Плесень богов

Глава 1

— Незачем тебе ехать в Афины, – голос мужчины звучал холодно, в нем не было ни капли тепла.

Она отступила от окна, сложила губы в привычную улыбку – почти безжизненную. Улыбались лишь губы, ни малейшего отсвета в синих, как Эгейское море, глазах.

— Эрмес, я решила. Билеты куплены. Туда и обратно. Я вернусь через неделю. Вы справитесь без меня. Я вам, в общем-то не нужна.

— Мне не нравится, что ты едешь одна, Кати. Я всегда сопровождал тебя. Подожди день, завтра поедем вместе.

— Нет, Эрмес. В этот раз я еду одна…

— Но почему? Тебе трудно подождать один день? Обещаю, завтра утром все будет закончено, я освобожусь и мы поедем. Вместе. Я обещаю.

— Не стоит. К тому же я еду не в Афины. Я еду на Санторин.

— Куда? – показалось, в голосе на миг проступили нотки удивления.

— На Стронгиле, Эрмес. И ненадолго. Может быть прекраснейший остров развеет мою вечную скуку.

— И что ты там будешь делать?

Она пожала плечами, вновь отвернулась к окну.

— Напьюсь Винсанто и Асиртико, - она не узнала собственный голос. Он почему-то задрожал и звучал глухо, как треснутый колокол. - Искупаюсь в море. Посещу музеи… Ты знаешь, в Акротири были найдена фреска прекрасного рыбака. Я… я хочу его увидеть своими глазами.

— Сумасшедшая…

Пронзительно, суматошно зазвонил его сотовый, он поднес его к уху, отвечая на звонок.

—А? Что? Да! Да. Я нашел вам непосредственного исполнителя. Да, ручаюсь за него головой. Профессионалы высшего класса! Нет, среди людей вы больше таких не найдете! Решайте куда, решайте где. Он отключился, положил телефон на стол. Мотнул головой

— Кати, твоя поездка… Все это очень не вовремя…

Она снова пожала плечами, подошла к широкому столу красного дерева, положила на столешницу ключи.

— Пусть твои мальчики покормят и выгуляют собак. Ведь это не сложно.

Он наконец-то поднялся из-за стола и подошел к ней – невысокий, худощавый, поджарый. Впрочем, он все равно был на полголовы ее выше. Короткие светлые волосы вьются. Непослушные волосы. Даже сейчас их невозможно уложить волосок к волоску. «Это характер», - когда-то сказал он ей.

Это характер. Когда-то взгляд темных бархатных глаз был полон тепла. Сейчас… А, впрочем… Какая разница, каковы они сейчас? В нем не осталось ни капли огня. В ней, впрочем, тоже.

— Почему ты не хочешь, чтобы я ехал с тобой, Кати? Может быть, я бы тоже не отказался… Не сегодня, но завтра…

— Нет, Эрмес. Именно сегодня. Иначе я никогда не решусь. Соглашусь с тобой и забуду. Переложу на тебя, а у тебя свои заботы.

Телефон зазвонил вновь.

— Когда-нибудь мы поедем вместе, если захочешь, - проговорила она. Я обещаю. Не в этот раз, но позже. В этот раз я должна сама. Ты знаешь, я вечность не была на Каллисте… Даже больше, чем вечность.Пришло время вернуться. Может быть, мне станет легче. Я должна попытаться. И… в паломничество каждый пускается сам. Один. А это паломничество.

Она вышла из его кабинета – маленькая, хрупкая женщина в белом костюме. На голове повязан белоснежный платок. На ходу достала широкие темные очки из небольшой сумки. Спустилась по лестнице вниз. На окна кабинета и его владельца, провожавшего ее, прижавшего к уху телефон, она не подняла глаз. Впрочем, за ширмой очков того не видно. Несколько десятков секунд… вот она села в Бентли. Вот что-то сказала шоферу. Автомобиль тронулся с места.

Откинувшись на сидении, она достала телефон, заново проверяя маршрут – самолет до Афин, пересадка в столице Греции. И к вечеру она будет на месте. Номер в гостинице забронирован.

Вспомнилось, словно ударило:

Песня — о боге великом, владыке морей Посейдоне.

Землю и море бесплодное он в колебанье приводит,

На Геликоне царит и на Эгах широких.

Двойную честь, о земли Колебатель, тебе предоставили боги:

Диких коней укрощать и спасать корабли от крушенья.

Слава тебе, Посейдон, — черновласый, объемлющий землю!

Милостив будь к мореходцам и помощь подай им, блаженный!

Покачав головой она на несколько секунд прикрыла глаза. Покатала на языке слога «По-се-да-вон»… Память пахла морем. Морем и медом. А кроме того… она задрожала и снова ее бросило в холод… Память хранила запах, что слаще меда. Воздух ее Каллисте благоухал янтарной амброзией.

Память… То ли великое благо, то ли проклятие.

В ее ладонь удобно ложится маленький бронзовый серповидный нож.

— Давай сама.

Она смотрит на брата, потом кивает. Кора кустарника невероятно прочна. Нужно знать, как подобраться, как держать руку, как резать. В их семье это знание передается от сына к отцу. Оно не для дочери. Но отец умер два года назад. И брат решил, что обязан поделиться с нею секретом. Их ведь осталось всего двое. А случись что с ним и камнем в омут уйдет древнее знание. И она училась. Набивала на ладонях мозоли, мысленно злясь на невероятно-прочную кору. Подставляла к срезу сосуд, собирая светлый золотистый сок, что густел на глазах. Она не успевала собрать и пригорошни сока, как на стволе снова нарастала кора – еще более прочная. Еще более жесткая. И с этого хотелось плакать. А воздух благоухал. Воздух был напоен ароматом, что слаще меда. К вечеру руки ее были в крови от лопнувших мозолей. Но малый кувшин золотистого сока был наполнен под край. «Лишь один день. Лишь один. Перед ночью полной луны. Не сможешь собрать – год пропустишь». Она кивала. От сладкого запаха кружилась голова. Она разливала сок по плоским глиняным чашам, ставила их в еще не остывшую золу очага.

Сок густел, сок испарялся. К утру на дне каждой чаши оставалось немного жирного налета цвета меда. Она тщательно соскребала его. Его было немного – всего ничего, комочек размером с фалангу ее почти еще детского пальца. А запах был настолько сладок, что кругом шла голова. Она смеялась – с одного этого запаха. Заворачивала золотой, словно электрон, почти твердый эликсир в ткань. «Получилось! У меня получилось!»

«Прячь надежнее» - сказал брат. Она спрятала…

«Теперь ты знаешь как. И, знай, достаточно шарика с ноготь твоего мизинца». Она посмотрела на руки. Ноготок был маленький, розовый и округлый. Вспомнилось, сколько она получила снадобья. Оказалось, не так и мало. Хватит на пятерых. Да, несомненно, хватит.

Знала бы она тогда… Но тогда она ликовала.

Через год она уже выпаривала янтарный сок одна. Брат ушел и не вернулся. Так и лег на ее плечи тяжестью больше ни с кем не разделенный секрет – в возрасте, когда другие становились невестами.

Окруженная людьми, но всегда им чужая и чужеродная. Далекая, словно луна. Сдержанная, холодная.

Под очками удобно прятать безразличие глаз, отсутствие тепла и огня. Улыбка тонких, тренированных губ обманет кого угодно. А ее глаз людям видеть не нужно. Ее кожа давно не знала солнца – не осталось даже следов загара и того, что когда-то она была как у того рыбака с древней фрески – обожженной солнцем, ветром и солью морской. Когда-то…

Сейчас люди ее раздражают. Шумные, крикливые, вечно спешащие. С живой мимикой и отчаянной жестикуляцией. Они то смеются, то плачут.

И все же ей необходимо соприкоснуться с ними вновь. Самой. Она так решила.

Поездки с Эрмесом были менее обременительны. И не было нужны становится слагаемым этой шумной, неорганизованной толпы. Эрмес все идеально организовывал… Машина подъезжала к трапу арендованного самолета. Ей почти не приходилось видеть людей. Тем более не приходилось вливаться в толпу.

Она отвыкла от них – живых, громких, пахнущим потом… С биением крови – трепещущими под кожей жилами.

На мгновение она зажмурилась. Наверное, прав был Эрмес. Не надо было ей ехать одной. Он бы все организовал куда лучше.

Ей хотелось заткнуть уши, нос, закрыть глаза – настолько это было невыносимо.

Отвыкла. Она отвыкла. Она совершенно забыла про то, каков этот мир. Про какофонию звуков, про терпкую смесь запахов, что напоминала ей каково это – быть живым.

«Кати желает послушать концерт? Мы пригласим музыкантов. Нет, нам не откажут. Кати желает пообщаться с известным писателем? Нет проблем. Я приглашу. Кати должна лишь сказать, чего ей хочется. Все остальное я беру на себя. Не рискуй собой, дорогая. Не надо. Ты – последнее, что у нас есть».

Люди – они бесили ее. Действовали на нервы. Даже, когда давно за спиной остался гейт аэропорта и она оказалась в салоне бизнес-класса, заняв свое место у окна.

Она сглатывала слюну, заставляя себя размеренно дышать, понимая, что еще немного и она сорвется. А допустить этого нельзя, совсем нельзя – будут последствия. И Эрмес с его способностью заключить выгодную для себя сделку хоть с самим дьяволом, ей уже не поможет.

Она сжимала губы, медленно считала – хейс, дуо, трэйс, тэссарес, пэнтэ… А перед глазами вставала пелена. И она снова повторяла, как заклинание «хейс, дуо, трэйс, тэссарес, пэнтэ», вцепившись пальцами в подлокотники кресла…

Хекáтэн кли́йзо, триодíтин, эранни́н,

урани́йн, хтони́ан тэ, кай эйнали́йн кроко́пеплон,

тавро́полон, псюха́йс некю́он ме́та бакхе́юсан,

Персейан, филе́римон, агалломе́нэн эла́фойсин…

Должно быть, только показалось, но строки древнего гимна помогли разорвать тяжкий и липкий дурман. Отпустило. Не прошло совсем, но ослабло, дав возможность держать себя в руках. Она сглотнула вставший в горле ком, посмотрев на руку соседа – загорелую, крепкую кисть с явно проступившими жилками вен под загорелой кожей.

— Тоже боитесь летать? – тихо проговорил он.

— Н-нет…

— Я – немного. И у вас совсем холодные руки. Возьмите плед.

Она кивнула, посмотрела на него чуть внимательнее (за стеклами очков того все равно не видно)… Черноволосый… Почти мальчик – широкоплечий и сильный, как хороший пловец или ныряльщик. А талия тонка, как у девушки. Загорелый, словно впитавший солнечный жар в свою кровь, олимпиец. Вот только совсем еще юный.

«По-сей-да-о». Юноша с вязанками рыб.

Глава 2

«Я не боюсь». «Я не мерзну, у меня всегда несколько понижена температура тела»…

К счастью, произносить заготовленные фразы ей не пришлось. Передав плед, попутчик больше ей не докучал. А она отвернулась к окну – смотрела в иллюминатор, потом закрыла глаза, притворившись, что уснула.

Не спала. Просто так было намного проще не привлекать к себе внимания. Она куталась в плед. Это было нерационально и нелогично – согреться бы ей это все равно не помогло. Но она и впрямь мерзла. Холод. Этот холод был с нею давно. Но привыкнуть можно ко всему. Приспособиться или принять как данность, ну или хотя бы не роптать.

Она и впрямь холодна. Вряд ли мраморные статуи в летний сезон холодней ее плоти. Солнце способно нагреть даже камень. А она… Ее система теплоотвода совершенна.

Ее попутчик - видимо, в момент паники она коснулась его рукой, разумеется, он не смог этого не заметить, но списал все на страх. Но хорошо, что он не отметил насколько неестественен для живых этот холод. Не всему можно дать рациональное объяснение.

Но уж подавно нет рационального объяснения ее поездке. Как нет объяснения тому, что она надеется найти на Каллисте. Почему сбрендившей собакой вцепилась в собственный хвост. Почему сидит в кресле самолета из-под опущенных век наблюдая – нет, не за тем как в иллюминаторе внизу проплывает земля – она смотрит, как в отражении стекла, незаметно для других бьется ниточка пульса на шее ее попутчика – то наполняется, то опадает, гипнотизируя ее, погружая в почти молитвенный транс.

Впрочем, так даже проще. Так – почти что терпимо. Так вполне можно выдержать два часа до посадки в аэропорте Афин, не выдав себя. Эрмес, конечно же, в это не верит. Вот только… она устала во всем полагаться на Эрмеса. Она больше не хочет просить его, даже зная, что любая ее просьба для него равнозначна приказу. Он, наверное, тоже не верил – что у нее хватит сил одной покинуть, пусть на время, ставший надежным пристанищем, город.

Ведь обычно, если ей хотелось куда-то поехать, он все организационные вопросы брал на себя. И он казался намного более живым. Намного менее от людей отчужденным.

Люди смеялись его шуткам, легко шли на контакт, подписывали контракты. Обедая с ним в ресторане, прогуливаясь по набережной Сены, она поражалась как легко он заводит знакомства, очаровывает и убеждает. Его шуткам смеялись – он не казался ни опасным, ни древним. Может быть… может быть лишь потому он был все еще не был убит. Может быть, потому все еще существовала и она…

Именно он приводил к ней обед. Нет, не те изысканные блюда от лучших шеф-поваров, что подавали в ресторанах. Он приводил то, что, единственное, могло подарить ей ощущение жизни и радость. И слизывая мелкие бусины крови из тонких царапин очередной его пассии, должника или партнера, чувствуя как оживает, как снова ей движутзамерзшие было эмоции, она знала – ни один из тех, кого привел в ее особняк он, подав к столу изысканным коктейлем возвращения чувств, не поднимет паники, не натравит на них других людей – попросту это самому человеку не выгодно. Им проще перетерпеть двадцать минут прикосновений холодным языком к коже, закрыть глаза на три десятка царапин. Им проще обо всем этом забыть. Ведь контракты с господином Эрмесом всегда несут немало выгод.

Сделка. Всего лишь сделка. И попытка угодить Эрмеса своей Кати. Он всегда приводил к ней молодых здоровых мужчин и нежных красивых женщин. И не было в этом ни тревоги, ни какой-то неправильности. Сделка. Всего лишь сделка человека – и богатого, располагающего к себе извращенца.

Хейс, дуо, трэйс, тэссарес, пэнтэ…

Ей не хотелось вспоминать. Но даже сквозь застывшие эмоции, что-то из самой глубины ее души завизжало, завопило, насколько это неправильно. Насколько это против всего, что она знала, против того, что считала даже для себя позволительным.

В ее дом вошла очень милая, симпатичная женщина – каштановые волосы, вздернутый носик, едва тронутые помадой губы и глаза в пушистых черных ресницах. Рядом шла девочка лет четырех или пяти – непоседливая егоза, светленькая, смешливая, и совершенно на свою спутницу не похожая. Она то скакала на одной ножке, то задавала сотню вопросов в минуту, то улыбалась так доверчиво и светло.

«С силой детей ничего не сравнится - шепнул ей Эрмес. Многозначительно добавил – это все для тебя, дорогая»…

Ей показалось в тот миг, что Стронгиле взорвался повторно – тучей черного пепла вновь заслонило солнце, вздыбивщаяся земля не выдержала собственного веса – обрушилась вниз, оставив заполненную морем кальдеру там, где были когда-то луга и рощи на склонах священной горы.

Странно, что с ее губ не сорвалось ни звука. Она лишь криво улыбнулась, глядя как Эрмес дал девочке мутноватый прозрачный сок. И посмотрела на Эрмеса, несмотря на свой маленький рост, сверху вниз, отстранилась.

Первыми что-то почуяли псы – три огромные черные легкие тени. Они подтявкивали, подрыкивали а потом вдруг протяжно и страшно завыли. А она, глядя на усыпленную маковым молоком девочку - чтобы ей было легче утолить голод - подошла к женщине. Удобно лег в руку старый бронзовый серповидный нож – почти незаметный. Знакомый. Привычный.

Она словно во сне подняла руку с ножом. Точным легким движением взрезала артерию с веной, скользящим па уходя от кровяного потока. Обошла упавшую на колени, тщетно пытавшуюся зажать шею, женщину. И полоснула по сосудам с другой стороны.

Посмотрела в глаза Эрмеса. Сказала, хрустя льдом на зубах:

— Уберешь тут. Девочку вернешь туда, откуда взяли.

Глядя как трепещут его ноздри, поняла – если бы не ее воля – он бы сейчас приник к бесполезно утекающей крови, причастился бы жизни. Но теперь не посмеет. Как не посмеет тронуть ребенка. Этого ребенка. Сейчас.

Не пойдет он против ее слова. Но то, что он предложил ей так просто, так легко, означало одно… Для него подобные сделки – не новость.

Уйдя в спальню, она села на кровать. Подтянула колени к груди. Сидела – без слез, без негодования, без проклятий.

Пустота. В душе была лишь пустота. Псы окружили ее, тыкались мордами, лизали горячими языками ей щеки – словно слизывали слезы, которых не было. А в голове билась лишь одна мысль. «Ангел мой, ты таким не был, ты же был другим. Совсем другим. Мы оба были…»

Хейс, дуо, трэйс, тэссарес, пэнтэ…

Глава 3

Синь неба и синь моря – бесконечная невероятная синь. «Твои глаза как это море, - говорил ей когда-то брат. – Подрастешь, заглянет в твои глаза какой-нибудь молодой рыбак, и навеки утонет».

Она смеялась, не верила – она была тощенькой, плоской. Фигура – как у соседских мальчишек. Родилась бы на Крите – и с быками бы ей танцевать. Не смотрели рыбаки в ее сторону. И гончары не смотрели. И пастухи, когда она шла мимо пасущихся посреди лугов стад.

На слова брата она насмешливо фырчала – кому она такая нужна? Это отцу сдержанно кланялись царь и жрецы. Был бы он жив – породниться с ним, взяв в жены дочь, охотники бы нашлись и в верхнем городе. А так… О замужестве она не мечтала. Что толку – мечтать о несбыточном? У нее есть брат. Ей этого вполне достаточно.

Она растапливала очаг, варила густую похлебку, пекла лепешки. Двигалась легко, носилась вприпрыжку, что-то тихонечко напевая. Она с кувшином бегала к роднику за чистой водой. И возвращалась не степенно, а легонечко пританцовывая, словно тяжелый кувшин не весил практически ничего.

Наводила чистоту в доме. Песком оттирала кувшины и миски.

Ходила на рынок, хоть этого не любила. В память об отце ей была положена сиротская доля. Было дивно и неудобно, ей, в отличии от других сирот, торговцы старались подать не негодное – лучшее. Самую свежую рыбу, самое яркое полотно.

Брат лишь усмехался ее вопросам. «Они не прошлое оплачивают, сестра. Они платят за будущее». И это принять ей было тоже непросто. Она еще не знала всего – и потому ей сложно было поверить.

Она держала бокал с зеленовато-золотистым Асиртико, вдыхала его аромат – кислый, солоноватый, с ненавязчивыми нотками ароматов айвы и персика.

Широкоплечий молодой парень, одетый в черную, схожую с формой одежду, с шевроном ЧВК «Арес» на плече, вальяжно развалившийся в кресле напротив чуть подвинул губы к улыбке:

— Прости, мать. Но на твой визит я вообще не рассчитывал. Ваш верный оруженосец позвонил мне полтора часа назад. Попросил встретить.

— Перехватить.

— Ну, перехватить… Только я на его «к ноге» не отзываюсь. Не было времени у меня искать санторинский Асиртико. Взял материковый. Этот – из лучших. Все для любимой мамочки. Санторинского на месте налижешься вдоволь. Может, даже накупаешься в нем. Что у вас Феб ныне ввел в моду?

— Не паясничай.

— А я не паясничаю. Я и примчался, потому что рад возможности тебя увидеть. Только пиявки твои – мне не хозяева. Подойдут ко мне близко – ноги выдеру, язык узлом завяжу.

Он потянулся всем телом, словно разминал затекшие мышцы. Демонстрировал на языке тела – силы на это хватит.

— Не надоело вам собачиться?

Парень усмехнулся – так живо, совсем по-человечески. Поправил черные очки на носу. Собрался, подтянулся, переместился ближе к столу, оперевшись на него обоими локтями.

— Это, мать, не склоки, - произнес веско. - Это – война. Твои утонченные лизоблюды и извращенцы поплевывают на меня сверху вниз. Считают, они лучше.

— Цивилизованнее.

— Зато я – честен.

Он подвинул ей тарелку с нарезанными кусочками рокфора, стилтона, горгонзолы.

— Ты пей вино, мать. И закусывай. А то плесень твоя будет биться в истерике. Когда он тебя последний раз в ресторан водил?

Проигнорировав вопрос она отпила глоток вина, покатала на языке, впитывая кислый освежающий вкус, как иссохшая земля впитывает дождевую воду. Прикрыла глаза. Представила, в лицо брызнула волна Эгейского – самого синего – моря.

Парень снова подвинул к ней тарелку.

— Ешь давай, Катя.

Она покачала головой.

— Как был диким, - проговорила спокойно, - так дикарем и остался. Сколько лет живешь, а что сыры с интенсивным вкусом к Асиртико не подходят, так и не выучил. Это не лучший выбор.

— Сегодня – лучший. – Он усмехнулся, насмешливо приподнял бровь. – Ешь. И чтобы я видел. Мне еще лизоблюду твоему отзвониться, что я встретил тебя и накормил, а у меня самого вылет через час. Эрмес в истерике бился, что не остановил тебя. И Феб тоже нервничал. Пока я отлить ходил, от него нарисовалось четыре пропущенных. Мать, это фурор! Ты когда последний раз синюю плесень вкушала, кстати?Твои верные рыцари говорят, месяц прошел. А крайний срок – три недели. Того гляди, засияешь…

Тяжелый, как каменные глыбы, где-то глубоко-глубоко шевельнулся страх. Словно титаны, сброшенные в Тартар одновременно обернулись и посмотрели на нее изучающими тяжелыми взглядами.

Она облизнула губы, отпила еще глоток Асиртико, почти не чувствуя вкуса. Наколола на вилку кусочек сыра и положила его в рот.

«Плесень, проклятая плесень…»

Прожевав и запив сыр вином, она снова подняла взгляд на парня.

— Вот. Видел? Доволен?

— Все что на тарелочке, - насмешливо протянул он. – Не сачкуй, мама. Чем быстрее очистишь посуду, тем быстрей мы расстанемся. Я же знаю, что ты не горишь желанием находиться со мной рядом.

Она пожала плечами:

— Твое общество не хуже любого другого.

Наколола на вилку новый кусок сыра с прожилками синей плесени, отправила в рот.

Парень рассмеялся.

— Неужели мне отдают должное? Слушай, это просто открытие века! Раньше ты, как и все, меня не любила…

— Куда вылетаешь?- оборвала его женщина. – Где нам ждать беспорядков?

На этот раз пожал плечами парень.

— Обижаешь, мама, - быстро и незаметно оглядевшись, он подвинулся к ней и шепнул едва слышно, - Контрактик в этот раз мне подогнал твой верный рыцарь. Позвонил сам. Лично. В Израиле жопа. Террористы захватили премьер-министра и еще некоторых членов правительства. Заложников надо освободить во что бы ни стало живыми. Без шума и пыли. С беспорядками люди сами вполне справляются, мамуля. А мне заплатили за то, чтобы я навел порядок. И, как говорится, не дай боженьки, в прессу просочится информация, как облажались спецслужбы Израиля… Это изменит весь мир. Так что твой второй клеврет сейчас пытается и обаять, и прогнуть новостийщиков, чтобы те молчали хотя бы до утра, «пока все не станет известно точно». И я не знаю сколько бабла на этом конфликте поднимет Эрмес, сколько Феб. Лично мне капнуло полтора миллиарда. И я намерен их отработать по-честному.

— Что будет с террористами – всем наплевать? – отложив вилку, она потянулась к сыру рукой. Положила в рот, запила глотком Асиртико.

— Абсолютно, - парень широко улыбнулся, потянулся к бутылке, доливая вино в ее бокал. – Политика – безжалостная сука. Для всех – не было и нет никаких террористов. И захвата заложников не было. А информация, что, вероятно, просочилась в прессу – утка. Подделка. Вброс, созданный при помощи ИИ.

Он посмотрел на часы.

— Так что уже через сорок минут я вылетаю в Тель-Ноф. Самолет на полосе, мои мальчики грузятся. И мне тоже пора. Так что кушай сыр, мама, пей Асиртико и береги себя. Есливдруг решишь присоединиться со своими собачками к моей ЧВК, я сочту это честью.

Он поднялся на ноги, склонился к ней, прикоснувшись ледяными губами к щеке. Распрямился, улыбнулся.

— Ну, я побежал… Эрро́со!

Ах, что это был за бык! Чудо, не бык! Белый – ни единого пятнышка. Полный мощи и невиданной силы. К нему-то и подойти близко боязно. Она издали смотрела как бык по мощным мосткам всходит на широкобортный торговый корабль – шесть сильных людей вели его. То было подношение и знак уважения южному соседу. Небывалый бык – дар царю и богам обширного Крита. Знак союза и знак почтения.

Три года подряд Стронгиле не мог отправить покровителю достойных даров. И вот… Дар, который окупит три года даров скудных.

Утром с первыми лучами зари на корабле поднимут парус, и утренний бриз наполнит его, погонит корабль прочь от берега. Несколько дней понадобится, чтобы дойти ему до Крита. Несколько дней – там. Брат вернется как раз к полнолунию. Вернется, сопроводив бесценные дары – белоснежного жертвенного быка и дочь царя – красавицу с белым лицом и светлыми косами, что спускаются до подколенок.

Брат вернется. Ведь вернется же? Ну, с чего бы ему не вернуться?

Она успокаивала себя, а сердце проваливалось в пятки. Помимо воли слезы наворачивались на глаза. И так хотелось как ребенку повиснуть у него на шее, заплакать, или просто шепнуть «не уезжай».

Не уезжай…

Хейс, дуо, трэйс, тэссарес, пэнтэ…

Утром она долго стояла на пристани, глядя на уплывающий корабль. А потом вдруг сорвалась с места, бросилась в воду, долго плыла вослед удаляющемуся от берега кораблю.Она должна была догнать его. Она должна была остановить что-то ужасное.

Не знала почему. Казалось, шум прибоя сам собой сложился в голос божества – тихий шепчущий голос, сказавший ей – она обязана догнать корабль, должна вернуть его к родному берегу. И она плыла покуда полностью не выбилась из сил. Но, конечно же, корабль не догнала.

На берег ее вернул рыбак, придя на помощь, когда она уже тонула, полагая, что видит последний в своей жизни солнечный луч.

По-сей-да-о…

Юноша, прекрасный как юный бог, прыгнул в воду, синим дельфином завился вокруг, подхватил и толкнул ее вверх и в сторону лодки, помог уцепиться за борт, сам забрался в лодку, ухватил ее за запястья, вытягивая ее из воды… Она отплевывалась от соленой воды и кашляла, тряслась под жаркими лучами солнца, словно в лихорадке и никак не могла согреться.

Молодой рыбак сел рядом, обнял, прижав ее к своему горячему сильному телу. Она прильнула к нему, утирая слезы, смешавшиеся с соленой водой, стекавшей с волос. Потеряв между морем и небом тот единственный, нужный парус, она знала, брата больше ей никогда не увидеть. И почему-то стало совсем не важно, что тот оказался прав – и юный рыбак навек утонул в сини глаз ее, словно в морской пучине.

Глава 4

Она долго смотрела в небо, провожая самолет, ставший яркой серебристой искоркой в бездонной сини. Разве знала она когда-то, что перекрестки бывают и такими – воздушными? Суетными, шумными, неумолкающими… И что сама она, отобедав сырами с благородной голубой плесенью в вип-зоне аэропорта, снова вольется в этот шумный котел, направившись на посадку?

Очередная сверка билетов, гул голосов, рукав телетрапа… Это не страшно. Это всего лишь сенсорная перегрузка… С этим можно справиться. Можно. Нащупать бы на шарм-браслете золотую фигурку дельфина, погладить по его литой спинке и успокоиться. Совсем успокоиться. Не сходить больше с ума.

Тем более тревога после нежданной встречи чуть-чуть отступила. То ли действовало вино, то ли забыв о рисках, бессознательно она все же их чувствовала – потому и было так страшно. А сейчас страх готов развеяться.

Она прошла в бизнес-класс, отстраненно удивившись, в лайнере из Парижа кресла стояли по два в ряд, здесь же по одному. Хорошо, никто ее не побеспокоит.

Неприятно только, что среди причудливых подвесок нет единственной ей так необходимой. Она поправила браслет на запястье, поняв – золотая фигурка дельфина, заветный подарок, прошедший с ней через бездну лет, бесследно исчезла.

И вроде бы не трагедия… И были потери крупней. Слеза выкатилась, поползла по щеке. Она достала из сумочки носовой платок, смахнула ее, плотно сжав губы.

ὄψεαι, μὴ δή μοι ἀνώγει

πένθεος ἆσαι· μή μοι μᾶλλον ὀδύρεο θυμῷ

Брат не вернулся. А на восьмой день после его отплытия к острову подошел критский корабль – хищный и остроносый. И посланник Миноса потребовал от царя обещанных Криту даров – белоснежного жертвенного быка и красавицу-дочь. Но где же теперь их было взять?

Ушел в ночь хищный критский корабль, дав царю неделю, чтобы доставить дары. А вместе с кораблем ушел и покой, словно он унес его на своих веслах.

В день перед полнолунием, как в эту же пору прошлый год вместе с братом, она ушла в горы. Поднялась в долину где тек мутный горячий ручей, а на горячей - без сандалий долго не простоять - почве рос колючий упрямый кустарник с жесткой корой и узкими светло-зелеными листьями. Она резала и резала кору, собирая влагу, похожую на ручейки жидкого золота, колола о шипы руки, набивала мозоли. А янтарный сок благоухал невероятно приторно и сладко – слаще чем благовония купцов Та Кеми.

Переходила от куста к кусту, наполняя кувшин. Ничего не чувствовала, ни о чем не задумывалась. Двигалась, словно ведомая волей богини. До самой ночи она собирала медовый сок. Лишь когда загустевшие сумерки густой синью укрыли все вокруг, спохватилась. От горячих ручьев поднимался туман, пряча очертания долины вокруг. Становилось холодно и жутко. Лишь круглая, словно миска, наполненная молоком, луна старательно разгоняла тьму и мрак, кисею тумана посылая свой серебряный свет. Нужно было спешить домой – давно пора. Нужно хотя бы спуститься в луга, пока темнота окончательно не укрыла долину вокруг. Обязательно спуститься туда, где почва не так горяча, и где не придется бояться ошпарить ноги, случайно соскользнув с тропинки в ручей.

Уходила она уставшая, опустошенная, но все же, где-то на самом донышке ее души словно горел огонек. Не с одним кувшином уходила. Два, почти под верх наполненных, кувшина несла в израненных и покрытых сетью царапин руках. Ей бы только донести золотой сок до дома…

Громкими криками петухи встречали рассвет, когда она только переступила порог. И хоть уже почти валилась от усталости – разожгла и протопила очаг, дождалась, когда погаснет огонь, расставила миски, полные сока, в тепло. Тщательно мыла водой из кувшина свои израненные руки – пока не осталось даже тени аромата сладкого меда. Ждала.

И снова, как год назад, она собирала маслянистый жирный остаток цвета электрона из плошек в единый комок. Почти вдвое больше было его. В висках билось горячим жаром «хватит на восьмерых». Может даже на девятерых. Метнувшись к тайнику, она достала прошлогодний брусок. Казалось внутри затвердевшей субстанции бьется, горит и не сгорает яркий сильный огонь. Положила рядом перед собой, подумала, какое же, все же это снадобье странное. Пламя титанов. Вздохнув, завернула оба бруска в полотно, убрала подальше от чужих глаз.

Клонящееся к закату солнце било в глаза – темные очки не спасали. Как не помогал давно превращенный в заклинание счет: хейс, дуо, трэйс, тэссарес, пэнтэ.

Сердце билось учащенно и глухо – она смотрела с высоты заходящего на посадку самолета на холодную пустоту кальдеры. Где-то там, на самом дне… глубоко-глубоко и под слоем пепла и черного вулканического песка, где-то там на самом дне – все, что осталось от долины с горячей почвой и кипящими ключами, сливавшимися в небольшую речушку. Где-то там, на недосягаемой глубине – и луга, и виноградники, и царский дворец. Где-то там – все ее детство и очаг отцовского дома.

Взбесившийся Стронгиле погреб в глубине кальдеры все ее прошлое. Давно воздух прекраснейшего острова не благоухает запахом горького меда. И остров сам совсем не прекрасен – больше оттенков пыли, чем яркой и сочной зелени. Никому в голову не придет назвать его больше Каллисте. Вот только море – все такое же, как и было. Синее-синее море. Синее его нет на Земле.

И память все еще хранит то, что кануло в вечность. Давно кануло. То, что должно было быть уже позабыто.

Крепость рук, жар тела, сладость поцелуев. Нестерпимую жажду сближения. Холодное тело рыбины, которую он принес – на столе. Игра света на ее шкуре – серебро брюха, синь и чернь спинки. Совершенство… Неповторимое совершенство мгновения, когда она еще могла любить безоглядно.

Почему же тогда она убегала от него, от такой естественной, такой правильной его любви? Выскальзывала рыбкой из объятий, убегала в луга, дразня и побуждая бежать за собой?

Три пастушеских пса всегда присоединялись к этой игре, бросая стадо овец. Легкие словно тени, с длинными мордами и гладкой шкурой всегда вставали у него на пути. Рычали. Скалились. Защищали ее от него. Отгоняли – словно волка от отары. Она останавливалась, оборачивалась, смеясь. «Только в море я – твоя, По-сей-да-о». Уходила легкой походкой все выше и выше, покуда собаки держали его, не позволяя за ней последовать.

Прошлое разбилось в осколки. Милая бортпроводница выдернула ее из омута памяти. Она, стоя рядом, повторяла: «Madam, please, fasten your seatbelt. We're landing».

Посадка. Сколько их было? Шум двигателей, отразившийся от земли, гул голосов – мысленно все пассажиры уже на месте: оживились, заговорили. И вроде все – как всегда. Но настолько волнующих посадок в ее жизни еще не случалось. Словно это была не посадка – возвращение корабля к родным берегам. Прикосновение борта к знакомому причалу. Толчок носа лодки – в родную землю. Стоило шасси коснуться земли и, вечное холодное сердце пропустило удар. Она мысленно шепнула «Вот я и вернулась. Здравствуй, Каллисти».

И сердце вновь подпрыгнуло, а потом словно ухнуло в пропасть. И какая-то неведомая сила оторвала самолет от земли, заставив подпрыгнуть, упасть и дурной железной птицей заскакать по земле. Полный отчаяния крик донесся сквозь обшивку и переборки. Донесся откуда-то не отсюда и только ее, натренированный выбирать сильнейшие эмоции из монотонного гула, слух вдруг поймал первозданный, хтонически-алый сигнал: «Earthquake! Earthquake! Not turbulence! Max reverse! Max brakes!»

Перехватило дыхание, что-то заставило вцепиться в подлокотники кресла… Страх? Это страх? Сознание отказывалось это принять. Но помимо ее воли, ей показалось – Каллисти ее не ждет. Каллисти не хочет снова видеть ее на своей земле. Впрочем, ни Каллисти, ни Стронгили больше нет. Есть Санторин. Ну, может быть, Тира…

Но, перестав прыгать, рыча, фыркая и воя разозленным, утыканным копьями драконом, самолет словно заскользил на волнах, закачался. Откуда-то доносился холодящий душу скрежет и тоненький безнадежный плач испуганного ребенка: «Мамочка, мамочка, мы все умрем?»

Самолет трясся крупной дрожью, рыскал по полосе – если бы даже захотела, она не смогла бы отвернуться от этого зрелища. И казалось это длится, длится и длится, а ей хотелось, чтобы оно уже кончилось – в один миг, быстро, не растягиваясь в мучительную агонию…

И оно, конечно же, кончилось… Под скрежет металла и оглушительный визг тормозов. Самолет остановился и только слегка покачивался с боку на бок. А вскоре закончилась и эта качка. И на несколько секунд обрушилась полная, ничем не нарушаемая тишина. Настолько полная, что она подумала – уж лучше бы все продолжало визжать и скрежетать, чем было бы тихо – вот так.

Кто-то рядом тихо выдохнул и тут же всхлипнул. Свет мигнул раз, другой и разгорелся снова – ровно, без дрожи. Откуда-то несло вонью жженой резины. И тишины вдруг не стало…

А потом… она так и не поняла, что это было и как это было. Только уже стоя на земле, возле, застывшего на самом краю полосы, самолета и вцепившись обоими руками в белоснежную крокодилью кожу своей маленькой Birkin, она приняла – все уже кончилось. Все кончилось. Не было ни пожара, ни паники. А было? А что, собственно, было? Чудо, случайное совпадение? А, может быть, дрогнуло сердце Каллисте, узнавая ее?

Глава 5

Голос, прорвавшийся к ней в кромешном аду посадки… Она не могла спутать его ни с одним другим…

Яркий, хтонически-алый сигнал… ярче всех рассветов, ярче всех возможных закатов. Краснее всех рубинов. Терпче всех вин. Для нее – выстывшей и прогоревшей – слаще крови. Желаннее самой жизни.

Ярость, боль, нежеланье смириться. Сила духа, готовность идти до конца… даже если там в конце – нестерпимый, обжигающий, вулканический жар.

Пламя титанов – проклятое пламя.

Но как же был прекрасен, этот, вмиг охрипший, сорванный голос! Как же хотелось хоть раз снова услышать его. Увидеть его обладателя – того, чье сердце словно сказало ей: «добро пожаловать домой, дочка».

Хейс, дуо, трэйс, тэссарес, пэнтэ…

Предночная темнота расколота на части вспышками красного и синего, огнем фар и фонарей. Она ежилась в своем беленьком пиджаке, сжимая руками сумочку. Оглушенная, резко вырванная из привычного несуетного своего бытия, словно выпущенная из стерильного медицинского бокса.

А память качает, память плывет… Память прорывается сквозь запах жженой резины и рокот моторов – как прорывается сквозь какофонию звуков шелест прибоя по песку недалеких пляжей…

Голос… Этот голос, что она слышала, она не могла его не узнать. Голос, полый ярости, полный решимости, полный отчаяния… ядовито – алый цветок. Прерывающийся, неровный… «Дай мне пламя титанов, дочка»…

Ночь была разорвана шумом, криками – воплями ярости, мольбами, проклятиями. Но и проснувшись она не могла понять, что происходит. Где-то над морем пылал рассвет. Пылал неровным, колеблющимся огнем. Не таким как обычно. И, как ей казалось – слишком рано.

Но страха не было – лишь непонимание… Страх возник, лишь когда черная тень встала на пороге. На минуту застыла, а потом бросилась к ней.

И если бы не этот неверный рассвет, если бы не треск горящего дерева, она бы не узнала его…

«По-сей-да-о». Он был страшен и черен. В руке тяжелый нож… Меж бровей – складка.

— Критяне, - выдохнул он, рывком поднял ее со скромного ложа, ставя на ноги. - Беги, они скоро будут тут.

А потом вдруг прижал к себе. Поцеловал. Крепко. До боли. До соленого вкуса крови на губах. Потом оттолкнул – «Беги!»

Она рванула не к выходу – туда где под утоптанной глиной был спрятано драгоценное снадобье. Ломая ногти достала тряпицу, в которую завернула свою драгоценность и только тогда рванула к выходу. Он бежал рядом, иногда оглядываясь и понукая «быстрее, быстрей…»

Эта ночь, это утро… они были полны бега наперегонки с самой смертью. Ноги горели – и стопы и икры. Она так и не посмела оглянуться – ни разу. Было слишком страшно. Еще страшней стало, когда поняла, что не слышит рядом сбившегося дыхания. Вот тогда она остановилась и оглянулась.

Собаки – глупые черные псы, как в момент игры встали у него на пути. Она свистнула им, подзывая к себе. Но они, словно поняв, что происходит нечто ужасное, пропустили его и снова застыли – напряженные полночные тени, из чьих глоток вырывалось утробное рычание, а после – потусторонний, замораживающий в жилах кровь, вой.

И снова бег. О на оскальзывалась на пропитывающейся росою траве – и его крепкая рука поддерживала ее. Он не позволял ей остановиться. Он тащил ее за собой когда у нее вовсе не осталось сил.

— Нам только добраться до верхнего города…

Нам…

Они вошли. И за их спинами ворота закрылись.

Тишина обрушилась – невероятная, страшная. Город ждал штурма. В этой тишине куда-то исчез ее По-сей-да-о. А она застыла у самой стены, стояла скрючившись и согнувшись. Запыхавшись, как рыба, выброшенная на берег, глотала воздух. Держалась за неимоверно колющий бок. Кто знает сколько бы она еще так стояла. Тень упала ей под ноги. Она подняла взгляд. Перед ней стоял жрец. Он подал руку, повел за собой. Она не протестовала. Шла за ним постепенно, убыстряя шаг. Почему-то они прошли мимо храма. Выше, все выше – вот и царский дворец. Террасы, сады, переходы. Отсюда, с высоты была видна пристань. Большой хищный корабль, с обшитым бронзой, хищным носом лениво покачивался на волнах, убрав парус.

Она втянула горький, пахнущий пожарищем воздух – там, где был город… там разгоралась, становилась все ярче заря – на этот раз настоящая, но черное облако гари делало рассвет кровавым.

Царь… Царь – просто сгорбленный человек. Несколько дней назад он был крепок, с достоинством держал себя. А сейчас вдруг проступило – он не молод. И он устал. И сидел он опустив узловатые сухие руки и опустив взгляд. Лишь на мгновение его взгляд коснулся ее лица.

— Ты пришла? Ты успела? Хорошо. Я обещал твоему отцу позаботиться о тебе. Тебя отведут на женскую половину.

Она упрямо покачала головой. Сказала:

— Благодарю. Но лучше дайте мне нож. Я буду сражаться!

На лице жреца проступила усмешка. Она обернулась к нему, маленькая – ему по плечо, оцарапала холодом своего взгляда.

— Воробышек трепыхается, - заметил тот.

Она вскинула подбородок:

— Там, где-то на стене – мой жених. Дайте мне нож, я буду сражаться. Вы не можете отказать мне! Вы не можете запереть меня с вашими нежными клушами в одном курятнике!

Глядя, как багровеет лицо жреца, она еще выше подняла голову, расправила плечи.

— Оставь ее, - снова прозвучал голос царя. – Иди, и скажи, чтобы нам принесли вина.

И вино принесли. И оно было цвета на солнце горящей меди. И сладким и терпким. И свежим и теплым. Она отпила глоток. Увидела, как царь доливает в свой кубок воды. Но следовать его примеру не стала, отпила еще полглотка, отставила кубок. Посмотрела на него.

— Прикажи дать мне оружие, - повторила упрямо.

В ответ грянул ужасающий крик со стен. И стало холодно, очень холодно. И даже тепла вина цвета меди стало ей мало. Она взяла оставленный было кубок, допила в один длинный глоток. Подошла к проему окна, глядя, как застыли на стенах защитники города. После дикого крика более, чем странной казалась снова наступившая тишина.

Мелкой рысью влетел в покои недавно их покинувший жрец. Склонился к царю и что-то заговорил - яро и страстно. Как во сне она видела – царь покачал головой, махнул рукой, снова отсылая жреца.

Встал и подошел к ней. Прижал ее голову к своему плечу, гладя по угольно – черным, чернее самой темной ночи, волосам. Она чувствовала дыхание и слабость, подлую слабость первого в жизни своей опьянения. Ей казалось, и руки и ноги не слушаются больше ее. И никогда не будут слушаться. А голова кружилась... и рассудок, и мысли качались, как тело в рыбачьей лодке, внезапно попавшей в шторм. «Вот, значит, как оно бывает, - подумалось ей. – Вот почему приходя из царского дворца брат иногда не мог найти на твердой земле ногам опоры».

Показалось, сейчас царь прикажет. И ее унесут. Унесут к белокожим царевнам в огороженный от яркой и жалящий правды мирок. Мирок, что неизбежно будет разрушен.

Не приказал. Отпустил, позволив ей съехать прямо из его рук в высокое кресло. Отошел. А комната потихоньку наполнялась людьми.

И даже опьяневшая, с тяжелыми мыслями и тяжелым телом, она понимала, то что творится – страшнее штурма. Страшнее дыма сгоревшего города, страшнее всего, чего она могла ожидать.

Семь юных дев и семь сильных юношей взял в городе и погрузил на корабль критский полководец. Еще семь прекрасных дев и семь юношей ждет от царя до заката. И отныне каждый год – по скончанье времен.

И не было иного пути как подчиниться. Критянин смеялся. «Ты сегодня потерял один город царь, у тебя их три – не подчинишься, не останется ни одного».

И не было другого пути… И холод брал за горло. И плакал царь, и как-то зло и отчаянно смотрел в ее сторону жрец. И неслись по огромной комнате шепотки

… «Если бы был жив ее отец, если бы был жив ее брат»…

А она? «Жалкое, слабое семя». «Женщина, что с нее взять? Тайна ведь передавалась от отца к сыну». «Иссяк ее род. Она – последняя. Но никто никогда бы не доверил женщине тайну огня титанов».

Где бы только взять сил….

Хейс, дуо, трэйс, тэссарес, пэнтэ…

Она перебарывала пляску стен и пляску пола, украшенного искусной мозаикой. Где бы только взять сил… Но нашла. Поднялась. Достала из-за пазухи тряпицу. Не замечала – стало вдруг тихо вокруг. Так тихо, что слышно, как пролетела муха.

Размотав тряпицу, показала снадобье, что словно горело светлым ярым огнем в ее ладони. Проговорила:

— Я знаю тайну.

Если бы волны Эгейского моря, взобравшись по склону, хлынули в царский дворец, то, наверное, осталось б в тот миг незамеченным. Молчал царь, молчали жрецы, молчали воины и придворные. Отблеск светлого пламени надеждой плясал в глазах каждого, кто смотрел на него. И торжественно, медленно склонялись головы. Каждый мужчина в зале волей или неволей отдавал ей как знак признания свой поклон.

Пламя Титанов – проклятое пламя. Но ничего другого, что они могли бы противопоставить вызову Крита, у них не было. Только оно – проклятое и неистовое. Только оно – священный огонь, проклятый огонь.

И ниже всех кланялся жрец, еще недавно смотревший на нее как на пыль под ногами царя.

«Пойдем, жрица»…. «Пойдем»… И она пошла – вновь переходами и террасами, под сводами дворца и под открытым небом. Узенькие босые ноги перебирали ступени…

«Пламя Титанов» сжигает быстро», - говорил ее брат. Тогда она еще не знала как. Она шла за жрецом, и не знала куда.

Очнулась посреди хрипов и стонов. Среди тех, кто чудом уцелел при набеге критян на город. Жрецы двигались быстро, без суеты – перевязывали раны, пытались остановить кровь, вправить вывихи, зафиксировать переломы. У стены лежали двое – пожилой грузный мужчина и совсем юный мальчик.

«Эти двое просили пламя титанов».

Она смотрела на юношу, что казался ей бледен, как тень. На слипшиеся от жара седые волосы старика. Узнавала гончара из нижнего города и его сына…

Старик вдруг открыл глаза, показалось сквозь горячечный жар он увидел ее. Что он ее узнал.

— Дай мне пламя титанов, дочка…

«Критяне забрали на корабль двух его дочерей и младшего сына» - шепнул ей на ухо жрец.

«Дай мне пламя»… Она несколько секунд смотрела на его руки, еще вчера привычно мявшие глину. Сильные руки творца из-под которых выходили чаши, горшки и кувшины, что закалялись в немыслимом жаре печи. Ему всегда помогали его сыновья. И дочерей его она тоже знала…

Совсем недавно они были веселы и полны сил. Жили, не зная, что беда приходит посреди ночи, подкрадываясь критским коршуном с длинным медным носом. Не знали, что одна ночь способна обескровить весь род.

Она смотрела на обломок копья, торчавший внизу его живота. Кусала губы. Может быть, не пригубив вина, она бы и не решилась. Но сейчас шагнула к нему, опускаясь перед стариком на колени, отщипнула от бруска, лежащего в ладони кусок – размером с ноготь ее мизинца, поднесла к его рту. Так же быстро поднялась на ноги, подошла к его сыну – кровь тихо струилась из раны на его бедре. Сил открыть глаза у него уже не было. Вновь отщипнув снадобья, она вложила малую искру ему прямо в рот.

Долго ждать не пришлось. Несколько десятков ударов сердца… несколько десятков вдохов… На глазах кровь, текущая по бедру юноши, меняла цвет. Была густо-красной, а становилась, неожиданно, золотой, словно вдруг сам солнечный свет заструился в жилах его вместо крови. А потом кровь перестала течь, свернулась медовой каплей. И дыхание становилось уверенным, сильным, и отступала смертельная бледность. Зазвенел, ударившись о камень, вытолкнутый неведомой силой из человеческой плоти, наконечник копья. И раны обоих затянулись с пугающей быстротой – словно кто стер их.

Гончар поднялся на ноги. Сказал просто:

— Пойдем, сынок, освободим своих, а заодно проучим критских собак.

Глава 6

Она проводила их до ворот из верхнего города и поднялась на стену – преградить путь ей уже не посмели. Долго смотрела вослед этим двоим – седому, крепкому старику и его юному сыну. Ничего в них не напоминало уже о тяжелых, смертельных ранах. Более того, казалось, они полны сил - невероятной, нечеловеческой мощи.

Золотая кровь текла в жилах обоих. Золотую, нечеловеческую кровь качали сердца. И тела их в какой-то момент показались ей золотыми, словно пламя, ровно горящее под самой кожей, проступало через нее.

Она смотрела на них, а потом закрыла глаза, вспоминая слова брата.

Пламя титанов сжигает быстро. Слишком слаба для такого огня простая человеческая плоть. Только три дня титанической силы и могущества давал смертному эликсир цвета меда. Три дня силы и день мучительной предсмертной агонии…

Кто-то обнял ее, прижал к себе. Она узнала въевшийся в его кожу запах моря и рыбы, улыбнулась, проговорила тихо:

— По-сей-да-о…

Объятия стали чуть крепче, а потом он опустил руки.

Обернувшись, она смотрела на странно-растерянное его лицо. На его опущенные руки.

— Я не знал, что ты жрица, - проговорил он.

Она шагнула к нему, обняла, прижавшись к нему всем телом. Ответила:

— Я тоже не знала.

— Я не должен был…

Она отрицательно покачала головой – не разжимая объятий, не отрывая головы от его плеча.

— Нет. Должен. - Подняв взгляд смотрела в его лицо, потом встала на цыпочки пытаясь дотянуться губами до его губ. – Ты – моя жизнь, По-сей-да-о…

— Зачем тебе, жрица, простой рыбак?

А и правда, зачем? Но она лишь упрямо мотнула головой

— Лишь богини, прядущие нити судьбы, могут ответить на твой вопрос.

Он все же склонил голову и она его поцеловала.

— Кирия!

Кто-то осторожно прикоснулся к ее плечу. Очнувшись, она обернулась и удивившись сделала шаг назад.

Юный, широкоплечий, высокий. И так знакомо то наполняется, то опадает вена на его шее. Попутчик. Только удивляться, что судьба снова свела ее с ним. Видимо, и он тоже держал путь на Санторин.

— Я было потерял вас в Афинах, кирия. И при посадке не видел. Мы вместе вылетали из Парижа. Вы обронили, вот.

И почти невозможно поверить, что на его ладони лежит ее, уже оплаканная память – шармик с браслета, небольшая золотая фигурка дельфина. И ценность его не в золоте и не в древности. Вся ценность для нее в том, кто его ей подарил…

…По-сей-да-о…

И ей, хладнокровной, холодной становится тяжело говорить. Словно проклятое пламя сжигает ее изнутри, распускаясь огненным цветком возле самого горла.

И как-то странно – вспоминать, что глядя в отражение на стекле, она была влекома лишь запахом юной силы – гипнотизирующим током крови под его загорелой кожей. Ее тянуло к крови. Она мечтала попробовать ее вкус – легонько незаметно царапнуть, приникнуть, слизывая капли… Да не мечтала – была одержима мыслью вкусить его жизнь – этот первозданный коктейль, который подарил бы ей то, что она позабыла.

А сейчас вдруг то влечение кажется святотатством. Может быть потому, что на его ладони уютно, знакомо примостилась фигурка дельфина, которому без малого четыре тысячи лет.

Впрочем, что этому юному мальчику эта неимоверная древность?

Вот только в свете сполохов синего и ярко-алого, в свете фар парень почему-то кажется невероятно-знаком. Лицо, посадка головы, широкие плечи, эти руки… ладони с удлиненными пальцами… Он так похож на того, кого бездна лет давно должна была стереть из ее памяти. И не стерла – она отчаянно сопротивлялась.

— Спасибо.

Она взяла дельфина с чужой ладони. Посмотрела на браслет, словно желая вернуть подвеску на место, и, отказавшись от этой мысли, положила фигурку в карман. Отстраненно подумала, что по возвращению в Париж нужно будет обязательно вызвать к себе ювелира – чтобы он осмотрел украшение, поправил крепления… Чтобы эта случайность больше не повторилась.

Феб, конечно же, наморщит носик, напомнив, что этот ее браслет не в тренде, не в моде. Ирония, - он сам ей его подарил. И браслет и первую из подвесок – уникальный синий бриллиант в форме сердца весом почти в четыре карата. И подвеску - морского конька из огненного опала, и подвеску – мурену из черного.

Создатель трендов быстро забывал о состоявшихся проектах. И в этом был весь Феб.

Иногда казалось – он отказался от памяти и от прошлого. Она – не могла.

Она жила, словно погруженная в анабиоз – почти ничего не чувствуя, почти ни на что не реагируя. Вся ее жизнь была где-то далеко-далеко. Там, где она еще могла чувствовать. Где не казалась самой себе среди живущих выходцем из-за Стикса.

Глава 7

— Царь ждет тебя, жрица…

Царь ждал. Стоял на самом краю террасы, обращенной к морю. Смотрел туда, где на волнах лениво колыхался чужой хищный корабль. Она подошла. Встала рядом. Посмотрела вниз – и лишь с трудом не отшатнулась. От высоты закружилась голова.

— Да. Если пламя нас не спасет, достаточно сделать шаг и ты будешь спасен. Не от смерти, но от позора, - тихо сказал он

— Пламя спасет.

Пламя спасало всегда. То было средство, к которому прибегали, когда все остальные средства были исчерпаны. Пламя спасало. Пламя создавало из смертных – титанов.

Она до боли в глазах вглядывалась в даль, подернутую то ли туманом, то ли дымом – в хищный чужой корабль, который так лениво качался на волнах. Смотрела и ждала, отмеряя время по биению сердца, но все-таки не поняла в какой момент безмятежность сменилась агонией. Крик – он скорее был угадан ей, чем услышан…

Казалось – она на мгновение отвела взгляд – а вот уже качается на волнах рядом с кораблем мачта со всем такелажем. И ровные весла вырваны, выдраны из уключин и щепками качаются на воде.

И сколько не вглядывайся, сколько не смотри – большего и не увидеть. Слишком слабы человеческие глаза.Слишком велико расстояние. А еще дым от сгоревшего города стелился по земле, искажал очертанья предметов. Но мачта! Нет, она не могла ошибиться. Не могла.

И она не ошиблась.

Дрожащая рука царя легла на ее плечо, когда еще вдалеке на дороге появилась процессия. И эта процессия приближалась. И их было много – больше семи юношей и семи дев. А впереди шел гончар, гоня перед собой десяток критских мореходов. Нехотя, почти лениво он помахивал, словно веточкой, вырванным с корнем молодым кипарисом – направляя критян как овец, пытавшихся отбиться в сторону от стада. Еще одного из критян – связанного, словно жертвенного барашка, нес на плечах его сын…

А те, кто шел за ними – они и смеялись и плакали. Девушки, юноши… мужчины и женщины, застигнутые посреди ночи врасплох, и даже едва державшийся на ногах малыш, которого одна из женщин взяла на руки и понесла…

Ликующий клич донесся со стен. Ликующий, полный радости и горечи одновременно.

И был пир. Широкие столы уставленные простой, но обильной едой. И кувшины с вином. Музыканты и танцовщицы. И яркий свет факелов. И не царь восседал во главе стола – простой гончар, а рядом – его сын.

Тихо к ней подошел жрец. Встал рядом.

— О чем задумалась, жрица?

— Город…

— Тех, кто погиб, уже похоронили. Но оплачем мы их позже, жрица. Пей вино. Ешь, радуйся и танцуй. У нас есть лишь два дня на благодарность. Два дня. И вечность – на слезы.

Вино… Сладкое и терпкое оно било в голову. Таких вин почти не осталось. Лишь иногда Винсанто, из винограда, выросшего на склонах кальдеры, напоминало ей то вино – неимоверно сладкое, неимоверно горькое… Лишь Винсанто был присущ вкус ее юности.

Она пила вино. Ела тушеную рыбу и лепешки. Улыбалась гончару и его сыну – единственная женщина среди мужчин.

И кружилась голова, но это помогало ей не расплакаться, превратившись из жрицы в испуганную девчонку, которой не место за пиршественным столом.

Она покинула пиршественную залу когда на небосвод брызнули звезды. Яркие и холодные они смотрели с высоты, чуть дрожа, словно зябли под порывами ветра.

Небо, невероятно-высокое, чистое, без единого облачка, куполом накрывало царский дворец, верхний город, остров, весь мир… И ей подумалось – этот купол, он всегда лежал на плечах титанов – таких как гончар и его сын. Лишь они способны удержать небо, чтобы оно не разбилось в осколки, и эти осколки не погребли под собой всех ныне живущих – всем кому жить завтра и потом, долго-долго-потом. Это человек слаб, а истинные титаны – вечны.

Она долго, протяжно, почти со всхлипом вздохнула. Хотела расплакаться, выпустив всю горечь, что накопилась слезами. Не успела. Отсвет факела замерцал на стенах, притушив сияние звезд.

—Хэ-кай-тээн…!

Она обернулась на голос, узнав. Подошла, обняла, прижавшись. Подумала – она не видела его с самого утра. С того момента, как поцеловав, оставила его на стене.

Это было утром. А казалось, целую вечность назад. Он обнял ее – как то несмело. Заговорил первым сам.

— Мне сказали, ты на прощальном пиру.

— Да. Была. Я устала…

Она снова прижалась к нему. Зашептала, горячечно, страстно…

— Это неправильно. Я не хочу так. Я хочу чтоб они жили. Долго жили. Весь отмеренный срок…

Теплая ладонь легла на ее макушку.

— Срок отмеренный им Судьбой вышел еще утром, - прошептал Посейдао. – Мы не знаем, когда кончится наш срок. Но их – вышел до того, как ты им дала Пламя. Жрец это видел. Он не указал бы на них тебе, если бы у них была возможность выжить.

— Я не верю!

— Это правда, Хекайтээ. Это правда. Ее знает каждый из нас. Каждый из мужчин старше четырнадцати. Это последняя милость о которой может просить умирающий – стать защитником своего народа. Тем, кто сломает хребет любому врагу.

Она мотнула головой, а потом снова уткнулась ему в плечо, и наконец-то по щекам поползли слезы – горькие и терпкие что вино, только сладости в них не было – одна соль и боль.

Он обнял ее чуть крепче. А потом снова как ребенка стал гладить по волосам, по плечам. Склонив голову, целовал ее лоб…

— Проклятое Пламя, - прошептала она.

— Святое, – выдохнул он. – Слышишь? Святое!

Кто-то снова тронул ее за плечо, выдернув из воспоминаний о прошлом. Показалось, у нее как у резко поднятого с глубины водолаза моментально закипела кровь, пузырьками газов запечатывая сосуды. Того, конечно же, быть не могло – золотой ихор богов это не обычная, алая, простая человеческая кровь. Это что-то совсем иное. Он и пахнет иначе, не железом и медью алой крови смертных. Золотой ихор богов – редкое благовоние. Сладкое, дурманное, густое. Его запах слаще меда. Благоуханнее. Ее кровь словно навсегда вобрала в себя медово-дурманный аромат воздуха старой Каллисти. Того Каллисти, которого больше нет. Которого никогда больше не будет.

Она подняла взгляд – медик. Просто медик. Она снова сложила губы в привычной приветливой улыбке, сняла очки. Посмотрела прямо в лицо.

— Прошу вас, не нужно меня трогать. Со мной все в порядке. Небольшой испуг. Это пройдет.

Нельзя, недопустимо, чтобы он прикоснулся к ее коже, почувствовал холод. Нельзя, чтобы он попытался проделать какие-либо манипуляции. О ее тонкую нежную кожу затупятся иглы. Согнутся, но не проткнут. Ее плоть способно проткнуть или порезать лишь серебро. И ей не нужны ни удивление, ни вопросы. Ей лучше уклониться от предложенного осмотра, продемонстрировав уверенность и самообладание истинной французской аристократки.

Она улыбнулась снова – отстранено и свысока, словно и впрямь богиня, снизошедшая своим капризом до замечания смертному. Легким па отступила на шаг, поправила на плече ремень сумочки. Нашла взглядом недавнего своего попутчика, подошла к нему. Проговорила вдруг:

— Вы вернули мне дельфина. А я вас так и не поблагодарила.

— Кирия, что вы…

— Кати, - ответила она. – Для вас Кати. Не хотите как-нибудь на днях посетить вместе одну из виноделен?

— Почему бы и нет?

Он улыбнулся – так открыто. Так знакомо, что ее снова чуть не завертело в омуте памяти.

— Простите, а Кати – это Катарина?

Она снова сложила губы в улыбку, посмотрела ему в лицо, прежде чем спрятать глаза за очками. Ответила:

— Кати – это Геката.

Глава 8

Странное имя. Странное и эксцентричное – в самый раз для французской аристократки. Для маски, которой она прикрывала суть…

— Нет, ну что вы, меня назвали в честь прабабушки… Ее родители были просто помешаны на мифологии. Ее старшего брата назвали Эрмес. А младшенького – Фебом. Кстати, эти имена носят мои кузены…

Отчего-то ей было легко складывать губы в улыбку. И надетые было очки она снова сняла.

Может, это остров. Может, это море. Может, эта невероятная схожесть мальчика, Пьера с тем кто давным-давно мертв… С тем от кого осталась лишь память – маленькая фигурка дельфина в кармане…

Может это почти месяц без благородной голубой плесени в рационе. Та сырная тарелка, поданная ей Аресом, заморозит чувства очень нескоро – у нее есть почти неделя, пока мир снова не станет ей безразличен. Пока ей не станет все равно – проводить дни и ночи в спальне с наглухо закрытыми окнами, перебирая камушки четок такого далекого прошлого, или блистать в свете, то вместе с Фебом прогуливаясь по красной дорожке очередного фестиваля, или оттенять Эрмеса на банкете какой-нибудь акулы бизнеса. Через две ей станет безразлично, кого приведет Эрмес, чтобы отогнать ее тоску – яркого пылкого юношу или нежную покорную девушку. Но когда тот их приведет, она прикажет раздеться, обнимет пришедшего, возьмет в руку старый бронзовый серповидный нож и будет легкими, отточенными движениями выписывать им невидимые узоры на коже, лишь иногда позволяя себе ее чуть-чуть поцарапать, и толкнув гостя в подушки, слизывать с обнаженной кожи капельки крови - мелкий алый бисер, что отгонял обычное холодное безразличие, позволяя чувствовать себя хоть немного живой. Она будет развлекаться с гостем до утра – почти не причиняя боли. Почти не лишая крови. Что там той крови – она не брала ее у гостей и с полстакана. Но эта игра между жизнью и смертью, тот коктейль возбуждения, страха, покорности и бунта, бурлящий в алой, ах какой алой крови, будет снова и снова поддерживать в ней желание жить.

Воспоминание стало удушающее – затхлым. «Это – жизнь?» - спросила она себя.

Отзвуком треснутого стекла – тихим звоном афтершока, донеслось «Проклятое пламя»…

Проклятое пламя…

К исходу третьего дня оно пробилось сквозь кожу гончара и его сына заметным взгляду сиянием… тем, только пригрезившимся ей, когда она провожала их до ворот. На ярком свету его было не видно. А вот в комнате за толстыми стенами, укрытыми от солнца разросшимися кустами и оплетенным виноградной лозой проемом, этого пламени не заметить было нельзя. И тела гончара и юноши были невероятно горячими. Намоченная в прохладной воде ткань, которой их укрывали, высыхала едва ли не на глазах.

Жрец, сосредоточенный и мрачный пытался облегчитьстрадания умирающих. Но чем можно потушить пламя, горящее там, внутри? Пламя, что делало прерывистым и хриплым дыхание и вырывало стоны. Ей хотелось заткнуть уши, не слышать. Хотелось уйти. Не могла. Стояла в проеме, застыв изваянием. Надеялась, жрец заметит и прогонит ее. Заметил. Но не прогнал. Хотя и внимания особого не обратил. Может, так оно и было надо. Но она поняла – никто не станет больше обращаться как с юной наивной девушкой, которую пытаются оградить от боли мира и от его грязи. Она жрица. Впряглась – вези.

И никто бы не стал удерживать, если бы она повернулась и ушла. Но уйти не могла. Ждала. Дождалась. На исходе дня, когда солнце падало в море гончар очнулся. Пришел в себя, обвел помещение мутным взглядом. Ей думалось – он ничего не видит. Ничего не видит этими горячими, подернутыми дымкой золотого огня, глазами.

— Дочка, - вдруг выдохнул он сухими, потрескавшимися губами. Пальцы – еще недавно сильных, за день ставшими сухими и хрупкими, рук – дрогнули – словно он пытался его позвать.

Она вздрогнула. Внутри, внизу живота словно намерзал лед. Она заставила себя подойти. Склонилась, обхватив его ладонь своими руками.

— Я ни о чем не жалею, дочка. Но мне пора… На край земли… держать небесный свод…

Она замешкалась на мгновение. Искала что ему ответить. И вдруг поняла – опоздала. Все. Погасло пламя, прогорев дотла. Совершенно истощенное тело лежало перед ней, укрытое влажной еще простыней. Казалось, остались только кожа и кости. И более ничего.

Комок подкатил к горлу. Она вылетела на воздух – на тенистую террасу, упала на колени, выла, словно безумная плакальщица. Плечи ходили ходуном.

«Не хочу, не хочу, чтоб было так!»

«Не хочу»!

Она осеклась, замолчала увидев удивленный взгляд дворцовой прислуги. Поднялась на ноги. Прислонилась к стене – ноги едва держали. Больше не произнесла ни слова, но слезы так и катились по щекам. Было больно. И даже дыхание давалось с трудом. В полной темноте пришел жрец. Взял ее за руку, отвел в какие-то дальние покои. Налил вина и ей и себе. Проговорил с сочувствием:

—Тяжела ноша. Не для девичьих плеч. Сама сгоришь, воробышек. Проси царя, пусть найдет иного подателя пламени. Сама же приноси его иногда. Никто тебя не осудит.

Она подняла голову. Прищурилась, посмотрела ему в глаза так, словно смотрела в душу. Должно быть, от этого взгляда проняла жреца морозом до самой печени. Ответила твердо:

— Нет. Это бремя хранителя тайны.

— Отец сказал?

— Брат.

Вино она выпила одним глотком, не разбавляя – терпкое, сладкое, горькое, пьяное.

Встреча вышла, конечно, случайной. В таких вещах не бывает иначе. Просто миг. Просто случайность. Пересечение судеб – видимо, кто-то из прях нитей судьбы в этот вечер решил сплести кружева.

Она обернулась на голос. На тот яркий, невероятнейший голос - в этот момент тихий и будто бы слабый. Но она не спутала бы его ни с одним другим. И она пошла на этот голос, забыв обо всем. Куда она шла, зачем? Что хотела увидеть? Кого? Просто знала – если она не увидит, она сама себе не простит. Голос… голос, несколько десятков минут назад прорвавшийся сквозь обшивку самолета и переборки. Голос, что хлестнул ее застывшее восприятие плетью. «Earthquake! Earthquake! Not turbulence!».

Ей и сделать-то надо было с десяток шагов. Двое работников аэропорта провожали третьего. Он уже садился в такси. Но несмотря на ночь, на расстояние и бездну лет она узнавала… Эти движения. Эту осанку. Посадку головы и разворот плеч. Эти движения полные достоинства, полные силы.

Словно одна из прях завязала вдруг две ниточки судеб узлом.

Эти седые волосы….

Он обернулся. Словно почувствовал ее взгляд. И она узнала. Через почти четыре тысячи лет узнала. Его. Гончара…

Ослабли ноги. Разбилась воля. Она стояла, прислонившись спиной к стене – смотрела – смотрела в ночь, туда, куда скрылось такси. Не помогал ни счет, ни гимны. Не она нырнула в прошлое. Прошлое ее нагнало само. Обрушилось на плечи многотонной мощью взбесившейся волны цунами.

И чем дольше стояла, тем отчетливей понимала – не подойдет она сейчас к присланной из гостиницы машине, не сядет внутрь. Не позволит себе ехать на северную оконечность остова – в лучший отель Ии, а может и всего острова. Запоздало дошло, ох как запоздало. Лучший отель – это вид на кальдеру. Вид на руины. Вид на разбитое сердце Каллисти.

Это все безразлично было совсем недавно. А сейчас она просто не хочет.

«Это паломничество»… Зачем она сказала об этом Эрмесу? Поймет ли Эрмес о чем она тосковала? Не поймет. А впрочем – оно и не надо. Машинально она потянулась в сумочку, достала телефон, посмотрела, нет ли пропущенных. Отметила – ни одного. Это должно было заставить ее удивиться. Не удивилась. Но показалось, что стало легче дышать.

Что-то ткнулось в бедро. Она опустила взгляд - рядом стояла собака, схожая с высоким изящным грейхаундом. Черная, словно сама ночь. Тыкалась любопытным носом ей в ногу. Потом подняла голову и умными черными глазами посмотрела в лицо Гекаты. Чуть наклонила голову, словно сказала «привет».

— Ну привет, - ответила она, присела, поддернув брючки, осторожно провела рукой по голове и шее собаки. Пес тихонечко, обрадовано заскулил. Хвост замотался из стороны в сторону, словно пропеллер. Горячий язык коснулся лица.

А она гладила песью шерсть, трепала его по холке, по шее, ласкала треугольную умную голову. Тонкий ошейник явственно указывал, что пес домашний. Только вот присмотревшись она не нашла ни медальона с именем, ни телефона хозяев.

— Ну, и что мне с тобой делать? – спросила, когда восторг пса чуть поутих. Снова погладила его по голове. Спросила: - Ты потерялся?

Пес вновь тихонечко заскулил.

Глава 9

Разумеется, оставить его в беде она не могла. Стоило сделать шаг в сторону и показалось, что у него на глазах выступили слезы. Он боялся. Он и вправду боялся, что эта странная ласковая женщина уйдет и он останется в толпе и один. И это будет самое худшее завершение этого дня – прекрасный легконогий пес останется в одиночестве – потерявший хозяина, едва переживший момент, когда тряслась под ногами земля, испугавшийся всего того гула и гама, который людям почти и не слышен. Бегающий по дорогам в попытке найти нужное направление и только все больше и больше запутывающийся.

Разумеется, она никуда не уехала. Позвала его. Пошла, не торопясь, полукругом обходя аэропорт. Подумала – с ней, у него, доверившегося, будет немножечко больше шансов найти путь домой. В какой-то момент показалось – он напрягся, словно почувствовав оттенок знакомого запаха. Она не настаивала, не звала и не понукала. Но когда он пошел – она пошла следом.

Так они и шли – маленькая хрупкая женщина в белом и схожий с тенью пес – то убегающий вперед, вынюхивая что-то в тревожном воздухе, то возвращающийся к ней и с достоинством идущий рядом, то заглядывающий в глаза, то вновь убегающий в ночь…

Когда-то так же, ее, уходящую в горы, провожали чужие пастушьи псы. Они почему-то всегда любили ее. Одна, две, три легконогие, почти неслышные тени… Они незаметно присоединялись к ней. То шли рядом, то убегали – почти призрачная ее охрана. И сейчас, тысячи лет спустя – как тогда. Ничего не изменилось. Все так же светила луна. Все так же обнимало остров море.

Пес вел ее куда-то на юг. Может, на юго-восток. А ей было все равно куда идти.

Все равно… Так же, как и в тот день – после гибели гончара.

Не радовали ни уважение, упавшее на ее плечи, ни подарки царя. Ни почтение, в котором чудились нотки дикого страха тех, с кем она еще вчера жила рядом – простых горожан. Не радовало подношенье жреца – одеяние из невероятно тонкой, струящейся ткани, окрашенной шафраном – казалось, одежда была соткана из солнечных лучей – настолько прекрасна она была. Она и облачилась-то в это одеянии лишь однажды – когда гончара и его сына провожали туда, где кончается земная твердь. Облаченная в солнце она несла пылающий факел к их погребальному костру, а потом, уже на рассвете снялашафранное золото, оделась так же просто, как и всегда – и ушла. Ушла от людей. Хотелось покоя. Хотелось найти потерянную частицу себя. Ту, без которой сердце иногда пропускало удары. Только псы были рядом – не известно откуда пришедшие, они легли у ее ног, когда она присела отдохнуть на лежавший у тропыкамень. Где-то внизу остался город, поля, рощи и пастбища. Здесь, на высоте, у подпиравшего неба пика было тихо. Пустынно. Только она и собаки, что следовали за ней. Только она и собаки, да еще дикие рыжие козы, буквально перелетавшие со скалы на скалу. В чем-то они были подобным птицам – легкие и невероятно грациозные. Пугливые. Стремительные.

Вот только одна из них не боясь ни ее, ни собак, горделиво шествовала по тропе походкой царицы. Дикая грация, дикая сила. Короной венчавшие голову чуть загнутые ее рога. И шерсть. Словно бы не коричневая, а золотая. Попятившись в сторону, пытаясь слиться со скалами, Хекайтээ смотрела на нее и не верила своим глазам.

Пламя, несомненно оно, золотое пламя титанов бушевало под кожей козы. Вот только откуда? Вот только как?

Лишь один день в году, в день перед полнолунием, перед самым цветением можно было добыть золотой сок. В иное время его не собрать и капли… Это значит… Это значит… Да что бы это ни значило…

Уже сгорел гончар и его сын. Оба уже похоронены, а этой подлой скотине, полной силы и мощи, ничего и не делается!

О том, что может случиться, если коза заметит ее и решит наподдать, Геката не думала. Она все так же смотрела на прекрасное животное и чувствовала только гнев. Ах, как хотелось взять камень да запустить его величественному созданию промеж рогов. Вот только ничего оно не решит! Ничего!

А коза неспешно прошествовала мимо – не пугаясь ни ее, ни собак. Ровно так же недавно шел гончар, гоня перед собою пленных критских мореходов.

И не в силах стряхнуть наваждение, девушка пошла за ней. Вело ее удивление. Вела злость. Никогда раньше она не видела в горах таких коз. Никогда о таких не слышала.

Рядом по земле стлались тени трех черных пастушеских псов.

Должно быть это была одержимость – она не вспоминала о еде, ей хватало воды случайно встреченных ручьев, когда несколько дней она ходила за этой козой. Дождалась. Поняла, что не ошиблась, когда заметила начавший пробиваться сквозь козью шкуру огонь. Поняла – эта тоже вскоре умрет. Но упрямая скотина умирать и не думала – в сгущающихся сумерках Хекайтээ едва не потеряла ее из виду. Помогли собаки – они шли за козой, давая знать скупым лаем куда идти и ей.

В здравом уме она вряд ли бы забралась на это ровное, открытое всем ветрам плато с едва не отвесными склонами. Но здравомыслие давно кануло камнем на дно. А упрямство – ее упрямство… Да не было такой силы, которая могла бы остановить ее!

Она сидела в нескольких шагах от ослабевшей козы, смотрела, как та едва щиплет, потеряв силы, сизоватую, невиданную Хекайтээ раньше, траву, и чуть не плакала, понимая – золотое, проклятое пламя отступает, уходит куда-то вглубь, становясь невидимым глазу. А коза, внезапно все такая же сильная, одним прыжком взлетает по скалам вверх, теряясь из виду.

Она присмотрелась к траве, выбранной козой – и впрямь, необычная. Сизоватая. Даже синеватая. На сломе истекающая красновато-розовым, похожим на разбавленную кровь, соком. И запах – совершенно необычный. И сладкий и острый. Не удержавшись, она лизнула сок и скривилась. У него был вкус земли и металла, вкус моря, вкус кислых незрелых плодов. В первый момент противный, а через несколько секунд уже показавшийся вкусом самой жизни – распустившийся на языке чем-то неведомым, совершенно непостижимым.

В сумерках она спускаться с плато не стала. Уснула на земле. От холода ночи и ветра ее спасали своими телами собаки.

Утром она проснулась совсем отдохнувшая. Вышла на балкон, улыбнулась встающему из моря солнцу.

Безумная ночка. Сутки назад она и подумать бы не могла, что пустится в ночь, пешком, одна, сопровождаемая только собакой. На юг, на восток. Будет идти чуть больше часа – под защитным куполом чистого неба, под приглядом луны, и с единственным спутником, обрадовавшимся ей так, словно узнавшем ее после долгой разлуки.

Хозяин гостиницы лишь разводил руками. «Он никому постороннему не позволяет до себе даже дотронуться, кирия. Видимо, очень сильно напугался, когда тут все затряслось. Убежал. Я пытался остановить, да куда там…»

«Этот пес вел меня сюда от самого аэропорта. Не найдется ли у вас случайно свободного номера?»

Номер, конечно, нашелся. Несколько постояльцев, напуганные землетрясением покидали вещи, сдали ключи и рванули в порт – пока не оказался заблокированным еще и он.

«Вы ведь слышали? Самолет сел прямо во время тряски. Чудо – никто не пострадал. Так не бывает, но чудеса все же случаются. Вот только полоса блокирована, и сколько времени потребуется, чтобы аэропорт вновь заработал – никому не известно. Не меньше суток, уж точно. Вы? Вы были в этом самолете? Ох, кирия!».

Он сам принес ей в номер бутылочку вина, тарелку оливок и сыра, небольшую корзинку с фруктами, пожелал хорошего отдыха, высказав надежду, что ночью толчки не повторятся.

«Не повторятся» - ответила она, сначала словно к чему-то прислушавшись.

Не повторились. По крайней мере таких, что человек бы заметил – не было.

А было утро. А было солнце. А была тишина после всех напугавшего вечера. Все возвращалось на круги своя.

Вернувшись в номер, она включила телевизор, машинально посмотрела на телефон – Эрмес так и не позвонил. Было несколько пропущенных – совершенно не важных, не стоило даже и перезванивать. Потом. Когда-нибудь потом…У нее каникулы, которые она совершенно не желает тратить на беседы с совершенно не интересными ей людьми.

Все эти светские контакты – ни о чем. Люди так скоротечны. Не успеешь с ними познакомиться – они уходят. Нет, к людям ее тянуло – к ярким, воодушевленным. К тем у кого под кожей словно было заключено пламя титанов. Но ее не привлекали ни светские львы, ни светские львицы, ни акулы бизнеса. Они были холодны как она. И даже еще холоднее.

По всем новостным каналам крутили сюжет с посадкой ее самолета. Репортеры захлебывались от восторга. У них настолько горели глаза, что объяснение могло быть только одно – к раскрутке сюжета приложил руку Феб – ну где Санторин и где же центральное новостное бюро тех же Соединенных Штатов? И совершенная тишина обо всем, что касается захвата премьер-министра Израиля. И только в самом начале десятого часа утра – короткий единичный рабочий сюжет, на котором мелькнуло лицо «заложника».

Она просмотрела его и выключила телевизор. Открыла бутылку вина, достала бокал. Втянула ноздрями запах. Асиртико. И далеко не самое худшее. Достала из холодильничка оливки и сыр, подумала не позвонить ли Пьеру – вроде как уже не бессовестно-рано. И вздрогнула от неожиданного стука в дверь.

— Мне не нужна уборка, - проговорила довольно громко. Стук повторился. Вздохнув она подошла к двери. Открыла и удивленно подняла глаза вверх, пялясь в лицо непонятно каким образом оказавшегося на пороге ее номера Ареса.

Он стоял в своей привычной черной униформе. Подтянутый, совершенно свежий на вид и держал в руках два огромных пакета.

— Доставка для мадам Кати, - проговорил, улыбаясь.

Она подвинулась в сторону, качнула головой.

— Ну, проходи.

Закрыв за ним дверь, прислонилась спиной к стене, заметила:

— Ты вроде собирался в Израиль?

— Мать, так я не загорать туда ездил. Пришел, увидел, победил. Все. Моя миссия кончена. Мы там в четыре с половиной часа уложились. От прилета и до отлета. Чего сопли жевать? А сегодня я свободен как птица.

Он небрежно бросил пакеты на диван. Указал на них подбородком.

— Ну что стоишь? Сбежала из Парижа без багажа с одной сумочкой. Бери – там бельишко, пара футболок, капри и юбка. Да, и еще сарафан. Рыжий, что солнышко. И купальник. Переодевайся давай, пошли на пляж. Нечего в номере киснуть. Киснуть ты могла и в Париже.

Она удивленно покачала головой. Подошла, достала из пакетов вещи. Конечно, не бренды премиум-класса. Но, впрочем, бренды и не нужны. Нужны вещи. Подумав несколько секунд, она расстегнула браслет, положила его на столик.

Рука потянулась к бирюзово-кислотному лоскуту ткани. Купальник. Обычный спортивный закрытый купальник. И сарафан шафраново-огненного оттенка эх был и хорош… она подхватила их в руки, умчалась в душ – переодеваться.

Когда вернулась в комнату переодетая – Арес уже допивал вино из ее бокала. Забросив пару оливок в рот, он цокнул языком, оглядывая ее сверху вниз. В черных глазах плясали чертенята.

— Ох, мамуля, нет слов, - проговорил он. – Хороша. Эх, и хороша… Прям Амфитрита…

— Ты меня еще с Кипридой, этой прошмандовкой сравни…

Улыбочка Ареса погасла, словно кто ее стер. Впрочем, она сама пожалела о своих словах даже раньше. Подошла обняла его, ожидая что он оттолкнет.

Прошептала:

— Прости дуру…

— Да я тоже хорош, - тихо выдохнул он. – Думать, мама, меня не учили…

И вся беда их – в этих холодных объятьях им не согреться. Не услышать частое биение сердца. Они оба живы лишь по ошибке. Им обоим в этом мире места попросту нет. Но они тут. Стоят в комнате, в которую с балкона попадает солнечный луч.

И как было бы просто – если бы подобные им действительно сгорали от света солнца. Если бы для них были смертельны чеснок, крест и осиновый кол…

Море – вечно. Его живое дыхание не сравнить со стерильным спокойствием бассейна. Море может быть разным – и ласковым, и гневным. Море когда-то забрало ее брата… Забрало вместе с прекрасной царевной. Ирония – белый бык все-таки выплыл… Возможно, сейчас выплыла б и она.

Если бы захотела, возможно, она бы смогла нырнуть до самого дна кальдеры. Вот только – зачем? Да и кальдера там – на другой стороне острова. В той стороне, куда она старается не смотреть. До сих пор весь этот пейзаж – чужероден, уродлив. Где гора, что цепляла облака? Нет горы. Нет и не будет. Нет, и больше не будет долины кипящих ручьев. И только вкус Асиртико остался ей на память о вкусе нектара. Они схожи. Схожи как близнецы, и – все-таки – разные. Не усмирит Асиртико горение Пламени. Не создаст надежный каменный очаг, который не разрушить этому дикому пламени. Только вкус… Минеральный, кисловатый, солоноватый…

И все же она не гневается на море. Она отдает себя в его власть. Она плавает в нем так, как плавают дельфины. Как плавала та рыба, что когда-то ей приносил По-сей-да-о. Это – ее море. Самое синее Эгейское море. У этого моря – цвет ее глаз. Она плавает наперегонки с Аресом – хоть один реальный соперник. Он – такой, как и она. Плавая наперегонки с ним, нужно выкладываться.

Можно было бы так же плавать с Эрмесом и Фебом… Но эти в своей цивилизованности не снизойдут. Только этот кровавый дикарь умеет наслаждаться жизнью – как прежде. Он, кажется, не потерял способности получать радость от этих простых действий – торчания на ярком солнце, плавания, от сна на холодной земле, завернувшись, разве что в тонкое одеяло. Он громок, шумен. Остер на язык. Он… Статую Ареса с него ваять – да и только!

Временами ей хочется его стукнуть. Временами она жалеет только о том, что его тело столь же холодно, как и ее. Тихо струится по венам усмиренный синей плесенью ихор. Неторопливо, замедлено биение пульса. Так же гнутся о его кожу медицинские иглы, так же ее не возьмет ни один нож, кроме серебряного клинка.

После пляжа они вместе сидят в одном из ресторанчиков. Стол заставлен - тут и жареная рыба, и каламари, и осьминоги, и гаридас, и оливки, и фета. Она с восхищением смотрит как он ест. Это не выход в один их фешенебельных ресторанов Парижа с Эрмесом и Фебом, презрительно морщащим носик.

Арес, похоже, вовсе не обременен этикетом. Он ест… Как он ест! Он набрасывается на еду голодным волком. Словно его месяц держали в застенках на воде и сырной плесневой корочке – ох, уж это выражение удовольствия на широкой довольной морде, ох уж эта лыба мощностью в сотню-другую мегатонн.

Ох, уж это обаяние живого – совершенно живого!

Он подвигает к ней тарелки с жареной пеламидой и лавраки.

— Ты ешь, мать. Кушай, кушай. Мы не в высшем свете.

Он ведет себя так, словно в жилах его струится кровь. Яркая алая кровь…

Человеческая кровь – их единственное лекарство от агедонии. То, чего он имеет в достатке. На войне недостатка в крови попросту быть не может.

На войне недостатка в крови и раненых нет. Война – это боль, кровь и смерть. Дым пожарищ, стоны раненых, предсмертный хрип умирающих. Это стрелы, обмотанные зажженной паклей, летящие через стены.

Критские корабли вновь пришли к берегам Каллисти. Их было не один и не два. И даже не пять. Крит отправил на остров армаду – полтора десятка боевых кораблей.

Паруса на горизонте появились вечером - перед закатом. Чуть позже – и никто бы их не заметил. А так влетел в верхний город, запыхавшись, мальчишка – рыбак, показывая в сторону моря, задыхаясь кричал: «Там! Они снова там!»

Новость разлетелась мгновенно.

И если в первый критский набег ей казалось, что хуже и быть не может, то вот в этот раз поняла – может. Еще как может! Их маленький светлый мирок южный сосед решил просто стереть с лица земли.

Не дожидаясь, пока позовут, оделась в подаренное жрецом шафранное одеяние, словно в живой огонь, пошла во дворец. К царю.

И жрец уже был там. Кривился – «подлое критское отродье, всегда нападает в ночь, чтобы солнце днем не видело их беззаконий».

И биться с такой армадой – нельзя. И не биться – никак нельзя тоже.

Царь смотрел на нее воспаленными собачьими глазами.

— Сколько у тебя огня, жрица? – Этот вопрос она ждала. И все же он застал ее врасплох. Сердце пропустило удар.

— На десятерых точно хватит, - прошептала побелевшими губами.

— На десятерых… - выдохнул жрец. – А еще нет?

— Больше – ждать до следующего года.

Он ей кивнул. Посмотрел с невольным уважением.

— Твой брат говорил «на пятерых». И двое уже сгорели.

— На пятерых в тот год было. Я собрала…

— Ты половину убери. Кто знает этих критских собак. Вдруг и в этот раз не уймутся.

От одного этого предположения сердце захолонуло. Она сжала губы. Подумала – с этих станется.А ведь недавно мирно жили. Хорошо жили. И вдруг – вот так.

Царь сам предложил ей вина, отошел к проему окна. Где-то на горизонте в подступающей ночи еще можно было различить паруса – критские корабли неторопливо подкрадывались к берегу.

Она отпила глоток. Пятеро… Пятерых заберет война. Может, больше. Кто знает – война слепа, а критяне – подлы. А до кровопролития осталось несколько кратких часов. По тьме корабли подойдут к берегу, гребцы покидают весла, хватая в руки копья, луки, мечи. И начнется кровавая бойня. И какая же тьма воинов хлынет на берег?

Она вспомнила, сколько беды принес в прошлый раз тот, единственный критский корабль. И боль и злость не унялись до сих пор. А сейчас к берегу движется не один! Их тьма! Они сравняют нижний город с землей - даже если жители успеют укрыться за стенами верхнего города. А потом они могут пойти вдоль побережья на запад и на восток… И только потом вернуться к столице.

От этих мыслей сердце стыло. Схватив факел, не сказав ни слова царю, она рванула за жрецом, привела его, упирающегося, назад.

— Нельзя ждать, когда они нападут – поговорила, понимая, что не хочет этого говорить. Понимая, что так нельзя, а только другого выхода нет. – Нельзя ждать! Нужно их опередить. Найдите мне добровольцев!

Прикрыла глаза, подумав «может быть тогда жертв будет только пятеро»…

Сердце билось – словно падали глыбы. Добровольцев было в избытке. Десятки и десятки мужчин. И даже хромоногий оружейник Хейфастос требовал права на жаркое, злое, но единственно могущее их всех спасти, пламя. Черноволосый и словно закопченный на солнце и у огня, он был воодушевлен и страшен.

— Не подрались бы, - тихо хмыкнул жрец.

Он вышел вперед. Рыкнул, так, что голос завибрировал, отражаясь от сводов:

— Добровольцы! Я рад видеть, что трусов среди нас нет. Но нас много. Много! Больше, чем пламени! Пусть избранных выберут боги!

Он окинул взглядом весь этот огромный зал. Сказал:

– Принесите мне каждый по прутику.

Собрал их в ладонь. Задумчиво посмотрел. Попросил:

— Дайте еще один!

Подали. Он выбрал пять прутьев, обломал их, смешал с остальными, тщательно выровнял с одной стороны, зажав их в ладони.

Добровольцы подходили по одному. Вытягивали жребий, разочарованно бросали длинные пруты на землю, отходили в сторону, наблюдая.

Очередь двигалась быстро и немногословно. С треть прутьев оставалось у жреца в руках, когда торжествующий вопль Хейфастоса отразился от сводов:

— А я знал! Знал!

Он сделал шаг в сторону, оставшись стоять рядом с жрецом.

И вновь потекла людская река. Второй избранный с коротким прутом в руках не кричал. Он молча встал рядом с оружейником – такой на него не похожий. Светлые волосы, добротная одежда, прямой взгляд. Он был десятником дворцовой стражи. Помнится, его звали Деус. Да, точно, Деус. А еще у него была дико ревнивая жена. Несколько дней назад она едва не бросилась на Хекайтээ – ей показалось, что слишком низко поклонился ее муж какой-то девчонке. Конечно же, потом госпоже Хире объяснили, что то новая жрица…

Третий… третий был выбран, когда прутков в руке жреца оставалось меньше десятка. И в тот момент ей показалось, что земля уплыла у нее из-под ног. Он, ее рыбак – был этим третьим. И он улыбнулся ей так радостно и светло, словно не право на смерть получил, а позволение стать мужем жрицы.

Она почти ничего не видела, почти ничего не слышала. Она – ей саваном стал золотой наряд. И дрожали губы. И думалось – ну как же так?

Два прута оставалось в руках жреца, когда к нему шагнул последний из добровольцев. Мальчишка, почти мальчишка – еще моложе ее Посейдаона. Но яростный, дикий – после того, первого набега критян. Ей казалось, что он и жил одной этой мечтой – порвать всех критян на части. «Бешеный, - говорил про него жрец. – Этот Харрэс просто бешеный». И вот, сбыласьмечта, потерявшего всех родных, мальчишки.

Она смотрела на зал и искала глазами пятого. Пока вдруг не поняла – пятый у нее на виду, и никого она не пропустила. Жрец стоял, вертя в руках короткую – последнюю – палочку. И лицо его постепенно расслаблялось, становясь почти что нежным – словно тяжесть падала с его души. Словно он вдруг, потеряв свою мирскую власть, помолодел.

Последний… Хайдес

Глава 10

Пять мужчин. Пять защитников. Пять будущих жертв. Пять титанов.

Она подходила к каждому, отщипывая малый огонек от янтарного бруска, клала в ладонь. К губам они его подносили сами.

И странно было видеть, как черный, яростный, несколько минут назад ликующий кузнец Хейфастос вдруг заплакал, вкусив его. Слезы потекли по испачканному сажей лицу.

— Сладко, - сказал он, – ох, как сладко! Меда слаще! Дайте воды. Запить, а то аж до горечи…

Он морщился, тряс головой, хлебал поданное вино, не чувствуя его вкуса.

Деус, взял искру из ее рук, закинул в рот, постаравшись ее быстрей проглотить. Через несколько секунд дернулся – видимо, и его передернуло с этой невероятной, более, чем медовой сладости, раскрывшейся не во рту, а в глотке.

— Сладко, - подтвердил он. – Ну, да, может, не слипнется…

Харрэс, взяв искру в руки, опустился перед ней на колени.

— Благословенна будь, подающая!

Так, стоя на коленях перед ней, он и вкусил этой отравы. Задрожал, когда соприкоснулся с запредельной сладостью пламени. Но улыбнулся. Легко поднялся на ноги. В щуплом теле просыпалась яростная мощь.

Посейдао, ее рыбак, зажал искру в руке, поднес к сердцу, едва коснулся губами губ. И поднеся искру ко рту, проглотил, отдавая себя огню, словно сладости поцелуя.

Хайдес стоял уже с чашей полной вина. Приняв пламя, несколько секунд раздумывал – не опустить ли его в вино. Но не стал – проглотил, как и все. Запил в два больших глотка. Как-то удержал себя от дрожи. Но она видела – волосы как у волка встали у него на загривке.

Она проводила их до ворот. Но бывший жрец обернулся. Сказал: «Дальше не надо». Она стояла возле стены, смотрела, как они уходят. Понимала – надежды нет. Даже если они разобьют критян (а почему-то была уверена – они разобьют), невероятно-яркого горения в жилах самого пламени то не отменит. Они сгорят, сгорят! И этот мальчик, назвавший ее благой подательницей, и жрец, и ее Посейдавон. Даже если они вернутся, с победой – смерть никого из них не пощадит. Ни одного.

И больше не будет для нее улыбок любимого – ее любимого тоже не станет. Он уйдет. Уйдет, как все, держать небесный свод! Но прежде день будет задыхаться в проклятой огненной агонии, и золотое пламя будет пожирать его тело! Его руки, что так нежно касались ее.

Она завыла, съехав спиной по стене. Знала – воины у стен видят ее. Но ей было все равно…

Пусть видят! Это когда любимый вернется, она будет улыбаться ему. Это на пиру в честь возвращения она будет ему танцевать. А сейчас, когда его силуэт растворился в ночной темноте, когда его рядом нет, она может себе позволить и рыдать и выть, словно у нее выдирают сердце.

Вдруг стало холодно. Очень холодно. Объяло этим холодом ее всю – от макушки до пяток. И выхватив у одного из воинов факел из рук, она вдруг сорвалась с места, подобно гончей – не бежала, летела в горы, неслась, сломя голову, туда где росла чудная сизовато – синеватая трава. Горели легкие, горели ноги. Все равно. Все равно, все равно.

Есть лишь одна надежда. Одна – и другой не будет, если она опоздает.

Легконогие темные тени присоединились к ней вскоре – бежали вровень, сопровождая.

Помнила ли она ту ночь? Помнила ли она тот бег? Помнила ли, когда прогорел вырванный у воина факел? Или он все же был ею отброшен?

Она очнулась босая, нагая. Вечером, на страшный прощальный ритуал, она вышла босая. Так и умчалась в ночь – босиком. Яркий наряд лежал на земле. Бронзовый изогнутый серпом нож привычно лежал в руке – им она и срезала траву. И руки ее были в ее, кисловато-землистом, светло-розовом соке. Целую охапку странной травы нарезала онаот первых предвестников рассвета, до момента, когда солнце выкатилось из моря. Только положить ей ее было не во что – вот и пришлось скинуть с себя драгоценный шафранно-солнечный свой наряд. Она исступленно резала траву, набивала ткань, использовала пояс, словно простую веревку. В какой-то момент поняла – больше она не унесет. Ей еще как-то необходимо спустится вниз – туда, где остались собаки. Это вверх карабкаться хорошо – не смотришь вниз. А с ношей в руках спуск может оказаться и полностью невозможным.

Она оборвала себя, сцепила зубы – подошла к обрыву, где спускалась вниз в прошлый раз. Тропка воистину была козьей. Но как-то она забралась сюда? Как-то же в прошлый раз спустилась? Было страшно, хотелось плакать. Она закусила губу и начала спускаться вниз, цепляясь руками за малейшие трещины, ощупывая пальцами ногкаждый выступ, прежде чем, ему довериться и перенести вес.

Спускалась долго. Очень долго. Солнце прошло уже половину своего пути до зенита, когда она оказалась внизу. Ноги дрожали. Но только впереди ее ждал путь до стен верхнего города. И хорошо, если она дойдет до него только когда солнце начнет путь на закат.

И все же она подошла к городу уже в сумерках. Странная мирная тишина встретила ее. Такая уютная тишина. И слышен стрекот кузнечиков. И шаги… И откуда-то доносятся звуки музыки, и отдаленные взрывы смеха. Шла, прихрамывая, что кузнец Хейфастос – где-то на полпути она оступилась. Нога болела, но она сцепила зубы и продолжала идти. Водрузив на голову и придерживая руками тюк из огненной ткани медленно продвигалась вперед. И вот дошла.

Воин у ворот посмотрел на нее диким взглядом:

— Что с вами, жрица?

Она махнула рукой, дескать пустое. Осталось немного – всего лишь добраться до храма. Там, там она займется травой…

Она дохромала до храма. Ополоснула из кувшина обожженное за день солнцем лицо и руки, оделась в привычное и простое.

Разложила на столе яркий, жреческий свой наряд – пропыленный и грязный, с мелкими розовыми пятнами от травяного сока. Скрипнула зубами – день на жаре не пошел траве на пользу – она подвялилась и пожухла. Впрочем, второй раз до плато она не дойдет. Об этом и думать нечего.

Слезы подступили к глазам – неужели все, что было – напрасно? Неужели, она просто украла у себянесколько часов с ним, Посейдао, наедине?

Нет. Нет! Нет, такого просто не может быть! Она снова стиснула зубы, сжала кулачки, едва сдержала крик. Дохромала до полки на которой лежали скатанные полосы ткани, присела на ступени, фиксируя ногу – так, как ей недавно показал жрец. Боль утихла совсем немного, слегка. Но и это уже победа. Танец ей, конечно же, не удастся, но вот ходить стало проще.

Она набрала из бочки чистой воды, налила в глубокую глиняную миску. Отнесла ее к траве – на стол. Присела. Глядя на траву и воду, пыталась понять, что же ей делать. А пока просто брызгала на траву, брала небольшие щепотки травы, трепала ее, выжимая сок. Но сока было так мало. Так мало!

И вдруг прокололо – от макушки до пяток. Она вскочила, быстро, хоть и хромая, принесла кувшин с вином. Трепала траву, ополаскивала в медном, пьяном, сладком вине, выжимала, откладывала в сторону. Снова брала щепоть травы – трепала, выжимала, полоскала в вине. И так – всю ночь и весь день, пока вся охапка принесенной травы не закончилась.

Она поднялась во дворец в последнюю ночь большого пира – подозвав пробегающего мальчишку, приказала ему привести воинов. Одевшись в свой рыжий, испорченный соком травы и пылью наряд, взяла в руки кувшин. Приказала нести себя во дворец.

Ее уже не ждали. И все же, счастливым огнем вспыхнули глаза ее Посейдавона, когда он увидел ее.Она подошла, все еще едва наступая на подвернутую ногу, неся кувшин в руках.

Взяла чашу в руки, наполнила. Первую поднесла жрецу

— Благословенен будь!

Он взял чашу в руки, отпил и скривился.

— Пей! Пей до дна! – приказала она.

Вторую чашу налила Поседавону.

— Пей, любимый, до самого дна!

Тонкой рукой поманила Деуса:

— Пей, воин! И да минует тебя беда. До дна!

Он взял чашу в руки, выловил смятую травинку. Усмехнулся, но выпил. Невозмутимый, словно скала. Вернув чашу, поклонился:

— Благословенна будь.

Она подала чашу Хейфастосу – он мялся, смущался, явно чувствуя себя неуютно на пиру в царском дворце. У себя в мастерской ему было привычней. А здесь он просто не знал куда деть свои большие ручищи, если вдруг оказывалось, что они не были заняты кубком или едой.

Он выпил и шумно вздохнул, заметил:

— Это на вкус гаже, чем Пламя. Это что, козья моча?

Последним бы Харрэс. Безусый мальчишка – таким вино на пиру еще не подавали. И все же она налила чашу. Подала ему.

— Пей!

Его пальцы задрожали, когда он взял чашу в руки. Пил – жадно припал и пил. А она вдруг заметила – горячечное золотое пламя уже металось вокруг его рук и головы. И вдруг, в один миг исчезло.

Харрэс – бешеный дикий мальчишка. Как позже ей рассказали, он был словно рожден для битвы. И захваченные в плен критяне дрожали, когда он просто проходил мимо. Хотя, пройти мимо без того, чтобы бросить в них камень, или дать кому-то пинка, он просто не мог. Он не обращал на них внимания, только если рядом хромала она. И он бы носил ее на руках, если бы не опасался вызвать гнев Посейдаона. Он и так заглядывал к ней, в ее убежище при храме по три раза на дню. Приносил лепешки и козье молоко. Приносил сыр и мясо. Наполнял водою большую бочку у входа.

Он смотрел на нее своими большими воловьими очами в черных длинных ресницах. И во взгляде его была только нежность. И невозможно было поверить в то, что говорил о нем Посейдаон…

«Мальчик, - ворчал он, - этот мальчик первым бросился в бой. Критяне понять ничего не успели, а он уже разорвал голыми руками одного из командиров кораблей на две части. Даже мне было страшно смотреть на то, что творил этот «несчастный ребенок». Ох, Хекайтээ, это не титан. Это какое-то воплощенное безумие. Страх, ужас и ярость. Ты бы видела в каком виде он вышел из битвы. Не удивлюсь, если ко всему он напился крови критян. К Деусу и Хайдесу те в ужасе бежали толпами, сдаваясь в плен. Лишь бы этот «мальчик» не оторвал им руки, ноги и прочие выдающиеся детали».

Харрэс… Он и сейчас смотрит на нее все теми же влюбленными воловьими очами. Он улыбается ей, протягивая тарелку с лавраки и уговаривая попробовать жаренные на гриле креветки.

Он, смеясь, называет ее мамулей. Он шутит и зубоскалит. И она знает, случись беда – он прорвется к ней хоть с края Земли, хоть из-за края. Бешеный мальчик. Арес. Он все тот же. Такой, каким всегда был. Кто же ей сказал, почему она решила, что он – бессердечный дикарь? Почему в Афинском аэропорту она решила, что он может встать у нее на пути, силком посадить на рейс до Парижа? Она ему не доверяла, даже когда он прямо сказал, что не подчиняется чужим приказам и что Эрмес ему не хозяин. А вот она – он был безумно рад ее увидеть. Он и сейчас рад, что ему удалось найти ее, и что у него есть этот день.

И стол этот, весь заставленный едой – для нее. И, скорее всего она его обидит, если от его угощений откажется.

И совершенно неважно, что есть ей совершенно не хочется. Не потому что она сыта. Просто несколько недель без крови и любая еда на вкус становится что муляж из резины или картона. У всего вкус… да безразличен любой вкус. Оно все воспринимается скрипящим на зубах песком.

Только кровь, человеческая кровь может вернуть такие ощущения, как та же радость от простой пищи. Вернуть радость от ее вкуса. А кровь… Она слишком долго ни у кого не брала ее.

И все же, она не смогла отказать Аресу. Подтянула к себе тарелку с морским волком, начала, механически разбирать, не замечая, что все больше и больше увлекается едой. Странно, оно не было ни противно, ни обременительно. Словно улыбки бешеного мальчишки стали для нее лучшей приправой.

Феб, наверняка бы смотрел на нее сверху вниз – на ее испачканные в масле и рыбе руки, на растрепавшиеся волосы, на этот рыжий, солнечный сарафанчик, о котором бы он, наверняка, мог сказать только «Ужас какой!»

Феб… стоило вспомнить и радость погасла. А ведь наверняка, дозвонившись, он будет отчитывать ее, обижаться, дуть губы. Будет говорить капризно, манерно, напоминая, о бале, что вскоре планируется в их старом замке на Луаре. Наверняка он будет напоминать, что на этот бал соберется весь высший свет. И что хозяйка непременно там должна быть. Вот только – она не хотела.

Глава 11

А Арес заметил, что она приуныла. Вздохнул, придвинулся ближе. Заметил:

— Что-то ты скисла, мать. Или что нехорошее вспомнила?

Она хотела огрызнуться, сказать, что то его не касается, но вспомнила свою утреннюю промашку, ответила:

— Это связано не с тобой. Он кивнул, заметил спокойно:

— Ну, это я понимаю. У вас на носу событие. Я вообще удивился, что Эрмес тебя куда-то выпустил всего за две недели до. Как же, десять лет подготовки и прямо перед балом хозяйка делает ноги. Шикарно ты все посчитала, мамуля. Я только одного не понимаю, о кризисе кто тебе стукнул?

Она удивленно вскинула на него взгляд.

— О кризисе?

— Ну, я о своей ночной работе.

Она мотнула головой, прищурилась, глядя прямо ему в лицо.

— Так, давай с самого начала.

Он кривенько улыбнулся.

— Ага, значит был прав я, ты не знала…

— Может, прекратишь говорить загадками?

Он пожал плечами.

— Какие загадки, мама? Просто все настолько идеально сошлось. Ты выехала из Парижа в тот момент, когда твоего клеврета озадачили по макушку. Он не мог ни остановить тебя сам, ни послать за тобою кого-то вдогонку. Такие операции, знаешь, заставляют задействовать весь ресурс. И его еще не хватает. Да о чем говорить, он обо мне не вспоминал половину столетия. А тут вдруг вспомнил, что где-то по белому свету ходит этот наглец Арес. И надо попробовать его припрячь. А когда я согласился физически порешать проблему за денежку… Вот знаешь, честно, думал он откажется и пошлет меня в дальние дали… Но он не послал, а потом… В общем, он позвонил еще раз и потребовал, чтобы я или кто-то из моих перехватил тебя в Элефтериосисе. И тогда послал его я. Сказал, что мне некогда бегать из-за каждого его каприза. И я либо решаю то, за что мне заплачено, либо… Он посчитал, что ты не стоишь полтора миллиарда, мама. А я бы отдал за возможность увидеть тебя и сто.

— Ты говорил, было четыре пропущенных от Феба.

— Было, мать, было. Только наш красавчик немного умнее. Когда я ему перезвонил, еще не зная, кто меня так домогается и уже было хотел нажать отбой, услышав его голос, он зашел с козырей. Сказал, что ты можешь сгореть, как горели титаны, и что почти месяц не касалась этой гадости – синей плесени.

— И ты?

— Да! Подумал, что он врет, что, как обычно, врет, и бьет по больному! Но я обязан был найти тебя. Убедиться что он соврал или… И я в мыле побежал искать для тебя вино и эту гадость, понимая, что окно у меня небольшое, но если напрячься, то я успею. И я успел… А когда тебя увидел… Феб все же умеет быть на редкость убедительным… Мне показалось, что ты вот-вот засияешь. И я чуть с ума не сошел. А ты обвиняла меня невесть в чем.

— Ты прятал глаза…

— Да. Не хотел, чтобы ты поняла насколько я близок к панике. Не хотел, чтобы ты думала, что я что я в панике или сошел с ума. И да, я отзвонился Эрмесу. Сказал, что мы пересеклись случайно, взяли сыр и вино. Посидели. Но вот возможности развернуть тебя не случилось.

— Дикий мальчик не стал обострять конфликт?

— Не стал. - Он пожал плечами. – И я звонил ему еще сегодня утром – доложить обстановку. И еще… я соврал ему. Сказал, что через пару дней привезу тебя в Париж сам. Что незачем ему ехать на Санторин. Тем более – аэропорт заблокирован. Но вот как только разблокируют, так я сразу…

Он вдруг внезапно жизнерадостно заржал. Геката чуть улыбнулась, посмотрела на него удивленно.

— Ты хочешь сказать, что он тебе поверил?

— Поверил. Просто я назвал цену за свои услуги как твоего телохранителя и она его устроила. Он поверил, потому что это – в его системе ценностей. Это – ему понятно.

Он, как обычно, принес ей горячие лепешки и сыр. Он уже хотел уходить, когда она его окликнула.

— Харрэс, ты очень занят?

— Да нет, - он откликнулся сразу же. Подошел. – Тебе нужно помочь? Говори, я все сделаю!

Она окинула его взглядом, – не очень высокий, жилистый, гибкий. Не как дерево, как лоза. Еще недавно - ребенок. И он очень – очень, просто невероятно красив. Почти как девушка – ох, эти его глаза, эта улыбка… Понятно, почему на его визиты так злится Посейдаон. Видно, ревнует. Но Харрэс… Он же почти ребенок. Он и посвящение-то в юноши прошел совсем недавно. Может за неделю или две до первого критского набега. И позволение на женитьбу он бы должен был получить еще очень и очень нескоро – через два, может быть, через три лета. Хотя сейчас, конечно, старые правила к нему уже неприменимы. Он – титан. Они все, вся та пятерка – титаны. Титаны, поправшие смерть.

Девятый день пошел от того, как они приняли пламя, и ни единых следов его смертоносности, кроме первых признаков горения, что она видела у Харрэса там, на пиру.

Девятый день, и ей тревожно. Кто знает, сколько времени может сдерживать пламя та, сизо – синеватая трава? Хорошо, если долго. А если нет? А священного вина у нее осталось немного. А если завтра проступит пламя? И что она будет делать? И хорошо, если вино не потеряло еще своей спасительной сути.

Нет, от пастухов доходили слухи, что в горах появилась и буйствует невиданное доселе - недобрая золотая коза. Не иначе то гнев богов или знак. Для нее то был и благой знак – коза жива, значит и люди могут остаться живы. А царь не знал, что делать, как защитить стада – послал было воинов, но они вернулись в синяках и ссадинах. Об этом не говорили вслух – было как-то неловко, десяток сильных мужчин не смогли справиться с одной дикой козой. Но не титанов же против нее посылать?

Ей тогда хотелось выкрикнуть «Титанов, царь, только титанов!» Но почему-то она промолчала. А вот теперь смотрит на этого хрупкого внешне юношу и понимает, что надеяться может лишь на него. Ей нужно в горы. Ей ведь очень – очень необходимо в горы. Туда – на плато с чудной сизо – синеватой травой. Но одной идти нельзя – и нога еще не зажила, она все еще, хоть и не очень заметно хромает, а путь долог. И вторая причина – коза. Коза, будь она неладна! И кого еще просить? Жрец – занят допросами критских разбойников. Любимый в море – склады с зерном нижнего города уничтожены. Люди потеряли дома и все, что у них было. Невозможно еще заставить их и голодать. И Посейдао, каждое утро уходит в море. Далеко, туда, где рыба играет, закидывает сети, берет у моря дань – лишь бы не было голода. Хромой прежде Хейфастос пытается создать для Деуса оружие – достаточно прочное, ему по руке. И не Деуса же ей звать. Нет, он почтет за честь, вот только жрица она, не жрица, а госпожа Хира, узнав о долгой прогулке в горы ее мужа с этой… этой… способна и в храме устроить скандал.

— Мне нужно в горы, - говорит она. И он понимает, сразу.

— Госпожа моя, там коза.

Она смотрит прямо ему в глаза.

— Знаю, - говорит просто. – Но мне очень надо. Проводишь меня.

Он опускает взгляд, лукаво улыбается. Кивает.

— Я тебя отнесу. Ты не бойся, я теперь сильный! Я очень сильный!

Он, действительно, сильный и быстрый… Его бег – что полет.

Еще когда стены города скрылись за рощами он сказал: «Садись мне на плечи».

Она мотнула головой. Он повторил:

— Да не бойся, я удержу. Я так сестру носил, когда она подвернула ногу. Ну вот как ты…

Его лицо вдруг застыло. Словно вспомнил – это было, но ничего этого уже не будет. Дернулся кадык. А у нее пропало все желание спорить. Она только коснулась ступней его бедра, и вдруг уже оказалось у него на плечах – словно ему и нужно было только ее согласие.

И он пошел. Сначала тихо, потом все убыстряя шаг. Постепенно ослабло напряжение его плеч, да расслабилась и она. Он нес ее на плечах. Странно. Но впрочем, это было даже удобно. Его руки придерживали ее за талию. Нес он ее, как девушки носили воду в больших кувшинах. Только быстро. Очень – очень быстро. А когда побежал…

Она только взвизгнула. А потом рассмеялась. Этот бег был, что полет. Она тихонечко, подергивая его за уши давала знать в какую сторону повернуть. И он несся. Летел. Скакал, что та коза! Он и остановился только там где она показала на эту козью тропочку вверх. Точнее, на почти отвесный склон, по которому уже прошла дважды.

— Опусти меня. Мне туда. А сам подожди.

Ждала, что он как Посейдао, скажет, что она сошла с ума. А он сказал:

— Давай, держись крепче. Руками и ногами. Чтобы не сдуло!

И он взлетел по этой скале. Один раз было покачнулся, но поймал равновесие, и снова взлетел – невероятно быстро. Словно и впрямь у него из спины росли крылья.

— Куда теперь?

— А все, мы пришли. Опусти меня.

Он опустился на колени. Сказал:

Ну, сходи…А потом упал в траву, перевернулся, раскинув руки. Смотрел в небо. Сорвав травинку, поднес ко рту.

И узнал. Он, конечно, узнал этот вкус. Уставился на нее во все глаза.

— Ты? Тогда, ночью?

И отпираться бессмысленно. Она села рядом, кивнула. Он подвинулся к ней, обнял – не как женщину. Так должно быть, прикасаются только к святыне.

— Великая мать! На все воля твоя!

Он помогал собирать ей траву. Собирал в валок, связывал прочными веревками, что она взяла в этот раз. Посмеиваясь, взвешивал их в руках – ее и немалый уже тючок. А потом в какой-то момент очень тихо поставил на землю и шагнул вперед, закрывая ее собой. Тихое козье блеяние заставило ее напрячься.

Коза! Вот же напасть! Она стояла почти у обрыва, а потом нагнула голову и бросилась вперед.

На мгновение подумалось – эта бешеная тварь сейчас уронит и растопчет Харрэса. Но он как-то быстро, очень быстро сделал шаг в сторону и пока обезумевшее от своей силы животное разворачивалось, снова спрятал Хекайтээ у себя за спиной. А потом пошел вперед, на козу – чуть присев и раскинув руки – не позволяя ей обойти себя. А потом… Хекайтээ не увидела как это произошло. Просто они стояли друг напротив друга – юноша тонкий и гибкий как лоза и коза, которую он ухватил за рога, в попытке свернуть ей голову… Это длилось секунды… Подлая тварь все же вырвалась, вывернулась, но в атаку вновь не пошла – ринулась от Харрэса прочь, сломя голову. Взлетела вверх по склону и там застыла, глядя на них и оглашая окрестности раздраженным блеянием. Харрэс погрозил ей кулаком. Потом поднял камень, замахнулся, запустил свой снаряд по широкой дуге и попал – прямо промеж рогов. Раздраженное блеяние смолкло, а коза понеслась дальше, больше не останавливаясь и не оглядываясь пока не исчезла из вида.

Хекайтээ как-то вдруг взбудоражено рассмеялась. Оглянулась.

— Пойдем отсюда, - сказал Харрэс. Подойдя к обрыву точным сильным броском отправил связку травы вниз. Подхватив Хэкайтээ усадил себе на плечи, приказал «держись», и как-то нервно и быстро стал спускаться вниз – она чувствовала его напряженные мышцы. Напряженные словно камень. Он то и дело поглядывал вверх. Словно опасался, что окаянное животное все же решит вернуться и на них напасть.

И только внизу он немного расслабился. Выдохнул. Присев, подобрал их драгоценную ношу, сунул тючок Хэкайтээ и снова понесся – прочь, прочь, все дальше и дальше от плато.

Она слышала как стучит его сердце – и размеренно и тревожно. И только невдалеке от города он остановился. Спустил Хэккайтээ на землю, спросил:

— Эта коза, она что, тоже причастилась пламени?

— Если и да, то не я ей его подавала!

Он расхохотался, расфыркался.

— Да уж.

Она стукнула его кулачком. Заметила:

— А здорово ты ей промеж рогов!

Он засмеялся вновь. И она почему-то рассмеялась с ним вместе тоже.

Некоторое время они только смеялись. Словно сбрасывая страх, который гнал их, который преследовал по пятам. А сейчас он вдруг ушел. И стало легко. Просто невероятно легко и солнечно. Как в момент его бега – полета. И не хотелось никуда идти. Хотелось одного – чтобы это мгновение длилось и длилось.

Она сидела на камне, смотрела в небо, он сидел у ее ног. И словно на небо смотрел на нее.

Она попросила:

— Не говори никому, куда мы ходили. И зачем.

— Не скажу. Да и не поверят.

Он улыбнулся, поднялся, подал ей руку.

— Ну что, пойдем в город. Насколько я понимаю, тебе эту травку еще топить в вине.

— Сначала еще рога ей выкручивать. Но мы в этот раз быстро. Очень быстро. Солнце на закат совсем недавно повернуло. Трава свежая.

— Тебе помочь?

В этот момент ей показалось, что брат все же вернулся.

Глава 12

А в храме ждал бывший жрец. Точнее – за храмом, возле ее убежища. Увидев Харрэса он скривился:

— Я сколько раз тебе говорил, оставить ее в покое? Что нужно принес, положил, ушел! Давай, иди отсюда! Я что, непонятно сказал?

И Харрэс только взмахнул своими огромными ресницами, положил в темный угол тючок с травой и ушел, опустив голову.

— Что-то ты раскомандовался, - холодно заметила Хекайтэ. – Ты – советник царя, вот ему и советуй. А в мои дела не лезь. Я Харрэса сама просила помочь.

Жрец устало махнул рукой, посмотрел ей в лицо.

— Ты что, не заметила, что он совершенно безумен?

— Харрэс? Он не более безумен, чем ты. Ну, ходит за мной. Так это понятно, у него никого из родных не осталось. Ни корней, ни ремесла, ни крыши над головой. Гоняете его все. А ведь недавно он с вами всеми за одним столом сидел. Чествовали его как царя!

— Ох, Хекайтээ, да кто же знал, что все так обернется? Что перестанет сжигать Пламя титанов? Знал бы я наперед…

Она резко обернулась, подошла близко, посмотрела на него снизу вверх – дерзко, с вызовом.

— И что бы ты сделал? Убил его?

— Просто до выбора не допустил. Мигнул бы парням Деуса, они бы его под руки из храма вывели. Но я подумал, три дня – невелик срок. А потом, если боги выберут – он сгорит. И мы сгорим.

— Вот, значит как оно!

— Ты же не знаешь… Он в то, первое нападение в плен попал. Его титаны спасли. Освободили. А милосерднее утопить было.

— Так что же не утопил? Рук марать не захотел? Думал, все – моими руками?!

Он покачал головой.

— Успокойся, воробышек. Ничего подобного я не думал. Я, оказывается, всю жизнь богам служил, а воли их так постичь и не смог – что ими движет, чего они желают. И уж последнее, о чем я думал – что их выбор падет на него. И на него, и на меня. Я на нас всех смотрю и не понимаю – что это в мире творится. Чем это мы – настолько разные, оказались угодны богам, что они на нас указали. Не понимаю. И понять не могу! Ни как толковать, ни как объяснить это не то, что царю – самому себе объяснить не могу! И то, что с нами со всеми творится, почему не горим, как горели титаны половину луны назад – тоже объяснить не могу.

— Ну так может оно и не надо?

— Что?

— Объяснять… Принять нужно. Раз боги меняют правила – значит, так должно быть. И раз они и тебя, и его выбрали – значит, была у них на то причина. В чем-то вы равны в их глазах. Смириться надо. И не роптать. Все когда-нибудь станет ясно. И гонять Харрэса больше не смей! Вдруг боги обидятся?

Бывший жрец несколько секунд в растерянности смотрел на нее, потом чуть наклонил голову и расхохотался…

— А ты не промах, воробышек! Ладно, пойдем к царю. Это он тебя видеть хотел.

Во дворце, возле трона царя – четыре кресла. Титаны… все они тут. И десятник, и жрец, и рыбак, и кузнец. Все, кроме Харрэса. Она села на свое место – против царя. Усмехнулась недобро, глядя на эту четверку. Заметила, подпустив в голос льда:

— Мне кажется, кого-то здесь не хватает.

Жрец чуть заметно покачал головой, но спорить не стал, подозвал служку, что-то сказал тому на ухо. Кивнул ей. Она улыбнулась.

Оперевшись рукой на подлокотник, перевела взгляд туда, где связанные, у стены стояли виновники торжества. Критяне! Они перемигивались, перешептывались, что-то говорили о ней, рассматривая ее шафранный грязный наряд. И царь бы морщился, вот только он, кажется, уже ко всему привык. Хейфастос, впрочем, выглядел не лучше ее – вон, лицо в саже. Да и Посейдаона, кажется, вытащили прямо из только приставшей лодки – и на руках и даже на лице блистает искрами серебро чешуи. И только жрец и десятник – красавчики. Полностью при параде.

А царя, кажется, задевают смешки и замечания пленников. Он сидит, пытаясь сделать вид, что не слышит, что не понимает. Хотя, все он понимает. Раз уж понимает она.

Вызов! Как плевок в лицо.

«Царь Стронгиле слаб! Хоть и обладает воинами, которым нет в мире равных, а все равно слаб, глуп и подобен бабе!»

И она бы пожалела царя, да она его и жалеет, вот только этому место не здесь, не сейчас. Она подзывает рукой перепачканной во въевшемся в кожу, светло-розовом соке, слугу. Берет у него кубок, полный вина. Снова смотрит на критян. Слышит «грязные дикари».

Ну, дикари. Ну, грязные… На ее губах расцветает улыбка.

— И почему это наш царь слаб? – спрашивает она. – Не от вашего ли, пришедшего к нашим берегам, флота, осталось лишь три корабля?

На некоторых лицах растерянность, но некоторые из пленников не теряют ни самообладания, ни спеси. Вон один, почти в центре, слишком холеный, чтобы несколько дней плена стерли лоск полностью. Он стоит, еще гордо расправив плечи. Насмешлив, непокорен, горд.

— Это недоразумение, - смеется он. – В ту ночь была страшная буря!

Она улыбаясь, пригубила вина и рассмеялась в ответ.

— Буря?! Прекрасная шутка!

Через весь зал послала улыбку Посейдаону.

— Милый! Даже подлые дети Крита не смогли не увидеть твой власти над морем!

А следующую улыбку послала десятнику Деусу:

— А блеск твоего меча, воин, они сочли вспышками молний!

Чуть заметно улыбнулся царь – лицо немного, но просветлело.

Она снова прикоснулась губами к вину…

— Но буря прошла. И вновь к вашим берегам пристанут критские корабли! – выкрикнул критский вельможа.

— Да они самоубийцы! – восхищенно выдохнул Хейфастос. – Это ж кто из богов их так наказал?

— Вы слабы и глупы как дети! – снова крикнул критянин. – Вам всего-то нужно было отдать дары! Или откупиться. Семь юношей и семь дев – это немного! У Крита сотни кораблей! У нашего царя тысячи воинов!

— Сотни кораблей? – усмехнулась Хекайтээ, - Ну, пусть присылает еще. У него их не останется вовсе. Своих же воинов он будет покупать у морских разбойников рабами!

Критянин натужно, неискренне, но рассмеялся.

— Девка! Я же говорил, у них вместо царя командует девка!

— Ну-ка, повтори, что ты сказал.

Харрэс. Юный. Прекрасный, словно только распустившийся цветок шафрана. Еще не мужчина. Уже не ребенок. Нечто эфемерное, застывшее на самой грани. У него длинные волнистые волосы. А эти его кроткие, опушенные длинными ресницами глаза! Он прекрасен, словно приход весны.

Вот только почему-то в зале явственно, перебивая запах благовоний Та Кеми завоняло острым и кислым потом, завоняло мочой.

И критянин, такой надменный, такой дерзкий еще несколько ударов сердца тому назад побледнел и отшатнулся от этого прекрасного юноши – в красоте своей – почти бога.

— Харрэс, - мягко просит она. – Повторений не надо. Пусть объяснит, почему потеряв корабли и воинов, эти чудаки считают Стронгиле слабым… А то я, девка, действительно не понимаю.

Харрэс улыбается, делая шаг вперед. И вроде бы стать бледнее уже невозможно, но критянин бледнеет.

— Были бы вы силой, - затравленно шепчет он, прижимаясь к стене, - сами бы прислали к Криту корабли – за пленниками и данью.

Глава 13

И неведом был Криту иной язык, кроме языка силы. Тогда она и уяснила – с каждым надо говорить на его языке. Поняла – не будет ее Каллисте покоя, если титаны сами не войдут во дворец критского царя. Если не разберут этот дворец по камушку.

Не поймет царь Крита даров. Не поймет желание жить мирно – торговлей. Не поймет. Все это будет считать слабостью. Попытками задобрить и откупиться.

И не надо было посылать драгоценных даров. Просто не надо. Тогда, может быть обошлось бы. А сейчас…

А сейчас она сказала, что получит царь Крита так им вожделенную дань. Приказала загрузить в трюм одного из захваченных кораблей тела растерзанных Харрэсом воинов, посадить на весла критских пленников. От тел, несколько дней пролежавших на солнце, исходил удушающий смрад.

Улыбаясь и глядя на яркое солнце, она объяснила высокопоставленному пленному критянину, что иной дани Каллисте выплатить царю Крита не сможет. А что касается критских даров царю ее острова… Ну, пусть готовится царь Крита к визиту титанов. Посмотрят титаны на месте – велик ли тот Крит, богат ли. Размер дани там, на Крите они и обсудят.

Критянин молчал. Стоял опустив взгляд на черный песок – за ее спиной на прикаченном откуда-то валуне сидел Харрэс, рисовал веточкой на песке цветочки.

Сияние вернулось на двадцать восьмой день. Она сидела за ужином – на столе лежали лепешки, рыба, да крупная гроздь винограда. Посейдаон сидел напротив. С удовольствием уминал приготовленную ее руками пищу.

Счастливый. Это простой рыбак – не пара жрице. А вот титан, развлекающий себя рыбной ловлей – вполне.

Сначала ей показалось – это всего лишь отсвет от очага – тонкий-тонкий, толщиной с волос, чуть сияющий, подобный тончайшей шерстяной ткани покров. Потом внезапно словно стукнуло в темечко – пламя. Снова оно – проклятое пламя титанов. Она коснулась его руки – пока ненамного горячей, чем обычно.

Метнувшись к спрятанному, плотно запечатанному кувшину, взяла в руки, принесла его на стол. Сцарапывала воск, выдирала пробку. Кувшин, поставленный в нишу руками Харрэса оказался неожиданно тяжелым. А она, глядя на хрупкого мальчишку все время забывала – у него сила титана.

Кое-как она налила в чашу настоявшегося на сизой траве вина. Протянула ее Посейдаону. Приказала ему, смотревшему на нее с удивлением:

— Пей! Немедленно!

Он выпил, сплюнул в угол, сказал:

—Да что же такое? На пиру козья моча, опять козья моча.

А она боялась смотреть на него все же смотрела. Все же – пламя. Она убедилась в этом, когда оно погасло. Тогда выдохнула и приказала:

— Тащи сюда остальных…

— Кого «остальных»?

— Дружков своих! Титанов! Где хочешь бери, но чтобы были тут, у меня, немедленно!

—Ага, - хмыкнул он. – Может, к Деусу в дом ввалиться и с Хиры его стащить? Он, знаешь, «спасибо» не скажет…

— Скажет! И Харрэса не забудь!

Он хотел что-то ответить. Осекся. Словно вдруг понял. Посмотрел на кувшин, на нее, выдохнул.

— Пламя?

Она не успела ответить – он вылетел на улицу, понесся куда-то вверх по улице. Ей показалось только-только затихли его шаги. А он уже вернулся. И не один. Потом снова убежал… последними привел Хейфастоса с Харрэсом.

Она смотрела на титанов. На них всех. Хмурилась – отблеск пламени плясал вокруг тел. Чуть заметный над кожей Хайдеса. Явственно заметное золотистое свечение, охватившее Харрэса, которого уже била дрожь. Первые искорки пробивавшиеся через мозолистые ладони Хейфастоса. И такие же редкие искры вокруг чела Деуса.

Где-то далеко лаяли собаки. Этот лай далеко разносился в вечерней тишине. Хекайтээ на миг застыла, а потом кинулась к кувшину с вином. Налила вино и подала. Первым – Харрэсу.

— Пей!

Он взял чашу в пылающие руки, припал к ее краю губами. Пил жадно, как бык на водопое.

Последним был жрец. Выпив он хмыкнул. Заметил:

— Вот, значит, воля каких богов меняет мир.

Она пожала плечами, вновь обвела всех взглядом. Ответила:

— Боги открыли мне тайну. Но ведь не для того, чтобы титаны продолжали сгорать?

Жрец задумался. Все они, задумались. Сидели молча. Кто-то смотрел в очаг. Но ей казалось, они только сейчас поняли – и Жрец, и десятник, и кузнец, и ее рыбак – у богов на их счет какие-то новые, совершенно непостижимые планы. И только Харрэс, безмятежно улыбавшийся огню, казалось, знал это давно – с момента, когда она подала ему пламя.

Глава 14

… Они уплывали три дня спустя. На небольшом корабле – немногим более рыбачьей лодки, отказавшись от оставшихся от набега критян кораблей. Критским кораблям была нужна большая команда. Этим могли управлять двое.

Посейдаон обнимал ее. Стоял рядом, никак не мог оторваться. Она грелась в кольце его рук, в этих крепких объятьях и совсем не хотела его никуда отпускать. Не хотела.

И сердце рвалось надвое. Сердце пророчило… Сердце говорило о чем-то, что четко расслышать она не могла. Надеялась – они вернутся с Крита и все будет по прежнему. Все будет как было. Все будет… А сердце уже знало – как было, не будет уже никогда.

С палубы ей улыбался Харрэс. Десятник сидел у рулевого весла.

Посейдаон поцеловал ее в макушку. Сказал «мы скоро вернемся». Легко перескочил на борт.

Она долго смотрела как тает в море маленький светлый парус. Смотрела, пока не потеряла его из виду. Потом повернулась и пошла мимо развалин и пепелищ нижнего города к своему убежищу при храме.

Она не была с ними на Крите. Физически – нет. Но те краткие пару дней, ей казалось, она не жила. Придя, упала на ложе, закрыла глаза… Ей казалось, она там, на маленьком корабле, который игриво качают волны. И скрипит мачта. И хлопает, наполненный ветром парус… Словно тень, она была где-то рядом. Там, с ними… Потому все, что ей позже рассказывали… ей казалось она видела это своими глазами…

И укрепленную гавань Кносса, и мощеную камнем площадь… И быка… Того самого белого быка, что вез на Крит ее брат – эту мощь, неукротимую стать... его острые вызолоченные рога…

И то, как ее бешеный мальчик, Харрэс, свернул быку шею, закрыв собой оступившегося критского юношу… Юный и тонкий, что стебелек, он ухватил бешеную, несущуюся на упавшего танцора махину и остановил ее… словно скала. И одним движением свернул быку шею, повергнув на землю гиганта.

А когда его, чужеземца и святотатца, остановившего священный танец, обступили критские воины, он, смеясь, словно дитя, выдирал за лезвия бронзовые мечи из их рук – и на ладонях его не было крови.

А небо, синее небо смотрело со своей высоты на это. И солнце смотрело… И крепко титаны прошлого держали небесный свод – чтобы не вывернулся из их рук, не упал, разрушив мир, когда на землю Крита вступали новые боги.

И сердце ее замерло, когда ее Посейдао, молодой сильный рыбак, вооруженный лишь гарпуном выступил вперед всех, и прямо, глядя в лицо царя, сказал:

«Так, нашего быка – дар Каллисти царю Крита - мы уже видели. Где дочь царя Каллисти? Где наш посол, Минос?»

И не получив прямого ответа, слыша только молчание, метнул гарпун под ноги царя…

Как загудела, как затряслась земля, заходила у всех под ногами, качая здания, обрушивая колонны.

И пятился царь Минос. И в ужасе падала оземь вся его стража…

Отголосок того землетрясения пришел и на Каллисте. Сначала страшно завыли собаки – по всему острову, словно предчувствуя. Вторили своим воем реальности ее сна. А потом качнулась земля, сбросила с полок горшки, сетью трещин покрыло стены дворца, домов и храма.

То, конечно же, было лишь совпадением. Она понимала это уже тогда. Она твердо знала это сейчас – не было у титанов Каллисти такой силы – встряхнуть землю. Просто не было. Но, видимо, встала в тот день на их сторону сама Великая Мать. Отозвалась на гнев, на боль. Ответила Криту на его вероломство…

И самый мрачный из ее посланцев – бывший жрец, Хайдесс, подошел к Миносу. Устало вздохнул. «Мы ждем ответа. Или Криту еще мало нашего гнева и надо добавить? Отвечай, где дочь царя Каллисти, где посол?»

И ничего уже изменить было нельзя – на дне самого синего Эгейского моря покоились обломки корабля, что вез Криту дары. Там, на самом дне, нашли покой и дочь царя и последний из мужчин рода хранителей Пламени. Море приняло дань от хищного критского корабля, ударившего в борт своим ярко сверкавшим на солнце, медным тараном.

Только бык... Драгоценный белый бык – чистый, как дар небес – чище и не бывает, чувствуя под собой соленую воду, взъярился, разнес переборки. Только один белый бык и доплыл до берега Крита…

Не царь, один из критских воинов валялся в ногах у пришельцев с Каллисти. Молил простить ужасное святотатство – не знал Крит кому один из его военачальников бросил вызов. И царь, как все было – не знал.

Криво усмехался Хайдес. Перемигивались десятник и кузнец. Широко раскрыв свои кроткие воловьи очи смотрел на это Харрэс, которому Посейдаон передал гарпун вытащенный из трещины между плит. Он, ее рыбак подошел к царю. Рывком поставил того на колени, зажал голову Миноса между своих колен. Сказал, что за грехи подчиненных всегда платит царская задница. Ибо какой же царь позволяет за своей спиной плести такие интриги? Сняв с Миноса тонкий кожаный шнур, без малейшей почтительности задрал набедренную повязку из тончайшего морского виссона, заголив царский зад и ударил – не сильно, все же помня о своей титанической силе. Шлепал легко, словно играючи, совсем без усилий. Но на бедрах и ягодицах царя вспухали багровые кровяные следы…

А потом Хайдесс, усадив царя на его царское, украшенное искусной резьбой, кресло, начал перечислять сколько, чего отныне и во веки веков должен платить маленькому Каллисти Крит, дабы ему простили его святотатство. Совершенно беззлобно жрец перечислял свои требования – корабли, груженные зерном и оливковым маслом, тканями, медью, оловом, золотом, дорогой мебелью и заморским вином. Сотню искусных зодчих – для восстановления разрушенного Критом нижнего города. Каждый год – семь прекраснейших критских дев знатных родов (да не вздумайте подсунуть порченную!)

Глумливо хохотал десятник. Хейфастос оглаживал деревянную рукоять своего молота. Харрэс молчал. Смотрел на царя и придворных словно бы в замешательстве. Шагнул вперед, когда замолчал жрец. Обвел взглядом всех. Произнес, словно припечатал:

— Ты забыл плату за кровь, Хайдесс. Пусть отдаст своих дочерей. Сегодня. Сейчас. Во искупление смерти царской дочери. И своего наследника в рабы Хекайтээ, как плату за кровь ее брата.

Посейдаон тряхнул головой, посмотрел на царя. Заметил:

— И впрямь. О самом важном мы чуть не забыли! Крит забрал жизнь брата нашей жрицы! Пусть теперь она решает судьбу твоего рода, царь Минос… Пусть она решает – продать твоего наследника в гребцы пиратам, принести в жертву на алтаре или он просто тенью станет служить в ее храме. Как она решит – так и будет!

Глава 15

Наследник… Время стерло лицо из ее памяти, но было бессильно стереть из памяти его самого. Юный. Прекрасный. Юность всегда прекрасна. Ирония жизни – тот самый акробат, которого заслонил собой Харрэс. Тот, чью жизнь он спас. Тот, кого увел в рабство босым и нагим, связанным рукой собственного отца.

Критянин… он нес свое бремя с достоинством. Но тогда первый миг он казался ей слишком наглым. Она не знала, что делать с ним. Он был ей не нужен. И словно соль на раны – воспоминание о брате. Этот юный знатный раб – что он ей? Брата ей то вернуть не могло. Даже если бы она выпустила всю кровь из его жил на алтаре – брата бы то ей не вернуло.

Она не гневалась. Но держать его при храме не захотела. Зло смеясь говорила, что одно его присутствие оскверняет божественное дыхание. Как-то раз, утром она вывела его на далекий галечный пляж, где все так и гнили трупы, пришедших на Каллисти критян – большая доля. Те кого отвергло и море. Она сунула критскому наследнику в руки заступ, показала на кусок земли. Сказала «твой отец послал их сюда. Ты погребешь. Всех. Выроешь могилу, сложишь останки, засыплешь землей. И ты это запомнишь. Запомнишь как выглядит война. Запомнишь, какой у нее запах».

Склизкая, испортившаяся, разбухшая плоть… голые кости… Хуже всего – запах гниения. Не раз с высоты прибрежных скал она наблюдала – юноша, одетый лишь в набедренную повязку на галечном берегу… Сколько раз его выворачивало там, на берегу. И как упрямо, словно муравей, он нес эту ношу…

Однажды там, на скалах, она встретила жреца. Хайдес смотрел на юношу и ей показалось – на его лице отразилось не торжество, а сочувствие. Она встала рядом.

— Что дальше, Хэкайтээ? – спросил он. – Что с ним будет дальше?

— Похоронит всех и пусть считает себя свободным. Пусть возвращается к отцу, на Крит. Пусть расскажет…

— Он осквернен, - ответил жрец. – Могильщика не подпустят к царю. Да и он сам не подойдет. Ты вычеркнула его из жизни…

Она пожала плечами. Посмотрела на носящихся над морем птиц. Заглянула в небо – в самый зенит, перевела взгляд на горизонт – ветер надувал паруса. К Калисти шли корабли. Корабли шли и от Каллисти.

Помолчав, сказала:

— Кто-то должен был закопать это… Ты сам видел – сколько времени никто из детей Каллисти не хотел прикасаться к телам дохлых критян…

— Это для тебя они дохлые критяне, - возразил жрец. – А наследник хоронит павших воинов своего царства. Ты сама видишь, он десять раз мог уйти, сбежать, спрятаться в трюме одного из торгующих с Каллисти кораблей.

Она молчала… думала. Потом спросила:

— И что же нам делать Хайдес? Мне не нужен раб. Совершенно не нужен. Но если Крит его не примет…

— Крит его точно не примет… Но ты знаешь… Я могу провести обряд…Очищение. Для Крита это ничего не значит, но здесь, у нас... его никто не назовет оскверненным. Нужен стиракс. Мирра… драгоценные смолы. И Пламя. Царь хотел подарить тебе новый наряд из виссона. Из морского виссона. То, что ты сотворила с прежним… такой вид не подобает жрице.

Она вцепилась жрецу в плечи, смотрела, подняв голову в его темные, как ночное небо, глаза.

— Мне не нужен виссон. Пусть покупает смолы. Слышишь? Пусть покупает смолы! Пламя я дам!

Жрец рассмеялся, тихонько добавил:

— Деус… он готов взять критянина в свой дом сыном, если тот пройдет очищение пламенем. Ты не против, воробышек?

Могла ли она быть против? Могла ли? Она словно попала в ловушку судьбы, И не знала как из нее можно выбраться. О, это право крови… О, эта месть…

Ей казалось осквернен не он, этот юноша. Это она сама вся с головы до ног в скверне. В такой скверне – что не примет ее долина горячих ключей, не даст возможности прикоснуться золотистого сока пламени, не позволит дышать запахом меда…

Это не он… Это они, все они, обладая доселе невиданной силы прикоснулись к чему-то… что навеки перевернуло мир. И доселе чистое ровное пламя породило клубы зловонной копоти.

Она достала из тайника тряпицу с застывшим медовым соком. Смотрела на него. Надеялась, что хватит искры… До сокодвижения еще несколько лун. А пламя тает, как доселе еще не таяло… Семь титанов за год. Семеро. И благо, что пять, что они – все еще живы. И жив Посейдао.

Она резко отделила малую долю от небольшого, остававшегося у нее бруска. Отнесла ее Хайдесу. Надеялась, это поможет вытащить глубоко, почти до сердца, впившуюся занозу…

Харрэс пришел днем – солнце висело в зените. Положил тючок травы ей на стол. Взмахнул своими невероятнейшими ресницами.

— Вот. Я принес. Не ходи в горы…

— Ну раз принес, конечно же, не пойду…

— Вообще не ходи. Если что, скажи мне…

Она удивленно приподняла бровь.

— Харрэс, от меня что-то скрывают?

Он со страдальческой миной почесал бок пониже поясницы.

— Да что у тебя там?

Он пожал плечами…

— Ты только не ругайся, Хэкайтээ… Коза…

— Что «коза»?

Она шагнула к нему задрала край новой полотняной туники, тихо охнула…Чуть повыше ягодицы … И припухлость и… будь бы он багровым, она бы сказала, что это синяк. Но тут – оно, это пятно налилось почему-то желтым и белым.

— Коза совсем страх потеряла, - проговорил он, и, смутившись, вытянул у нее из рук край одежды, прикрыл заголенный бок. – Боднула, когда я спускался. Да не трясись, мне не больно уже. Чешется только. А ты – не ходи!

— Да это… это…

— Да упал я! Почти с самой верхушки упал! Вот зараза! За камень она мне отомстила! Ты не трясись, оно почти уже прошло. Я же тут, видишь, уже у тебя. А не там, под скалами тихонько пищу… Но мне что, мне ничего же не будет. А вот ты… Как подумаю, что ты могла одна пойти и коза бы на тебя бросилась…

Он ее обнял, гладил по плечам, словно пытался успокоить. Странный, совершенно ласковый и почтительный. И кто назвал его бешеным?

Она достала лепешки, сыр, виноград, налила ему молока, поставила все перед ним. Сказала:

— Ешь давай. И помолчи, чуть с ума не свел… Тебя какая муха укусила – за травой идти?

— Да это… я слышал, пастухи говорили вчера, что коза опять буйствует. Собирались снова идти к царю.

— Снова просить воинов?

— И с ними десятника. Деуса. Вот я и решил посмотреть. Только я думаю, может, людей не брать. Если она боднет как меня, переломаются ж все. С тех скал человеку слететь – костей же не соберет. Только я думаю, зря это все… Бегом по скалам мы ее не догоним. Ей как-то ловушку надо придумать… Поговори с царем. Меня он слушать не будет. Я ж хоть и титан, а в его глазах все равно не воин.

— Мальчик…

— Ага, мальчик. Бешеный. Мне ни ума, ни понимания не полагается.

Она взъерошила его вихры. Пообещала:

— Поговорю.

«Поговорю»… за ней прислали из дворца, раньше чем она собралась с духом. Пришел один из стражей. «Жрица, царь хотел тебя видеть». Она кивнула. Ушла к себе. Переоделась – в одеяние-подношение, часть критской дани. Усмехнулась вызывающе – обнаженной груди. Вызывающе-плоской, как у мальчишки. Повертелась перед диковинным бронзовым зеркальцем, гладким как вода в безветрие в укромном заливе. Украсила себя бусами из перламутровых раковин. Показала отражению язык и рассмеялась. Убирать волосы в сложную прическу не стала. Пошла так – с распущенными волосами, окутавшими ее как покрывало.

Верхний город, розовый город ей уже не удивлялся – привык и смирился. Если несмотря на все ее штучки ей все еще низко кланялся жрец, если звал ее царь, если титаны готовы были встать за нее – значит, все что она творит, угодно богам.

Перед ней в знак уважения склоняли головы и седые мужи, и юные девы. А она… Она сама меньше года назад была вот такой юной девчонкой, что босиком бегала к роднику за водой. И даже не думала, что однажды попадет в царский дворец. Что станут для нее привычны ткани, окрашенные шафраном и сладкое, цвета горящей на солнце меди, вино.

А во дворце, замершим под ярчайшим солнцем и синим небом прохладно и тихо. Почти незаметна кипучая деятельность слуг. Только откуда-то тянет ароматом жарящегося на огне мяса. Омыта, отчищена мозаика полов, чуть-чуть подновлены фрески.

И все же кажется – это не старый дворец, это новый дворец, что он выстроен заново и что украшен драгоценной мебелью – такой она раньше не видела. Она не проста и функциональна, как привычная ей. Мебель невероятно красива, как кубок, что ей подают – не из привычной обожженной глины. Он вырезан из светлого камня, тяжелый и… почему-то так приятно ложащийся в руку. Но вино непривычного вкуса. Почему-то оно не нравится ей. Оно похоже, и совершенно иное.

И потому она отставила кубок в сторону, едва омочив губы. Вышла из тенистой прохлады на террасу – под палящее солнце. К царю. Встала рядом, не склоняя головы, словно равная. И только сейчас отметила – это его не удивило. Не удивляло давно. С того самого дня, когда она принесла Пламя титанов.

К берегу шел корабль. Мирный. Торговый. Непривычный. Казалось, доселе невиданный.

А царь прислал за ней – просить совета. Царь сам провел ее на женскую половину. Показал критянок. Четырех дочерей подарила царю Миносу Великая жрица. Одна из них должна была когда-то сменить свою мать. Теперь этого уже не случится. Теперь только царю Каллисте решать какой будет их жизнь и судьба. Будет ли эта жизнь долгой…

И можно низвести их до положения рабынь. Их положение сейчас ненамного и лучше. В их покоях нет ни богатой мебели, ни дорогих тканей. Их одежда проста – как у горожанок. Ни драгоценностей, ни украшений, ни благовоний для тела, ни краски для лица. На полу – тонкие тюфячки. Поверх – чистые, вычесанные бараньи шкуры. В углу – небольшой ткацкий станок – чтобы не скучали с утра до ночи от безделья.

Можно было, конечно, их подарить храму. Можно - заставить тяжело и много работать – луна сменилась с того дня, как ступили на землю Каллисти принцессы Крита – их бы в грязных служанках уже никто не узнал. Их можно было низвести до положения наложниц воинов при казарме. Он не стал. Царь усмехнулся на ее невысказанный вопрос. Произнес:

— Царь Крита вовремя прислал дань. Без задержек. От нескольких лепешек, сыра, кувшина молока Каллисти не обеднеет. Да, и все же, царская кровь… Кровь за кровь….

Он запнулся, потом прямо посмотрел на Хекайтээ:

— Я им мужей хотел найти. Думал, за кого отдать. Хотел старшей наградить Деуса, да за такой мой подарок Хира десятнику всю шевелюру повыдерет. Рыбак твой поклонился, поблагодарил и отказался. Сказал, дескать не по чину ему царская дочь. Он – обычный рыбак. – Царь прищурился и усмехнулся. Продолжил, - Хейфастос, отнекался, сказал, он в саже, и весь черен. Напугает царскую дочь. Харрэс…, - царь запнулся – у него ни дома, ни крыши. Спит то в кузне Хейфастоса, то под лодкой на берегу. Хайдес… у него договор с Великой Матерью. Когда просил у нее дар исцелять, сказал два десятка лет не коснется на ложе женщины. Так что, видишь сама… И раз титанам они не нужны, одна дорога им – на алтарь. Кровь за кровь. Во искупление.

Словно холодом окутало. Холод вполз под одеяние, лег на плечи, пригибая к земле. Она смотрела на критянок с их молочной светлой кожей, выхоленной в тени критских дворцов, на их волосы, уложенные в сложные прически – менее сложные, чем в тот день, когда они ступили на землю Каллисти. На испуганные (в них страшно было смотреть) глаза.

— А ты не хочешь? – спросила царя.

— А я не хочу.

Она подошла к самой скромной, потупившись, стоявшей у стены. Поймала рукой за подбородок, и все же заставила себя заглянуть в глубокие, чистые как вода, глаза.

Сердце толкнулось в груди высоким звенящим звуком – аж отдалось в ушах. Собственный голос прозвучал для самой, словно чужой. Чуждый.

— Эту отдай за старшего сына. Благо, он еще не женат. – Посмотрела на остальных царевен. Опустила глаза, прищурилась, словно кошка, играющая с мышами. Улыбнулась, повернулась к царю. Спросила: - А почему у Харрэса нет крыши над головой? Каллисти что, обеднеет, если подарит хижину одному из своих титанов? Или ему не найдется скромных покоев под крышей дворца?

Царь удивленно смотрел на нее.

— Харрэсу?

— Да! Этот бешеный мальчик, он – самый верный твой воин. Если бы не он, кто знает, вовремя ли бы платил тебе дань коварный Минос… Ты даришь зерно, критскую утварь и отрезы тканей Деусу. Не обижаешь ни меня, ни Хайдеса, И рыбак, и кузнец тобой обласканы, как и все. Что же получил Харрэс? Ткань на тунику и только?

— Он ни о чем не просил…

— Он не просил? Ну так я за него прошу… И надеюсь, ты выполнишь мою просьбу.

Она посмотрела на царя, потом на критских царевен, пожала плечами, продолжила: - А тех трех – назови дочерьми. Пусть их обучат нашим обычаям. Раз титанам они не нужны, погодя, выдай одну за начальника стражи. Вторую за самого верного тебе счетовода… Третья… Третья пусть живет пока во дворце, мала она еще о замужестве думать. Да приставь к ней няньку – служанку. Не обижай. Дитя она еще… Там дальше как-нибудь само оно образуется.

Глава 16

Было ли это ее решение милосердием? Она не знала, но о том своем решении ни разу не пожалела. Сильный может позволить себе то, что убило бы слабого. Чуть больше чем через год родила дочь Миноса сына царскому сыну Каллисте. Взял царский род свою кровавую дань. Живой, горячей, гонимой по жилам младенческим сердцем, кровью. Слились в один два потока. И радость вернулась в сердце царя.

А вот она… Она свою способность радоваться едва не потеряла еще до свадьбы царского сына. Все ждала, оттягивала, думала – еще день, еще два, смотрела с высоких прибрежных скал, как наследник Миноса хоронит последние тела критских воинов.

Не замечала… Почему не замечала, что он едва держится на ногах? Что несколько дней не притрагивается к пище, пьет одну только воду? Что лихорадочным жаром блестят его глаза? Не понимала, что он весь горит. Но не пламя титанов сжигало его – обычная скверна.

Его, вместо привычной крупной рыбины, вечером на своих руках принес Посейдао. Позвал, не заходя под крышу ее дома-убежища, стоявшего позади храма. Она выскочила на голос – радостная, возбужденная, в предвкушении ритуала, который через несколько дней готова была вместе с жрецом провести передо всем народом. Как она ждала этого дня. Готовилась мысленно, проживая его в своей голове. Но шагнув к Посейдао, поняла – у нее есть это завтра, а вот у критянина – нет.

Он горел. Он весь горел, стоило коснуться тела рукой, чтобы понять – он весь невероятно горячий, только холодный пот выступил на висках. И он так тяжело, хрипло дышал, будто в груди у него что-то рвалось. Показалось, он пытался что-то сказать, но сухой язык его не слушался.

И вонь, эта неимоверная вонь, которой он пропитался, таская трупы. Она почти отшатнулась, почти. Неимоверным усилием заставила себя продолжить осмотр… уже понимая, этот запах… Этот удушающий смрад – он не просто на его коже. На голени юноши – глубокая, сочащаяся гноем с тошнотворным запахом, рана. Скверна вошла в него. Скверна его захватила.

Она почувствовала как у нее задрожали губы – как у обиженного ребенка. А следом пришла злость. Не будет обряда. Не будет праздника. Не будет! Ничего этого просто не будет! Великая мать отвернулась от нее? Или… Или она ее просто испытывает?

Эта последняя мысль очистила разум. Ушла обида. Ушла эта детская незрелая злость. Схватив факел она прошла в храм, зажигая курильницы, смела с овального алтаря подношения. Позвала:

— Неси его сюда! Клади на алтарь…

— Хэкайтээ, но скверна…

— Клади, я сказала! И беги за Хайдесом. Скажи… Скажи, он нужен немедленно! Пусть несет смолы, пусть несет то, что я дала. Пусть несет все свои самые сильные травы! Мы… мы еще пободаемся, кто кого.

Она вставила факел в держатель на стене, посмотрела на своего рыбака. Сказала мягче:

— Ну, что стоишь?

А сама метнулась, принесла воды с уксусом, губку. Обтирала горящее в лихорадке лицо, омывала горячее тело. Казалось, или оно немного, ненадолго становилось холодней? Может, только показалось? Она омыла тело, дошла до раны, чуть сжала края, и снова потек этот обильный, жидкий с тошнотворным запахом гной…

Ее вновь замутило, а критянин даже не вскрикнул – так и лежал, совершенно нагой на алтаре, пялился невидящим взглядом куда-то сквозь свод…

Она вновь положила ладонь на пылающий лоб. Снова намочила губку. Снова как в первый раз омывала лицо и тело. И снова. И снова.

Злость, какая же злость и тоска. Почему не идет жрец? Почему все нет Посейдао? Она хотела метнуться на улицу, посмотреть. Ей было бы легче в присутствии Хайдеса. Он, он точно бы знал что делать! Он мог бы помочь. А она просто вынуждена смотреть, как бывший наследник Крита потихоньку сгорает на алтаре ее мира, оскверняя этим ее богов – и у них не было сил спасти его. Сил или желания…

Мир восстал против нее. Да, однозначно.

Сам собой лег в руки бронзовый серповидный нож. Злая мысль толкнулась – прирезать этого критянина сейчас, на алтаре. Просто полоснуть по шее. И все будет кончено.

Но ведь этим ничего не исправишь.

Она отвела взгляд, закружилась на месте. Казалось – из ее глотки исходит пронзительный тоскливый вой. Знала, что молчала. Но он, этот вой… в ответ на него забрехали, завыли, залаяли псы…

Она шагнула к алтарю. И разум ее оставил. Она смотрела своими глазами, но ее руками словно управлял кто-то иной. Руки сами сковырнули, срезали ножом почерневшую глянцевую корку на ране. Но уже не мутило – ей словно начисто отбило нюх. Там, под коркой… Она никогда не видела такой плоти у живых. Только у мертвых. Серо-розовая и зеленовато-белесая. Это она источала тот зловонный гной. Это от этой мертвой плоти исходил смрад.

Она сцепила зубы, на секунду прикрыла глаза, и снова рука с ножом потянулась к ране, убирая, изымая это мертвое мясо, выскребая его понемногу. Она вслушивалась в горячечное дыхание. Изредка бросала взгляд на то как юноша хватал губами воздух и снова возвращалась к ране. Снова и снова отделяла скверну от живой, красной, пульсирующей плоти. Нож добрался почти до кости – так ей казалось, когда вдруг пришло озарение – все. Скверны в ране она не оставила.

Вот тогда вернулось и обоняние. В храме остро и сильно пахло мирром и стираксом. Их аромат перебивал вонь скверны. Рядом стоял жрец – обтирал горячее тело. Странно, она не заметила, когда он появился. Совсем не заметила.

А на плечах каменной глыбой усталость. Она, почти шатаясь, ушла к себе. Развела в воде немного меда, вернулась в храм. Хайдесс понял, придержал голову, пока она вливала в критянина воду, потом опустил. Сказал ей:

— Ты все сделала правильно. Только, боюсь, воробышек, это его не спасет. Жар не спадает. Он горит. Он сгорает.

Она завыла бы – останься у нее силы. Жалость. Острая, словно нож. Она смотрела в лицо своего раба, чувствуя, как бешено колотится ее сердце – почти в горле. Душа ее и вызывая рыдания.

Мальчишка! Чуть старше Харрэса. Он казался ей в этот момент невероятно, нечеловечески красивым. Уже не человеком. Еще – не тенью. И надежды не было. Не было. Не было!

Пламя? Она не могла дать его чужеземцу. Да и не спасло бы оно. Дало бы три дня, а потом снова – агония… Да и просто – нельзя.

Он в забытьи что-то шептал, или пытался – на своем языке.

Она посмотрела на Хайдеса. Тот понял, усмехнулся. Сказал:

— Ему кажется, что он во дворце отца. Он говорит с ним. Говорит, что то был его долг. И он выполнил его… Хэккайте!

Она, опрокинув курительницу, метнулась к нише с кувшином вина, настоянном на сине-сизоватой траве. Выволокла его. Подала Хайдесу, снова схватила в руки чашу. Скомандовала:

— Наливай, не стой истуканом!

— А поможет?

— Не знаю. Может быть, нет. Наливай! Но ваше пламя оно погасило.

Это была невероятно долгая ночь. Всю эту ночь она не сомкнула глаз. Вместе с жрецом они раз за разом протирали горячее тело, вливали юноше в рот то вино, настоянное на чудной траве, то воду с медом.

Иногда казалось – жар спадает. Но потом он возвращался снова, и возвращался бред. Критянин то что-то шептал, то вскрикивал, то замолкал. И это молчание было самым страшным. Мгновениями ей казалось – он умер. Она хватала его за руку, и понимала – пока еще нет. Пока еще… Только пока…

И вновь хваталась за губку. В десятый? В двадцатый? В сотый, может быть, раз? И проще отступить. Сдаться. Но она смотрела на Хайдэса, сжимала зубы. Он – здесь. Он – с ней. Вместе они должны это выдержать. Раз уж ввязались в эту битву – то необходимо сражаться до конца. Пока не победят. Или…

О том, что будет «или» думать ей не хотелось. Голова плыла от ароматов стиракса и мирры – от странного дымного сочетания ароматов смолы и сладкого дурмана.

Сколько раз за ту длинную ночь она смотрела в самую глубину широко открытых, ничего не видящих глаз? А цвета их не запомнила. Только этот взгляд – смотрящего в бездну. Только отражение света факела, закрепленного на стене.

И билось в висках – «доживи». Хоть до утра. Хоть до восхода солнца. Ритуал нельзя провести ночью. Только днем. Только при ярком солнечном свете.

Доживи! Даже если уйдешь, ты не должен уйти оскверненным! Она гладила горячечный лоб, чувствовала под пальцами слипшиеся от пота и воды с уксусом, волосы… Шла к кувшину с вином, плескала его на дно чаши, возвращалась, и разжимая зубы – вливала в критянина его по глотку.

Она плакала – от усталости, от отчаяния. От одной мысли что завтра ей в спину полетят камни – она напрасно осквернила алтарь. Хоть она и любима богами, но у людского терпения не бесконечен предел.

Она плакала, но не уходила, хоть жрец ее гнал.

Он и сам в какой-то момент опустился на пол, смотрел на нее понимая, всю бесполезность упрямства. Не хотело гаснуть это, зажженное скверной, пламя. Не отступало в отличии от святого огня.

И все равно…

Она так и не поняла когда, в какой момент наступил рассвет. Очнулась, видя как карабкается в вышину яркий белый солнечный диск.

Критянин уже не хрипел. Лежал. Вдыхал – глубоко и редко, словно цеплялся губами за воздух. Всхлипывал иногда. Если бы не это судорожное дыхание, она бы подумала – ушла душа и он остывает.

Хайдес вновь ее гнал, говорил что-то. Говорил, ей нужна передышка. Хоть немного. Съесть кусок сыра. Выпить воды. Ей казалось – он не хочет чтобы она видела. Эту смерть.

Ее вдруг потрясла тишина – отсутствие хрипа, всхлипов и стона. Обернулась – критянин так и лежал на алтаре. Дышал… Ровно вздымалась и опадала грудь. Тихо. Совершенно тихо.Неправдоподобно.

Солнечный свет падал на него – показалось, на лице мелькнула тень совершенно счастливой улыбки. Она шагнула к нему – поймать последний выдох, закрыть глаза и вдруг ощутила запах – запах перебивший аромат благовоний, животный и кислый. Бешенство ударило в голову. Этот… Этот клятый критянин опять осквернил алтарь – струйка мочи текла по камню, стекала на и без того мокрый пол.

Бешенство… А следом отчаяние. Она не понимала, чему радуется Хайдэс, почему еще мгновение назад вялый и апатичный жрец вскочил на ноги, почему вдруг с прежней уверенностью и силой хлопочет вокруг критянина, тело которого все еще было горячим.

Дошло – толкнулось из груди горячей волной, пережало горло. Критянин дышал. Бился под пальцами пульс – не дробным отзвуком рассыпавшегося гороха – равномерным боем накатывающихся на берег волн..

Как через толстую стену пробилось:

— Воробышек, радуйся…

Эх, и странный то был ритуал. Странный. Совсем не такой, каким она его представляла. Не было толп народа – лишь несколько случайных людей, желавших оставить богам подношения, да Деус и Хира. Не праздник. Борьба… Ритуал, что начался еще прошлым вечером и длился всю ночь. Неправильный, грязный. Ритуал, в котором она приносила в жертву саму скверную смерть.

И никто, никто этому ритуалу ее не учил. Как никто не учил – развести искру в кувшине оливкового масла, что заблестело, засияло жидким солнцем в тазу. Никто не учил – вновь омыть уже им, словно жидким золотом тело – стирая, окончательно изгоняя скверну.

Как благоухало это масло! Нежнее, слаще, чем сам сок кустарника из которого она создавала пламя. Аромат не помещался в стенах – выплеснулся через портал, потек по улицам. И резче, и нежнее, и сильнее запаха драгоценных смол… Запах золотой амброзии.

Он тек, и счастливо смеялось в зените само жаркое солнце. Оно смеялось и обнимало лучами юношу, лежавшего на алтаре.

Глядя на него – объятого солнечным золотом – она понимала слова жреца. Понимала, почему никто никогда на Каллисте не посмеет назвать его оскверненным. Если и была скверна – она сгорела в этом огне. Если и была – ее больше нет. Нет и не будет!

А потом Хайдес поднял с алтаря юношу. Завернул в тонкое полотно, передал на руки Деусу – словно младенца.

Глава 17

И не зря она опасалась камня в спину.

Прилетел, брошенный чьей-то рукой из толпы. Хорошо, рядом был Харрэс. Заметил, успел отбить этот снаряд, сориентировался моментально, впихнул ее в какой-то узкий проход, сказал – «беги к Хейфастосу, его кузня тут, рядом». Сам же встал на пути толпы – юный, яростный. Пообещав первому, кто подойдет слишком близко оторвать ненужную голову.

Кузня и впрямь была недалеко – всего-то и надо просочиться по проходу между домами, повернуть, пробежать мимо трех домов да подняться на холм. Хорошо, ее преследователи сориентировались не сразу – даже не пытаясь бороться с Харрэсом, обходя эту преграду спустились по улице вниз – до следующего прохода, а он видя это, и сам последовал за ней, подхватил на руки, когда до кузни оставалось немного, внес в нее.

Хейфастос трапезничал. Но услышав шум поднялся на ноги, взял в руки тяжелый молот и вышел к народу. Встал молча – такой же непробиваемый, словно каменная скала.

Но неизвестно чем бы все кончилось, если бы не подоспел Деус – она слышала его голос, не терпящий возражений, звук доставаемого из ножен оружия. Команды – четкие, резкие. Слышала как замерла и словно заколебалась толпа. А потом звук камней, падающих на землю. И топот ног – словно ливень. То было бегство. Спорить с титаном – десятником царской стражи и его воинами – никто не посмел.

А вскоре к кузне подошел и Хайдесс.

Она слышала голоса – как эта троица спорила там, под открытым небом. К ним присоединился и Харрэс. Ненадолго. Вскоре вернулся к ней. Сказал…

— Они… толпа… Они сожгли твое убежище…

И только тогда она разревелась – словно маленький ребенок. Ткнулась в плечо Харрэса. Он мягко гладил ее по волосам. Милый мальчик, почти ребенок. Ее титаны – они все в этот миг оказались рядом с ней. Все четверо. Лишь Посейдао – где-то далеко в море…

Толпа… Толпа сожгла все подарки царя. Сожгла и разрушила все, что у нее было. Сгорело созданное ей и подарки царя.

Впервые она не знала куда ей идти, что делать. Где ночевать? На берегу под лодкой как Харрэс? Как недавно еще ночевал ее Посейдаон?

— Не плачь, воробышек… Вот твое пламя. Я понимал, где ты его прячешь. Успел спасти. А вот толпу урезонить не получилось.

Она подняла взгляд на приблизившегося к ней Хайдеса, что достал и протягивал ей на ладони небольшой сверток из полотна. Она развернула – и вправду, пламя. Небольшой брусок – все, что оставалось.

— Купец из Та Кеми, что случайно видел обряд, готов отдать за пламя все свои благовония. Хочешь?

Она отрицательно мотнула головой. Что ей те благовония? Даже если их много, даже если удастся обменять их на дом… кто может сказать, на что завтра разозлится толпа? Не сожгут ли все так же, как и сегодня?

— Зачем? - прошептала она. – Если царь позволил…

— Царь не позволил, - раскатом от самого входа прозвучал голос Деуса. – Если бы он позволил, меня и моих ребят здесь бы не было. Толпа, знаешь, такая штука… А иначе бы зачем нужна была царю стража? Ему самому сказали поздно. Узнаю, почему такая задержка… и если только пойму, что то умысел… Хайдес, поможешь?

Жрец блеснул зубами:

— А чего не помочь в добром деле? Только мне сначала в нижний город надо пройтись. Узнать, что критяне надумали. А то, говорят, они хотят строить город из камня.

— Как дворец? – изумился Харрэс.

— Как дворец, - кивнул жрец. – Да и деду царя дворец тогда критяне строили. – Впрочем, это не срочно. Подождать могут критяне.

— А народ?

— И народ подождет. Раз уж он позволил себе поднять руку на подателя пламени. А ты молодец, Харрэс, не растерялся…

Бешеный мальчик пожал плечами…

— Я среди народа хожу. Слышал, шептались, что неугодна богам женщина-жрица. Что такого не было и быть не должно. Что царя она околдовала. Что зло от нее. Большое зло.И в голову разное лезло. Думал, что делать, если вдруг на нее нападут. Кто же знал, что эти мысли боги подкидывали?

— Мне что не сказал? – спросил десятник.

— Я пытался, ты отмахивался. Я и Посейдаону говорил. А он не верил.

— А что еще говорили?- тихо спросил жрец.

Харрэс вскинул голову, сверкнул глазами.

— Разное. Говорили, у народа есть теперь титаны, которые не горят. Так подающих пламя и вовсе не нужно…

— У народа, - скривился Деус.

— Еще бы сказали, что у царя, - гоготнул Хейфастос. – Харрэс, ты чей? Народа, царя или свой собственный?

— Да тише вы, разгалделись, - перебил жрец. Кивнул десятнику: - Ну что, пойдем к царю. Чую, разговор будет долгим. Хэкайтэ пусть пока у тебя побудет, Хейфастос. Или – он посмотрел на жрицу, - пойдешь с нами? Проводим до дворца, найдут тебе место на женской половине.

— Нет, я тут. У Хейфастоса.

А кузнец вдруг хлопнул себя по лбу, подошел снял с одной из полочек какой-то предмет. Нож. Нож, привычной ей формы и все же какой-то невероятный. Сияющий, лунный. Из металла, которого она раньше не видела. Пробурчал:

— Вот, все хотел тебе передать с Харрэсом, да забывал. Металл с критской дани. Дорогой, но красивый. И не такой ненадежный как олово. Возьмешь подарок? Я его еще наточил. Он острый.

Демонстрируя, кузнец провел ножом по коже пальца, чуть надавил… Золотая искорка ихора выкатилась из-под кожи как кровь. Запахло медом. Хейфастос слизнул ее, сдавленно выругался, метнулся к воде, зачерпнул кружкой из бадьи и пил жадно, морщась. Потом выдохнул:

— Вот же, а? Теперь и кровь сладкая, аж до горечи. Словно пламя.

Харрэс взял в руки оброненный кузнецом нож. Полоснул по ладони, с удивлением рассматривая, как из пореза катятся капли жидкого золота. Как вскоре затягивается этот порез, не оставляя ни струпа, ни шрама. Он лизнул подсыхающий ихор, кивнул. Сказал:

— И правда, как Пламя…

Деус не поверил. Взял бронзовый меч, с усилием ударил себя по руке, показал ее – ни пореза, ни даже синяка от удара. Харрэс кивнул, протянул ему нож. Десятник хотел его было всадить в свою ладонь с размаха. Да жрец не дал, придержал руку. И все равно нож воткнулся в плоть, как в масло.

Десятник вытащил его морщась и тихонько ругаясь. Впрочем, и его рана затянулась – потребовалось лишь немного больше времени.

— Интересно, - протянул Харрэс, - а если титану таким ножиком отделить от тела голову, она прирастет?

И тут же получил тычок от Деуса.

— Ох уж эти детки, - иронично протянул жрец, глядя на то, как Харрэс обижено надул губы, состроил невинную мордочку и взмахнул ресницами.

— Козленок, - усмехнулся Хейфастос. – Сын бешеной золотой козы…

Деус переглянулся с жрецом. Подал Хэкайтээ нож.

— Он твой. Только… Только нам всем лучше не заикаться о том, что этот металл может нам навредить. Кстати, что это, Хейфастос?

— Царь сказал – серебро. Но оружие из него в голову делать никому, скорее всего, не придет. Бронза лучше. Просто я подумал, для Хэкайтээ… Оно ж красивое. Как раз нашей жрице для ритуалов.

Вечером все сидели у Хейфастоса – и Деус пришел. И Посейдаон. Испытывали сети, набрасывая на Харрэса, изображавшего козу. Он рвал веревки и даже медные цепи, высвобождаясь с поразительной легкостью.

— Не, ну я так больше не могу, - взвыл в какой-то момент Посейдаон. – Этот шалопай, он над нами попросту издевается.

— Ага, - усмехнулся кузнец, - а коза, знаешь, в поддавки с тобой будет играть. Накинешь сеть, и она ляжет. Смирненько. Вон как Хайдес. И позволит приблизиться и взять себя в руки. Нет, брат, жить ей еще не надоело. Она брыкаться будет еще хлеще, чем Харрэс. А нам рисковать нельзя. Или мы добудем эту заразу… или… Кто знает, может завтра мою кузню сожгут.

— Народ, пастухи и земледельцы говорят, что это кара острову. За то, что титаны гореть перестали, – подтвердил Хайдес. – Эта… коза… за последнюю луну шестерых людей со скал скинула.

— Не считая Харрэса, - добавил Деус. – Палицу-то хоть вырезал? Эх, на ком бы ее опробовать?

Харрэс вновь молниеносно выпутался из сетей, спрятался за спину Хейфастоса.

— На себе пусть опробует, - проговорил из-за спины. – Мне уже и от козы доставалось, а вам никому.

— Да не тронет он тебя, - рыкнул Деус. – Иди назад. Еще три сети осталось.

— Шутки шутками, - проговорил Хайдес, - А если мы не поймаем эту прыгучую тварь, нам всем это аукнется. И нам, и царю… Эх, с критянами было проще. Только если мы не скрутим голову этой заразе, драться нам придется со своими же – народ от нее устал. Она давно спускается с горы на пастбища. Выходит на пастухов, разгоняет стада. Рога чешет – так кедры падают. Обычный человек ее не обгонит, от нее не убежит. А она страх потеряла – никого сильнее себя на острове не знает, с Харрэсом за обиду посчиталась, решила, землю свою защитила. Но это только начало. Если она выйдет к городам… Да хоть к верхнему… Никакие стены не защитят. Спасения придется искать в море.

— А огня она боится?

— Да кто ж ее знает? Но боюсь, что не особо.

— Харрэс! – позвал десятник. – Хватит прятаться! Идем сети испытывать…

— Да без толку это все, - вздохнул Посейдао…

— Без толку, не без толку, а делать надо. Убежище Хэкайтээ сожгли. Я так понимаю и то кислое винишко тоже пропало. А без него четверть луны – и мы запылаем. Только вот… если мы сгорим, козу то не остановит. Она не исчезнет. Так и будет наводить на людей страх и ужас. Так что, как-то придется поднапрячься…

Хейфастос отошел в сторону, привалился к балке, сказал:

— Как хотите, я пойду с большим молотом. Он мне привычен. И стукнуть, и метнуть и в руках хорошо лежит.

Деус усмехнулся, достал кожаную сеть накинул на Харрэса, подсек, смеясь:

— Иди сюда, козий сын…

Харрэс рванулся словно большая рыбина. О, какой то был рывок! Но кожаная сеть устояла. Юноша извернулся, ухватился за сыромятные кожаные ремни, рванул еще, раздался треск. Итолько с третьего рывка сеть порвалась, выпуская добычу на волю. Юноша вскочил на ноги с грацией танцора, уставился на Деуса. Тот расхохотался… посмотрел на обрывки сети. Заметил,

— Что ж, вот пусть такие сети нам и готовят. Удержать они козу не удержат, но хоть притормозят. А там, на месте, как дальше быть, разберемся.

Глава 18

На охоту она пошла вместе с титанами. Ну как пошла. Они просто не рискнули оставить ее одну в городе. Да и она решила, что лучше еще раз столкнуться с козой, чем с толпой. Коза, может, и не заметит. Насчет толпы была уверена – стоит титанам уйти из города, и в их отсутствие ее начнут искать.

Харрэс хотел нести ее как в прошлый раз, но Посейдао на него шикнул – нечего носить на плечах чужих невест – сам легко закинул ее на плечи, засмеялся счастливо. Для него, титана, она была почти что пушинкой.

И это утро казалось ей неправдоподобно прекрасным. Этот путь от города, этот рассвет. Это солнце.

Но чем выше в гору, тем было тревожнее. Она первый раз воочию видела деревья – в полтора–два обхвата, вывороченные с корнем, поваленные поперек дороги. Видела следы от козьих рогов на скалах.

В какой-то момент Деус скомандовал «Все, пришли». Она огляделась – отсюда было не так и далеко до плато с синеватой травой. И недалеко до пастбищ, где обычно гуляли стада. Но сейчас вокруг почему-то царило полное запустение. Даже насекомых не было слышно.

Деус подошел к скалам, осмотрелся, попробовал – не поддадутся ли. Спрыгнул вниз, взял ее на руки и отнес туда – на карниз, где две скальных плиты сходились вроде как шалашом, формируя узкий и довольно глубокий грот.

— Сиди здесь и не высовывайся, - приказал он. – В гроте коза тебя не достанет. Сил сдвинуть скалы у нее не хватит, просочиться внутрь – узковато, рога она отрастила, не пустят. Да и не должна бы она тебя заметить. Так что сиди и не беспокойся. Мы постараемся быстро.

…Быстро. В тишине, одиночестве и полумраке ей, казалось, она провела несколько часов. Только она, биение сердца, звук дыхания и сочащейся где-то воды. Или то шум ветра в кронах?

И все что видно из глубины – кусок чистого синего неба. Отсюда, из грота казавшегося еще более синим, чем, наверняка, оно было на самом деле.

Сколько она просидела, пока не услышала голоса – сначала далекие выкрики, улюлюканье, посвист… Они то приближались, то вновь отдалялись. Через какое-то время, показалось, она различает голос Посейдао, слышит высокий посвист Харрэса, ворчание Хейфастоса.

Осторожно, прижимаясь к скале, она подобралась к выходу из своего убежища. Выглянула.

Коза неслась огромными скачками. Словно не бежала – летела. Петляла, постоянно меняя направление, пытаясь проскочить между загонщиками. Не удавалось. Титаны тоже были быстры и действовали слажено. И все же в какой-то момент она прорывалась и нова начиналась старая игра – обойти, взять в кольцо, попытаться накинуть сеть.

Казалось, вот еще немного и удастся, вот еще чуть-чуть, вот немного, но потустороння тварь никак не давалась в руки.

В какой-то миг она решила проскочить мимо Харрэса – то ли считая его самым слабым из соперников, то ли самым глупым. И это оказалось ошибкой. Мальчишка, проворный, как ветер вскочил ей на спину, ухватился за золотые рога, сжал крепкими ногами бока. Вцепился как клещ – не оторвать.

Коза от неожиданности замемекала, затрясла головой, завиляла крупом, а потом рванула с места галопом, пытаясь скинуть наглого всадника со спины. Куда там!

Бешеный мальчик, ухватив козу за рога, с явным напряжением поворачивал ее голову – не позволяя ни взлетать на скалы, ни спуститься вниз. Он заставлял козу наворачивать круги.

Она – яростное, взбесившееся животное, пыталась его скинуть. От страха за Харрэса Хэккайте выбралась из своего убежище, хотела бежать к нему. Хотела – хотя бы видеть.

А он… Каким чудом он удержался, когда коза упала на спину, пытаясь сбросить его, каким чудом он держался, когда она поднялась и попыталась скинуть его ринувшись к дереву. Не успела.

Поверх Харрэса и козы упала сеть, наброшенная рукой Посейдао. А потом вторая. И третья. Коза все еще билась, кусала сыромятные ремни, когда молот Хейфастоса обрушился ей на голову.

Она дернулась… Харрэс рыбкой выскользнул из сети, держа в руках обломанный рог. Коза попыталась встать и получила второй удар.

В тот де момент около Хекайтэ очутился Деус.

— Ножик дай, - проговорил тихо.

Она сняла висевший на кожаном шнурке серебряный нож, подала его десятнику – потному, грязному, оборванному, впервые увиденному ею в подобном виде. Подумала, Хира устроит любимому взбучку. И тут же об этом забыла.

Коза… Эта тварь все еще была жива. Все еще пыталась бороться, но трое титанов крепко держали ее, А Хейфастос время от времени охаживал по голове молотом. Харрэс, обессиленный скачкой на спине козы – лежал на земле, рядом.

Деус подскочил к козе, точным движением полоснул ее по горлу. Потом еще раз – выпуская золотой, пахнущий медом ихор. Тошнотворно – сладкий. Противный. Продолжал исступленно резать горло до тех пор, пока плоть не перестала зарастать, пока не выкатились последние капли ихора.

Она сама спустилась из своего убежища на землю, подошла к козе, посмотрела в подернувшиеся мутной пленкой глаза. Деус что-то сказал остальным и они ушли, только Харрэс так и лежал на земле, глубоко, устало дышал. Видно было, как после неимоверного напряжения дрожат его ноги и руки.

Десятник сел на камень, подтянул козу, как-то привычно и деловито стал снимать с нее шкуру.

—Зачем? – спросила она.

— Предъявлю царю и горожанам. Пусть любуются. Натяну на щит, поставлю на площади – пусть попробуют разрезать или проткнуть.

— Не получится?

— Думаю, нет. Вполне себе доказательство, что за тварь мы осилили.

— А мясо?

Десятник вздохнул.

— Оно наверняка сладкое, жрица. Это во-первых…

— А во вторых?

Деус нахмурился, сплюнул.

— А во-вторых, она – людоедка, - ответил вместо десятника Харрэс. – Там, около ее убежища, обглоданные кости. Много костей, Хэккайтэ. В основном, бараньи. Но человеческие тоже.

Она посмотрела на Деуса. Десятник кивнул, подтверждая, продолжая снимать козью шкуру.

— Ребята сейчас принесут пару кедровых стволов, что она уронила. Разожжем костер, спалим тушу. На всякий случай. Чтобы точно не возродилась…

В город на ночь глядя они не пошли. День был занят – пока Деус снял шкуру, пока принесли стволы кедра, пока разожгли костер – там где пролился ее золотой ихор, пока спалили тушу козы… Горела она странно – мясо пузырилось, лопалось, истекало золотом, горящим ярко и быстро. Кости и те сгорали натло, до меленького серого пепла. В воздухе стоял сильный сладкий запах…

А вот когда она догорела, стало как будто легче – то ли ветер принес свежесть с моря, то ли просто до них дошло – бояться больше нечего. Не оживет коза. И не выпрыгнет живым ужасом откуда-то из-за скал. Потом жрец, кузнец и десятник ушли – погребать обглоданные козой кости.

Она сидела, прижавшись к боку своего рыбака, смотрела в огонь. Невдалеке прямо на земле растянулся Харрэс – спал, утомленный этой дикой охотой.

Посейдао обнимал ее за плечи. Смотрел немного сверху вниз. О чем они говорили? А ведь о чем-то хорошем. Кажется, мечтали о свадьбе. О том, что у них будет много детей – вот таких же ловких как Харрэс. Никому и в голову прийти не могло как сильно Пламя меняет суть. И что своих детей ни у одного из вкусивших Пламени никогда не будет.

Жрец и кузнец вернулись первыми. По пути отмылись в каком-то ручье – с волос стекала вода. Десятник пришел чуть позже, неся на плече козу – на сей раз обычную.

Они передвинули костер, жарили мясо. Болтали, смеялись. На запах готового мяса отреагировал Харрэс – потянулся, зевнул, перетек из положения сидя в положение стоя одним прыжком, словно кошка. Деус протянул ему на широком листе кусок печени и кусок мяса с козьей ноги. Тот сел рядом с десятником, уминал мясо, шутил.

Деус неожиданно встрепал его вихры, спросил:

— Не надоело тебе еще на берегу под лодками ночевать?

Юноша пожал плечами. Стрельнул глазами на Хейфастоса. Улыбнулся

— Я чаще в кузне ночую. Помогаю Хейфастосу, так ему места под крышей для меня не жалко.

— Хочешь быть кузнецом? Не воином?

Харрэс пожал плечами, вцепился зубами в кусок печени, оторвал, прожевал. Слизнул с пальцев ароматный мясной сок. Хэккайтэ обгладывала козьи ребрышки, когда услышала голос жреца.

— Да кто его в воины возьмет, Деус? Во-первых – мальчишка. А во вторых…

—А во вторых, - оборвал его десятник, я вам раньше говорить не хотел… Но вчера вернулись шпионы с Крита. Так вот, привыкайте, нашего рыбака там ни меньше, ни больше, считают богом. Ставят алтари. Приносят в жертву лучших быков – чтобы прекратил насылать бедствия, не тряс больше землю.

— Да ну, - фыркнул Посейдао, - так совпало.

— Совпало, - кивнул десятник. – Красиво совпало. Стоило кому-то метнуть гарпун, как затрясло. Первый момент показалось, что это и впрямь, ты, братишка, устроил. Конечно, я тут же понял, что ты ни при чем – я свою силу знаю, и твою предположить могу. А вот критяне - нет. А разубеждать критян мы не стали. И получилось, что критяне убеждены, что платят они дань не обычному острову, а откупаются от богов, которым по неведению бросили вызов. Платят за святотатство.

— А Минос? – протянул жрец…

— А Минос кается больше всех. Он удержался у власти, чего никто не ожидал. Все эти критские аристократы напугались так, что после нашего визита ни один не посмел поднять руку на царя. На проклятого царя. Царя – святотатца. Боятся вновь навлечь гнев богов. И не желают чтобы на них перешло проклятье. Не хотят держать ответ… Считают, лучше быть простым аристократом, чем царем, с которого могут спросить ответа боги за интриги его же подданных.

— Он, что, правда не знал? – спросил Харрэс, глядя на лист и словно выбирая, что еще ему съесть – мяса или печенки.

Деус пожал плечами.

— Знал, не знал – то дело десятое. Корабли на Каллисти отправил он сам. Хотя, рассказали что, ему здорово в уши дули, что не уважает его царь Каллисти – вон и подарки обещал, да обманул…

— Мог бы хотя бы проверить, - заметил молчавший до этого кузнец.

— Мог, - отозвался жрец. – Конечно, мог. Только, видимо, ему этого очень не хотелось.Люди, знаешь, охотно верят в то, во что им хочется верить. Или во что удобно.

— Слушай, - проговорил Посейдао, - Но ведь белого быка, обещанного ему в дар, мы все видели. И ты. И я. И вон, Харрэс… Да все… Мог бы, наверное, догадаться?

— Если бы захотел, - ответил жрец. – А так… Очень удобно… Не знает Крит ни о каком после, ни о какой царской дочери. А бык… Ну, сам приплыл.

— Сам приплыл, - подтвердил десятник. – Именно так о том и говорили. Что бог моря принес быка в дар царю Крита. Вот именно так.

Глава 19

Должно быть, действительно проще принять, что бог лично явился в мир, что бог, а не простой, пахнущий морем и рыбой, парень порол царя, как нашкодившего мальчишку.

Должно быть проще…

Потому что одно дело – бог. Больно, стыдно, но с богами не спорят… А вот принять, что, на могущественнейшего царя поднял руку простой рыбак… нет, невозможно. Это равносильно тому, что признать – выскользнул у титанов из рук, перевернулся небесный свод.

Проще поверить в то, что бог лично уходит в море на небольшой крепкой лодке – ловить рыбу и возвращается каждый вечер с обильным уловом. Не продает – отдает рыбу жителям сожженного нижнего города.

Но – как продавать? Как продавать тем, кем, кто потерял и дом, и все запасы? У кого не осталось ничего, есть только вот эта рыба, да лепешки, что пекут из зерна, которое приходит на кораблях с Крита. Приходит данью Крита царю Каллисти – благодаря которой тот кормит народ.

А море – щедро. И руки сильны. И сеть крепка. И он, ее Посейдао, смеется, кормя неимущих. Смеется и говорит «завтра я еще наловлю».

И как-то внезапно, запоздало народ вдруг понимает – то на кого они в омрачении подняли руку – она, жрица, дорога ему, этому молодому, сильному, белозубому богу – кормящему их, щедрому рыбаку.

А ей вспоминается, казалось бы, совсем недавнее прошлое. То, как он, стоя рядом с ней на стене верхнего города говорил «зачем тебе, жрица, простой рыбак?» То как смотрел на нее, боясь поверить, что он нужен ей. Он, сам, и нужен. И в голову тогда ни ей, ни ему не могло прийти – года не пройдет, и его самого нарекут богом.

Их, всех – и Деуса, и вечно прокопченного трудягу – Хейфастоса, у которого от былой хромоты осталось лишь прозвище, и жреца, и даже мальчишку, что недавно спал под вытащенными на берег лодками.

И хоть не сразу, но до царя, и до народа все же дошло. Они ничьи. Они – свои. Нет над новыми богами иной власти, кроме их собственной. С этим – только смириться. С этим – только считаться. И радоваться, что они стоят на защите Каллисти.

А они – эти боги – все, как один, отдавали ей дань уважения. Не четыре кресла теперь стояло возле царского трона. Не четыре – шесть. Признал царский дворец и жрицу, и мальчишку-воина Харрэса.

И из шкуры козы Деус, как и обещал, сотворил вместе с Хейфастосом щит. Повесил над воротами, предложил пускать в него стрелы, метать копья… Стоял в стороне, посмеивался, глядя как от золотой шкуры отскакивает, не причиняя ей вреда, самый прочный металл.

И так оно и катилось – солнечное колесо времени. Отстраивался потихонечку нижний город. Казалось, критские зодчие решили превзойти сами себя. Заводили воду прямо за стены, под крыши, закладывали систему для отвода нечистот. А сами дома… Вместо привычных ей домов строились гиганты в два и в три этажа – из камня с мощными деревянными балками…

Снова паслись на склонах стада. Позабылось, как наводила на людей ужас золотая коза. Все что от нее осталось – шкура на непробиваемом щите, да рог, что Харрэс через Деуса преподнес в дар царю, названный кем-то – то ли смеявшимся над иноземцами Деусом, то ли подшутившим над кем-то из посланцев с Киклад Хайдесом – золотым рогом священной козы. Рогом изобилия.

Надо ли говорить – никому не пришло в голову из драгоценного серебра ковать ножи – слишком мягок металл по сравнению с бронзой. Слишком дорог и редок. Тот, ритуальный, что создал для нее Хейфастос – она и в ритуале его опробовала один только раз. Он и невероятно-прочную кору кустарника в долине горячих ручьев резал как масло. И не зарастали порезы привычно невероятно-быстро – сочил ствол золотым соком. Сочил, пока через некоторое время не засыхал.

И хорошо, что она решила взять с собой в долину горячих ручьев того, кому она доверяла. Бешеного мальчика, юношу – воина. Подумала – не должна тайна пропасть, если что-то случится с ней. А Харрэс… где одна тайна осталась тайной, у того тайной останутся и две.

И в нужный день перед ночью полной луны он шел рядом с ней, по долине кипящих ручьев, так же, как она сама, резал прочную кору медным серповидным ножом, собирал дурманно пахнущий сок в кувшины. Крепость рук юного титана, его верный глаз помогли им уйти из долины задолго до вечера, унося с собой четыре полных кувшина (она взяла бы и шесть, но Харрэс смеясь сказал «не будь настолько жадной»).

Пламя… Она при Харрэсе растопила очаг в своем новом доме - одном из тех, что построили критские зодчие, в доме, который подарил им с Посейдао царь. Протопив, поставила выпариваться сок, разлив его по множеству мелких глиняных мисок. Все так же, привычно отмывала руки от липкой сладости сока, которую со своих рук с удивлением и жадностью слизывал Харрс, ответив на ее замечание только одно «вкусно же».

Тогда ли первый раз мелькнула мысль и у нее – попробовать искру пламени? Впрочем, если и тогда, то раз вынырнув на поверхность, эта мысль крупной рыбиной ушла на дно, потерялась, забылась.

Она ждала когда выпарится вода, оставив только мягкий, податливый налет на стенках – жирный, но не липкий на ощупь. Который спустя время совершенно затвердеет, сам став подобием янтаря.

Встрепав вихры Харрэса, сказала: «Ну вот, если что, если вдруг мне в голову прилетит камень, ты знаешь. Знаешь как потушить и как зажечь пламя».

Он скупо кивнул. Но ответил другое: «Я никому не позволю тебя обидеть».

Красавица Хира пришла к ней однажды днем. Незванная, нежданная. Вошла в дом. Дождалась, когда на нее обратят внимание.

Сердце подпрыгнуло. Показалось, жена десятника сейчас закатит скандал. Не закатила. Поднялась по широкой лестнице в жилые комнаты, когда Хэккайте предложила ей осмотреть дом. Остановилась у окна – с видом на бескрайнее синее море. Улыбнулась.

Обычная уставшая женщина – и жена нового бога. Легкие морщинки уже проступили возле ее глаз и губ.

— Скажешь «ну и зачем приперлась ревнивая дура?» - проговорила гостья.

— Не скажу.

— Ты прости, я действительно ревнивая дура. – Хира села на скамью около окна, стиснула руки. – Это все царская кровь… Мать моя не была женой царя. Простой наложницей. Но любимой. Прежний царь, отец нашего нынешнего – мой отец. Меня любили и баловали как настоящую царскую дочь. Я всегда получала лучшее, стоило лишь показать пальчиком. Я и Деуса так получила. Увидела его и влюбилась. Ни есть, ни спать не могла. А кто он… он же тогда даже десятником не был. Просто воин – без земли, без заслуг. Просто красивый молодой парень. А я… я даже на свидания бегать к нему не могла. Так, свысока, с террасы с садом на него иногда смотрела. Чуть с ума не сходила. Были моменты – думала кинуться вниз, чем вот так сидеть под запором. Ждать.. А чего? Повезло… После смерти отца брат – наш царь сам догадался что со мной. И по кому я так сохну. А тут и Деус отличился в отражении набега пиратов… Я и сказала брату «дай его мне в мужья».

— Деус-то знает?

—Деус знает лишь то, что ему положено знать. Что царская дочь влюблена в него словно кошка. И что я до сих пор страшусь его потерять. Сколько лет мы с ним вместе живем, а дать ему ребенка у меня так и не получилось. Я, дура, ему и взять в дом ребенка со стороны, чтобы назначить наследником, не позволяла. Все мне, царской дочери, что-то мешало.

— Критянина же взяла? Неужели жалеешь?

Хира тихонечко улыбнулась.

— Жалею Хэккайте. Только об одном жалею – что не сделала этого раньше. Только критянин – он все равно тоскует о своем Крите. Ночью порой разговаривает – на своем языке. А то встанет у окна и пялится в море. Словно мечтает увидеть дом. Это не только я, это и Деус уже заметил. Еще несколько лет и улетит критский сокол на свой родной Крит. Ни Деус, ни Хайдэс мешать ему не станут. Решили воспитывать его, готовя к роли посла. Он – мальчик добрый и умный. Может быть, там ему, действительно, лучше. Хотя, он и зол на отца. На родного отца, что отдал его в рабство.

— Ну, обо мне хоть и говорили, что я – колдунья, а ни исцелить его от тоски, ни вложить ему любовь к новому дому я не могу, - ответила Хэкайте. – Если кто тебе нашептал такого – он соврал.

— Знаю, - согласилась Хира. – Знаю. Я прошу о другом. Помоги. Харрэс вечно за десятником моим следует тенью. Он – без рода. У него никого не осталось. Ни дома, ни ремесла. И Деус к нему привязался, словно к родному. Прости, что прошу. Знаю, он тебе дорог, но и моему мужу тоже. Позволь мне назвать его сыном. Взять его в дом.

— Он же безродыш, - лукаво уколола Хэкайтээ, - позволит ли тебе полюбить его царская кровь?

Хира опустила глаза, вздохнула, стекла со скамьи на колени.

— Царская кровь, - проговорила она устало… - Что такое царская кровь? Подари мне сына, жрица…

Хэкайтэ, смутившись, отвела от Хиры взгляд.

— Я, - прошептала она, - я заставить его не могу. Да заставлять я его и не буду.

— А если он – сам?

— А если сам, то я-то при чем?

— Не хочу, чтобы ты была на меня в обиде, жрица!

Хэкайтээ вдруг рассмеялась, подошла к Хире, обняв, потянула ее вверх, помогая подняться на ноги. Обняла…

— Ох, ну ты и странная, Хира!

Он пришел к ней через несколько дней. Опять принес сизую траву. Сел за стол, улыбнулся. Прежний – и какой-то уже не такой. Взмахнул ресницами, а потом опустил взгляд…

И она не сразу поняла – у него на ногах новые добротные сандалии. Дорогие – очень хорошей работы и кожи. И одежда – тоже новая. И он сам перестал привычно сутулиться, вскинул голову. И если не знать, кто он и каков – можно подумать что он, этот прекрасный юноша – царской крови.

Она подняла его, отступила на шаг, отметила ножны с малым мечом, притороченные к поясу.

— Харрэс, тебя не узнать, - рассмеялась, рассматривая его и склонив набок голову. - Ах, ну хорош же, козий сын! Просто царевич…

Он смутился, вновь сел на скамью. Достав из ножен бронзовый меч показал его Хэккайте. Похвастался:

— Подарок Хейфастоса. Он сам его для меня ковал.

— Ага, - рассмеялась она, ставя на стол оставшуюся с вечера жареную рыбу и лепешки. – Одежда тоже от Хейфастоса?

— Нет, это Деус… Точнее, не он, это госпожа Хира… - он таки отломил небольшой кус лепешки. – Знаешь, я все смеялся над ней, а она… Она хорошая.

— Значит, ты согласился жить в доме Деуса?

Харрэс кивнул.

—Хайдес сказал, что так, наверное, будет лучше. Каждому нужен дом, мать и отец…

— А Деус-то согласился принять тебя в дом?

— Да он сам хотел. Только боялся, что госпоже Хире это не понравится. Ты не обижаешься?

— На что? На то, что у тебя появился дом?

Он снова стрельнул глазами, улыбнулся.

— Госпожа Хира сказала, я, как и прежде, могу помогать тебе. Только я все равно должен стать воином. Выучиться владеть оружием. Как Деус. Я же теперь сын воина. Сын командира.

«Сын»… Наверно, это и хорошо, что Деус, а не кто-то другой назвал его своим сыном. Что мог дать мальчишке рыбак? Или кузнец? Или даже жрец? Нет, определенно, ей и самой надо благодарить госпожу Хиру. Особенно, если та будет добра к «бешеному мальчику». Если ей хватит доброты, участия и внимания…

Какая-то смутная мысль кольнула. Она поймала ее. Спросила:

— А как там критянин? Наследник…

Харрэс тихонечко усмехнулся. Попросил:

— Не называй его критянином, ладно?

— Но ведь он с Крита.

— С Крита. Ну… он нормальный. Понимаешь? Обычный. Нормальный. И… так получилось, что он сейчас мне брат. – Харрэс как-то криво усмехнулся, мотнул головой. – Он для всех тоже сын Деуса. Как и я. И он – он тут, на улице ждет меня. Я пойду, ладно? И ты прости его, он не хочет заходить в твой дом. Думает, ты разозлишься…

Она кивнула, обняла Харрэса на прощание. Несколько секунд стояла, потом выскочила из дверей – смотрела как двое юношей в добротной одежде шли по улочке, направляясь к верхнему городу. Шли и о чем-то беззаботно болтали.