Плохие девчонки/Конкурс неприятностей
ПЛОХИЕ ДЕВЧОНКИ Пролог.
Gute Madchen kommen in den Himmel, bose uberall hin
Ute Erhardt**
Пролог. Ночная погоня
Желтый свет фар несся по черному асфальту дороги. Легко проскальзывая над ямами и колдобинами, конусы света летели все дальше, все быстрее, словно рассчитывая удрать от гонящейся за ними здоровенной фуры с прицепом. Но рычащая, как динозавр, фура ломилась следом, рассекая лобовым стеклом еще горячий после раскаленного дня, пропахший пылью воздух, и свет снова мчался все вперед и вперед…
В кабине фуры, пропитанной жарой, бензином и потом до такой степени, что даже ночная прохлада не могла разогнать застоявшиеся запахи, сидели двое.
- За нами! – высовывая круглую, как футбольный мяч, коротко стриженную башку в окошко, прокричал подпрыгивающий на пассажирском сидении здоровяк. – Вот голову на отруб, за нами они тянутся! А ты говоришь: случайность, случайность! – в его голосе звучали истерично-визгливые нотки, плохо совместимые с пудовыми кулачищами и накачанным бычьим загривком.
- Нагонят – отрубят. – буркнул пригнувшийся к рулю водитель – мелкий, худой и жилистый, похожий на злого шершня – и бросил обеспокоенный взгляд в зеркальце бокового вида. Метрах в ста позади фуры, не приближаясь, но и не удаляясь, тоже светились чьи-то фары.
- Навели-ии! – взвыл здоровяк, и затряс вислыми, как у бульдога, щеками. Пальцы толщиной с железный лом, способные запросто перегнуть подкову, начали нервно ощипывать подвернувшуюся под руку бумагу. – Говорю тебе, сдал нас кто-то, сдал! – врывающийся в приоткрытое окно встречный ветер закружил по кабине мелкое бумажное конфетти.
- Путевой лист не рви, придурок! – заорал водила, не без труда отнимая лист у нервного пассажира. – Послал же бог напарничка! – разглядывая истерзанный бумажный край, рявкнул он. – Что я теперь ментам показывать буду, если остановят – эту вот аппликацию художественную?
- А… А может и к лучшему? – снова выглядывая в окно, чтоб в очередной раз полюбоваться на преследующий их назойливый свет фар, пробормотал здоровяк. – Пусть бы нас менты остановили, а? Может, менты, они получше будут, чем вот эти, которые за нами все едут и едут, а? Чего им от нас надо-то? – физиономия здоровяка сморщилась, как у готового заплакать ребенка.
- Заткнись! – рявкнул щуплый водила и на мгновение оторвав руку от баранки, стукнул здоровяка в плечо костистым кулаком. Здоровяк только дернулся и потер ушибленное место. – Менты ему понадобились! Забыл, что у нас в прицепе? – щуплый снова поглядел в боковое зеркальце – свет фар прыгал над дорогой позади них – далеко, но неотвязно. – Едут себе и едут, дорога общая! – сказал он, но в голосе у него прозвучали неуверенные нотки.
- А чего ночью? – мгновенно уловивший эту неуверенность, прохныкал здоровяк.
- Потому что Крым! – снова рявкнул щуплый. – Жара днем такая, что шкура слазит! Умные люди вообще по ночи едут, чтоб утром уже на пляже кукурузу трескать!
- А ты вот прибавь скорость, прибавь! Вот посмотришь! Прибавь, прибавь! – визгливым тоном скандальной жены потребовал здоровяк.
Щуплый демонстративно передернул плечами, но послушался. Тяжелая фура глухо рыкнула, выпуская из выхлопной трубы струю черного дыма и с торжествующим ревом рванула вперед.
Огни позади мигнули, начали стремительно отдалятся и наконец пропали совсем.
- Ну вот, захотели – и оторвались, а ты боялся… Такой здоровый, а такой трусливый! - протянул щуплый водила, старательно скрывая за насмешкой нахлынувшее облегчение. Вот завел его это трусло несчастное – из-за самой обычной машины аж майка на спине вся мокрая!
Он снова покосился в боковое зеркальце… Над темной дорогой всплыл призрачный золотистый свет… а потом зловещие круглые глаза фар вынырнули из глубины ночи, рванули вперед… и снова зависли в ста метрах позади. Точно заняли свое законное место.
- Видел? Видел? – взвизгнул выглядывающий из окна здоровяк.
- Да сядь ты! – злобно рявкнул водила, дергая напарника за брючный ремень, и заставляя плюхнуться на сидение. – И пристегнись! Не фиг тут всяким за нами кататься… – пробормотал он, утапливая педаль газа в пол. Мелко вибрируя, словно ей передалась нервозность седоков, фура неслась вперед, наматывая на громадные колеса километры старой дороги.
Огни фар снова на мгновение отдалились – и тут же вернулись обратно, как притянутые на невидимой веревке. Пару раз моргнули, будто издеваясь.
- Ах вы так? Л-ладно… Посмотрим… - сквозь зубы процедил щуплый, не отрывая глаз от мерцающих желтых точек в зеркальце бокового вида. Стрелка спидометра медленно заползла за красную черту и неуклонно ползла дальше.
Рвущийся в кабину ветер превратился в ураган. Мелькающая за окном плоская, как стол, обожженная дневным солнцем равнина превратилась в размытые завихрения тьмы. Фура летела сквозь ночь.
- Ты что делаешь? Перевернемся! – болтаясь на ремне безопасности, как куль с мукой, истошно завопил здоровяк.
- Ничё… - хищно припадая к баранке процедил щуплый.
Рыскающие по дороге фары выхватили из мрака здоровенную, как Великий Каньон, колдобину. Они заорали разом – водила, здоровяк, и кажется, фура тоже.
- Стой, стой, ненормальный, угробишь нас! – и захлебывающийся от ужаса здоровяк вцепился в щуплого водилу.
- А ну пошел! – гаркнул водила, и съездил приятеля по лицу – губы у того лопнули, как переспелые вишни. Обливаясь кровью здоровяк откинулся на сидение…
Фура взлетела в воздух, словно над дорогой возникла зона невесомости…
- И-и-и-и! – под тонкий поросячий визг здоровяка машина перемахнула колдобину. Колеса шарахнулись об асфальт, водилу и здоровяка подбросило на сидениях, приложив макушками об потолок кабины, челюсти звучно щелкнули, - А-а-а! – здоровяк заорал снова.
Фары преследователей снова дернулись и отдалились.
- Вот так вас! – не обращая внимания на вопли напарника торжествующе расхохотался щуплый водила и высунувшись в окно, продемонстрировал тающим позади желтым огням неприлично оттопыренный средний палец.
- Дзинь! – зеркальце бокового вида разлетелось вдребезги.
- Что за… - ошалело начал щуплый водила и… - А-а-а! – тоже заорал он, глядя на свой кровоточащий палец. – Да они ж стреляют! Стреляют они в нас! – не хуже напарника завопил он.
- Спереди! – от нового вопля здоровяка задрожала кабина… и в лобовом стекле вдруг возник квадратный зад неторопливо чухающего впереди автобуса. Здоровяк вцепился в руль.
- А-а-а! – теперь уже орали оба – здоровяк и щуплый.
Чиркнув фарой по кузову автобуса, фура проскочила мимо. Что-то оторвалось с металлическим лязгом, грохотнуло под колесами, ударилось в днище и унеслось назад… Фура мчалась дальше – в смутном свете ночных лампочек здоровяк успел разглядеть перекошенные от ужаса лица пассажиров автобуса. Болтающийся сзади прицеп медленно поплыл к обочине… С хрустом врезался в низенькое ограждение… И поплыл обратно.
Раздался дикий визг протекторов – водитель автобуса отчаянно тормозил… Удар металла о металл…
Бешено матерясь, водила закрутил баранку, выравнивая свою фуру на дороге. Прицеп рыскнул вправо… влево… и наконец выровнялся. Не сговариваясь, здоровяк и водила высунулись в окна. Темной громадой автобус застыл поперек шоссе, лишь видно было, как сквозь распахнутые двери прыгают смутные фигуры, бросаясь прочь, к обочине.
- Вот и хорошо. – дрожащим голосом сказал водила. – Мимо него эти точно не проеду…
Золотой ореол окутал вставший посреди дороги автобус – вспыхнула фара. Сперва одна, точно из-за автобуса выглянул злобный, ищущий глаз.
- Они не смогут проехать, не смогут, не протиснутся! – как заклинание забормотал водитель.
Заскрежетал металл, фары преследователей сдвинулись вбок, на обочину, словно пылающие глаза дракона пронеслись мимо автобуса – издалека послышались испуганные крики – и полетели над шоссе, стремительно сокращая расстояние между собой и фурой.
- Газуй, нагоняют! - завизжал здоровяк.
Водила прибавил газу.
Огни позади раздвоились – теперь их было уже не два, а четыре. И они настигали! Настигали! Вот они уже светят у самого прицепа… Вот вильнули… и на мгновение скрылись из виду.
Мелко дрожа от ужаса, здоровяк вжался в спинку сидения. От скорости перехватывало дыхание, но казалось, что постепенно появляющаяся в поле зрение машина движется неспешно, с неторопливой самоуверенностью. Здоровяк окончательно убедился, что это машина из ада – она была длинной и узкой, как акула, и темной настолько, что растворялась в черноте ночи, только чуть отблескивали полированные борта. Рядом сдавленно выругался щуплый водитель… С другой стороны грузовика выдвигалась вторая, точно такая же обтекаемая тьма на колесах… Непроницаемое, как вода подземного озера, стекло медленно поползло вниз… Водитель выругался еще грязнее и навалился на руль, будто своим телом толкая машину вперед – из приоткрывшегося окна, точно ему в висок, глядело оружейное дуло!
Словно подчиняясь толчку, фура отчаянно вырвалась вперед. Раздался глухой хлопок и пуля цвиркнула об угол кабины. Машина дернулась, как огретая кнутом лошадь, и помчалась, отрываясь от жутких преследователей.
- Уйдем! Уйдем, уйдем! – водила орал и хохотал, давя на педаль газа. Ревя и захлебываясь, фура мчалась вперед и наращивающие скорость черные машины мчались за ней, но не успевали, не успевали, фура отрывалась… отрывалась…
Заливая шоссе безжалостным ярким светом вспыхнули прожектора. Остановившимися глазами водила уставился сквозь лобовое стекло – на выстроившиеся вдоль дороги ладные броневички в камуфляжном окрасе, на суетящихся вокруг людей… и на нахально выложенные поперек дороги «ежи» с торчащими вверх шипами. Дальше «уловитель» - выставленные под углом бочки с водой, в них стукнется потерявшая скорость фура… чтоб черные машины получили ее целенькой! Вместе с грузом!
- Врешь, не возьмешь! – заорал водила – и крутанул руль.
Перед лобовым стеклом промелькнули пылающие прожекторы, грузовики…
- Бах! – морда фуры врезалась в низенькое черно-белое заграждение вдоль трассы…
- Кха-р-р-р! – заскрежетал асфальт под колесами прицепа.
- Крак! – заграждение разломилось, выгибаясь зазубренными краями рваного металла.
Прицеп вильнул, разгоняя заметавшихся людей. Под аккомпанемент скрежета, грохота и криков фура вывалилась с дороги и поскакала по степи, вздымая за собой шлейф сухой степной пыли.
- Ч-ч-ч-т-т т-ты д-делаешь? – подпрыгивая в кабине, прокричал здоровяк.
Водила оглянулся на него – глаза у него были совершенно шалые – и погнал машину дальше. Здоровяк только жалобно заскулил и обвис на ремне.
Из клубящейся завесы пыли выглянули акульи морды черных автомобилей. Темное стекло снова начало опускаться.
- Не возьмешь! – опять заорал водила. – Держи баранку! Держи баранку, говорю, ты, слизень поросячий! – он схватил здоровяка за руку и прижал его пальцы к рулю. Нырнул под сидение… и вытащил небольшой, пахнущий смазкой ящик.
- Это что? – завопил здоровяк.
- А это я в прицепе позаимствовал, когда груз проверял! – захохотал водила и достал короткий тупорылый автомат.
- Ты псих! Псих! – завопил здоровяк и дернул дверцу, явно собираясь выпрыгнуть на ходу. Под ногами с невероятной стремительностью разворачивалась черная каменистая земля. Мгновенно передумавший здоровяк, отчаянно визжа, повис на ремне безопасности.
- Получай! – выставив автомат в окно, водила полоснул очередью по черной машине.
Автомат сухо щелкнул раз, другой… и замолк.
- А, гады! – заорал водитель и с размаху швырнул бесполезный автомат в преследователей. Автомат звонко ударился об борт и улетел во тьму.
- Вжау-у-у! – словно в обмен из мрака вылетело что-то вроде маленькой пылающей ракеты – и с чмоканьем впилось в переднее колесо. Толстая резина вспыхнула, словно на нее пролился бензин.
- Вжау-у-у! Вжау-у-у! Вжау-у-у! – теперь горели уже все четыре колеса. В багряных отсветах пламени фура на пылающих колесах катила по степи, теряя скорость…
- Гады! Гады! Какие же гады! – терзая педаль газа, бормотал водила. Здоровяк вопил.
Вертящийся шар пламени, в который превратилось колесо, ухнул в яму и кабина начала медленно и плавно заваливаться на бок. Неожиданно вознесшийся вверх здоровяк заорал еще сильнее, рванулся и вывалился в хлопающую дверцу, пролетев совсем рядом с пылающим колесом. Заорал, ухнул на землю и принялся кататься, сбивая пламя со штанов.
Словно рождаясь из самой тьмы, пылающую фуру неторопливо окружали фигуры в черном.
Шипя от боли и матерясь, водитель выбрался из кабины, соскользнул по борту, тяжело ляпнулся во взбаламученную пыль. В отсветах догорающей резины было видно как черные фигуры придвигаются все ближе, ближе…
Под ударом приклада отвалился замок прицепа, кто-то из «черных» распахнул дверцы, оглядывая плотные штабеля ящиков. Сухо треснула взломанная крышка – и на потрескавшуюся от жары землю, как переспелые ягоды, посыпались выпадающие из ящиков патроны.
Водитель фуры задрал голову к звездному южному небу – но увидел только нависающую над ним черную фигуру и мрачные глаза, блестящие в прорезях натянутой на голову маски.
И тогда водила глухо и безнадежно завыл, как попавший в капкан волк.
***
За много сотен километров от ночной дороги в крымской степи, в хмуром, большом городе темная машина выехала на мост. Машина остановилась у парапета и двое небритых парней, похожих на арабских террористов, какими тех показывают в кино, выволокли с заднего сидения отчаянно сопротивляющегося человека.
- Не надо, ребята, не надо, пожалуйста, не надо! – задыхающимся шепотом бормотал человек. – Ну за что? За что?
- За язык длинный! – хмуро буркнул один из конвоиров.
- Я не хотел! – в полный голос закричал человек. - Честно слово, не хотел я никого сдавать! Меня заставили, правда-правда, заставили! Не надо, ну не нада-а… - но тут он почувствовал, как его возносит в воздух…
Ухватив своего пленника за руки-за ноги, конвоиры с размаху швырнули его через парапет.
- А-а-а! – тело понеслось вниз… и рухнуло в реку, вздымая столб брызг.
***
Еще дальше, совсем-совсем далеко, в тихом, невозмутимо-сонном городке, где колеса элегантных автомобилей деликатно шуршат по старинной брусчатой мостовой, а холеные кошки бродят по островерхим черепичным крышам, совсем другой человек нервно сжимая и разжимая пальцы, склонился над клавиатурой компьютера.
На экране сами собой возникали слова:
«Неудачное начало – груз потерян».
Почему-то даже при взгляде на эти черные буквы человеку казалось, что с мерцающего в темноте монитора дохнуло запахом раскаленного песка – и смерти.
Человек еще раз стиснул пальцы в кулаки, разжал снова, вздохнул и торопливо отстучал в ответ:
«Нас предали. Виновный найден. Больше не повториться».
После крохотной паузы по экрану опять побежали строчки:
«Теперь власти настороже. Вы не сможете провезти новую партию оружия. Не удастся осуществить задуманное. Мы очень, очень недовольны».
Человек у клавиатуры вытер заливающий лицо холодный пот, еще поиграл пальцами и наконец настучал:
«Все предусмотрено заранее. Вводим в действие план «Б». Больше проколов не будет».
И замер в мучительном ожидании.
Теперь пауза была дольше. Наконец появились первые слова:
«Под вашу ответственность».
Человек у клавиатуры шумно выдохнул и бурно задышал, как будто только что бежал стометровку.
Строчка на экране разворачивалась дальше:
«Но помните! Во что бы то ни стало эти дети должны умереть! Повторяем – дети должны умереть!»
Глава 1. "Алые паруса" и Душка-Череп
Детишки дружно повесились.
Подглядывающих в щелку в дверях мамаш также дружно перекосило: вот кончиться, и наверняка начнется! Хоровое пение на любимый мотив: «за те деньги, что мы платим, наши детки могли бы и не висеть!»
Хотя я тут причем? Не хотите висеть – идите вышивать крестиком! Но ляпнуть такое мамашкам – ни-ни, упаси бог! Каждый из развешанных вдоль стенки мелких – это не просто болтающийся мешок младенческой дури, это, между прочим, сто баксов в месяц! И если хоть один из них уйдет – повесят уже меня, причем не пяткой за станок, а веревкой за шею. А потому я буду перед мамашками лепетать и оправдываться, как будто я эти станки такими высоченными делаю!
Эй, спокойно! Не надо пугаться, я вовсе не маньячка какая! Что, не понимаете, о чем я тут рассказываю? Объясняю. Видите, вдоль стенок перекладины тянутся? Это и есть станок – не тот, на котором ткут или там точат, а тот, у которого экзерсисы делают. Ну упражнения, упражнения! Присесть – коленки согнуты, спинка ровненькая, ручки в стороны – прогнуться, ножку вперед, ножку назад, растяжечка…
- Потянулись-потянулись-потянулись! Тянем носочек, тянем, пяточку держим, Петенька, солнышко мое, не надо лениться, тяни ножку, а то танцевать не сможешь, мамочка расстроится…
Голосочек у меня ласковый-ласковый, как у людоедки перед ужином. Зато мелкие сразу перестают филонить, и изо всех сил вцепившись ручонками в станок, начинают задирать пятку на нижнюю перекладину. А роста не хватает – что вы хотите, младшая группа! Если кто и достает – тут же повисает, и болтается на перекладине, как сосиска на ветру. И не говорите мне, что такого не бывает, я это зрелище наблюдаю по два раза в неделю с трех до четырех!
Кстати, красавица посреди зала – это я. А что, скажете, не красавица? Фигурка у меня клевая – с четырех лет танцы и акробатика, какая еще она может быть? И мордочка очень даже ничего, хотя при хорошей фигуре личико – не главное, личико, его и нарисовать можно (повседневный и сценический грим, раз в неделю, с пяти до шести). А еще я классно двигаюсь. Кстати, насчет движения…
- Построились по квадратам! Отрабатываем танец лягушат из «Дюймовочки»! – я похлопала в ладоши и мелкие разбежались по местам. – Из первой позиции… И-и… Раз-два-три, раз, раз-два… Работаем-работаем, вы лягушата или жабы пузатые, не ленимся, вам на сцену выходить…
Ну это я так, для порядка, на самом деле мне сегодня повезло, мои мелкие в рабочем настроении, заниматься укротительством почти не пришлось. Пробовали справиться с толпой разбушевавшихся мелких, пока их мамаши приглядывают за тобой в щелку двери? Почему-то считается, что когда одна мамаша на одного ребенка и она на него орет – все нормально, имеет полное право, а когда одна я на пятнадцать мелких – так обязана быть доброй и ласковой! Если когда-нибудь придется иметь дело сразу с большим количеством мелких, запомните: добротой и лаской от них можно добиться только одного – наваляться всей толпой и запинают! Насмерть.
- Мальчики направо пошли – раз-два-раз! Девочки влево – раз и два и раз! Обратным ходом – раз-два-раз! И по-во-рот…
У Катюхи в переднем ряду вдруг заплелись ноги и она звучно бухнулась задом об паркет.
- Не останавливаемся! – заорала я, перекрывая наметившееся Катькино хныканье. – Кто остановится, вернется к станку приседать! Двигаемся, линию не терять! Катька, реветь дома будешь – ты актриса или детсадовка какая?
Видели вы девчонку, которая хоть и в пять лет, а согласиться признать себя детсадовкой? А вовсе не актрисой? Глаза у Катюхи немедленно высохли и тряся пухлой попой она рванула на место. И тут же грохнулась снова. Теперь уж, конечно, не выдержала – оглушительный, как пароходная сирена, самозабвенный рев огласил репетиционную. Да что ж ты на ногах-то не держишься?
У щелки двери взволнованно засопели – входить в репетиционную мамашам запрещено, но они из коридора так сочувствуют, что даже Катькин рев вчистую глушат!
Так-так-так, а кто это у нас прямо позади Катюхи такой милый, с такими невинными голубыми глазками и золотыми кудряшками? Петюнечка. Кто ж еще! Почему-то у всех, кто танцует рядом с Петькой, всегда с равновесием проблемы…
- Петя, подойди ко мне! – с фирменной ласковостью зову я – идти ему явно не хочется, но он подходит, куда ж денется. Сопение у двери удваивается, теперь к щелке приникла еще и Петенькина маман. – Остальные повторяют – под музыку! – я ткнула пальцем в магнитофон и бодрая мелодийка грянула так, что стекла в окнах задрожали.
Я присела перед Петькой на корточки, взяла его за обе ручки и с нежной улыбкой поглядела в лицо. Со стороны – умилительнейшая картинка.
- Как думаешь, - задушевно спросила я. – А если я тебя сейчас ущипну – очень-очень больно, с вывертом?
- Я маме пожалуюсь! – пробормотал Петька.
- А она тебе поверит? – еще доверительней спросила я.
Петька покосился на дверную щель – в щели рисовались мамашин глаз и нос. Глаз растроганно наблюдал, как я нежно обнимаю сыночка за плечи.
Петька почувствовал, что его загнали в ловушку.
- Сейчас извинишься перед Катей и до конца занятия меня не злишь. - на большее я не рассчитываю – все равно до следующего раза забудет и снова начнет пакостничать. Я наклонилась к его уху и добавила, - Меня ты хорошо знаешь, а мама – она не всегда рядом. – и я ласково взъерошила ему волосы, мимоходом больно цапнув ногтями за ухо.
Петюнечка сдавленно пискнул – но когда музыка орет, фиг кто услышит! И потопал извиняться, как миленький.
- Юлечка потрясающая! – звучным шепотом до двадцатого ряда партера (бывают же у людей природные таланты – я такому шепоту три года училась!) выдала из коридора Петюнечкина маман. – У малышей раньше другая девочка занятия вела – блондинка… Она на детей так орала! А Юленька только слово скажет – даже мой хулиган шелковым становится! Как она этого добивается?
Иногда мне ужасно хочется объяснить ей – как. Тем более мамаше проще, даже музыку врубать не придется – имеет полное право пороть своего мелкого поганца где угодно и когда угодно.
- А сколько она с детьми работает! – подхватила Катькина мама. – Всегда аккуратная, приходит заранее…
Ну, допустим, это я только сегодня на два часа раньше приперлась – и вовсе не из-за их детей. Мне просто необходимо было убраться из дому!
- А как заботиться, чтоб они на сцене классно выглядели! – донесся из коридора новый голос. Ну, уж этот голосочек я хоть из коридора, хоть из ада опознаю! Он как тазик кипящего варенья на плите: сладенький такой, а неосторожная оса бульк – и сварилась! Но оса хотя бы сама виновата – не фиг лезть! А представьте такой тазик в свободном полете? Ну вот теперь вы понимаете, что такое Витка!
- Когда «Необыкновенное путешествие» ставили, Татьяна Григорьевна думала вашего Петеньку и вашу Катеньку забрать из массовки и дать им роли со словами! – еще слаще продолжала Витка. – Но Юля сказала – нет! Сказала, что она с ними еще поработает – пока они не станут совершенством! А роли потом… как-нибудь…
Ну вот – а я вам что говорила? Прямо за дверью прямо сейчас чертов «тазик с вареньем» варит меня! И ей для этого даже мое присутствие не требуется!
- А мы-то думали – почему и в этот раз роли нет? – в голосе Катькиной мамаши стынет разочарование, глубокое, как Марианская впадина. – Вроде бы уже год занимаемся, пора бы… Оказывается, это Юля…
Все, меня сварили! И бесполезно доказывать, что я не причем, что пока ее Катька не денет куда-нибудь толстенькую попу и не заведет длинные ножки, ей роли не видать, как собственных оттопыренных ушек! Такая вот анатомия сцены…
И Петьку больше щипать нельзя – теперь мамаша ему может и поверить.
Дверь репетиционной распахнулась и Витка явила себя – на губах удовлетворенно-сытая улыбочка, как у пообедавшей воробьем кошки.
Надеюсь, никому не надо объяснять, что я Витку ненавижу?
Не за то, что она подставила меня родительницам. Раньше занятия с мелкими вела она, но устраивать им втихаря крупные гадости в отместку за плохое поведение у Витки дипломатичности не хватило. Она на них честно и откровенно орала – в результате теперь занятия веду я, и мне, а не ей, скашивают за это половину месячной оплаты. Я и не ожидала, что Витка мне такое спустит.
А ненавижу я Витку за то, что она – моя дублерша! У нас в театре каждую роль играют по два человека – меняемся через спектакль. На «Синей птице» недавно журналисты из «Комсомолки» были – и умудрились явится на ее спектакль, а не на мой! И им понравилась ее Митиль – а мою они вовсе не видели! И статья про наш театр вышла с ее фоткой! Ну почему так?
Кстати, Витка считает, что это я – ее дублерша.
Ну разве не стерва?
- Закругляйся – Татьяна Григорьевна зовет. – окидывая мелких пренебрежительным взглядом, цедит Витка.
- Закончу и приду. – бросаю я через плечо. Совсем Витка меня за идиотку держит – думает, я и правда брошу занятие, и на глазах у мамашек, которые за эти занятия платят, куда-то рвану? Чтоб меня та же Татьяна Григорьевна – это директорша наша и главреж – живьем сожрала?
- Татьяна сказала – срочно. Немедленно. – говорит Витка.
Ага, так я и поверила – нашла дуру на такое дешевое разводилово купиться, придумай чего поизящней, девочка. Витка потопталась у меня за спиной и вышла. А я начала гонять мелких под «Чунга-чангу» - в «Необыкновенном путешествии» сложный танец, они вечно путаются.
Закончить я, конечно, постаралась если не побыстрее, то минута в минуту – и втихую удрала через костюмерную. На разборки с Катькиными-Петькиными мамочками у меня времени нет – Татьяна зря звать не станет. Особенно сейчас, когда на носу последний спектакль сезона, а впереди – долгое лето, и неизвестно, чем мы вообще будем заниматься. В коридорах театра свет не горел – у взрослой труппы сезон закончился еще два дня назад. Если вы не поняли – на самом деле это не наш театр, это нормальный драматический. А наш детский музыкальный для них вроде нелюбимого ребенка: уже жалеют, что завели, но отказываться поздно. Зато у нас есть все – сцена, аппаратура, репетиционные, классы для занятий – пусть старенькое, зато профессиональное. И мы – театр, настоящий, а не какая-то там студия для заик колченогих при ДК работников колбасной промышленности!
Двигаясь почти на ощупь, я пробежала пустыми коридорами и распахнула дверь режиссерского кабинета – и заморгала, как сова, попавшая из темноты на свет.
- Ю-юлечка! – наша Татьяна Григорьевна повернулась от окна и расплылась в своей фирменной улыбочке. Все-таки когда тетке шестьдесят лет – немножко толстеть надо. А то фигура у нашей режиссерши как у меня – ну, почти... Зато физиономия! Когда она счастливо улыбается во весь рот, а улыбается она постоянно – зрителям, мамашкам, спонсорам – да еще вставными зубами, ровными такими, белыми… Будто череп на тебя оскалился. Втихаря ее так и зовут – Душка-Череп. Даже подумать боюсь, что будет, если она про свое прозвище узнает.
- Юлечка, родная, наконец-то ты пришла! – Душка-Череп выскалилась на меня и еще руками всплеснула. Если бы я так на сцене ненатурально выделывалась, меня б на нашем форуме в Интернете на запчасти разобрали. – А мы, знаешь ли, уже все собрались…
Я поняла, что влипла. У стенки расселась наша боевая группа – те, кто на всякие мероприятия выезжает: Дни города, заводские корпоративы, именины богатеньких детишек. В полном составе: от пятилетней Анечки, которая Дюймовочка, до 17-летнего Леши, переигравшего у нас всех принцев и рыцарей. Значит, Душка собрала нас не просто насчет заключительного спектакля, всплыло что-то поважнее, а я…
- Я говорила Юле, чтоб она шла к вам. – скромнейше глядя в пол тихонько сообщила Витка. – А она сказала, что занята.
Пристроившаяся у пианино музручка Тося (она даже Душке-Черепу в бабушки годится, но иначе как Тосей ее никто не зовет) шокировано ахнула, осуждающе потрясла в мою сторону седенькими кудряшками и снова уставилась на директриссу, как хорошо воспитанная болонка на хозяйку. Оператор Боренька на мгновение оторвался от изучения собственных ногтей (Боренька у нас красавчик, и в промежутках между основными «любовями», все наши девчонки влюблены в него) и одарил меня скучающим взглядом. Только хореограф Василиса Микулишна (она Анастасия Владимировна, просто сложение у нее и впрямь… богатырское, я никогда не пойму как при таких габаритах она действительно умудряется порхать по сцене) продолжала методично уписывать гигантский бутерброд.
У-у-й-е-е! Подставила Витка, так подставила! Высокохудожественно! Ведь точно знала, что я ей не поверю – на том и сыграла!
- Друзья! – от полноты чувств Душка-Череп прижал окольцованные лапки к груди. – Ну что вы! Я даже подумать не могу, что Юлечка просто проигнорировала нашу просьбу! – и улыбается, улыбается, будто смерть с косой за тобой пришла! – Наверняка у нее были важные, неотложные дела, иначе она ни за что не заставила нас всех так долго ждать!
Ох уж долго, чтоб эту толпу собрать, вагон времени нужен, так что не больше пары минут ждали. Но огрызаться – себе хуже делать, как и напоминать, что я занятия вела (а то Душка-Череп не знает)!
- Может, тебе еще надо отлучиться? – тоном заботливой маменьки поинтересовалась Душка.
Я только молча помотала головой.
- Ты уверена? Ну так что же ты стоишь, ты проходи, садись, и с твоего разрешения начнем…
Я покаянно кивнула и вдоль стеночки просочилась на свободный стул. На Витку я не смотрела – а что там на нее смотреть, я все запомнила, при случае рассчитаюсь с процентами. А случай будет, ты, Витусь, не сомневайся.
- Ну что ж, друзья, когда мы все, наконец, собрались… - новый взгляд в мою сторону – если уж Душка-Череп начинает кого пинать, так делает это долго и со вкусом. – Давайте поговорим о наших делах. За прошедший год мы поставили два новых спектакля и дали двадцать восемь представлений на основной сцене, а на выездной…
Сейчас она будет нас мариновать. Чтоб обсудить, сколько спектаклей мы поставили, и что продажа билетов не покрывает даже аренду помещения, что за занятия акробатикой расплатились не все, а в классе сценического мастерства протекла батарея, наше дорогое (ох, не дешевое!) начальство собралось бы дружным взрослым коллективом, а нас бы вызывать не стали. Но не может же Душка просто взять и вывалить главную новость! Это было бы примитивно, грубо и недостойно ее режиссерского дара.
Так что можно не слушать, пока не прозвучит…
- Сами видите, дорогие мои, любимые друзья и соратники, как у нас все плохо! – ликующим тоном закончила Душка-Череп.
Мы ж не американцы какие, чтоб у нас хоть что-то было хорошо. У порядочных людей все должно быть плохо, грустно и мучительно. Как подружки моей мамы говорят: «Коне-ечно, у тебя же дочка тала-антливая, в театре играет, английский учит…», а мама смущается, понимая, что у приличной женщины дочь должна быть наркоманкой, или хотя бы целыми днями валяться на диване и слушать тяжелый металл. А то если на детей не жаловаться, так вроде и в компании говорить не о чем! Ну теперь-то маме есть о чем поговорить…
Я не буду думать о маме! Не хочу, не хочу, и не буду…
- А летом? Как быть летом? Аренду мы все равно платим, а дети разбредаются на каникулы, теряют навыки, родители их отправляют в какие-нибудь деревни, где им только портят дикцию… Но! – Душка-Череп остановилась, держа паузу и лукаво оглядывая зал – то есть нас. – Даже в наш суровый, прагматичный век, когда подлинное искусство задыхается под властью чистогана… - Душка-Череп выразительно взялась рукой за прячущуюся под легкомысленным шарфиком морщинистую шею.
По режиссерской прокатилось легкое шевеление. Потому как если задыхающееся искусство – наша Душка-Череп, то где чистоган? И сколько его там – на всех хватит или только на некоторых?
- Даже сейчас есть люди, готовые внести свой вклад в воспитание нового поколения актеров, в развитие современного детского театра, в прививание… в привитие… в… -Душка-Череп наконец остановилась и глядя на нас еще лукавее, торжествующе выпалила. – Я нашла нам спонсора на летние гастроли! В Крым!
А вот теперь – овация! Иначе обидеться, надуется, всем жизнь испортит…
- Татьяна Григорьевна, умничка вы наша! Ах, как хорошо! Ну молодчина какая! В Крым, потрясно!
Для полноты картины мы с Виткой счастливо кинулись друг другу в объятия («Необыкновенное путешествие», акт второй, финальная сцена).
- Раз-два-три… - привычно отсчитывала хронометраж Витка, а я отчаянно боролась с желанием ткнуть ее острым пальцем в бок. Раньше мы с ней так и делали, но в пятнадцать лет это уже мелко, мелко…
- Расцепились. – бросила Витка и… ткнула меня острым пальцем в бок.
Да что ж такое!
- Денег-то много дают? – переждав волну народного ликования, деловито прогудела хореограф.
- А немало, душа моя! – залихватски бросила Душка. – Во-первых, мы едем в Евпаторию, это самый лучший детский курорт в Крыму!
Все дружно и с должным восторгом:
- У-у-е-е!
- Во-вторых, будем жить в одном из самых крутых пансионатов – там даже свой бассейн есть!
Все:
- У-у-у-гу-гу!
- До пляжа два шага!
- У-у-у! (народ притомился и восторженные вопли начали напоминать вой волчьей стаи зимой, а не радостной труппы летом).
Душка-Череп перешла на деловой тон.
- Выступаем на открытых площадка – у колоннады возле пляжа, на старой набережной на фоне корабликов, у античных развалин, ах, там такие маленькие, уютные развалинки… развалюшечки… Гигантские, гигантские возможности! Везем декорации – не все, конечно, те, которые легко поставить. Костюмы, аппаратуру… Мы даже можем взять с собой массовку! Танцевальный ансамбль малышей уж во всяком случае!
А вот это не слабо! Публика на круто выплясывающих мелких и впрямь бурно реагирует. А главное, они отлично оттеняют меня на переднем плане!
- Естественно, спектакли придется часто менять, так что работа предстоит непростая! Для начала отыграем нашу визитную карточку…
Ну да, детский музыкальный театр «Алые паруса» просто обязан иметь в репертуаре спектакль «Алые паруса». Я успела переиграть Ассолей всех размеров – очень маленькую, просто маленькую и среднюю. Сейчас играю взрослую, а это значит, что мое время в театре близится к концу. Что я буду делать потом?
Я не буду думать об этом сейчас! Не буду, не буду, не хочу…
- «Дюймовочку» повезем – Анечка, твои первые в жизни гастроли, ты рада, детка?
Анька, даром что мелкая, а уже все замашки примадонны – радость отработала по полной программе. Ну погоди ж ты у меня!
- «Синюю птицу» обязательно. Я думала еще ставить «Необыкновенное путешествие Джил и Джейн»… - Душка-Череп снова взяла долгую паузу – от которой мне вдруг стало нехорошо. «Необыкновенное путешествие» у нас сейчас самый козырный спектакль.
- Но там две главные роли… - продолжала Душка.
А то мы не знаем! Единственный недостаток этого спектакля, что обе сразу я сыграть никак не могу, поэтому одну играет Витка. Всегда, на каждом спектакле.
- Но после сегодняшнего Юлечкиного опоздания… Я даже не знаю… Я, как режиссер, не могу рисковать спектаклем. Представляете ужас – Джил на сцене, а Джейн нет? Как вы думаете, друзья, может, без «Необыкновенного путешествия» обойтись… а роли в остальных спектаклях сыграет Виточка. Сама.
Второй раз я почувствовала, как подо мной качается земля. В первый раз было, когда мы премьеру «Синей птицы» к визиту президента готовили и репетировали по ночам. Я поглядела на Витку – та сидела, сложив ручки а коленях в стиле «хорошая девочка», но на губах у нее играла знакомая усмешка отлично поохотившейся кошки. Вот теперь я поняла, что все сегодняшние маневры были не просто так, из вредности – только поздно поняла! Наверняка Витка начала обрабатывать Душку заранее – а я еще гадала, почему «вконтакте» про меня какая-то фигня всплывать стала: что я играю ненатурально, что сплю на репетициях, потому что выступаю в ресторанах за деньги…
А это все Витка! Ах ты ж стерва!
Ну почему, почему я не узнала про эти гастроли раньше! Я бы могла проделать все то же самое, что и Витка – ничуть не хуже, чем она!
- Вы ведь не знаете, друзья! Я не сказала вам главную новость! – кося на меня хищным оком – достаточно ли я убита и раздавлена – вскричала Душка. – Нам придется выступать перед самим королем Мгании!
- Это имя или фамилия? – сквозь бутерброд поинтересовалась хореограф.
- Это государство! – обиделась Душка. – Крупнейшее нефтяное королевство в Северной Африке! Маленькое, но очень, очень богатое!
- И чего – с такими деньгами его только на Евпаторию и хватило? – спросила Микулишна. – По профсоюзной путевке король едет или комнату в частном секторе снимет?
- Анастасия, ваши шутки неуместны! Мгания – мусульманское государство. Их король едет к крымским татарам. В Евпатории какая-то большая мечеть и он встречается с местными мусульманами, ну… вроде как по обмену опытом!
- Ой! – вскинулась Тося и голос ее был полон ужаса. – Он будет учить их взрывать метро?
- Тося! – завопила Душка. – Как вам не стыдно! Вы же интеллигентная женщина! Музыкант! Разве можно вот так, огульно, считать всех мусульман террористами! Это древняя, гуманистическая религия! Они сами, чтоб вы знали – сами, осуждают экстремистов… - и уже прозаически добавила, - В Евпатории нет метро. Только трамвай. И тот одноколейный.
- Это как?
- А так – не две колеи, а всего одна!
- А трамваи как – тоже в одну строну ходят? А обратно? Или они, когда встречаются, друг через дружку прыгают?
- Встречаются они на остановках, там что-то вроде «рельсов-карманов», специально чтоб два встречных трамвая разъехаться могли. Разъезжаются и дальше снова по одной колее едут. Единственный город в нашей стране, где трамвай ходит по расписанию! – с гордостью, словно сама режиссировала этот необыкновенный выход трамваев, объявила Душка-Череп. – Друзья! Господь с ними, с татарами, с трамваями, главное – этот король едет смотреть нас!
Вас. Я слушала, как они обсуждают королей и трамваи и у меня было ощущение лягушки, на которую упал кирпич – вся плоская, дух вон, только лапки еще слабо шевелятся, подергиваются в агонии. Они уедут, а я останусь – именно сейчас, когда мне во что бы то ни стало нужно убраться из нашего чертового города!
Поедут к солнцу, морю, персикам, в лучший пансионат, будут плескаться в бассейне, и давать спектакли на фоне греческих руин. А я? Что я, вчера родилась, не понимаю – если меня не будет там, меня в этом театре скоро не будет совсем! Они покажут спектакль для короля, пусть не английского, а мелкой Мгании, которой и на карте не найдешь, но о них все равно напишут крымские газеты, потом перепечатают наши, наш мэр немедленно пожелает посмотреть спектакль – а играть будет Витка! Я отойду на второй план – а потом мне намекнут, что я слишком взрослая и пора уходить, и отдадут мои роли… да хоть нынешней Ассоль-средней!
Не позволю! Я сделаю все, чтоб поехать! Надо будет – Витку убью! Я не шучу!
- С королем приедут сыновья! Между прочим, эти мальчики – настоящие, а не сценические принцы! Учатся в Англии, в Итоне, это такая самая престижная школа… Я вот думаю, наверняка будет эффектно если мы, из уважения к зарубежным гостям, спектакль, ну хотя бы «Синюю птицу»… сыграем по-английски!
- Не будем прощаться? – вся подаваясь вперед, как болонка за лакомством в хозяйской руке, восхищенно ахнула Тося.
- Нет, Тося! Текст переведем! – рявкнула Душка-Череп, окидывая всех зверски взглядом – не осмелился ли кто ухмыльнуться. – Представляете, как это запомниться, что о нас напишут – быть может, даже в самом Королевстве Мгания! Песни, конечно, перевести не успеем, а вот диалоги – их же совсем немного! Можно сказать, дадим представление на языке оригинала!
- Нельзя сказать. – громко объявила я. – Метерлинк писал по-французски.
Душка-Череп даже головы в мою сторону не повернула – будто меня и нет. Витка звучно фыркнула и пробормотала:
- Некоторые думают, что они самые умные и все лучше всех знают. – и погромче добавила. – Даже лучше режиссера.
Но мне было по барабану, хуже, чем эта стерва уже сделала, даже она сделать не сможет!
- И кто этот английский текст произносить будет – Витка, которой по английскому ставят двойки… потому что оценки «ноль» не бывает? – спросила я. – У меня хотя бы репетиторша по английскому пять лет в Штатах прожила. У меня настоящее гарвардское произношение!
Душка наконец соизволила поглядеть на меня – как на сломанную табуретку, которая вместо того, чтоб тихо позволить вынести себя на помойку, вдруг стала упираться ножками в косяки и цепляться за дверные ручки. Зато Витка не выдержала:
- Может, я и не очень хорошо учусь в обычной школе…
Боже, какая самокритичность!
- Зато я хорошо учусь у Татьяны Григорьевны… - кивок в сторону Душки-Черепа больше походил на поклон. – А кто хорошо работает на занятиях, тот на любом языке отыграет – и не надо отрывать время от репетиций на всякий английский!
- И как ты себе это представляешь – тебе напишут текст русскими буквами, а ты его зазубришь? – немедленно подхватила я.
- А хоть бы и так! Думаешь, не выучу? – взвизгнула Витка и вскочила со стула.
- Ви-иточка! Пожалей бедных принцев! – я тоже вскочила. - У них и так горе, они из Африки, а еще уши в трубочки посворачиваются – когда они твое беканье-меканье услышат! Так потом во всех газетах и напишут: «Необыкновенный английский исполнительницы главной роли произвел неизгладимое впечатление на короля и итонских королят!» Ну вот действительно – ничем это загладить невозможно!
На костях, заменяющих Душке-Черепу лицо, проявилось легкое беспокойство.
- И произведу! Произведу! – затопала ногами Витка. – Классное впечатление! Слышала я твое гарвардское произношение, когда «Дом, который построил Джек» ставили! Думаешь, не смогу повторить?
- Не сможешь!
- Смогу, и получше тебя!
- Мне-то ни за кем повторять не надо, а ты двух слов связать не сможешь!
- Смогу! Смогу, смогу!
- Ах, сможешь!? А ну, повтори, быстро: «Ya-a, see Ju’ through the dorm»!
- Я сижу сру задом!
…И в самом деле повторила Витка и еще в азарте успела проорать:
– Что, получила? – и застыла с открытым ртом, сообразив, что сказала.
- Да, Виточка. – сказала я. – Я получила, что хотела. – и с видом пай-девочки уселась обратно на стул.
Если кто до сих пор не понял – на самом деле я гора-аздо большая стерва, чем Витка.
Народ сперва дружно выдохнул – а потом грохнул хохотом.
Красная, как помидор, Витка застыла посреди комнаты, растерянно озираясь по сторонам.
- Прекратить! Немедленно прекратить! – на самой высокой ноте завопила Душка-Череп – и все и впрямь заткнулись. В повисшей над режиссерской зловещей тишине она поднесла дрожащие пальцы к вискам и страшным шепотом выдохнула. – Здесь! В храме искусства! Молодая актриса! Тем же самым ртом, которым она читает Пушкина, Лермонтова и… и… Корнея Чуковского!
Я всегда подозревала, что если Витка – и вдруг читает, то как-то очень по особому, не как все люди…
- Произнести такие… такие… омерзительные слова! – продолжала Душка. И вдруг завизжала так, что у меня аж в ушах зазвенело. – Как вы посмели! Гадкие девчонки, как вы только посмели!
- Я не сказала ни одного неприличного слова – ни по-русски, ни по-английски. – твердо заявила я. – Я всегда думаю, прежде чем говорю – и всегда точно знаю, что я говорю!
Кажется, я Душку переоценила. Кажется, она и не думала прислушиваться к моей тщательно заготовленной фразе!
- Я вышвырну вас вон! Вон, вон из театра, обе! Прочь – ступайте материться в подворотню!
- А играть кто будет? – в один голос завопили мы с Виткой и снова вскочили.
- Кто угодно! Кто угодно сыграет лучше, чем вы! Я возьму… я возьму хоть… хоть Карину! – на щеках Душки-Черепа вспыхнули кирпичные пятна.
- Каа-арину? – снова заорали мы в один голос.
- Она же заикается! – выкрикнула Витка. – И текст забывает!
- Она вчера на уроке хореографии три раза падала! – подхватила я.
- Она на вокале такого петуха пустила…
- Она…
- И все равно она лучше, лучше вас – ей в голову не придет произнести такое… вслух! И где? – Душка-Череп воздела ладони. – В стенах театра! Вон, вон! Я не желаю больше вас видеть! Вы не поедете ни на какие гастроли!
- Ну как же! Такие красавицы – и вдруг не поедут! – прогудел от двери незнакомый голос.
На фоне темного дверного проема стоял мужик – в белом летнем костюме! Мы с Виткой поглядели на его туфли… часы… мобилку в руке… и тихо застонали.
- Я звонил вам, Татьяна Григорьевна, - взмахивая мобилкой, сказал мужик, - Но вы не отвечали…
- Познакомьтесь, друзья мои, - все еще тяжело дыша, пробормотала Душка-Череп. – Это и есть наш щедрый меценат… ах, я терпеть не могу ужасное слово спонсор…
- Да, я уже понял, что вы чувствительны к словам. – галантно сообщил мужик, и я почувствовала, что почти в него влюбляюсь – хоть он и старый, наверное, лет сорок.
- Ну мы же работаем словом! – играя густо накрашенными провалами глаз начала кокетничать Душка-Череп. – Знакомьтесь, друзья – Константин Дмитриевич, человек, благодаря которому жаркие земли Тавриды увидят наши спектакли!
- И нам – на наших жарких землях Тавриды – нужно все самое лучшее! – подхватил меценат Константин Дмитриевич и с удовольствием уставился на нас с Виткой.
Единственная причина, почему, когда делили роли в «Необыкновенном путешествии» я не отравила Витку какой-нибудь смесью слабительного со снотворным – мы потрясающе смотримся вместе! Обе не слишком, в меру, высокие, стройные, с фигурами танцовщиц, а не похожих на засушенную рыбу-иглу манекенщиц (хотя талия у меня тоньше и шаг легче!). Витка – золотистая блондинка (к сожалению, натуральная), а у меня волосы темные, но не черные, а цвета горького шоколада (некоторые называют их коричневыми, но я-то знаю правду!). А еще у меня – сопрано, а у Витки – меццо*, так что дуэты у нас тоже выходят идеальные.
- Самые лучшие актеры! Лучшие ваши спектакли! – твердо заявил Константин Дмитриевич. – И обязательно тот, где эти красотки – вдвоем! – он кивнул на нас с Виткой и очень серьезно добавил. – Для нас очень важно, чтобы когда станем принимать короля с сыновьями – те от них глаз не могли оторвать!
И я поняла, что уже не почти, а совсем влюбилась в этого мужика, хоть он и старый. И не только за костюм, мобилку, и укрощение нашей Душки-Черепа. Мне правда очень нужно сейчас уехать из города – ну не могу я тут больше оставаться!
*Сопрано — высокий женский певческий голос. Рабочий диапазон: «до» первой октавы — «фа» — «ля» третьей октавы. Меццо – меццо-сопрано (от mezzo — половина, середина и soprano — верхний) — женский певческий голос с рабочим диапазоном от «ля» малой октавы до «до» третьей октавы.
Глава 2. Финансово-внучкин долг
В это утро меня разбудил телефонный звонок.
Ничего необычного, если, конечно, не знать наших обстоятельств. Телефон у нас обычно отключен – иначе мы попадаем под ночного какаду.
Счастливые вы люди, если при словах «ночной какаду» вы воображаете черного попугая-монстра, ударом клюва насквозь пробивающего черепа спящих. Значит, вы никогда не были должны банку денег. Или были, но могли отдать.
Ночью звонит телефон. Ты бежишь, хватаешь трубку – а оттуда монотонный голос, похожий на голос нашей завучки, когда она за плохую успеваемость отчитывает, вещает:
«Вы трижды пропустили срок очередного платежа по кредиту, взятому в нашем банке…»
Ты швыряешь трубку, а телефон немедленно снова начинает звонить – и звонит, звонит, звонит. У них набор автоматический, а у автомата терпение бесконечное, не то что у живого человека.
«Просим в трехдневный срок погасить задолженность, в противном случае…»
Противный случай – это приход коллекторов к тебе домой. Для счастливчиков поясняю – коллекторы, это не бассейны такие, куда вся городская канализация стекается, коллекторы – это гораздо хуже. Это люди, что долги собирают. Когда они приходят – и вправду до тошноты противно.
В первый раз я еще ничего не понимала и сдуру им открыла. Спасло, что я несовершеннолетняя – они побоялись заходить, вдруг это расценят как нападение на ребенка. Наговорили всякого… сильно приятного… и ушли. А то бы мама вернулась в пустую квартиру. Хотя забирать у нас нечего – нормальный телевизор и холодильник мы с мамой и сами продали, теперь стоят старые, бабушка с дачи отдала: телевизор показывает две программы, а холодильник время от времени начинает так трястись и верещать, что я к нему подходить боюсь – вдруг кинется? Остался компьютер, но без компьютера мы с мамой вовсе пропадем. Поэтому больше я никого не пускаю.
А коллекторы приходят снова. Мы топчемся по разные стороны двери: я слушаю, как они звонят, сопят, курят на площадке, прикидывают, кто дома – «девчонка, или сама докторша…» «Докторша» — это моя мама. Надеюсь, все понимают, что мне бы кредит никто не дал? Только взяла его мама все равно из-за меня. Именно в эти деньги обошлось мое звание «Маленькая Вице-Мисс» на конкурсе красоты.
Когда-то наша классная в школе мне сказала: «Ты нос-то особо не задирай, Нефедова! Все ваши детские успехи – на самом деле успехи ваших родителей». Мне отчаянно захотелось ее прибить – потому что это чистая правда! У тебя может быть талант к рисованию, или танцам, или спорту, или еще чему, но если родители платят за занятия, возят тебя к учителям, отправляют на гастроли, смотры и конкурсы – будешь ты крут, весь в призах и перспективах. А если не могут, или не хотят, значит, твой потолок – школьная самодеятельность.
С этим конкурсом красоты для девочек от 7 до 16-ти мне и повезло, и нет. Дочка первого спонсора была меня младше, дочка второго – старше. Так что мы с мамой с самого начала знали, что есть шанс. Только не мы одни хотели этот шанс заполучить – по моей «возрастной категории» родители сошлись в схватке, как вороньё над падалью. И все стоило денег – оргвзнос плати, за подготовку плати, за поездки плати (три тура конкурса в разных городах), за жилье плати, а уж свет, грим и костюмы! Вы не представляете, какие там были костюмы – свои я до сих пор иногда вынимаю из шкафа и любуюсь! Ну конечно, жюри – подарки, конфеты, букеты…
Вот тогда мама и взяла кредит. Я вякнула что-то вроде: «может, не надо?». Один раз. Потом мама меня быстро убедила, что это нужно для моей будущей карьеры, что нельзя упускать случай… «и в конце концов, что мы – не отдадим? Заработаю – хирург я или нет?»
Мама – классный хирург. Обычно самые классные хирурги – мужчины, но у мамы, говорят, легкая рука и чутье.
Кредит мы взяли, звание «мисс» у меня перехватила дочка хозяйки турбюро – та всем членам жюри путевки презентовала. Но «вице-мисс» я стала. Может, у кого подарки и покруче были, но после нашей, театральной, выучки на творческих конкурсах меня никто не смог переплюнуть! Под мою чечетку скакал весь зал, а когда я пела «Ведьмин котел» из репертуара Хелависы, я думала, они вообще на потолок залезут! Так что прокинуть меня уж совсем у жюри не было никакой возможности.
Короче, теперь меня возьмут в киевский театральный без экзамена. На бюджет. Если, конечно, мы с мамой придумаем, где мне там жить, что есть и за какие шиши одеваться, чтоб надо мной не хохотали дочки таких, как та владелица турбюро.
А кредит мы так и не отдали. За мамой стал бегать их завотделением, а она его отшила. Правильно, как выяснилось, отшила – тот еще гад оказался. Теперь, когда операции между хирургами распределяют, маме достаются только пенсионеры и многодетные матери. Для пациентов, конечно, это счастье – надо знать мою маму, она хоть над нищей старушкой, хоть над супер-крутым бизнесменом одинаково трясется. Бабушки потом целуют ей руки, называют доченькой, спасительницей, голубушкой-доктором… Но кредит нам отдавать не из чего!
Кстати, считается, что я про историю с завотделением ничего не знаю. Маминой зареванной физиономии не замечаю, телефонных разговоров не слышу, на высказывания ее подружек внимания не обращаю. Дома я прохожу как хорошая девочка, а все хорошие девочки должны быть слепые, глухие и желательно, слегка придурковатые.
Если кто до сих пор не понял – папы у меня нет. Не то, чтобы я в пробирке родилась – когда-то он был. А потом мы с мамой ему разонравились.
Вспомни черта – он и появится. Теперь я поняла, почему мама включила это чудо враждебной техники – наш телефон.
- За все эти годы я ничего у тебя не просила! – звучал ее тихий голос – такой безнадежный, что мне захотелось выскочить из постели и дать маме по голове! Неужели она не понимает, что человеку с таким безнадежным голосом откажут обязательно!?
- Мне не нужно, чтоб ты выплачивал за меня кредит! Я пропустила всего три… нет, уже четыре платежа… Помоги мне с этим, а дальше я сама! – она замолчала, видно, слушала ответ. А мне даже слушать не надо, я и так догадываюсь, что он говорит!
Мама молчала долго…
- О да – действительно огромная, неподъемная сумма! – теперь в ее голосе одновременно звучала издевка и… мольба. – Даже удивительно, как это твоя новая жена за один шоппинг запросто ее, того… «поднимает»! Да в конце концов! – мама вдруг заорала – и это было так неожиданно и так непохоже на нее, что я подскочила в кровати. - Я же не на себя их потратила! Она и твоя дочь тоже! Что? Что? Почему? Почему у нее не должно быть всего этого? У нее талант – настоящий, большой талант! Почему он должен пропадать? Потому что ее отец – жадный мерзавец?
Я услышала, как трубка шарахнулась об базу.
- Мой сын ничего не обязан для вас делать, милочка!
Опа-на, оказывается, тут еще бабулечка заявилась с утра пораньше с очередным вражеским визитом! Вот интересно, отец от нас ушел, а бабушка, его мама – нет. И почему за все хорошее надо бороться – зато бабушки достаются за так?
- Он ведь платит вам алименты! – с неимоверным достоинством напомнила бабушка.
- У меня ночью было три операции – я слишком устала, чтоб смеяться над вашими шутками, Марта Захаровна! – бросила мама.
Действительно, папины алименты – тот еще прикол! Папаня у меня топ-менеджер в одной ну о-очень крупной фирме, но зарплату он получает «в конверте». Когда я была маленькая, мама объяснила, что это – зарплата, которую начальник платит папе «по секрету». Я даже воображала, как папа и его начальник будто случайно встречаются в коридоре – и пухлый конверт с деньгами незаметно переходит из рук в руки. Или отец находит запакованные в целлофановый пакет деньги в бачке унитаза. Или крадется к дуплу дерева в дальнем лесу, разгоняя настырно жужжащих диких пчел в попытках добраться до заветного конверта…
Мама говорила, что секретная зарплата – лучше, потому что больше. Может, так и было, пока мы жили вместе, но когда мама с отцом развелись, оказалось, что алименты он нам будет платить со своей обычной, не-секретной зарплаты, а это такие копейки!
- Вы ведь не только кредит не платите – у вас и по коммунальным услугам огромный долг, не так ли? – тоном прокурора, обличающего убийцу сотни младенцев, объявила бабушка.
Конечно, долг! Сперва-то мы честно кредит возвращали – а на все уже тогда не хватало! Нам уже пригрозили отключить электричество и телефон. Ну хоть из банка звонить перестанут…
- Почему, собственно, мой сын должен расплачиваться за ваше легкомыслие? – продолжала вещать бабулька.
- Марта Захаровна! Вы же сами предложили ему позвонить! – наконец взорвалась мама.
- Я ничего не предлагала! – не менее бурно возразила бабушка. – Я так… выдвинула идею. А вы, моя дорогая, могли быть гордой и отказаться!
Все, я поняла, что надо вставать. Нашарила тапочки и пошлепала на кухню. А идти-то недалеко, в нашей хрущовке!
- Мамину гордость мы решили собрать в мешок и распродать частями. – становясь в дверях, объявила я. – Очень дорогая штука, между прочим! Папаше она еще во время развода кучу денег сэкономила! Привет, баба Марфа!
Бабушку перекосило. Она терпеть не может, когда ее называют не Мартой, а Марфой, тем более – бабой. Надо ли говорить, что именно так я ее и называю.
- Не смей говорить гадости о родном отце! – процедила бабушка.
- Нельзя говорить – буду писать. – покладисто согласилась я. – Краской на заборах. Как думаешь, где лучше – у его дома или возле офиса?
Мама повернулась ко мне от плиты и бледно улыбнулась:
- Мы думали, ты еще спишь…
- Поэтому и орали на весь дом – чтоб мне спалось крепче?
- Хамкой растет. – с удовольствием прокомментировала бабушка.
- А что ты хочешь – безотцовщина. – вздохнула я и ухватила еще теплый сырник с курагой. Принялась жевать, с любопытством глядя как бабушка тоже выбирает сырник и наливает себе вторую чашку кофе. Ее сын с нами давным-давно развелся, спрашивается, чего она к нам таскается? Только не говорите мне, что любит – разве что сырники и кофе, и то и другое у мамы получается обалденное. Когда любишь, хочешь, чтоб человеку было хорошо – ну или хотя бы не было плохо. А она приходит и зудит, и зудит, и зудит, что я – распущенная, безнравственная, одеваюсь как взрослая фотомодель, а ведь мне всего пятнадцать, никого не уважаю, эгоистка, занята только своим театром, а все мама виновата, меня не воспитывает, денег не зарабатывает, за собой не следит, одевается, как с помойки, в квартире грязь, как в такой грязи доставшееся ей в дочери юное дарование может заниматься своими театральными делами, неудивительно, что девочка растет распущенная, никого не уважает…
Иногда мне кажется, она пытается убедить себя, что мы действительно плохие, и прав был отец, когда нас бросил. А может, ей просто нужна тема для разговоров с подружками. Тут ведь как: гламурная девушка должна иметь дорогую тачку, маленькую собачку и крутого бой-френда, а гламурной бабушке нужны внуки! А то чем она будет хвастаться – какой бонус мой папаша получил за очередную партию маргарина, или какую шубу купила его новая жена на эти деньги? Зато мной очень даже можно похвастаться – моей новой ролью, статьей обо мне в газете, передачей на местном телевидении – и любоваться, как подружки на тряпочки исходят, какая у Марты Захаровны замечательная девочка растет!
- Наталья! – грозно вскинулась бабушка. – Тебе срочно необходимо решить вопрос… с воспитанием твоей дочери! Совсем от рук отбилась – взрослым хамит!
- Ага, безотцовщиной сама себя обзывает! По отношению к взрослым – ужасное хамство! – кивнула я. Ну чего она к нам таскается – второй вопрос, главное – мы-то чего ее терпим? Ладно, мама – добрая, это все знают, поэтому все ее и кидают: отец, завотделением, даже пациенты… Но я-то злая! Я давным-давно, еще когда мама подписала документы на развод, и отец с его новой женой переехали в особняк в пригороде, а мы – в двухкомнатную хрущовку на окраине, поклялась себе, что не буду доброй. И с тех пор держу слово! Чего я милую бабулечку не выставлю отсюда на фиг?
- А можно, я сперва решу вопрос с банком, Марта Захаровна? – кротко поинтересовалась мама.
- Как? Как вы его решите, Наталья, милочка моя? Пройдет еще пара месяцев и вам придется продавать эту квартиру – а кто ее сейчас купит, тут и на приличные квартиры цены падают, не то, что на вашу хрущевку! Что останется после выплаты долгов, не хватит даже на однокомнатную! Мы все очутимся на улице! То есть, вы очутитесь… Подумайте о девочке!
- А о ком я, по вашему, все время думаю! – завопила мама. – Спасибо, конечно, за заботу, Марта Захаровна, но вы за нас не волнуйтесь! Я найду выход! Я знаю, что делать! Я знаю… Я…
И мама сделала – упала на табуретку и тихо, почти беззвучно заплакала, обхватив себя руками за плечи и мерно раскачиваясь из стороны в сторону.
- Довела человека? Довольна? Молодец! – «похвалила» я бабушку.
- Наталья, держите себя в руках! – все-таки немножко смутившись, пробормотала бабушка и полезла в ящик с лекарствами искать валерьянку. – А ты, девочка, не смей делать мне замечания! Если бы не ты, у твоей матери сейчас никаких проблем не было! – увлеченно капая валерьянку в стаканчик, объявила она.
Наверное, у тех, кто писал законы, бабушек не было вообще! Иначе убийство бабушки сковородкой на кухне считалось бы чисто семейным делом, и за него бы не сажали!
Неужели она думает, я не знаю, что это я во всем виновата? Что все из-за меня?
- Знаешь, что, дорогая бабушка… - сквозь зубы процедила я, отбирая у нее валерьянку. – Шла бы ты домой, а? Сыночек, небось, заждался, пока ты ему тоже что-то приятное скажешь. Мы с радостью с ним поделимся этим удовольствием, не все же нам одним…
- А… Я… Не могу… Юленька, я… - бабушка вдруг растерялась, засуетилась, взгляд ее заметался по кухне, она принялась странно и неловко подергивать руками, будто не зная, за что ухватиться – вырвала у меня валерьянку и залпом махнула себе в горло! – Я… -тяжело переводя дух и морщась, как от лимона, пробормотала она, - Не могу идти домой! Наташенька… Юлечка… Понимаете, девочки, у меня… Ну вроде как нет больше дома! Он… Он меня выставил! – она хлопнулась на вторую свободную табуретку и тоже залилась слезами.
- Кто? – обалдело переспросила я.
- Папаша твой! – выпалила она с такой претензией, будто это я его родила и воспитала.
- Он сказал… Сказал, что я им мешаю! Жить семейной жизнью! Ему и его шалаве! – кричала бабушка. – Что это его квартира! А я могу идти, куда мне угодно! А если мне что-то не нравится – подавать на него в суд! – она вдруг затихла и поникла, почти шепотом закончив. – Вы же знаете, у меня почти нет своих денег! Во всяком случае, не столько, чтоб нанять адвоката, который сможет справиться с его адвокатами! – и она начала раскачиваться на своей табуретке, точно как мама недавно. Остановилась. И полными слез глазами уставилась сперва на маму, потом на меня. И дрожащим голосом спросила. – Вы же позволите мне пожить у вас? Ну хоть немножко! У меня же… больше совсем никого нет! Только вы, милые мои девочки…
Мне очень сильно захотелось плюхнутся на третью табуретку и тоже немножко покачаться, как маятник, туда-сюда. Но что поделать, если у нас с мамой на кухне всего две табуретки – и обе уже заняты?
Теперь вы понимаете, почему в этот день я умчалась в театр как можно раньше – и почему мне так нужно было хоть ненадолго уехать из города? И почему я почти влюбилась в мецената-спонсора, который велел Душке-Черепу взять меня на крымские гастроли?
Глава 3. Театр уехал, родители остались
- Моя Аня… ну и еще Назарчик – это звезды! Все остальные – массовка! – безапелляционно заявила Анькина маман, уперла кулаки в бока и грозно подалась вперед, проверяя, не найдется ли вдруг желающих оспорить звездный статус ее дочери и собственную бездарность.
Остальные мамашки дружно поджали губы, но промолчали, делая вид, что не расслышали. И я их понимаю! У Аньки фактура для Дюймовочки идеальная – она не просто маленькая, она миниатюрная, даже для своего невеликого возраста. Зато мамаша у нее… ой-ей! Когда она дочку на занятия приводит, я всегда удивляюсь, что она Аньку за руку ведет, а не из кармана вынимает. А спорить с Анькиной мамашей – все равно, что вступать в дискуссию с прущим на тебя многотонным грузовиком.
Но зачем же спорить, когда можно не спорить?
- Анечка должна ехать на переднем сидении! – протрубила мамаша.
- Конечно! О чем речь! Обязательно! Наши милые, любимые звездочки будут сидеть вместе! – оскаливаясь в улыбке в стиле Душки-Черепа пропела я.
- Анечка вместе с Назарчиком! – ловя намек на лету, подхватила Витка.
Анечка побледнела, Анечка позеленела, Анечка содрогнулась и залепетала:
- Нет-нет, не надо, я лучше с Катей…
Но я уже крепко (не вырвешься) взяла Аньку за руку, и задушевно сказала:
- Анечка, поверь мне как старшей подруге, чьи роли ты когда-нибудь будешь играть…
И за одно это тебя уже убить мало! – мысленно добавила я.
- …Мама совершенно права! – продолжала я, и удовлетворенная мамаша кивала, как заведенная, на каждое мое слово. - Свой звездный статус надо поддерживать. Звезда не может снисходить до всякой массовки… Звезда должна общаться только с такими же, как она звездами!
- Пойдем, мы тебя усадим! – хватая Анькину сумку, скомандовала Витка. – А то какая-нибудь бездарность возьмет – и перехватит твое место! Назар! Ты тоже иди сюда! Быстренько, быстренько!
Анька попыталась вырваться и сбежать.
Но я удержала ее за руку, Витка ловким взмахом сумки отгородила от мамаши, мы зажали юные дарования «в клещи» и в мгновение ока затолкали в автобус.
- Татьяна Григорьевна сказала: кто после посадки с места встанет – останется дома! – специально для Анечка ласково пропела я, а Витка высунулась из раздвижных дверей и заорала:
- Младшая группа! Ансамбль! Прощаемся с родителями и рассаживаемся! Кто не хочет остаться, шевелит ножками!
Небольшая площадь перед театром наполнилась гомоном – родители тискали своих чад, точно расставались навеки, и бормотали последние наставления, без которых тем никак не выжить в суровых условиях приморского пансионата с бассейном! Мы с Виткой как две овчарки бегали вокруг, выдирая мелких из цепких родительских рук, и трамбуя в автобус. Наконец все малые оказались внутри, а родители облепили автобус со всех сторон, пытаясь показать на пальцах страшно важные вещи, которые не успели сказать словами.
Мимо пропыхтели оператор Боренька и принц Лешка – они волокли ящик с обувью, подмышкой Боренька держал то и дело выскальзывающий рулон декораций. Цепляясь сперва за Витку (так ей и надо!), потом за сидения (ой, порвут сейчас!) ящик протащили по проходу и водрузили в задней части туристического автобуса – там было что-то вроде мини-кухоньки, и без того целиком заставленной картонными коробами. Теми же коробами был напрочь забит и багажник под автобусом. Вы бы видели, как я свой здорове-енный чемодан сперва через проход пропихивала, а потом «подсаживала» на полку над сидением!
- А он не свалиться? – разглядывая неустойчиво воткнутый поверх коробок ящик с обувью, спросила Витка и потерла ушибленную ногу. - Что это вообще за фигня? – она кивнула на заполонившие автобус короба.
- Спонсор чего-то своего напихал. – тяжело дыша, буркнул Лешка. – Бизнесмен! На нас бабки потратил, значит, на перевозке какой-то фигни надо хоть копейку сэкономить… -он и Боренька вывалились из автобуса и побежали за новой порцией груза. Родительская толпа сомкнулась у них за спиной. Занявшую пост у дверей Витку в который раз пытались уговорить «вызвать на минуточку во-он того мальчика».
Меня давно никто не провожает. Уезжаем мы обычно рано утром – мама в это время или уже ушла на дежурство или еще не пришла. Но сегодня бабушка решила, что раз она живет у нас, надо взять на себя часть семейных обязанностей – теперь она топталась в сторонке, испуганно сторонясь бешенных мамашек и снующих с вещами парней. Как бы ей подсказать, что от мытья посуды пользы больше – заодно и рано вставать не надо.
Разметывая вцепившихся в раздвижную створку мамочек, в автобус ворвался Лешка со списком и с порога начал выкликать:
- Николаев! Суворова! Синцов! Петюнечка, ау, ты там оглох или потерялся? Ага, вот он – ты! Мамиашвили!
- Фух, кажись, все! – театрально вытирая пот со лба, наконец объявил Лешка. – Чемоданы усажены, дети упакованы! Отправляемся, пока и те и другие не разбежались! – он опасливо покосился на сваленные поверх спонсорского барахла тюки со свернутыми декорациями.
Я молча кивнула и направилась к Душке-Черепу. Гордо повернувшись к автобусу и сборам спиной, та общалась со спонсором… пардон, меценатом.
- Великая сила искусства… Воспитание подрастающего поколения… С тех пор, как я создала этот театр… Первая премия международного фестиваля… Корреспонденты с телевидения… Прекрасные, прекрасные дети!
Чирик-чирик – Душка-Череп делала изящную рекламу нам всем вместе, ну и себе в отдельности. Никогда не понимала, какой смысл так обхаживать человека, если он уже дал денег? Хотя, может даст еще…
- Татьяна Григорьевна, все готово, можно ехать!
Спонсор/меценат Константин Дмитриевич поглядел на часы и удивленно приподнял брови:
- Надо же! Ровно шесть утра, как вы и говорили! А я думал, вам, людям искусства, особой точностью отличаться не положено.
- Где делом руковожу я, там все идеально! Вы с нами едете, Константин Дмитриевич? – поинтересовалась Душка-Череп у спонсора.
- Нет! – ответил спонсор и почти испуганно покосился на наш автобус. – Там и так забито…
Можно подумать, не он несчастный автобус своими коробками забил! Как мамонта…
- Мы лучше машиной… - Константин Дмитриевич кивнул на припаркованный у стены черный джип, здоровенный и технологичный, как космический модуль.
Душка-Череп разулыбалась и шагнула в сторону джипа…
- Честь имею, Татьяна Григорьевна… - на манер киношных десантников спонсор прощально вскинул к виску два пальца. – Хорошей дороги. – и повернувшись к режиссерше спиной, направился к своему четырехколесному монстру.
По инерции Душка-Череп сделала еще шаг. Остановилась. Кожа на затылке у нее натянулась, от нечеловеческого усилия удержать на губах дежурную улыбку. Дверца захлопнулась – и глухим рыканием распугивая по-куриному суетящихся мамашек, джип вырулил с площадки перед театром.
Душка-Череп поглядела ему вслед… Круто повернулась и направилась к автобусу, волоча за собой чемодан. Колесики чемодана орали и визжали, цепляясь за асфальт, словно высказывая то, что на самом деле хотела сказать их хозяйка.
- Пошли, а то сейчас получим за всех – и за переполненный автобус, и за спонсора, и за несовершенство мира. – шепнула мне Микулишна и придерживая болтающиеся на могучих плечах три сумки (и одна в руке), почесала садиться. Я шагнула следом…
Меня крепко взяли за запястье.
- Мы… Мы с мамой будем скучать. – пробормотала бабушка, старательно отводя глаза – и торопливо сунула мне в руку купюру.
- Не надо! – я попыталась вернуть деньги, но она отпустила меня и даже попятилась назад. Отмахнулась:
- Ни мне, ни матери твоей эта сумма не поможет, а ты хоть мороженного себе купишь! – и вдруг глухо сказала. – Прости меня. Если можешь…
- За что? – вырвалось у меня.
- За то, что меня не волновали подлости твоего отца – пока они не коснулись меня самой. – так же глухо ответила она. Повернулась и пошла, почти побежала прочь, не оглядываясь.
Я смотрела ей вслед. Разве от ее слов что-то изменится на самом деле? К нам вернется нормальная жизнь? Отец снова нас полюбит? Или хотя бы поступит с нами по справедливости? Мама перестанет убиваться на работе, а я смогу делать то, что люблю больше всего на свете – играть в театре – и не буду каждую секунду чувствовать себя виноватой?
Да ничего не изменится! Но бабушка попросила прощения – и я почему-то перестала на нее злиться. Ну хотя бы до тех пор, пока она снова не начнет меня перевоспитывать!
- Юлечка, ты передумала ехать, детка? Ты с бабушкой остаешься, старость ее лелеять? Какая умница! – завопили из автобуса, и я побежала садиться.
Глава 4. Не режьте меня, дяденька!
Простая фраза «автобус ехал в Евпаторию» не может передать то, что творилось на трассе. По-моему, эту дорогу сперва бомбили, долго и упорно, а потом еще минировали при отступлении. Просто щербины в асфальте сменялись внушительными колдобинами, а те – ямами: средними, большими и очень большими (участки, где ямы были маленькие, считались ровной дорогой). Один раз нам пришлось переправляться через здоровенную канаву, которая тянулась не вдоль шоссе, а строго поперек.
Автобус иногда устраивал слалом, мечась с одной стороны шоссе на другую – казалось, что время от времени он выгибается всем своим автобусным телом, протискиваясь между длинной иззубренной трещиной и наполненной грязной водой яминой. Иногда он словно подбирался – и прыгал, как кот, перемахивая через провал в асфальте, а иногда крался на цыпочках, перебирая колесами как машинки в мультиках.
Наши мелкие продержались недолго. Первым, как всегда, сдался Назарчик (а то мы не знали, что так будет!). Рядом Анька напряженно вцепилась в ручку автобусного кресла. Вестибулярный аппарат у этой девчонки – обзавидоваться! Мало того, что она может болтаться вниз головой, зацепившись одной ногой за трапецию (это и я могу), но ее ведь даже на наших трассах не укачивает! Если, конечно, не посадить рядом Назарчика. Когда рядом кто-то громко и мучительно выдает на поверхность сегодняшний завтрак, вчерашний ужин и остатки позавчерашнего обеда даже самого стойкого человека неизбежно стошнит! Я торжественно вручила Аньке страховочный пакетик. Та поглядела на меня ненавидяще… ненароком глянула на корчащегося Назарчика… судорожно сглотнула и обеими руками схватилась за пакет!
Мы с Виткой переглянулись поверх ее головы. Может, ребенок и не виноват, что у него мамаша – воинственная дура. Но если девчонка дожила до пяти лет и так и не научилась контролировать своих родителей – ей придется за это расплачиваться!
Мы с Виткой если когда и объединяемся, так исключительно перед необходимостью сделать гадость окружающим.
Я выкарабкалась из кресла и отправилась выполнять свои обязанности. Может, в крутых взрослых театрах первая прима и вправду едет на самом удобном месте и всю дорогу обдумывает что и кому она устроит, если ей в номер в отеле не поставят корзину с фруктами и букет бордовых роз на длинных стеблях. А у нас я (ну и Витка тоже, хотя какая она прима!) обычно всю дорогу раздаем мелким пластиковые ведерки из-под майонеза для блевания (гораздо удобнее пакетов – влезает больше, хватает на дольше, выливать легче). Поддерживаем им головы, даем попить, моем физиономии и даже сказки рассказываем «про одного мальчика, которого очень сильно тошнило, но он терпел, не требовал, чтоб остановили автобус, доехал до Евпатории и там стал супер-звездой…».
Я прошла по проходу, с опаской поглядывая на наши вещи, наваленные поверх коробок в задней части автобуса. Чемоданы, рулоны свернутых декораций опасно подпрыгивали, воткнутая у самого прохода стойка с костюмами с противным скрежетом ездила туда-сюда…
- Лешка, неужели нельзя было все это как-то закрепить? Вот грохнется кому-то на башку…
Лешка нехотя вытащил из уха наушник плеера и обернулся:
- Там никто не сидит. – наконец буркнул он, оглядев заваленные нашими чемоданами задние сидения и снова запечатал ухо.
Я пожала плечами. Ладно, и не в таких условиях ездили. Зато кондиционер есть! За окнами мелькала крымская степь – плоская, как стол, и пыльная, как наша квартира, когда у мамы операции, а у меня репетиции. Пейзаж оживляют только бабушки на обочинах, зазывно демонстрирующие ведра с темной, почти черной черешней. Жароустойчивые старушки – утренняя прохлада давно развеялась, и теперь солнце палит так, что удивительно, почему бабки не тают, как свечки на огне. Пш-ш-ш – и лужа, с плавающими посередке очками. А у нас – прохлада! Правда, укачивает в этих крутых автобусах почему-то еще сильнее, чем в прыгающих уазиках.
- Водитель! Баки переполнены, пора опорожнять! – с деланным весельем завопила Витка.
Душка-Череп неодобрительно зыркнула на нее из-под прикрывающего лицо платка. На самом деле Витка ничего плохого не имела в виду – всего лишь, что надо выплеснуть на обочину содержимое пластиковых ведерок. Но Душка все еще зла за ту Виткину бесподобную английскую фразу – правда, сама толком не знает, злится она на Витку или все-таки на меня, а потому не разговаривает с обеими.
- А мы скоро приедем? – в сто двадцать пятый раз спрашивает очередной страдальческий голосок.
- Баки ваши сейчас опорожним. А приедем теперь неизвестно когда... - неожиданно откликается молчаливый водитель. – Глядите, что делается!
Вид сквозь лобовое стекло и впрямь открывался печальный. Впереди тянулась длинная вереница машин и змеей скрывалась за горизонтом. Разноцветные прямоугольники крыш празднично отсвечивали на солнце, но эта праздничность почему-то не радовала.
- Приехали! – сказал водитель и шумно пыхтя, наш автобус вписался в хвост очереди. Дверь зашипела, отъезжая в сторону, и раскаленный воздух пустынным самумом хлынул в его прохладное нутро.
- Немедленно закройте двери и выясните, что здесь происходит! – сбрасывая с лица платок потребовала Душка-Череп.
Водитель поглядел на нее, как на безумную, и выскочил на обочину.
- Безобразие! – с чувством объявила Душка и тоже вылезла наружу, к перекуривающей компании водителей.
- Прошу прощения, господа! – ее звонкий голосок заставил произведенных в господа шоферов дружно дернуться. Душка светски оскалилась, так что весь набор искусственных зубов заблестел на солнце. – Не знаете ли, чем вызвано подобное непредвиденное скопление? – она изящно повела рукой в сторону очереди.
Не помогло – на лицах мужиков все равно проступило полное офигение. Душка сжалилась и уточнила:
- Что случилось?
Мужики дружно выдохнули.
- Операция «Перехват». Там впереди милицейский пост – все вооруженные. Я-то сам не видел, но кто вперед ходил, говорят, бронетехника при них. Небось, террористов ловят. – мрачно буркнул один. – А может, нудистов, потому как какие здесь террористы?
- Нудистов в самом Крыму ловить сподручней, а по дороге они не водятся. – возразил второй.
- Водится-то водятся, да не ловятся. – влез третий и с прищуром оглядел выстроившиеся вдоль обочины машины. – Как ты определишь, кто тут нудист, пока они все одетые? Так что версию с террористами я бы со счета сбрасывать не стал!
- И кого они будут того… терроризировать?
- А нудистов! Ловить и одевать под дулом пистолета!
Мужики мрачно поржали.
- Все это, конечно, очень забавно, господа! – почти не разжимая губ бросила Душка. – Но я хотела бы знать, сколько нам тут стоять? У меня дети!
- У меня тоже, двое. – по-прежнему меланхолично сообщил один из шоферов. – У вас кто, мальчики или девочки?
- У меня автобус! – завопила Душка и прежде, чем мужики перепугались окончательно, принялась тыкать пальцем в нашу сторону. – Полный автобус детей! Они не могут стоять здесь, на жаре!
- А у меня фура с молоком! – буркнул мрачный шофер. – Ваши дети хотя бы не скиснут!
Именно этот момент Витка выбрала, чтобы опорожнить пластиковые ведерки. Содержимое первого же ведра, выплеснутое на обочину, убедило водителей, что на такой жаре и дети могут скиснуть – очень даже запросто!
- Форменное безобразие! – с чувством повторила Душка, кажется, имея в виду появившуюся на трассе машину с мигалкой, полную молодых парней в милицейской форме. Душка-Череп вдруг сорвалась с места и звонко цокоча каблуками, ринулась к ним.
- Нормально, прорвемся. – удовлетворенно объявила Витка, понаблюдав как наша режиссерша цепляется пальцами в серебряных кольцах за открытое окошко машины, а потом хватает нашего водителя и невзирая на протесты (и водителя, и милиционеров), заталкивает его на заднее сидение и сама забирается следом. Милицейская машина с нежданными пассажирами умчалась куда-то вдоль строя автомобилей.
- Чего стоишь? Я одна все это выливать должна? – накинулась на меня Витка, кивая на выстроенные вдоль прохода ведерки с результатами нашего «большого пути». Я мгновение колебалась между желанием ответить «да, должна» и пониманием, что в одиночку ей со всеми «отходами производства» не справиться, и все это будет стоять и вонять!
В общем, следующую порцию мы выплескивали уже вдвоем, в два ведра – из распахнутых дверей автобуса и прямо на обочину…
Честное слово, не знаю я откуда они там взялись! Еще секунду назад никого не было! А теперь по обочине мимо нашего автобуса деловито чесала компания из трех молодых парней. Один, чернявый, скуластый, походил на кота. Таких еще называют «полупородными»: ну когда папа – весь из себя британский или персидский, а мама – дворовая мурка. Зато гонору как у призера-медалиста. Второй – парень без изысков, как та штанга, которую он наверняка в «качалке» тягает, а третий немножко постарше, но сам мелкий такой, незаметный…
Вот первому, «полупородному», я с размаху содержимое ведерка в физиономию и выплеснула. А Витка из второго ведра равномерно оделила его приятелей.
- Глупс! – «полупородный» замер. Глаза его ошалело выпучились, рот распахнулся, став круглым и каким-то детским… и тут же захлопнулся, потому что с кончика носа на губу закапало… ЭТО!
Он медленно поднял подрагивающую руку к лицу и провел по щекам! Непонимающе поглядел на испачканную ладонь… и как заорет:
- Блевотина!
- Она самая! – авторитетно подтвердил «качок».
А я стою в дверях автобуса, пластиковое ведерко прижимаю к груди и… и ничего с собой сделать не могу – ржу так, что чуть со ступенек не падаю! И Витка, идиотка, рядом заходится.
Троица облитых посмотрела на нас – и смех у меня внутри отключился. Я увидела их морды – и молча рванула в автобус! Ступенька гулко ухнула и «полупородный» ворвался в салон следом за мной. За ним сосредоточенно карабкались дружки…
Я попятилась, лихорадочно соображая, что мне делать. Может, если я ему поулыбаюсь, глазки построю… ага, вы пробовали строить глазки парню, которого только что облили детскими тошнотиками из ведерка?
Витка вот попробовала…
- Ой, мальчики, вы та-акие быстрые! - пятясь вместе со мной по проходу залепетала она. – И симпатичные! – она посмотрела на все еще стекающую с «полупородного» жижу… и захохотала снова, истерически повизгивая.
«Полупородный» положил растопыренную пятерню Витке на лицо – и с силой пихнул ее в сторону. Она свалилась на Лешку. Лешка дернулся и закопошился, непонятно, то ли пытаясь выкарабкаться из-под Витки, то ли наоборот, зарыться поглубже, авось не заметят.
«Полупородный» двинулся ко мне, кажется, совершенно точно зная, кто его «уприветил». Темные глаза на смуглом лице безумно, ненавидяще расширились, узкая рука скользнула в карман джинсов – и вытащила нож. Длинное лезвие раскрылось с отчетливым щелчком.
- Эй, брось ножичек, придурок! – воздвигаясь над своим креслом, гуднула очухавшаяся Микулишна и беспомощно замолчала – нож вдруг оказался у самого моего живота.
Почему мне ну совсем, ни капельки не страшно? Я просто стою, как истукан, ни заорать, ни рукой пошевелить, только жутко писать хочется, хоть просись: «Можно, вы подождете минуточку меня убивать, я в туалет сбегаю?». А еще где-то в районе затылка болтается мыслишка: «Жалко, на сцене меня никогда не убивали, хоть знала бы, как себя вести».
- Ах ты ж неверная б… - бешено выдохнул «полупородный».
- Я не… не это самое, что ты сказал! – вдруг возмутилась я.
Честное слово, я не собиралась ничего говорить! Будто кто-то другой моим языков двигал! И не замолкал!
– И почему неверная? Мы с вами разве встречались? – продолжала приставать я. – А даже если бы: ведро «рвакли» на голову – это разве неверность? Вот если бы я с другим парнем целовалась…
Боже, что я несу, зачем я это несу!?
На заляпанном лбу «полупородного» проступили крупные капли пота, и я успела только понять, что ему совсем «сорвало крышу» – он коротко, без замаха ударил ножом. Мои руки дернулись – тоже будто сами, и лезвие с глухим чпоканьем вспороло пластик ведерка. Остатки жидкости со дна закапали «полупородному» на ботинки. Тот глухо взревел – и рванул у меня ведерко. Я зачем-то вцепилась в него – без толку, конечно, пластиковый край только больно ободрал пальцы. «Полупородный» швырнул ведерко себе за спину – и оно звонко стукнуло Аньку по голове.
Мой убийца, дыша, как загнанный конь, и захлебываясь ненавистью, снова шел на меня…
- А-а-а-а! Помогите! Убивают! Дядьки девочку убивают! Совсем! А-а-а!
Анька орала – громко, самозабвенно и так пронзительно, что у всех в автобусе заложило уши.
«Полупородный» замер, коротко глянул через плечо и бросил «качку»:
- Заткни е…
Сказать «ё» он не успел. Я со всей силы въехала ему коленом между ног.
- Ё-е! – выдохнул он. Договорил, все-таки…
Выронил нож и согнулся пополам.
Витка извернулась кошкой – окончательно придавленный Леша что-то глухо заорал под ней – и пихнула «полупородного» обеими руками в зад. Тот отпустил свое ушибленное сокровище, взмахнул руками, будто взлететь собрался, и головой вперед рухнул на сидение. Прямо на колени Петюнечке и Катьке.
- Бум! – голова «полупородного» гулко вошла в соприкосновение с окном.
«Полупородный» заорал снова и заворочался на коленях у малышей, пытаясь подняться. Катька наклонилась – и укусила его за бок.
Умный ребенок, за зад кусать не стала, сквозь джинсы не прокусишь!
Вопль «полупородного» перешел в ультразвук.
Растерянный «качок» замер, держа на весу ухваченную за шкирку Аньку.
- Отпусти малышку, негодяй! – прижимая кулачки к груди, пронзительно завопила Тося и тут же в ужасе зажмурилась под очками.
- А-а-а! Убивают! – болтаясь в его хватке продолжала вопить девчонка и перейдя на совсем уж нестерпимый визг заорала на всю очередь машин. – Я маленькая! Мне пять лет! Меня убивают!
- Ты что ж делаешь, гад, а ну пусти дитёнка! – на ступеньке автобуса стоял давешний водитель молочной фуры, а в руке у него красовалась монтировка. Позади, злые и собранные, толпились его товарищи-шоферы.
- Пусти, кому говорю! – звереющий на глазах шофер полез в салон…
И вот тут я перепугалась по-настоящему! Сейчас шофер с «качком» сцепятся, Анька окажется между ними! А если еще кто из придурков попробует малышей схватить…
«Полупородный» выказал редкие способности к телепатии. Он вскочил на ноги и тут же протянул лапы к Катьке. Тогда уже заорала я, прыгнула на него, и обхватив руками и ногами, повисла, как в детстве висела в роли обезьянки Читы.
- А-а-а! Пусти, дрянь, сучка неверная, убью! – завопил он и завертелся на месте, колотя меня по рукам. Салон автобуса закрутился у меня перед глазами, локоть, потом предплечье вспыхнули резкой болью…
Раздался звонкий звук пощечины и все остановилось.
Я с трудом подняла голову. И увидела нашего спонсора Константина Дмитриевича. Невесть как протиснувшись мимо сцепившихся «качка» и шофера он стоял передо мной – и брезгливо отирал платком отбитую об физиономию «полупородного» ладонь.
- Всем стоять! – рявкнул Константин Дмитриевич – и шофер с «качком» как-то моментально расцепились. – Слезь с него, девочка!
Это уже мне. С трудом разомкнув пальцы, я соскользнула на пол и тут же схватилась за отбитую «полупородным» руку – та болела нестерпимо!
Подскочившая Микулишна немедленно ухватила моего убийцу за шкирку.
- И что же здесь происходит? – очень тихо и как-то страшно спросил наш спонсор.
- Пошел вон, неверный! Не лезь не в свое дело! – стряхивая упавшие на лоб мокрые волосы заорал «полупородный»… и вдруг осекся. – Ой! А… Я только хотел…
- Он только хотел меня убить. – устало пожаловалась я.
Константин Дмитриевич бросил на меня мимолетный взгляд и я поняла, что он мне не верит.
- Правда! Чистая правда! Мы все видели! Как заскочит! И на Юлю! Витку ударил! У него нож! – загалдели со всех сторон, так что Константин Дмитриевич только протестующе вскинул ладони:
- Тише-тише! Не все сразу! Ну и где он, это нож? – спросил спонсор, и с неожиданным для его крупной фигуры проворством принялся заглядывать под сидения – одно, другое… Выпрямился… – Ничего не вижу! – небрежно отряхивая ладони сообщил он.
- Здесь! Тут! Я видел, я! – заорали мелкие. – Я достану! Я! – и тоже принялись нырять под сидения. Обратно выныривали разочарованные – выпавшего из рук «полупородного» ножа нигде не было.
- А был нож вообще? – вдруг неуверенно вякнул Лешка. – Я вроде видел чего-то… а вроде и не видел…
Тося и Микулишна растеряно переглянулись. Только что они сами видели нож, но вот ножа нет, кто-то сомневается и они уже тоже не уверены – что они видели, чего не видели…
Витка походя отвесила Лешке подзатыльник и великолепным движением соскользнула с него на пол:
- Единственное, что ты мог видеть – мою задницу. Ты под ней прятался! – бросила она Лешке. – Нож был! – авторитетно объявила она Константин Дмитриевичу. – Этот вот… - она презрительно скривилась в строну «полупородного» и тот чуть снова не кинулся – на Витку, но под взглядом Константина Дмитриевича мгновенно присмирел. – Точно пытался зарезать Юльку! – объявила она, и злорадно шепнув мне прямо в ухо. – А жалко, что не зарезал, и чего я вмешалась!? – предъявила Константину Дмитриевичу пропоротое ножом пластиковое ведерко.
Тот осмотрел его со всех сторон и с сомнением пожал плечами – видно было, что и ведро ему не доказательство:
- Что эти вот… - он повторил Виткину интонацию, но кивнул уже не только на «полупородного», но и на «качка». - …мерзавцы и хулиганы – очевидно. Но убивать…
Пришедший нам на помощь шофер молоковоза тоже покивал головой, подтверждая, что убивать – это уж слишком.
Ну да, даже если целый автобус детей будет утверждать, что видели нож и готовящееся убийство, взрослые все равно лучше знают!
И вот тут мой личный несостоявшийся убийца открыл рот и как заорет:
- Убить! Убить дрянь русскую, убить их всех! Я мужчина, а она, она посмела… Она и ее мелкие пащенки издевались на мной. Они… Они били меня! Они… они меня кусали! – его голос вдруг потерял яростный накал и сорвался чуть не на плач.
Новая хлесткая пощечина прервала истерику. Константин Дмитриевич с сожалением поглядел на платок, которым вытирал руку раньше, но видно, посчитал, что второй раз его использовать не годиться и по-простецки вытер руку «полупородному» об футболку.
- Мужчина? – недобро глядя на парня, процедил он. – Отлично! Завтра вся твоя родня узнает, что ты на русских девочек напал, а они тебя побили и покусали! Завтра – родня, послезавтра – город, а еще через день – весь Крым! Тащите отсюда этого… мужчину! – он резко мотнул головой и двое парней – наверное, шофер и охранник нашего спонсора – крепко ухватили «качка» и «полупородного» за локти и выволокли наружу. «Качок» шел покорно, а мой убийца рванулся так, что чуть не выдернул себе руки из суставов:
- Отпусти меня! Пусти, слышишь! Пусти! Вы тоже на их стороне, тоже, да? – его уже выволокли из автобуса и теперь он орал так, что из окон машин начали высовываться головы любопытных. – Проклятые! Проклятые! Они выгнали нас из наших домов! Из-за них умирал наш народ! Они и теперь сидят на нашей земле, а их девки блюют нам на головы! Проклятые!
- Я не блевала ему на голову! – кротко сказала я. Мы со спонсором со ступенек автобуса смотрели как мой убийца упирается и орет, а его тащат, а он все упирается, пока, наконец, не скрылся за какой-то «газелью». – Я всего лишь выплеснула ведерко… Ну а в нем, правда, да, было…
Спонсор поглядел на меня дикими глазами – и захохотал.
- Ты… должна извинить его, девочка. – вытирая выступившие от смеха слезы пробормотал он. – Он… немного нервный мальчик.
Ну если этот кошмар с ножичком – мальчик, то наш Лешенька тогда кто – плюшевый зайчик?
- Он тяжело воспринимает историю своей семьи. Их депортировали в 44-м году, когда татар выселяли из Крыма. Все старшее поколение умерло в ссылке – от голода, от болезней, это сказалось на детях, и на внуках…
- Вот гнида татарская! – выпалил шофер молоковоза и вдруг покосился на Константин Дмитриевича. – Не в обиду кому будь сказано, гниды во всех народах имеются, а только этот ваш «мальчик» - гнида и есть! На детишек-то… Ну ладно, вроде управились, пошел я – свое скисшее молоко охранять.
- Да, конечно… - невпопад откликнулась я и когда он уже слез со ступенек наконец сообразила крикнуть вслед, - Спасибо вам огромное! А… А что вы с ним собираетесь делать? С тем парнем… – спросила я спонсора.
Тот повернулся и уставился прямо на меня:
- От тебя зависит, девочка. – не отрывая от меня пристального взгляда медленно произнес он. – Можем хоть сейчас вызвать милицию и его арестуют. Не за покушение на убийство, конечно. – голос его стал снисходительным, видно было, что он мне по-прежнему не верит, считая весь рассказ фантазией испуганного ребенка. Тем более, что ножа так и не нашли. – Но за хулиганство – безусловно. – он отвел от меня глаза и кажется, призадумался. – Хотя никого ведь не поранили… Будет разбирательство, вас всех вызовут свидетелями…
Я нахмурилась:
- То есть, ни нормально выступать, ни отдыхать мы не сможем?
Он выразительно пожал плечами:
- Откуда же мне знать? Думаю, да. Каждый день вам всем… да-да, всем… - он возвысил голос, чтоб его было хорошо слышно в салоне. - Придется проводить в милиции – показания, очные ставки… Выяснения, был нож или нет…
Из автобуса донесся многоголосый стон. Да и я взвыла:
- Это вместо пляжа?
- Так что, пусть сволочь гуляет? Он меня за лицо схватил! А у него лапа потная! И вонючая! – дрожащим от ярости голосом спросила Витка.
- Зачем же – гулять? – рассудительно покачал головой спонсор. – Его можно семье сдать. – и увидев наши вытянувшиеся физиономии, снова рассмеялся. – Вы не знаете татарские семьи! Там очень болезненно относятся к тем, кто нападает на женщин… - он покосился на выглядывающих из окна Тосю с Микулишной. - Юных девушек, и тем более детей! Думаю, в ближайшие пару лет он с родительского огорода дальше туалета не отойдет. Пока не повзрослеет…
- Ну если вы так уверены… - пробормотала я.
- Я прослежу. – кивнул спонсор.
- А… А вы тоже татарин? – видя, что он собирается спрыгнуть с подножки, торопливо спросила я.
Константин Дмитриевич снова окинул меня взглядом – с ног до головы.
- Нет, я не татарин. – наконец спокойно ответил он. – Но я уже очень давно веду дела в Крыму – и всех здесь знаю. Думаю, сейчас ты приняла правильное решение, девочка.
- Я все уладила! Я обо всем договорилась! – Душка-Череп кричала еще из окна подъезжающей милицейской машины. Автомобиль испуганно, как осаженная на полном скаку лошадь притормозил возле нас и она выскочила с заднего сидения, волоча на буксире водителя, еще более ошалевшего, чем раньше. – Все решено, мы можем ехать! Здравствуйте еще раз, Константин Дмитриевич, а что вы здесь… Что-то случилось, да? Ах, не молчите, меня пугает ваше молчание!
- Успокойтесь, Татьяна Григорьевна! – слегка раздраженно откликнулся тот. – Местные молодые люди проявили излишний интерес к нашим красавицам… - он кивнул на меня и Витку (а эта-то здесь причем?). – Пришлось их несколько… осадить. Не волнуйтесь, они точно будут наказаны! – кажется, это было сказано специально для меня.
- Ну конечно, Юля и Вита! – поджала губы наша Душка. – На минуту нельзя оставить! Пока я там тружусь в поте лица… - она провела рукой по совершенно сухому лбу и демонстративно отряхнула пальцы. – Уговариваю… Знаете, там дальше такой пункт, и там такие милые, милые мужчины и молодые люди… - снова оживилась Душка. – Они досматривают все-все машины, и даже проверяют багажники! Многие возмущаются, но эти молодые люди в камуфляже так убедительны, так убедительны! Говорят, что-то такое ужасное в Крым пытались ввезти… или наоборот, вывезти… - Душка нахмурилась, припоминая. – Оружие… или наркотики… или бомбу… Ах, неважно! Главное, я сказала им, что мы ничего такого ужасного везти не можем, ведь мы везем… - Душка привстала на носки. – Искусство! И они меня поняли, да-да, не сразу, конечно, они даже пытались уклониться от разговора, но в конце концов они меня поняли! Они сказали, мы можем проезжать! – выпалила она и торжествующе поглядела на спонсора, ожидая похвалы.
- Я знал! – кивнул Константин Дмитриевич. – Знал, что могу на вас положиться! Вы своего добьетесь!
- Только насчет вашего джипа я договориться не смогла. – немножко смущенно призналась Душка. – Сказали, только дети… Но мы можем еще попробовать!
- Не вижу необходимости. – пожал плечами спонсор. – Я и правда не ребенок, могу подождать. А вы езжайте! Я вас догоню, мой джип все-таки шустрее вашего автобуса!
Все кинулись занимать места. Я на минуту остановилась возле Аньки – и крепко пожала ей руку.
- А можно – я к Кате пересяду? – торопливым шепотом спросила она.
Я молча кивнула. Девчонка ракетой вылетела из кресла и рванула к Катьке, походя смахнув Петюнечку с сидения. Он было вякнул, но я выразительно на него посмотрела и он молча поплелся к Назарчику. Все справедливо, в критической ситуации подвигов не совершал – пусть теперь отрабатывает. Ехать с Назарчиком – тоже подвиг. Затяжной и мучительный.
Автобус отвалился от обочины и мимо строя машин и завистливо поглядывающих на нас водителей неспешно покатил по дороге.
Цепляясь за спинки кресел, я отправилась на свое место.
- Ну а ты чего хочешь, жук-кусака? – проходя мимо Катьки шепотом спросила я.
- Роль! – выпалила девчонка. – Со словами!
Ого! Надо бы за ней приглядывать…
- Не от меня зависит, но попробую… - неопределенно пообещала я.
Витке я, конечно, не сказал ничего – еще не хватало!
Мы проехали мимо пропускного пункта на дороге – и правда, мужики в камуфляже с автоматами, и даже бронетехника какая-то… Они заглянули было к нам, но увидев расплывшуюся в фирменной улыбке Душку-Череп, только бегло глянули на ящики с декорациями, открыли один, и вымелись. Автобус покатил дальше.
Я сидела, прикрыв глаза и уперевшись лбом в стекло. Чувство, как после кошмара – когда родители разводились, мне часто снились кошмары. Что они разводятся. Просыпаюсь – все по правде. Вот и сейчас: разум робко шевелился под сонной пленкой и тихонько повякивал, что меня и правда пытались убить. Я посылала его подальше – пусть мне кажется, что все было сном. Потому что если это реальность – что мне делать? Рыдать, трястись от страха, биться в истерике?
Ничего не было, не было! – шевеля одними губами, твердила я.
- Ну и дура же ты! – скрипнуло кресло и Витка плюхнулась рядом.
Не отрывая лба от оконного стекла, я медленно повернула голову. Отвечать, естественно, не стала – много чести. На меня Витка не смотрела, только прямо перед собой.
- Ты что, не понимаешь – он ведь только и хотел, чтоб ты не стала поднимать дела? – буркнула она. – Спонсор наш…
- Понимаю. – после недолгого молчания наконец ответила я. - Но у меня хватает ума делать вид, что не понимаю…
Мы помолчали снова.
- Интересно, зачем ему это надо? – тихо спросила Витка.
Я пожала плечами:
- Вот чего ему точно не надо, так чтоб вокруг театра разговоры нехорошие пошли. К королю тогда и на пушечный выстрел не подпустят. Опять же, с местными отношений не портить… В конце концов, он придурка с ножом притормозил и большое ему спасибо! Если бы спонсор не появился, неизвестно, что было! – меня ощутимо передернуло – от понимания, что очень даже известно. Ничего хорошего.
– Как думаешь, придурка с ножом и правда семья накажет или нам художественную лапшу на уши вешали?
- Я думаю, что милиция его точно не накажет! – зло буркнула я. – Нож-то не нашли!
- Вот именно, нож! – нездорово оживилась Витка. – Куда он мог деться?
- Кто-то из мелких подобрал, из пацанов. – уверенно сказала я, потому что действительно так думала. – Крутую взрослую цацку! Будем их в комнаты заселять, перетрясем шмотки – найдем!
Витка снова покивала – что-то она часто стала со мной соглашаться, не к добру.
- Так мы еще не влипали. – наконец прошептала она.
- А на фестивале в Венгрии, с теми немцами? – удивилась я.
- Так они ж пьяные были! – словно обиделась за прошлогодних немцев Витка. – А татарам Аллах пить не велит! И вообще, что за дела! Ты в Крыму в прошлом году была?
Я только помотала головой:
- А ты?
- Издеваешься? – Витка недобро покосилась на меня.
Я неопределенно повела плечом – действительно, глупость сказала. С деньгами у Витке еще хуже, чем у меня. Есть на то причины – паршивые такие причины. Даже паршивее моих.
- А в позапрошлом году мы в Новый Свет выступать ездили, помнишь? – продолжала Витка. - И никаких особых терок между русскими там, украинцами и татарами не было. Поминали они депортацию, это да! Но на автобусы точно никто не нападал! Откуда он взялся, мститель за весь татарский народ?
- Ну мститель-то он за ведро блевотины на голову. А татарский народ уже потом приплел, для солидности. – поправила я.
- Подумаешь, ведро! Маленькое ведерко, было бы из-за чего ножиком размахивать в стиле «Отелло рассверипелло и замочилло Дездемону»! – фыркнула Витка. – И все равно, не нравится мне это! Спонсор не нравится, пропускной пункт на дороге, где в жизни никакого пункта не было, придурки с ножами…
- Слушай, если тебе так все не нравится – может, по дороге сойдешь? – потеряла терпение я. – Мне бабка денег дала, как раз тебе на обратный путь хватит! А я сама все отыграю.
Витка молча сунула мне под нос дулю и удалилась – Назарчика снова начало тошнить. Я не пошла. Имею право, в конце концов, кого тут только что убивали – меня или ее?
Глава 5. Кто выжил, тот еще попляшет
Грохот и гулкий толчок – казалось, кто-то выстрелил в днище автобуса.
Я только успела понять, что задремала, привалившись щекой к окну – и вот проснулась… как новый толчок с силой, до звона в ушах, приложил меня лбом об стекло.
Автобус подпрыгнул. И заскакал по дороге, переваливаясь со стороны на сторону, словно водитель вдруг обезумел и решил по-каскадерски проехаться всего на двух колесах. Мелкие дружно заорали и посыпались из кресел, как перезрелые яблоки с дерева. Автобус ухнул колесом в очередную колдобину… И содрогнулся, точно раненное животное. Жалобно заскрипел металл… Привычный пейзаж за окном – голая и плоская, как пустой стол, степь с разлитыми по ней лужами слюдянисто поблескивающей соленой воды – вдруг встал на дыбы. Картинку в окне повело в сторону, крутануло вокруг нас раз, другой… Желтая пыльная равнина и выжженное голубое небо завертелись – автобус несло поперек трассы.
Со звоном обвалилась стойка с костюмами. Сорвавшаяся с груды багажа сумка с треском лопнула, выметнув шмотки на пол. Чемоданы с багажных полок сыпались в проход, прямо на барахтающихся внизу мелких.
Клубы пыли вырывались из-под колес. На миг их желто-серая завеса распалась, пропуская вишневый «жигуленок» - я увидела безумные глаза водителя. Поворот руля, скрежет шин – «жигуленок» вильнул, как пес хвостом, каким-то чудом выворачиваясь из-под нашего автобуса, и снова пропал в пыли. Ручка кресла, в которую я вцепилась, вырывалась, как живая…
- А-а-а! – меня выдернуло из кресла и швырнуло вперед, на перекатывающихся по полу малых.
- А-а! – свалившийся сверху чемодан долбанул по спине жестким ребром.
Многоголосый вопль наполнил салон…
Сзади послышался скрип – короба нашего спонсора ожили, двинулись вперед, точно собираясь раскатать нас всех в тонкий блин, уперлись в задние ряды кресел…
Перекрывая всех, пронзительно, на одной ноте верещала Душка:
- Прекратите безобразия! Водитель, что вы делаете! Остановите, немедленно!
Автобус крутануло еще раз…
Взмывая над салоном, как атакующая змея, развернулся рулон с декорациями – и пахнущая клеем толстая бумага накрыла нас. Солнце выключили.
Сзади снова глухо бабахнуло. В салон хлынул удушливый черный дым… Пронзительный скрип воткнулся в уши как ржавый гвоздь.
- А-а-а! – нас снова перекатило туда-сюда по полу, ударяя о кресла.
- Хрру-у-п-бульк-бульк! – затрещала проломленная соляная корка… и автобус гулко ухнул задними колесами в маленькое озерцо.
- Бульк-бульк-хлюп! – автобус качался из стороны в сторону, катая нас по проходу, как леденцы в жестяной коробке. Вода под колесами со звучным хлюпаньем выплескивалась из озерца. Ухнуло, хлопнуло, полыхнуло – автобус еще раз качнулся… и все стихло.
Накренившийся на один бок автобус стоял в расплесканной соляной луже. Сзади еще что-то шипело, и медленно затихало. Мелкие еще орали по инерции, наконец, заткнулся один, второй, третий… И воцарилась тишина.
На дрожащих, подламывающихся руках я с трудом отжалась от пола… и села, привалившись спиной к креслу. Помахала ладонью, пытаясь разогнать клубящийся в салоне дым.
Водитель продолжал сидеть, неподвижным взглядом уставившись в лобовое стекло и тиская баранку белыми от напряжения пальцами.
Душка протопала к выходу и остановилась на ступеньках:
- Дверь откройте, пожалуйста! – попросила она – кроме кроткого упрека в ее голосе звучала некоторая доля элегантного раздражения.
Водитель по-прежнему не повернул головы. Все также глядя строго перед собой он протянул руку и нажал кнопку. Дверь автобуса хрюкнула, пискнула, зажужжала и поползла в сторону.
- Благодарю вас. – сказала Душка и сползла по ступенькам.
Я схватила в охапку подвернувшихся малых и ринулась наружу.
Мы стояли на шоссе — единственном творении рук человеческих, рассекающем инопланетный пейзаж: спекшаяся равнина, пронзительно, до боли в глазах отсвечивают белые соляные узоры и такие же сверкающие озерца, прямо из которых растут неестественно зеленые мясистые стебли камыша. Злое солнце жжет затылок, воздух воняет гарью, дымом и разогретым металлом и похож на заткнутую тебе в рот пересушенную тряпку, позади смерчами ходит еще не успокоившаяся пыль. Рядом, провалившись задними колесами в озерцо и жалобно задрав квадратную морду с глазами-фарами, как громадный зверь в западне, стоит наш автобус. И хочется орать, хотя вроде бы уже поздно, раньше надо было.
Послышался топот – и из пылевых облаков выскочил человек. Увидел нас, остановился, опираясь обеими руками в колени и тяжело, со свистом дыша, но глядя на нас с полусумасшедшим, запредельным облегчением.
- Живые! – наконец прохрипел он и теперь уже медленно, спотыкаясь на каждом шагу, поплелся к нам, размахивая чем-то, похожим на рваную тряпку.
Из нашего автобуса на подгибающихся ногах наконец вывалился водитель – и тяжело плюхнулся на последнюю ступеньку.
- Слышь, командир… - цепляясь за перекосившуюся дверцу и почти повисая на ней, выдохнул пришелец. – Я того… В «жигуленке» был… Который тебе навстречу…
- Так это вы нас чуть не задавили! – мелкой кусачей блохой подскочила к нему Душка-Череп, которая не могла позволить, чтоб командиром называли хоть кого-то, кроме нее.
Водитель «жигуленка» дико покосился на нее, потом на автобус:
- Господь с вами, девушка… - перевел взгляд с девичьей фигуры на морщинистую физиономию и растерянно исправился. – Женщина… Женщинка…
Витка не выдержала, хрюкнула и захохотала.
- Позволь узнать, что такого смешного? – надменно поинтересовалась Душка-Череп.
- Н-ничего… Т-татьяна Гр-григорьевна… - сквозь корчащий ее хохот выдавила Витка. – Ис… истерика…
- Вот видите! – Душка немедленно переключилась на шофера «жигуленка». – Видите, до чего вы моих девочек довели? Они – актрисы! Импульсивные, тонко чувствующие натуры! Их нельзя так пугать!
- А других, что ли, можно? – спросил окончательно замороченный водитель «жигуленка». – Бр-р-р! – он помотал головой. – Да что за бредятина такая – я тут причем? Гляди, командир, что на дороге валялось!
Он прекратил тискать грязную тряпку в руках и сунул ее под нос шоферу. Это оказалась вовсе не тряпка, а измочаленный, словно его жевали, обрывок пористой резины. А из него, наполовину выдранный, свисал внушительный острый штырь.
- Похоже на штуки, которые в кино показывают… Ну когда машину преступников останавливают. – выглядывая поверх плеча Душки, пробормотал оператор Боренька и зачем-то пощупал резину.
- Нас хотела остановить милиция? Но я же с ними только что разговаривала! Нам же разрешили проехать через пропускной пункт! – снова возмутилась Душка, но оба водителя ее уже не слушали.
Наш поднялся и пошел вокруг автобуса – водитель «жигуленка» поперся за ним. Они осмотрели передние колеса, потом направились к задним и некоторое время стояли, тупо разглядывая поглотившую их соляную лужу.
- Пропускной пункт… - задумчиво повторил водитель «жигуленка». – Там пропускной пункт, потому что каких-то недавно ловили… - и он потеребил резину. Штырь оторвался окончательно, и звонко стукнул об асфальт.
- Думаешь, с тех пор поперек дороги и валялось? – присаживаясь на корточки и разглядывая штырь как опасное насекомое, возразил наш водитель. – До нас бы напоролись, не вчера ведь было…
- Может, и не поперек. Может, как раз на обочине. Менты не прибрали, кто-то колесами подцепил, потом второй, оно на середину и того… выползло… - махнул рукой водитель «жигуленка».
- Милиция обязана прибирать за собой! – со свойственной ей энергичностью объявила Душка. – Трупы же они убирают, а те ведь тихо лежат, никого не трогают – а такую гадость оставляют! Какая безответственность! Нет чтоб веничком пройтись…
- Ну… Вы им скажете… Насчет веничка… - растерянно согласился водитель «жигуленка».
Наш бросил на него недобрый взгляд над головой Душки и выразительно постучал себе согнутым пальцем в лоб. Водитель «жигуленка» умолк.
- Когда мы сможем ехать дальше? – тоном герцогини, снизошедшей до общения с кучером вопросила Душка-Череп.
Водитель безнадежно поглядел на торчащий из ямы автобус и с тяжким вздохом сообщил:
- Когда найдем другой автобус.
- Безобразие! – с упреком бросила Душка нашему водителю и схватилась за телефон.
- Может, менты помогут? – снова предположил водитель «жигуленка». - У вас же, вон… дети. – он поглядел на нас, точно только сейчас увидел.
Точнее, только сейчас понял, что мы стоим, полукольцом окружив взрослых, а мелкие все еще трясутся, тоже мелко, и Петюничка жмется к моей ноге, как щенок к хозяйскому тапку.
- Мы не станем ждать милости от безответственной милиции, подкладывающей штыри детям под шины! – объявила Душка с такой уверенностью, что я даже глянула на мелких – вдруг у кого-то и правда есть шины?
- Я звоню нашему спонсору! – теперь голос Душки звучал, как если бы она собиралась брякнуть на трубу лично Господу Богу. – Он сейчас все уладит! Константин Дмитриевич? У нас тут знаете что произошло? У нас тут такое произошло! – затарахтела Душка.
Я стряхнула с себя мелких и придвинулась поближе, надеясь уловить голос спонсора в трубке. С другой стороны у самого плеча Душки-Черепа ошивалась Витка.
- И вы напоролись на этот самый штырь? – удалось мне уловить тихий, как комариный писк, голос спонсора в мобилке Душки. Интересно, мне кажется или и впрямь его голос звучит сдавленно, будто «этот самый штырь» ему в глотку загнали?
- Да, Константин Дмитриевич! Вот так всем автобусом взяли… и насадились! – в голосе Душки слышалось даже какое-то садистское удовлетворение. Будто мы в очередь построились и один за другим на штырь насаживались. А она нас в спины толкала.
- Что нам делать, Константин Дмитриевич? Вы должны как-то нас вытащить… -Душка вдруг заметила мои и Виткины шевелящиеся уши, метнула на нас строгий взгляд и отвернулась, ревниво прикрывая трубку ладонью. Дальше до нас доносилось лишь слабое шуршание в мембране, да Душкино:
- Угу… Да… Конечно… Ну а что нам остается… - последнее звучало вовсе разочарованно.
Она отняла трубку от уха и медленно повернулась к нам – лицо как у королевы из «Ричарда III», когда той сообщают о смерти сыновей.
- Он сказал… Он сказал… Что они попали под выборочную проверку и сейчас милиция сверяет их документы на машину с чем-то там в компьютере! Что они неизвестно когда освободятся и тогда будут думать, как нас выручить! Тоже – неизвестно когда! Он сказал – ждать! – закончила она с таким ужасом в голосе, словно спонсор велел ей самоубиться, обрушив себе на голову декорации за все десять лет существования нашего театра.
- А когда менты приедут – сказал? – вытягивая шею, нетерпеливо поинтересовался водитель «жигуленка».
- Ах, он велел ни с кем не связываться! – с царственной небрежностью отмахнулась Душка.
- Как это? Без ментов, что ли? – опешил водитель «жигуленка».
- Ни с кем! – безапелляционно, как верующий волю пророка повторила Душка и многозначительно помахала мобилкой. - Иначе мы вообще до Евпатории не доедем!
Витка вдруг резко обернулась и поглядела на меня в упор, будто что-то сказать хотела.
- Так не будет ментов? – недоверчиво переспросил водитель «жигуленка», немного подумал – и расплылся в довольной улыбке. – И правильно! – подхватил он. – Кто пострадал? Никто не пострадал…
- Автобус мой пострадал. – недовольно пробурчал наш водитель.
- Так ты на фирму свою позвони, пусть у них голова насчет автобуса болит! – немедленно предложил водитель «жигуленка». – С ментами и правда, закрутишься так, что век не выберешься! А я, если кому интересно, на работе!
- Никому не интересно. – буркнула Микулишна.
- Ну… Так я поеду? – с надеждой спросил водитель, опасливо пятясь, словно боясь, что за ним кинуться и не отпустят.
- Езжайте! – воскликнула Душка-Череп, осеняя бедного водителя трагическим взмахом руки – сейчас она явно была Мария Стюарт, пакующая чемоданы перед путешествием на плаху. - Езжайте, езжайте! – Душка помахала на него пальчиками, точно отгоняя муху. – У всех есть СВОИ дела! И никому нет дела до детей – несчастных, одиноких… Пятнадцать совершенно одиноких ребенков! – взвыла Душка. - Заброшенных посреди голой степи!
- Ну, это… - водитель «жигуленка» нервно оглянулся. – У меня там машина осталась… Могу четырех… - он оценивающе поглядел на наших мелких и исправился. – Даже пятерых ребят взять… Отвезу… - тут, видно, он вспомнил, что мы с ним ехали в противоположных направлениях и скис совсем, но мужественно решил не отступать от своего слова. – Отвезу, куда скажите! – и поняв, что пропадая окончательно, можно хоть благородство проявить, выпалил. – А потом за остальными вернусь! За три ходки всех отвезу! К завтрашнему утру. - снова погас он. – Это если взрослых не считать. – считать взрослых ему категорически не хотелось. И вообще он бы с удовольствие взял свое опрометчивое предложение обратно, вот только стыдно…
Мне даже захотелось объяснить ему, что на самом деле Душка-Череп не требует от него никаких действий, главное, чтоб он не мешал ей говорить. Но Душка справилась сама:
- Молчите уже, виновник ДТП!
- Я не виновен! – отчаянно завопил водитель, словно ему уже крутили руки и волокли в тюрьму.
- Кто с вами детей пустит – неизвестно, куда вы их завезете! Нет! Мы останемся здесь! Вдалеке от жилья! От людей! На пустынном шоссе! – она проводила взглядом проехавшую мимо машину – та было притормозила, но тут же ускорила ход, точно почуяв недоброе. Водитель тоже попятился, повернулся – и со всех ног припустил прочь, туда, где он оставил свой «жигуленок». Наш водитель проводил его тоскливым взглядом. – Без связи с внешним миром! – продолжала вещать Душка, рассеяно пряча мобилку в карман. – Без воды! Без пищи! – она вдруг с надрывом вздохнула, прижала к сухим глазам грязный платочек – и кинулась в автобус, словно пытаясь скрыть безудержные рыдания, завозилась там чего-то – кажется, в рассыпавшихся вещах ковырялась. Может, чистый платок искала?
Раздался длинный протяжный всхлип, и Катька с Петюничкой зашлись безнадежным ревом. Втягивая носом воздух и тихонько икая, их контрапунктом поддерживала Анька.
- Дети! Вы что, плачете? Зачем? Не нужно! Все замечательно! Смотрите, что я нашла! – из дверей автобуса выглядывала Душка – и в руках она держала CD-плейер. – Мы должны занять детей – чтоб они не чувствовали весь ужас нашего положения! – громким шепотом выдала Душка – после чего рев стал многоголосым, а кто из мелких не рыдал, тот глядел на нас глазами, налитыми ужасом настолько бескрайним, что он выплескивался и растекался по окрестностям.
И тут Душка выдала:
- Проведем репетицию! – и демонстративно потрясла плейером.
Микулишна сдавленно хрюкнула:
- Здесь? – и оглядела окружающий нас инопланетный пейзаж – соль, ненормально зеленый камыш, влажную землю, смешанную с песком. – Да мы тут утонем!
- Репетируйте на шоссе! – немедленно парировала Душка.
По дороге со свистом пронеслась одна машина, навстречу ей – другая.
- Ну не знаю, репетируйте где-нибудь! Нечего детям крутиться возле автобуса! – строго объявила она и нервно оглянулась на разгромленный салон. – Юлия, бери своих…
- Может, мы их просто покормим? – выпалила я, чувствуя уже, как увязаю и тону в мокром песке – вместе со всей своей танцевальной группой. – Минералка есть, сделаем костерок, в кастрюльке нагреем чаю… Бутербродов нарежем…
- И шоколадку… - Петюнечка прекратил рыдать и теперь с надеждой шмыгал носом в мою сторону.
- Неплохая идея. – свысока кивнула Душка. – Отлично, так и поступим! Тося и Боренька – собирают припасы, Настасья на бутербродах, Вита и Леша – костер и чай, мне чашечку китайского с жасмином, будьте любезны… А Юлечка… Проводит репетицию! Чтобы дети не плакали, пока все это будет готовиться! Только… Пару минуточек дайте мне, пожалуйста! – нервно закончила она… и снова нырнула в автобус.
Шагнувшая к дверям автобуса Витка остановилась, оглянулась на Микулишну, пожала плечами… Душка копошилась внутри, кажется, переставляла что-то… Полязгивало, скрежетало…
Наконец она снова появилась на ступеньках – и с торжествующим видом сунула диск в плеер!
Так она диск искала? Да за это время его записать можно!
Из динамиков на все шоссе грянула чертова «Чунга-Чанга»! А Душка с выжидающим видом уселась на ступеньки автобуса.
Я не врубаюсь, как мы продержались следующий час! Я на малых даже не орала – у меня не было сил! Впрочем, у них тоже не было сил что-нибудь утворить – все уходили на то, чтоб просто держаться на ногах! Соляная корка с хрустом ломалась при каждом шаге, а под ней – размокший песок! И «Чунга-Чанга», чтоб она пропала, со всеми ее сложными перехватами и поворотами. На мокром песке, когда по щиколотку ввинчиваешься прямо в землю, кристаллики соли царапают кожу, а следы моментально наливаются мутной влагой! И Душка-Череп, зараза, покрикивает:
- Не ленитесь, не ленитесь! А если в Евпатории на пляже придется выступать?
Из проезжающих мимо машин открывалось поистине душераздирающее зрелище! Завалившийся в яму автобус, а возле него толпа маленьких детей с заплаканными глазами и потными от напряжения мордашками, вооруженные копьями (плевать, что на самом деле бутафорские, из машин не видно), скачет вокруг тоже мокрой, как мышь, великовозрастной дуры. Видно, авария была такой страшной, что дети сошли с ума и теперь пытаются заколоть старшую девочку (то есть, меня). Сидящая на ступеньках автобуса тетка их подбадривает – мол, колите сильнее, она еще живая! А остальные взрослые костер раскладывают – кошмар, так вот зачем они за девочкой с копьями гоняются, жарить будут!
Машины, потихоньку притормаживающие при виде нашей безумной компании, или вдруг резко ускорялись, стремительно проносясь мимо, или наоборот, останавливались, и изнутри выбирался растерянно-решительный мужик, вооруженный уже ставшей для нас привычной монтировкой. Но Душка-Череп встречала его всей имеющейся грудью – и через пару минут оживленных переговоров мужик обычно возвращался в машину, кажется, напряженно обдумывая: может, вызвать «психиатричку»?
А эти, которые готовят, они, заразы, не спешат!
- И чего ж он такой тяжелый? – они попытались вытянуть через заднюю дверь автобуса один из спонсорских коробов, но тот так и застрял, перегородив проход. Пришлось на него плюнуть и соорудить стол из ящика с обувью, накрыв его изодранными в клочья воротами в замок маленького капитана Грея.
А Витка тем временем так неспешненько – в автобус за чашечками, потом за ложечками, потом за ножичком, потом отдельно за минералкой, сыром, колбасой, хлебом… И на меня злорадно косится, тварь, чтоб ее в следующем танцевальном номере три раза подбросили, но только два раза поймали! В общем, если б не аппетит Микулишны, заставлявший ее кромсать бутерброды со скоростью офисной бумагорезательной машины – на том мокром песке от нас бы от всех осталось мокрое место (Душка и из наших похорон бы отличное шоу склепала, не сомневаюсь!).
Малых я, конечно, поближе к шоссе, на твердое выставила. Но все равно, когда Душка наконец встала со ступенек и потягиваясь, как после честного трудового дня, провозгласила:
- Ну что, кажется, уже и готово…
Мы даже не поняли, что нас отпускают! Все заглушало наше собственное хриплое, с присвистом дыхание. И остановились только когда Душка вдруг оказалась рядом со мной на мокром песке.
- Молодцы! – очень серьезно сказала она. – Самые лучшие, самые гениальные дети! Никакие беды нам ни по чем – мы всегда выступим и всегда лучше всех!
И мои только что едва не помирающие мелкие ожили! Заулыбались, гордо переглядываясь…
- Давайте все скажем спасибо Юлечке, которая занималась с вами, не жалея сил, чтоб вы стали такими – лучше всех!
И малые дружно проскандировали:
- Спа-си-бо! – засвистели и захлопали, откуда только силы взялись.
Я им даже позавидовала – они еще покупаются на такую пургу. А я уже слишком хорошо знаю, когда я и вправду молодец, а когда фигней маюсь, чтоб отношений не портить, как сейчас!
- А теперь – все к столу! – бойко взмахнула рукой Душка.
- Ура! – заорали малые и кинулись к костру.
А я, пошатываясь, поплелась следом.
- У нас тут не стол. У нас тут… - Витка оглядела застеленные бумагой ящики. – У нас тут возвышение для еды. – наконец сформулировала она. – Но это не значит, что к нему надо приходить грязной, как свинья. – замечание явно относилось к моей мокрой от пота морде, грязным ногам, и разводам песка на шортах. Точно таких же «пропесоченных» малых, хватающих бутерброды замурзанными лапами, она словно и не замечала.
- Какая самокритика! – вяло восхитилась я, разглядывая мазки копоти у Витки на физиономии. На что-нибудь поостроумнее сил не хватало. Хотелось только плюхнуться хоть куда, хоть на тот же песок – и что-то сожрать! Но сперва – воды-ы!
- Я, между прочим, запачкалась, готовя на всех! Обо всех заботилась! – уточнила Витка – видно, боялась, что с первого раза мы не поймем. – Пока некоторые там выплясывали и песенки про растаманов пели!
Я чуть не подавилась остатками пересохшей слюны – попробовала бы она там повыплясывать! Да я бы с удовольствием поменялась, хоть перехватила бы чего…
- А почему «Чунга-Чанга» - про растаманов? – заинтересовался Лешка, пока я от бешенства раздувалась, как жаба, готовясь выпалить что-нибудь такое… эдакое… как только оно придет в голову…
- Потому что «счастье постоянно» у нормальных людей быть не может. Только у обкуренных торчков. – строго постановила Витка и – вот стерва наглая! – опять со значением посмотрела на меня. Да у самой папаша…
- Скорее это интерпретация для детей истории о стране лотоса, где побывал Одиссей. – прихлебывая заваренный специально для нее жасминовый чай сообщила Душка и тихонько пропела. – «…кто здесь прожил час, Чунга-Чанга, не покинет нас». – увидела Виткины остекленевшие глаза и махнула рукой, пробормотав. – Кроме курса декламации, надо бы еще и курс мировой литературы ввести, а то темные, как жители Чунга-Чанги. Виточка, если тебя не устраивает внешний вид Юлечки – помоги ей умыться! Возьмите водички, отойдите в сторонку и полей Юлечке на руки!
- Какая классная идея! – возрадовалась я, глядя, как теперь уже Витка раздувается от бешенства. Мне аж сил прибавилось, честное слово! Я бегом рванула к автобусу, уже оттуда крича на все шоссе. – Горничная! Подавай умываться!
- Сейчас я тебе подам! Сейчас я тебе так поддам! – заорала Витка и схватив кастрюльку, рванула за мной. – На-а! Умывайся! – и она плеснула в меня водой! Жирной водой, в которой они явно что-то мыли!
Прямо на футболку Naf-Naf, я на нее полгода копила! По всему подолу расплылось пятно, ткань противно прилипла к коже. Витка захохотала как гиена, размахивая пустым котелком. А я что? Я просто протянула руку – и отпечаток моей черной от грязи, а теперь еще и жирной ладони остался у нее на груди!
- Дура, это Lacosta! – заорала Витка.
- Китайская! – припечатала я.
- Я тебе покажу, китайская! – завопила Витка, толкая меня обеими руками. А я и упала – мне-то что, все равно на футболку и шорты уже без слез не взглянешь. Витка хищно сиганула на меня сверху, а я свернулась калачиком и как закричу – жалобно-жалобно!
- Татьяна Григорьевна, посмотрите, что она делает! Она меня бьет! Бьет!
- Да я тебя за эту футболку вообще убью! – завизжала Витка – и все ей как-то поверили. Может, потому, что я под шумок об подол ее футболки еще физиономию обтерла и на шортах ей отпечаток оставила.
- Витка! Совсем с ума сошла девка! – заорала Микулишна и рванула к нам. Нависшая надо мной Витка вдруг исчезла, словно вознеслась куда-то в небеса, а потом меня тоже ухватили за шиворот и вздернули на ноги. Микулишна встряхнула нас, как двух щенков.
- Виталина! – гневно потрясая окольцованными руками, возопила подскочившая к нам Душка-Череп.
А вы думали, Витка – Виктория? Фигли, Виталина она! Ну понтярщица, правда?
- Ты ведешь себя… ведешь себя… - орала Душка, как никогда смахивающая на Череп. – Я начинаю думать, что ты, как вся ваша семья – ненормальная! – стискивая кулаки, провизжала она.
И над шоссе повисла тишина. Даже машины не ехали в тот момент. Даже малые у костерка притихли, как подушкой прихлопнутые.
- Татьяна! – предостерегающе сказала Микулишна, отпуская Витку и одергивая на ней заляпанную отпечатками моих ладоней футболку.
И даже на лице Тоси – молчаливой, всегда согласной с начальством Тоси! – отразилось что-то вроде осуждения.
Мы не говорим о семье Витки. Потому что у Витки есть брат. Он совсем маленький, но… в общем, он скоро умрет. То есть, его можно вылечить, но операцию делают только за границей и стоит она сто тысяч евро. Государство даже иногда дает на такое лечение деньги, но там целая очередь и брат Витки может не дотянуть. И еще есть всякие частные спонсоры, но… Дело в том… Когда у Витки в семье родился мелкий, им стало очень тяжело жить и… В общем… Виткин папа начал пить. Сперва по чуть-чуть, чтоб заснуть, чтоб напряжение снять, а потом все больше и больше… И теперь когда спонсоры узнают об этом – они отказываются давать денег. А Виткин папа понимает, что виноват, он старается сдержаться, а потом мелкому становится хуже, и папа снова срывается.
Вот поэтому даже я, даже когда очень хочу достать Витку – не говорю гадостей про ее семью. Только не думайте, что из каких-то добрых чувств! Был бы у нее просто папаша – алкаш, она б у меня об этом каждую секунду помнила! Но если ты издеваешься над сестрой больного ребенка – сама выглядишь хуже некуда. Одна наша Душка-Череп с ее тщательно отработанным идиотизмом может позволить себе такие штучки. А вы думали, она взаправду идиотка? Ну и наивные же вы, идиотки театров не создают и десять лет их в ежовых рукавицах не держат.
- Что я такого сказала? Ничего я особенного не сказала! – уловив всеобщее осуждение быстренько пошла на попятный Душка. – Ну даже если и сказала – смотрите, как хорошо подействовало! Сразу обе притихли! Марш быстро в автобус, переоденьтесь, а то приедет спонсор – а вы как потерпевшие кораблекрушение!
- А я думала, мы и должны выглядеть как потерпевшие кораблекрушение. Чтоб он себя виноватым чувствовал. – невинно заметила я. Ну а иначе зачем Душка пляски затевала? Иногда мне удается просчитать ее очередную придумку. Наверное, когда я смогу просчитывать все, спихну ее с места и сама стану режиссером. А что, чем я хуже?
- Вы должны выглядеть как элегантные, художественный потерпевшие кораблекрушение из «Затерянных», а не… - Душка брезгливо скривилась, - …как настоящие!
Гнилого реализма Душка не признает, не наш это жанр.
- Пошли. – тронув меня за руку, тихо-тихо сказала Витка и мы полезли в автобус.
- Ненавижу его. – процедила Витка, плюхаясь в кресло.
- Ты хотела сказать – ее. – разгребая валяющиеся на полу вещи, я пробурялась в хвост автобуса. Последний раз я «встречалась» со своим чемоданом, когда он мне на спину грохнулся… А потом куда его занесло?
- Кого – ее? А, Душку… Да ну ее! – отмахнулась Витка и глухо закончила. – Братца своего я ненавижу! Пока его не было – все хорошо было! – она уже почти кричала.
- Не ори! – буркнула я, протискиваясь между стойкой с костюмами и уцелевшими рулонами декораций. В проходе чемодана не видно, может, сюда закинуло…
- Мы так хорошо жили… Папа… Папа нормальный был! – Витка всхлипнула. – А он родился и все наперекосяк пошло… Денег нет совсем, все на лекарства… И на водку… Папа пьет, мама все время с ним… с братом… Ну и я тоже… А когда говорю, что мне на репетицию – мама только смотрит… Так смотрит! И все тетки мои… и соседки… шу-шу, шу-шу, какая я плохая, брат болеет, а я не помогаю, думаю только о себе… Сами так ни разу даже не предложили с ним посидеть, за столько лет – ни единого раза! А я плохая, потому что из театра уходить не хочу! Иногда я думаю – пусть бы он уже умер! – страшным шепотом выдохнула Витка. – Сколько можно… Ну давай, скажи и ты, какая я плохая! – со слезой в голосе прокричала она.
- Хуже некуда. – рассеяно, хотя и вполне искренне согласилась я, пытаясь разобраться в беспорядочном нагромождении вещей. Ага, кажется вот он, мой чемодан, рядом со спонсорским коробом… Я ухватилась за торчащую из-под груды чужих сумок ручку…
- Ну что ты там застряла? Нашла? – пробурчала Витка.
- Нашла. – согласилась я.
Переступая через раскиданный по проходу багаж, Витка полезла ко мне.
***
Я сидела на подножке автобуса и тупо пялилась в пространство, мысли в голове носились толпами, но поймать хоть одну никак не удавалось… Вдалеке загудело, а возле нашего автобуса раздался нестройный дикарский вопль восторга. Из-за горба дороги медленно поднимался знакомый черный джип. А следом за ним величественно выплывал приземистый тягач.
- Спонсор приехал нас спасать. – сказала Витка, для убедительности пихнув меня кулаком, и мы пошли присоединяться ко всеобщему ликованию.
Глава 6. Мы приехали, и как ни странно, живы
- Это вы, что ли, лучший в стране детский театр? – поднимаясь со скамеечки у охранного пункта пансионата, поинтересовался поджидающий нас молодой мужик. Судя по костюму с галстуком в дневную жару и официального вида папке подмышкой – тот самый чиновник из мэрии, что должен был нас встречать.
- А что, есть какие-то сомнения… - Витка придирчиво оценила его прическу, костюм, часы, туфли, сделала вывод и презрительно закончила. - …дяденька? Посмотрите, как убедительно мы играем роль пострадавших в автобусной аварии. Вот это – вообще наш премьер! – и она ткнула пальцем в дотащивший нас до города тягач. И пока чиновник переваривал это заявление, гордой поступью слегка ушибленной примадонны прошествовала в уставленный кадками цветущих магнолий дворик. Отпечаток моей грязной ладони на заднем кармане ее шортов завлекательно покачивался туда-сюда…
Чиновник уставился ей вслед… И тут же чуть не грохнулся на плитки двора – со ступенек автобуса на него десантировалась Душка-Череп:
- Боже мой, неужели мы добрались! Неужели мы действительно, в самом деле добрались! – хватая его за лацканы пиджака и основательно встряхивая, словно добиваясь ответа – добрались мы, или нет, – вскричала она. – После всех перенесенных нами испытаний! Наконец-то цивилизации! Цветочки! Ах, как мило!
И она уселась на скамейку, обмахиваясь подранным и закопченным платком, и старательно втягивая носом аромат магнолий.
- И как вы перенесли испытания? – с бледной неуверенной улыбкой спросил чиновник у меня. Видно, было во мне что-то такое, что позволяло ему рассчитывать на разговор с нормальным человеком после этих двух выставочных идиоток.
Бедный, наивный дядечка.
- Да вот буквально с места на место перенесли! – радостно улыбаясь, сообщила я. – Так и таскали, так и таскали…
- Испытания перенесли, пора вещи переносить! – прогудела из автобуса Микулишна и с сомнением уточнила. – Какие уцелели…
- У меня стресс. – со скамеечки уточнила Душка и замахала платком еще энергичнее. – Я не могу руководить разгрузкой!
- Можно подумать, на тебя кто-то рассчитывает! – пробормотала Микулишна.
- Тут мои парни должны дожидаться. – примирительно сказал спонсор, вылезая из своего джипа.
- Ушли они. – развел руками чиновник из мэрии. – Ждали-ждали… Вы ж на четыре часа позже приехали.
- Всего на четыре часа! – подала голос Душка.
Спонсор помрачнел и что-то пробормотал себе под нос – похоже, обещал кому-то крупные неприятности.
- А сам-то ты что? Здоровый мужик, а стоять будешь, пока бабы надрываются? – тоже с надрывом, но в голосе, спросила чиновника Микулишна и величественным жестом показала на Тосю, тянущую из автобуса звуковые колонки. Большие-большие, между ними маленькая, седенькая, кучерявенькая Тося смотрелась как болонка, волокущая за шкирку волкодава.
Чиновник слегка переменился в лице – и тут же ему на руки, вышибая официального вида папочку, обрушился ящик с гримом.
- Давай вперед, дорогу показывать будешь, где тут вещи складывать! – скомандовала Микулишна чиновнику, подхватывая по два чемодана в каждую руку. И уже мне. – А ты рабочую силу поищи пока.
Ну, рабочую силу мы ищем просто. Автобус. Хрупкая девушка. Большой-пребольшой чемодан. Струящиеся по плечам темные волосы, беспомощно опущенные тонкие руки, взгляд, молча взывающий о помощи… Действует безотказно, было бы на кого действовать, а я их еще с другого конца аллеи углядела.
Два крепких парня лет семнадцати в одинаковых спортивных костюмах: один чернявый, смуглый, с выступающими скулами и слегка раскосыми глазами, второй сероглазый блондин. Побросали спортивные сумки и подскочили ко мне. Один схватился за чемодан, второй принялся рвать у меня с плеча туго набитую сумку.
- Нет-нет-нет, - нежно запротестовала я, - Мне не тяжело… почти… честное слово! Вы лучше малышам помогите, они сами не справятся!
Парни обернулись. Мимо них со стоном и кряхтением двигалась процессия тяжело груженых гномов – согбенные спины, страдальческие мордашки. В общем, парень, который откажется помочь при таких обстоятельствах, да еще на глазах у девчонки – это глубоко не наш человек и мы с такими не встречаемся!
- А я не против, чтоб мне помогли прямо сейчас! – объявила невесть откуда взявшаяся Витка, обессилено опираясь на плечо сероглазого блондина.
Нет, я не поняла!? Это мой блондин, я его первая увидела!
Блондин и смуглый переглянулись…
- Я тебе помогу, дорогая! – объявил смуглый и… одним движением подхватил взвизгнувшую Витку на руки. – Куда доставить прекрасную даму? – почтительно поинтересовался он.
- На край света. – буркнула я. – И оттуда скинуть.
Смуглый рассмеялся – и с чего он решил, что я шучу? – и двинулся к пансионату. Виткина по кошачьи благостная морда прижималась к его плечу.
- А лучше бы коробочку взял. – немедленно прокомментировала собирающая разбросанные по автобусу вещи Тося.
- Я возьму коробочку. – с тяжким вздохом согласился блондин. – Только ты сама свои вещи не таскай, жди меня здесь! – скомандовал он мне.
Я торопливо закивала – что я, маленькая, правил игры не понимаю? Тем более, расклад меня устраивает.
Вместе с Лешкой и Боренькой блондин подставил руки под один из коробов спонсора… и сдавленно крякнул. Мелко семеня, они поволокли короб к дверям пансионата. Спонсор, с кем-то громко ругавшийся по телефону, сунул мобилку в карман и нервно чертыхаясь, рванул помогать.
- Что у вас там, золотые слитки? – простонал блондин, возвращаясь и примериваясь под второй, такой же тяжеленный короб.
- Это у них аппаратура такая тяжелая. – тихо пояснил спонсор, но я, конечно, услышала.
Очень интересно – теперь, значит, это не ваши коробки, а наша аппаратура?
Размахивая мобилкой, из пансионата галопом вылетел чиновник из мэрии – выражение лица как у сбежавшего с урановых рудников заключенного:
- Константин Дмитриевич! – заорал он. – Нас вызывают! Срочно в мэрию! Там что-то по подготовке королевского визита…
В отличии от чиновника, спонсор совсем не обрадовался возможности слинять от разгрузки.
- А как же ребята сами… - начал он.
- Мы пришлем кого-нибудь! – с энтузиазмом возопил чиновник и подхватив нашего спонсора под руку, поволок его к джипу. Спонсор попытался даже сопротивляться, но чиновник упорно усаживал его в джип, видно, боясь, что если спонсор благородно решит остаться, так и ему придется. – Пойдемте, пойдемте! Мы вам позвоним! – крикнул он Душке-Черепу. – У вас завтра выступление… - он нырнул в джип и втянул за собой все еще слабо брыкающегося спонсора.
- Ну никакого понимания и сочувствия! – выразительно сказала Душка. – Мою сумку еще прихватите, пожалуйста. – бросила она парням, волокущим очередной короб. Мой блондин проводил ее ошарашенным взглядом – нормальная реакция неподготовленного человека на нашу Душку.
Из пансионата выскочил смуглый и кинулся приятелю на помощь. Блондин немедленно выбрался из-под короба и пошел ко мне, на ходу разминая плечи:
- Давай, помогу… - он ухватил за ручку мой чемодан, снял у меня с плеча сумку… и его немедленно скособочило под тяжестью. – Ты что… – охнул он. – …тайная штангистка? Секретная тяжеловеска? Что ты там таскаешь?
- Ну… Всякие девчоночьи вещи. Для красоты – одежда, туфли, косметика…
- Ничего себе красота весит! – героическим усилием выпрямляясь, объявил парень и зашагал к пансионату.
Я побежала рядом, время от времени заглядывая ему в лицо оленьими глазами слабой беспомощной девушки:
- Просто раньше чемодан был на колесиках. Но мы попали в аварию, и колесики отвалились… Татьяна Григорьевна, я в какой комнате живу?
Душка-Череп обернулась от стойки администратора, глянула в список и обронила:
- 214, второй этаж… - неодобрительно посмотрела на груженого моими вещами блондина и отчеканила. – И чтоб никаких мальчиков! – и отвернулась.
Я тихонько поманила блондина и мы шмыгнули вверх по лестнице.
- Круто устроились! – сваливая чемодан и сумку в угол, присвистнул он.
Я кивнула – номер действительно был потрясающий! Прохладные голубовато-серые стены, балкон с видом на сосновую аллею, а дальше – сияющая золотыми бликами полоска моря.
И даже минибар! Пусть я ничего из него пить не буду, но сам факт! Одно только портило впечатление – кровати две и в ванной уже кто-то возится. И я даже догадываюсь, кто!
- Еще бы не круто! – выглядывая из ванной, сообщила Витка. Тон у нее был такой, словно она всю жизнь по топ-класс отелям ошивалась! – Нам, актрисам, так жить и положено!
- Актрисы? – парень слегка растерялся от этого заявления.
- Начинающие. – скромнейше потупив глазки, пролепетала я. – Детский театр…
- Великие! Во всяком случае, я! – рявкнула Витка. - А вы где живете? – поинтересовалась она, обходя моего блондина, словно манекен, на котором вывешена модная шмотка.
- У папы с мамой. – буркнул блондин, поглядывая на нее настороженно, точно она могла кинуться. – Мы – местные.
Витка мгновение помолчала:
- На-адо же, как интересно! – восхищенно протянула она и плюхнулась на кровать, демонстративно закидывая одну на другую длинные загорелые ноги. Впечатление портили только оставшиеся после аварии свежие синяки и ссадины. – Всегда хотела узнать, чем в курортных городах занимаются местные жители!
- Если хочешь, могу показать. – сказал он.
Глядя строго поверх головы Витки. Сказал мне.
Я облегченно вздохнула – хуже нет, когда тщательно выцеленный тобой парень отваливает к другой девчонке. Тем более к Витке!
- Было бы здорово. – снова опуская ресницы, выдохнула я.
- Тогда… - с энтузиазмом начал он… и у него зазвонил мобильник. Он неохотно вытащил трубку, послушал, глянул на часы. И взвыл. – Бли-ин! Опаздываем! Значит так, девчонки… - в голосе появились командирские нотки. – Нам бежать надо, если не хотим, чтоб наши шкурки вывесили на солнышке для просушки! Вы ж сегодня на пляж идете? – и сам ответил. – Ну а куда вы денетесь… Ищите нас прямо возле колоннады – не промахнетесь! Только найдите обязательно, а не то мы вас тут искать будем, и вам от училки попадет! – и он рванул к выходу, исчезнув в одно мгновение, будто его и не было.
- Не понравилась ты ему! – поглядев в захлопнувшуюся дверь, заключила Витка.
- А фиг! – с полным спокойствием объявила я – если парень грозится тебя найти, вряд ли это значит, что не понравилась. – Это ты его перепугала насмерть, великая актриса!
- Между прочим, приглашали нас обеих!
- Тебя – для того смуглого. – отрезала я. – Вот его и получишь!
- Не хочу татарина! – скривилась Витка.
- Расистка!
- И ничего подобного! – возразила Витка. - Мне все равно какой национальности человек… - подумала и закончила. - Я всех людей одинаково ненавижу! Кроме классных парней! И богатых! Блин, когда я уже, наконец вырасту, а то в моем возрасте все парни только классные, а богатые – их папы!
- Это в лучшем случае. – добавила я. – Чаще всего богатые – совсем посторонние дяди, которых мы даже и не знаем!
В редком приступе единодушия мы погрустили о несовершенстве мира.
Потом дружно подхватились и поскакали проверять, как мелкие устроились.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге