев. К входной двери вела короткая лестница из серого гранита, по обе стороны которой стояли большие керамические кашпо с цветами.

Ничего кричащего: никаких позолоченных ворот, фонтанов или нелепой демонстрации богатства. Наоборот, дом выглядел старым, солидным и дорогим именно потому, что ему не нужно было никому ничего доказывать. На фоне соседних зданий он почти не выделялся, но стоило присмотреться чуть внимательнее, и становилось ясно, что каждый кирпич здесь стоит дороже квартиры Оливера.

Он медленно выдохнул. Ноа открыл дверь машины и выбрался наружу и Оливеру не оставалось ничего, кроме как последовать за ним. Пока они поднимались по ступеням к входу, ему становилось все более очевидно, что происходящее действительно очень плохая идея. Что он, черт возьми, собирается ей сказать?

Ноа нажал шестерку и решетку на интеркоме и Оливер предусмотрительно прижался спиной к двери, чтобы не попасть в поле обзора камеры. После характерного щелчка установления связи, Ноа лениво помахал в камеру рукой, дверь запищала и щелкнула замком. Оливер тут же потянул за ручку, повторить это все возможности у него не будет, Ноа ясно дал понять, что не станет подниматься вместе с ним.

— Ну, приятно было познакомиться, — криво улыбаясь, сказал Ноа и отступил от двери.

Оливер в ответ только фыркнул. Да не убьет она его. Если бы она могла, она бы это уже сделала.

Лестничная клетка браунстоуна была совсем не похожа на безликие подъезды современных жилых комплексов. За тяжелой входной дверью обнаружился узкий общий холл, который выглядел почти так же старомодно, как фасад дома. Пол был выложен потемневшей от времени мозаичной плиткой, стены украшала деревянная обшивка, а вдоль лестницы тянулись гладкие перила из темного дерева, отполированные руками нескольких поколений жильцов.

Оливер начал подниматься наверх, но с каждым пролетом это становилось все тяжелее.

Что он вообще собирается сказать?

«Привет, Джил. Помнишь, как я назвал тебя избалованной богатой девчонкой? Так вот, мне очень жаль, и это повторится, потому что я не знаю, как это прекратить».

Звучало просто великолепно.

Он остановился перед нужной дверью и несколько секунд просто смотрел на латунную табличку рядом со звонком. Вдохнул, выдохнул, нажал кнопку.

Дверь открылась и первой мыслью Оливера было то, что дверной проем вдруг каким-то образом стал меньше, второй — что Ноа Берштейн бесспорно заслужил большинство из тех проблем, которые заработал в школе.

Мужчина перед ним был огромным, не слишком высоким, но массивным. Широкие плечи заполняли почти все пространство дверного проема. Рыжеватая борода с заметной сединой закрывала половину лица, рукава черной футболки открывали татуировки, на воротом футболки на массивной шее они чернели тоже. Он выглядел именно так, как должен выглядеть человек, о котором Джиллиан однажды сказала: «Никто не превращается из владельца замшелого автосервиса в одного из самых богатых людей в городе по воле Божьей».

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Господи, Оливер ведь даже не знает, как его зовут. Он никогда не спрашивал! Это же совершенно незначительная деталь в жизни его девушки, которая не должна была ему никогда пригодиться!

— Пройдемся, — негромко проговорил мистер МакГинн и, опасливо заглянув в квартиру, тихо прикрыл за собой дверь, не взяв даже куртки. Видимо, идти он собирался куда-то очень недалеко.

Оливер почувствовал, как где-то глубоко внутри просыпается древний инстинкт самосохранения.

— Я вообще-то...

— Сначала ты поговоришь со мной.

В этот момент Оливер осознал, что первое впечатление о Ноа было абсолютно верным: редкостный, выдающийся, просто невероятный говнюк. Этот маленький засранец прекрасно знал, кто откроет дверь. Если не с той минуты, как на часы посмотрел, так с той, когда позвонил в интерком.

Глава 17

Первый учебный день оказался оскорбительно обычным: кампус снова наполнился людьми, перед маленькими киосками стояли очереди за кофе, кто-то уже жаловался на расписание или пытался вспомнить, где находится нужная аудитория. Казалось, лето вообще ничего не изменило.

Кроме одной вещи.

Когда Оливер вошел в аудиторию, Джиллиан сидела не там, где обычно сидит он. Она сидела со своими друзьями: с Ноа, который что-то показывал на экране ноутбука Чену, Прией, увлеченно спорившей о чем-то с Джефом, Аминой, которая выглядела так, будто с удовольствием пережила бы человечество.

Ожидаемо, но все равно обидно.

Оливер несколько секунд смотрел на эту компанию, после чего подошел и сел с краю. Что они ему сделают, в конце концов? Побьют? Он переживал вещи и похуже.

Разговор оборвался так резко, будто кто-то выдернул шнур из розетки. Чен уткнулся в телефон, Прия неожиданно заинтересовалась собственным ноутбуком, Ноа медленно перевел взгляд на потолок с видом человека, который только что поставил все свое состояние на весьма маловероятный исход. Джеф тоже замолчал и Оливер начал подозревать, что ставки были сделаны задолго до начала учебного года.

Это было настолько противоестественно, что Оливеру стало не по себе. За два года обучения он ни разу не видел, чтобы эта компания молчала дольше тридцати секунд подряд. Сейчас же преподаватель вошел в аудиторию, поприветствовал студентов, огласил план своего курса, начал лекцию и все это в гробовой, мать ее, тишине.

— Нам нужно поговорить, — тихо сказал он.

Джиллиан подняла глаза от тетради и посмотрела на него с раздражением.

— Я и в первый раз уловила суть.

Оливер поморщился. В этом он не сомневался, но...

Аудитория полна людей, минимум пятеро из которых напряженно ждут этого разговора, вот прямо настолько, чтобы заткнуться и слушать, чего с ними два года подряд не случалось. Пожалуй, объяснять все здесь — действительно плохая идея.

Ему оставалось только одно — пережить этот день.

Когда лекция закончилась, аудитория почти мгновенно пришла в движение. Студенты поднимались со своих мест, закрывали ноутбуки, переговаривались через проходы, договаривались встретиться за кофе или вместе дойти до следующего корпуса. Поток людей вынес Оливера и Джиллиан в широкий коридор, где было ничуть не тише. После летних каникул университет будто пытался наверстать все разговоры сразу: со всех сторон звучали приветствия, смех, обрывки историй...

Оливер огляделся — в таком шуме тоже не поговоришь.

Они прошли мимо стеклянных переговорных, где уже сидели студенты, мимо холла с мягкими диванами, но и там не осталось ни одного свободного угла. Лишь свернув в боковой коридор, где обычно проходили групповые занятия, Оливер наконец нашел незапертую аудиторию.

Комната была совсем небольшой, рассчитанной человек на шесть. Почти все пространство стен занимали старомодные грифельные доски, исписанные слоями формул, графов и матриц. Кто-то пытался стереть старые записи, но слабые серые следы уравнений все равно проступали сквозь свежие вычисления, так что казалось, будто математические доказательства здесь никогда не исчезали окончательно, а лишь наслаивались друг на друга. Единственное окно выходило во внутренний двор, где по дорожкам все еще текли потоки студентов.

Джиллиан вошла следом, дождалась, пока дверь за ними закроется, и, не присаживаясь, скрестила руки на груди.

— Ты катастрофически все усложняешь, — процедила она, не сводя с него взгляда. — Мог бы написать мне, или позвонить, или...

— Ты могла бы и не ответить, и... Я приходил к тебе домой, но дверь открыла не ты, — тихо ответил Оливер, с усилием отрывая взгляд от формул и оборачиваясь к ней.

Ему понадобилось еще полтора месяца, чтобы переварить тот разговор и решиться предпринять новую попытку.

Ее отца звали Лиам. Типичный падди — здоровенный, рыжий, громкоголосый, он ржал он над Оливером большую часть вечера, но дело вовсе не в этом.

«Как она такой выросла?»

«Как трава, подстригать только успевал».

Тогда эта фраза показалась бессмысленной, Оливер подумал даже, что этот ирландский гангстер над ним издевается.

Лиам не мог иметь в виду, что не занимался дочерью. Он явно вложился достаточно и продолжал делать это до сих пор. Просто одновременно он работал, встречался с женщинами, вляпывался в неприятности, жил собственной жизнью, а Джил... все это время просто находилась рядом. Она была частью этой жизни, но никогда не становилась единственным ее смыслом. Она никогда не была проектом, каким был для своих родителей Оливер.

Если бы она захотела стать художницей, а не инженером, Лиам легко согласился бы с этим, для него это было совершенно не важно. Ему, черт возьми, по большому счету было даже не важно, с кем она встречается, лишь бы парень опасности не представлял — и Оливер, судя по тому, что он все еще жив и здоров, по мнению Лиама не представлял опасности никакой. Надо полагать, мистер МакГинн хорошо разбирался в людях в этом плане.

И это то, что Джиллиан сама делала, когда встречалась с Оливером. Просто была рядом и занималась своей жизнью, вмешиваясь только тогда, когда считала, что ему грозит беда. Это то, что она знает о любви.

Джиллиан медленно нахмурилась.

— Ты... разговаривал с моим отцом? — спросила она уже совсем другим тоном.

Оливер удивленно поднял брови. Лиам ей ничего не рассказал? Как... неожиданно деликатно с его стороны. Хотя, честно говоря, Оливер и сам предпочел бы никогда не вспоминать этот крайне неловкий разговор и уж тем более никому о нем не рассказывать.

«Итак, ты англичанин», — произнес Лиам и это был не вопрос.

«Боже, храни Короля», — ответил Оливер, он всегда предпочитал быструю и безболезненную смерть медленной и мучительной.

Он невольно усмехнулся.

— Я предположил, что он любит тебя больше, чем ненавидит англичан, — сказал он, наконец подняв на нее взгляд. — Я был прав.

— Слова «личные границы» тебе о чем-нибудь говорят? — Джиллиан скрестила руки на груди и вопросительно посмотрела на него. В ее голосе все еще слышалось раздражение, хотя той ледяной злости, с которой она встретила его утром, уже не было.

Оливер коротко выдохнул и отвел взгляд к исписанной формулами доске, словно там было проще подобрать слова.

— Он знал, как я выгляжу, как меня зовут, какие у меня проблемы и почему ты не хочешь со мной разговаривать. — Он посмотрел на нее снова, на этот раз с вызовом. — Давай, расскажи мне о личных границах.

Джиллиан уже открыла рот, чтобы возразить, но так и не нашла подходящих слов. Видеть ее смущенной и виноватой — удовольствие редкое, и он предпочел бы его не испытывать, но раз уж она выложила своему отцу гораздо больше, чем нужно, пусть расплачивается.

Несколько секунд она просто смотрела на него, после чего обреченно вздохнула, подцепила ногой стул, со страшным скрипом выдвинула его из-под стола и села, сложив руки перед собой. Хорошо, она по крайней мере готова слушать.

— И... о чем именно вы говорили?

— Не то чтобы... конкретно о тебе, — Оливер чуть поморщился, вспоминать тот разговор было мучительно неловко. — Я просто хотел понять... как люди вроде тебя вообще получаются? Как... это сделано? — Джиллиан растерянно заморгала и Оливер снова усмехнулся — совсем слабо, больше самому себе. — Он сказал, нельзя сделать из ребенка того, кем ты хочешь его видеть. Можно только помочь ему вырасти тем, кто он есть.

На несколько секунд в комнате повисла тишина. Где-то в коридоре хлопнула дверь, за стеной послышались чьи-то голоса, но здесь, среди исписанных формулами досок, они будто звучали очень далеко. Джиллиан смотрела на него со странным выражением лица, в котором искреннее возмущение медленно уступало место какому-то иррациональному ужасу.

— Ты что... — медленно произнесла она, — обсуждал с моим отцом... стратегии воспитания детей?

Оказалось, этот ужас был вполне рациональным. Более чем.

— Нет! — Оливер так резко поднял голову, будто его поймали на месте преступления. — То есть... не в том смысле!

Джиллиан закрыла лицо ладонями и застонала, она медленно провела руками по лицу и обреченно покачала головой.

— Ну вот сам ему это и объясняй, раз уж вы спелись, — простонала она. — Боже, я в таком дерьме...

— Тут, наверное, уместнее было бы сказать «мы»?..

Она медленно опустила руки и несколько секунд просто смотрела на него, устало и внимательно, будто пыталась понять, изменилось ли за это лето хоть что-нибудь.

Она согласилась поговорить с ним вовсе не потому, что ей было все равно. Было бы все равно — она бы просто мимо прошла, как проходят мимо случайных знакомых. Она все еще любила его, он видел это слишком хорошо: в том, как терпеливо выслушивала все его нелепые объяснения, в том, что до сих пор злилась. Но любовь, как оказалось, совершенно не мешала ей помнить, насколько больно рядом с ним бывает.

Она тихо выдохнула и едва заметно покачала головой.

— Я не стану возвращаться к человеку, который считает меня... — она запнулась, подбирая слова. — Который считает, что я живу за чужой счет. Что я делаю хорошие вещи просто потому, что мне это ничего не стоит. Что мне не нужно справляться с трудностями, потому что всегда есть кому мне помочь. — В этих словах не было ни раздражения, ни злости. Только спокойная, почти печальная уверенность человека, который очень хотел бы согласиться, но уже знает, чем это закончится. — Что я встречалась с ним не потому, что любила, а потому что...

Оливер поджал губы. Она все запомнила, разумеется. Все, что усваивается с болью, запоминается хорошо.

Каждое слово возвращало его в тот вечер с пугающей точностью, словно ничего не изменилось. Будто он снова стоял в своей квартире с письмом в руке и с каким-то животным наслаждением бил по самому больному месту, которое только смог найти.

Оливер открыл рот, чтобы возразить, но не смог. Объяснение его поведению существовало и он знал его уже очень давно. Оно укладывалось в три слова: «Я завидую тебе», но внезапно оказалось, что произнести их труднее, чем когда-то сказать «Я люблю тебя».

Любовь делает человека уязвимым, зависть делает его жалким. Любовь означает, что другой стал для тебя слишком важен. Зависть означает, что ты сам ничтожен.

Стоило признать это вслух, и рушилась вся конструкция, на которой он держался последние годы. Все разговоры о принципах, справедливости, достоинстве, честно заработанном месте в университете, во что он все еще очень хотел верить — все это переставало быть объяснением и превращалось в защиту человека, который просто отчаянно хотел иметь то, что с самого начала было у другого.

Он всю жизнь убеждал себя, что превосходит людей вроде Джиллиан хотя бы потому, что ему пришлось труднее. Теперь должен был посмотреть ей в глаза и признать обратное.

Он хотел оказаться на ее месте, ему нужен был ее мир.

Оливер медленно вдохнул.

— Я завидую тебе, — выдохнул он. — Так сильно, что это невозможно терпеть. Я пытался, но я не могу перестать. Эта задача не имеет решения.

Джиллиан ничего не ответила.

Она просто смотрела на гладкую поверхность стола перед собой, слегка нахмурившись, словно пыталась совместить две несовместимые картины. Все это время ей казалось, что он презирает ее — теперь же эти же самые слова неожиданно выстроились совсем в другой порядок: «у меня ничего нет», «ошибки стоят мне слишком дорого», «никто не поможет мне».

— Вообще-то, оно элементарное, просто в замкнутой системе не работает, — она подняла на него взгляд и Оливер уставился на нее в ответ. Сообразив, что он не понимает, о чем речь, она пояснила: — Позволь людям помочь тебе, и у тебя будут люди, которые тебе помогут. Я, Чен, па...

— Нет! — выпалил он быстрее, чем успел подумать.

— Да что ты против него имеешь? — закатила глаза Джил, и вдруг стала удивительно похожа на себя прежнюю. — Он, судя по всему, от тебя без ума...

— Ничего. Вообще-то очень милый джентльмен, — сказал Оливер с совершенно серьезным лицом, хотя описание подходило Лиаму примерно так же, как медведю — балетная пачка. — Умный, трудолюбивый, упорный. В восемнадцать лет бросил все и переехал в другую страну. Это восхища...

Он осекся. Только сейчас до него дошло, что он перечисляет не только достоинства Лиама. Был еще один парень, который соответствовал описанию.

Восемнадцать лет. Другая страна. Тяжелая работа. Тяжелые потери. Упрямое движение вперед без всяких гарантий, что оно вообще к чему-нибудь приведет.

Он медленно поднял ошарашенный взгляд на Джиллиан. Именно таким она впервые его и увидела: не жертвой, не сломанным человеком, не тяжелым случаем, которого нужно спасать. Парнем, который делал невозможное просто потому, что другого выхода не существовало.

— ...ет, — тихо закончил он, уже совсем другим голосом.

— Ага, типа того, — фыркнула Джиллиан, явно довольная тем, что до него наконец дошел комплимент, сделанный в кофейне еще полгода назад.

Это были качества, которые она знала и любила, и этого оказалось достаточно. Может быть, не сразу. Но уж точно с первой чашки кофе. Это то, что эти люди называли смелостью — делать то, что ты хочешь из последних сил, что у тебя остались.

Он всегда им подходил.

***

Оливер стоял перед большим окном в коридоре и смотрел вниз, в мастерскую.

Под холодным белым светом ламп студенты в антистатических халатах работали за длинными рядами столов. Над паяльными станциями поднимались тонкие струйки дыма, вытяжки негромко гудели под потолком, а десятки уверенных движений сливались в один размеренный ритм. Кто-то припаивал резистор, придерживая его тонким пинцетом, кто-то проверял дорожки под увеличительной лампой, кто-то сосредоточенно изучал осциллограмму на экране прибора.

За прошедшие месяцы Оливер так и не научился разбираться в электронике. Он по-прежнему не смог бы отличить одну сложную плату от другой и понятия не имел, почему инженеры так трясутся над выбором флюса или припоя. Но размеренность этого процесса по-прежнему действовала почти гипнотически.

Впрочем, сегодня он пришел сюда вовсе не за этим.

Он машинально пробежался взглядом по мастерской и наткнулся на широкоплечую фигуру Джефа, который, склонившись над платой, что-то оживленно объяснял соседу, размахивая пинцетом в воздухе. Глядя на то, как парень предусмотрительно отклоняется назад, чтобы не получить инструментом в глаз, Оливер невольно усмехнулся. Наблюдать за Джефом безопасно только издалека.

Прошло несколько минут. Потом еще несколько.

Постепенно кто-то из студентов начал оглядываться в сторону окна. Сначала один. Затем второй. Девушка за ближайшим столом едва заметно нахмурилась и что-то сказала соседке, не отрываясь от работы. Та подняла голову, мельком посмотрела вверх и тоже перевела взгляд обратно на плату, однако плечами повела заметно напряженнее.

Еще через минуту один из парней демонстративно пересел так, чтобы сидеть к окну спиной.

Оливер только обреченно выдохнул. Некоторые вещи в этом мире, похоже, были вечны.

Внизу Джеф тоже почувствовал какие-то изменения в общем настроении. Он поднял голову, проследил за чужими взглядами и почти сразу заметил Оливера за стеклом. Весело махнув ему рукой, он тут же завертел головой, явно разыскивая Джиллиан, но ее не было, у нее сейчас другие занятия. Не обнаружив ее ни в коридоре, ни за окном, он недоуменно нахмурился и снова посмотрел на Оливера, теперь уже с выражением человека, столкнувшегося с задачей, в которой не хватает половины условий.

Он еще несколько минут постоял на месте, попытался вернуться к работе, потом что-то сказал сидевшим рядом ребятам, аккуратно положил паяльник на подставку, снял перчатки, и направился к выходу.

— Чувак, ты нервируешь людей, — проговорил Джеф, стягивая маску к подбородку. — Пожалей их, а? Иди отсюда.

Оливер перевел взгляд с него обратно на мастерскую, где студенты были крайне увлечены тем, чтобы не отвлекаться от работы и не смотреть наверх.

— Что-то я не слышал ни одной жалобы.

Джеф коротко фыркнул.

— Последний человек, который вышел тебя выгонять, оказался потом на полгода в твоей постели. Никто не готов так рисковать.

Оливер вопросительно поднял бровь.

— А ты, значит...

— А-а, — Джеф назидательно поднял указательный палец вверх. — Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответ.

Оливер закатил глаза. Время, когда его можно было всерьез сбить с толку чем-то подобным, давно прошло.

— Я хочу знать, нет ли у кого из вашей компании непереносимости лактозы или любой другой аллергии.

— Чего? — судя по выражению лица Джефа, Оливер ему только что картину мира сломал. И это при том, что именно Джеф обычно отвечает за заказ еды для вечеринок, и обращаться с этим к кому-то другому просто бессмысленно. Пришлось глубоко вздохнуть, набраться терпения и объяснить все по порядку.

Эпилог

— Эй, красавчик! — не отрывая взгляда от нового гостя, прокричал куда-то вглубь своей необъятной квартиры Ноа.

— Что? — Рафаэль тут же появился из-за угла гостиной и выражение его лица с любопытного мгновенно сменилось на кислое, как только он увидел Оливера. — Вот черт...

С горестным вздохом, который разжалобил бы и каменную стену, но никакого впечатления не произвел на Ноа Бертштейна, Рафаэль достал кошелек и вытянул оттуда сотню. Сотню! В прошлый раз это была двадцатка.

— Повышение котировок в пять раз? — осторожно переступая порог так, чтобы не споткнуться, неся перед собой шесть коробок с пиццей, проворчал Оливер. — Вам не кажется, что вы должны начислять мне проценты с прибыли от этого тотализатора?

— Я скорее съем стряпню Прии, — протянул Ноа, возвращаясь в гостиную со своей добычей.

— Он обожает стряпню Прии, — наклонившись к плечу Оливера, сообщил Джеф.

— А, так вот кто ее ест.

Чтобы подпортить триумф хозяину вечера, Оливер мог бы рассказать Рафаэлю, что Ноа приложил к его появлению здесь совершенно определенные усилия, но не стал этого делать. Пусть Ноа никогда не играл честно, но он играл на его стороне. Он хорошо знал Лиама и мог предположить, что Оливеру не угрожает ничего опаснее пинка под зад, и то только в том случае, если тот как-то неуважительно отзовётся о Джил в разговоре с ее отцом, чего Оливер никогда бы не сделал, потому что у него есть мозги о наличии которых Ноа, чисто гипотетически, тоже мог догадываться.

Джиллиан сидела на диване с девчонками, и они все смотрели в экран телефона Амины так, будто от этого зависела чья-то жизнь. На экране какой-то бодрый лайфхакер из ТикТока уверял, то телефон начнет заряжаться быстрее, если... перевернуть USB-кабель. Компания взорвалась негодованием.

— О, Брахмапутра! — взвыла Прия так, будто кто-то уронил ей на ногу чугунную балку.

— Удалите интернет! — взмолилась Джиллиан, запуская пальцы в копну рыжих волос.

Более или менее невозмутимой удалось остаться только Амине, она в целом никогда не была склонна к излишней эмоциональности.

— Да ладно вам, — попыталась успокоить она подруг, — он это специально для накрутки комментов, он не может на самом деле думать, что электричество... — она не справилась с собой и все-таки скривилась, — не знает, куда течь?

Джиллиан подняла голову, явно для того, чтобы поделиться этой дичью еще с кем-то, но заметила Оливера и явно забыла, что собиралась делать. Они поговорили в понедельник, но прошла почти неделя и все это время она относилась к нему... с осторожностью. Если у нее и был какой-то кредит доверия к миру в целом и к нему в частности, Оливер явно разделался с ним за раз и теперь нужно было какое-то время, чтобы накопить новый. Так что он просто собирался находиться поблизости все это время. И еще, может быть, совсем немного, он скучал по остальным.

— Оу, — сказала Джил, а затем перевела ошарашенный взгляд на коробки с пиццей. — Оу, вау...

Оливер вздохнул и поставил коробки на стол. Да, это пицца. Да, у него появилось время на жизнь. Оно у него вообще всегда было, просто он распределял его по другому, что тут такого?

— Тут есть одна с беконом и грибами, — сказал он, когда она подошла ближе.

— Должно быть полторы.

— Ты столько не съешь за один раз, — напомнил он и, немного подумав, добавил: — Если хочешь стребовать весь долг, придется сходить еще куда-нибудь.

На это она ничего не ответила, просто взяла пару кусков и вернулась к девчонкам. Оливер тоже не стал торчать около пиццы, а повернулся к Чену, который уже подпрыгивал на диване, перебирая приложения. Оливер не сомневался, что его ждет очень долгий и подробный экскурс в то, чем именно каждое из них так плохо и почему нужно написать собственное.

Впрочем, как только наименьшее из зол было выбрано и они начали играть, Чен замолчал. Он почти не комментировал ходы, лишь изредка задумчиво постукивал пальцем по краю планшета. За соседними столами кто-то спорил о выборе персонажей, Ноа громко убеждал Джефа, что вероятность выпадения нужного предмета «не может быть настолько мала!», а Джиллиан с девчонками уже переключились с научной борьбы с тиктокерами на какую-то настольную игру. Никто не обращал на них с Ченом внимания и это было прекрасно.

Последние несколько ходов Оливер уже понимал, чем все закончится. Он попытался найти спасение, пожертвовал ладью, потом пешку, но лишь отсрочил неизбежное на пару минут.

— Мат, — сказал Чен, переставив ферзя в последний раз и посмотрел на Оливера.

Тот несколько секунд смотрел на доску, потом негромко усмехнулся, поднял руки в примирительном жесте и откинулся на спинку дивана.

— Ладно. Ты меня уничтожил.

Чен моргнул, словно ожидал совсем другой реакции, но все же вежливо подтвердил:

— Да, наверное.

— Не наверное, а абсолютно точно.

Спустя пару минут, когда Чен объявил перерыв и отправился на кухню за кофе, Оливер понял причину этой странной заминки. Он и сам ожидал привычного укола раздражения, желания немедленно потребовать реванш, найти оправдание, объяснить самому себе, почему проиграл и что нужно сделать, чтобы этого не повторилось, но ничего подобного не произошло.

Он действительно пропустил пару хороших возможностей для атаки, Чен действительно оказался внимательнее, и оба эти факта прекрасно могли существовать одновременно, не превращаясь в приговор.

Оливер тоже поднялся с места, вышел на балкон и осторожно прикрыл за собой раздвижную дверь. Вечерний воздух оказался неожиданно прохладным после квартиры, полной голосов, резкой музыки из компьютерных игр и смеха. Он подошел к самому краю широкого балкона и оперся ладонями о стеклянное ограждение.

Бостон расстилался внизу россыпью желтых и белых огней. Где-то далеко по реке Чарльз медленно скользили прогулочные катера, их отражения длинными полосами дрожали на темной воде. По мостам непрерывным потоком двигались машины, а за ними поднимались знакомые силуэты стеклянных башен, в окнах которых еще горел свет. Город не собирался ложиться спать, впереди выходные.

За его спиной тихо скрипнула дверь, но он не обернулся.

Джиллиан встала рядом, она тоже положила ладони на перила и некоторое время молча смотрела вперед, словно подбирая слова. Рыжие волосы слегка шевелил ветер, и она машинально убрала выбившуюся прядь за ухо.

— Прости, — наконец тихо сказала она. — Я не должна была тогда давить. Я просто... испугалась.

Оливер устало потер переносицу и криво усмехнулся, не отрывая взгляда от города.

— Мы можем просто забыть об этом?

Джиллиан повернула голову, внимательно посмотрела на него, потом едва заметно кивнула.

— Окей.

Конечно, они не смогут. Он не сможет точно.

Некоторые вещи не исчезают только потому, что о них перестают говорить. Они становятся частью тебя, как старые шрамы: больше не болят, но никогда не сходят до конца.

Несколько секунд они молчали. Где-то внизу завыла сирена, почти сразу растворившись в городском шуме.

— Он написал, что устроил мне поступление по знакомству, — негромко произнес Оливер.

— Это ложь, — она даже не задумалась над ответом.

Он наконец повернулся к ней.

— Ты этого не знаешь.

— Потому что этого невозможно доказать. Никто из приемной комиссии не скажет: «Да, знаете, я был необъективен, потому что меня попросили», — передразнила она, а потом вдруг снова стала серьезной. — Я не юрист, но презумпцию невиновности не дураки придумали.

Оливер тихо выдохнул и снова перевел взгляд на огни города.

Когда-то этот ответ его бы не устроил. Он продолжил бы спорить, цепляясь за малейшую возможность доказать собственную правоту или окончательно убедиться в обратном. Теперь ему вдруг стало ясно, что никакого окончательного ответа он, скорее всего, не получит никогда.

— Это... уже не важно, наверное, — сказал он после долгой паузы. — Я уже здесь. Какая разница, по какой причине?

Джиллиан чуть придвинулась ближе, так что их локти почти соприкоснулись, и снова посмотрела на город. Ветер донес с улицы запах реки и нагретого за день камня. Где-то за спиной снова раздался смех друзей, приглушенный закрытой дверью.

Мир продолжал жить своей жизнью и впервые за долгое время Оливер чувствовал, что ему совершенно не обязательно бороться с ним каждую минуту.