Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола

Глава 1. Предчувствие шторма

За высокими, скованными массивным свинцовым переплётом окнами бушевала февральская метель. Снежная круговерть то и дело с воем бросала в стёкла пригоршни колючей ледяной крупы, за которой растворялся серый, блёклый дневной свет. В самом же помещении царил тяжёлый полумрак, густо пропитанный сизыми клубами дорогого голландского табака. Просторная зала буквально давила своей мрачной роскошью: углы тонули в глубоких тенях, на лакированных панелях тёмного дуба зловеще дрожали отсветы камина, а полированный паркет из редких заморских пород отражал редкие вспышки умирающего пламени. Повсюду высились стопки государственных депеш, тяжёлые чернильные приборы и разложенные кулуарные карты империи.

В глубоком бархатном кресле у самого огня неподвижно сидел вице-канцлер Остерман. Андрей Иванович лениво грел бледные, тонкие пальцы о фарфоровую чашку с горьким травяным настоем. Его породистое, худощавое лицо с резко очерченными, глубокими скулами и высоким, упрямым лбом казалось высеченным из бледного мрамора. Пронизывающий, леденящий взгляд больших серо-голубых глаз под строгими, ровными бровями выдавал мертвенный, непроницаемый покой. Аккуратно зачёсанные назад тёмные волосы с благородной проседью на висках открывали суровый, волевой контур лица. В его безупречном тёмном кафтане с глухим стоячим воротником не было ни капли версальского щегольства — лишь холодная, вельможная строгость.

— Мои соглядатай нынче донесли весьма сочные вести с загородного воскресного катания, — ровным голосом разорвал тишину Остерман, даже не пригубив свой настой. — Гвардеец Иван Долгоруков у горы, перед всеми недорослями и девицами, устроил непозволительную, громогласную сцену. Орал во весь голос, что княжна Мария Кантемир носит его дитя, и он поутру самолично подал официальное прошение государыне о венчании.

Из глубокой тени кабинета, от самого окна, стремительным коршуном вылетела массивная фигура. Полы его парадного пунцового кафтана, расшитого тяжёлым золотым шнуром, шумно шуршали при каждом резком развороте, а бриллиантовая звезда на груди зловеще вспыхивала в полумраке. Диктатор империи был взвинчен. Его хищное, породистое лицо с резкими морщинами казалось застывшей маской. Александр Данилович органически, до зубовного скрежета недолюбливал барона Остермана, сидевшего напротив него в глубоком бархатном кресле. Светлейший презирал этого скрытного, вечно хворающего немца за его въедливый ум, за кулуарную изворотливость и способность выползать сухим из любых придворных штормов. Меншиков привык ломать врагов через колено, гвардейским нахрапом, а Остерман плёл сети так тихо, что петля затягивалась на шее жертвы прежде, чем та успевала заметить шорох.

Но сейчас Данилыч терпел его присутствие. Более того, он слушал барона с жадным, утробным упоением.

— Вот как? — сочно усмехнулся Меншиков, закладывая руки за спину и хищно прищуриваясь. — Пошёл-таки напролом, щенок белокурый! И что же Макаров? Принял бумагу?

— Макаров в канцелярии бумагу принял, — Остерман лениво повернул чашку, его бесцветный взор оставался непроницаем. — Но до стола царицы она странным образом не дошла — растворилась в воздухе ещё ночью. Мария, верно, сама подсуетилась, ведьма молдавская. Была ли между ними постель — сие нам неведомо, точных данных нет, тут можно лишь гадать. Но Ванька от неё рассудок потерял начисто, раз через Кабинет ломанулся, чая примерить венчальный венец. Впрочем, сегодня утром княжна устроила Долгорукову такую изощрённую казнь, какой я от девиц её уклада отродясь не видывал.

— И как же она по нему прошлась, Генрих? — Меншиков подался вперёд, его ноздри хищно раздулись от утробного упоения. Называть барона Андреем Ивановичем он в личных беседах брезговал, упрямо возвращаясь к его немецкому имени.

— Она чеканила латынь, как приговоры, — Остерман лениво заглянул чашку. — Объявила, что легитимность деторождения зависит от непорочности матери, а всё, что зачато в тайном грехе и кабацком угаре — порченое дитя, которое угасает в первые же дни, гния и покрываясь язвами. Сказала, что нахрапистые мужчины, ведомые гормонами, чаяли силой привязать к себе дам, крича о младенцах, но империя таких кавалеров на плаху отправляла, а девиц — в монастырский подвал.

Меншиков оглушительно, раскатисто расхохотался на весь кабинет, хлопая себя ладонью по бедру так, что звенели ордена.

— Ай да Машка! Ай да ведьма молдавская! — хохотал диктатор, и его глаза бешено сверкали от восторга. — Так умыть Ваньку Долгорукова! Щенок-то небось бледнел да кулаки сжимал? То-то же! Решил, фаворит недоделанный, что раз Пётр за его кафтаном ходит, так ему всё дозволено? Отец его, старый князь Алексей, спит и видит, как бы сынка повыше пристроить, а тут девка его латынью в сугроб раскатала!

— Не зря всё-таки покойный император Пётр Великий её подле себя держал, — Остерман потёр переносицу.

— Да не за ум её старый царь держал, Генрих! — Меншиков раскатисто снова захохотал на весь кабинет, хлопая себя ладонью по бедру. — А за то, как лихо эта черноволосая девка задом перед ним вертела ради молдавских надежд!

— Может, и задом, Александр Данилович. Но ваша радость преждевременна, Светлейший, — ледяным тоном осадил его Остерман, аккуратно опуская чашку на блюдце. Звук фарфора сухим щелчком оборвал смех Меншикова. Барон прищурился, и его голос зазвучал прагматично и строго. — Вы изволите видеть здесь лишь бабью склоку и уязвлённое тщеславие фаворита. А я умею читать между строк. Нас должен волновать совсем иной контур.

— Это какой ещё контур, Генрих? — Меншиков мгновенно перестал улыбаться. Его брови грозно сдвинулись к переносице, а в голосе проступила былая волчья хватка. Он подошёл к креслу немца, нависая над ним всей своей массивной фигурой. — Говори прямо, не крути свои вельможные петли.

— Извольте включить трезвый ум, Александр Данилович, — Остерман поднял на него свой бесцветный, пронизывающий взор. — Сейчас она своей красой и умом уже всю долгоруковскую шваль умыла, раскатав фаворита в щепки. И меня беспокоит то, что она ведь этими заумными римскими законами прямо вбивает в неокрепший мозг цесаревича мысль, что союз без одобрения Кабинета и старших в роду — государственное преступление! Она лепит из Петра правителя, который завтра вас за вашу нахрапистость под указ подведёт! Она контур безопасности вокруг вашей дочери Марии рушит, ломая помолвку с цесаревичем! Ежели девка продолжит так высоко летать подле престола — наш уклад разлетится быстрее, чем вы успеете подписать новые депеши.

Меншиков замер, и его лицо мгновенно налилось опасной, багровой кровью. Слова Остермана попали точно в яблочко. Диктатор империи слишком прочно держался за мысль выдать свою Машку за малолетнего Петра, дабы намертво запереть престол за своим кланом. И появление во фрейлинском корпусе Натальи Алексеевны этой пугающе умной, наглой молдавской девицы, которая вертит пажами, учит цесаревича латыни и диктует свои законы престолонаследия, становилось смертельной угрозой.

— Она заставила Ивана рыдать у своих ног после класса, — тихо, со свинцовой отчётливостью добавил Остерман, добивая Светлейшего. — Мои лакеи видели, как гвардеец остался в пустом кабинете один, умываясь слезами поражения. Мария Кантемир обладает дикой, непонятной силой и умом, который превосходит многих мужчин в Коллегиях.

Меншиков до белизны суставов сжал кулаки, его желваки яростно заходили под кожей, а в глазах застыла глухая ярость диктатора, чей капкан пытаются разломать за его спиной.

— Ты прав, Генрих... — сочным волчьим рыком выдавил он, глядя сквозь сизый табачный дым на бушующую за окном метель. — Девка слишком высоко взлетела. Пора укоротить ей крылья, пока она мальчишку-царя под себя не подмяла. Матвей с Константином сегодня как раз на Миллионной смотрины ей устроили, жениха богатого везут ради своих мест в Коллегиях. Пускай выдают. Пускай запирают её в чужом доме, подальше от фрейлинского корпуса. А ежели заартачится — я самолично подпишу указ о её ссылке в дальний монастырь на сухари и воду.

***

В малой парадной зале, надёжно укрытой за толстыми каменными стенами от уличной февральской бури, пахло горьким оружейным маслом, дорогим французским воском и застоявшимся, тяжёлым страхом. На раскидистых лепных потолках медленно догорали вечерние сумерки, окрашивая углы в грязные, серые тона. Тишина стояла такая, что слышно было, как в камине с сухим, зловещим треском лопаются берёзовые поленья.

Пожилой мужчина ходил по комнате медленно, грузно, словно старый хищник. На нём был строгий тёмно-синий кафтан без единого кружева, а пальцы, унизанные старинными перстнями, то и дело судорожно сжимались на кожаном хлысте для конной езды. На его породистом, изрезанном глубокими морщинами лице горели багровые пятна удушливой ярости.

Его сын, Иван Долгоруков, стоял посреди залы, выпрямившись в струну. Парадный зелёный гвардейский кафтан парня был помят, белокурые волосы растрёпанными прядями падали на лоб. Лицо казалось каменной маской. Свои горькие, позорные слёзы он уже полностью отрыдал на холодном паркете учебного класса, когда Рита безжалостно выставила ледяные границы. Внутри восемнадцатилетнего гвардейца больше не осталось места для слабости. Опустошённый, выжженный до самого основания её сокрушительным уроком, он принял для себя одно-единственное решение: он всё равно будет её добиваться. Пускай весь мир сгорит — Мария будет его женой.

Старый князь Алексей Григорьевич резко замер в шаге от сына. Его тяжёлое дыхание со свистом разрезало тишину.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворил, щенок?! — низким, клокочущим басом выдохнул он, и его глаза налились кровью. — Ты зачем вчера поутру к Макарову с прошением о венчании попёрся?! Кто тебе дозволил?!

Иван молчал. Он упрямо смотрел в стену над головой отца, даже не поведя бровью.

— Молчишь?! — взревел Алексей Григорьевич.

Тяжёлая отцовская ладонь с размаху врезалась Ивану в правую скулу. Голова гвардейца резко дёрнулась, из рассечённой кожи брызнула тёмная кровь. Но парень даже не покачнулся. Он лишь медленно вернул голову в прежнее положение, по-прежнему в упор глядя мимо отца. Капля крови поползла по его подбородку, капая на золочёный обшлаг кафтана.

— Мы этот контур вокруг престола по крупицам собирали! — старый князь снова заходил по зале, яростно рассекая воздух хлыстом. — Мы тебя подле цесаревича Петра Алексеевича тенью пустили, чтобы ты его за нашим кланом запер! Помолвку с Натальей Шереметевой Остерман уже почти одобрил, это наша скала в Коллегиях! А Меншиков сейчас своего сына Сашку к Петру намертво притрёт, и тогда нам вообще не пробиться! Меншиковы всё под себя сомнут! А ты... ты всё сжечь вздумал ради молдавской девки?! Ради Машки Кантемир?!

Второй удар пришёлся с левой стороны — тыльной стороной ладони, окованной тяжёлым перстнем. Металл глубоко рассёк Ивану губу. Парень глухо хекнул, во рту разлился солоноватый вкус крови, но он упрямо сцепил зубы. В его глазах разгорался тот самый дикий огонь, который Рита так чаяла в нём усыпить.

— Изволь отвечать, когда отец говорит! — закричал Алексей Григорьевич, хватая сына за шёлковый галстук и с силой дёргая на себя. — Ты её брюхатой сделать успел, раз у горы на весь Петербург про дитя орал?! Отвечай, Ванька! Если ты голову на плахе сложишь, кто за твоим бастардом смотреть будет?!

Тут Ивана сорвало. Вся его напускная выдержка разлетелась в щепки под напором этой грязной несправедливости. Он резко вырвал свой галстук из отцовских пальцев и зло, оглушительно закричал прямо в перекошенное лицо старика, срываясь на бешеный хрип.

— Да плевать мне на ваши Коллегии! Плевать на Остермана, на Меншикова и на всю вашу выгоду! — яростно орал Иван, и его гвардейский голос эхом взрывался под лепным потолком. — Вы меня как вещь придворную двигаете! А Мария — моя! Слышишь, отец?! Моя будет пред Богом и людьми! Пусть всё в преисподнюю катится, я бумагу из Кабинета не заберу! Она моей женой станет, даже если мне за это голову укоротят!

Алексей Григорьевич на секунду опешил от такой наглости, а потом вдруг дико, горько рассмеялся сыну прямо в лицо. В его смехе не было радости — только злая издёвка придворного волка, который узнал чужую тайну раньше.

— Бумагу ты не заберёшь? — сквозь ядовитый смех выдавил старый князь, хватаясь за бок. — Да Машка твоя Кантемир тебя уже переиграла, дурака эдакого! Она твоё прошение сегодня ночью самолично сожгла и аннулировала! Нет никакой бумажки в Кабинете, Ванька! Растворилась в воздухе! Тебя девка вокруг пальца обвела дурака!

Иван замер, его лицо в один миг стало мертвенно-серым. Хлёсткие слова отца ударили страшнее любого кулака, выбивая воздух из груди.

Мария сожгла прошение?.. Сама?

— Не верю... — сорванным, прерывистым шёпотом выдавил он, делая шаг назад. — Она не могла...

— Да чего ей думать! И это мой наследник! — глухо, со скрытой болью выдохнул отец, тряся его за ворот. Алексей Григорьевич с размаху ударил его в лицо в третий раз, уже кулаком, целя точно в переносицу.

Иван покачнулся, его ботфорты скользнули по паркету, и он едва не повалился на столик, но в последний миг удержался. Нос мгновенно зажгло адской болью, лицо заливало кровью, но парень, утираясь обшлагом кафтана, лишь упрямо вскинул голову. Белокурые пряди слиплись, но взгляд оставался непреклонным.

— Хоть до смерти убей, а я от неё не отступлюсь! — исступленно выкрикнул он, снова вырастая перед взбешённым стариком. — Пусть сожгла! Пусть ненавидит! Но она всё равно моей станет! Вы можете запереть меня в подвал, можете в кандалы заковать, но я зубами этот капкан разломаю! Я каждую секунду своей жизни дышу только ей! И Шереметеву вашу я к алтарю не поведу, пускай Остерман сам на ней женится!

Старый князь посмотрел на избитого сына и с тихим ужасом понял, что мальчишка полностью помешался от этой любви. Его спесь превратилась в опасное оружие.

— Ты с ума из-за бабы сошёл, скотина! — задыхаясь от бессильной ярости, старый князь с силой швырнул хлыст на паркет. — О роде надо думать, о государственном благе, о золоте, которое Остерман сулит за шереметьевский контур! Весь клан на тебя одного молится, а ты под юбку бабе залез и слюни пустил, как лакей последний! Вон с моих глаз, щенок! Марш в свои покои. И чтоб до рассвета я тебя в зале не видел. Завтра Кабинет решит, в какую дальнюю крепость тебя услать, дабы дурь из башки выбить.

Иван, упрямо задрав разбитый, окровавленный подбородок, круто развернулся. Взметнув полы мятого зелёного кафтана, он стремительным, яростным шагом покинул залу, с глухим стуком захлопнув за собой тяжёлую дубовую дверь.

Алексей Григорьевич остался один в пустой, погружающейся в темноту комнате. Он тяжело, хрипло дышал, глядя на тлеющие в камине угли, а его породистое лицо кривилось от удушливой тревоги. Старый волк кулуарных интриг понимал: если этот дурак сорвётся с цепи и на глазах у Меншикова снова устроит площадную бурю из-за молдавской ведьмы — всему роду Долгоруковых конец. Девку нужно было убирать с доски немедленно, жестоко и безжалостно.

Князь подошёл к стене и с сухим стуком трижды ударил ладонью по скрытой за шёлковыми обоями панели. Спустя минуту боковая потайная дверь бесшумно приоткрылась и в залу, словно бесплотная серая тень, скользнул преданный, верный слуга — Матвей Тихонов, бессменный управитель тайных, самых грязных и кулуарных дел клана Долгоруковых. Он замер у порога, склонив седую голову и пряча бледное, непроницаемое лицо в полумраке.

— Изволь слушать меня внимательно, Тихонов, — резким шёпотом заговорил Алексей Григорьевич, даже не оборачиваясь к нему. — Ваньку из его покоев не выпускать. К дверям приставь двух верных гвардейцев из наших. Ежели попытается в окно сигануть или тайно депешу на Миллионную отправить, то вязать намертво и запирать в подвал. Голову сниму, если упустишь.

Слуга беззвучно, понимающе кивнул.

— И второе... самое главное, — князь круто развернулся, и его глаза зловеще блеснули в умирающих отсветах камина. — Машке Кантемир... девке этой молдавской... изволь организовать что-то верное. Тихо без лишнего шороха среди лакеев. Подыщи у немецких лекарей или старых бабок убойный травяной отвар, от которого барышни нутро выплёвывают. Передай через её дворовых девок, подсыпь в утренний чай или вечерний сбитень — мне плевать. Сделай так, чтобы она это дитя скинула нынче же ночью. Выжги из неё этот плод до единого клочка, пока Меншиков под указ нас не подвёл. Всё понял?

— Всё исполню в лучшем виде, ваше сиятельство. К рассвету у неё чрево пустым будет, — мёртвым голосом отозвался Тихонов.

Он плавно поклонился и так же бесшумно, словно растворившись в сизом табачном дыму, исчез в темноте потайного перехода. Старый князь Алексей Григорьевич снова повернулся к окну, за которым безумствовала февральская метель.

***

Малые покои государыни были насквозь пропитаны удушливым, кислым запахом уксусных примочек, камфорного спирта и застоявшегося шёлка. Тяжёлые бархатные гардины бордового цвета были наглухо задернуты, полностью отсекая серый свет метели и погружая комнату в зловещий, лихорадочный полумрак. На лакированном столике возле кровати сиротливо дребезжали флаконы с каплями, а у изножья постели валялся расшитый золотом ридикюль, который Екатерина Первая выронила, когда её тело внезапно повело в сторону. Императрица упала беззвучно и страшно, прямо посреди фразы с секретарём, осев на ковёр грузной, неподвижной массой. Водянка окончательно взяла своё.

Лишь минуту спустя, когда осевшую государыню лакеи перенесли на мокрые от её пота простыни, малые покои взорвались паникой. Дворцовые переходы наполнились суетой, испуганным шёпотом и топотом гвардейских сапог. Придворные лекари Блументрост и Рибейро, бледные, задыхающиеся, лихорадочно бежали по коридору, на ходу едва не расплёскивая медицинские растворы из тяжёлых серебряных тазов.

В самой опочивальне Рейнгольд Лёвенвольде метался у изголовья, напрочь позабыв про свой привычный, изящный аристократический лоск. Камергер был по-настоящему напуган. Его ухоженное лицо исказилось от тревоги: он прекрасно понимал, что если государыня скончается сейчас, его огромное влияние при дворе в один миг превратится в пыль. Ему немедленно нужна была Мария Дмитриевна. Ведь совсем недавно, в январские морозы, эта девица какими-то своими странными травами уже вернула Екатерине лёгкость дыхания и буквально вытащила её из удушья.

— Привести сюда Марию Кантемир! Живо! — в глухом исступлении приказал Рейнгольд, хватая за плечо подвернувшегося лакея. — Ведите её из фрейлинского корпуса сию же секунду, пусть готовит свои немецкие отвары!

Комнатный слуга от страха вжал голову в плечи, судорожно лепеча в ответ:

— Ваше сиятельство... Нет княжны в комнатах! Ещё час назад уехала в особняк на Миллионную улицу, младшие братья за ней сани присылали!

Лёвенвольде от этой новости едва не выругался.

«На Миллионную?! К братьям?! Или к Ваньке своему побежала?!» — бешено пронеслось в голове.

Рейнгольд круто развернулся, готовый наплевать на устав, сесть на коня и самолично лететь сквозь метель на Миллионную, чтобы силой привезти черноволосую ведьму назад во дворец. Он уже сделал стремительный шаг к дверям, как вдруг со стороны кровати раздался тяжёлый, прерывистый хрип.

Очнувшаяся на долю секунды в лихорадочном бреду Екатерина судорожно выгнулась на подушках. Её припухшая рука с неожиданной, судорожной силой мёртвой хваткой вцепилась в шёлковый рукав его камзола.

— Не уходи... Рейнгольд... Побудь со мной... — сорванным шёпотом выдавила она, и её пальцы сжались так крепко, что ткань жалобно натянулась, не пуская его ни на шаг.

Камергер замер, тяжело дыша и глядя на угасающую женщину с глухим, бессильным отчаянием.

Глава 2. Куриные мозги

У самого крыльца Зимнего дворца закрытые сани Риты затормозили с глухим, протяжным скрипом полозьев. Она уже занесла ногу над подножкой, поправляя подол парадного платья, а Сербан шёл следом, на ходу затягивая кожаные перчатки. Но разломать капкан младших братьев вместе им было не суждено.

Из морозной круговерти февральского снегопада к карете стремительным шагом подошёл майор гвардии. На его обветренном лице не было и капли придворной мягкости. Он мёртвой хваткой перехватил Сербана за локоть и резко, не терпящим возражений тоном отчеканил:

— Поручик Кантемир! Извольте немедля явиться в расположение Преображенского полка. Поступил приказ срочно усилить патрули на набережной из-за визита голштинских послов. Ваша полурота заступает на караул у Невы. Никаких отлучек! Марш за мной!

Сербан лишь успел бросить на Риту один короткий, взволнованный взгляд, но полковой устав был непреклонен. Брат круто развернулся и исчез в снежной пене вслед за офицером. Рита осталась совершенно одна. Внутри неё на долю секунды шевельнулся холодный комок паники — остаться без защитного щита Сербана перед разборками на Миллионной было опасно. Но она тут же сделала глубокий вдох, силой унимая частый стук сердца.

«Ничего, — упрямо приказала она себе, усаживаясь обратно в сани. — У меня есть своя голова на плечах, и этот раунд я проведу сама».

Когда сани наконец докатили до родовой усадьбы и Рита вошла в зальную комнату, её встретил полумрак и торжествующие, напыщенные мины младших братьев. Матвей и Константин сидели за накрытым столом, буквально сияя от собственной внезапной значимости.

Но всё её внимание приковал к себе незнакомый гость. Из глубокого кресла у камина, плавно оправляя роскошный, тёмный кафтан старинного покроя, медленно поднялся грузный мужчина лет пятидесяти пяти или немногим старше. У него было тяжёлое лицо, густые, седеющие брови и цепкий, пронизывающий взгляд человека, привыкшего к полному, беспрекословному подчинению. От него веяло глухой, допетровской Русью и деспотичной властью.

Рита сделала плавный, безупречный фрейлинский реверанс и заговорила ровно и хлёстко, решив с ходу обозначить свои границы:

— Рада приветствовать вас в нашем доме. Не чаяла увидеть столь знатного гостя на Миллионной в такой метельный день.

Мужчина на её приветствие лишь благосклонно, едва заметно кивнул и тут же, демонстративно потеряв к ней интерес, повернулся к младшим братьям. Он проигнорировал её речь, словно перед ним звенела пустая каминная заслонка, и упрямо уставился прямо на сияющего Матвея Кантемира.

— Ну что, Матвей Дмитриевич, — раскатистым басом произнёс гость, пренебрежительно оглаживая короткую бороду. — Извольте познакомиться, князь Иван Фёдорович Ромодановский, генерал-губернатор Москвы. Вижу, девка у вас в Петербурге знатно версальских манер нахваталась, голосок звонкий имеет.

Рита внутренне нахмурилась. Фамилия Ромодановского была ей абсолютно незнакома, из будущего она не помнила такой исторической детали в контексте Марии Кантемир. Но суровый тон мужчины не оставлял сомнений в его опасности. Князь тем временем продолжал, полностью вычёркивая её из разговора.

— Да только в Москве у меня в теремах бабы без хозяйского дозволения рта не разевают. Нам лишний ум без надобности. Книги её латинские из Салона мы в печь пустим в первый же день. Мне нужна покорная жена, чтобы род Ромодановских вела да усадьбу в порядке держала. Ежели по рукам ударим и Сенат одобрит, то забираю её в Москву со всеми пожитками в конце недели. Что скажешь, наследник?

Матвей Кантемир от такого пренебрежения к сестре лишь довольно, сладко прищурился, потирая руки. Он и Константин спали и видели, как бы сплавить эту несносную, пугающе умную Машку подальше из столицы, чтобы полностью приватизировать особняк и забрать себе все деньги покойного отца.

Внутри у Риты от такого грязного мужского высокомерия всё мгновенно закипело. Она поняла, что Ромодановский обращается с ней как с вещью, как с порченым товаром. Оставлять это так было нельзя. Рита решительно сделала два шага вперёд, вклиниваясь прямо между братьями и князем. Её глаза потемнели от ярости, а на губах застыла ядовитая ухмылка журналиста, готового уничтожить собеседника. Она заставит этого старого московского волка слушать её, чего бы ей это ни стоило.

Рита сделала ещё один шаг вперёд, плавно вклиниваясь в пространство между креслом князя и столом, за которым замерли её младшие братья. Матвей недовольно дёрнул плечом, попытался было осадить её взглядом, но Рита даже не повернулась в его сторону. Вся её репортёрская выдержка, весь хладнокровный цинизм человека из будущего сейчас были сжаты в одно точное стремление.

— Вы изволили баять о покорности, князь Иван Фёдорович, — ровно, без капли девичьего испуга или бального пафоса начала она, заставляя Ромодановского снова скосить на неё свой тяжёлый, пронизывающий взор. — И о том, что заберёте меня в свои московские терема уже в конце недели. Расчёт завидный. Да только изволили ли вы, вельможный государь, заглянуть в утренние кулуарные ведомости Кабинета, прежде чем бить по рукам с Матвеем?

— Машка, замолчи немедля! — сиплым, испуганным шёпотом выдавил Константин, наполовину приподнимаясь со стула. — Не твоего ума дело...

— Помолчи, Костя, — резко, даже не оборачиваясь, оборвала его Рита и снова приковала взгляд к застывшему лицу Ромодановского. — Так вот, князь. Вчера у загородной горы фаворит империи Иван Долгоруков во весь голос, при свидетелях объявил, что я стану его женой. А нынче на рассвете его официальное прошение о нашем браке уже легло на личный стол государыни Екатерины Алексеевны. Бумага в Кабинете. Вы чаете умыть Долгоруковых, тайно перехватив девицу у них под носом? Ванька нахрапистый, мстительный мальчишка, который ходит под цесаревичем. Как только вы увезёте меня, Долгоруковы объявят вашему роду кровную войну прямо здесь, в Петербурге.

Ромодановский медленно опустил ладонь, которой только что оглаживал седеющую бороду. В его цепких глазах проступила мрачная сосредоточенность. Он не испугался, нет. Московского губернатора трудно было напугать гвардейскими пажами, но его прагматичный ум мгновенно принялся взвешивать эти сухие, опасные факты.

— Ты мне зубы не заговаривай, княжна, — сочным басом отозвался он, наваливаясь широкой грудью на подлокотник кресла. — Долгоруковы нынче в силе, то всем ведомо. Да только бумага в Кабинете, это ещё не указ царицы.

— Не указ, — легко согласилась Рита, и на её губах расцвела сытая, ядовитая ухмылка. — Но Остерман и Меншиков эту бумагу уже видели. Ищейки Тайной канцелярии прямо сейчас роют носом землю во фрейлинском корпусе. Извольте включить трезвый расчёт, Иван Фёдорович. Я — бывшая фаворитка Петра Великого. За каждым моим шагом смотрят в подзорную трубу. Едва вы свяжете себя со мной и заберёте в Москву без высочайшего соизволения, Меншиков и Кабинет мгновенно сочтут это заговором старой московской знати против их личной власти. Вас обвинят в измене престолу прежде, чем ваши сани доедут до Твери.

Матвей Кантемир от этих слов побледнел как полотно, его пальцы судорожно вцепились в край стола. Он судорожно перевёл взгляд на Ромодановского, силясь что-то соврать, но князь его даже не слушал. Старый московский волк сидел неподвижно, и в его голове хладнокровно щёлкали невидимые счёты.

— Вы привезёте в свои терема не покорную хозяйку, — добила его Рита, ударяя по его безопасности. — Вы привезёте туда политическую чуму, которая изолирует ваш род от Коллегий. Ваши московские усадьбы наполнятся петербургскими шпионами, Тайная канцелярия будет вскрывать ваши личные письма и допрашивать ваших лакеев под предлогом присмотра за мной. Стоит ли одна баба Кантемир того, чтобы ваши собственные дети и родные завтра поплатились чинами, а то и головами на плахе ради мести взбешённого Долгорукова и подозрительности Меншикова? Извольте хорошенько подумать, князь, прежде чем подписывать этот приговор собственному роду.

В зальной комнате особняка воцарилась звенящая, мертвая тишина. Слышно было только, как за окнами упрямо беснуется февральская метель.

Ромодановский сочно хмыкнул, но с места не сдвинулся. Он лишь сильнее откинулся на спинку кресла, и на его суровом, изрезанном морщинами лице проступила брезгливая, упрямая гордыня старого вельможи, которого не так-то просто напугать петербургскими шпионами.

— Ишь, как поёт, — пренебрежительно выплюнул князь, даже не глядя на Риту, а обращаясь исключительно к замершему Матвею. — Ищейки Меншикова, говоришь? Измена престолу? Да мы в Москве этих ищеек в глаза не видали и видеть не чаем. Пусть Александр Данилович у себя на Васильевском острове зубами скрипит. Москва далеко, у меня там каждый пристав и каждый стрелец свой человек. А Ванька Долгоруков... — Ромодановский брезгливо дёрнул углом губы. — Мальчишка гвардейский поорёт у горы, да и заткнётся, как только отец его, Алексей Григорьевич, ему шкуру хлыстом спустит. Не указ он мне. Прошение его государыне бумага пустая, Кабинет её под сукно спрячет. Всё сие решаемо, Матвей Дмитриевич. Не девкам меня подковёрным страхом потчевать. Жену я себе вывезу, а порядок в теремах наведу железный.

Матвей Кантемир от этих слов облегчённо выдохнул и немедля потянулся к кувшину с вином, решив поскорее залить утренний испуг и ударить по рукам.

Рита поняла, что этот старый московский волк упрям как скала и политические риски готов переварить ради своей вельможной гордости. Настало время выложить на стол самый последний, брутальный и неотразимый козырь, который ломал всю биологическую суть его приезда на Миллионную. Ей пришлось наступить на гордость и ударить по фактам, которые знала вся имперская медицина.

Рита сделала ещё полшага вперёд, нависая над его креслом, и её голос опустился до опасного, звенящего шёпота:

— Решаемо, говорите, князь Иван Фёдорович? Прекрасно. Да только извольте тогда ответить, зачем вам в Москве железный порядок, ежели наводить его будет пустоцвет?

Ромодановский резко замер, и его седеющие брови грозно сошлись к переносице.

— Ты о чём баешь, девка? — рявкнул он, впервые в упор уставившись на неё своими цепкими глазами.

— О главном, князь, — хладнокровно, без единого намёка на стыд или пафос отрезала Рита. — Вы сами объявили моим братьям, что берёте жену, дабы род Ромодановских вела. Вам нужны законные, здоровые наследники мужского пола, чтобы ваши миллионы и усадьбы после вашей кончины Меншиков не отписал в казну. Но извольте вспомнить историю, которую доподлинно знает весь этот двор. Пять лет назад я уже носила плод от покойного императора Петра Великого. Тот ребёнок погиб во чреве, а немецкие лекари Блументрост и Рибейро прямо объявили отцу, что моё чрево после тех лютых родов выжжено дотла и навеки осталось бесплодным.

В зальной комнате особняка воцарилась такая мертвенная тишина, что слышно было, как за стенами шуршит летящий снег. Матвей от неожиданности выронил серебряный кубок, и рубиновое вино с тихим плеском потекло по скатерти, но никто даже не шелохнулся.

— Мои младшие братья продают вам Марию Кантемир, прекрасно зная, что я никогда более не смогу родить ни единого младенца, — чеканя каждое слово, добила его Рита. — Они подсовывают вам пустоцвет, дабы выкупить свои долги в Коллегиях за ваш счёт. Посмотрите на Матвея, князь. Он ведь до судорог боится, что вы сейчас уйдёте. Вы готовы взять в дом бесплодную женщину, на которой великий род Ромодановских окончательно и бесповоротно угаснет?

Князь медленно поднялся со своего кресла, и его грузная фигура в тёмном кафтане старинного покроя показалась Рите огромной грозовой тучей. На его тяжёлом, породистом лице выступили багровые пятна обжигающей ярости. Он перевёл взгляд с Риты на побелевшего как полотно Матвея, и в его глазах разгорелся такой бешеный огонь уязвлённого тщеславия, что младший брат невольно вжал голову в плечи, сползая со стула. Сделка на Миллионной вот-вот могла разлететься в щепки.

Ромодановский тяжело, со свистом выдохнул сквозь зубы, и его огромные кулаки сжались так, что старинные перстни жалобно звякнули один о другой. Желваки яростно заходили под кожей, но старый московский волк силой заставил себя удержать вельможную маску. Раздавить Матвея прямо здесь, при девке, ему не позволила гордость. Он круто развернулся к притихшим братьям, и его глухой, раскатистый бас загремел под лепным потолком залы, словно пушечный залп.

— Ну что, наследник... — с ядовитой ухмылкой процедил князь, и от его леденящего тона Константин судорожно сглотнул. — Изволили, значит, Ромодановскому пустоцвет подсунуть? Чаяли свои петербургские долги за мой счёт закрыть, пока я в Москве терема к свадьбе готовлю? Думали, старый князь обмана не приметит?!

— Князь Иван Фёдорович, помилуйте... — заикаясь, забормотал Матвей, судорожно пытаясь поймать его за обшлаг кафтана. — Врут всё бабы! Лекари немецкие тогда...

— Замолчи! — рыком оборвал его Ромодановский, так что кувшин с вином на столе снова зловеще звякнул. Он брезгливо оттолкнул руку Матвея и перевёл свой цепкий, пронизывающий взор на Риту. В его глазах плясала дикая, раскалённая ярость мужчины, чей прагматичный расчёт только что цинично вывернули наизнанку. — Ты мне зубы не заговаривай, княжна. Я твоим бабьим речам на слово верить не стану. Нынче же поутру я самолично призову лучших лекарей из Медицинской канцелярии. Пусть Блументрост или Рибейро твоё чрево до единой жилки проверят и мне свидетельство на стол положат. Ежели нагло наврала, дабы от московского замужества спастись, то из-под земли достану и силой к алтарю притащу! А коли правда...

Князь круто повернулся к притихшим братьям, и его лицо налилось опасной, багровой кровью.

— Коли правда вы мне порченый товар сосватать решили, я устрою так, что Сенат у вас этот особняк на Миллионной до рассвета отпишет за долги, а вас самих в солдаты разжалуют! Ждите лекарей, Кантемиры.

Он рванул с кресла свою тяжёлую медвежью шубу, круто развернулся и стремительным, яростным шагом покинул зальную комнату, с оглушительным, пушечным грохотом захлопнув за собой дубовую дверь. В особняке воцарилась гробовая тишина. Рита осталась стоять у камина, удерживая ровную фрейлинскую осанку, но в голове она уже лихорадочно перестраивала шахматную доску: старый москвич разозлился знатно, и до приезда лекарей у неё оставалось совсем мало времени, чтобы разломать этот новый, врачебный капкан.

Рита медленно повернулась к столу, чувствуя, как внутри всё дрожит от злости, но внешне оставаясь леденяще-спокойной. Хватит. Пора было ставить этих двоих на место.

Младшие братья выглядели жалко. Матвей, бледный как полотно, бессиильно сполз по спинке стула, тупо глядя на растекающееся по скатерти рубиновое вино. Константин судорожно сжимал пальцами кружевной манжет, и его челюсть предательски подрагивала.

Рита подошла к столу вплотную, глядя на них сверху вниз с иронией.

— Ну что, умники? — тихо спросила она, заставив Матвея вздрогнуть. — Устроили смотрины? Продали сестру по-быстрому? Вы хоть своими куриными мозгами на секунду подумали, во что нас всех сейчас втянули из-за своей глупости?

— Машка... Да как ты смеешь?! — попытался было огрызнуться Матвей, силясь вернуть маску главы рода, но его голос сорвался на жалкий, испуганный хрип. — Мы долги отца закрыть чаяли! О роде пеклись!

— О шкурах своих вы пеклись, — резко оборвала его Рита. — Вы подсунули московскому генерал-губернатору обман, утаив от него то, о чём весь двор шёпотом бает. Вы ослепли от жадности, раз решили, что Ромодановский, это провинциальный купец, которого можно вокруг пальца обвести!

Она с силой упёрлась ладонями в край стола, заставляя Константина испуганно отшатнуться. Тот бросил на старшего брата боязливый взгляд и попытался заговорить, но Рита его перебила:

— Включите наконец разум! Старый князь завтра призовёт Блументроста. Если лекари официально подтвердят моё бесплодие после тех тяжёлых родов, Ромодановский этого позора не спустит. Он не просто Сенат на вас натравит. Он объявит Меншикову, что вы подсунули ему порченый товар, дабы выудить из него московское золото. Светлейший за такую наглую аферу подпишет указ о вашем разжаловании в солдаты быстрее, чем вы успеете допить это вино! Вас в кандалах в Сибирь ушлют за оскорбление чести генерал-губернатора! Из-за вашей дури мы все на плаху пойдём!

Константин окончательно сжался в комок, а на лбу Матвея выступил крупный пот. Рита видела, что её слова попали точно в цель, выставив братьев круглыми идиотами. Да, реальных кулуарных рычагов и Тайной канцелярии за её спиной не было, Сербан на заставе, и защитить себя силой она сейчас не могла. Но её ум и знание их собственных страхов работали лучше любого оружия.

— Ежели вы ещё хоть раз попытаетесь сотворить что-то за моей спиной, — леденящим шёпотом подвела она итог, в упор глядя на побледневшего Матвея, — я сама доеду до Остермана и вывалю ему все ваши долговые расписки. Пусть вице-канцлер разбирается, чьи сани первыми в Тобольск поедут. Извольте сидеть тихо и не сметь более соваться в мои дела.

Братья сидели неподвижно, полностью подавленные её напором. Матвей лишь послушно, едва заметно закивал, а Рита круто развернулась и стремительным шагом покинула залу.