Пленники нот и красок

Глава 1. Война в деревянной раме

В каждом городке, даже самом крохотном, есть место, овеянное ореолом страшной тайны, где дети собираются вместе и устраивают себе испытания на смелость. Что помогает им преодолевать страх? Для кого-то это иной страх, более весомый – насмешек сверстников, потери их уважения. Для меня это была простая мысль: «Если не сделаю это немедленно, то не сделаю уже никогда».

Казалось бы, зачем вспоминать об этом сейчас? Но из-за всех тех случаев чувство совершения чего-то опасного, недозволенного теперь казалось столь знакомым. Ветра не было, но меня пробрала дрожь. В кончиках пальцев поселился холод.

Было тихо, как всегда на улицах, подобных этой, в ночные часы. По вечерам, возвращаясь домой с работы, я всегда шла через нее – пусть немного дальше, зато безопаснее. Район, в котором мне приходилось снимать комнату, был другим: не из самых неблагополучных, но и там с заходом солнца было легко нарваться на неприятности. Улицы были уже, грязнее и чаще петляли, обходы стражи – реже, а фонарей и вовсе почти не было. То ли дело здесь – просторно, светло, почти чисто. На ровной мостовой выделялся рисунок – цветными мелками, детской рукой; это был сюжет знакомой сказки – женщина в просторном платье, кормящая яблоками крылатого коня. На минуту возникло странное чувство – я ждала, чтобы кто-нибудь появится и вынудил меня уйти. Стража. Подвыпившая компания. Припозднившиеся возлюбленные. Кто угодно.

Зрела уверенность, что заходить дальше не стоит. Чем ближе к центру города – тем богаче дома, но мне будет довольно и любого из этих. Хозяева явно не бедствовали – это успокаивало совесть; с другой стороны, и охраны не должно быть много.

Во многих дворах здесь держали псов, и на ночь освобождали от привязи. Поэтому я выбирала из тех, где собак было не видать, либо они дремали. Выбирала наугад, считалочкой. Нелепо – но песенка возвращала чувство защищенности, и казалось, будто то, что я собиралась сделать – и впрямь всего лишь детская шалость, игра. Прежде я не пыталась воровать вот так, даже кошельки не срезала. Налетевший ветер принес запах жаркого и лунных цветов. Страх ушел, стало почти весело.

Узорчатую ограду и двор я преодолела так быстро, как могла. Пес выскочил из-за угла и кинулся ко мне, но не успел схватить – я взобралась на навес над парадным входом. Все произошло так быстро, и пришлось действовать, не раздумывая – но там, наверху, меня догнал страх. От громкого, злого лая сердце ушло в пятки. Окно второго этажа было открыто, но вместо того, чтобы проникнуть в комнату, я застыла на месте. Теперь я уже не желала, но боялась случайных глаз. Казалось, вот-вот выскочит сторож, или разгневанный хозяин выглянет прямо из окна, и я столкнусь с ним лицом к лицу; или вернется патруль стражи, или… Хотелось спрыгнуть и бежать прочь, пока лай не затихнет, но откуда-то донесся скрип несмазанных петель, и это привело меня в чувство – стряхнув оцепенение, я забралась внутрь.

Пока глаза привыкали к темноте, я успела немного успокоиться. К счастью, комната оказалась проходной, а не чьей-то спальней. Убранство было странным, алогичным, будто я сама спала и мне это только снилось. На стенах висели картины, но были и глубокие ниши; в одной из них, словно по заказу, стояла раскрытая шкатулка с драгоценностями. Они выглядели настолько дорого, что становилось страшно. Едва ли я смогу продать их, не привлекая внимания. Пожалуй, хватило бы чего-то не столь ценного.

В другой нише – свежие фрукты, матовая бутыль и полный бокал темной жидкости. В животе заурчало, я потянулась за сочным яблоком, будучи уверенной, что уж его-то пропажу никто не заметит, и… пальцы наткнулись на поверхность холста.

Теперь все стало на свои места: на стенах висели картины, дорогие, создающие иллюзию пространства за рамой. Не было никаких фруктов – только искусно положенная краска… А ведь совсем как настоящие. Жаль.

Стараясь ступать бесшумно, я последовала дальше. Распахнула воротник рубашки. Лето перевалило за середину, и по ночам душно, до чего же душно!..

В комнате три дверных проема. За первым виднелся заворачивающий коридор, за другим –проходная комната, за третьим - небольшое помещение, похожее на рабочий кабинет. Будет проще начать именно с него.

Стол со множеством ящичков и диван, повернутые ко входу, массивная люстра, закрытое окно с дырой в стекле. Комната носила следы заброшенности. Краска на одной из стен облупилась. На столе и по полу разбросаны исписанные листы бумаги, словно хозяин в спешке покинул кабинет, и некому было прийти и навести порядок.

Эта заброшенность манила, заставляя переступить порог, буквально толкая внутрь.

…Звуки словно отрезало. Теперь я могла оглядеться. В левой стене белел камин; он был полон пепла, который так никто и не выгреб. Угол затянут старой паутиной. Среди вороха разбросанных бумаг, на которые я старалась не наступать, валялась разбитая статуэтка. Запущенный, пыльный уголок посреди жилого дома… было в этом что-то гнетущее. А ведь когда-то, кажется, здесь было довольно уютно. Что изменилось с тех пор? Может, все дело в недостатке слуг?..

Стараясь действовать осторожно, я просеяла пепел меж пальцев. Ничего. Ящики стола также оказались пусты. В урне возле стола белел единственный скомканный лист. Подчиняясь смутному порыву, я достала его и расправила. Записка. «Я вернусь. До скорой встречи». Торопливый, размашистый почерк. Кто бы не написал это, очевидно, с того момента прошло много времени, и этот человек так и не вернулся. Я огляделась еще раз: казалось, все покинули это место давным-давно. Адресат записки и ее составитель… могли ли они встретиться где-то еще? Что за неуместные, бестолковые мысли.

Порыв холодного воздуха ворвался через дыру в окне, и не было двери, чтобы прикрыть её и остановить сквозняк. Странно. Обычно такие покинутые комнаты как раз и прячутся за закрытыми дверьми. И ведь помещение не было проходным. Обустраивая его, кто-то намеривался работать за столом и отдыхать на диване. Эта комната должна была стать чьим-то убежищем, но не обещала ни надёжности, ни уединения, а, напротив, рождала чувство уязвимости и тревоги.

Что-то двинулось за окном. Я испуганно перевела взгляд туда… и застыла на месте.

Там, снаружи, насколько хватало глаз, простирался заросший сад, и внизу…

Внизу, под окнами, кипело беззвучное сражение.

Это казалось невозможным, и все же луна освещала людей, кидающихся друг на друга. Кто-то был вооружен копьями, мечами и шпагами; у иных были только палки и камни. Тут и там валялись окровавленные тела. На моих глазах широкоплечему мужчине, облаченному в полный доспех, отрубили голову.

Мне удалось подавить вскрик и тошноту. Только ноги приросли к полу да взгляд метался, выхватывая то одно, то другое. Угол, стену, урну, бумаги… Убывающую луну за окном – я точно помнила, что она была полной, когда я шла сюда. Сад в осенних тонах, наполовину облетевший, осеннюю слякоть, горы вдали… непрокрашенный кусочек холста в дальнем углу помещения.

Я отпрянула и кинулась прочь. Как давно я оказалась внутри картины? Почему не заметила этого?!

Неожиданно полкомнаты озарилось теплым светом: то в пепле камина показались язычки пламени. Картина оживала… Несколько шагов, оставшихся до порога, я преодолела в ужасе, в ожидании неизвестной опасности.

И стоило мне только переступить его, как пол ушел из под ног; что-то дернуло сзади. Кто-то крепко держал меня, кто-то, до сих пор подстерегавший снаружи; я почувствовала нажатие на затылок. Боли не было, но мир вдруг закружился и провалился во тьму...

***

Ньюрн известен как государство, богатое месторождениями золота и драгоценных камней. Мне приходилось видеть их монеты: с широкой кромкой, с вкраплениями драгоценных камней. Проглотив такую монету, подданный Нюьрна мог превратиться в зверя, изображенное на обратной стороне – они еще называют ее оборотной. Чем выше номинал монеты, тем сильнее выходит зверь… Этих людей боялись, перед их силой трепетали. За последнее время империя несколько сдала позиции, но все еще оставалась могучей державой.

Дерем и Рария славятся своими ремесленниками, чьи трудолюбие и вовлеченность в процесс не знают равных. Достигнув высочайшего уровня мастерства, погрузившись в него, научившись выполнять все необходимые действия даже с закрытыми глазами и закрывшись от мира, их мастера превращаются в артефакты – уникальные предметы, наделенные особыми свойствами. Так, тот, кто лепил и расписывал горшки, мог стать маленькой печкой. Стоило только положить в нее глину и немного краски, чуть подождать – и можно забирать готовое изделие. Подобная печь за день может изготовить куда больше, чем оставаясь человеком – но, в отличие от человека, не была способна на что-либо еще.

Так было всегда. История, культура, территориальные особенности той или иной страны – со временем все это образует причудливую силу со своими законами, непонятными чужакам. И наша страна не была исключением.

...Я смотрел, как незнакомка погружается в картину, и выжидал.

Это не было грубым нарушением должностных обязанностей. В мои обязанности входило охранять и обслуживать картины, анализировать и составлять отчеты. По поводу тех, кто становился полноценным участником действия, указаний не было. Впрочем, даже если бы они и были – в этот раз я нарушил бы их, потому что есть вещи важнее дотошного следования инструкциям.

Во время ночных смен я предпочитал зажигать свет так, чтобы его не было видно с улицы. И сейчас, услышав знакомый лай, потушил его. В полутьме, в желтых отсветах уличных фонарей, смешанных с холодным светом луны, было нечто будоражащее... Я стоял в глубокой тени, и девушка меня не заметила. Очевидно, воровка – кому еще придет в голову скрытно пробираться в чужой дом посреди ночи?

Она рассматривала картины – я наблюдал за ее реакцией.

«История жадности» поступила несколько дней назад, и это был один из редких случаев, когда возможности картины уже были известны. Полотна-обманки, подобные этому, пользовались спросом среди ценителей и нередко становились ловушкой для воров, накрепко захватывая протянутую за добычей руку – не достать. Этран потребовал найти способ извлечь конечность, не повреждая, и посулил щедрую премию.

Нашёл дурака.

Я думал, что воровка попадет под власть живописного полотна, но она полюбовалась и прошла мимо. Один из натюрмортов – неудавшаяся попытка создать хранилище вечно свежих фруктов – и то приглянулся ей больше.

Я затаил дыхание, когда она приблизилась к картине, представлявшей для меня личный интерес.

Узкая и высокая, та висела в широкой раме, словно бы образующей дверной проем – такова была задумка художника. На холсте была изображена комната. Не вся, а та часть, что и должна быть видна снаружи у входа… И если днем еще можно было разобрать, что перед вами – всего лишь живописное полотно, но ночью, при слабом освещении, иллюзия становилась абсолютной.

Ни имени художника, ни названия картины я не знал – когда только вышел на работу, она уже висела здесь. За все время я так и не смог разгадать ее смысл, но с того момента, как впервые оказался здесь, меня влекло к ней – с той же неумолимой силой, как, должно быть, влекло воров к «Истории жадности». Это было необъяснимое, почти болезненное притяжение. Рассмотреть еще немного, продвинуться чуть дальше… Об этом я тоже не докладывал. Это было личным. Кому как, а во мне власть картин, песен и прочего порождает ощущение собственной беспомощности. Не понимаю людей, которые жаждут вновь и вновь ощутить эту власть над собой.

Сперва я хотел даже отказаться от работы здесь, но передумал. Ощущение уязвимости перед куском холста задевало, редкое полотно могло произвести на меня подобное впечатление. Прежде я думал, что перерос это давным-давно, и теперь чувствовал необходимость разобраться, в чем дело, чтобы не оставлять подобных загадок за спиной.

В свободное время я наблюдал за этой картиной и ставил над ней множество опытов, но так и не приблизился к разгадке.

…Здесь, в Лираме, сила искусства материальна, и именно она стоит во главе всего. Не ремесло, как в Дереме и Рарии. А настоящее искусство многогранно, и это делает его непредсказуемым. Его стремятся приспособить под практические нужды, но удается это далеко не всегда. Кто-то высекает из камня воинов, оживающих при наступлении неприятеля, а кто-то песней способен только заставить осенние листья танцевать над головой. Кто-то лепит из обыкновенной глины тончайшие колонны, вопреки всем расчетам способные выдерживать огромный вес; а кто-то способен только сделать статую, шлепающую по заднице проходящих мимо. Единственные границы – в восприятии художника. Чего только не создают: от нарисованных семян, из которых вырастают настоящие овощи, до фигурки мыши на дверном кольце, кусающей незваных гостей за палец. Существуют как редкие или даже уникальные таланты, так и взаимозаменяемые, часто встречающиеся, похожие друг на друга. В то же время способности каждого не являются чем-то фиксированным, определенным раз и навсегда… Один из хрестоматийных примеров, что у всех на слуху – «Корзина, полная яблок». Еще одна попытка создать хранилище фруктов, намного успешнее той, что висит здесь, вот только… Первое яблоко, нарисованное художником, удалось извлечь, и оно действительно было вполне съедобным. Второе, самое сочное на вид, оказалось отравленным. Третье едва не откусило палец тому, кто пытался его достать. Четвертое сгнило со временем прямо внутри полотна, и с тех пор оно источает характерную вонь. Пятое яблоко так и осталось плоской картинкой… Или взять историю про художника, запечатлевшего графиню с красивой брошью на платье. Брошь исчезла, став частью портрета – и художника обвинили в краже. Спустя несколько поколений украшение, однако, удалось извлечь, но рисунок после этого изменился – наряд графини распахнулся, не скрепленный больше ничем… С картинами никогда не знаешь, чего ждать. Можно до бесконечности искать закономерности, но в каждом правиле найдутся лазейки; можно составлять классификации – но всегда останется что-то неучтенное; а биография создателей порой идет настолько вразрез с их творчеством, что вызывает оторопь. Кто-то однажды сказал, будто в мире искусства царит беззаконье; я готов был подписаться под этими словами. Слишком много размытых границ, неточных определений, неисследованных территорий. Потому-то Этран, мой наниматель, и надеялся обнаружить их скрытые свойства – в его коллекции были полотна, принадлежавшие кисти великих мастеров, но были и другие, и я не всегда мог понять, что в них вызвало его интерес. Раз в месяц человек Этрана привозил новые картины, а я передавал те, которые удалось расшифровать. Насколько я знал, после этого Этран перепродавал их, обычно в частные руки. Это тоже было закономерностью: самые ценные экспонаты, имеющие практическую ценность, скрыты от посторонних глаз. Для общественных музеев оставляют менее значимые, чьи особенности не находят важного применения. Но и они, в конечном счете, приносят пользу: образованность широких слоев населения способствует выявлению и восхождению новых одаренных.

«Корзина» была всего лишь небольшим натюрмортом, в то время как полотно, заинтересовавшее меня, являло собой комнату в натуральную величину… На первый взгляд, оно не несло какого-то особого смысла. Кто-то покинул изображенное помещение в спешке. Покинул давно. Возможно, он искал что-то, а может, раскидал бумаги в приступе злости. А может, это были родственники или воры… Название могло бы прояснить ситуацию, но и его я не знал. Рама окна не была повреждена, но казалась зияющей дырой. Что-то в освещении, в характере мазков вызывало чувство надломленности, болезненной тревоги. В изображении чувствовалась какая-то заноза, скрытая боль за пределами видимой части.

Как потом оказалось, я мог проникнуть внутрь картины, но не во всякий день и лишь одной ногой. Неважно, правой, левой ли. После этого удавалось двигаться лишь назад. Всякий раз, оказавшись наполовину в картине, я боялся застрять вот так – но до сих пор обходилось. Я хорошо запомнил границу, дальше которой не смог пройти, и, как бы ни ухищрялся, не смог продвинулся больше ни на полшага вперед.

Осторожные расспросы показали, что у моего сменщика картина никаких особых чувств не вызывала. А подставленная ему же подножка – что холст был для него сплошной непреодолимой преградой. Приводить посторонних, не согласовав с Этраном, было нельзя, а потому видеть реакцию между картиной и другими людьми мне до сегодняшнего дня не приходилось.

Вот почему сейчас я наблюдал за воровкой с жадным вниманием, запоминая последовательность ее действий. Так странно было смотреть на знакомый проем и видеть, как внутри движется живая человеческая фигура, то частично пропадая из поля зрения, то появляясь вновь… Мне никогда не удавалось рассмотреть всего, что теперь рассмотрела она. Что за лист вытащила из мусорки? Что разглядывает в окне? И главный вопрос: что послужило пропуском? Что в ней такого, чего во мне нет?

Я не смог бы воспрепятствовать ей, вздумай девушка нарушить устоявшийся в картине порядок или даже сжечь ее изнутри. Эта мысль мне не понравилась, но пришла с запозданием, когда уже ничего нельзя было сделать.

Однако ничто не мешало оглушить воровку на выходе – по крайней мере, нам было, о чем поговорить. Стоило ей вернуться, как я вышел из тени за ее спиной – она даже не заметила моего появления. Остальное было делом техники.

Вблизи девушка оказалась довольно миленькой. Младше, чем показалось вначале – лет семнадцать или вроде того.Невысокая, с тоненькой фигуркой. Мягкая линия щек, острый подбородок. Пушистые волосы цвета молодой сосновой коры, собранные в хвост. Одежда неброская, добротная, но поношенная. Ни дать ни взять домашняя девочка из небогатой, но честной семьи. На пальцах, которыми она ворошила пепел в камине, остался след серой краски.

Как бы там ни было, оставлять ее здесь было нельзя – скоро придет мой сменщик, отвечать на скользкие вопросы ни к чему. Провести допрос у себя будет проще и спокойнее.

Прежде, чем уйти с ней, я попытался проникнуть в картину снова – с тем же результатом, что и всегда.

Спустя полчаса, когда начало светать, воровка пришла в сознание. Связывать ее я не стал – незачем, просто сидел за столом напротив и разделывал рыбу. Не большой любитель готовить самостоятельно, но пристойное филе в этом городишке стряпают аж через два квартала отсюда, в то время как свежепойманную тушку можно купить на соседней улице.

Рука девушки метнулась к голенищу, но там было пусто. А вот это уже интересно. Потому что там было пусто, и когда я обыскивал ее.

– Кто вы? – нервно сглотнула воровка. Глаза у нее оказались зеленые, зрачки расширены, а голос именно такой, как и представлялось: в меру приятный, но – ничего особенного.

– Вопросы здесь задаю я. Кто ты и что забыла в моем доме? – это был не мой дом, но неважно.

Она вспыхнула.

– Вы ведь… знаете ответ. Почему не сдали меня страже? Или вы и есть… - она замолчала и принялась затравленно озираться. Похоже, нервозности ей добавляло и пребывание в чужой – моей – постели. Поверх одеяла, конечно. А что? Не на пол же было ее сгружать, в самом деле.

– Правдиво отвечай на мои вопросы, и, возможно, случившееся останется между нами. Итак?!

Я ненавязчиво поигрывал окровавленным ножом. Поймал ее взгляд, но она тут же отвела его.

– Я собиралась украсть что-нибудь. В городе несколько месяцев. Работаю прачкой.

– Что именно украсть?

– У меня не было четкой цели.

– Место выбрала по наводке?

– Нет.

– Сообщники?

– Я одна.

– Зовут тебя как?

– Анька.

– Это сокращение?

– Виаранна.

– Громоздко.

– Знаю.

… Она отвечала быстро, без запинок. Я старался быстро чередовать вопросы, чтобы сбить, не дать времени для продуманной лжи. А после возвращался к ним же, но уже в другой формулировке, снова и снова, выспрашивая какие-то незначительные подробности и внимательно отслеживая ее реакцию; старался разозлить, потому что когда-то краем уха слышал, будто злость мешает придумывать ложь... Я вынуждал ее смотреть себе в глаза; ее взгляд не был быстрым и цепким, как это бывает у воров. Я чувствовал, что и мне не хватает опыта в ведении допросов; и все же по всему выходило, что девушка говорит правду.

Она приехала несколько месяцев назад из Тарнаака – крошечного окраинного городка – в поисках работы. Далековато ее занесло. Она осиротела, а здесь надеялась найти дальних родственников, да потеряла след. Устроилась прачкой, в это легко верилось – стоило только взглянуть на огрубевшие руки. Не имела талантов к живописи, сложению песен или стихов, да и не претендовала ни на какие лавры. Денег едва хватало на жилье и пропитание. Было и еще кое-что. Она продала «одну вещь», прихваченную из дома, и хотела ее выкупить, поэтому нуждалась в деньгах быстро. В крупной сумме, и быстро – к вещи уже приценивались. А что до картины… Да-а. Вот тут-то и начиналось самое интересное.

Получить пространство, которого «снаружи» полотна не будет видно – дорогое удовольствие. Каждый действующий слой рисуется отдельно. За тяжелой шторой должна быть детально прорисованная стена, за стеной – сад. Чтобы можно было, к примеру, вскопать землю в этом саду, почву пришлось бы прорисовывать слой за слоем. Только так, шаг за шагом, словно многоуровневые декорации в театре… И это только малая часть сложностей – было еще множество хитростей, без которых ничего бы не вышло, и известных только профессионалам. Такие картины – чтобы гулять в неизведанных широтах, в далеких замках, в чудесных замках. Не для того, чтобы перебирать бумаги в крошечной комнате.

Я не сомневался, что, чтобы изображения двигалось, а движения не повторялись и выглядели естественно, пусть даже и в короткий промежуток времени, тоже нужны были свои тонкости. Кому потребовалось проделывать такую работу на заднем плане картины, видимом только тому, кто сможет войти и вздумает выглянуть в окно? Звучало, как какая-то бессмыслица.

И если сложить все вместе – разбросанные бумаги, ушедших в спешке хозяев и сражение за окном… Выходило, картина повествует о нападении?

Я с нажимом провел пальцами по лицу. Стоит ли мне доложить об этом, пусть даже и умолчав об источниках информации? Действительно ли мой наниматель не был ни о чем осведомлен, купив картину за гроши на каком-то аукционе? И что все это значит применительно ко мне? Неужели я так жажду сражений… и действительно ли девушка напротив меня жаждет этого вдвое сильнее? Я вспомнил ее реакцию на натюрморт с фруктами и подумал: а может, предложить дождаться приготовления рыбы, чтобы позавтракать вместе? Но сразу же отбросил эту мысль.

– Возьми.

Я неверяще уставилась на протянутый кошель.

– Что это?

– Плата за информацию.

– Вы… отпускаете меня?

– На все четыре стороны.

Бери деньги и беги, пронеслось в голове.

Не может быть, чтобы все было так просто.

Я встала.

Взяла.

Он не пытался остановить меня, продолжая все так же сидеть на единственном стуле в комнате, сцепив руки в замок. Сейчас он не казался столь уж внушительным. Немногим старше меня, может, лет двадцать или чуть больше.

В дверях я остановилась.

– Мне жаль.

Парень неопределенно пожал плечами и все-таки не удержался от шпильки.

– У предыдущих обворованных ты тоже просила прощения?

– Предыдущих… не было. - В глазах защипало. Я уже жалела, что затеяла этот разговор.

– Вот как.

Он по-прежнему не удерживал меня, и я кинулась прочь, едва разбирая дорогу.

Глава 2. Ты не сможешь убежать от музыки

В иных легендах говорится, будто бы острова, на которых расположен Лирам, имеют не природное происхождение, а появились после того, как были нарисованы или воспеты кем-то. Но это красивые выдумки, не более. Острова были поздно открыты; однако и по сей день сюда стекаются художники, поэты и прочий творческий люд со всего мира. Ведь именно здесь их сила приумножается, и они обретают больше власти, чем где-либо еще.

Согласно историческим записям, первые переселения носили случайный характер. Торговое судно, сбившееся с маршрута; корабль с сосланной интеллигенцией, случайно оказавшийся вблизи островов и пришвартовавшийся во время сильного шторма; образованные, обученные множеству искусств невольницы, отправленные в подарок государю – однако корабль, везущий их, был поврежден в пути, а часть команды погибла… Будто что-то вдруг начало притягивать корабли к этим землям, доселе неведомым. Со временем люди начали приезжать целенаправленно; и в первую очередь это были идейные и талантливые музыканты, художники, поэты, писатели, а еще – романтики и авантюристы. Доподлинно неизвестно, стало ли первопричиной сил, пробудившихся здесь, скопление одаренных людей или нечто другое; а может, все началось раньше, в Век поэтов, когда у столь многих проснулся интерес к искусству, и то тут, то там начали рождаться гениальные и увлеченные люди… Место, подобное этому, было необходимо, и оно возникло. Подобно ситуации с Ньюрном, за пределами Лирама силы людей искусства перестают работать: те, кто был способен материализовать изображенное и менять ландшафт песней, вновь становятся просто талантливыми художниками, поэтами, менестрелями. Не раз беженцы брали с собой родную землю, воду, воздух, закупоренный в сосудах, но этого оказывалось недостаточно, чтобы стать проводником Языка силы в чужой стране. Плоды творчества, созданные здесь – те из них, что имели материальную форму – картины, книги – продолжали действовать и за границей; стихи и песни – уже нет. И прежде, чем Лирам со своей силой был рожден, множество людей, приближенных к этой силе, затерялись во тьме веков.

Красота здешних мест подстегивает воображение и развивает чувство прекрасного, однако земли Лирама не могут похвастаться богатыми природными ископаемыми и мало подходят для быстрого обогащения. Со временем множество культур переселенцев слились в одну, а искусство стало нашим главным богатством и силой, мощной и всеобъемлющей. Здесь родился человек, способный песней унять чуму; здесь иные картины приспосабливали в качестве тюрем.

Искусство стало главной и наиболее почитаемой силой, к которой каждый стремился приобщиться; однако не все проблемы можно было решить с ее помощью. По-настоящему талантливые и увлеченные люди – народ чудаковатый, и не всякий из них может элементарно позаботиться о себе.

В искусство можно превратить все или, по крайней мере, многое. Процесс выращивания фруктов, выпечки хлеба… Но произведения, обладающие силой, остаются единичными; чтобы прокормить и обслужить всех, нужны рабочие руки, сноровка и готовность жертвовать своим временем ради чужого удобства, зная, что твое имя никогда не войдет в историю.

Часть начинающих художников и прочего творческого люда занимались чем-то эдаким в качестве подработки, и все же порой людей на такие вот должности не хватало. И чем ближе к столице – сердцу Лирама, куда стремились все обладатели таланта и амбиций, тем острее это чувствовалось. Здесь, в Деноре, проблемы не существовало. Влияние искусства было намного слабее – отчасти поэтому я в конце концов и приехал сюда.

Лирам – мирная страна. Этим мы отличаемся от Ньюрна. И все же это не значит, что мы не умеем давать отпор. Не значит, что у нас нет преступности. Не значит, что у нас не распространено оружие.

Я поставил рыбу на медленный огонь и накрыл крышкой. Ей следовало потомиться, а мне пора было проветрить голову.

Лет эдак в двенадцать я думал о том, что без картин, песен и прочего жизнь была бы намного лучше. О том, чтобы уничтожать их; чтобы уехать в другую страну, туда, где миром правит золото, ремесло или что-то еще, – в одну из тех стран, где картина одного из наших художников может стоить как целый дворец, где наши песни, переведенные на другие языки, становятся вдвое беднее; где по городам не бродят призраки ролей величайших актеров, а дорога не изрисована цветными мелками; где искусствам не придается такого значения, и они не имеют столько власти… Со временем это желание отошло на задний план, перейдя из категории «при первой возможности» в «может, когда-нибудь», а то и вовсе исчезло; а моя работа тесно переплелась с искусством.

Я был обучен воинскому ремеслу. Осязаемому, дающему приземленную уверенность; искусству, чьи законы просты и более-менее равны для всех. Мне случалось поработать телохранителем, а моим клинкам – отведать крови. Однако в конечном счете это привело лишь к расширению обязанностей: в качестве критика и консультанта я по-прежнему мог получать бОльший гонорар, а обязанности казалось менее обременительными.

Я оказался в Деноре волей случая, последовав за очередным временным нанимателем в качестве охранника. А после расчета нашлась другая работа… Этран талантливый делец, специализирующийся на поиске и реставрации картин и изучающий их. Предложенная им должность казалась непыльной, а платил он неплохо; узнавая о нем больше, я досадовал, что согласился на его предложение, и все-таки до сих пор не ушел.

Прежде он был совладельцем частного музея, его партнёр погиб при неизвестных обстоятельствах. Потом Этран приобрел еще один музей, еще позже один из них продал властям, другой принёс в дар им же. Он стал звеном между художниками и светской верхушкой. В Деноре у него был особняк, унаследованный от деда; в нем Этран устроил маленький склад и нанял парочку людей, чтобы присматривать.

Я работал у него полтора года. Здесь не предполагалось перспектив роста, а в случае смены работы пришлось бы переезжать, потому что другой подходящей поблизости не было. Зато от Деноры недалеко до Лесной библиотеки. Я мог брать выходные по договоренности, а в свободное время еще успевал сочинять критические статьи. Первоначальное любопытство смешалось с удобством, и, сколько бы я не задумывался об этом, причин уйти и остаться всегда набиралось примерно поровну.

Вот и сейчас. Казалось, раз приблизился к разгадке интересной картины – стоит довести дело до конца, но…

Я знал способ выбраться из капкана «Истории жадности» без членовредительства, знал почти наверняка. Вероятнее всего, для картин такого типа он был универсальным, и прежде, еще до работы на Этрана, мне как-то случилось заняться доставкой одной из ей подобных.

В тот раз я заехал к другу и не успел предупредить его. Он сунулся в мои вещи, пока я отвлекся, и его рука закономерно застряла. Я был взбешен, но ему пришлось хуже. Белый, как полотно, он вынужден был стать мишенью моих злых шуток, пока я искал разгадку. А она обнаружилась случайно, когда я, прежде не имевший дел с младенцами, неправильно подхватил его ребенка. Оказалось, всего-то и нужно было, что предложить человеку, захваченному картиной, нечто, представлявшее для него большую ценность, и что требуется удерживать двумя руками.

Заинтересованный, я всю ночь ворочался, а наутро потребовал повторить эксперимент. На этот раз я закрепил картину на стене в самодельной раме из досок так, чтобы ее нельзя было запросто открепить или повредить, дождался, пока друг попадется – даже зная о свойствах картины, он не смог устоять, никто не может – и, рассеяв его внимание беседой, сделал вид, будто подавился выпечкой и задыхаюсь. Такой способ тоже сработал – Лис высвободился и кинулся ко мне.

В этом был смысл. В народном творчестве ряда стран алчность противопоставлялось душевным привязанностям. Это противопоставление закрепилась в сознании людей на глубинном уровне, и художники не стали исключением. В ситуации выбора, когда вожделение к драгоценностям утрачивало приоритет, картина отпускала.

У меня, правда, была теория, что предложение еще более роскошных драгоценностей взамен изображённых также могло бы сработать, но не было ресурсов, чтобы убедиться.

По размышлении я сохранил знание в секрете и предупредил друга. Полотна этого типа были достаточно распространены среди высшей знати, и, судя по ряду исторических курьезов, способ освобождения из захвата никому не был известен. Если он раскроется заинтересованным лицам, обладатели картин, рассчитывающие на их силу, будут обмануты, и этот обман обойдется им очень недешево. И как только ситуация обретет гласность, все полотна, выявляющие нечистых на руку дельцов, разом утратят ценность.

Вот почему в лучшем случае я предпочел бы не раскрывать секрет, а в худшем – не раскрывать задешево. Но в случае безденежья можно будет воспользоваться услугами посредников и выручить за него значительно больше, чем предлагал Этран; и в случае угрозы жизни это знание даст шанс потянуть время и поторговаться за нее. А если я умру, не сумев распорядиться секретом – что ж, тогда козырь останется у моего друга, и, быть может, перейдет его детям.

На самом деле, я даже не был уверен, что Этран не прикопает меня, если я расскажу ему. Ведь чем меньше людей знают, тем лучше.

Помимо оговоренных ежемесячных выплат, он не был щедр на надбавки. Случаев, когда Этран предлагал дополнительную оплату за что-то, было очень мало, и логично было предположить, что все они имели равную ценность. Прежде ни в одном из них мне не удалось докопаться до сути.

– А правда заплатит? - спросил я как-то сменщика. Вообще-то, Этран всегда передавал деньги без вычетов и в оговорённый срок, но мало ли...

Тот отхлебнул чай из моего термоса.

– Я тут пять лет, но мне ни разу не удавалось разгадать смысл работ, которые он выделял таким образом. А вот парню, который работал до тебя, однажды удалось. Довольный ходил, а потом уволился и уехал из города.

Я забрал термос обратно и тоже сделал глоток.

– Вы с ним после не общались? Чем занялся-то, не рассказывал?

– Не. Да он всегда скрытный был, себе на уме…

Мой сменщик владел той же информацией, что и я. Но то ли он был легкомысленен, то ли я излишне мнителен.

За разгадку тайны безымянной картины в виде дверного проема Этран тоже обещал премию.

Оттого, что я осознавал опасность этого секрета, он не перестал волновать. Какой посыл вкладывал художник? Если он через картину пытался удовлетворить потребность в непрекращающимся сражении, зачем комната, отделяющая зрителя от основного действа? Что ж, возможно, так он пытался подавить, замаскировать свои желания. Или все наоборот, и комната должна была стать укрытием от войны, подступающей со всех сторон. Чувства художника путались, отсюда и беспорядок в помещении.

Уехать? Продолжить исследование? Сделать вид, что ничего не произошло?

Лис в таком случае предложил бы подбросить монетку, но я знал: в действительности все значимые решения он принимал взвешенно, с холодной головой.

Казалось бы, чего проще: обстановка, модная в прошлом веке, изображенная в реалистичном стиле, с использованием естественных цветов. Ничего не выдавало в картине средоточие Языка силы. Но если Этран оценил ее так высоко, значит, он знал. И раз отдал на отработку – значит, знал недостаточно.

Возможно, он был знаком с художником лично.

Возможно, мог проникнуть внутрь – как я, или даже как недавняя воровка, либо же был свидетелем проникновения. Он не стал сбывать полотно, но предпочел убрать подальше с глаз.

По словам девушки, ее вмешательство вызвало перемены внутри картины. Подобные случаи в истории были. Так, «Теплая комната», в которой можно было переждать самый лютый мороз, потеряла свои свойства после визита одного-единственного человека – говорят, у него было ледяное сердце. С тех пор там все покрыто инеем, и лишь название напоминает о первоначальном замысле…

Снаружи картины изменений не было видно. Но если Этран уже проникал и если бы сделал это повторно, он, вероятно, заметил бы их.

Можно сказать полуправду. Что я каким-то образом вызвал изменения, но не понимаю, как это произошло, и не в силах повторить. В таком случае, он едва ли захочет отпускать меня и может поймать на лжи. То, что картина имела власть надо мной, тоже добавляло рисков… Нет. Если Этран узнает об изменениях, с моего ухода должно пройти достаточно времени, чтобы он не мог наверняка связать их со мной.

Вернувшись, первым делом я почувствовал запах гари – рыба пережарилась. В задумчивости заварил чай; взгляд упал на постель, зацепился за мятое покрывало, и, досадуя на самого себя, я поправил его, обнаружив там длинный женский волос.

***

Был почти полдень, и, конечно, на работу я опоздала. Обошлось выговором, отчего я не ощутила ни расстройства, ни радости. Все мысли крутились вокруг кошеля за пазухой. Возможно, следовало сразу отправиться выкупать кинжал, а не сюда, но я побоялась лишиться места. Здесь, по крайней мере, был верный заработок, и я держалась его.

Даже в первый день работы здесь я не ждала окончания рабочего дня, как теперь. Лавка скупщика открывалась раньше и закрывалась позже прачечной, и я сразу кинулась туда. Путь лежал мимо статуи девушки, падающей с лестницы, неловкой, рассеянной, похожей на мотылька… Весь вес ее был перенесен вперед, а единственной точкой опоры служила подвернутая ступня; казалось, она вот-вот сорвется вниз и покатится по ступеням, разбиваясь на все более мелкие осколки. Однако каким-то неведомым образом статуя продолжала держаться; от одного взгляда на нее начинала кружиться голова. Временами она казалась мне бестолковой, беспомощной, неуклюжей и жалкой. Но в этот раз, пробегая мимо, я и сама вдруг потеряла равновесие…

Страх переполнил меня до краев; лестница впереди была смертельно длинной. И в этот миг я вдруг увидела город, словно впервые: закат, вспыхнувший в окнах, позолотивший покатые крыши домов; лес и горный каньон где-то вдалеке.

В последний момент мне каким-то чудом удалось выровняться и продолжить путь.

Вспоминая тот отрезок жизни… Мог бы из меня выйти толк, сложись все иначе? Не знаю. Возможно, мне просто требовалось время, чтобы прийти в себя и встать на ноги. Тогда момент, когда я оказалась на улице, еще не был чем-то давним и пережитым. Я была соткана из противоречий. Какая-то часть сторонилась людей, и в то же время хотела своей порции понимания и сочувствия. Однако, если бы мне предложили его, я не приняла бы так, сразу…

Я впервые чувствовала, что всем нет до меня дела, не к кому обратиться со своими бедами и горестями. Вокруг не было ни единого близкого человека. Женщины, с которыми я работала, были намного старше, у них было довольно своих хлопот. Я была недостаточно взрослой, чтобы говорить с ними на равных, и недостаточно юной, чтобы вызвать желание позаботиться. От переноски мокрой одежды и белья болели руки и спина, и это меня ещё жалели. Я успела возненавидеть холодную воду. Во время монотонной работы какие только мысли не приходили в голову!..

Стоило войти, как над дверью звякнул колокольчик. Скупщик – немолодой, обрюзгший мужчина – на секунду поднял глаза от потрепанной книжицы.

– Добрый день, - поздоровалась я, стараясь унять дрожь в руках. – Я приходила к вам насчет кинжала, помните?

Он обслюнявил палец и неторопливо перевернул страницу.

– Его купили прежде вас.

Смысл простых слов дошел до меня не сразу. Нет, постойте…

– Но вы ведь говорили мне, что не продадите его раньше завтрашнего дня!

На этот раз мужчина даже не поднял глаз.

– Я в самом деле говорил такое?

Я подскочила к прилавку, за которым он сидел.

– Кто? Когда это произошло? Скажите мне!

– Вчера вечером. Молодой человек лет тридцати на вид. Светловолосый, худой. Я не интересовался его именем.

И как только не подумала об этом раньше! Не ту я выбрала цель, надо было всего лишь ограбить эту лавку… Зачем я только продала его, и почему постоянно возвращаюсь мыслями к одному и тому же?..

Я сама не заметила, как ноги привели в трактир. Не для того, чтобы заказать что-то, а просто послушать музыку: по вечерам здесь выступал менестрель, распевавший песни Диера Полуночника.

Ей-ей, лучше бы не заходила. Менестрель действительно был, но, как назло, исполнял «Оборотную сторону монеты» - песнь о ньюрнцах, народе завоевателей, способных превращаться в различных зверей и чудищ в зависимости от достоинства монет, которыми они обладали. Однако возвращением в человеческую форму не было связано с выводом монеты из организма, с ним было куда как сложнее… Это была песнь о том, как погоня за деньгами превращает людей в чудовищ. В свете случившегося я не могла не принять ее на свой счет.

…Перед тем, как отправиться воровать, я пыталась устроиться в такой же вот трактир, в вечернюю смену. Меня выгнали за пощечину, данную клиенту. Была ли я неправа? О, разумеется!..

Перед глазами всплыл просторный зал, дешевые светильники, гомон полутора десятков голосов и сводящий с ума запах наваристой похлебки, смешанный с запахами мяса и дешевого пойла… Я смотрела, как с каждым глотком из принесенной мной бутылки лица клиентов теряют осмысленное выражение, пропускала мимо ушей сальные шутки, уворачивалась от шлепков.

Он не зажимал меня в углу, тот клиент. Просто у него был зычный голос, и то, о чем он говорил с товарищем, вывело меня из себя. «Да остепенись ты уже, - выговаривал приятель полунасмешливо, полусочувственно. – И так трое детей, куда еще? И жена четвертым беременна. Учует женские духи и опять в слезы. - Тошно мне уже от ее слез!».

Когда я подошла, он отвлекся, мельком бросил на меня взгляд. Я вынужденно поклонилась, попросила извинения и… ну да, размахнулась и что есть сил залепила ему оплеуху.

Конечно, после этого мне дали расчет – благо было, кем заменить. Это был мой первый день работы; старожилам еще могут что-то простить, но не новичкам… Да и не думаю, что у меня был виноватый вид. В те минуты я знала одно: он заслужил эту пощечину. Все.

Трактир я покидала со слезами на глазах и дрожа от ярости. Не нужен мне этот кинжал, думала я. Не нужен! Пропади все пропадом!..

Быть может, я просто внутренне жаждала скандала, драки, чего-то вроде этого. Однако сбросить напряжение не получилось; тугой комок внутри только сжался туже.

Этот город был мне чужим. Я его ненавидела.

… Где-то в отдалении слышался свист, смех, громкие шутки, накрапывал дождь, мимо шли поздние прохожие. Вот из-за угла вышла девушка. Я узнала ее: накануне мы шли по одной стороне улицы, и она уронила корзинку с яблоками; плоды, крупные, сочные, рассыпались по мостовой, часть подкатилась к моим ногам, она нагнулась и принялась поднимать их. Несколько вздохов я безучастно смотрела на это – после долгого рабочего дня желудок сводило от голода – потом опомнилась и поспешила на помощь…

Теперь она шла, пугливо озираясь. Я напряглась, увидев, как из переулка выворачивает мужчина и быстрыми шагами идет ей навстречу.

«Папа?»

«А ну, быстро домой!» - отрывисто скомандовал он. И протянул ей зонтик. Дальше они шли вместе; он – впереди, быстрым широким шагом и она – следом, с трудом поспевая за ним…

Тогда мне стало особенно тошно. Я дошла до знакомой улицы. Дождалась темноты. Залезла в чужой дом и, перешагнув порог комнаты, оказалась внутри картины…

…Теперь со страшной силой хотелось повернуть назад, чтобы не было этой ошибки, не было раздражающего чувства вины. Что я натворила, зачем? Разве оно того стоило?..

Вернувшись к себе, я без сил рухнула на кровать. И что теперь? Зачем, чего ради, что ждет меня дальше…

Было душно. Из-за стенки слышался детский плач, скрипели самодельные качели на заднем дворе, где-то вовсе вдалеке нескладно звучала скрипка… Я прислушалась, пытаясь разобрать мотив. Опять песнь о ньюрнцах, чтоб ее. И почему сегодня она звучит отовсюду?

Я тихонько запела старую колыбельную, чтобы заглушить ее. Говорят, чтобы вызвать нужные эмоции, нужно петь песни с подходящим настроением – а мне так не хватало спокойствия. Однако оно так и не пришло. Может, из-за этого поэты, художники и прочие менестрели так любят работать по ночам – чтобы утолить тревогу работой.

…Этой ночью я долго не могла уснуть – а когда это наконец удалось, приснилось, будто я иду по следу телеги, зная, что она увозит что-то важное, и поднимая выпадающие из нее красные яблоки – в моих руках они превращались в острые лезвия без рукоятей. В какой-то момент след от колес стал единственным, будто оба правых, переднее и заднее, враз отвалились; и вдруг оказалось, что колея проложена змеей; ее пасть устремилась мне навстречу. В миг, когда нападение казалось неминуемым, сон прервался и сменился следующим.

Я бежала по знакомым улицам, но на всех столбах висели розыскные листовки с моими портретами; на них я выглядела младше, чем теперь. Я пыталась вернуться в свой дом, но он оказался заколочен; хотела пробраться внутрь и это удалось, но место оказалось незнакомым. Я успела обойти его целиком – там не было ни кухонь, ни столовых, ни спальных мест – один только рабочий стол и много, много картин. Вдруг выяснилось, что на самом деле картиной было окно, через которое я проникла внутрь. Я зачем-то бежала за огнем в далеком камине, но воины с окровавленными мечами преграждали путь, а у меня не было в руках даже палки. Наконец, оставшись в одиночестве, я собирала разбросанные листы в стопки и сжигала их, вытирала пыль, приклеила отвалившуюся голову статуэтке и случайно разлила баночку с тушью… Проснувшись в холодном поту, долгое время не могла избавиться от внезапного, но от того не менее навязчивого и липкого страха: а что, если ничего еще не кончилось и я по-прежнему внутри холста?!

Он не сразу отворил дверь. Зевающий, с растрепанными волосами и в мятой одежде, парень уже не производил того и пугающего впечатления, как в то приснопамятное утро. Я даже ощутила легкую растерянность: его ли я боялась? Ах, точно: он же работает по ночам, должно быть, спит днями напролет. Это я уже закончила на сегодня.

Он снимал квартиру неподалеку от… того дома. Еще вчера утром я была уверена, что буду всеми силами избегать встречи, а теперь стояла перед ним. Здороваться не стала – только молча протянула кошель. Парень непонимающе перевел взгляд с него на меня и обратно.

– Это еще зачем?

Мне потребовалось собраться с духом, чтобы вслух пояснить очевидное:

– Ты не должен был мне платить. Я не должна была принимать деньги.

Переход на «ты» произошел сам собой, непроизвольно. В конце концов, не настолько он был старше меня, чтобы «выкать».

Парень посторонился, и, сама не зная, зачем, я прошла внутрь комнаты.

– Сделка сорвалась? – спросил он как будто бы с пониманием.

– Сорвалась, - эхом повторила я.

– Сочувствую.

– Да не стоит, - я положила на стол узелок, над содержимым которого, периодически сбиваясь и ругая себя за глупость, трудилась все утро. – И кстати, вот, это тоже тебе. Забирай.

– А это что?

– Пирог с вишней. В качестве благодарности и… ммм… извинения за случившееся.

Это было первое, что я научилась готовить, и, по правде, я впервые готовила его с тех пор, как покинула дом.

– А теперь я пойду.

Не тут-то было – он схватил меня за руку. Хватка была сильной, не подразумевающей отказа, но почти сразу же парень отпустил меня.

– Постой. Останься и пообедай со мной.

Сперва я приняла его слова за чистую монету, успела даже обрадоваться… И попробовать хотелось, и прозвучало как-то по-товарищески.

Потом я поймала его взгляд. Ах, верно… Все дело в том, что он не доверяет мне.

– Пирог не отравлен, - буркнула я, отворачиваясь. – А не веришь – можешь выкинуть.

Он и не подумал скрывать свои подозрения:

– Ну уж нет. Мне не так уж часто доводилось пробовать домашние пироги. Так что давай, присаживайся.

Я выдвинула один из стульев с резной спинкой, задвинутый под столешницу. На нем обнаружился толстый слой пыли… В комнате оказался больший беспорядок, нежели мне запомнилось по прошлому разу. Когда здесь в последний раз делали влажную уборку? Я огляделась уже более тщательно.

Высокий потолок, широкий дверной проем, большие окна, крепкая мебель и почти полное отсутствие украшений. Смежная пустая комната, предназначенная, видимо, для спортивных разминок. Легкий беспорядок и много свободного места – на полу, подоконнике, везде вокруг. Лишь одна полка занята в приоткрытом шкафу, да кипа книг небрежно свалена в углу. Это не была бедняцкая комната вроде моей. Но она совершенно не выглядела обжитой, и… пожалуй, чем-то неуловимо напоминала пространство внутри той картины.

Я села и начала есть пирог, нарочито смакуя и блаженно прикрывая глаза.

– Я и целиком могу его съесть. Очень вкусно, между прочим.

Следующий кусочек увели у меня прямо из-под носа.

– А ты неплохо готовишь.

«Только праздничные блюда».

– Я еще не обедал. Спасибо, - его голос явственно смягчился. В лице парня не было яркости, не было ярко выраженной грубости или мягкости, но, пожалуй, была приятная умеренность. Он присел на край кровати, ссутулив плечи и сцепив пальцы рук; то бросал на меня задумчивые взгляды, то вдруг принимал отрешенный, погруженный в себя вид. – Меня зовут Рийрелл. Кажется, я не говорил этого.

– Не-а, не говорил.

Он извлек из-под стола термос; затем, покопавшись в шкафу, присоединил к нему бутыль вина.

– Любишь путешествовать?

Я удивленно подняла глаза. Да откуда мне знать? Единственное мое путешествие не располагало наслаждаться им.

Так и не дождавшись ответа, он вздохнул:

– Если хочешь о чем-то спросить… насчет той ночи… спрашивай. Но предупреждаю – я знаю не намного больше твоего.

…С десяток минут спустя я поняла, что так оно и есть. Чай в термосе был еще горячим. Не ожидала обнаружить подобное у него.

- …Подобные вещи редко производят впечатление на меня. Можешь считать меня циником, можешь – ценителем. Я предпочитаю называть это иммунитетом, - закончил Рийрелл. И на этом разговор оборвался. Казалось, следовало спросить о чем-то еще; я смутно представляла, о чем именно.

– Эм… как работа?

– Я уволился.

– О… это же не из-за меня?

– Нет.

– …Я пойду.

– Да стой же ты! – кажется, теперь Рийрелл с трудом подбирал слова. – Я… не думал, что ты вернешься. Завтра… я уезжаю из города.

– Ох… вот как.

Он сделал большой глоток вина и, казалось, задумался о чем-то; затем поймал мой взгляд.

– Я возвращаюсь в столицу. Поехали со мной. Тебя ничего здесь не держит, так ведь? Я хорошо знаю те места. Там не хватает рабочих рук, твои шансы найти достойную работу возросли бы.

– Но с чего вдруг ты зовешь меня с собой?

– …Нет каких-то особых причин.

– Признайся, неужели пирог настолько понравился?

Ему удалось сбить меня с толку. На миг снова захлестнуло чувство нереальности происходящего, и я сперва хихикнула, потом засмеялась и долго не могла остановиться. Рийрелл смотрел в сторону.

Когда я отсмеялась, он сказал:

– Я буду ждать у ворот в Песенный парк. Завтра, в час пегаса.

Он больше не убеждал, не зазывал, не уговаривал – а я даже не знала, где этот парк находится. Да и откуда было знать? Но и спрашивать не стала. Мы знакомы всего ничего, я почти ничего не знаю о нем. Подобные вещи не предлагают ни с того, ни с сего, и нужно быть чокнутой, чтобы решиться на такое. Он и в самом деле думал, будто я соглашусь?

– Если это боязнь перемен, я помогу приспособиться.

– Это очень мило с твоей стороны, но меня пугает… такая доброта.

На миг улыбка озарила его лицо:

– Вот как? Тогда, чтобы не пугать, мне следовало… притвориться злодеем?

Я улыбнулась и покачала головой. Едва ли это помогло бы.

– А ты… сам-то не боишься? Предлагать такое воровке. А вдруг я усовестилась только в этот раз? Или у меня какие-то далеко идущие цели, и я просто пытаюсь втереться в доверие. Ты ведь больше ничего не знаешь обо мне! Может, ты и сильнее, но разве моя компания не даст дополнительную причину для беспокойства? Тебе придется все время быть настороже! – Я резко вдохнула, осененная внезапной догадкой. – Или ты вовсе не собирался давать мне какую-либо свободу? В Рартии еще не искоренили рабство, девушки Лирама всегда в цене…

Я осеклась. Рийрелл внимательно слушал, по-птичьи склонив голову. Некоторое время он, похоже, ждал, ни скажу ли я еще что-нибудь; не дождавшись, заговорил.

– Ты хочешь сказать, что подозреваешь меня, и на моем месте подозревала бы себя. Мне нечего возразить. – Он сделал паузу. – Ничего плохого в моих мыслях нет, но у тебя и впрямь мало причин доверять мне. Так что… возможно, это и впрямь было не к месту. Решай сама.

У него был незаинтересованный вид. Я встала из-за стола, и теперь мы стояли друг напротив друга. Некстати вспомнилось головокружение на лестнице и город, освещенный лучами закатного солнца… Пора было прощаться, но вместо этого с губ вдруг сорвался вопрос:

– А правда, что в столице есть статуя, начинающая петь незадолго до бури?

Сама не знаю, зачем я спросила об этом – его ответ никак не мог повлиять на мое решение… Не знаю.

– Правда, - покладисто ответил Рийрелл. – Его зовут Буревестник.

Если он и был удивлен, то виду не подал.

Следовало остановиться хотя бы теперь, но вместо этого я снова спросила:

– А правда, будто корабль, на котором приплыл человек, короновавший первого короля, до сих пор стоит где-то на побережье?

– Да. Сейчас он пустил корни и сейчас больше смахивает на огромное дерево, чем на корабль, а рисунок на парусах так и не выцвел. Каждую весну на корабле распускаются почки, а каждую осень опадают листья.

– Вот как.

Мы окончательно поменялись местами: теперь я задавала бессмысленные вопросы один за другим. На языке вертелось еще с десяток. Если он ответил бы на них, я придумала бы еще столько же, а потом еще и еще.

Вместо этого я развернулась и проследовала к двери. На миг снова вспыхнул страх, что он не даст мне уйти так просто, вот, сейчас, выхватит вон тот меч и… Но ничего подобного так и не произошло.

Лишь у порога меня нагнал вопрос:

– Тогда… это из-за кинжала? Ты не хочешь покидать город, потому что по-прежнему надеешься заполучить его? Это в самом деле настолько важно?

– Ты ошибаешься, - медленно возразила я. – Кинжал как кинжал. Он больше ничего для меня не значит.

Он промолчал. Может, не поверил. Я постаралась, чтобы мои слова прозвучали мягко:

– Я пойду. Удачи, Рийрелл. Куда бы тебя не занесло. Удачи, крепких сапог и цветного мела под ногами.

– Я провожу.

– Спасибо, не стоит!

Он точно был подозрительным. Но, возможно, с его точки зрения я выглядела точно также.

Снаружи совсем стемнело. Пора было идти, если завтра я не хотела снова опоздать на работу. Я ведь еще даже ничего не приготовила, эдак долго не продержусь.

Через несколько десятков шагов, поворачивая за угол, я обернулась. Рийрелл стоял на пороге, но не смотрел в мою сторону. Почему он отнесся ко мне по-человечески? Жаль, что уезжает. Может, стали бы приятелями, а?

Пройдя еще с десяток шагов, я ускорила шаг. Темнота смыкалась за спиной. Как и прежде, все заканчивалось тем, что я убегала…

…Странное чувство, когда в раннее, буднее утро спрашиваешь у зевающих, бредущих навстречу людей, как пройти в парк. Вдобавок у меня через плечо была перекинута большая холщовая сумка… Должно быть, я казалась им чудачкой, да и сама себя ощущала так же. Из шести человек, которые мне попались, четверо не знали дороги.

У подножия парка начиналась широкая, длинная лестница. Первая ступенька, по виду неотличимая от прочих, на деле оказалась подобна клавише фортепиано, – стоило только ступить на нее, как та провалилась под ногой, издав высокий, чистый звук. Я замерла, слушая, как он медленно растворяется в воздухе, и дальше поднималась, прислушиваясь при каждом шаге; однако остальные ступеньки, до самого верха, оставались безмолвными.

Как я узнала позже, у этой лестницы тоже было название, еще более громоздкое, чем мое имя – «Ты не сможешь убежать от музыки». Если бы я проскочила первую ступеньку, вторая зазвучала бы глуше и громче, а если перепрыгнула бы обе – третья оказалась бы подобна раскату грома.

Рийрелл еще ждал меня наверху. С предпоследней ступеньки я успела увидеть, как он кормит птиц семечками – при моем приближении они поднялись в воздух, шумно хлопая крыльями… Обычно у людей бывают спокойные и умиротворённые лица, когда они прикармливают животных – он же делал это с угрюмым видом.

– Ты все-таки решилась, - констатировал Рийрелл. Я принюхалась – были опасения, что после моего ухода он продолжит пить, но нет – перегаром не пахло. Я так и остановилась на предпоследней ступеньке, но не потому, что запыхалась. Он протянул мне руку распахнутой ладонью кверху. Я вложила в нее свою, но не сдвинулась с места.

Всю ночь я прокручивала в голове возможные корыстные причины, по которым он мог позвать меня с собой. Большинство из них казались надуманными – чтобы уговорить меня наверняка, ему следовало бы предложить конкретное место работы и озвучить условия, которые показались бы хорошими… Последний, самый очевидный и безобидный мотив, я все же решилась озвучить вслух:

– Если ты намерен распускать руки – я уйду.

Его ответ был короток и избыточно вежлив:

- Не намерен. Не беспокойтесь, пилена*.

Сглотнув, я преодолела последнюю ступеньку, оказавшись рядом с ним. Теперь этот город, эта работа, лавка скупщика, кинжал и человек, который выкупил его, чудная картина, - все должно остаться позади. Представления о будущем смазались, а сердце забилось столь же сильно, как в ту ночь, когда я вздумала заняться воровством…

***

В одной из картин, весящих в проходной комнате пустынного дома, кое-что переменилось. Огонь в очаге снова не горел, штора у окна была отодвинута. Только в кипе исписанных листов на полу не хватало одного – того, что прежде, скомканный, лежал в урне в углу.

Всего ночь картина пробыла без присмотра, а на утро следующего дня охранник, зашедший на смену, увидел нечто, поразившее его.

Листы на полу, хранившие множественные отпечатки сапог.

И окровавленные, застывшие фигуры людей, разграбляющих комнату.

_______________________

*ПилЕн, пилЕна – вежливое обращение к мужчине или женщине.

Глава 3. Музыка бездорожья

Все уладилось просто; мой сменщик готов был за двойной оклад хоть жить на рабочем месте, пока не найдется новый сотрудник. Я сказал Этрану, что получил письмо от старого знакомого с заманчивым предложением. Тот выразил досаду и предложил увеличить оплату, но настаивать не стал. Мы расстались на хорошей ноте, и подозрений, кажется, удалось избежать. Я отдавал себе отчет, что мой поступок мерзок с точки зрения профессиональной этики, но не собирался слишком уж терзаться этим.

В глазах своего сменщика я стал вторым человеком подряд, уехавшим и переставшим поддерживать связь.

Мне удалось договорился сопровождать небольшой торговый караван, везущий порцию красок и расшитых такийских тканей на южное побережье. Обратно он должен был привести дорогие фрукты и вина для господ, виноград для которых рос под хоровое пение; тогда число охранников возрастет, но пока торговец довольствовался малым и был рад компании человека с рекомендациями и при оружии. Мне уже случалось путешествовать так; это было проще и безопаснее, чем в одиночку. Жаль, что до конечной точки пути каравану оставалось недалеко; но ждать следующего в любом случае пришлось бы дольше. Договориться взять еще одного человека не составило проблем. Пока все шло гладко.

Мы двое оказались не единственными пассажирами: вместе с торговцем уже ехали немолодые мужчина и женщина, бывшие, кажется, семейной парой, а также монахиня единственной прижившейся в Лираме религии. Монотеистическая, с четким моральным регламентом, та, казалось, призвана была уравновесить хаотичность творчества; лишенная излишней строгости, не вызывала протестов; наконец, поддерживала короля во время восстаний идолов.. Наконец, с нами был щегольски одетый парнишка с наглым лицом. Один из его клинков был узким и изогнутым; второй – широким и длинным. Я не хотел бы, чтобы мое внимание сочли излишне пристальным, и все же… его оружие выглядело дорого. Не столь броское, как одежда юноши, но выразительное и очень характерное – оно вполне могло оказаться произведением искусства.

Это напомнило кое о чем, но я решил отложить вопросы до более удобного случая – хотя бы до следующей остановки.

Какое-то время я наблюдал за случайным попутчиком. Аристократ? Что ж, осанка у него вполне королевская. Если так, почему путешествует без охраны? Качественное оружие – это прекрасно, но оно может привлечь внимание лихих людей; иногда банально не хватает того, кто мог бы прикрыть спину. Бастард? Младший сын обнищавшего рода? Или весь караван – маскировка? Но почему, в таком случае, сам он на виду? …Плевать. Какое мне дело до чужих секретов, по большому счету. Когда собеседники разворачивались к нему, мне становилось видно их лица; порой на них проступало сконфуженное выражение.

Перед тем, как повозки тронулись, я успел оговорить с Виаранной маршрут путешествия. Большинство названий городов, кажется, не говорили ей ни о чем. Впрочем, какие-то из них я и сам собирался посетить впервые.

Ясное небо обещало хорошую погоду в первой половине дня. Взгляд зацепился за стайку птиц в небе – к холодам они прилетают сюда из других стран, а потом возвращаются к себе, как ни в чем ни бывало. Рановато в этот раз…

Фургоны шли размеренно, тряска убаюкивала, и вскоре я начал клевать носом – ночной образ жизни последние полтора года давал о себе знать. Что ж, почему бы и нет? До тех пор, пока мы не покинем пригород, опасаться нечего.

Я прикрыл глаза. Поскрипывали колеса; среди негромко переговаривающихся людей выделялся громкий мужской молодой голос. Вот ведь горазд болтать!..

Проснулся уже в обед во время короткой остановки, предназначенной по большей части чтобы напоить и сменить лошадей: мы как раз должны были перейти один из притоков Гиром-реки. Вокруг раскинулись безымянные холмы и расщелины с малоплодородной почвой, плохо поддающейся обработке. Здесь заканчивалась обжитая территория и начинались дикие места: нетронутая, не облагороженная человеком природа, буйная, многообразная, живая и прекрасная – та самая, ради которой сюда когда-то приезжали издалека.

Это была вполне удачная остановка для меня: поесть можно и на ходу, а пока…

Накануне мне удалось немного разузнать про родной городок моей теперешней спутницы, и теперь я надеялся уточнить, насколько правдивы слухи.

Ее не было видно, но звук голоса слышался неподалеку, и я пошел на него. Как оказалось, девушка уже успела разговорить монахиню. Разговор, как ни странно, был вполне светским – женщина рассказывала о театрах Гридары. Именно этот город и был конечной целью поездки торговца; после следовало искать другой караван – или же идти своим ходом. Дождавшись паузы, я отозвал Аньку в сторонку:

– Пойдем, поговорить надо.

Не знаю, каких разговоров она ожидала, но вид у нее стал серьезный и даже несколько напряженный. Я сразу перешел к делу:

– Ты из Тарнаака, а воинское мастерство там на хорошем счету. Училась драться?

Тарнаак был маленьким, окраинным городком. В давние времена жителям приходилось отражать нападения с севера; потом все прекратилось. Нынче Тарнаак слыл спокойным местечком – за порядком следили, не допуская бесчинств. Но и по сей день город славился кузнечным мастерством – несколько семей конкурировали за звание лучших в своем деле, одно время там даже оружие с рефлексами изготавливали. Оно было главной достопримечательностью, предметом интереса приезжих господ, а еще его там было проще и дешевле раздобыть, чем в других городах… В таком городе культура владения оружием должна быть хорошо развита.

По лицу спутницы стало понятно, что этот вопрос ей задавали даже слишком часто, и он успел ей здорово надоесть.

– Не слишком усердно. Я не наемница и никогда не горела желанием стать таковой.

В этом я как раз не сомневался: профессионалок легко отличить по телосложению, это был не тот случай.

– Ты, должно быть, слышал, будто нас учат драться с пеленок?

Я улыбнулся, надеясь, что это хоть немного расслабит ее:

– И это тоже.

– Не верь. Я хорошо метаю ножи, но и только; и это больше, чем умели многие другие. – Я помнил, как она шарила рукой в голенище. Ножи у меня с собой были. Купил как-то, пообещав себе научиться сносно обращаться с ними к началу следующего года, да так и не исполнил обещанное. – У нас… воинское мастерство служило скорее для развлечения, чем для реального боя, - ее тон стал извиняющимся.

Ее глаза округлились, когда я, пошарив в сумке, извлек перевязь.

– Сколько видов оружия у тебя с собой?

Я улыбнулся и протянул ей один нож:

– Это секрет. Давай, продемонстрируй.

Она внимательно изучила, взвесила в руке. Я проследил за постановкой и движением ее туловища, ног, руки, кисти, ладони. Нож она перехватила близко к центру равновесия.

Бросок, плавный, непрерывный, точно срезал ветвь на расстоянии в три десятка шагов. Похвальная точность. Я решил принять это как данность и протянул ей оставшуюся связку.

– На время пути они твои, потом вернешь. Используй только в крайнем случае. Если на нас нападут, не лезь на рожон и прячься вместе с другими женщинами.

– Хорошо.

Надо же, само благоразумие. И не скажешь, что пару дней назад полезла воровать, будучи неподготовленной и безоружной. Надеюсь, хуже я не сделал: оружие порой будит в людях беспечность. Но метательные ножи обычно не вселяют столько уверенности, а при необходимости ими можно воспользоваться и на близкой дистанции… Ладно.

Повозки тронулись, и я ушел вперед. Она нагнала меня.

– Спасибо. Я… очень благодарна, правда.

Я пожал плечами. Очень мило с ее стороны, но кого-то из Тарнаака едва ли могли впечатлить мои ножи.

Оружие с рефлексами считается одной из вершин кузнечного искусства Лирама. Удивительный дар, наделяющий сталь дополнительной чуткостью и послушностью; позволяя ей, к примеру, «чувствовать» кровь и реагировать на нее, давая хозяину преимущество даже в полной темноте. Первый такой меч был изготовлен вдохновленным мастером для ослепшего воина; сейчас их стремятся приспособить под свои нужны те, кто предпочитает убивать во мраке. Это лишь пример; рефлексы очень разнообразны. Оружие подобного рода может по желанию хозяина моментально изменить форму лезвия во время боя; используя эту возможность с умом, можно покончить даже с значительно превосходящим по умению и силе противником. Будучи громоздким, для хозяина оно может вовсе не иметь веса, позволяя ему двигаться без устали намного стремительнее и дольше…

Незадолго до нападения Ньюрна подобное оружие только начали производить; тогда им владели лишь избранные аристократы. Во время и после войны объемы изготовления возросли, и сейчас их стало больше; но они все еще ценятся очень высоко.

В Тарнааке оружия с рефлексами хватало. Не удивлюсь, если Виаранна, умеющая лишь метать ножи, видела его за свою жизнь больше, чем довелось мне.

Уже ближе к вечеру, когда меня снова начало клонить в сон, мы подъехали к узкой расщелине.

Дальнейший путь пролегал через нее. Мне это место не нравилось; дремоту как рукой сняло. В начале осени дорога здесь не была оживленной; справа высились меловые горы, левый, глинистый утес зарос высоким, довольно густым кустарником. Удачное места для засады, ничего не скажешь: поселений поблизости нет, тревогу поднять некому, а торговые караваны время от времени ходят. По пути в Денору я уже бывал здесь; тогда все обошлось, и все же… чем быстрее мы минуем этот отрезок пути, тем лучше.

Однако в этот раз удача оказалась не на нашей стороне.

Сперва я услышал песню.

Высокий мальчишеский голос старательно выводил мотив… колыбельной. Я положил руку на рукоять меча и принялся озираться. Причудливое эхо усиливало звучание и одновременно мешало определить укрытие певца. Впереди или сзади?

Ярко наряженный мечник из нашей группы шел позади. Беззаботный, он продолжал разговор с пожилым мужчиной. Я и раньше краем глаза замечал его то в одной, то в другой части колонны, расслабленного, все время в чьей-то компании.

Мне бы такое легкомыслие.

Анька тоже, как назло, предпочла в этот момент размять ноги.

– В фургон, - отрывисто скомандовал я.

В этот момент раздался тонкий свист; впереди вскрикнули.

С хрустом на дорогу упало дерево. Пение стало громче, и четверо мужчин, вооруженных, с заросшими лицами, выскочили на дорогу.

Четверо против двух охранников, меня и мечника. Никакого численного перевеса и, скорее всего, отставание в умении. Сперва я не понял, на что вообще они рассчитывали; потом огляделся и осознал.

Загипнотизированные пением мальчишки, люди двигались, будто сонные мухи в сметане. В то же время на разбойников колыбельная никак не повлияла: вероятно, они использовали беруши. Не окажись меня здесь, караван могли бы взять голыми руками.

Однако ж. В одиночку придется тяжко.

Первый разбойник не ожидал от меня подвоха: подождав, пока он приблизится, я отсек ему руку, державшую меч, и, пока напавший не успел опомниться, рубанул кинжалом в живот. С первым покончено. Арбалетный болт просвистел в опасной близости, оцарапав шею: стрелок выбрал меня в качестве мишени, но чуть промахнулся.

Шум привлек других: сразу двое татей появились спереди и сзади. Я шагнул в сторону, стараясь удержать в поле зрения сразу их обоих и арбалетчика, и оказался спиной почти вплотную к скале. С одной стороны – не смогут окружить, с другой – места для маневра мало… В этот момент кто-то вскрикнул; тоненько свистнул болт; бок ожгло болью, и разбойники атаковали разом.

Один из них был очень высок, крепок, матер на вид – настоящий бык – и вооружен двуручником; но второй, казавшийся совсем щуплым в сравнении с ним, с одноручным мечом, двигался гораздо ловчее. Оружие наверняка осталось с ньюрских войн, деды и отцы бережно хранили его, а внуки теперь используют для разбоя. Я погорячился, сочтя их неумехами: эти двое неплохо сработались, не мешая друг другу, а дополняя. Я пригнулся, резанул щуплого по коленям, ушел в сторону; попытался вскрыть гортань раненому, не преуспел, разорвал дистанцию, насколько было возможно.

И в этот момент колыбельная оборвалась. Певец захлебнулся песней. Мгновения замешательства разбойников мне хватило, чтобы оценить ситуацию.

Там, позади них, у другого края расщелины, стоял тот щегольски одетый мечник.

Когда-то широкое, лезвие его меча, истончившись, тянулось высоко вверх и исчезало в густой листве.

Я был уверен, что стану единственным, кто сумеет сопротивляться пению, но, к счастью, ошибся: нас оказалось двое.

Замешательством стоило воспользоваться для атаки. С этого момента исход общего боя был предрешен. Теперь узкое пространство работало уже против татей. Я перегородил им подход к фургонам, лишая возможности взять заложников; а заодно и петляющую дорогу с пологим уклоном, дающую реальный шанс уйти. Там, откуда мы приехали, путь был ровным, а подъем – отвесным.

Я атаковал здоровяка, стоявшего ближе ко мне, слегка было опустившего меч; тот парировал, кинулся на меня, пытаясь оттеснить, но почти сразу вынужден был уйти в оборону. Держал он ее довольно грамотно, а длина его клинка мешала мне приблизиться. В то же время второй, раненый, начал обходить меня сбоку. Возможности для маневра практически не оставалось; если он сейчас не кинется бежать и атакует одновременно со своим дружком – будет худо.

Они ударили с небольшой разницей: сперва щуплый, потом здоровяк. И в этот момент вылетевший из-за моей спины нож воткнулся ему в грудь; мигом позже второй ранил плечо. Разбойник рефлекторно отпрянул назад; его щуплый напарник дернулся вперед и напоролся на мой меч. Здоровяк, еще держась на ногах, неловко махнул мечом, я извернулся и добил его.

– Дерьмо, - сказал он на выдохе и умер.

Все кончилось.

Я огляделся, понемногу приходя в себя. Было душно, к вони пота и немытого тела, исходившей от разбойников, примешивался тонкий запах крови; бок, распоротый арбалетным болтом, саднил. Помимо меня среди наших оказался еще один раненый – охранник, которого один из татей рубанул не глядя, чтобы тот не загораживал путь. Пришедшая в себя монахиня, бледная, с четко обозначившимися морщинами, разом постаревшая, бинтовала ему торс. Я направился к ним: мне тоже требовалась перевязка. Повезло, что не задело почки. Второй охранник, не стесняясь, обирал трупы – где же ты был, голубчик, когда мальчишка замолчал?.. Анька с серым лицом извлекала из трупа метательные ножи. Она успела всадить два. Что ж, вот и первый совместный бой; хорошо бы, чтобы он оказался и последним. Наверное, сейчас она сожалеет о том, что ввязалась в это.

– Молодец. – Я не рассчитывал на полноценную помощь с ее стороны, и ножи дал скорее для самоуспокоения. – Хорошо сработано.

– Сейчас бы в какой-нибудь город и послушать целительных песен, - она кивнула на мою рану.

Я покачал головой:

– Музыка, позволяющая ранам быстрее заживляться, на меня тоже не действует.

– На тебе бы и татуировки не прижились, да?

Я не сразу понял, о чем она.

Еще одна особенность оружия с рефлексами заключалась в том, что пользоваться им мог не всякий. «Рефлекс» невозможно было заполучить по случайности, обманом или силой; были сложности и с тем, чтобы подарить его или передать по наследству. Клинок слушался лишь хозяев – обладателей татуировки, нанесенной лично кузнецом, изготовившим его, либо его учениками.

В чужих руках сталь с рефлексом становится самой обыкновенной. Одни находили это весьма удобным, другие пытались сделать оружие универсальным, подходящим для каждого, кто брал его в руку, - но до сих пор, насколько я знал, у них ничего не вышло.

Выходит, она тоже видела, на что способен меч того парня.

– Я не проверял. Необходимости не было. – И не столь богат, если уж начистоту.

В конце фразы голос пришлось повысить: стало шумно. Пришедший в себя купец громко распекал охранников, вымещая гнев за свой недавний страх и беспомощность; пожилая женщина всхлипывала, осознав, что была на волоске от гибели. Среди этого гомона мне вдруг послышались отчетливые звуки рвоты; я поискал их источник взглядом.

Оказалось, мечник, убивший певца, успел забраться на скалу: похоже, он начал преследовать арбалетчика в пылу боя. Там-то его сейчас и выворачивало.

Мальчишке-певцу, убитому им, было на вид не больше пятнадцати. Что ж, сила искусства не всегда является силой созидания; некоторые находят своему таланту и такое применение. Был ли его выбор самостоятельным или его заставили – теперь уже не узнать. В пылу боя некогда думать о сохранении жизни врага. Возможно, через пару лет банда разрослась бы, и справиться с ними оказалось бы куда как труднее…

Раз уж живых взять не удалось, нам оставалось только прибрать за собой и поехать дальше.

За расщелиной простирались поля; отсюда они выглядели поистине необъятными. Купец приказал ускорить ход, и все же из-за задержки к ближайшему поселку мы подошли уже по темноте. Луна была полной, небо ясным. К нашей удаче, трактир, единственный на всю деревню, здесь работал допоздна; впрочем, часть пассажиров, ехавших с нами, уже устроились спать внутри одного из фургонов.

Я чувствовал себя вполне бодро; Анька и мечник тоже были на ногах. Отказываться от позднего ужина никто из нас не стал. Пока трактирщик отдавал распоряжения, я нагрел кипятку и заварил чай. В трактире обосновалась пьяная компания из местных, и я решил не искушать судьбу и поужинать на улице.

Похлебка оказалась вполне неплохой, горячей, густой и наваристой.

Меня более чем устраивала компания Виаранны, однако мечник, успевший к этому времени прийти в чувство и привести себя в порядок, подсел к нам.

Даже сейчас молчание было ему в тягость. А мы, присоединившиеся позднее всех, были единственными, с кем он еще не успел сойтись накоротке.

Я подавил легкий приступ раздражения. Я не нанимался развлекать скучающего аристократа; а в свете случившегося сомнений в том, что он принадлежит к этой братии, не оставалось – не столько по причине обладания редким и дорогим оружием, сколько из-за его собственных способностей.

Пониженный порог восприимчивости к искусствам является по большей части уделом аристократии. Их начинают учить этому раньше, чем держать меч. Еще детьми они должны ясно и на своей шкуре осознать грозную, порой враждебную силу искусства, и научится отторгать ее. При этом никакой потери чувствительности, как в моем случае: благородные сами фильтровали, что может принести им пользу, а что – причинить вред, и пользовались по своему усмотрению.

Я не знал в подробностях о том, как именно проходит обучение, но был одним из немногих, кто не являлся аристократом и при этом был способен противостоять влиянию искусства. И, в отличие от большинства из них, меня можно было нанять для какой-либо работы. Пусть моя невосприимчивость и касалась в первую очередь песен, даже так она принесла мне неплохую репутацию в определенных кругах.

– Что ж, доброй дороги, путники, - заговорил аристократ вполне дружелюбно. – Давайте знакомиться. Меня зовут Льоне.

Его глаза блестели – похоже, он все же успел принять на грудь. У меня были подозрения, какие вопросы могли его заинтересовать, а желания отвечать на них не было; но лезть на рожон раньше времени я не собирался.

– Виаранна, пиленар*.

– Рийрелл.

– Давно вы путешествуете вместе?

Анька отвела взгляд:

– Ха-ха… Не то, чтобы очень.

– Далеко направляетесь?

Он широко, располагающе улыбался.

– Далеко, - коротко ответил я, надеясь, что аристократ правильно поймет и отцепится, но тот истолковал это по-своему.

– Что ж, полагаю, мне следует рассказать о себе прежде, чем задавать вопросы. Я поэт и следую через Графитовый перевал в Ферли.

Выжидательный взгляд. Мне начала категорически не нравиться эта манера ведения разговора: непрошенные откровения и ожидание откровений в ответ.

Мы должны были пройти неподалеку от Ферли, но идти к нему я намеревался через лес Шелеста.

– Нам не по пути, пиленар, - озвучил я – и ниже склонился над тарелкой. Подумать только, аристократ-поэт. Слишком много талантливых людей вокруг – или тех, кто мнит себя таковыми. Плюнь – и непременно попадешь в какое-нибудь дарование. Интересно, как относится к подобному выбору и поведению его родня.

Немного помолчав, он предпринял еще одну попытку:

– Многовато здесь разбойников и ворья, скажу я вам. Неделю назад на постоялом дворе у меня свели коня, теперь это… Впервые попадаю в такую переделку – и сразу пешим. – Он криво ухмыльнулся. – Если бы мальчишку удалось схватить живьем, и мы довезли его до ближайшего поста стражи, ему в лучшем случае отрубили бы язык. А могли и пожизненно поместить в одну из картин-тюрем, знаете, из которых они не могут влиять на реальный мир… - «а теперь он мертв». Продолжение напрашивалось, щеголь сам это понял и умолк.

Я не стал уточнять еще один момент – аристократ, скорее всего, понимал это и сам: была вероятность, что певцу дадут второй шанс – если он согласится работать на правительство. Молчание затянулось; парень отложил тарелку, его лицо снова позеленело. Этого только не хватало.

– На пиратские корабли, плывущие по течению Наль, иногда тоже берут таких, - поделился я. – Они называют себя сиренами; главное для них – приблизиться к кораблю на расстояние полета песни, а дальше… дело техники.

– Ты еще откуда знаешь? С ними ходил, что ли? – Он нервно хохотнул над собственной шуткой. Я покачал головой, досадуя на себя за приступ откровенности.

– Расскажи о себе, - попросил он. – Как вышло, что на тебя не действуют песни? Не думал, что на свете встречаются люди, столь равнодушные к красоте слова. Ты настолько черствый человек? Или настолько искушенный? Если второе – уверен, ты не мог родиться в глухомани вроде…

– Вас интересуют мои услуги или что? – я специально выбрал грубоватую формулировку. С самого начала подозревал, что он здесь именно ради этих вопросов – а у меня не было никакого желания отвечать первому встречному.

Поэт с улыбкой покачал головой:

– Вовсе нет. Просто праздное любопытство, если хочешь. Я же лишь случайный попутчик, почему нет?

Уж на что – на что, а на его любопытство мне было плевать. Ввязываться в конфликт не хотелось, но и плясать под его дудку…

– В таком случае мне не интересен этот разговор.

Поэт повернулся к Аньке:

– Эй, он всегда такой бука? Бу-бу-бу, - и снова ко мне: - Или ты из тех, кто считает, что за информацию нужно платить?

Девушка вдруг поднялась на ноги – резко и пружинисто; ее глаза нехорошо сверкнули.

– Рийрелл, мне… нужно поговорить с тобой кое о чем. Наедине.

Она схватила меня за рукав.

– Простите, - обернулась к несколько растерявшемуся поэту, повторяя его широкую улыбку.

И едва не наступила ему на ногу, уходя. Я был уверен, что она сделала это нарочно.

Анька вела меня вперед, и несколько секунд я молча смотрел ей в спину. Я ожидал, что жительница Тарнаака выкажет больше заинтересованности редким оружием. Что, если она и вмешается в разговор, то лишь для того, чтобы расспросить поэта о нем.

– Эй… не нервничай. Я бы справился с ситуацией.

– Да? Ну извини.

– Но спасибо. – Я был действительно благодарен за неожиданную поддержку и предпочел не заметить сомнение, проскользнувшее в ее словах.

Я по голосу понял, что она улыбается.

– Для того и существуют попутчики.

Мы вышли за границу поселка. Здесь был редкий лес, из тех, где деревенские охотники давно перестреляли крупную живность, и куда местные ходят по грибы и по ягоды. Здесь она выпустила мой рукав и размашисто опустилась на поваленное дерево.

Отчего-то я ждал от нее совершенно иного поведения. Еще утром она казалась… более колючей, скованной, отчужденной. Мне и теперь почудилась заминка, и я решил подтолкнуть ее:

– Ты действительно хотела о чем-то поговорить?

Она как-то сразу растеряла напор.

– Да. Просто… Даже не так важно, о чем именно. Расскажи, как ты это делаешь. Как ты противостоял тому… сонному пению. Для чего следуешь в столицу. Что за книги тащишь с собой. Или… если не хочешь, о чем угодно еще.

Ох, верно. С стороны Виаранны это был закономерный интерес: я позвал ее с собой, ничего толком не объяснив. Было бы неудивительно, если бы она заговорила об этом в более агрессивной манере; вместо этого она оставляла мне место для отступления.

Я присел рядом, вытянув ноги.

– Книги – плата для одного человека, которому я задолжал. Раз уж будем мимо идти… Так вышло, что это единственная валюта, которую она принимает. Насчет пения… все получается само собой. Не то, что я могу контролировать, и не то, чему мог бы научить тебя. Ты кажешься довольно… впечатлительным человеком, я прав?

– Да уж... – она наклонила голову. – А ведь ты чуть душу из меня не вытряс, когда расспрашивал о картине. Если бы этот Льоне все видел, он точно не назвал бы тебя бесчувственным.

– Пожалуй. Если вспомнишь о картине еще что-нибудь, дай знать.

– Хорошо. Ты помешан на ней, да?

Я пожал плечами; Виаранне этого ответа оказалось достаточно. Какое-то время я молча смотрел, как она разминает пальцы и кисти.

– Устала? – спросил неожиданно для себя. Девушка неопределенно пожала плечами.

– Все дни нашего путешествия ожидаются такими... кровавыми?

– Нет, не думаю. Сегодня нам крупно не повезло. Не во всяком путешествии приходится нарваться на разбойников, а уж таких, как сегодня… - я осекся, вспомнив насмешку поэта, и счел нужным пояснить: - Не пойми неправильно. Я не был морским головорезом.

Она рассмеялась.

– Я бы удивилась, если бы был. Совсем не так представляла себе пиратов.

– А как?

– Не знаю. Длинноволосые… загорелые… - она задумалась, - с хитрым прищуром.

– Сходя на берег, они смешиваются с толпой, - напомнил я. – Но в последние годы одаренных преступников становится больше. В столице выделили особую группу, чтобы отлавливать их. Я хотел бы присоединиться.

На несколько секунд она замерла с вытянутыми пальцами. Затем медленно опустила руки и подтянула колени к груди.

– В моем городе был случай… Оружие вдруг перестало работать в руках хозяев, а все слишком привыкли полагаться на его особые свойства. Началась такая неразбериха. У меня на глазах одному пареньку отрубило руку. Люди взбесились, стали припоминать друг другу старые обиды… Кузнец и его помощник кивали друг на друга, а по мне, так виновны оба. Но в итоге никто из них не понёс наказания. Ты бы не допустил такого, верно?

Она приблизилась, заглядывая мне в лицо.

Я медленно заговорил, подбирая слова:

– В искусстве конечный результат не всегда поддается контролю. Катастрофа не обязательно была злонамеренной. Одаренные не всесильны и едва ли способны контролировать свое творение после его завершения. Да и какой резон кузнецу очернять свое имя?

Она возразила с живой готовностью спорить:

– Ему могли заплатить за это. Другой мастер, приехавший в город, или обладатель оружия с рефлексами другого мастера. Накануне дуэли это стало бы его преимуществом.

– Едва ли взрослый мастер согласился бы очернить свое имя ради сиюминутной выгоды.

– Его помощник был молод.

Я нахмурился и прямо спросил:

– Ты хочешь возобновления расследования?

Она отстранилась и бросила в мою сторону короткий взгляд.

– Мне как-то все равно… Ладно. Таким, как он, нет дела до досужих размышлений кого-то вроде нас с тобой.

Прежде она говорила, что винит обоих, а теперь вдруг сбилась на единственное число, и ее голос прозвучал неожиданно высоко. Плохо. Кажется, она затеяла этот разговор в простой надежде услышать согласие.

Я закусил губу. Крики ночных птиц из глубины леса,тревожные, хаотичные, звучали на удивление созвучно моим ощущениям, и я вдруг заметил, что пространство вокруг целиком покрыто тенями разной степени глубины. На самом деле мне хотелось с ней согласиться – таким, как они, нет дела – но именно поэтому я и не должен был. Нехорошо: даже будучи пустой сплетней, такие слова слишком легко вызывали во мне отклик.

– Если честно, голова кругом, - призналась девушка тем временем. – Тот парень, его меч, а теперь оказывается, что тебе предстоит противостоять одаренным преступникам… Можно, я возьму чай?

– Да, конечно, - рассеянно подтвердил я, с запозданием уловив смысл вопроса. – А, постой! Он еще слишком…

Поздно: она уже сделала глоток.

«…горячий!». Я еще успел увидеть, как округлились ее глаза, потом девушка быстро отвернулась и выплюнула его.

– Сильно обожглась?

– Нет. Не особо. – Даже в темноте было видно, какое красное у нее лицо. – Да что сегодня за день такой…

– Извини… извини. – Я поймал себя на том, что повторяю и повторяю это.

Она неожиданно рассмеялась:

– Уже все хорошо. – Помолчала. – Знаешь, сегодня я впервые в жизни увидела фламинго. Всегда мечтала на них посмотреть. Розовое оперенье на фоне ярко-синего неба и тронутых желтизной листьев… красиво.

Я с облегчением улыбнулся.

– Правда? А я все проспал.

– Жаль, не удалось рассмотреть их поближе. Расскажи мне, - девушка вытянула ноги и сладко потянулась, - о тех городах, через которые мы поедем.

Я начал рассказывать – и сам не заметил, как увлекся. Потом мы заговорили о чем-то еще. Рассуждать с ней на отвлеченные темы было неожиданно просто: вся неловкость мигом улетучилась. Оказалось, нам есть о чем поболтать, не углубляясь в неприятные вопросы. Она упомянула, что в первое путешествие тоже далось ей непросто, хотя разбойников на пути и не было. Мы перескакивали с темы на тему: какие-то детские воспоминания, тайные страхи, вкусы в приправах, древние сказания… Это было похоже на чтение книги с перепутанными страницами. Взгляд выхватывал не по порядку то одну строчку, то другую. Я не мог не задаться вопросом, как долго это продлится? Пройдем ли мы этот путь вместе до конца, или она решит остаться в одном из тех городков по дороге?

Ночь выдалась прозрачной и короткой, и я спохватился, лишь когда стало светать. Вот же… Я не любитель выбираться в люди, вот и вывалил на нее все, о чем любил порассуждать наедине с собой. Почему она не остановила меня раньше? Из вежливости? Сам-то я привык не спать по ночам, а вот она – едва ли.

– Ты, должно быть, считаешь меня занудой. Иди, поспи хотя бы пару часов.

– Не-а. И об этом не беспокойся, - возразила она. – Эта заварушка… И потом, я с трудом засыпаю в новых местах.

– Нелегко же тебе придется в пути, каждую ночь на новом месте.

– Смейся, смейся, - проворчала она. – Знаешь, прежде ты всегда отвечал односложно, и… по правде говоря, я не ожидала, что ты можешь говорить о чем-то так долго. Было здорово. В другой раз… расскажешь что-нибудь еще?

Утро выдалось прохладным и пасмурным. Вернувшись, мы обнаружили поэта спящим на том месте, где оставили его. Ничего удивительного, прошедший день выдался для него непростым, однако… как долго он прождал здесь нашего возвращения?

– Вот же навязчивый тип! – не выдержал я.

– Думаю, больше он с нами не заговорит, - заметила Анька с нотками сожаления, скользнув взглядом по рукояти его меча. Поэту повезло, что оружие не украли, пока он спал. – Гордость не позволит. – Помолчала и добавила: - Мне кажется, он неплохой парень, просто… поторопился. Не привык к отказам, да и дистанцию держать не умеет.

____________________________________ *ПиленАр, пиленАве – обращение к знатному господину, госпоже.

Глава 4. Два короля

На входе в город нас встретил короткий, легкий дождь.

Мостовые сразу стали скользкими; голубовато-зеленые, полупрозрачные, из крошечных кусочков стекла, сколотых, с острыми гранями, по которым не стоило ходить босиком, и гладких, обтесанных волнами – они полностью отличались от всех мостовых, что мне случалось видеть прежде. Память о цунами, обрушившемся на берег более полувека назад… Я уже знала эту историю.

В тот год восставшее море нависло над городом, накрыв его своей тенью. И хор Алиена, прежде известный лишь умением песней превращать в стекло воду в стаканах – этот хор, растянувшись вдоль побережья, проделал то же самое с гигантскими волнами, заставляя их остановиться одну за другой, и навсегда вписав свое имя в историю. Говорят, голоса певцов были подобны ударам колокола, и тень от стеклянных волн становилась раз за разом гуще и темнее. К тому времени, как седьмая волна, выше и сильнее прочих, сломила предшественниц, большинство жителей успели скрыться. Брызги стекла разлетелись во все стороны…

Город буквально смыло. Дома, сады и чудесные статуи – все было разрушено. Среди прочих был разбит Чайка – статуя получеловека-полуптицы, полуобнаженный гигант с мускулами, похожими на бурлящее море, с лицом, запрокинутым в небо. Чайка кричал по-птичьи, и птицы всегда окружали его. Он продолжал кричать и теперь, когда от статуи остался лишь постамент с левой ступней…

– Осторожно!

Я поскользнулась и едва не упала, но Рий успел поддержать меня. Глубоко рифленые подошвы его ботинок были лучше приспособлены для подобных мест. Он не возразил, когда я стала сокращать его имя – выходит, не был против.

В других городах улицы впитали сотни и тысячи детских рисунков, сделанных цветными мелками. Обычно они изображали сказочные мотивы или фантазии; не сосчитать, сколько раз я сама рисовала подобные в детстве. Говорят, на подошвах сапог путешественников мел оседает пополам с пылью. В этом есть какая-то двойственность: будто сказка – это то, чем вымощен наш путь и то, что мы топчем ногами. Не все вырастают великими художниками, и кому-то удается сохранить и приумножить свою сказку, а кому-то нет; но эти рисунки – то, что остается в памяти каждого, то, что объединяет нас; память о времени, когда мы изображали свои мечты.

Здешние мостовые не подходили для рисования мелом. Однако детских порывов не заглушить, поэтому картинки переползли на стены домов вокруг. Вертя головой, я подмечала их тут и там.

Теперь, после дождя, город казался прозрачным, невесомым, совсем сказочным. Свет пронизывал его насквозь: маяк, верхние этажи высотных зданий, мост через Гром-реку были построены из чего-то, тоже напоминающего по виду разноцветное стекло, но гораздо прочнее; темное снизу, оно становилось чем выше, тем светлее и прозрачнее. Цветные тени пересекали улицы, словно стрелки огромных солнечных часов. Был ли смысл возводить подобное великолепие на побережье, где однажды оно снова может быть разрушено?

– Как красиво! – не удержалась я.

– Такой облик ему решили придать в память о случившемся, - живо откликнулся Рий. – Один из красивейших прибрежных городов – я тоже был поражен, когда впервые увидел его. К слову… говорят, еще до катастрофы это место славилось своими театрами. Я собирался убедиться в этом, не хочешь составить мне компанию?

Неудивительно, что он вспомнил об этом – мы как раз миновали арку Тысячи масок. Я помотала головой:

– Не люблю театры.

– А ты хоть раз там была?

Пришлось отвести глаза. Он поймал меня: я просто не хотела лишних трат. И не хотела зависеть от него сильнее, чем сейчас. Не так давно покупка билета не стала бы проблемой для меня. Не так давно я и подумать не могла о том, чтобы покинуть свой лишенный театров город.

– Идем, - повторил он настойчивее. – Плачу я. Это мое желание – узнать, пересекаются ли наши взгляды в чем-то, помимо той картины. Да, и еще… Люди чувствуют страх и неуверенность. Если не научишься спокойно принимать незначительную помощь, окружающие начнут требовать благодарности за нее в той форме, в которой сочтут нужным.

– Я… запомню. – Кажется, он действительно наблюдал за мной и думал об этом… Ого. Я попыталась было поймать его взгляд, но он упорно смотрел в другую сторону; принялась разглядывать его в упор, но и это не помогло.

Наверное, это был дельный совет, но… Порой Рий сбивал меня с толку. Стоило только привыкнуть, и вот опять.

Но его присутствие действительно понемногу возвращало мне уверенность.

…Мы распрощались с караваном вчера. После нападения оставшийся путь прошел без приключений. Рий спал по полдня и, похоже, бодрствовал по полночи, лишь под конец более-менее приспособившись к дневному режиму. От женщин я узнала рецепты некоторых блюд, которые никогда не готовила раньше. Мне хотелось попробовать что-то новое – пока рядом был кто-то, кроме меня самой, кто мог бы оценить это.

Они упомянули Льоне в беседе – как оказалось, он тоже раньше жил в глубинке. Я заговорила с ним, и он легко пошел мне навстречу. Не отказал, когда я попросила посмотреть его мечи. Я хорошенько запомнила их клейма – просто так, из любопытства.

Льоне оказался очень словоохотлив, не кичился своим происхождением и не стремился подчеркнуть разницу между нами, напротив - настоял на неформальной форме обращения; купался во внимании и был начисто лишен тактичности. Мог совершенно беспардонно задавать очень личные вопросы и высказывать свои суждения о них; у меня же были вещи, которые я не была готова обсуждать при всех и ради удовлетворения чужого любопытства. Но вместо того, чтобы одергивать его, я начала выдумывать… и в какой-то момент поймала себя на том, что пересказываю ему детскую сказку, выставляя себя одним из действующих лиц, на ходу заменяя названия придуманных мест настоящими – да и то не теми, в которых я росла, другими.

Он долго слушал, а потом сморщил лоб:

– Я все пытался вспомнить, где слышал эту историю. Когда я был маленьким, няня рассказывала мне ее на ночь.

Все-таки попалась. Эх.

– Люблю эту сказку, - призналась я, надеясь тем самым переключить его внимание. – А больше всего – та часть, в которой главный герой умудряется найти выход из лабиринта, превратившись в птицу, а потом возвращается к своим спутникам и выводит их.

Я еще плохо его понимала. Порой казалось, будто он нарочно пытается спровоцировать скандал или взрыв эмоций у собеседников, а может, просто проверяет границы дозволенного. А может, и нет. И он в любом случае не усердствовал в этом.

У его пути не было конечной точки, только промежуточные остановки. А может, он просто кормил меня сказками, как я его. Пожалуй, еще и поэтому нам было легко общаться: обоим было все равно, когда другой врет, а когда говорит правду.

Рий продолжал держаться особняком. Он говорил со мной, мог перекинуться несколькими фразами с торговцем и охранниками – но и только. Время от времени Льоне кидал на него взгляды – мрачные и досадливые; тому же, кажется, было все равно.

Мы успели к вечернему спектаклю. О том, чтобы что-то выбирать, речи уже не шло – или идти на этот, или ждать следующего… Здание было величественным и вместительным. Огромный зал заполнен на две трети, но вразнобой, и нам удалось достать места в центре. Рассматривая высокие потолки, тяжелые складки занавеса, декорации на стенах, я едва не пропустила начало постановки.

В персонажах без труда угадывались черты их исторических прототипов. Аронгай, человек, который мог бы стать королем Лирама, и выбравший вместо этого свою заснеженную горную родину; Мьери – воительница-менестрель, разводившая коз; Тах – ее боевой скакун, резавший противников струнами, что были натянуты меж его рогов; ходили слухи, будто когда-то он был человеком родом из Рартии, пострадавшим от ее языка силы; кто-то считал его братом Мьери, кто-то – случайно спасенным знакомым; другие говорили, что он навредил ей, и, раскаявшись, добровольно пошел в услужение… Прихотливый сценарий сплел судьбы героев в единое полотно, столкнул их и заставил повлиять друг на друга. Свет на сцену лился с нескольких сторон, создавая каждому из актеров по несколько теней. Говорят, лучшие из них отбрасывают столько и в обычной жизни – это тени их лучших ролей.

В какой-то момент я посмотрела в сторону Рия. Он не выглядел заинтересованным. Скептическое, отрешенное и надменное лицо…

Происходящее не трогало его, как прежде не трогал голос певца, погрузивший всех в сон. Забавы ради я попыталась представить, как он произносит те или иные слова, звучавшие со сцены. Иногда выходило странно, иногда и правда смешно, а иногда… мне не удавалось определить, подошли бы они ему – или нет. Кому он мог бы говорить их? Незаметно для себя я выбрала наиболее подходящий ему по интонациям голос.

Он поймал мой взгляд; стушевавшись, я немедленно переключилсь на спектакль, но появление новых персонажей – семерых людей, сжигающих сердца слушателей песнями, - все же пропустила. Были ли и у них исторические прототипы? К концу я окончательно запуталась во всех этих именах, лицах, богатых нарядах, бутафорских мечах.

Он потер шею.

– Ну, что скажешь?

– Красивые декорации. Их рисуют отдельно для каждого спектакля или наоборот, подстраивают спектакли под них? Бывало ли когда-нибудь, что актеры вовремя спектакля проникали вовнутрь?

– По-разному бывает. А насчет проникновений не слышал, поспрашиваю.

Все это было похоже на мечи и татуировки. Кто-то создает первоначальную вещь, другие вдохновляются ей и подстраиваются под нее…

Рий улыбнулся.

– Тебе нужно сходить еще хотя на парочку спектаклей.

– А в столице есть театры?

– Есть.

– Ура… А тебе понравилось?

– Да так…

Может, стало бы яснее, если бы одного из нас представление заинтересовало, а другого нет, или если бы понравился обоим. Но нет. Сегодня ему не удалось получить ответ на свой вопрос.

На выходе толпа оттеснила нас друг от друга. Чей-то огромный, широкоплечий силуэт загородил обзор, мешая высмотреть Рия. Ох!..

Кое-как я соскользнула в синюю тень маяка, где было посвободнее, дожидаясь, пока поток людей станет реже. Сейчас подобные скопления людей уже не казались чем-то пугающим. Мимо резким, широким шагом прошел мужчина. Я отшатнулась, наступила в газон, испачкала сапоги, но удержала равновесие.

Он вдруг остановился и посмотрел на меня. Высокий, старомодно одетый, с благородными чертами, тонкой переносицей, густыми усами и черными локонами. Из-за пояса торчала богато украшенная рукоять шпаги. Незнакомый – как и все, кто встречался мне в последнее время. Благородный?..

Мужчина широко, непринужденно улыбнулся.

– Простите мою вопиющую неловкость, прекрасная пилена. И позвольте угостить вас обедом, дабы искупить свою вину.

Его пальцы были унизаны перстнями, слишком дорогими на вид. Тон не успокаивал, а лишь пугал. Почему он в таком виде разгуливает по улицам? Почему подобный человек так обходителен со мной, и есть ли у меня право на отказ?!

Нет… рано паниковать. Я улыбнулась в ответ.

– Вы нисколько не виноваты, и я не одна. Прошу вас, это не стоит беспокойства, я тороплюсь.

Он вдруг снял одно из своих украшений и протянул мне.

– Этот перстень подчеркнул бы красоту ваших глаз, как думаете?

Тревожный знак.

– Простите, но…

Мужчина по-хозяйски обнял меня за талию:

– Я почувствую себя оскорбленным, если вы не примите его. К слову, вы когда-нибудь слышали о Ледяных замках далекого севера?

В этот момент мне на плечо легла другая тяжелая рука.

Второй человек был бы копией первого, если бы не был на десяток лет старше. Его лицо казалось более злым, но и более властным тоже; и одет он был в темных тонах, в отличие от первого, но столь же пышно и дорого. Голос его звучал резко, но слова не были грубы.

– Следуй за мной, дитя. У тебя есть потенциал. Я помогу тебе реализовать его. Присоединяйся ко мне, работай на меня, делай, как я говорю.

– Простите?..

Он поднял мое лицо за подбородок, заставив посмотреть себе прямо в глаза. Они были яркими, темно-синими.

– Я прекрасно знаю, что ты подходишь для такой работы, - сообщил он негромко и как будто даже доверительно. – И знаю об этом не только я. Но другие будут использовать тебя, а когда перестанешь быть полезной, подставят или выбросят. Я же своих людей не бросаю.

Я понятия не имела, как реагировать. Все происходило слишком быстро. И в этот момент раздался знакомый спокойный голос:

– Она не пойдет ни с кем из вас. Уходите.

Двое мужчин развернулись синхронно:

– Кто вы такой?

– Ты смеешь мне указывать?!

Паника подступила к горлу. Рий. Что бы сейчас не происходило, я не хотела впутывать его.

– Он тут не причем! – самое бесполезное, что только можно было ляпнуть в такой ситуации.

Но младший уже извлек шпагу из ножен. Похоже, даже ответ на собственный вопрос уже не волновал его.

– Я вызываю вас на поединок до первой крови, здесь и сейчас! Выбор оружия за вами.

Рий ощерился:

– Рядом нет оружейной лавки. Раз вам не терпится, будем драться на том оружии, которое у нас с собой.

С неожиданной охотой он извлек из ножен и меч, и кинжал, подмигнул мне, и, направив клинок в сторону второго мужчины, повторил реплику первого слово в слово:

– Я вызываю вас на поединок, здесь и сейчас.

Да что ты творишь, дурак! Это на тебя даже не похоже!..

Я успела ухватить его за рукав, шепнув:

– А если его оружие с рефлексами?

Рий только головой покачал. Меня это не убедило: давно прошли времена, когда татуировки выставляли на всеобщее обозрение, как предмет гордости. Теперь это считалось вульгарным; их стали прятать под одеждой. Еще какое-то время после было модно, чтобы вышивка на одежде повторяла рисунок татуировки, но и эти времена канули в прошлое. И теперь вызывать незнакомца на дуэль, оставляя за ним право выбора оружия, было слишком опасно, слишком…

Додумать я не успела. Двое напали на Рия почти одновременно, не считаясь с законами чести, и сразу оттеснили его назад, в сине-фиолетовую тень маяка. У обоих были изящные шпаги, тоже схожие меж собой – только эфесы украшены разными камнями; их действия не были слаженными, каждый гнул свою линию. О правилах больше не вспоминали: действо происходило без секундантов, едва ли не посреди улицы. Да и о каких правилах говорить в бою двух против одного? Рука потянулась за ножом. Нет… они перемещаются слишком быстро, я могу попасть в кого угодно. Я затравленно огляделась.

Вокруг начали собираться зеваки. Вдалеке, пересмеиваясь, как ни в чем не бывало, шагали несколько стражников. Я окликнула их, они посмотрели на меня, на сражающихся, пригляделись, а потом… самый молодой помахал мне рукой, и они пошли дальше. Верно! Никто не захочет связываться с двумя аристократами... Но откуда они взялись? Казалось, звон стали следует за мной по пятам. Даже теперь, когда я не сделала ничего дурного… Все это походило на дурной спектакль.

Спектакль… А что, если?!..

…Рий рассказывал и об этом. Мне следовало раньше соотнести, но я впервые сталкивалась с подобным.

Они были похожи на людей из плоти и крови, но это были лишь призраки знаменитых ролей. Образы, созданные когда-то актерами, отделившиеся и начавшие жить независимо от них. Иногда они просто бродят по улицам; иногда могут отыграть одну-две сцены со случайным прохожим.

Это ведь они, так?.. Иначе зачем аристократу вызывать на дуэль простолюдина?

Они сражались на еще скользкой от дождя мостовой, где любой неверный шаг мог привести к поражению. Теперь мне бросилась в глаза некая постановочность их движений; и как только не замечала раньше?..

Все закончилось так же быстро, как и началось. Младший был ранен; старший, с животом, пронзенным насквозь, упал на колени, закатил глаза и… растворился в воздухе. Мне же невольно вспомнился бой с разбойниками и наша с Рием первая встреча, когда его руки были по локоть в рыбьей крови. Незлой в остальное время, защищался он яростно и без боязни покалечить.

Младший призрак молча отдал честь мечом, поклонился и отправился прочь.

Можно было облегченно выдохнуть. Я ведь правда сперва приняла происходящее за чистую монету! Со стороны зевак послышались возгласы, поздравления; кто-то подошел и похлопал Рия по плечу.

Я тоже пошла навстречу, улыбаясь.

– Значит, вот какие спектакли тебе нравятся.

Он махнул рукой:

– Это самый действенный способ отвязаться от них. Еще можно было попытаться сбить с толку, но они будут продолжать пытаться следовать сценарию. Однако… поначалу ты выглядела испуганной. В какой момент догадалась?

– Во время боя, - призналась я. – Как рана, не открылась?

– Нет, все хорошо.

– Кто это был?

– Жнелье первый.

У меня что-то щелкнуло в голове, я даже сделала несколько шагов в ту сторону, куда ушел призрак. Рий заметил мое поползновение и схватил за рукав:

– Ты куда?

Я потянула его с собой:

– Желье ведь родом с крайнего севера. Говорят, там, где во льдах стоит ледяной дворец, в глубинах короткого бродят звери давно ушедших эпох! Я хочу расспросить его об этом.

Рий отпустил мою руку.

– Он не знает. Я уже встречал его однажды раньше и спрашивал об этом. В конце концов, это всего лишь роль... Ему известно только то, что прописано в сценарии. И если вы встретитесь снова, он не узнает тебя. И, может быть, все начнется сначала…

У меня вырвался нервный смешок. Ну нет, одного раза хватит. Хотя если подумать, с какой-то стороны это даже лестно – столько внимания сразу, и от столь достопочтимых особ… Да уж. Если бы король оказался настоящим, я предпочла бы покинуть страну как можно скорее. Интересно, как это воспринимают те, кто понимают все с самого начала? Наверное, им весело. А каково приезжим из других стран? Которые даже не слышали, что так бывает, и узнают правду задним числом…

Но до чего же стыдно! Какой дурой надо быть, чтобы поверить в происходящее… Хотелось закрыть лицо руками и спрятаться куда-нибудь.

Теперь город виделся в ином свете: словно огромная, ярко раскрашенная сцена. Рий буквально волок меня за руку, прочь от спектакля, участниками которого мы стали. Мимо маяка, мимо домов; мимо парка Разбитых статуй, обломки которых были скреплены все тем же разноцветным стеклом.

– Они оба были… королем? – довольно невнятно сформулировала я, но он понял.

– Да, и актер один и тот же – Гирлаан Король. Говорят, он своей игрой побуждал выкладываться на полную любых партнеров по сцене. И даже при недостатке или дешевизне декораций воображение зрителей дорисовывало ему необходимое: настоящее оружие, дорогую одежду и украшения. Первый спектакль был поставлен еще при жизни Жнелье, в нем Гирлаан играл главную положительную роль. Второй – шесть лет спустя, уже после его падения, и там король был отрицательной фигурой. Говорят, это были лучшие роли Гирлаана. Нужно ли было представить короля героем или злодеем – никому не удавалось войти в образ лучше него. Даже внешне они были похожи. Из-за этого ходили слухи, что Гирлаан был внебрачным сыном монарха.

Он помолчал и добавил:

– Вот так шутка, да? Жнелье был последним королем своей династии, его жизнь была короткой, а время правления – еще короче. Гарлаан прожил долгую жизнь и умер на сцене. Оба давно мертвы, цунами смыло старые дома. Город изменился до неузнаваемости, а призраки ролей так и бродят по улицам…

Я кивнула.

Еще дважды, пока мы шли, я замечала вычурно разряженных людей. Одна из них, девушка с ланью, меж рогов которой были натянуты струны, говорила с актрисой, игравшей ее роль на сцене буквально полчаса назад.

– А что с тем, «злым»? – вспомнила я вдруг. – Исчез и больше не появится?

- Нет, их нельзя уничтожить так. Он возникнет снова, но уже в другом месте, с другими людьми. Кстати, - он хмыкнул, - злой король предлагал тебе более серьезную роль.

– Выходит, ты теперь можешь всем хвастаться, что сражался с королями прошлого? Многие тебе позавидуют.

Он искоса глянул на меня.

– А все из-за кого? Это за тобой увивались два короля, знаешь ли. И если бы я сразился только с одним, второй тем временем мог увести тебя.

Я вымученно рассмеялась, надеясь, что он не заметит моих покрасневших ушей:

– Да уж, задали мы с тобой жару… Хотя тут это не редкость, наверное.

– Не скажи. Чтобы сразу вдвоем, да из разных спектаклей… чем-то ты им приглянулась.

Он ничего больше не сказал, но мне вспомнились его размышления о ролях-призраках, сказанные тогда, в ночном лесу.

Призраки ролей – иллюзия, обманка. Их прикосновения ощущаются как настоящие, но это лишь видимость. Их мечи проходят через живое тело, не нанося урона.

«Но навредить они могут вполне».

– Рий, я не собиралась соглашаться. Я просто перепугалась!

– Я знаю. Мы рисковали потерять много времени с ними. Я вмешался только поэтому.

Он произнес это, обернувшись, ровно и глядя в глаза. Я сделала над собой усилие, чтобы не начать умолять, убеждать его. Он верит мне. Верит. «Ты выглядишь жалко, Виаранна», - сказала я себе.

Никто из них не смог бы ни соблазнить, ни ранить. Все знают об этом. Из-за этого случаются бытовые скандалы, когда юноши, чтобы соблазнить девушек, прикидываются призраками – но, в отличие от тех, доводят все до конца. В особых ситуациях и убийцы выполняют свою работу, прикидываясь ими – но их клинки режут по-настоящему...

Призраки кажутся совсем неопасными, в отличие от людей, но…склонить к тому или иному решению способны и призраки.

Пробудить чувственность. Разбередить неудовлетворенность жизнью. Подать детям дурной пример.

Бывает, они часами ведут с людьми свои беседы. Часто обладают харизмой и бывают очень убедительны.

Жнелье Болотный огонь, король, взошедший на трон после войны Идолов и пробывший на вершине совсем недолго, но накрепко засевший в народной памяти, любил смотреть, как далеко могут зайти люди. Говорят, не было для него занятия слаще, чем испытывать их… Его имя стало синонимом совратителя – тех, кто нетверд духом, тех, кто жаждал славы или богатства.

«Приглянулась»… Выходит, я лакомый кусочек для такого, как он? Я все еще похожа на человека, которого легко сбить с пути? Видно, так и есть… И кому, как не Рию, знать это.

Всю дорогу я думала об этом, и всю дорогу он вел меня за руку.

Заходящее солнце в последний раз мигнуло оранжевым и скрылось за горизонтом. Издалека, с набережной, донесся протяжный крик Чайки. Стекло моста было похоже на разноцветный лед – как если бы в замерзающей воде растворили ведро краски. По телу пронеслась волна дрожи: страх и волнение только теперь получили выход. Меня отпустило.

Сумерки опускались на город. На улицах зажигали фонари.

Глава 5. Библиотека Неспиленных древ

– Эй, Рий…

– М?

– Как считаешь, возможно ли… может ли произведение искусства измениться спустя время, уже после завершения работы над ним? Если, например, изменились взгляды автора на него. Или людей вокруг. Было в истории что-то эдакое?

Он, вроде бы, интересовался изучением подобных вопросов, поэтому я и решила спросить.

Рий поскреб подбородок, на котором уже начала пробиваться щетина:

– Ну, думаю… оно может заработать иначе, если автор даст ему иную трактовку. Или если его потенциал изначально был раскрыт лишь частично. Сложно сказать. Мне надо поразмыслить над этим.

Теперь наш путь лежал вдоль побережья. После Гридары – города, запомнившегося мне встречей с двумя королями – был следующий, а потом еще один и еще: Теерке, Шнель, Ланка-И.

Гридара выделялась среди всех. В прочих прибрежных городах мало кто думал о том, чтобы сохранить что-то для последующих поколений. Да что там для поколений – здесь строили великолепные скульптуры из песка, чтобы спустя несколько дней их смыл дождь или слизали волны. Поскольку такова была изначальная и озвученная задумка авторов, эти случаи не относили к вандализму. Здесь любили танцы и постановки, главным принципом которых были спонтанность и импровизация, и находили красоту и смысл в самых неожиданных вещах. В военное время единичные атаки, спонтанные и непредсказуемые, помогли городам выстоять до тех пор, пока не подоспело подкрепление. Повинуясь порыву, в один из вечеров я написала на песке наши имена, обрамив их вензелями, и глядела, как волны уносят их.

Ночью становился виден Тельский ветер. Когда он дул, воздух светился слабым золотистым светом. Никто точно не знал, откуда этот ветер взялся; кто-то приписывал его зарождение песням, кто-то считал, будто бы его оставила Звездная дева как напоминание.

Возле Гридары проходило сильное течение. Говорят, сила Лирама, не работающая за пределами страны, еще действовала на его протяженности. И, по словам Рия, пираты пользовались этим... Я отчаялась понять, откуда он мог это знать – может, вовсе выдумывал, но получалось у него складно.

В Шнель мы шли вдоль галечного пляжа, и вода была совсем прозрачной. На берегу было полно купающихся; неужели им не было страшно? Говорят, в прошлом году неподалеку видели Стража – морское страшилище, вырвавшееся из картины, находившейся на борту утонувшего корабля. Ее везли на продажу, да не довезли. Картина не была выдающейся по размеру, но чудовище по задумке художника должно было быть огромным. И, оказавшись снаружи, оно действительно стало таковым... К счастью, в мирное время и Страж был миролюбив; поначалу его боялись и даже пытались уничтожить – он уходил в открытое море и скрывался там. Потом привыкли. Смысл названия полотна раскрылся позже: семьдесят лет назад, во время морского нападения Ньюрна, он принялся остервенело топить вражеские суда. Лирам не вел завоевательных войн, но в тот год во время обороны у многих открылись новые таланты; мы поняли, что при необходимости можем дать отпор. Страж здорово помог тогда; жаль, что даже сам автор не мог сказать, сколько лет отведено его творению, и как долго мы сможем рассчитывать на его поддержку.

Ни один из учеников великого художника не смог повторить его успех; не вышло и у других. Сам герцог Тюналь сулил солидную награду тому, у кого получится, да все без толку.

В солнечный день множество художников демонстрировали ему свои полотна, а затем опускали их в воду. Иные картины действительно ожили; однако получившиеся существа не были способны увеличиваться в размерах, и немногие из них были настроены миролюбиво. С тех пор никто не удивлялся, случись увидеть или поймать странную рыбу. Кто-то счел забавным коллекционировать их, а иногда таких чудищ можно было купить на рынке.

После многие продолжали экспериментировать; и после ряда случаев появился закон, запрещающий топить картины без официального разрешения благородных. По словам Рия, это был один из первых законов, регулирующий силу искусства…

Со времен войны Страж редко показывался над водой; кажется, он вообще сторонился людей. Но ныряльщикам случалось видеть его издалека. Он никогда не нападал, и все же… нужно иметь крепкие нервы, чтобы увидеть нечто столь огромное, непостижимое, и сохранить способность здраво мыслить.

На главной площади Ланка-И стоял памятник погибшим в войне с Ньюрном. Высокий лист бумаги с мелкими письменами, примятый, похожий на горы, колеблющейся от огня. Не к месту вспомнился тот смятый листок внутри картины. Возможно ли, что она была посвящена именно войне с Ньюрном? Я высказала это предположение вслух. Рий согласился, что такое возможно; но в разных руках один и тот же символ может иметь неодинаковые трактовки.

Мне запомнилась скульптура «Лабиринт», на стенах которого располагались стихотворные загадки-подсказки. Они сбивали с толку; не сразу приходило понимание, что направление, указанное ими, могло оказаться неверным.

Рий вслух рассуждал, какая работа, кроме самых распространенных, могла бы мне подойти. Мысль о том, чтобы быть продавцом в каком-нибудь небольшом магазине оружия была интересной, хотя и тут имелись свои подводные камни. У него были знакомые в этой отрасли, и он обещал помочь.

Одну меня бы вовсю глодали сомнения, но с ним путь был легок. Его длинные, отвлеченные рассказы побуждали думать о происходящем как о развлекательном путешествии – пожалуй, самом сказочном за мою жизнь до сих пор.

По вечерам мы пили чай. Это получилось как-то само собой, стало маленькой традицией. Осень выдалась щедрой, и на пути время от времени попадались кусты диких ягод, пригодных в пищу. Заваренные, они придавали напитку новый вкус.

Один раз мы и вовсе вышли на огромную поляну редких грибов - такие обычно продают знати, не оставляют себе. Но мы были слишком далеко от городов – как не обрабатывай, а донести бы не вышло, - испортились бы. Пришлось употребить самим…

– Такое чувство, что я ем деньги, - жаловалась я тем вечером. – А ведь можно было бы выручить хорошие средства...

– Пф, ненасытная ньюрнская дева, - посмеивался Рий. – Но ведь вкусно же?

– Да…

В другой раз я заметила знакомые соцветия – не такие дорогие, как грибы, но их можно было засушить и потом продать – Рий не стал торопить, и мы вместе потратили полдня на их сбор.

Иногда какие-то диковинки обнаруживалось в маленьких деревнях. Так, в одной из них в чьем-то саду росли целых две древокниги. Прежде я встречала такие лишь дважды: несколько в саду аристократа, и еще одно древо, наполовину сгнившее, наполовину скрытое плющом – на заброшенном кладбище.Со стволами, ветвями и листьями самых причудливых форм, со сложным рисунком коры, словно сошедшие со стилизованных иллюстраций, они были одинаково не похожи ни на одну из обычных древесных пород, ни друг на друга, а со стороны и вовсе могли показаться чем-то рукотворным.

Древокниги взращивают только в одном месте; их трудно раздобыть, и стоят они куда дороже даже обычных книг. В отличие от тех, напечатанных на бумаге, древокниги позволяют погрузиться в написанное целиком, ощущать звуки, запахи, события почти так же остро, как если бы они происходили в реальности.

Дом, вокруг которого росли книги, не казался вычурно-красивым или нарочито-богатым, наоборот – казалось, хозяева приложили немало усилий, чтобы скрыть или, по крайней мере, замаскировать свои сокровища: древокниги росли в глубине сада, их загораживали другие деревья. Но те не настолько разрослись, чтобы загородить полностью; а заметив, было сложно отвести взгляд. Древесина легко поддается обработке и хорошо запоминает информацию, меняясь сообразно ей. Одно дерево было совсем ажурным, второе – будто скованным из прочных цепей со звеньями разных форм и размеров. Цепями же, но куда более простыми по форме, оба дерева были обмотаны вокруг стволов и прикованы к фундаменту дома.

Я остановилась, разглядывая их, и Рий, о чем-то задумавшись, последовал за мной. Должно быть, со стороны интерес выглядел навязчивым – откуда-то выскочил здоровый пес и принялся громко лаять на нас; к счастью, он был на привязи. Почти сразу же из калитки вышел мужчина с щегольской тростью и направился к нам. Я решила дождаться его – ведь, в конце концов, в моих действиях не было ничего дурного.

– Если вы хотите купить книги, вам лучше уйти, - сразу же, пропустив приветствие, начал он. - Это книги моих отца и матери. Ни они, ни я не собираемся продавать их.

– О… нет, ничего такого, - возразила я, и его лицо заметно смягчились; морщины в уголках рта разгладились.

– Не лучшее это дело – выставлять богатство на всеобщее обозрение, но тут уж ничего не поделаешь, - посетовал он. – Такие вещи слишком привлекают внимание, их не спрячешь. Но если вы просто любите читать, ничего страшного.

Рий тоже заинтересовался разговором.

– Ваши родители получили их в подарок? – уточнил он.

– Верно. Когда-то, когда лесом Шелеста заведовал предыдущий библиотекарь, мои родители жили там. Там я появился на свет… Славные были времена. Отец был плотником, как я теперь, мать – швеей, и они помогали библиотекарю во всем. Но когда у того появилась переемница, им пришлось уйти. Книги они получили в качестве подарка, в благодарность. В городе было бы сложно сохранить их, вот и осели здесь.

– Тяжело, должно быть, было путешествовать с ними, - предположил Рий. – Это не те книги, которые легко носить с собой.

– Вот уж точно. Да и сейчас бывает непросто. Ну, с этой штукой всяко спокойнее, - он приподнял свою трость и медленно… снял ножны.

Это оказался тонкий, длинный клинок.

– Удивительно, что вы решились не продавать их.

– Ну, такие вот мы чудаки.

Его окликнули, мужчина заторопился и вскоре скрылся в доме. Жаль – любимые книги относятся к тем вещам, которыми люди любят делиться; может, поболтай мы еще немного, и он пригласил бы нас рассмотреть их как следует.

Вскоре мне представился шанс узнать о древокнигах больше. И не только о них…

Я уже привыкла путешествовать вместе с Рием, когда в одном из городов, стоило только разместиться на постоялом дворе, он вдруг сказал:

– Я вернусь через несколько дней, подожди меня здесь.

– Куда ты?

– Нужно заглянуть в библиотеку в Шелестящем лесу.

– Я могу пойти с тобой?

– Это не самое приятное место. Теперешняя библиотекарь непредсказуема.

– Она красивая?

– Пожалуй.

Я напряглась, вспоминая карту.

– Нам ведь будет быстрее пройти лес насквозь, разве нет?

Я ощущала смутное беспокойство. Хотелось своими глазами увидеть женщину, которой он вез книги, и с которой не хотел меня знакомить. Вслух же я сказала:

– Эй, я тоже хочу посмотреть на библиотеку. Обещаю не мешать твоим делам и не путаться под ногами. Буду тихой, как мышка. Ну?

Он колебался.

– Те, кто заходят в лес, нередко желают остаться там.

Об этом я слышала впервые.

– Значит, ты тоже можешь?

– Я уже сто раз ходил туда и возвращался.

Я встретила его взгляд:

– Я хочу увидеть столицу, вообще-то. Если у тебя есть еще какие-то причины идти туда одному – так и скажи.

Он отвел глаза.

– Честно говоря, мне все равно не нравится эта затея... Ладно. Но сперва… - он помассировал виски. – Истории известны случаи, когда через книги от автора к читателям передавались болезни – и хорошо, если это была обычная простуда. Ее книги не такие, но производят на некоторых странное впечатление. Пообещай, что не будешь их читать.

До сих пор он избегал рассказывать об этом месте, но кое-что я слышала и раньше.

Говорят, будто в лесу Шелеста бесполезно запоминать приметы. Будто бы деревья по ночам встают и меняются местами, а бывает, следуют за путниками по пятам.

Рий, однако, знал об этих краях не по досужим россказням, поэтому я внимательно слушала его.

– … Тайнам этого леса много лет. Когда-то здесь просто была лесная деревенька. Но однажды, после внедрения закона о всеобщей грамотности, в нее пришел один талантливый человек… Спрос на книги тогда резко возрос, а их качество в среднем упало. Искушенным людям сложнее стало найти что-то, достойное внимания. И я бы не удивился, если бы все началось с банального желания превращать плохие книги обратно в деревья, - Рий хмыкнул. – Так или иначе, тот человек обнаружил в себе способность вживлять книги в поврежденные стволы, просто прикладывая их к месту надреза. А после выяснилось, что от иных книг деревья начинают расти намного быстрее, изменяться в зависимости от содержания текста и раз за разом цвести, не давая плодов.

Шум города давно затих вдали. Все меньше попадалось троп, гуще сплетались кроны, чаще встречалось зверье. Несколько раз я замечала лисицу, издалека видела оленей, косуль. Мы шли по древнему лесу, лесу, где нечасто бывала нога человека, шли и шли. Изредка натыкались на заброшенные, заросшие, покосившиеся дома. Шелест крон в вышине манил. Здесь, внизу, он казался тихим и далеким, но если забраться выше, он должен зазвучать гораздо отчетливее. Интересно, как это воспринимается внутри древокниг? …Ах, верно. Читатели почти не ощущают того, что происходит снаружи…

Наш путь длился уже несколько часов. Я понятия не имела, как Рий находит дорогу, и лишь машинально отмечала знакомые цветы: веснушечник, из которого получают желтую краску; млечник, названный в честь Млечного пути; серо-голубой теневик; крыльеглотательницу – хищный цветок, охотящийся на мелких насекомых. Были и цветы, которые я видела впервые – мелкие, бело-красные, с прожилками на лепестках, как у сырого мяса. Именно они здесь встречались чаще всего.

Большинство деревьев были обычными; но попадались и древокниги. Цветущие, с шипами, с необычной структурой коры. Иные подражали архитектурным формам, образуя то арку, то затейливую ажурную беседку; были деревья, будто писанные акварелью по сырому, и деревья с листьями и чешуйками коры, очерченными черной каймой, как если бы кому-то вздумалось обвести их по контуру; но больше всего мне запомнилось дерево, чьи ветви были подобны множеству простертых к небу серых рук. На некоторых книгах я с удивлением замечала птичьи гнезда, а на одном было что-то, похожее на кровавые следы; но я не стала подходить ближе, чтобы удостовериться. Идти приходилось с осторожностью, чтобы не споткнуться о петли корней… Здесь было буйство растущей природы, переплетенное с фантазией, и одновременно царило запустение. Я не могла взять в толк, почему подобные ценности стоят тут, словно никому не нужные? Как вышло, что до сих пор никто не украл их? Не может же быть, чтобы этот лес посещали только благонравные господа. Я слышала о дверных рамах с узорами, вырезанных самыми талантливыми резцами по дереву и расписанных лучшими художниками; такие рамы не пропускали внутрь проема людей, не обладающих теми или иными качествами. Такие проемы были в королевском дворце. Но в лесу, в который можно попасть с любой стороны, проблему не решить так просто…

Рий продолжал рассказ, и я не хотела прерывать его вопросами.

– …Так книга и дерево становились единым целым. Цветы облетали и вырастали новые. И со временем человек выяснил, что книги, вросшие в дерево, все еще доступны к прочтению. Со стороны это выглядит пугающе. Прикоснувшийся к дереву и желающий прочесть то, что заложено в нем, просто пропадает. Он целиком оказывается внутри, во власти истории, перестает нуждаться в воде и пище. Вместе с деревом питается дождем и солнечным светом. Так он может и переждать ненастье, и даже перезимовать зиму. Может передвигаться, выдирая корни из земли. И в тот момент, когда книга будет прочитана, он вернется к прежней жизни, а цветы… цветы могут обернуться плодами. Иногда сладкими, иногда горькими, иногда ядовитыми.

За свою жизнь тот человек создал множество древокниг. У него появились преемники, многие из которых и сами были писателями. Их дар был схож, но в каждом случае были и свои особенности… За неимением другого слова их стали называть библиотекарями, а лес Шелеста получил второе имя – библиотека Неспиленных древ.

Постепенно здесь начали собираться те, кто любил книги и уединение больше всего на свете. Люди приходили, погружались в чтение, а потом шли дальше своей дорогой. Но некоторые оставались. Деревня становилась больше, но в то же время дома начали приходить в запустение: ведь древолюди больше не нуждались в ином укрытии от непогоды.

И тогда открылось еще кое-что.

Те, кто проводил слишком много времени за чтением древокниг, частично утрачивали воспоминания о прежней жизни. Кто-то в течении месяцев, кто-то – в течении лет или десятилетий.

Со временем сюда стало приходить все меньше тех, кто просто любил читать, и все больше тех, кто желал просто забыться. – Рий прервал свой рассказ и остановился. Листва бросала на его лицо пеструю, движущуюся тень. - Это книги без обложек и иллюстраций. Новичок не сможет догадаться о содержании, не узнает знакомое название или имя, и лишь библиотекарь сможет провести его. Весь лес вокруг подчиняется библиотекарям. Они устанавливают свои правила. Могут закрыть доступ к части книг для всех. Могут проигнорировать какую-либо категорию читателей по своему усмотрению. Кого угодно: детей, тех, с кем не сходятся в литературных предпочтениях, иностранцев, рыжих… Как и любой особый дар, это не то, чему можно обучить кого угодно. Сейчас библиотекарь один, и она может творить, что вздумается. - Он ненадолго замолчал и скучным голосом закончил: - Одери не допускает мужчин.

– То есть…

– Не допускает до чтения. Навещать родственников можно. Здесь живет моя сестра.

– О… Так у тебя есть сестра. Ох, нет. Погоди, как так? Это… Это ужасно.

Он согласно наклонил голову.

– Я думаю, Рамире давно стоит покинуть это место, но она упряма. Буду признателен, если ты тоже ей скажешь.

– Ох!.. Конечно, я…

Отчего-то все это стало для меня полной неожиданностью. Все это время я думала, что он такой же, как я… Один, без родственников или возможности увидеться с ними. Как вышло, что его сестра в таком состоянии? Возможно ли, что остальные его родственники просто живут в другом городе, и у него хорошие отношения с ними? Мне… следовало порадоваться за него, так?! Вместо этого я вдруг снова почувствовала себя одиноко – впервые с начала нашего путешествия.

Деревья впереди смыкались так плотно, что образовали едва не сплошную стену. Это тоже были книги; я впервые видела настолько похожие друг на друга, словно копии одной и той же или, по крайней мере, вышедшие из-под одного пера. Высокие, они словно обозначали границу. Пространство перед ними было сплошь усыпано теми незнакомыми цветами с узорами на лепестках, похожими на сырое мясо; но здесь они были крупнее тех, что попадались прежде.

– Мы пришли, - сказал Рий.

И шагнул прямо в цветочный ковер.

– Нужно подождать? – уточнила я.

– Да, обычно она приходит быстро.

Он стоял посреди цветов. Листья в вышине шелестели, как страницы книг. Один из них, желтый, сорвался с ветки и медленно опустился на траву.

Я ждала, но ничего не происходило.

– Может, пообедаем пока?..

Мы и впрямь успели пообедать тем, что принесли с собой. Рий реагировал на каждый звук, но все оставалось по-прежнему. Я уже было заскучала и принялась рассматривать огромный муравейник, когда за нами наконец пришли.

Женщина появилась прямо посреди поляны, вынырнув из цветов столь естественно, как ловцы жемчуга выныривают из-под толщи воды.

Около тридцати, высокая, стройная, но с тяжелой грудью. Удлиненное лицо не вполне правильных черт, но эта неправильность была из тех, что приковывают взгляд. С чуть раскосыми глазами, открытым лбом, с волосами черными, длинными, гладкими, точно шелк.

И впрямь, красивая. Кажется, это и была та самая библиотекарь.

Она была облачена в длинное платье; ее наряд не был ни испачкан, ни измят, и она двигалась так ловко, будто родилась в нем. Эта женщина уместно смотрелась бы на каком-нибудь светском приеме. Мне было до нее далеко.

Напряженный, Рий стоял между нами.

– Давно не виделись, Одери, - неожиданно ровным тоном произнес он.

Она лишь раздраженно приподняла бровь.

– У меня плохое настроение. На колени – и, может быть, я тебя впущу.

Я оторопела. Мне не было видно лица Рия, но его голос по-прежнему не звучал взволнованно:

– Я, знаешь ли, принес книги, которые ты искала.

Лиана, обвивающее одно из древ, вдруг ожила и потянулась к нему, обхватывая руку и сумку с книгами. Другая коснулась шеи – словно бы невзначай, но с угрозой.

– На колени, сказала же.

– Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Ты показываешь себя не в лучшем свете.

Только тут женщина заметила меня. На миг в ее взгляде отразилось смятение; она смерила меня внимательным взглядом с головы до ног и вновь повернулась к Рию.

– Не похоже, чтобы эта девчушка была твоим нанимателем.

– Мы попутчики.

– Итак, тебе нравится, когда от тебя кто-то зависит. Очень по-мужски.

– А ты все так же любишь судить по себе? – в голосе Рия все же прорезалась злость.

Она фыркнула:

– Хам. Когда-нибудь я научу тебя следить за языком. – Прерывисто вздохнула и повернулась к нам спиной: - Что ж, идемте.

Она извлекла из складок платья свиток пергамента и перо, что-то чиркнула в нем. Повинуясь этому движению, деревья расступились. Вот просто выдрали корни из земли, будто им ничего это не стоило, и с видимой аккуратностью, стараясь как можно меньше примять цветы, отодвинулись в стороны.

Я с трудом подавила ошеломленный возглас. Ты выглядишь деревенщиной, Виаранна. Она всего лишь переставила книги на полке…

Кроны деревьев в вышине зашумели, как толпа на празднике. Солнце садилось, и вокруг стремительно темнело.

Мы последовали за Одери, и за нашими спинами деревья сомкнулись снова.

Глава 6. Древесный побег

Толстые, раскидистые, они простирались ввысь, до того высоко, что, казалось, должны были задевать тучи в ненастные дни; их кроны были так густы, что по ночам, должно быть, за ними не было видно звезд; стволы некоторых не смог бы обхватить и десяток человек. Порой ветви двигались сами по себе, заставляя вспомнить байки об этой библиотеке: что ноги незваного гостя, пожаловавшего сюда, оплетают корни и разрывают на части. В какой-то момент ощущение чужого внимания достигло апогея; со всех сторон слышались перешептывания, мелодичный девичий смех, старушечье хихиканье…

Свет затухающего дня с трудом продирался сквозь кроны, однако стало ощутимо светлее; стали встречаться древа со светящейся корой и листьями: то глухим, едва видимым светом, то неровным и мигающим, а то вдруг ярким, словно фонари; и даже там, где их не было, меж стволов трепетали огоньки, выдергивая из окружающей тьмы какие-то обрывки: то тесно переплетенные ветви над головой, то узловатые корни под ногами. Потом стали появляться и бледные – а может, только казавшиеся такими в тусклом свете – лица.

Старые и молодые, худые и полные, белокожие и смуглянки, нечеловечески грациозные, женщины обнимали стволы древ, прижимались к ним лбами, растворялись в них – и могли вынырнуть в любом месте; они появлялись из совершенно бесшумно и бесшумно же исчезали, отчего казалось, что это и не люди вовсе, а бесплотные призраки. Лесные девы, лесные призраки, лесные затворницы. Я шарахалась от них… Сколько их здесь? Не десяток и не два, это точно…

Я вздрогнула: прямо на моих глазах в стволе, за который я ухватилась, зацепив меня подолом просторного платья, исчезла девушка; миг спустя она показалась среди ветвей…

Здесь, в скоплении древокниг, особенно бросалось в глаза, сколь разными и сколь чудными они были. Высокие и низкие, ажурные и грубые, раскидистые и устремленные ввысь; с корой, похожей на чешую; изрешеченное дуплами, напоминающими оскаленные пасти; с кроной, так похожей на облако, или же разноцветными листьями, напоминающими крылья бабочек; с ветвями, подобными костям и бивням; с тонкими гнущимися корнями, начинающими расти с середины ствола… Здесь царил куда больший беспорядок, чем можно было ожидать от библиотеки; а может, так казалось только на первый, непосвященный взгляд, и на самом деле книги были рассортированы по неведомому мне признаку. На земле буквально не было свободного места, приходилось прыгать по корням или нырять под толстые накренившиеся стволы, ежесекундно рискуя упасть и переломать ноги. Немыслимое богатство, доступное всем, независимо от доходов и сословий, раскинулось во все стороны; здесь так легко было заблудиться.

Это место пугало.

Это место завораживало, казалось потаенным кусочком затерянного мира. Странно было попасть сюда так просто, почти буднично.

Я пропустила момент, когда Одери перестала вести нас, но Рий, кажется, и сам знал дорогу; он даже успел на ходу поздороваться с кем-то. Улучшив минутку, я решила расспросить его об Одери:

– Она всегда такая с тобой?

– Время от времени. – Его уши покраснели, и одновременно он резко выдохнул сквозь сжатые зубы – ни то досадливо, ни то зло. - Извини, что стала свидетелем такой сцены.

Ответить я не успела: неожиданно вынырнувшая откуда-то девушка повисла у него на шее:

– Вот ты где, поганец! Я соскучилась.

Они были похожи. Черными волосами, темными глазами, формой бровей, овалом лица. Но ее глаза были светлее, черты мягче, губы – немного уже, а нос, наоборот, шире.

– Мира, это Виаранна. Аня, это Рамира, - представил нас Рий.

Девушка мигом отстранилась, увидела меня и залилась краской. Да почему сегодня меня никто не замечает?.. Краснела она гораздо гуще, чем брат.

– Ой, простите! Вы, наверное, не так поняли. Я – его сестра!

– Я тоже, - бездумно ляпнула я. Рий бросил короткий взгляд в мою сторону. – Ой, то есть нет… это вы простите… рада познакомиться.

Мира улыбнулась. Она была старше меня, но в ее улыбке было что-то застенчивое, детское.

– Скоро ночь, вам лучше отдохнуть после такой дороги. У нас есть человеческое жилье; быть может, оно не в лучшем состоянии, но…

Кажется, себя она к людям не относила.

Я почему-то ожидала увидеть ветхую лачугу, но нет: домик, хоть и не был ухоженным, оказался добротно построенным и с любовью отделанным. Самым новым из всех, что тут были: на вид он был младше Одери, и, кажется, рассчитан на большую семью.

Похоже, в этой части леса не так давно жили люди, чья жизнь была подчинена обыденному деревенскому укладу. И деревья тут росли самые что ни на есть обычные, фруктовые. Я разглядела неподалеку колодец и заросшие овощные грядки, а еще чуть дальше – курятник; кажется, он даже до сих пор использовался… Уютное местечко. Даже жаль, что все здесь пришло в запустение. Под ногой раздался хруст – я ненароком наступила на старую детскую игрушку. Неподалеку валялся мяч, заросший мхом… Каким был этот лес раньше? Мужчины и женщины жили вместе, у них рождались дети. Они, наверное, привыкали к чтению с малых лет – а те, кому это не нравилось, занимались другими делами. Целые поколения, рождавшиеся, жившие и умирающие в лесной библиотеке. Теперь это место больше походило на монастырь, в котором не возносили молитв.

Внутри дома оказалось пыльно, а в постельном белье поселилась моль. Я забылась, едва коснувшись головой подушки. Сны были тяжелыми, но совсем не запомнились.

Утро и впрямь началось с петушиного кукареканья. Рий еще спал, и я быстро собрала завтрак из тех продуктов, которые были у нас с собой – лепешки да яблоки.

Мира появилась сразу после. Она принесла сладких ягод, выросших на одном из древ. Они с Рием засобирались куда-то; звали и меня, но я отказалась.

– Не стоит, я лучше останусь тут. Вы давно не виделись, и вообще…

– Ерунда, - возразил Рий. – Ты нам несколько не помешаешь, поэтому…

– Я хочу побыть одна.

Мира перевела взгляд с него на меня и обратно.

– Ну тогда… увидимся вечером? – осторожно предложила она.

– Одери… - поморщился Рий, но Мира перебила его:

– Ты напрасно так плохо думаешь о ней. Она никому никогда не причиняла вреда… и ты один из немногих, с кем она так неприветлива.

– Рий, все нормально, - подхватила я, обрадованная, что Мира поддерживает меня. – Тебе не нужно так меня опекать.

Он все еще хмурился, но уступил.

– Если вдруг заблудишься, найди заросли сигнальных цветов и стань в них.

– Вроде тех, что росли у входа?

– Ага.

И правда, эти цветы были здесь повсюду.

– Пообещай, что не будешь читать ничего из ее библиотеки. Это может… спутать мысли.

Уже второй раз он просил об этом. Это выглядело ненужной предосторожностью, но я вспомнила королей. Не хотелось снова остаться в дураках.

– Обещаю. Не волнуйся за меня.

Я правда считала, что им лучше побыть вдвоем. Чувство было такое, будто я снова собираюсь что-то украсть: они так давно не виделись, а я буду перетягивать на себя внимание – им все время придется что-то пояснять, и вообще…

Было и еще кое-что. Мы с Рием почти не расставались в последнее время, из-за этого мои мысли спутались. Я не хотела становиться зависимой от его суждений. И то, как окружающие смотрели на наши отношения... Они так запросто приходили к тем или иным выводам, а я… я так не умела. Хотелось взбрыкнуть, поступить по-своему… мне нужно было хотя бы день побыть вдали от него, разобраться в себе.

Конечно, я тоже не собиралась сидеть в четырех стенах. Днем здесь было еще чуднее и красивее, чем ночью; простых деревьев почти не было, а на древо-книгах повсюду цвели диковинные цветы – так необычно было видеть их сейчас, в начале осени. Ковер из лепестков устилал землю. Я наклонилась, чтобы изучить их поближе. Некоторые из них было совсем прозрачными, некоторые узорчатыми; многие источали запахи, немыслимые для цветов, слабые, но отчетливые. Они могли пахнуть чем угодно: древесиной, солью, рыбой, немытым телом, грозой, костром, специями.

Шелест листьев в вышине был так похож на шелест страниц.

К некоторым книгам было невозможно пройти. Они стояли наособицу, заросшие бурьяном, и их ветви не соприкасались с ветвями прочих. Иные же переплелись ветвями так тесно, что, казалось, их невозможно распутать, не повредив.

Иногда можно было встретить оленей и лам; те казались совсем ручными, подпускали к себе, позволяли погладить; казалось, они понимали человеческую речь, и я невольно задумалась – можно ли считать их обычными животными, если они жуют побеги этих древ?.. Птицы тоже были непугаными; что насчет них? Каково это – строить здесь гнезда, используя кусочки книг как материал?..

Сегодня я была одна, и жительницы библиотеки перестали дичиться меня.

Две девушки со сложными прическами, какие не часто встретишь у горожанок, говоря со мной, высунулись из древ лишь по пояс. Одна из них была безногой, но об этом я узнала позже и от других.

Потом мы разговорились с одной старушкой, и, когда остались наедине, она сказала:

– Жаль, что ты не застала библиотеку во всем ее великолепии, дочка. Это все Одери… На моей памяти все библиотекари родились и выросли здесь, и только в последнем поколении никто не унаследовал дар. Одери явилась к нам уже взрослой, со своим опытом, и с тех пор все пошло наперекосяк. Я надеялась, что со временем она изменится, но все по-прежнему. Из-за нее тропы к некоторым книгам заросли вовсе. Ты видела древа-книги, пока шла сюда? Отторгнутые ей, они уходят за пределы обжитых мест – и, пока она здесь, никто не сможет в них погрузиться, и никто не сможет забрать их с собой. Если же попытаться их выкопать, они повредят себя… Или нападут, если Одери заметит и отдаст команду. – Старушка неободрительно поджала губы, но тут же ее лицо вновь стало печальным. – Так и живем, да… Было время, всего несколько лет – когда у нас не было библиотекаря. Может, это было не так уж плохо.

Потом меня окружила целая стайка девушек; они интересовались внешним миром, расспрашивали меня о любимых книгах и предлагали угадать названия и тематику тех, что встречались по пути…В свою очередь они не прочь были рассказать о здешних порядках. Так я узнала, что библиотекари могут проникать и в пустые древа, еще не несущие в себе книг, создавая собственные изнутри. У каждого автора свой почерк, который невозможно спутать с другим; их древа узнаваемы. Листья книг Одери, разные по форме, были похожи на языки пламени: полупрозрачные, они то разгорались, то затухали. Я успела разглядеть несколько таких, пока шла.

Еще девушки обмолвились, что впечатления от книг с иллюстрациями и без различаются. Сколько времени потребовалось бы, вздумай я ощутить это сама?.. Пришлось расспросить подробнее. Меня особенно интересовали такие вещи – картины, вдохновленные стихами, стихи, вдохновленные картинами – все в таком роде.

Я поинтересовалась у читательниц, не скучают ли они по мужскому обществу. На меня посмотрели, как на сумасшедшую.

Жизнь в библиотеке текла спокойно, размеренно. Гости наведывались редко. Иногда аристократы или зажиточные купцы присылали людей, чтобы купить книг; но они чаще говорили с Одери, чем с другими. Иные девушки вызывались съездить в ближайшие города или села, чтобы закупиться чем-либо; другие и помыслить об этом не смели. Многие измеряли время не в годах, а в прочитанных книгах.

Появление Одери снова застало меня врасплох. Это, кажется, было свойственно всем жителям библиотеки в той или иной мере – незаметность и бесшумность в сочетании с ловкостью.

Она спрыгнула с ветвей огромного дерева. Цветы с прожилками, похожие на сырое мясо, росли из его корней. Только здесь и они были под стать самому древу: огромные, крупнее человеческой головы. Значит ли это, что именно его корни пронизывают весь лес, а цветы распускаются там, где они выходят на поверхность?... И что читатель, оказавшийся внутри дерева, может моментально переместиться в любое из этих мест?.. В руках у Одери были книги, принесенные Рием вчера. Я с сожалением вспомнила, что так и не успела прочесть ни одну из них.

– Хочешь посмотреть, как рождаются древокниги? – спросила женщина. Сейчас она не производила того пугающего впечатления, как вчера; но, как и вчера, она предпочла опустить приветствия. В ее манерах чувствовалась какая-то властность. Девушки восхищались ей. Что она за человек?..

– Хочу.

Путь был неблизкий, и за всю дорогу она не проронила ни слова; я тоже не решилась заговорить. Наконец мы оказались в роще обычных деревьев самых разных пород вперемешку. Теперь это казалось так непривычно.

Одери осторожно сложила книги на траву; в ее руках осталась лишь одна. Она подошла к молодой липе, достала откуда-то из складок платья миниатюрный нож для бумаг и сделала в стволе надрез. Отчистила кору вокруг, приложила книгу открытыми страницами к месту надреза, прижала, и… та исчезла. В то же время рана принялась быстро затягиваться прямо у меня на глазах; и вот кора снова стала целой.

– Ну, вот и все, - сказала Одери, оглядывая творение своих рук. – Теперь остается только ждать. – Она поймала мой взгляд и усмехнулась. – Ты же не думала, что дерево изменится в мгновение ока?

– Думала, - призналась я. – А сколько обычно времени проходит?

– От недели до нескольких месяцев. До того, как выпадет снег, все должно завершиться. Было бы лучше сделать это весной, - пожаловалась она. – И почему этот щенок пришел только сейчас.

– Он был занят, - зачем-то вступилась я. – Да и вам незачем было торопиться. Могли бы сделать все следующей весной.

Женщина глянула на меня искоса.

– Считаешь, что вправе меня поучать?

Я отвела глаза и промолчала. Одери подняла с земли сухой сук и принялась изучать: тот был изъедена древесным жуком. Раньше я совершенно не задумывалась о том, с какими трудностями приходится сталкиваться владельцам древокниг.

– Стоит завести еще летучих мышей – как видишь, теперешним числом они не справляются.

– Я не видела здесь летучих мышей.

– В самом деле? Что ж, полагаю, ты многого не видела.

– У вас что-то случилось вчера? Вы были… мрачной.

– Тебе показалось.

Тогда я спросила прямо:

– Почему вы так обращались с Рием? Не думали, что перегибаете палку? Девушки говорили, что вы добрая.

Она с треском разломала сук на несколько частей. Я вздрогнула, но оказалось, все было ради поимки жука. Он кинулся бежать; она поймала его и раздавила пальцами.

– Не стоит к мужчинам проявлять доброту, это может плохо кончиться. И если хочешь знать мое мнение, - неожиданно Одери приблизила лицо к моему и внимательно посмотрела в глаза, - сейчас ты слишком сильно от него зависишь.

– Он сделал вам что-то плохое? – уточнила я и сама ответила: - Нет, конечно же, нет. В таком случае вы попросту не приняли бы его.

– Он ничего не сделал, верно, - согласилась она как будто с досадой. – Мы с ним вообще не часто видимся. К тому же он зависит от меня! Я дала убежище его сестре и позволяю видеться с ней – так пусть будет благодарен. Думаешь, я жестока? – Одери присела на поваленное дерево, изящным жестом поправив юбку. – Он ненавидит меня и всегда ненавидел. Сейчас научился это скрывать, а вот раньше, когда был младше… Он думает, что я плохо влияю на его сестру, удерживаю ее какими-то уловками. Зачем бы мне это делать? Все время старался задеть, уязвить. В каждом слове искал подвох. Каждый раз я думала, что слишком мягка к нему. Да и сейчас жалею, что позволила прийти. – Ее лицо искривила гримаса. – Мужчины – грязные похотливые скоты, кичащиеся своей силой. Такова их природа. Только мой лес… только благодаря своему дару я выжила.

Я была огорошена – не ожидала, что она вдруг заговорит о личном. Можно было в общих чертах понять, что с ней произошло; а подробности были не столь уж важны. Не к месту я вспомнила подслушанный когда-то диалог. «Что еще? - Подумай хотя бы о дочери. - Она уже не ребенок»…

Какое-то время мы обе молчали; потом Одери заговорила снова.

– Я позволяю Мире эту слабость, потому что это поддерживает ее.

– Других часто навещают?

– Почти никогда. Может, оно и к лучшему. Я хотела создать приют для тех, кто оказался выброшен на обочину; к чему им оглядываться назад?

Люди всегда ориентируются на то, что видят вокруг себя, впитывая всю грязь и принимая ее как естественный порядок. Им свойственно идеализировать прошлое и отвергать любые изменения; они сомневаются в себе и легко поворачивают назад. Но я уверена, что мы… все мы… сможем изменить мир к лучшему, если захотим. В моей библиотеке все ведут спокойную жизнь, выращивают цветы, сочиняют стихи, читают книги и приручают животных… Я даю им шанс начать все сначала и те условия, в которых они смогут расти… То, от чего они решили уйти, не должно снова врываться в их жизнь. Что странного, если я хочу, чтобы этот мир был запятнан извне? Мужчинам нет места в нем. Страсть, желание и ревность, которые они привносят, агрессия… это тоже все лишнее. – Она тряхнула волосами; во время монолога все ее лицо покрылось красными пятнами. – Однажды вы обе поймете мою правоту, и ты, и Рамира.

Одери разгладила платье на коленях, успокаиваясь, и наконец с улыбкой повернулась ко мне.

– Что ж, теперь ты видела, как читать древокниги; видела их рождение. Есть пожелания к тому, о чем ты хотела бы прочесть сама? Быть может, какой-нибудь короткий рассказ для начала?

Я опустила глаза. Что следовало ответить на это? Почему Рий просил меня не читать здесь книг?

– Вы очень добры, но…

– Не всем предоставляется такая возможность. Разве не жаль будет уйти, не попробовав?

…Почему она обхаживает меня? Ей просто скучно? Она хочет обрести нового читателя? Или она всем рассказывает о себе? А, может, надеется каким-то образом задеть Рия через меня? Его тревога могла быть беспочвенной, но она передалась мне. …Боялся ли он, что я перейму какие-то ее взгляды и привычки?

Она была убедительна. Я колебалась.

– …Я не очень люблю читать, - ответ дался мне с трудом.

Одери изменилась в лице и какое-то время пристально разглядывала меня.

– А ты… наглая, - произнесла она наконец. – Прийти с мужчиной, даже не имея намерения прикасаться к книгам… Это он тебя надоумил, да? Что он говорил обо мне?

– Он не говорил о вас.

Она прикрыла глаза, успокаиваясь.

– Что ж, хорошо. Хорошо. Очевидно, ему все еще нравится злить меня – а ты пляшешь под его дудку… Но забудем о нем. Как насчет того, чтобы рассказать о себе? Я, знаешь ли, давно не покидала пределов библиотеки. Мне интересен твой опыт.

– Что вы хотите узнать? – я подозревала, что, в отличие от Льоне, от Одери сказками не отделаешься.

Та лишь махнула рукой.

– Что угодно. К примеру, чем ты занималась до сих пор? Проводила время с родными, друзьями, или все больше тратила его впустую? А может, был талант, который ты развивала, надеясь однажды прославиться, и люди, которые верили в тебя? И где все это теперь. Сейчас-то, очевидно, у тебя ничего нет – иначе ты не оказалась бы здесь в такой компании. Жалкая, бесполезная – такой, наверное, ты себя ощущаешь. Что ты собираешься делать дальше? Пригодится ли что-нибудь из того, что составляло твою прежнюю жизнь? Существует ли то, в чем ты была бы уверена? Не думаешь, что ошиблась в чем-то?

Такой отповеди я не ожидала. Перед глазами все поплыло. Ее вопросы выбивали опоры из-под ног – одну за другой. Она уже даже не смотрела в мою сторону – а чувство было такое, будто прямо сейчас я читаю ей себя вслух…

Она и вправду была непредсказуема.

…Одери с участливым выражением заглядывала мне в лицо.

– О, дитя. Ты выглядишь расстроенной. Тебе душно? Или, может, я наговорила лишнего? Прости. Но должна заметить, что минуту назад, поучая меня, ты выглядела намного увереннее.

Красивое платье, ухоженные волосы. Весь ее вид выражал, что уж у нее-то все прекрасно.

Держать себя в руках оказалось нелегко; я вспомнила спокойное лицо Рия во время встречи с двумя королями и его надменное лицо во время просмотра спектакля, и это предало сил; я попыталась скопировать его.

– Я пойду, - пробормотала, пятясь, - доброго дня.

Она хмыкнула мне вслед.

Лес тонул в густых, беспокойных тенях; я чувствовала себя одной из таких. Здесь было душно – хуже, чем в любых городах. Слова Одери, ее насмешка что-то во мне разбередили. Она пыталась выместить обиду, причиненную другими людьми; а может, все дело в том, что ее саму никто не навещал… Зачем только я влезла во все это? Стоило пойти с Рием и Мирой. Нет, стоило осталась в городе.

Зачем я вообще уехала из Деноры? Зачем он позвал меня с собой? Столичный житель, старший, он говорил со мной накоротке, а я и… И почему я решила, что в новом городе будет лучше?... И не слишком ли велико расположение к человеку, которого я едва знаю?

С неожиданной остротой вспомнился вкус горячего чая. К глазам подкатили слезы, да так и остались невыплаканными. Взгляд упал на маленькое полувысохшее деревце. Трепещущий на ветру лист был похож на судорожно сжимающуюся руку.

Одери знала, чем распалить таких, как я. Наверное, она не в первый раз проделывала это. Навязывала окружающим свои убеждения, когда те были сломлены. Наверное, особенно легко было с теми, чей опыт был хоть немного схож с ее собственным. Изолированные от других, они впитывали ее идеи. И в конечном счете они оставались с ней, и никто из них не чувствовал себя одиноко.

Они ее боготворили, а я… теперь мне уж точно не хотелось читать ее книги – и любые другие, что она могла посоветовать.

Вот только оказалось, для того, чтобы спутать мысли, мне вовсе и не нужны книги.

***

Все древа подчинялись росчерку пера библиотекаря.

Случись что, это помогало держать оборону. Для этого каждый новый библиотекарь «скармливал» древам по листу пергамента, содержание которого хранилось в секрете и передавалось только среди них. Древа не вмещали больше одной книги, но отдельные страницы впитывали вполне. В лесу Шелеста не держали оружия, здесь не было оборонительных сооружений, стен и рвов; но при большой нужде здешние книги можно было использовать вместо них. Женщины и книги, которым самим, в случае чего, предстоит защищать себя… унылая картина.

Библиотекарь мог «запретить» книгам раскрываться для кого-либо из читателей. Говорят, раньше так наказывали мелких преступников и непослушных детей. Помимо сознательных запретов, книги реагировали и на бессознательные. Продавая книги или даря, библиотекарь освобождал их от своей власти и снимал все запреты; с его смертью они так же становились свободными.

Когда-то несколько месяцев я жил здесь. Не имея доступа к книгам, как обычный крестьянин, на чистом упрямстве. Заново знакомился с сестрой, смотрел, как она, как с ней обращаются. Надеялся повлиять на нее, а может, и на Одери впридачу, только… ничего из той затеи не вышло. Одери только раздражалась и срывалась на окружающих, а Мира… ей, кажется, было это вовсе не нужно. В конце концов я почувствовал, что схожу с ума – мне не хватило терпения настоять на своем.

Меня всегда поражало, как мало плодов на древах этой библиотеки. Возможно, они были уже не по разу прочитаны, а может, просто не шли впрок.

В любой момент из любой книги могла вылезти какая-нибудь из читательниц. Мира как-то различала, какие книги сейчас используются, а какие – нет, но я так и не научился этому. Даже сейчас, хотя мы и были вдвоем, нас могли слышать.

Я успел здорово соскучиться по сестре и не жалел, что пришел; подобные вещи досаждали, но вскоре я забывал о них.

Молчание было не в тягость; мы просто гуляли вместе, лишь время от времени заговаривая о какой-нибудь ерунде. Вдали однообразные песни филина и кукушки, смешавшись, рождали странный ритм.

Все началось с глупых подколов. Хи-хи, ты вырос сердцеедом, неужели научился ухаживать за девушками? Ха-ха, тебе давно пора найти себе кого-нибудь, сестренка, и не совать нос в чужую личную жизнь. Может, я и отреагировал излишне резко. Но я не понимал, что она забыла в этом лесу. Вернее, я знал, но…

– Я так до сих пор и не извинилась за тот раз, - вдруг посерьезнела Мира; тропинка, которой мы следовали, пошла в гору. – Что ушла, не предупредив… и оставила тебя одного. Тебе, наверное, нелегко пришлось.

– Забудь. Это все позади.

Она несмело улыбнулась.

– Ты был так похож на отца только что.

– Если бы жила как все, то не уделала бы столько внимания старым воспоминаниям.

– А что плохого я сказала?

– Я сейчас вообще говорю.

Она сама то и дело припоминала давних знакомых, ситуации; и, сколько бы я не прощупывал, казалось, ее воспоминания не были повреждены.

– Я была так рада, когда ты нашел меня.

– Это было везением, я приехал по делу. И раз уж мы заговорили об этом… Почему бы тебе иногда не выбираться в город?

Она поскучнела:

– Не хочу.

Я мысленно готовился к этому разговору, поэтому ожидал таких слов, и продолжил гнуть свою линию.

– Прошло почти четырнадцать лет, как ты здесь. Поедем с нами.

– Сказала же, не хочу! – ее лицо исказила гримаса. – Почему тебе приспичило снова начать этот разговор? Я думала, мы просто приятно проведем время вместе.

Я тоже хотел этого, но сейчас было поздно давать задний ход:

– Потому что никто, кроме меня, не скажет, что ты хоронишь себя заживо в этом крошечном мирке среди старых книг и разочарованных женщин.

– Этот мир не такой уж и крошечный. Это... совершенно не так.

– Он крошечный. И тебе нечего бояться за его пределами. Кроме Лоотрен, ты сможешь поселиться в любом месте. Даже если что-то пойдет не так, я не дам матери приблизиться к тебе. Никто не скажет о тебе дурно. И я уже не так беспомощен, как был. Я не позволю никому тебя обидеть.

Она перебила:

– Дело не в матери и не в ком-то еще.

Она помнила, почему оказалась здесь, но оценивала по-своему.

Я посмотрел со скепсисом:

– Ты оказалась здесь, потому что была поставлена в уязвимое положение и вынуждена была справляться с этим, будучи ребенком. Только поэтому. Да и хватит вспоминать об этом. Помнишь, я рассказывал о Лисе? Он пережил схожий опыт, а теперь распоряжается своей жизнью совсем не так, как можно было ожидать.

– Он ведь иностранец, - возразила Мира. Но, кажется, мне все же удалось посеять зерно сомнения. Она пожевала губами: - Когда ты слышал ее в последний раз?

– Больше года назад.

– И как?..

Пришлось отвести глаза.

– Это лишь подтвердило, что все можно переиграть. Мы сами развиваем в себе те или иные склонности. И твой сегодняшний результат едва ли совпадет со старым.

Мы вышли на открытое пространство. Мира остановилась.

– Погоди-ка, ты же не… Только не говори, что это то, о чем я думаю.

Я вздохнул и подтвердил.

– Теперь мы одинаковые.

Ее черты вмиг исказились – не то от гнева, не то от горечи.

– Ты… да как ты мог!

Я отвернулся. Неожиданный порыв ветра ударил в грудь; облетевший лист, узкий и высохший, царапнул по щеке.

– Крылом можно обнять, но в кулак его не сожмёшь, - мне нравилась эта мысль и, по моему мнению, она достойна была стать афоризмом. – Перестань. Обязательно придавать этому такое значение?

Мира всегда легко выходила из себя; сейчас она вела себя спокойнее, чем я помнил.

– Я должна была догадаться, когда увидела у тебя оружие. Скольких ты убил?

– Сколько-то набралось. Но я делал это не потому, что мне нравилось или…

Она не слушала:

– Дурак. Просто бестолочь. Я не так тебя воспитывала.

– Ты забыла добавить «щенок», - огрызнулся я. – И ты сама была мала, чтобы кого-то воспитывать. И я давно вырос. И…

Я замолчал. Вот же… Ведь действительно не хотел ссориться. Зачем она настолько все усложняет?..

Ну а с другой стороны, чего я ждал? Она слишком много думает об одном и том же. Сидит в этом своем рукотворном, тепличном мирке, лишается случайных встреч, опыта, возможности двигаться дальше.

Когда-то она ругала меня за сбитые коленки и за одежду, испачканную в пыли – но стирала сама, не желая вызвать гнев матери. У нас были общие приключения и общие секреты. Тогда мне казалось, что она знает все на свете. Она была старше всего на три года, но казалась мне совсем взрослой, теперь же – почти ребенком, бледным призраком себя прежней. Когда-то она была любопытной, влюбчивой, непоседливой девочкой. А теперь? Когда я только нашел ее, Мира дичилась даже меня. Когда она увидела нас с Анькой, ненадолго мне показалось, будто бы она стала прежней; теперь же я убедился, что это не так.

В этом лесу я чувствовал полное бессилие. Как будто одной Одери мало!..

Глава 7. Затихающий шелест

В доме Аньки не было.

Она нашлась у лесного озера. На противоположном его берегу часть древ выгорела в позапрошлогоднем пожаре; а еще дальше располагалось здешнее кладбище. Вокруг не было сигнальных цветов, а значит, не было и корней древа, хранящего историю леса, проникнуть под обложку которого могли лишь библиотекари. Это место не пользовалось популярностью у местных обывателей; зато здесь было в достатке воздуха и неба. Вокруг жужжали комары, время от времени доносился звучный «Плюх!», возвещавший о том, что очередная лягушка бултыхнулась в воду, да расходились круги по воде. Что-то шуршало в камышах и в траве, стрекотал сверчок.

Она сидела посредине озера на листе одной из огромных кувшинок, легко способных выдержать вес человека – или даже двух.

– Вот ты где. Заблудилась?

Анька вздрогнула, будто и не слышал загодя моих шагов. Видно, глубоко задумалась. По ее ладони ползал жучек с мелкими черными пятнышками на спинке – но стоило ему добраться до конца ладони, как она пересаживала его на другую, и все повторялось.

– Вовсе нет. Ты искал меня? Мира не с тобой?

– Ушла с подругами.

– Вы поссорились?

И как она догадалась? Мыслями я и впрямь все еще был с сестрой, спорил с ней.

– Как поссорились, так и помиримся.

– Это же не из-за меня?

– Нет, конечно.

После густой лесной тени так приятно было оказаться на солнце. Говорить с берега, повышая голос, виделось мне дурной затеей. Я снял куртку и оставил ее на траве. Листья кувшинок пружинили под ногами.

Наконец, оказавшись на одном с ней листе, я присел рядом.

– Ну а ты? По пути сюда я встретил Одери. Она что-то тебе наговорила, да?

Анька дернула плечом и ничего не ответила.

– Не принимай ее слова близко к сердцу. Она прекрасно осознает, что при ней библиотека пришла в упадок, и чувствует неодобрение старших. То, что из-за нее мужчины потеряли доступ к книгам… это не то, что она может контролировать. Но если Одери уйдет, никто не сможет делать новые древа-книги. Мы – возмутители спокойствия в ее библиотеке. Говорят, она совсем другая с теми, кто разделяет ее взгляды или, по крайней мере, не критикует их. Младшие уважают ее. Она может говорить вперемешку неглупые вещи и откровенно бестолковые; иногда это правда сбивает с толку.

Я умолк, переводя дух. Рядом с Анькой мне время от времени начинало казаться, что я слишком неуклюж я делаю что-то не так, говорю или молчу больше, чем нужно… Библиотекари открывают дорогу к себе, но не все из них хорошие проводники. Одери всячески давала понять, что мои визиты нежелательны. На самом деле временами я ее просто ненавидел; но, пожалуй, сейчас говорить об этом не следовало. Она наследовала воспоминания тех, кто отказывается от них, и использовала их опыт для своих историй, когда ей не хватало собственного. Быть может, сама себе она и казалась защитницей; вот только я в этом видел иное. Все это тоже не способствовало нашей взаимной приязни. Из раза в раз, приходя сюда, я замечал, как меняется отношение окружающих. Как девушки, оказавшиеся здесь недавно, начинали избегать меня так же, как прочие. Глубокий грудной голос Одери нервировал; и как только Мира переносила это? Она как-то предположила, будто Одери лишь подыгрывает мне, играя во вспыльчивость; но даже если так, теперь она зашла слишком далеко.

Жуку надоело, он расправил крылья и улетел. Виаранна подтянула колени к груди. Я пододвинулся ближе:

– Когда Одери начинает буйствовать, я представляю, как поднимаюсь все выше, над деревьями. Города даже сверху узнаваемы. От пристани отчаливают корабли. Вдалеке по течению Гридары, у самого горизонта, хищный кораблик вьется вокруг большого торгового. Я пролетаю мимо, потому что от меня ничего не зависит, зато я могу лететь, куда захочу. – В последнее время это давалось сложнее. Я помолчал и зачем-то признался: - На самом деле я никогда не хотел улетать далеко.

– Она думает, что ты привел меня, чтобы ей насолить.

Я возмущенно фыркнул.

– Как обычно, слишком много на себя берет. Я исполняю ее просьбы, но ее чувства для меня не на первом месте. …Прости, что втянул. Все это не похоже на захватывающее приключение.

– Я ведь сама просилась.

Тем не менее, я продолжал чувствовать вину. Виаранна пристально вглядывалась в толщу стоячей воды. Как прибудем в город, нужно будет купить ей сладостей. Сладости всегда поднимают настроение.

Где-то в лесу, набирая силу, запел соловей. Его становились были все длиннее.

– Ты тоже думаешь, что от неудобного прошлого следует отказываться? – вдруг спросила Анька.

– Нет. Очевидно же, я так не думаю.

Она потерла переносицу.

– Да, точно… Знаешь, а я так ничего и не смогла вспомнить насчет картины. Извини уж.

– Какой?.. А. Я почти забыл об этом. Не бери в голову.

Это было правдой. Я зашел в тупик и не представлял, в каком направлении искать разгадку, а за последние дни картина попросту вылетела из головы. К тому же я уже получил ответ на другой свой вопрос, хотя и не смог бы его сформулировать – в Аньке действительно было что-то, чего мне не хватало; и что-то общее между нами было тоже.

Девушка наконец улыбнулась:

– Я надеялась, что ты скажешь так.

Она легко, благодарно она коснулась моей руки и в следующий миг уже была на ногах; кувшинка пошатнулась от быстрого движения.

– Пойдем? Я еще не обедала.

– Пойдем.

Дождавшись, пока колебания утихнут, Виаранна примерилась и перепрыгнула на следующий лист – и снова, еще дальше. Опомнившись, я устремился за ней. Она поскользнулась; я кинулся, чтобы поймать, и это стало ошибкой. Мир наклонился, и в следующий миг кувшинка, на которой мы стояли, перевернулась вверх дном.

Соловьиная песня достигла самой высокой ноты и оборвалась.

Мы вымокли насквозь.

– Ух… довольно холодно, - пробормотала Анька, обхватывая себя за плечи. – У тебя водоросль за ухом…

Она выжала волосы, но без толку: вода продолжала стекать с них. Девушка мелко подрагивала; мокрая одежда непристойно облепила ее тело. В этом было что-то гипнотическое; с трудом я отвел взгляд. Молча подобрал куртку, накинул ей на плечи, запахнул на груди. Медленно, избегая резких движений, убрал руки.

– Идем, - обронил я и пошел вперед. Нужно было ускорить шаг, чтобы переодеться, развести костер… на самом деле мне стоило бы снова нырнуть в холодную воду.

Я собирался чисто по-человечески поддержать её на первых порах. Помочь устроиться, найти жилье, занять денег, дать совет… Я обещал не прикасаться к ней, верно. Поэтому в моих фантазиях она приходила сама – приходила, чтобы отблагодарить в той форме, которая казалась мне наиболее привлекательной. Как она была робка поначалу и сколь раскованной оказывалась после...

«Итак, тебе нравится, когда от тебя кто-то зависит». Может, в чем-то Одери и была права; фантазии, рожденные неустойчивым положением Аньки, и впрямь кружили голову.

Вечером я допоздна упражнялся с оружием, вспоминая свои последние бои и делая упор на прежние ошибки. Бой с призраками королей не был сложен; их стиль был рассчитан на зрелищность, а не эффективность, - а вот с разбойниками я едва не сплоховал.

Однако даже после изнурительной тренировки сон не шел. Ночь выдалась лунной, светлой; в небе было полным-полно звезд. Скрывшись в тени дверного проема, я наблюдал, как Виаранна мечет кинжалы в стену старого, полуразвалившегося сарая. То с исступленной яростью. То вдруг замирая какое-то время, задумавшись; нервно оглаживая рукоять. В классической стойке, с разворота, из-за спины…

Девушка, пожалуй, поскромничала, рассуждая о своих умениях. Она была хороша, очень.

Я хотел лучше понять, что она за птица. Развеять ее страхи вместо того, чтобы становиться причиной новых. Угостить хорошим рыбным филе, какие готовят в столице.

Под утро меня наконец сморило. Во сне я снова сражался с королями, стремясь поразить обоих. У одного из них, в светлых одеждах, были длинные птичьи ноги и широкие крылья; другой был с головы до ног покрыт плотной каменной коркой; меч отскакивал от нее. Его пальцы оканчивались длинными когтями. Казалось, чем дальше отступал светлый король, тем сильнее становился его близнец. Спину пронзила боль; я уже заранее знал, что это произойдет, подспудно ждал этого.

…Я очутился в лесу Шелеста зимой. Вокруг было тихо. Я откуда-то знал, в каком из древ спит Мира. Земля была укутана сугробами, и листья книг Одери потухли.

Виаранна в одиночку бродила среди заснеженных стволов в мокрой, облепившей тело одежде, покрытой ледяной коркой; снежинки путались в ее волосах и таяли, опускаясь в ворот рубашки.

Она остановилась возле высокой сосны. Свежая, милая, немного колючая – и замерзшая. Я пошел к ней, шел, проваливаясь в снег. Когда она сделала шаг навстречу, раздался звук ступеньки лестницы в Деноре – как тогда, когда я, ожидая ее, был почти уверен, что она не придет.

Вдруг, безо всяких предпосылок, она стала прозрачной и исчезла, а книга с ее именем растворилась в стволе.

Я проснулся в холодном поту. Утренние лучи просочились через щель меж занавесок; не открывая глаз, я слышал, как под потолком жужжит шмель; как снаружи скрипит дверь старого сарая и шелестят страницы-кроны.

Еще по детским годам я помнил: когда Мира злится, не стоит идти мириться первым – лучше уж дождаться, пока она сама «созреет». Обычно эта тактика оправдывала себя.

Так вышло и теперь. Ее силуэт просматривался среди деревьев. Она не подходила ближе – и то верно, не чинить же разбирательства при Аньке… далеко отходить тоже не следовало, на случай, если Одери вздумает вернуться и продолжить ее обрабатывать. Теперь я должен был показать, что тоже ищу примирения.

Я последовал за Мирой и попытался перехватить инициативу:

– Доброе утро. Послушай, я…

– Нет, это ты послушай, - по тону стало понятно, что она все еще сердита. – Я много думала над твоими словами. Я не хочу уходить, не хочу – и все. Ты рассказывал о дороге до столицы, и я, несомненно, должна была преодолеть ее, чтобы оказаться здесь. Может, немного другим путем, но все же… Однако когда я взялась разглядывать карту, оказалось, что часть пути попросту исчезла из моей памяти. Менее всего я хотела ее помнить. И я думаю, эта часть может противоречить тому, в чем ты пытаешься меня убедить.

Я знал, о каком происшествии Мира предпочла забыть. Казалось странным, что, помня обо всем остальном, она решила стереть именно это. Случившееся настолько задело ее? Отвлеченный пример, наглядное доказательство?.. Или все дело в том, что этими воспоминаниями она наименее дорожила, в то время как с остальными не готова была расстаться?

– Хоть я и не присутствовал, но знаю, что произошло тогда. Ничего предрассудительного ты не сделала, просто...

Она взмахнула рукой:

– Не рассказывай! Ты не понимаешь. Просто не хочешь понимать. Уверена, я не стала бы искать забвения, если бы дело было… в других. Я оказалась здесь не потому, что меня кто-то обидел. Просто дело не в песнях. Не только в них. – Она ощутимо занервничала; суетливым движением поправила прядь волос. – Пожалуйста. Я жалею, что покинула тебя тогда. Мне хотелось бы повернуть время вспять, но… Пообещай, что будешь осторожен с этим.

– Не вини себя ни в чем, - возразил я на основное, на что следовало возразить.

– Пообещай!

У неё не было морального права обращаться со мной, как с ребёнком. У меня не было желания ей подыгрывать. Лучше бы завела своих детей, переключилась на них и оставила эту свою манеру.

И все же я склонил голову, изображая покорность.

– Я тебя услышал. Спасибо. Обещаю. – Она смотрела мне в глаза, пытаясь понять, насколько я серьезен; и я с нажимом повторил:

– Не вини себя ни в чем.

Она фыркнула и, очевидно смягчившись, потрепала меня по голове.

– Почему бы тебе не отрастить их? Волосы. Тебе бы было хорошо…

– Да мне и так неплохо…

– И прекращай грубить Одери, ладно? Она приняла меня, хотя знала, на что идет. Просто приходи иногда. Мне этого будет достаточно.

…Когда-то я уже пытался вывести ее отсюда – сперва ненадолго, чтобы она увидела, что ничего страшного снаружи нет – просто осмотреться. Однако на выходе из леса Мира вдруг начала кричать и отбиваться… Потом пришла Одери, наорала на меня, заявила, что так я делаю только хуже. С тех пор я больше не пытался. Но не может же она всю жизнь провести здесь? За четырнадцать лет это место ее так и не исцелило. Быть может, однажды я обнаружу способ вытащить ее отсюда; у этой головоломки не было срока давности.

***

Больше я и не расспрашивала окружающих об этом месте. Теперь снова рассматривала библиотеку сама – почти как в самом начале, когда только пришла сюда. Можно ли говорить, что я побывала здесь – или без чтения книг не считается?..

– Привет. Хочешь, я сделаю тебе прическу?

Как и прежде, появление обитательницы библиотеки застало меня врасплох.

Мира явно робела, хотя и была старше меня. Так странно. Мне давно не приходилось иметь дел со стеснительными людьми… Но ее вопрос заставил поежиться. Я только недавно отрастила длинные волосы и не привыкла ухаживать за ними. Некстати вспомнилось, как мама перебирала мне их, успокаивая; и как другая женщина с изысканно уложенными локонами больно вцепилась мне в волосы, заставляя смотреть себе в лицо.

Она поняла по-своему:

– А… ты не любишь такое? Не всем по душе сложные прически, да? Забудь, тогда...

– Люблю! – перебила я ее. – А тебе нравится заплетать волосы, да? Надо же, а я вот совсем не умею. Прически других девушек – твоя работа?

Мира сделала шаг вперед, осмелев. Вспомнилось, как вчера я подманивала молодую косулю.

– Моя. Думаю, неплохо получается. Я никогда не делаю одинаковых причесок. Садись вот сюда… У тебя есть какие-нибудь пожелания?

Я распустила хвост.

– Аккуратнее. Не люблю, когда дергают за волосы.

– Ха-ха, это само собой. А еще?

Что ж, раз так настойчиво предлагают – будем наглеть.

– Хочу что-нибудь очень сложное и красивое. Точно! Пусть это будет самая красивая прическа из того, что тебе когда-либо приходилось делать.

– Ну ладно, - я по интонации поняла, что она улыбается; закрыла глаза и расслабилась.

– А свои волосы почему не заплетаешь?

– Иногда и свои… да только тогда мне все равно не видно толком, что получается.

Ее прикосновения были легкими, деликатными, почти невесомыми – так могли бы касаться трепещущие на ветру листья. Я ощущала себя благородного сословия, чувствуя, как Рамира расправляет пряди, укладывает их волосок к волоску; казалось, будто вместе с волосами приходят в порядок и мои мысли. Могли бы мы стать подругами?

Что, если она тоже попросит рассказать о себе? Это ведь, по сути, естественный интерес, когда люди знакомятся. Но о чем я могу рассказать? Давние, отвлеченные вещи, как с Рием? Сказки, как с Льоне? Подойдет ли чуточку приукрашенная байка о том, как за мной увивались два короля?...

Но она не стала задавать вопросов. И даже сама начала рассказывать:

– Я хорошо помню отца. Странно, да? Это было так давно. Он был замечательным человеком. Мама же… возможно, я что-то от нее унаследовала. И если отбросить ненависть Одери к мужчинам и ее страхи… возможно, и они чем-то похожи. Самую чуточку. Ой, извини, если много болтаю…

– Нет, нет, что ты. А ты… правда хочешь остаться здесь? Отправиться куда-то вместе совсем не страшно. Мы могли бы приехать в столицу втроем…

– Я не очень люблю большие города.

Я обещала Рию уговорить ее, но это был провал. Тогда я решила зайти с другой стороны:

– К вам ходит почтальон?

– У нас есть роща древ, в которые вживлены старые письма. В них иногда так много вложено… Но нам давно никто не писал.

– Я буду писать тебе. Хорошо?

– Звучит здорово.

Может, я и не владела словом так, как Одери, но… глядишь, что-нибудь из этого и вырастет.

Наконец Мира отстранилась и оглядела свою работу. Цокнула языком, поправила что-то.

– Ну, вот и все. Жаль, ты не можешь видеть, как красиво это выглядит сзади.

Я осторожно потрогала затылок. Прическа и впрямь, должно быть, выглядела очень витиевато.

– Спасибо.

– У тебя красивые волосы.

– Я знаю.

– Ну как?

– Нормально.

– Какой же ты вредный! – с Рием Мира вела себя намного свободнее. – Ей же идет, да?

Он неловко пожал плечами.

– Ну, я в этом мало смыслю. Мне обычная прическа нравится больше.

Мира повернулась ко мне:

– Ох уж эти мужчины! Он не разбирается, понимаешь? Не слушай его. Ты замечательно выглядишь! Тебе самой как? Нравится?

Я улыбнулась:

– Очень, спасибо!

– Да, да, это великолепно. Лучшее, что я видел в своей жизни.

– Ты это не от сердца!..

Мы покидали библиотеку Неспиленных древ ранним утром, когда все вокруг было покрыто капельками росы. С несколькими лесными жительницами я попрощалась загодя; провожать нас вышли двое – Мира и слепая девушка, заговорившая со мной одной из первых. Они проследовали за нами до опушки; прощание брата и сестры вышло коротким. Одери предпочла сделать вид, что не заметила нашего ухода; однако деревья расступились и сомкнулись за нашими спинами, выдавая, что на самом деле она знает. Трава, примятая нашими ногами, выпрямлялась, стоило только сделать несколько шагов вперед.

– Что ж… как пример произведений искусства, меняющихся после завершения работы основного автора, это библиотека подойдет? – спросил он ни с того, ни с сего.

Я кивнула, вспомнив о своем давнем вопросе. Хотя это было не совсем то, что я имела в виду тогда.

Мне вдруг подумалось, что кое-то изменилось с тех пор, как мы с Рием ступили под тень крон. Наперекор словам Одери мы стали немного ближе…

Нам еще предстояло пройти лес насквозь. Томилась в котелке похлебка, и вились вокруг комары, и обжигающе холодной и сладкой была родниковая вода, и жужжали пчелы, и вездесущие муравьи сражались с нами за поляну и пищу…

Замысловато заплетенные волосы стягивали кожу головы; сперва я не обращала внимания, но потом это стало чувствоваться все сильнее. Вдобавок отдельные пряди начали выбиваться, наверняка придавая прическе неряшливый вид. Жалко было портить такую красоту; но было в этом что-то от философии южного побережья.

Отчасти я даже предвкушала этот момент. И, повозившись для вида, окликнула Рия:

– Эй… Знаешь, я хотела бы сохранить прическу подольше, но от нее начинает болеть голова. Но мне сложно расплести, не глядя… Помоги, а?

– Садись.

Он уселся за моей спиной. Было бы враньем сказать, что я осталась спокойна в эти минуты; напротив, даже волосы, казалось, обрели несвойственную им от природы чувствительность. И все же… то неприятное, колющее напряжение, сопровождавшее в лесу, уходило вместе с беспокойством и мрачными мыслями.

– …Ай! Ты не так деликатен, как твоя сестра.

– Просто у тебя в волосах жук запутался.

– Ты же его вынул, да?

– Да.

– Точно?

– Точно…

Наконец прическа была распутана; я ощутила свободу. Рий вдруг запустил пальцы в мои волосы, еще больше взбивая их. На несколько секунд я замерла – а потом запрокинула голову навстречу, ласкаясь о его ладонь. Интересно, какое у него лицо сейчас? Я не смогла заставить себя обернуться, чтобы заглянуть в него. Не смогла бы – и все тут, вот хоть что со мной делай!

– На самом деле я не вижу в тебе сестру, - произнес он негромко.

Я догадывалась; но произнесенные вслух, эти слова заставили сердце пропустить удар.

– Знаю. Ты это… проверь, вдруг там еще один жук.

На дороге по-прежнему встречались древокниги и заросли сигнальных цветов. Мне все казалось, что должно произойти что-то еще: что древа вот-вот начнут выдирать корни из земли, что ветви потянутся за нами, - но нет: они не двигались, а вскоре и вовсе пропали из виду.

На следующий день мы вышли к обжитым местам. Здесь уже в полной мере ощущалось влияние осени, и ветви деревьев – простых, земных, таких знакомых, - ломились от сочных плодов.

Глава 8. Игры с огнем

– Они и в самом деле двигаются в такт твоей музыке. Невероятно.

Она слышала его шаги, но не сочла нужным обернуться. Двое застыли в полутемной комнате – словно две скульптуры посреди картин. Высокая, худая женщина с сухими соломенными волосами, сидящая в кресле, обращенном к одному из полотен, перестала терзать струны лютни – и фигуры внутри полотна застыли в тех позах, в которых тишина настигла их. Мужчина остановился возле подлокотника.

– Когда я была там, они двигались в такт моим мыслям – что куда как невероятнее, - ответила женщина ровно. Что, если она снова шагнет внутрь полотна?..

Мужчина проследил за ее взглядом, разгадав направление мыслей. Проницательный, как и его предок.

– Даже не думай. Мой дед завещал позаботиться о том, что от тебя осталось, и я намерен исполнить его волю.

Ее пальцы, длинные и сухие, дрогнули. Эртан говорил о делах давно минувших дней, о человеке, с которым едва был знаком. С тех пор сменилось несколько поколений. Все это время она лежала в урне в точной копии своей комнаты – одиноким скомканным листом. На момент написания картины ее настоящая комната уже была уничтожена.

Что не говори, а его дед точно отобразил ее суть. Быть может, он и сам хотел ее скомкать и выбросить. Что ж, если так, их желания в тот момент совпали. Возможно, после он и терзался чувством вины – да что толку?.. Он утратил контроль над картиной почти сразу же, как закончил ее.

У нее болела голова – такое и раньше случалось из-за смены погоды, смутно припомнила женщина. Ей теперь приходилось заново привыкать к своей телесности. Хотелось рассуждать вслух. Поделиться пусть не самым сокровенным, - но хотя бы толикой. Новому знакомому ее чувства были интересны лишь постольку-поскольку, но сейчас она была рада и такому собеседнику.

– Желая того или нет, художник вкладывает чувства в нарисованные предметы, - проговорила, наконец, она негромко. – В этих синих занавесках заключена вся его ненависть ко мне.

Эртан дернул уголком рта.

– Не ищи смысл там, где его нет.

Ничегошеньки он не понимал.

Она знала, что находится там, за окном комнаты, позади сражающихся людей, посреди зарослей кленов. Шесть могил. Ее друзья и соавторы.

– Что насчет нашего последнего разговора?

Она была, пожалуй, даже рада, что он вот так прерывает ее мысли. После столь долгого заточения это было в диковинку. Тадарей встала, перекатилась с пятки на носок. Улыбнулась.

– Понятия не имею, как он добился такого эффекта. Очнулась я уже внутри.

– Значит, ты бесполезна.

– Это как посмотреть. Как певец, я еще кое-чего стою. Может, и побольше твоего.

– Тебе стоило бы быть вежливее с тем, у кого и за чей счет живешь.

Она развела руками:

– А выгоняй. Думаешь, сильно расстроюсь?

Он пожевал губами.

– Шут с тобой. Оставайся.

У нее тоже накопилось несколько вопросов.

– Человек, который вызволил меня. Кто он?

– Не помнишь? Это был я.

– В самом деле?

Мужчина выдерживал ее взгляд; она почувствовала его раздражение.

– Ты лжешь, - убежденно заявила Тадарей.

– Думай, что хочешь. – Он сменил тему: - Рад, что ты хотя бы в состоянии бренчать на лютне. Я бы не хотел, чтобы ты спивалась.

Тадарей задумчиво окинула взглядом несколько пустых бутылок в дальнем углу.

– А. Ага. Как вам будет угодно, пилен.

– Что ты намерена делать дальше?

– Не знаю. Наняться посудомойщицей? Или, может, прачкой.

– Очень смешно.

Снаружи пошел дождь; молния на миг превратили небо в треснувший витраж.

А она сама не знала, чего ей хотелось. Устала.

Грянул гром.

Выйдя из комнаты, Эртан передернул плечами – разговоры с этой женщиной выматывали. Кажется, все темы, наконец, были исчерпаны – и к лучшему.

Дед завещал позаботиться о ней… что ж, он исполнит его волю.

…Тадарей рассматривала свои руки: из-под ногтей сочилась алая краска.

***

Севернее библиотеки Неспиленных древ раскинулось болото; чтобы обойти его, пришлось бы сделать солидный крюк. Посовещавшись, мы предпочли еще какое-то время идти лесом. В этих местах частенько встречались заросли дикой малины и ежевики, и порой мы ненадолго останавливались, чтобы собрать ягод к обеду или ужину; иногда заваривали их в чай.

Раз, проснувшись, я заметил, что Анька рисует что-то веткой на земле; я не стал таиться и, как оказалось, зря – едва услышав мои шаги, она немедленно все стерла. Я не нашел ничего лучше, чем спросить:

– Ты чего?

– А… я немного стесняюсь. – Она улыбнулась. – Мои рисунки не так хороши, как те, что ты обычно привык видеть.

Я присел рядом на корточки:

– Ну и зря. Любишь рисовать?

– Немного… А, забудь. Пустое. Я определенно… не собираюсь этим зарабатывать.

Спустя несколько дней мы вышли к Ферли. Путь лежал через Пьеру, один из притоков Гером-реки; мы шли по мосту, посвященному памяти полководца Тьярлана Непримиримого, и я рассказывал Аньке историю его появления.

Когда-то на берегу реки стоял дом полководца; и именно здесь до его родных дошло известие о гибели Тьярлана. Привыкший лично вести солдат в бой, он был заколот насмерть в одном из сражений с Ньюрном. То была на редкость дождливая осень; и именно тогда старый мост через Пьеру, и без того ветхий, окончательно сгнил. Сыновья полководца спроектировали и построили новый. Удобство и практичность не были их приоритетами при строительстве – этот мост стал памятником; памятником, который невозможно было минуть, не обратив внимания.

До и после середины реки его поверхность была надежной и устойчивой; и лишь центральный участок представлял собой нечто вроде плота, закрепленного цепями. Стоило стать на него, как тот начинал ходить ходуном сильнее любых подвесных мостов – будто палуба корабля, оказавшегося в шторм в открытом море. Точно так же раскачивалась земля под ногами сыновей Тьярлана, когда до них дошло известие о его гибели; так же раскачивалась и под ногами других людей, доверявших полководцу и рассчитывавших на его защиту.

Хотя с момента подписания мирного договора с Ньюрном прошли десятилетия, люди, оказавшиеся на середине моста, вскоре начинали разделять ненависть предков к его жителям; особенно тяжко приходилось повозкам. Конечно, немалая порция ненависти доставалась и братьям; но уж они-то наверняка были готовы к подобному, когда затеяли все это.

Какая-то часть меня больше прочих мест желала показать Виаранне именно этот мост: ради того, чтобы ощутить ее волнение; чтобы мы шли, рискуя упасть, и она опиралась на меня.

Еще несколько раз по вечерам она просила рассказать о чем-то – однако эти рассказы не затягивались до утра; у нее больше не было проблем с тем, чтобы засыпать на новом месте. Я же поймал себя на том, что время от времени и в течении дня, пока мы идем молча, размышляю, о чем ей рассказать и как. Приходилось заново осмыслять знакомые вещи – чтобы преподнести их в новом свете, увидеть заинтересованность в ее глазах. В ближайшей лавке лекаря, вспомнив кое о чем, я купил две пары берушей и мазь от загрубения рук. Мазь, невзирая на возражения, отдал ей; кажется, помогло, а может, все дело в том, что ей больше не приходилось стирать с утра до ночи – но ее ладони действительно стали мягче. Приходилось идти на уловки, чтобы угостить ее чем-то. Я был рад, что из ее голоса ушла настороженность; она стала чаще смеяться – и этот смех уже не звучал так надломлено, как тем вечером, когда я позвал ее с собой.

На фестивале искусств в Ферли случилось еще кое-что знаменательное. Мы успели лишь ко второму дню – но даже так впечатлений оказалось более чем достаточно…

– Все хотела сказать – честно говоря, удивлена, что тебя интересуют подобные мероприятия. То есть… большинство произведений все равно не работают на тебе, и…

– Предпочитаю убедиться, что это по-прежнему так. И потом, хотя я и не вовлекаюсь эмоционально, оценить на холодную голову вполне в состоянии…

Тем утром тучи шли низко – темные, густые; казалось, дождь хлынет вот-вот – но это не остановило ни участников, ни зрителей. Людей на площади собралось изрядно. На низко установленной сцене, покрытой ворсистым ковром, скульптор танцевал со стеклянными скульптурами девушек собственного изготовления; те оживали от его прикосновений и застывали спустя некоторое время после, будто утомившись. Все двигались быстро – но замедлялись, прежде чем соприкоснуться, и тогда движения скульптора становились плавными и деликатными; в движениях же девушек читались робость и испуг. Я уже слышал об этом человеке: дальний потомок правящий династии Фьинана, страны, где у высокостоящих были свои гаремы, и рабынь в прежние времена хоронили вместе с господином, - после собственной смерти он завещал разбить и свои творения... Заморосил дождь, то сильнее, то тише, и зрелище стало еще более чудным – капли воды разбивались о прозрачные статуи, размывая границы; стекали по стеклянным телам, будто вино по стенкам сосуда; люди затаили дыхание, и иногда даже казалось, будто оттуда, со сцены, можно различить негромкий мелодичный звон.

Следующим выступал певец с группой разновозрастных людей, чья кожа меняла цвет в зависимости от тональности его мелодий. Полтора десятка детей и подростков, десяток стариков, семеро мужчин и женщин средних лет на глазах алели, зеленели и покрывались причудливыми узорами. И танцевали – яркие пятна на фоне пасмурного неба. Ритм танца был подобран в соответствии с возрастом участников, однако впечатления дробности он, на удивление, не производил – напротив, в каждом порыве, в каждом движении танцоров читалось ощущения единства. Вдруг в толпе кто-то вскрикнул – как оказалось, один из зрителей также начал менять расцветку: певец нашел еще одного «своего» слушателя. Даже дождь выступающим оказался на руку, лишний раз подчеркнув, что изменение цвета – не какой-то дешевый трюк, и что эта «краска» не смывается водой.

Такого рода фестивали порой становятся для кого-то началом головокружительного подъема; возможно, так случится и на этот раз.

Отгремели аплодисменты, и на помост поднялся следующий участник.

– О, смотри-ка, наш общий знакомый! – заметила Виаранна.

Я прищурился.

– А, этот.

И точно. На помост вышел щеголь-мечник, желавший поболтать с нами еще тогда, в самом начале пути. Я и думать о нем забыл – а ведь он говорил, что намерен выступать здесь. Для того, чтобы попасть на сцену в этот день, заплатить было недостаточно – нужно обладать выдающимися талантами. Выходит, он и в самом деле чего-то стоит?

Для поэта гроза стала серьезной помехой: ему приходилось выдерживать немалую громкость, чтобы перекрыть начавшиеся раскаты грома. И все же он справлялся. Его дикция была идеально поставленной, а голос – сильным, – все это не было удивительно с учетом его происхождения; но и стиль оказался неожиданно сформировавшимся, зрелым. Стих был обличающим, полным рассуждений о коррупции и социальной несправедливости; он был адресован «зажравшимся тиранам». На первый взгляд, не лучший выбор, хотя… зависело от того, чего он хотел добиться. Не исключено, что поэт как раз прекрасно понимал, что и зачем делает. То, как он использовал слова, расставлял, соединял, ритм стиха – пожалуй, в совокупности все это и впрямь производило впечатление. И все же его выступление казалось далеко не столь великолепным в сравнении с предыдущими: он не задействовал столько видов искусств разом, не было и никаких особых эффектов, только слова – меткие, прямолинейные, насмешливые, хлесткие и бесцеремонные. Кого-то другого на его месте, может, давно обсмеяли бы; но его отчего-то слушали, затаив дыхание.

Начав читать в спокойной манере, он быстро распалился и продолжил со злостью и пылом. Вдохновленный, со сверкающими глазами и редкостно выразительной мимикой… Я видел, как передние ряды зрителей поддались его настроению, завязалась драка… И посреди всего этого в трех концах высокой ложи что-то вспыхнуло. Я снова прищурился, силясь разглядеть подробности. Кажется, горели камзолы на ком-то из вышестоящих. Это уже было серьезно. Ткнул Аньку локтем:

– Смотри…

Огонь потушили почти сразу, но порыв ветра донес запах гари. Люди стали переговариваться, показывать пальцами… Тем временем поэт, хотя и замешкался, продолжил чтение – все так же громко и уверенно. Зря он так…

Я заподозрил, что на предварительном слушании перед членами жюри мечник зачитывал что-то другое – а если и нет, во время разбирательств они будут пользоваться этой версией. Несколько мужиков внушительной комплекции начали пробираться к сцене; пока размах и плотность толпы играли поэту на руку, но если он ничего не предпримет…

Ан нет, сообразил. Оглядевшись еще раз, звонко выкрикнул последние строки; а затем ловко, быстро спрыгнул со сцены и ринулся ко входу; пробегая мимо нас, совсем рядом, едва не задел локтем. На миг мы встретились взглядами; он тоже меня узнал.

Удар молнии на миг ослепил, а затем рокот грома слился со шквалом аплодисментов.

На сцену поднялся ведущий с широкой натянутой улыбкой.

– Уважаемые слушатели, просим вас оставаться на своих местах. Представление продолжается; вас ждет еще множество увлекательнейших номеров. Очень жаль, что один из исполнителей вздумал так резво нас покинуть, - ведущий улыбнулся, но в ответ раздалась лишь пара неуверенных смешков: зрители не поддержали шутку. – Его выступление несколько отличалось от запланированного, и нам всем очень интересен смысл произошедшего только что. Подождем немного – он вернется и все нам разъяснит…

Виаранна подергала меня за рукав:

– Что это было? Это ведь он сделал?

Дождь усилился; часть зрителей заторопились к выходу; но и большинство оставшихся никак не могли успокоиться, обсуждая произошедшее. Я тоже открыл зонт, и, раскинув его над нами, наклонился к ее уху.

– Скорее всего. И у меня две версии того, что именно могло произойти. По первой, пострадали те, кого так же сильно волнует означенная проблема. Воспламенение могли принять за нападение – однако по здравом размышлении пострадавшие поймут, что это даже улучшит их положение в глазах общественности. В дальнейшем способности поэта можно использовать, чтобы отбирать по-настоящему заинтересованных кандидатов на ту или иную высокопоставленную должность. – Вокруг и без того было шумно, но на всякий случай я понизил голос еще. – Это удобная и выгодная для всех версия, но есть одна загвоздка: невозможно писать с таким жаром, оставаясь равнодушным к выбранной теме. Вместе с теми тремя должен был вспыхнуть и сам поэт. Вот почему я думаю… думаю, что огонь пометил тех, к кому можно было адресовать эти строки. Вот только вряд ли поэт рассчитывал, что пострадают сразу нескольких вышестоящих. Это может вылиться в конфликт семей...

– Ты не хочешь тоже уйти? У меня что-то настроение пропало…

– Не вопрос.

В день фестиваля все гостиницы поблизости от места его проведения оказались заняты; теперь, чтобы попасть в свою, нам предстояло проделать длинный путь. Капли били по лужам, взбивая пену. Хорошо хоть гроза поутихла…

…По пути я вспоминал известные случаи в истории, связанные с такими вот поэтами и певцами, способными разить словом. Особо громкое дело случилось около семи десятков лет назад: в центре его находился музыкальный ансамбль, известный как «Лотос» и вошедший в историю как ансамбль убийц. Их способности были схожи со способностями Щеголя; на сегодняшний день считается, что они использовали музыку как орудие убийства для разрешения личных обид. Однако я слышал и другую версию: будто бы «Лотосы» посвящали песни различным громким происшествиям и преступлениям, преподнося их иносказательно, и не делая исключений для тех, что совершались в высших кругах. Имена преступников, реальные или мнимые, не звучали в их текстах; музыка сама находила виновных и пронзала их сердца невидимыми стрелами. В подобных случаях истину относительно того, как работают способности, устанавливают в суде, используя в качестве подопытных осужденных преступников, чьи пороки уже известны… Конечно, и здесь можно схитрить; только это уже гораздо сложнее. Как бы то ни было, участники ансамбля не дожили до суда. Их было семеро; шестеро погибли в короткие сроки либо были осуждены по различным делам, и лишь седьмая пропала без вести. Что произошло с ней после, удалось ли ей бежать за границу или беднягу зарезали в темном переулке – история умалчивает.

Но наш общий знакомый и сам аристократ, пусть и мелкий. И если мои догадки насчет его способностей верны, они как нельзя лучше подходят для закулисных игр. Не исключено, что поэт прибыл сюда именно ради этого – растоптать репутацию врагов семьи. В таком случае сейчас он должен находиться в более выигрышной позиции, чем в тот раз, когда мы впервые столкнулись. Вероятно, неподалеку его ожидают охранники; в крайнем случае, если те не успеют прибыть, он способен выиграть время с помощью своего оружия – это действительно отличный козырь. В противном случае его изобьют и заставят произнести со сцены «нужные» слова. Не хотелось бы становиться свидетелем этого. Но, по правде говоря, я надеялся, что поэт окажется подготовленным и выскажет им всю правду в лицо, прямо перед толпой.

Продемонстрировав свои способности в суде, он сможет и остаться там, кстати – не в этом, так в столичном его примут на работу с распростертыми объятьями… А захочет по-прежнему работать на семью – и его продолжат подсылать к противникам, прилюдно обнажая их слабые места. Он будет разжигать пламя конфликтов везде, где объявится – но в то же время может прослыть защитником обиженных и угнетенных. Как бы то ни было, с точки зрения роста популярности сегодняшний конфликт поэту на руку. Певцам здесь верят больше, чем политикам. Интересно, какое прозвище – и как скоро – дадут ему в народе?..

– Эй, Рий...

– Да?

– Думаешь, он сумеет выпутаться? – Анька выглядела обеспокоенной.

– Не удивлюсь. Повреждения вряд ли серьезны; в противном случае жюри, осведомленные о способностях нашего знакомца, едва ли рискнули бы выпустить его на сцену. К тому же он наверняка учел риски и подготовился.

– Его стихи сработали даже с аристократом… Это потому, что он сам принадлежит к высшему сословию?

– Возможно. – Вопрос был непростой, и я принялся рассуждать вслух. – Любую броню можно повредить или обойти, и броня против искусства – не исключение. Она не дает полных гарантий. И если предположить, что всех аристократов натаскивали по схожим принципам, он должен представлять себе и уязвимые места этой брони. Он мог использовать уловки, чтобы они подспудно ждали полезного действия от его стихов и открылись им….

Улица была длинной, прямой; прохожих становилось все меньше. Мы почти соприкасались плечами под зонтом, я чувствовал ее тепло… но если я вот так, ни с того ни с сего, обниму ее, ей это вряд ли понравится.

Позади донесся отчетливый шум, но дождь мешал точно определить расстояние. Лязг оружия… крик? И голос, как будто бы, знакомый…

– Подержи, - попросил я Аньку, передавая ей зонт. Холодные струи мигом остудили голову.

Сражение происходило за углом. Снова поэт, в одиночку. Сперва я даже не узнал его: бедняга был в неприметном плаще, видимо, не прихваченном из дома, а купленном по дороге. Против него двое. Те самые, рослые, плечистые – которые начали продвигаться к сцене прежде, чем он окончил выступление... Но почему он лишь защищается и отступает – забыл, что ли, про рефлексы?

Я ударил обоих по затылку, воспользовавшись тем, что громилы не видели меня. Порядок? Порядок. Живы, но пока поваляются.

Вопросительно глянул на мечника. Мне было интересно, захочет ли он их добить? Но нет - отодвинулся, позеленел. Ишь, какие мы чувствительные…

– Где ваша охрана, пиленар?

– У меня нет охраны.

Я сплюнул, развернулся и пошел прочь. Вот же, совсем безголовый… зачем тогда было затевать это все? Вмешался я потому, что убивать людей за правду – скверное дело; да и жаль было бы потерять столь редкий и значимый талант так запросто. Теперь у него, по крайней мере, появился шанс; сможет ли он им воспользоваться – уже не мое дело.

С двух сторон послышались ускоряющиеся шаги. Завернув за угол, я столкнулся с Анькой – она все-таки пошла за мной… И в этот же момент в спину мне едва не врезался поэт.

Анька подняла зонт так, чтобы я тоже оказался под ним; да только я уже был мокрым – хоть выжимай. Мечник накинул капюшон, но укрытие искать не стал – так и стоял под дождем.

– Здравствуй, - сказала Анька нерешительно, глядя на поэта расширившимися глазами. И тут его как прорвало:

– Я знал, что еще увижу вас двоих снова. На такие вещи у меня чутье, знаете? Ни разу еще не подводило…

– Вы шли за нами после выступления. – Это был не вопрос: в такие совпадения я не верил. Он принял более уверенную позу:

– Ах, верно. Я как раз хотел предложить вам работу. Сопроводить меня до Телье, устраняя возможные угрозы жизни и здоровью.

Не так и далеко. Будучи один, я обдумал бы это предложение.

– Нет. Недостойно знатного господина вовлекать девушек в такого рода авантюры. – Я повернулся к Аньке: - Идем.

И снова – звонко, на грани крика:

– Плачу оружием с рефлексами. Для каждого. Я говорю об этих двух клинках, - он уже спокойнее указал на рукояти.

Даже с учетом рисков – весьма щедро. Он был здорово напуган, раз предложил такое. И очень боялся отказа, раз сразу решился выложить главный козырь… Тоже прибыл недавно, никого толком не знает в городе и теперь не может сориентироваться, где враг, а где потенциальный союзник. Официально-то он теперь преступник, и награда за его голову наверняка будет внушительной. И опять: вот на что он вообще рассчитывал, зачитывая те стишки?

С нами он также не мог быть ни в чем уверенным; но, видимо, то, что он уже был с нами знаком вкупе с пониманием того, что мы не могли приехать давно и едва ли успели бы сговориться с кем-то, - все это давало ему иллюзию безопасности. К тому же нас он видел в деле и мог быть уверен, что, даже если против нас воспользуются песенным оружием – я прикрою ему спину.

Вблизи казалось, будто он похудел с прошлой встречи. Сейчас поэт был похож на мокрую крысу. Пышные кудри прилипли к щекам, но глаза смотрели твердо.

– Не интересует.

– Я согласна.

Мы произнесли это одновременно. Наверное, мое лицо стало ошарашенным; Анька нервно облизнула губы. Ее взгляд был серьезен и почти так же отчаянно упрям, как у него. Давно ли она пеклась об опасностях – а теперь лезет в самую гущу?..

Он почувствовал слабину:

– В прошлый раз, если бы не мое вмешательство, тебя бы напичкали стрелами – а потом добрались бы и до нее, и тогда…

Вообще-то за тот случай мы квиты: он бы тоже не ушел живым в одиночку. Но его громкий говор привлекал ненужное внимание. Принять решение требовалось быстро.

– Хорошо. Идемте, обсудим.

Глава 9. Утаптывая кострище

Наш постоялый двор был расположен близко к окраине. Удобно, чтобы забрать вещи и быстро покинуть город. Ферли обнесен стеной только со стороны реки; за чертой города – лесостепь.

У меня было много вопросов к новому нанимателю, ответы на которые я предпочел бы получить как можно скорее.

– Каково ваше полное имя?

– Я лишен родового имени.

Он произнес это с улыбкой, от которой по спине у меня пробежал холодок. Вот оно, значит, как… Что ж, это многое объясняет.

– В таком случае перво-наперво вам следует найти сюзерена, который будет заботиться о вашей безопасности.

– Я в курсе. Есть человек, который уже согласился на эту роль, и еще несколько… в перспективе.

Прекрасно, он еще и стороны собирается менять. Однако поэт, заметив мой скептицизм, уточнил:

– Нет, я не собираюсь метаться между аристократическими родами. Но допускаю, что удастся… совмещать. Согласно уговору, я должен провести чтения в Телье, и если заказчик будет доволен, он примет меня на должность и возьмет все расходы на себя – вот почему я стремлюсь туда.

– Почему те трое вспыхнули? – решил я уточнить. Его тон стал разочарованным:

– Я думал, ты догадался. Такое происходит с теми, у кого рыльце в пушку.

– Что вам известно о них?

Он без запинки назвал имена и должности. Один был приезжим маркизом, чья зона влияния располагалась далеко отсюда. Этот вряд ли затаит злость на поэта: в его силах представить информацию у себя так, как ему удобно. А вот вторые два… наместник города с монополией на лошадей в окрестных краях и один из влиятельных торговцев. Плохо. Искать выходы на черный рынок долго и опасно; выходит, мы будем пешими против конных. И силы на поиски, вероятно, будут брошены немалые.

Было бы неплохо, если бы соперники тех, кто сегодня был помечен огнем, воспользовались предоставленным шансом, и всем им стало не до поэта – но всерьез рассчитывать на это не стоит.

– Вы кому-нибудь сообщали, куда направляетесь?

– Нет. К тому же в дороге я не упоминал, что лишен родового имени – какая-никакая, а защита.

– Хорошо. – Я был рад, что какие-то зачатки здравого смысла у него имелись.

Последующие расспросы показали, что сумку поэт успел прихватить из гостиницы – тогда-то его и заприметили те головорезы – а потом устремился в ту сторону, где видел нас. Продолжать жить в номере, который он снимал прежде, было слишком рискованно, он сам понимал это. Любой мог подстроить для него несчастный случай – а после обратиться к одному из тех трех, на выбор, справедливо рассчитывая на щедрое вознаграждение. Если для него суд был спасением, то для них дела обстояли с точностью до наоборот – и, как в случае с «Лотосом», лучшим вариантом было обстряпать все так, чтобы поэт до него не дожил…

Вскоре мы покинули пределы города. Дорога разделилась натрое: две широкие и одну поуже. Прежде, чем принять окончательное решение, я поинтересовался у попутчиков:

– Вас двоих когда-нибудь кусали пчелы?

– Случалось, - ответил поэт. – Так себе впечатления.

– Довольно часто, - призналась Анька. – Почему ты спрашиваешь?

– Отеки возникали?

– Что? Нет.

– Нет.

Вопрос был предназначен в первую очередь Аньке. Есть целый ряд книг, вырабатывающих у читателя устойчивость к ядам, пчелиную проще всего достать. В библиотеке любого знатного рода такая точно найдется.

– Тогда идем в сторону Малиимского тракта. Там пасеки вдоль дороги, конные поостерегутся, - заметив непонимание Аньки, я пояснил: - Лошади боятся пчел; смертельная доза укусов для них в десятки раз меньше человеческой. При этом запах лошадиного пота раздражает полосатых, так что… для нас это может стать реальным преимуществом. Не в дождь, конечно…

– Лошадей также можно напугать, открыв зонт, - припомнил поэт. – Возможно, поэтому нападавшие в городе были пешими.

– Или они подчинялись другому пострадавшему.

Мы ступили на узкую дорогу. Та была в ямах и рытвинах; дальше шли, не отвлекаясь на разговоры. Дождь усилился. Почва размокла; в грязи оставались глубокие отпечатки подошв, но и те почти сразу заполнялись водой. Вот и первая пасека позади; теперь начнется подлесок, а сразу за ним – еще одна. Потом дорога разделится на две, потом снова… Тем, кто вздумает отправиться на поиски поэта, придется здорово поплутать. Если все пройдет благополучно, к вечеру достигнем крупной деревни; но останавливаться там не стоит. Чем меньше людей нас заметит, тем лучше.

В какой-то момент дорогу перегородила глубокая расщелина; через нее был перекинут узкий веревочный мост, а внизу ревели воды Гером-реки; здесь ее течение было особенно бурным. В этом заключалось еще одно преимущество выбранного пути: для конных мост не подходил, а следующий, насколько я знал, был расположен много выше по течению.

– Не смотрите вниз, - посоветовал я. По правде говоря, пересекать мост в такую погоду было той еще нервотрепкой; наконец и он остался позади.

К вечеру дождь зарядил сильнее, да еще стемнело; видимость стремительно ухудшалась.

Когда впереди замаячили огни деревни, опять началась гроза. Вопреки прежним рассуждениям, выбор оказался невелик: ночевать под крышей – или в чистом поле… Радовало одно: то, что задержало нас, должно было задержать и наших преследователей.

Постоялый двор был довольно уютным, а уж после тяжелой дороги так втройне.

Первым делом поэт размашисто кинул свою сумку у подножия ближайшей кровати; переоделся в сухое в смежной комнате, предназначенной для омовений и справления естественных нужд. Мне пришлось отдать ему свою рубашку: вся его одежда была слишком броской. Вернувшись, поэт растянулся на постели.

Я сел напротив него; пока обдумывал все так и эдак, накопились много новых вопросов.

– Что побудило вас выступить в Ферли?

– Шансы привлечь внимание широкой публики прежде, чем я начну принадлежать чьему-либо двору. Совершенно иная репутация.

Ну что ж, внимание он, безусловно, привлек.

– Изначальный сценарий представления с моим участием был другим. Предполагалось, что я буду читать стихи на заранее оговоренные специфические темы… и среди зрителей будут находиться люди для каждой из них, чье участие было заранее проплачено. Таким образом, зрители не должны были пострадать или, во всяком случае, число пострадавших должно было быть сведено к минимуму. Разъяснения о сути способностей предполагалось дать после первого стиха. Мне бы следовало разъяснить все в самом начале… Нет, следовало прочитать первый стих в соответствии со сценарием, дождаться разъяснений от ведущего и уже потом прочесть то, что прочел…

Он закрыл лицо ладонями, сделал несколько массирующих движений пальцами, убрал руки. Выражение лица было скорее злым, чем печальным или досадливым. Во мне же зрела уверенность: если я догадался обо всем, догадаются и другие.

– У вас ранее были счеты с кем-то из пострадавших? – это могло бы во многом оправдать его поведение, но не тут-то было:

– Нет. Впервые видел этих людей.

– Тогда почему?

– Из-за искусственности происходящего. Мне это претило.

Интонации, едкая улыбка… к нему уже начала возвращаться уверенность.

– Тему сами выбрали или кто посоветовал?

– Это была моя личная инициатива. С утра слышал разговоры о том, что здесь не все гладко, но что дела окажутся настолько плохи – не ожидал.

Что ж, если его и использовали втемную, то использовали тонко.

– Те двое нападающих пытались поговорить?

– Нет, сразу атаковали.

Решили сначала избить, потом поговорить? Или трое пострадавших изначально действовали несогласованно? Или…

– Вы могли вызвать агрессию с чьей-то еще стороны?

– Это исключено.

Поэт смотрел спокойно и не отводил глаз, и все же уверенности в его словах не было. Я поморщился. Следует все же научиться вести допросы: второй раз за короткое время это умение оказалось бы как нельзя кстати… Хотя, конечно, в случае с предполагаемым нанимателем это в любом случае было бы затруднительно.

– Итак, несколько уточнений с моей стороны, - поэт с уверенным видом закинул ногу на ногу и слегка развернул корпус в мою сторону. – Твоя задача – всеми силами охранять мою жизнь. Твоя, - кивок в сторону Аньки, - остановить его, если он сам вздумает на меня напасть. – Он насмешливо развел руками и «доверительно» понизил тон: – Честное слово, у этого парня такой вид, будто он вот-вот сорвется с поводка. Не допускай этого, хорошо?

Он еще считал возможным для себя говорить свысока. В этот раз я это проигнорировал – на ругань не было ни сил, ни желания, да и… почему бы не подыграть, в конце концов.

Он выдержал паузу и продолжил:

– Хотя бы один из вас должен все время находиться при мне. Как бы вам не хотелось перепихнуться, придется какое-то время потерпеть.

Это уже переходило границы. Нравы в Лираме умеренно строгие. За добрачные связи не следует жестких наказаний, но они порицаются; о таком не принято говорить вслух, тем более в малознакомой компании.

– У меня тоже есть условие, - я посмотрел поэту в глаза. – Не будешь следить за языком – получишь в лицо.

Я ожидал гнева в ответ, но он с улыбкой поднял открытые ладони:

– Успокойся, я не ханжа. Полагаю, это нормально для вашего образа жизни…

Неизвестно, до чего мы договорились бы – но тут позади раздался смех. Сейчас он снова звучал иначе, не так, как я привык за последние дни.

– Ладно, так и быть, - произнесла Анька, вытирая выступившие слезы, – Если ты так настаиваешь.

Все это время, пока мы вели беседу, она молча слушала рядом. Теперь же девушка вся раскраснелась; ей действительно весело? Она смущена? Злится? Поэт подмигнул ей как ни в чем не бывало:

– Вот и умница.

В дверь постучали. Он дернулся, но это оказалась лишь служанка, принесшая горячей воды. Я принял емкость и занес ее в комнату, а у него хватило ума отвернуться к противоположной стене: персонал двора не видел толком его лица, прежде оно было спрятано под глубоким капюшоном.

Поэт снова отлучился, на этот раз – вымыться. Когда мы с Анькой остались вдвоем, она, не понижая голоса, заметила:

– Знаешь, когда я была маленькой и впервые узнала бранные слова, то нарочно начала говорить их при родителях. Мне было интересно, как они отреагируют. Отец выдрал меня; а мама делала вид, что не слышит, и это оказалось более правильным. Почему-то вспомнилось вдруг…

Из смежной комнаты раздался чих. Я кивнул. Похоже, эти слова были адресованы нам обоим: ему – как упрек, мне – как предостережение.

Вернувшись, поэт поворочался было с боку на бок, потом достал из сумки какую-то книжицу и углубился в чтение, изредка делая пометки карандашом. Я предупредил его, что завтра выйдем рано, как уймется гроза; он не отреагировал. Пока Анька мылась, я еще раз разложил карту, прикидывая наш дальнейший путь; но после слов поэта мысли все время сворачивали в другом направлении. Не о том думаю!.. Полем двигаться нежелательно. Остановка в маленьких деревеньках – только в вынужденной ситуации. Предпочтение стоит отдать крупным городам, в которых легко затеряться, лесам и подлескам.

Дождь колотил по крыше с такой силой, будто вознамерился продырявить ее насквозь.

На полу возле камина лежала шкура, широкая, с густым, мягким мехом. По негласным правилам кровать, как более комфортабельное спальное место, полагалось уступить девушке, и в данном случае я был этому несказанно рад. Но, вернувшись из комнаты для омовений – к счастью, вода еще не успела остыть – обнаружил, что она уже стоит возле облюбованной мною шкуры.

Мы встретились взглядами. Никто не собирался уступать.

– А знаешь, перины тут мягкие-мягкие, - попытался увещевать я.

– Тебе снова пришлось сражаться сегодня – ты как никогда заслужил отдых.

– Твой завтрак был, как всегда, восхитителен. – Обед мы благополучно пропустили, ужин нам собрали из того, что осталось на кухне. – Не сомневаюсь, ты вложила в него душу. При поиске работы не будем сбрасывать со счетов хлебопекарни.

Она вдруг обернулась к поэту, с любопытством наблюдавшему за нами поверх книги:

– Послушай, не мог бы ты позволить мне прочесть стих, который сегодня декламировал со сцены?

– Что ж, почему бы и нет, - ответил тот с ленцой после секундного раздумья – если просьба и показалась ему неожиданной, вида он не подал. Извлек из поясной сумки блокнот, открыл на одному ему известной странице и протянул Аньке.

– Последний спит на кровати, - тихонько заметила она мне и начала зачитывать текст, попеременно указывая то на меня, то на себя.

Поняв наконец ее задумку, я едва не расхохотался: она использовала текст его нетленного шедевра как считалочку.

С тех пор, как все улеглись и был погашен свет, прошло какое-то время. Я понятия не имел, уснул поэт или притворяется – но Анька не спала: привстав, я заметил, как блеснули в темноте ее глаза. Со стороны действительно не возникает сомнений в том, что мы – любовники?

– Эй…

– М?

– У него всегда был такой характер?

– Да нет. Так, находило время от времени… Я не говорила ему ничего такого, из чего он мог бы сделать такие выводы, - так она все же расстроена.

Я вспомнил, как мы вдвоем удалились в рощу и вернулись под утро.

– Давай, я разъясню ему ситуацию завтра, - это будет унизительно, но лучше так.

– Не надо. Лучше не возвращаться к этой теме.

– Кстати, а как его зовут-то? – это не было притворством: моя память на имена оставляла желать лучшего.

Она тихонько хихикнула.

– Льоне…

К утру дождь перестал, и, наскоро позавтракав, мы снова двинулись в путь.

Я напомнил поэту, что нам потребуется расписка, подтверждающая, что бывший владелец в здравом уме и трезвой памяти передает право владения клинками, а также дает добро на нанесение татуировки предъявителям. Он подтвердил: расписка будет. Без соответствующих рисунков, нанесенных на тело, оружие с рефлексом ничем не будет отличаться от обычного и сгодится разве что для сбыта на черном рынке за бесценок. Причем механически повторить рисунок, выполненный на теле предыдущего владельца, недостаточно: это сложная, кропотливая и индивидуальная работа, не терпящая повторов. У мастеров свои секреты; татуировка должна быть выполнена непосредственно ими, их наследниками либо подмастерьями.

С утра поэт был на удивление весел и дружелюбен; энергия била из него ключом. Он переоделся в неприметную одежду, спрятал волосы под берет. Уговорились, что начнет пока отращивать бороду – ведь даже короткая щетина зачастую меняет облик до неузнаваемости.

Меня по-прежнему раздражала его болтливость; он сам был, словно огромная, постоянно жужжащая пчела. Пока я следил за обстановкой и обдумывал маршрут, улавливая лишь отдельные фразы, Анька приняла основной «удар» на себя.

– Мне кажется, я ему не нравлюсь, - поэт поцокал языком.

– Возможно.

Он быстро, коротко глянул в мою сторону и снова обратился к ней:

– А давай вон до того дерева наперегонки.

– Давай как-нибудь в другой раз.

– Думаешь, он не любит поэтов?

– Так и есть, - не выдержал я. – Поэтов, художников и прочих… Их сила может быть кстати, но я не понимаю всеобщей одержимости ими. Ваше влияние не всегда оправдано, и мне претит демонстративность. Это уместно, когда речь идет о политике и общественных делах; но вам этого недостаточно. Вы стремитесь разжечь чужие чувства, выехать за чужой счет… - я осекся. Поэт смотрел с усмешкой.

– Да что ты говоришь. Какие скверные мы люди, оказывается… И все-таки ты меня спас – что ж, премного тронут.

– Тебе не нужно сочинять новые стихи или еще чего?

Поэт глянул снисходительно:

– Эй. Я же не учу тебя жизни, верно?

Он был до крайности свободолюбив. Я не понимал, как Аньке удается найти с ним общий язык. Утром они изредка подпускали шпильки; к вечеру болтали как давние приятели.

– …Давно ты обнаружил у себя этот талант?

– Еще в детстве. Я любил пробовать новое. Нарушать запреты. Пересекать границы. Впервые мой дар проявился на учителе языков и изящной словесности; в тот раз я даже не понял, что именно произошло. Родители замяли конфликт и запретили мне читать стихи вслух – и свои, и чужие; но это только подогрело интерес. Я чувствовал воодушевление от того, что у меня оказался дар, да к тому же настолько яркий, но не понимал, что именно произошло и как. Оставалось лишь пробовать тайком – со слугами. Действовал я наугад, да и дар мой в те годы был мало развит, - срабатывало редко. Позже один пытливый человек, с которым я познакомился, помог мне с этим разобраться. Он стал мне самым близким другом… Жаль, сейчас я уже не могу поговорить с ним, как прежде.

– Вы поссорились? …Извини, если задаю неудобные вопросы.

– Не существует неудобных вопросов. Он умер в прошлом году.

– Ох… мне жаль.

– Все в порядке, - в голосе поэта прорезались неожиданные теплота и грусть. – Он прожил долгую жизнь, делая по большей части то, что сам считал важным и правильным. И при этом никому ничего не навязывал… он был удивителен. Начал с самых низов, после войны с Ньюрном ему дали наследуемое дворянство за военные заслуги. Он мог бы продвинуться еще выше, если бы поставил себе целью – но не захотел.

– Погоди, так твой друг…

– Умер от старости. Ему было девяносто два… Удивлена? – поэт усмехнулся. – Его сын, внук, мой отец, он и я – мы ездили на охоту все вместе, когда я был еще мальчишкой. Он привлекал внимание. Был прекрасным стрелком для своих лет, а в седле так вовсе держался лучше многих молодых… Он не был похож на моих дедов. Любил резко высказываться о молодежи. Мы начали с обмена колкостями, а потом… Я написал ему письмо, он ответил… Отношения с его внуком у меня вскоре разладились, но не с ним. Мы редко встречались и только все время обменивались письмами…

– О. А я думала, ты за живое общение. Письма, надо же.

– Я удивителен, да?

– Да, да, - рассеянно подтвердила девушка.

Поэт наконец замолчал, погрузившись в раздумья; в этот раз Анька сама заговорила с ним.

– А… есть ли какие-нибудь хитрости при написании писем?

– Разборчивый почерк…

Он принялся жевать травинку, сорванную тут же, у дороги; я уточнил, известно ли ему, что ее сок вызывает расстройство желудка, и он тут же ее выплюнул.

– Глядишь, и сражаться станет проще, - прокомментировал я, подозревая, что именно здесь крылась причина его тошноты после столкновения с разбойной шайкой.

Поэт посмотрел на меня со скепсисом:

– Не станет. Не все годятся для убийств, знаешь ли.

А, вот оно что.

– Это был первый раз?

Он позеленел.

– Хватило одного раза. Мне и сражаться-то никогда особо не нравилось…

– Но у тебя конфликтный стиль поэзии, и ты запросто поджигаешь людей.

Он гордо вскинул голову.

– Ты ошибаешься. Мой огонь сигнальный, он сам быстро гаснет.

Я промолчал. Может, дело в том, что первый убитый им тоже был певцом, и был еще подростком… Мне в этом плане повезло больше, если можно так выразиться – тот, кого я впервые прикончил, был старше и сильнее меня, и удовлетворение оттого, что остался в живых, ощущалось весомее вины. Я мог оправдать свои действия множеством способов.

Дальше действовали все по тому же принципу: днем шли, на ночь останавливались в какой-нибудь укромном месте или – если шли через город – гостинице. Еду заказывали в номер, но перед сном я спускался вниз, чтобы узнать последние новости; затем поднимался и делился с остальными. Как оказалось, поэт быстро стал обсуждаемой фигурой. Вдобавок один из подожженных начал утверждать, будто бы его воспламенение не было связано с поэтическими изысканиями нашего нанимателя – якобы недоразумение случилось из-за того, что слуга, которому он велел поднести закурить, неловко уронил горевшую спичку. Путь был рассчитан так, чтобы заглянуть к музыкальному фонтану Неутомимый и набрать воды впрок. Она восстанавливала силы, из-за чего у жителей города был полуторный, а у кого-то и удвоенный рабочий день; кто-то делал все, чтобы продвинуться по службе или добиться успехов в творчестве, другие делили освободившееся время пополам, третьи тратили его на домашние дела и помощь родным, четвертые продолжали трудиться в шахтах. Для меня эта вода была бесполезна, но для Аньки и Льоне она представляла ценность; еще один маленький фактор, долженствующий хоть немного уравнять наши с преследователями шансы, ведь на животных вода не действовала тоже. И это, увы, делало меня наименее выносливым членом отряда в ближайшее время.

На второй день поэту приспичило вести диалог в разных манерах: то в детской, шепелявой, то в крайне галантной, высокосветской, то с иностранным акцентом. Утверждал, что подобные упражнения помогают ему оставаться в форме… В форме кого? – вопрос риторический… Краем уха я услышал, что он, оказывается, давал имена любимым рубашкам: «Ребра», «Подсвечник», «Лава спускается с гор».

Он настаивал на том, чтобы спать по центру, в то время как мне полагалось сторожить у двери, а Аньке – у окна. На ночь я ставил шумовые ловушки, долженствующие предупредить о наступлении незваных гостей.

Поэт то язвил, то вдруг начинал набиваться в друзья; нечасто можно встретить людей, чье общество было бы настолько утомительным. Но Анька как-то ладила с ним; со стороны они действительно казались приятелями.

Я попробовал мысленно примерить тату на нее. Как оно может выглядеть? Цветок? Девушки часто выбирают цветочные мотивы. В портретной живописи женские татуировки обыгрывали по-разному. Ее величество Идразель с полупрозрачными розами на запястьях любила позировать так, чтобы те лишь немного выглядывали из-под манжет; говорят, и кожа на ее руках была нежной и прохладной подобно лепесткам роз.

Другое известное мне полотно изображало нежную белокурую девушку с мечтательным взглядом из-за полуопущенных ресниц, с множеством фиолетовых и сиреневых бутонов, вплетенных в волосы; они опускались на обнаженное плечо, а там возникали уже в виде татуировки, проходили по руке к массивному перстню. После смерти девушки портрет остался у ее потомков; раз в несколько лет их сосед нанимал людей, чтобы те выкрали полотно для него. Младше натурщицы на два десятка лет, старик утверждал, что в молодости был влюблен в нее. Было ли это правдой или ему просто нравилась картина? Законные хозяева полотна не пытались вернуть его законным путем, а использовали те же методы.

Помнил я и еще один холст. На нем, окруженная тьмой, сидела пиленаве* в раздробленном доспехе. Из-под него выглядывало нагое тело, покрытое татуировкой. Ее брат был полководцем, и в перерывах между сражениями он был вероломно убит; но от следующего боя зависело слишком многое, и, чтобы не подрывать боевой дух войска, она выступила вместо него в его доспехах. Мастер-татуировщик в кратчайшие сроки справился с работой, дав ей возможность носить панцирь. Доспех проломили; девушка была тяжело ранена и чудом осталась в живых.

На одной из улиц, по которым мы шли, как оказалось, продавали птиц – говорящих, хищных, поющих… Поэт с явным интересом разглядывал их.

– Дома у меня был охотничий сокол, может, стоит снова завести кого-нибудь. А то иногда и словом перекинуться не с кем…

Но он так никого и не купил – только головой по сторонам вертел… Если он и коня выбирал так тщательно, неудивительно, что до сих пор ходит пешком.

На исходе четвертого дня нас так никто и не атаковал. Когда мы проходили небольшое село, мимо пронеслась стайка детей, играющих в «ускользающие мысли». Ведущий с самодельной кисточкой гонялся за прочими игроками, - те были в просторных балахонах из продуктовых мешков, - стремясь заляпать их одежду яркой краской, а те пытались избежать этого. Вот ведущий нарушил одно из правил. Теперь на него наложат штраф: завяжут глаза или свяжут руки, вынуждая перехватывать кисть зубами. Один из именитых художников таким образом написал свою лучшую картину, когда у него были сломаны обе руки.

Мирное зрелище, навевающее чувство безопасности…

– Не думаешь, что продешевил? – поддел я поэта. – Клинки с рефлексами на дороге не валяются – мог бы передать их потомкам, в конце концов.

– Да какая разница. Делать то, чего от тебя не ждут, избавляться от ненужного и не жалеть о случившемся – вот три моих принципа.

Несколько часов – и мы уже шли улочками старого города, расположенного в глубине острова; война его не затронула. Скульптуры на крышах домов, построенных давным-давно, нервировали; меж них так легко мог спрятаться наблюдатель.

Проходя мимо одного из зданий, Анька подошла ко мне и негромко спросила:

– Что это за место?

Главным украшением здания были колонны в виде мужчин, вдевятером поддерживающими огромный свод – похожих меж собой и все же разных. На крыше здания был разбит сад. Покопавшись в памяти, я вспомнил, что когда-то читал о нем.

– Одно из старейших зданий Лирама. Его колонны созданы величайшим скульптором того времени; она изобразила их в виде своих девяти старших братьев, оберегавших от всех напастей и помогших ей выбиться в люди. Сейчас там располагается гильдия критиков. Похожие статуи можно обнаружить на местном кладбище – там братья изображены постаревшими, но они все равно узнаваемы…

Она благодарно улыбнулась и коснулась моей руки. На минуту мы как будто вернулись на несколько дней назад, а казалось, в срок гораздо более давний – во времена, когда путешествовали только вдвоем.

Из города вышли утром вместе с большой группой: торговые обозы, прибывшие из Дильо, одиночные крестьянские телеги, несколько пеших путешественников. Если преследователям достаточно доставить поэта мертвым, они предпочтут действовать скрытно, не на виду, да и у стражи меньше шансов нас запомнить в такой толчее. Что до невольных попутчиков – до них едва ли уже дошли слухи о поэте; да и опознать его вот так, ни разу прежде не видев, они бы едва ли смогли. Впрочем, я предпочел перестраховаться и соврать насчет нашего маршрута после расставания: как бы я не стремился держаться людей, нам нужно было в разные стороны.

В какой-то момент мы остались посреди поля втроем. Место было нехорошее: ровное, просматриваемое со всех сторон, да к тому же голое – бОльшую часть урожая уже убрали. Впрочем, чуть дальше и левее, на пересечении дорог, рос лес – не понять, насколько обширный, но на вид достаточно густой, чтобы скрыть нескольких путников. К нему-то мы и направились.

Как оказалось, лес был способен скрыть не только пеших, но и нескольких всадников.

Глава 10. Крылья саморазрушения

Они выехали нам навстречу – трое в гамбезонах. Двое с полуторниками и хлыстами, и с ними арбалетчик.

Поэт побледнел. Бежать – догонят, не стоит и пытаться.

– Идем, как ни в чем не бывало, - произнес я негромко.

Всадник, ехавший первым – и, видимо, числившийся главным, на ходу извлек из-за пазухи свиток и развернул. Портрет с пометкой «разыскивается»?

Мужчина отличался военной выправкой. Немолод – волосы тронуты сединой – но еще вполне крепкий; лицо честного служки.

Приблизившись, они остановились; мы тоже – сокращать дистанцию уж точно ни к чему.

– Господа желают что-то узнать? – хмуро спросил я.

Вопрос повис в воздухе. Вояка молча поочередно вглядывался в лица каждого из нас, остановился на поэте, сверился со свитком. Позер или, как я, не шибко памятливый? За время пути мог бы запомнить изображение до последнего штриха.

– Льоне Тисский, - произнес он наконец.

– Вы ошиблись, я простой наемник.

– Вы проследуете со мной, - не обращая внимания на его слова, в любезной манере продолжил воин. – Не сопротивляйтесь – и ваша участь решится быстро.

– Что насчет тех двоих? – спросил стрелок, направляя заряженный арбалет мне в лоб.

– Пусть уходят – насчет них указаний не было.

– Болтать будут.

– О чем?..

И правда. На снаряжении всадников не было нашивок, свидетельствующих о служении тому или иному господину. Такие могли бы прирезать нас и на людях - и спокойно себе поскакать дальше.

– Вы в самом деле намерены убить его? – звонким голосом, выдававшим волнение, спросила Анька. Мужчина дернул желваками:

– Не задавай глупых вопросов, девочка – и уходи.

– Хорошо, - сказала она, попятившись назад и в сторону. Я остался стоять на месте, закрывая поэта:

– Вы непохожи на бандитов, пилены. Он невиновен. Езжайте себе мимо. Сделайте вид, что не видели нас.

– Я заплачУ, - поддержал стихоплет.

Седой молча тронул пятками коня. Конечно. Одно дело – отпустить невольных свидетелей, и совсем другое – человека, насчет которого был отдан приказ. Нежелание терять теплое место на старости лет, самоуважение, основанное на верности и исполнительности; возможное дополнение в виде награды или повышения в чине после успеха операции, верность господину - все играло против нас.

Переманить, пообещав место в личной гвардии отца поэта – не поверит. И правильно: кому нужен перебежчик?

Я обнажил меч; тихий шелест за спиной возвестил, что стихоплет последовал моему примеру.

– Эй, а ну куда? – окликнул арбалетчик. – Руки из карманов вынь.

Раздался тонкий сдвоенный свист. Он еще успел выстрелить, но тут же рухнул с кинжалом, торчащим из переносицы; я усилием воли подавил желание обернуться. Второй уже двинулся на нас, набирая скорость. Льоне не атаковал, нет; он просто выставил меч вперед – и «вытянул» лезвие. Конь налетел на клинок грудью; однако в последний миг нервы поэта сдали, и он попытался убрать лезвие в сторону… получилось только хуже, а впрочем, лучше – глубокая режущая рана вместо колотой. Раздалось истошное жалобное ржание. Силы инерции оказалась недостаточно, чтобы вспороть ребра, и клинок застрял; Льоне успел отпустить рукоять и отскочить – в противном случае его просто погребло бы под тушей.

Мне удалось уйти с пути третьего всадника, ранив коня в бок; свистнул кинжал, подрубив переднюю ногу скакуна. Всадник попытался встретить мой меч своим, да не успел. По телу прошли предсмертные судороги; секунда, вторая – и оно обмякло.

Седой воин, оставшийся в меньшинстве, успел выскочить из седла и теперь старался держать в поле зрения нас троих. Он припадал на левую ногу; однако было видно, что опыта ему не занимать. Я шагнул вбок, заслоняя стихоплета.

– Вы можете идти, - сказал вдруг Льоне, тем не менее, спешно вытаскивая второй клинок. – Мы не будем бить в спину. Доложите, что нарвались на банду лихих лю…

Седой сделал резкий выпад вперед – я едва успел его блокировать.

Он блефовал: его нога оказалась в полном порядке.

Опытный, сильный и все еще быстрый, несмотря на годы. Я снова едва успел перекрыть его атаку, и не был уверен, что не пропущу следующую.

Он предоставил нам шанс вначале, но теперь не собирался давать спуску.

Кинжал просвистел левее его плеча, призванный скорее отвлечь, чем убить или ранить. Но это сработало: он открылся.

Решившись, я воспользовался шансом и атаковал, вложив в удар всю волю к жизни.

…Меня колотило. Анька стояла на ногах, левый рукав окрашен кровью; поэт был целехонек. Раненый конь под мертвым всадником жалобно ржал; предстояло добить и его. Конь арбалетчика успел отбежать довольно далеко; неподалеку лежал он сам, мертвый, вывалившийся из седла. Подсохшая чужая кровь испачкала мою куртку, стянула корочкой лицо. Смешанные чувства: вроде и выжили, и по-другому не получилось бы – но и радости от победы не ощущалось.

Я повернулся к Аньке:

– Договаривались же, что не будешь атаковать, пока он держит тебя на прицеле! – План действий в ситуациях вроде этой мы обсуждали не раз. План… сильно сказано. Прикидывали действия каждого в зависимости от числа противников да еще учли неспособность поэта атаковать человека без колебаний – это сказывалось даже на тренировочных поединках, которые я проводил с ним. Рефлекторное оружие мог задействовать только поэт, а потому лучший козырь, что у нас был, использовался едва ли на треть своего потенциала.

– Я увернулась, - огрызнулась она. – А вам было не до него, стреляй он в вас – могло быть куда хуже.

Да, увернулась. В этот раз повезло. А пройди выстрел левее – попал бы в живот… Я мотнул головой, отгоняя видение.

– Начнем с того, что это не входило в твои оговоренные обязанности… Дай взглянуть, - я взял ее руку, задрал рукав. Заштопать бы… Но позже, сейчас хотя бы промыть и перевязать. На миниатюрной руке рана выглядела особенно неправильно, извращенно… Мои ладони тут же испачкались в ее крови; бинт пропитывался насквозь слой за слоем. – В ближайшие дни руку не напрягай. Готовлю я.

Отмер поэт. Вдруг рассмеялся неестественно громко. Хлопнул меня по плечу.

– Ну, как мы их! – повернулся к Аньке. – Ты уж прости.

– За что?

– Что принизил твою полезность.

Было видно, что радость у него наигранная. Подбодрить нас пытался, что ли?..

– А… Я уже и забыла.

Нужно было срочно возвращать беседу в прежнее русло.

– Я рассчитываю, что в следующий раз ты будешь действовать по плану, - я постарался произнести это так, чтобы всякое желание возражать отпало.

– Хорошо. Только давайте уже уйдем с дороги, а?..

Я как раз закончил с перевязкой.

Коротким, резким движением добил коня. Жаль, что поймать сбежавшего уже не получится – вон он, маячит точкой на горизонте… Повезло, что направился он не в ту сторону, с которой мы пришли; прискачи он назад – сослуживцы убитых могут опознать его, и, зная, в каком направлении ускакали товарищи, нагнать нас по горячим следам. А так – может, одичает, а может, к селу прибьется; или словит кто…

Я передал меч поэту.

– Поможешь оттащить трупы.

– Но…

– Без «но». Чем скорее уберемся отсюда, тем лучше.

Он подчинился. Против ожидания, ни малейших радости и удовлетворения по этому поводу я не испытал.

Остановились все в той же роще. Почти сразу набрели на удобное, утоптанное место со свежим кострищем.

Зашли поглубже в лес, где земля была рыхлой. Оружие с трупов я забрал – арбалет мог пригодиться, да и мечи лишними не будут. Поколебавшись, снял и гамбезоны. Легкие. Под осенними плащами их не будет заметно, а от удара могут уберечь. Льоне смотрел на меня с ужасом, Анька – тоже, хотя и с меньшим; однако ее реакция задела сильнее. Я набрал в грудь воздуха, выдохнул, чуть успокаиваясь, и только тогда заговорил:

– Хватит витать в облаках. Раз оказались в такой ситуации и намереваетесь выжить, извольте прилагать усилия ради этого. Ты, - кивок Льоне, - нанял меня для своей защиты, сочтя достаточно компетентным – так будь добр следовать моим указанием. Ты, - повернулся к Аньке, - сама вызвалась участвовать в этом. Трупам не нужны оружие и защита, но мы еще живы. Уйдем, оставив все так – и могилу могут раскопать любители легкой поживы. Вы оба, видимо, предпочли бы, чтобы в доспехах щеголяли разбойники?

– Тебя послушать, так мародерство – славнейшее дело, мертвяки еще спасибо нам сказать должны, - пробормотал Льоне. Пристыженным он не выглядел, но гамбезон взял.

– Чтоб на ночь надели оба.

Среди вещей наших преследователей действительно оказался и портрет – карандашный, вполне достоверный.

Их же шлемами мы быстро, в пять рук, вырыли могилу – одну на всех, свальную. И последний долг отдать, и улики спрятать… В этот раз поэта просить не пришлось, сам присоединился. А вот Аньке как раз следовало бы посидеть в стороне – но она не захотела, а настаивать я не стал. Не использует раненую руку – и ладно. Совместный бой, совместная работа – может, и кошмары теперь нам будут сниться одни и те же.

От застарелых листьев шел запах тления. Монотонное занятие располагало к мрачным, ни к чему не ведущим мыслям. Нынешний король правит твердой рукой, а вот на периферии страны случается всякое. Отчасти потому я и рвался в столицу – там законности поболее, и все же… не исключено, что однажды и мне отдадут приказ такого рода. Хотелось верить, что, сколько бы лет не прошло, мое мнение по этому поводу не измениться и я поступлю также, как и всегда: развернусь и уйду…

Я ненадолго прикрыл глаза и представил, как поднимаюсь над землей. Картинка получилась неожиданно четкой, правдивой. Сеть дорог, раскинувшаяся далеко-далеко, редкие деревеньки. Ветер над равнинами. Группа всадников… но они далеко, да и движутся не в нашу сторону.

Я вернулся. Постоял, привыкая к собственному весу и ощущению земли под ногами. Я понятия не имел, стоило ли верить таким видениям.

Сверху могилу закидали ветками. Оттащили с дороги трупы коней, чтобы не бросались в глаза. Зверье растащит. Мелькнула мысль срезать немного конского мяса на ужин – но тогда подурнело бы обоим моим спутникам, и ужинать пришлось бы в одиночестве. Впрочем, в этот раз поэт вовсе не пытался опорожнить желудок; выходит, привыкает понемногу.

А еще он молчал. Только время от времени останавливался и что-то размашисто чиркал в блокноте. Мы продолжали путь по кромке леса, минули место происшествия, прошли еще сколько-то и остановились. Один из нападавших обмолвился, что они собирались повернуть назад; это вселяло надежду, что район поисков заканчивается.

Анька двигалась чуть заторможено, словно в полусне. Откладывать дальше не стоило: следовало заняться штопкой раны вплотную, пока не начало темнеть. Я подстелил одеяло и начал осмотр. К счастью, кровь успела остановиться. Помыл руки. Рану и иглу простерилизовал вином. Протянул Аньке флягу:

– Пей – это смягчит боль.

– Не нужно, я…

– Пей.

По глазам было видно, что она намеревалась возразить, но передумала. И хорошо.

– Не дергайся.

Первый стежок – прямо по центру, каждый фиксировать узлом… Ох. Не такой уж у меня большой опыт в этом деле.

Она стиснула зубы. Больно, да, по себе знаю. Алкоголь притупляет ощущения, но не снимает до конца. Да и сколько его там было, того алкоголя…

– Как думаешь, он бы действительно нас отпустил? – спросила она вдруг.

– Сложно сказать наверняка. Мог врать. Мог верить в свои слова, а потом передумать. На конях-то они бы нас всяко догнали.

Она вдруг всхлипнула:

– Мы и сами ничем не лучше разбойников…

- Если бы не вмешались, он, - я кивнул на поэта, - был бы мертв.

«А теперь мертвы трое других».

Когда поэт просил о помощи, можно было не ввязываться. Оглушить, если бы вздумал шуметь. Спрятать в каком-нибудь сарае. В этом случае на нашей совести, скорее всего, была бы уже его смерть; разве что самим рисковать не пришлось бы. Пока он не показал свое отчаянное положение, можно было вообразить себе, что он выкарабкается сам; после оставалось лишь выбрать, за чью смерть нести ответственность.

Мы пошли на убийство отчасти из-за человека, которого едва знали, отчасти из-за награды за работу. С Этраном я тоже повел себя по-наемничьи – смылся, как только запахло жаренным, скрыв значимые сведенья – но ради него хотя бы убивать не приходилось. Сейчас мне не хватало слов, чтобы подбодрить и успокоить; я не нашел ничего лучше, как коротко пожать ей руку.

Спустя какое-то время она обратилась к поэту:

– Эй, Льоне… Ты не думал оставить поэзию? Из-за всех этих сложностей…

Он дернул плечом:

– Еще чего. Я не настолько малодушен.

Разговор утих сам собой и больше не возобновлялся.

До темноты сделали еще ходку, а после ужина Льоне вдруг заговорил:

– А знаете, есть вещи, которые не подходят для чтения на площади. Но я могу зачитать их вам. Вы точно будете впечатлены. А может, и нет.

***

– А знаете, есть вещи, которые не подходят для чтения на площади. Но я могу зачитать их вам. Вы точно будете впечатлены. А может, и нет.

Это было нетипичное вступление для него, всегда казавшегося столь уверенным в себе.

– Свежие? – уточнил Рий.

– Нет. Напротив, довольно старые. Может, я вообще никому больше не буду читать их.

– Ну, попробуй, - Рий на всякий случай снял куртку и положил рядом. Я давно подозревала, что ему на самом деле это нравится – участвовать в таких мероприятиях, оставаясь как бы в роли скептика. Льоне достал из сумки заколку, по виду очень похожую на женскую (хотя, может, это я чего-то не понимаю) и ловко забрал волосы в высокую прическу.

Как и тогда, во время фестиваля, он не стал доставать блокнот – прикрыл глаза и заговорил нараспев. Я невольно задумалась: неужели он помнит наизусть все свои стихи? Сколько их у него?

А потом для посторонних мыслей не осталось места. Льоне читал, согнув спину и слегка опустив голову. Сегодняшние его стихи звучали совсем иначе, не как тогда. Плавные, мелодичные… в них не было злости и вызова; они не были адресованы кому-то конкретному. В них перемешались досада, горечь, печаль. И жалоба. Что-то менее общественно значимое, более личное… Может, поэтому казалось, что и звучат они проникновеннее.

Сперва он заговорил об осени, о разлуках, об одиночестве. О том, что всему наступает свой черед, и, наверное, так должно быть. О ломких листьях, ложащихся слой за слоем, крошащихся под ногами… Он так долго играл образами, прежде чем приоткрыть их истинное значение – и, когда наконец сделал это, по моей спине прошел холодок. Это был стих о смерти. Должно быть, Льоне написал его после упокоения своего старого друга. Я же вспомнила, как хоронила мать – это было ранней весной… Она умерла совсем молодой; в этом не было ничего правильного или естественного; природа оживала, а она!.. Спустя столько времени я снова, будто наяву, увидела ее лицо. Потом старое воспоминание вытеснили более свежие: пожилой мужчина и двое молодых, погибшие сегодня; в следующий миг представилось, будто они гонятся за мной…

…Потребовалось усилие, чтобы суметь снова воспринять окружающий мир. Я сморгнула. Хотелось снова побыть одной, не видеть ни Льоне, ни Рия – и я развернулась к ближайшему дереву. Это давало хоть какую-то иллюзию уединения… Следующий стих, услышанный мной, был о жизни бродяги – свободного, как ветер, ни от кого не зависящего и ни к кому не привязанного. Потом про ветер свободы, который вначале дул в спину лирическому герою, а в конце – в лицо… Эх, Льоне. Действительно ли он воспринимал это так? Возможно ли, что мы были первыми его ровесниками, ведущими такой образ жизни, с которыми он мог поговорить уже после того, как его лишили родовой фамилии?

Он не делал паузы между стихами, не давая нам времени обсудить услышанное. Из-за этого сложно было вот так переключиться с одной темы на другую.

Следующий был про подбитое крыло и потерю способности к полету. О подчинении, строящемся на уважении, страхе и любви, загоняющем в клеть, превращающем в исписанный лист…

…Сначала я почувствовала тепло, да заметила на древесной коре рыжий отсвет. Подняла глаза – и остолбенела.

Говорят, на огонь можно смотреть вечно. Это и впрямь могло бы быть завораживающее зрелище – если бы оно не было таким жутким... Словно две пары огненных крыльев взметнулись вверх. Словно огромные тонкие лепестки приподняли, чтобы через них смотреть на солнце.

– А!...

Крик прозвучал как писк мыши. В ту же секунду я очутилась подле Рия.

– Посмотри на меня. Посмотри на меня!

Пахло паленым мясом. Его спина уже погасла, только взгляд был отсутствующим.

– АХАХАХАХА!

– Смейся, смейся. Смотри только, штанишки не обмочи.

Льоне, хохоча, хлопал ладонями по коленям. Мое волнения явно позабавило его, а попытки задеть, кажется, только насмешили еще больше:

– Нет, это было ужасно мило. Правда. И между прочим, я тоже пострадал. Вам же, вроде как, полагается отвечать за мою безопасность?

Это было правдой: когда я повернулась, полыхали они оба. Теперь я разглядела это вблизи, во всех подробностях: горела верхняя часть плеч, и совсем недолго – но пламя было неестественно высоким.

– Да говорю же, я в порядке, - Рий выглядел смущенным.

Льоне снял рубашку, распустил волосы – я с ужасом осознала, что он убирал их наверх именно поэтому – достал из своей сумки две круглых деревянных шкатулки. Одну кинул мне:

– Мазь против ожогов, способствует быстрому заживлению. Угощайтесь.

– У тебя их целый склад, что ли, с собой? – проворчал Рий.

– Я всегда беру по несколько штук. Никогда не знаешь, когда пригодится, и насколько много.

– Что, по-всякому бывало, да?

– Не буду отрицать.

– Надеюсь, тебе хватало ума хотя бы исключить из числа слушателей детей, нервных стариков и беременных женщин.

– Разумеется.

Они бранились и перешучивались, как ни в чем не бывало.

– И ты знал, какой эффект оно окажет на тебя?

– Да. Я всегда сперва читаю стихи сам с собой…

Льоне действовал сноровисто, как если бы уже много раз проделывал это. Сам, морщась и шипя от боли, удалял со спины обгорелые остатки одежды, толстым слоем наносил мазь… Вообще-то я собиралась помочь – ему только надо было подождать, пока закончу с Рием, но ладно уж, начал сам – пусть делает сам.

Я старалась действовать максимально осторожно, каждый миг ожидая, что Рий вскрикнет от боли – но он переносил все спокойно. По правде говоря, ожоги выглядели не настолько уж жутко, как я думала – но достаточно пугающе, чтобы на несколько минут возненавидеть виновника. Почему мы оба согласились слушать это?.. Какая беспечность – и только потому, что на площади его поэзия не затронула нас.

Тем временем Рий спросил:

– Твои татуировки. Я так понимаю, ты делал их не в Деноре?

– Нет, конечно. Там всего-то пару лет назад, как появился свой мастер. Это было в Лаони…

Обе татуировки располагались у Льоне на правом предплечье. Черный, абстрактный, как это часто бывает, рисунок, содержащий в качестве одного из элементов то же клеймо, что и на клинках. Ритм и неуловимая прозрачность изображения и впрямь напоминали языки пламени, вытянувшиеся вверх; клеймо проступало через него; оно как будто подрагивало… Да уж. В этом и состоит обязанность мастера-татуировщика: он должен отобразить в рисунке суть и меча, и человека, слить их воедино.

Я перевела взгляд на Рия. Татуировки изумительно смотрелись бы с его короткими черными волосами. Ниже локтя, где сейчас проходила длинная свежая царапина, или на месте ожога… Но рисунок представлялся другой, никакого огня. Но если не огонь, что тогда?..

Я открыла крышку шкатулки. Запах мази, резкий, неприятный, ударил в нос.

Рий дернулся, когда я начала наносить ее.

– Ох, извини!..

– Все хорошо, холодно просто…

Его спина была поджарой, на пояснице, слева, белел старый рваный шрам из четырех параллельных полос – удар крупной лапы. Я чувствовала потребность узнать об этом, но не хотелось обсуждать при Льоне…

Затылок, шея, линия плеч. Он не сможет одеться до тех пор, пока мазь не впитается… Мне вдруг захотелось коснуться его шеи. Проследить пальцами линию позвоночника, прижаться лбом между лопаток… Желание было спонтанным, неожиданно сильным, совершенно неуместным сейчас. Словно этого было мало, на миг я представила, как он склоняется надо мной… По мнению Льоне, я уже столько раз касалась этой спины; на самом же деле я впервые могла разглядеть ее без рубашки.

Было ли это действием вина или недавнего боя? Я отдернула руку, стараясь вести себя, как ни в чем не бывало.

– …Уж теперь-то точно никто из вас не сомневается в моем таланте, а?

– Безусловно, равно как и в отсутствии чувства самосохранения. От таких, как ты, жуть берет. Поджечь собственного охранника, еще и себя заодно!..

Льоне самодовольно улыбнулся:

– Да, такой вот я. Не думаешь, что продешевил?

– Да пошел ты.

- Еще спасибо мне скажите за тренировку. Как-никак, в скором времени вам обоим предстоит столкнуться и с более жуткими людьми.

– О чем это ты?

Он сделал большие глаза:

– Ну же, татуировщики. Кузнец или его подмастерье, не столь важно… Для них человеческая кожа – что холст. Довольно жуткое ощущение, когда сидишь перед кем-то из них полуголым… - Льоне сделал паузу и продолжил нормальным тоном. – Эх…а по мне, все бы только выиграли, если бы татуировщики не метили в кузнецы, а обособились в отдельную профессию. Наверняка среди них стало бы больше красивых девушек с чуткими пальчиками…

Льоне хохотнул, но никто не поддержал его шутки. Он перевел взгляд с Рия на меня и обратно.

– Ну, на самом деле, не думаю, чтобы во время работы их посещали фривольные мысли. Это же рутина. Все равно, что к врачу ревновать. Ты же не стал бы ревновать ее к врачу?.. Хотя по-всякому бывает. С девушками-то им в любом случае приходится работать реже, как мне думается. Эй, Ви. Тебе нравятся мускулистые парни с широченными плечами?

Я не сразу сообразила, почему все замолчали и смотрят на меня.

– А?

Льоне звонко расхохотался. Я тоже заставила себя улыбнуться.

Глава 11. Огнедышащий

Утро выдалось прохладным. Осеннее небо было ярко-синим; в вышине кружили птицы, отсюда казавшиеся черными точками, хаотично движущимися, будто ищущими узор… а потом вдруг рассыпались-разлетелись в разные стороны.

Непривычный вес не давал забыть о чужом доспехе. Однако за день на нас никто не напал; за следующий – тоже. Мы двигались полями, засеянными хлопком на паруса – на юг, в сторону созвездия Музы. Теперь дорога лежала в обход горы Опасности – а вот следующую, Недосказанности, обойти не удавалось. Имена гор родились из названий стихов, написанных о них известным поэтом во времена, когда те еще были безымянными. Издалека, покрытые кружевом тропок, порогов и водопадов, они казались сказочно-хрупкими; вблизи их масштаб давил. Раз Льоне, подойдя к краю, вдруг опасно зашатался – закружилась голова; Рий оттащил его, пока тот не упал вниз. По пути нам встретился пастух, гонящий вниз отару овец; мы закупились сыром, мясом и молоком. Вечером все казалось серо-синим. Вдалеке виднелось море – чернота, переходящая в рябь, переходящую в дым. Той ночью мы не успели дойти до города, и пришлось заночевать в горах, отступив от дороги. Костра оказалось недостаточно, чтобы согреться; приходилось жаться друг к другу, укутавшись одеялами. Темные громады гор закрывали небосвод; водопад вдалеке был похож на струи тумана, река ровно серебрилась внизу. Звезды подмигивали с неба и отражались в каплях росы; но в подступившей темноте выпавшая влага оставалась невидимой, и казалось, будто дрожащие огоньки в траве живут своей потаенной жизнью.

Показавшееся с утра солнце светило слабо и неохотно. За поворотом открылся вид на три другие горы, одна выше другой, названные в честь степеней близости людей друг с другом и с произведениями искусства: Асенто – те, кто идут мимо тебя; Дисенто – те, кто проходят через тебя; Нисенто – те, кто становятся частью тебя.

Наконец мы дошли до города, защищенного тройным кольцом стен. Я только теперь заметила, насколько длиннее, по сравнению с летом, стали тени от домов, и то и дело ловила себя на желании идти по солнечной стороне, подставив лицо теплым лучам... Этот город также был построен в низине; сверху открывался вид на богатые кварталы и замок, стены которого были украшены горельефом «Человек и его тени». Человеческой фигуре в левом верхнем углу отводилось совсем немного места; тени, теснившие его, отличались друг от друга по длине, глубине и форме. Проследовав в северную часть города, можно было рассмотреть рельеф на другой стене, «Волны и облака», верхняя часть которого была выполнена в виде барельефа, нижняя – горельефа; задержав взгляд, можно было разглядеть в тех и других очертания человеческих лиц. Наконец, на третьей стене, заросшей плющом, изображены были руки, стремящиеся соприкоснуться, но проходящие друг друга насквозь. Фасад замка, обращенный к морю, был чист.

– Старый корабль, - вздохнул Льоне. – Всю жизнь мечтал на нем побывать!..

Его взгляд был направлен вдаль, туда, где у воды находился причал и – у самой линии прибоя – крошечный зеленый оазис. То был корабль Терисея, человека, с которого все началось. Человека, родившегося в далеких краях, открывшего эту землю и короновавшего первого короля… По легенде, он был первым, кто причалил сюда. Его прозвали Капитаном, потому что он уже был им, когда прибыл на остров, хотя и был совсем молод. До наших дней дошло множество историй о его морских странствиях, совершенных прежде, чем он осел у нас.

Я начала замечать изменения в поведении спутников. Льоне меньше говорил, чаще что-то записывал в блокноте и перестал просыпаться по ночам. И мне больше не нужно было стараться вести себя с ним как ни в чем не бывало; все получалось само собой. Рий стал реже сверяться с картой. Казалось, самое страшное позади; минувшее напряжение выплескивалось из нас, иногда это приводило к курьезным историям...

Пробираясь через город, мы оказались в каштановой аллее. Часть плодов уже осыпались под ноги.

– Навевает воспоминания. Мы кидались ими в детстве, - поделилась я, поддевая листву носком сапога.

– Вот так?

Каштан попал мне в плечо. Улыбка Рия была абсолютно невинной. Мне-то казалось, подобные шалости не в его духе…

– Да, именно, - обрадовалась я, медленно нагибаясь и не глядя нащупывая снаряд. Ага, вот! Крупный, колючий – то, что надо.

Я резко бросила. Рий пригнулся, и мой каштан пролетел мимо – прямиком в открытое окно. Я с запозданием засомневалась – не слишком ли крупным он был?..

– Ой.

– Прячься!

Рий моментально затащил меня за дерево; жестами позвал и Льоне, но тот вдруг взбрыкнул:

– Да не хватало мне еще скрываться из-за ваших глупостей! В этот раз я ничего не делал.

– Ну, не делал, так не делал, - пробормотал Рий под нос.

– Эй, ты! – в злополучное окно выглянула старуха. Поэт взглянул на нее с вызовом:

– Вы чего-то хотите?

– Это ты закинул ежа мне в окно?!

В предобеденный час аллея была пустынна, мы были единственными прохожими.

– Вы ошибаетесь!...

…Потом мы втроем искали ежа в ее доме. Совсем еще кроха, он спрятался под шкаф и никак не хотел выходить. Мы пытались выманить его молоком, но ничего не вышло.

– Ладно, оставьте блюдечко под шкафом, – смиловистилась старуха.

Из под дивана выплыл кот; шлепнул ее лапой по голени и отскочил. Морщины на лице сложились в улыбку.

– Все они хотят поиграть, когда чувствуют себя в безопасности… А ну брысь! Брысь, кому сказано! Еще один приблудный, – пояснила она нам. - Этот тоже сперва от каждого шороха прятался.

– Что-то мне подсказывает, она и ежа оставит, - задумчиво заметил Рий, стоило нам выйти. Я пожала плечами, скрывая смущение:

– Ну, может, не так уж это и плохо – завести ежа… Да я и сама бы не отказалась.

– Я бы тоже. Ежа с собой не потаскаешь, но как осяду в городе – сразу заведу.

Я хихикнула:

– Если будешь задерживаться по работе, я буду приходить и кормить его.

– Да заведите вы уже ежа и живите счастливо! – не выдержал Льоне. – По мне, сидеть дома круглый год – удовольствие то еще.

– А ты так и собираешься путешествовать?

– Да, собираюсь! У меня еще куча планов на жизнь… В городе они вздумали осесть, тоже мне.

Похоже, он дулся, что мы говорим не с ним и о неинтересном ему, что из-за нас он получил выговор – и, должно быть, отчасти чувствовал себя лишним; по опыту работы в Деноре я знала, каково это.

Поэтому, улучшив момент, запустила каштаном и в него тоже.

***

Во время остановки в очередной гостинице Анька задерживалась в ванной комнате; слышался плеск воды. Уже некоторое время я думал кое-о-чем и сейчас все же решился обсудить это с поэтом, невзначай обронив:

– И все же мечи у тебя хороши.

Он поморщился:

– Не трави душу.

– Ты не хотел бы изменить условия оплаты так, чтобы оставить себе один из них?

…Выслушав меня, он кивнул:

– Я сделаю это. Однако не знаю, сколько времени может уйти.

Мы действительно можем не увидеться больше. Как ты намерен убедиться, что я выполню обещание?

– Я верю тебе на слово.

Он мельком глянул на меня.

– Что ж, тогда слово барона Тисского…

Я остановил его:

– Нет. Мне достаточно твоего слова.

Он, казалось, даже как-то растерялся. Мы пожали руки. Теперь я действительно верил, что он сдержит обещание.

…После очередной «разведки» я поднялся наверх, чтобы поделиться новостями. Льоне выжидательно смотрел на меня, и я не стал его разочаровывать:

– Что ж, поздравляю – твое имя и впрямь прогремело по всей округе. Многие считают тебя уже мертвым, другие ждут триумфального возвращения. Люди делают ставки о численности отряда, охраняющего тебя. И тебе уже дали прозвище, после первого-то выступления! Это редкость, есть, чем гордиться.

– И как оно звучит? – заерзал поэт.

– Пафосно и громко, тебе понравится.

– Ну же, не томи, - поторопила и Анька.

– Огнедышащий.

Поэт присвистнул.

– Звучит даже красивее родового. Выходит, стоило оно того, а? – Ни к кому особенно не обращаясь, произнес он. С минуту помолчал и перевел взгляд на нас: – Однако я удивлен. До сих пор ни один из вас не спросил, почему же меня лишили наследства и фамилии. Неужели совсем любопытство не гложет? В жизни не поверю.

– Мы думали, ты не захочешь это обсуждать, - ответила Анька. Льоне насмешливо фыркнул:

– Я ведь уже говорил: для меня нет запрещенных тем. Я всячески ратую за открытость, даже если от этого будет хуже. – Он сделал эффектную паузу, отпив из бокала. – Я был первенцем, и мой талант не был принят родными с восторгом. В общем-то на этом можно закончить, не так ли?

Я покачал головой. Даже такое признание он готов был превратить в театрализованное представление!

История взаимодействия власти и искусств в Лираме довольно запутана. Изначально предпринимались попытки строить авторитет аристократии и на их талантах в том числе. Однако вне зависимости от качества обучения, произведения, созданные именитыми родами, чаще всего оставались посредственными. В то же время в народе тут и там начали появляться куда более одаренные люди; и, хотя отдельные аристократы и пытались какое-то время подавлять их, в интересах государства было, чтобы таких людей становилось как можно больше; сословная принадлежность не играла решающей роли. Почти никогда великий дар не передавался по наследству; не всегда удавалось выявить его в раннем возрасте; построение упорядоченной социальной структуры на его основе оказалось невозможным.

Теперешняя модель общества строится по иным принципам. Находить, поощрять и взращивать таланты на своей земле входит в обязанности аристократии. Поэты, художники и прочий одаренный люд считаются особым резервом в военное и мирное время. Число одаренных, редкость талантов и их сила стали одной из мер богатства и поводом гордости аристократии, подобно обширности плодородных земель, численности армии или поголовью скота. При этом самим аристократам обладать какими-либо творческими талантами не нужно. Отчасти даже наоборот: предполагается, что, чтобы эффективно управлять одаренными, знать должна видеть в них инструмент, а не соперников. Им не возбраняется писать стихи, прозу, песни и картины, но и не приветствуется.

При этом высшее общество во многом построено на тонких интригах, недомолвках, многозначности, сокрытии правды. Человек, способный приоткрыть занавес потаенного, даже не обладая доступом к нему, произнеся несколько слов наугад – опасен, а его своевольность и вхожесть в высшие круги усиливает эту опасность многократно. Я не слишком задумывался об этом раньше, однако семья, признающая подобного человека своей частью и при этом не сумевшая обуздать его, заранее ставит себя под удар.

Это могла бы быть рискованная семья, поднаторевшая в сложных интригах. В противном случае…

Результат закономерен.

– Полагаю, ты дорожил своим даром и развивал его в надежде однажды прославить имя стихотворными строками, но родители не оценили их. Проявления твоего таланта грозили крушением выстроенных связей: у каждого за душой нашлись бы секреты, которые они не захотели бы афишировать. Вдобавок сложно было заранее очертить круг лиц, на котором твой дар мог сработать… Я прав?

Поэт печально улыбнулся и развел руками:

– Увы. Может, я не был абсолютно послушным ребенком, но в детстве действительно пытался оправдать ожидания родных. А они стремились подчинить меня своему укладу полностью, не давая поблажек… Я чувствовал, что живу не своей жизнью, как если бы мне отрезали доступ к воздуху. Мои первые стихи выражали протест именно против этого. Однако стало только хуже: меня стали загружать делами так, чтобы на стихи не оставалось времени. Я изворачивался и лгал только ради того, чтобы иметь возможность высказаться – наедине с собой, слугами… с другом. После его смерти я понял, что больше не могу так. В итоге, когда чаша переполнилась, я сбежал от предопределенности, ответственности… лишившись имени, защиты семьи и наследства.

Он отпил немного вина; но вместо того, чтобы поставить бокал на стол, снова поднес его к губам и выпил целиком.

– Вино здесь скверное, - пожаловался он. – Везде здесь, не только на этом дворе. И кони… совсем не ровня красавцу, которого увели у меня.

Он впервые позволил себе открыто жаловаться с начала нашего совместного путешествия.

– Однажды барон, друг моего отца, устроил поэтические соревнования и пригласил нас в числе прочих гостей. Тогда я, поддавшись порыву, вышел на сцену не таясь, при всех, и не было ничего слаще. Стихи рождались прямо там, под взглядами, устремленными на меня. И именно тогда я впервые зачитал стих, который вы слышали – о мздоимстве. Я адресовал его своему давнему неприятелю, но пострадал не он один. Я должен был предугадать это… Мой отец, спускавший деньги на азартные игры… двое его товарищей… моя мать, тратившаяся на наряды… многие. Эта история не получила огласки; было заявлено, что пострадали те, на кого я был зол в тот вечер; и мои стихи были единогласно признаны вредоносными. Меня вызвали на три дуэли и организовали покушение. Родители были в бешенстве; я впервые видел их такими. Они велели мне выбрать: либо они – либо мои стихи. – Он выпил еще вина. – На площади я почувствовал, что должен прочитать тот стих снова – иначе буду избегать этой темы всю последующую жизнь.

Я пристально смотрел на поэта, и мало-помалу его прежнее поведение представало в другом свете. Отчаянье одиночки. Отвага человека, которому нечего терять.

Одержимый.

– Тем же вечером, когда мы вернулись домой, я зачитал им еще один стих… не знаю, что на меня нашло. О чувствах родителей к негодному сыну. Я так надеялся, что он не сработает на них!.. Они всегда были такими чопорными. Я никогда не мог быть уверен в их настоящих мыслях и чувствах. Но он сработал. Они в самом деле ненавидели меня. Если бы только я знал это раньше, с самого начала… если бы только я знал.

Он глядел в одну точку.

– Дальше будет только сложнее, - сказал я: нужно было выдернуть его в реальность, в сегодняшний день. – Придется подчиняться тем, с кем раньше ты мог говорить на равных. Справишься?

– Еще как справлюсь. Все это время я говорил на равных даже с вами. – Он посмотрел на меня абсолютно трезвым взглядом: – Принеси еще вина.

В наступившей тишине голос Аньки прозвучал контрастно с его, неожиданно холодно и взвешенно.

– Ты ранил своих родных, подставил под удар и сбежал, а теперь разбалтываешь об их слабостях всем подряд.

Льоне мигом вскочил на ноги, резким движением опрокинув бокал:

– Возьми свои слова назад! Это они меня бросили! Они!..

– А ну-ка хватит! – Я повысил голос, встал между ними. – Прекратили, оба!

Они смотрели мимо меня друг на друга. Лицо поэта было красным; он был по-настоящему взбешен. Я не чувствовал, что контролирую ситуацию, и не был уверен, что меня послушают; однако прошло несколько секунд, и Анька опустилась на кровать и отвернулась; я посмотрел на Льоне; он зеркально повторил ее действия.

Встав ночью, я обнаружил поэта с графином вина. Я подошел к нему.

– Оставь это. Ты все еще не в безопасности.

– Все в порядке, я легко переношу алкоголь.

– Как знаешь.

Анька спала. Мы говорили вполголоса. Льоне вдруг панибратски похлопал меня по плечу:

– А ты круто дерешься.

– Тебе не помешало бы найти телохранителей на постоянной основе, которые дрались бы еще круче.

– Я об этом подумаю.

Я собирался было идти спать, но он схватил меня за локоть.

– Я всегда был таким. Легко выбалтываю то, что на душе. Прежде мне было легко требовать откровенности и от других. Хотя бы от тех, кто ниже статусом. Мне совсем ни к лицу аристократическая сдержанность… Совсем. Омерзительнейшее чувство, когда выворачиваешь душу наизнанку, а в ответ слышишь тишину.

Я решил подбодрить его:

– Людей впечатляет то, что ты говоришь. Было бы куда хуже, вздумай они тебя перекрикивать.

– Да я не только про поэзию…

– Другим нужно время, чтобы открыться. И они в состоянии сами решить, что готовы доверить широкой общественности, что – только близким и что – никому. Жить с душой нараспашку чревато многими трудностями. А не можешь держать язык за зубами – кто тебе виноват?

– Заткнись, - проговорил он, откинув голову назад – вяло, безо всякой злости. – Мне нечего стыдиться. Постоянно лгать всем подряд – удел трусов! А все так привыкли к этому, что их обескураживает высказанная вслух правда.Я слишком долго жил среди лжецов и во лжи, и ушел, чтобы иметь возможность быть собой и не подстраиваться под глупые правила. Понимаешь?

Он, похоже, долго мог рассуждать об этом. Но я хотел спросить о другом.

– А ты никогда не чувствовал себя пленником этой стихии… искусства? Когда сам отказывался от чего-то ради него… или когда попадал во власть других произведений?

Он тряхнул головой.

– Нет, никогда. Я господин, а не пленник. Понял? Господин.

Я забрал у него графин:

– Ты выпил слишком много.

Однако поэт, похоже, и впрямь быстро трезвел. Наутро Анька подошла к нему:

– Извини. Мои слова вчера… были несправедливы.

Он улыбнулся.

– Ты тоже извини. Хотя, будь я по-прежнему аристократом, не миновать тебе десятка плетей… Шутка. Забудем об этом. Эй, Рий, - он повернулся ко мне, - заглянем к Капитану? Нам ведь все равно по пути, а я ни разу у него не был.

Анька снова смотрела в сторону и в разговоре не участвовала.

Я прикинул риски и согласился.

Капитан, кажется, был тем еще чудиком.

На парусах его корабля были изображены ступени, ведущие наверх. Впоследствии это изображение стало основой для герба Лирама: предрассветное небо с созвездием Музы – и восходящая к нему лестница. Сила создания, питаемая конфликтами в человеческой душе. Нынче парус был потрепан временем, а изображение выцвело; на фоне серого, в тяжелых тучах неба корабль казался пережившим кораблекрушение. Я ожидал, что здесь будет людно, но нет: мы были одни.

…Много лет назад, вскоре после того, как корабль Капитана причалил к берегу, старая древесина пустила корни, и за последующие годы судно превратилось в причудливый оазис. Поговаривают, однажды, когда мы утратим крупицу истины, этот оазис снова станет кораблем и уплывет от нас. Глядя на него теперь – с множеством корней, стволов, прорастающих сквозь палубу, крон, шелестящих возле сохранившейся мачты – было трудно поверить в это.

Точная дата смерти Капитана неизвестна, а его тело так и не нашли. Поговаривают, накануне его исчезновения кто-то видел, как он поднимается по ступеням на парусах.

Я был уверен, что больше половины рассказов о Тарисее – выдумка. Однако, стоя здесь, невозможно было не ощутить величия этого человека.

– Он всегда был для меня примером, - вздохнул Льоне, и я не мог удержаться от шпильки:

– Насколько мне известно, он никогда не поджигал людей… – Это было правдой. Стихи капитана были таковы, что девушки влюблялись, услышав их, а рисунки - будто он был влюблён в каждую из них.

Несмотря на древность корабля, он все еще был крепок; и несмотря на то, как он зарос, еще можно было пройти внутрь. Пока мы пробирались через узловатые корни, я думал о том, что у деревьев и стен есть нечто общее: и те, и другие всю жизнь проводят на одном месте. Обычно это не касается корабельной древесины и корабельных стен; этот корабль стал исключением. Символ укоренения в земле, в которой сокрыта наша сила. Большинство тех, кто оказывается за ее пределами, теряет значимую ее часть. Потом я вспомнил библиотеку Неспиленных древ…

Мы оказались в тесной каюте, стены которой, должно быть, когда-то служили палитрой – они все были покрыты мазками краски, где-то в несколько слоев, где-то совсем редко; на потолке был широкими штрихами зарисован кусочек звездного неба. Обитель Капитана. Возле узкого топчана стоял мольберт. Изображение на натянутом холсте выглядело удивительно живым; считалось, что оно было создано в последнем плавании, но казалось невероятным, что кто-то может рисовать так во время корабельной качки.

Это был портрет молодой рыжеволосой женщины с глазами темными и бездонными как ночное небо. По словам Тарисея, именно она указала ему путь к Лираму; эти рассказы походили на небылицу.

Льоне достал блокнот и стал чиркать там что-то быстро-быстро.

– Вдохновение? – обычно такие вопросы задавала Анька; но в этот раз она смолчала, и что-то подтолкнуло меня сделать это вместо нее.

– Тс-с.

Рядом с портретом авторства Капитана был другой, небрежный и неумелый: такой с одинаковым успехом мог бы принадлежать кисти ребенка или взрослого, впервые взявшегося за холст. Об этом изображении не сохранилось сведений. Возможно, он принадлежал кисти девушки – той самой или одной из многих других, которых Капитан водил к себе. Юноша с длинными волосами, собранными в небрежный хвост. Говорят, это был Тарисей собственной персоной. По странному стечению обстоятельств это был его единственный прижизненный портрет, и по нему трудно было определить реальные черты лица. При жизни Капитан хранил его в ящике стола, бережно обернутым шелковой тканью.

На столе лежал оригинал рукописи поэмы о созвездиях. По мнению Тарисея, всякая страна, владеющая Языком силы, находилась под покровительством одного из них; и сама сила зависит от сущности их «огоньков».

Остаток дня Льоне интенсивно сочинял, и мы молчали.

На следующий день он оживился; но Анька, прежде подыгрывающая ему, поддерживающая, расспрашивающая, спорящая – теперь слушала его вполуха, отвечала невпопад. В ответ на очередной приступ самолюбования она осадила его:

– Ты, должно быть, из тех, кто подолгу любуется своим отражением.

Он подбоченился.

– Я красивый, да?

– Речь не о том.

Я впервые видел ее такой. Холодная, язвительная, пасмурная. Улучшив момент, я наклонился к ней и спросил:

– Что-то еще случилось?

– Нет…

Льоне тоже начал посматривать на нее с недоумением, заглядывать в лицо. Против ожидания, не стал спрашивать ее напрямую, а отвел в сторонку меня. Редкий случай – он в самом деле выглядел растерянным.

– Чего она такая дерганная?

Вот ведь как бывает. Поэт, а точное слово подобрать не смог.

Дерганной она уж точно не была. Скорее наоборот – отстранённая, сдержанная, отчужденная, теперь она заговаривала только по делу. Что произошло? Прежде, стоило ему сказать лишнего, она прямо осаждала его.

Как бы там ни было, читать ей нотации я не собирался.

– Будто вожжа под хвост попала, - продолжал он, на миг снова вызвав приступ раздражения – как тогда, в самом начале знакомства. – Может, случилось что?

«Откуда мне знать!». Я не любил и не умел лезть в души к окружающим; вымученная откровенность была мне ни к чему.

– Что-то случилось, - коротко подтвердил я, вспомнив наше знакомство – и весь последующий путь. Воспитанная и домашняя. Что-то должно было произойти, чтобы она оказалась на улице одна.

Он воспринял это как признак моей осведомленности и намек не лезть ни в свое дело. И, похоже, по-прежнему был уверен, будто мы знакомы намного дольше, чем это было на самом деле. Я ни в чем не стал его разубеждать.

Многим кажется, будто случайные знакомства, сумбурные встречи и совместные путешествия с преодолением тягот пути непременно помогут им обрести родственную душу; на самом деле не всегда происходит так. От новых знакомых можно ожидать чего угодно. Первоначальная легкость в общении значит не столь уж много; первое же расхождение во взглядах может оказаться серьезным и, в конечном счете, все разрушить. Обмануться тут легко, а решать за двоих – не получится, и по завершению пути люди просто пропадают друг для друга. Расходятся в разные стороны.

– Почему? – спросил он с болью и какой-то детской обидой в голосе. – Из-за моих родителей? Я получил то образование, которое они хотели. Я жил и делал, что они хотели… Я же не железный. Думал, что за стенами дома больше не услышу подобных упреков… Почему я не могу пожить для себя? Почему должен забросить поэзию? Ведь это все равно, что отрубить себе руку или… отказаться от любимой девушки. Жить можно, да только…

– Ты, должно быть, хорошо понимаешь, о чем говоришь – случалось лишиться и того, и другого, да?

Он только досадливо махнул на меня рукой: мол, что б ты понимал в высоких материях!

Уход и все, что произошло после, были только его решением. И каким бы непреклонным он не стремился выглядеть теперь, сомнения едва ли могли не посещать его время от времени. Однако пути назад не было – вот почему они были для него губительны; вот почему он так яростно отрицал саму возможность.

Путешествие продолжалось. Поднялся сильный ветер. Заморосил дождь, противный и мелкий.

Льоне оказался в ловушке. Он уже заплатил за независимость дорогую цену и теперь будет пытаться все сильнее убедить себя в важности этого, и совершать все более безумные поступки, доказывая себе, что сделал это ради чего-то более важного, что это было не зря.

Он останавливался, чтобы записать что-то, снова и снова. Вставал посреди ночи, садился к костру и снова что-то чиркал при его свете… Молчание было напряженным, ощущалось недовольство поэта – и оно только нарастало. Должно быть, в своих стихах он костерил нас последними словами.

Посреди ночи, когда я сидел, вглядываясь в темноту, Анька подсела ко мне.

– Не могу уснуть, - пожаловалась она. – Ты иди, я подежурю.

Я покачал головой:

– Посидим немного?

Мы старались ступать бесшумно. Уходить далеко нельзя – поэт, крепко спящий, должен был оставаться в поле зрения; и все же даже небольшое расстояние рождало иллюзию уединения. Часто ухали совы; это сбивало внимание и могло сыграть дурную службу при приближении врага, но заодно заглушало наши голоса.

Она подстелила куртку. Я сел рядом, облокотился о дерево. Заживающие плечи зудели; приходилось прилагать немалые усилия, чтобы не разодрать их заново. Как сладко было бы впиться ногтями или потереться спиной о шершавую кору…

Топ-топ. Любопытно разворачиваясь и неловко, будто новорожденный щенок, переставляя лапки-пальцы, девичья рука подползла к моей. В тусклом свете костра тени дрожали; их очертания менялись каждый миг.

– Тяф-тяф.

Пасть собачки.

– Тяф!

Я тоже сделал пальцами «пасть» и провел захват, прижал к земле. Мое.

– Кусь.

– Ай! Подкрепление!

Теперь Анька использовала обе руки. Какое-то время мы молча, сосредоточенно «боролись». Потом я задел рукой ее колено, и она чуть отстранилась.

– Ложись, успеешь поспать еще немного, - сказал я.

Она отрицательно покачала головой. Мы вслушивались в шум леса… Момент казался подходящим, и я решился обнять ее. Она замерла.

– Ты же обещал не распускать руки, помнишь?

Я отстранился.

– Извини.

Не нравлюсь? Нужно действовать иначе? А может, все из-за слов поэта?

– Вы с Льоне в последнее время сошлись накоротке, - заметила она.

Вести себя, как ни в чем не бывало.

– Не сказал бы, - я поморщился. - Хотя, может, ты и права. – После всего случившегося я больше не мог относиться к нему с прежним снисхождением. - А что насчет тебя? Прежде во время разговора ты разворачивалась к нему корпусом и шла рядом. Теперь следуешь на расстоянии вытянутой руки, смотришь вперед, по сторонам или под ноги.

Анька находила общий язык с окружающими легко и непринужденно. Из-за этого она казалась мне… по крайней мере, более открытой, чем я сам.

Она молчала. Я не торопил. Вокруг ухали совы.

– Меня разрывает, - пожаловалась она наконец. Голос прозвучал глухо – похоже, откровенность давалась ей нелегко. – В чем-то я сопереживаю ему, в чем-то ненавижу. Мы так похожи… оба из глубинки, оба недавно оказались на улице... Не шибко жалую людей, которые оставляют все ради людского признания. Родных, товарищей – для них нет ничего святого. И он ни капли не чувствует себя виноватым. Я была уверена, что у него не было выбора, но… - она замолчала, обдумывая что-то. – Ты что думаешь об этом? По-твоему, это нормально?

Я пожал плечами:

– Он же человек искусства, у них всегда все через жопу.

Она усмехнулась; потом тихо засмеялась; я не мог взять в толк, что ее так развеселило.

– Мой отец, - сказала она. – Он тоже был таким. Ушел, когда мне было четырнадцать... У мамы было слабое здоровье; а после этого она окончательно слегла и... вскоре ее не стало. А потом начались беспорядки; я не знала, как повести себя. Он и до этого ни разу не приходил, не писал писем… у него новая семья, есть новые дети, и на меня ему плевать… Честно, меня воротит от подобных людей. У тебя никогда не было такого? Когда думаешь о чем-то, и знакомый образ начинает мерещиться во всем подряд. Я повторяю себе, что ситуации разные, но все время в мыслях возвращаюсь к этому. Знаю, что не мое дело, но… мы ведь и не обязаны хорошо к нему относиться, разве нет? Ну, давай, - она подняла на меня неожиданно злые глаза. – Скажи, что они не похожи и я веду себя как дура. Что нельзя вымещать на Льоне раздражение, которое к нему не относится…

– Тсс, успокойся. – Я приложил палец к губам, напоминая, что поэт спит неподалеку. Имел ли я право судить о ее родных? Она решила объяснится. Хороший знак. Когда мы только познакомились, из нее и слова не удавалось вытянуть; ладно. – Тебе не повезло с отцом, уж прости. А что до Льоне – ты и впрямь не обязана его нянчить. Уж как-нибудь перетерпит, чай – не стеклянный.

Не стеклянный. Я вспомнил танцующие статуи и недавний разговор с поэтом; вспомнил, как в моем сне Анька покрывалась корочкой льда. Откровенность может сослужить и такую службу. Что ж… он мог бы предпринять что-то еще, как-то разрушить эту стену – если бы сильно захотел. Он не захотел, и, говоря начистоту, меня это полностью устраивало.

– Ты действительно хочешь сделать тату? – спросил я спустя некоторое время.

– А ты… не будешь?

– Нет. Льоне позволил мне назначить другую цену.

Она помолчала.

– Ты ведь… Твоя спина тоже пылала. Ты оказывался в той же ситуации, что и он?

Я колебался. Она придвинулась чуть ближе:

– Пожалуйста, будь честен со мной. Если это ты… я приму это и не начну относиться хуже, обещаю.

– В той же или нет… - я коротко вздохнул. История была мерзкой, и я еще хорошо помнил чувство собственной беспомощности. – Мать испытывала на нас свою силу. На Мире это отразилось… не лучшим образом. На мне – иначе. А как только мы стали ей мешать, она готова была отказаться от нас обоих… Не вижу н ничего хорошего в том, чтобы быть чьим-то холстом. – Я прямо посмотрел на Аньку, но та рассматривала траву.

– Люди влияют друг на друга не только с помощью искусства, - возразила она наконец. – Иногда можно даже позволить им… ты тоже влиял на меня. – Голос ее сел, и она закончила, отвернувшись: – Это не всегда плохо. Не каждую проблему удается решить в одиночку. Другие люди могут помочь.

– Может быть.

Поэт пробормотал что-то во сне. Анька бросила на него быстрый взгляд.

– Я такая же, как Одери, да? Всех под одну гребенку.

– Нет, не такая!

– Врешь, - прошептала она, – и ты тоже такой.

– Не совсем, - все во мне бунтовало против таких сравнений.

– Может, и нет, - легко согласилась она. – Прости, если сказала что-то не так. Я странная?

– Так, погоди… я не был готов к таким каверзным вопросам.

Она тихонько рассмеялась и потянулась ко мне, замерла. Медленно, с нажимом, потерлась лбом о мое плечо, сбив дыхание, спутав все мысли. Шепот и полутьма усиливали ощущения, взывая к первобытным инстинктам; поддерживать разговор стало сложнее.

– Мне все равно, кто и что думает обо мне… Хотела бы я так сказать. Не думай... обо мне дурно. Не такая уж я плохая.

– Я и не думаю о тебе так.

Она снова взяла меня за руку; несколько мгновений ее пальцы чутко изучали мою ладонь. Я не выдержал:

– Нельзя распускать руки, да? А сама-то.

Ее глаза блеснули.

– Ну… запрети мне, если хочешь. Я послушаюсь.

Она дразнила меня!

Я откашлялся и нарочито сухим, официальным тоном произнес:

– Не стану. Делай, что пожелаешь.

В голове пронеслось множество картин, одна другой непристойнее. Она как ни в чем не бывало снова склонила голову мне на плечо:

– Все же ты был прав. Пока не рассвело, вздремну немного…

Изначально те, кто прибывал на Лирам несвободными, обретали здесь волю. Спустя какое-то время, однако, состоятельные господа, приезжавшие из других стран, стали привозить с собой и рабов, обслуживающих их; и это стало в порядке вещей.

Период истории, в котором рабство в Лираме было широко распространено, был коротким, но он был. Позднее рабы стали уделом самых богатых и влиятельных, и тем из них, кто был талантлив, все чаще стали даровать вольную.

Окончательно рабство было упразднено шестнадцать лет назад.

Для большинства жителей это мало что значило. Прогремел праздник, но воспоминание о нем затерялось в череде дней. Мне едва исполнилось шесть; Мире было девять.

Одери, по моим прикидкам, должно было быть около пятнадцати.

Одна из последних рабынь. Секрет, который ей так и не удалось забыть меж страниц; о котором в ее библиотеке не было принято говорить вслух, мало кому известный, однажды обнародованный старухой в маленькой компании. Та покинула лес на следующий день, с поджатыми губами и небольшим узлом вещей в морщинистых руках; не похоже, чтобы она сожалела о сказанном. Принципиальная и гордая, как Льоне…

Одери знала, что я все слышал. С того момента ее поведение изменилось; напряженная, она явно ждала, чтобы я заговорил об этом. Но я молчал. Мне даром не нужно было это знание: когда я рассматривал ее лишь как врага, самому было удобнее и проще.

Даже спустя столько лет, внутренне она по-прежнему оставалась пленницей. Я в самом деле похож на нее?..

Телье находился уже достаточно далеко от Ферли и его знати; их влияние и торговые сети не распространялись сюда.

– Пройдем на рынок, - отрывисто приказал Льоне. – Наконец я смогу купить коня.

…На гордом гнедом скакуне поэт выглядел статусно. Теперь мы втроем действительно сошли бы за господина и его слуг.

– Не хватает сокола на плечо, - оценил я, вспомнив, как прежде он гулял по птичьему ряду. – Слазь. Возвышаясь над толпой, ты представляешь слишком легкую мишень.

Льоне не ответил, но прислушался. И даже дважды, снова направившись к птичьему ряду…

Вместо сокола он взял говорящего попугая.

– Выглядишь как пират, - фыркнул я. Льоне поморщился; я вспомнил о его любопытстве в начале нашего знакомства, так и не удовлетворенном. Шутка вышла неудачной.

– Пират, значит. Так его и назову. Уверен, как собеседник, он ни в чем вам двоим не уступит.

Я пожал плечами.

Мы проследовали прямиком к замку – хорошо защищенному, но без каких-либо архитектурных излишеств.

Когда до ворот оставалось всего ничего, поэт остановился. Насмешливо посмотрел на меня:

– Теперь-то я могу снять эту падаль?

Он говорил про доспех. Я пожал плечами:

- После того, как окажешься в замке. Мы поступим так же, - это уже Аньке.

Он снял с пояса меч и протянул ей рукоятью вперед:

– Забирай.

Она не удержалась. Извлекла из ножен, сделала пробный замах. Ее лицо преобразилось, как если бы ей передалось вдохновение мастера, ковавшего его. Я попытался посмотреть на клинок ее глазами. Качество сплава, заточки, баланс… скупые характеристики, на которые я всегда ориентировался при выборе оружия. Достаточно ли этого, чтобы воспринимать меч, как песню?

– Будь осторожен, - предостерег я поэта на прощание. – Поменьше лезь в неприятности.

– Спасибо за… совет.

Закусив губу, Анька шагнула вперед.

– Пусть все у тебя будет хорошо, - произнесла девушка. На удивление это не прозвучало сухо. На миг мне показалось, будто она сейчас прощается не с ним… не только с ним. Поэт раздраженно дернул плечом:

– Все будет, не сомневайся. Знаете… - он окинул нас взглядом, - сперва я посчитал вас двоих смелыми, независимыми… уверенными людьми, привыкшими самостоятельно справляться с трудностями и следовать по бездорожью. А вы оказались двумя настороженными зверьками… И когда я осознал это, то понял, почему вы вместе… и почему нам троим не по пути. – Он криво улыбнулся, - Да… Жаль, не понял сразу.

Я предпочел бы на прощание оставить выводы друг о друге при себе, но раз уж он рассудил иначе…

– Так чего ты хотел-то? Особого отношения, как к господскому сыночку? Дружбы по умолчанию? Доверия на серебряном подносе?

Он сжал губы в тонкую полоску.

– Если мне станет интересно мнение недоразумения, не сумевшего в собственной семье продавить свои условия, я поставлю тебя в известность.

Кровь бросилась мне в лицо.

– Ты действительно не умеешь держать язык за зубами, - произнес я медленно. Как вышло, что мы так и не подрались? Ведь столько раз кулаки чесались.

– На этом основан мой дар, - холодно напомнил он. - Впрочем, думай, что хочешь.

Я был готов наговорить лишнего и заставил себя сбавить обороты.

Его дар, верно. Его бесценный дар.

– Бывай.

– Ага.

Так случается. Вынужденно общаешься с человеком, узнаешь его лучше, а чем-то даже начинаешь уважать – а все равно не понимаешь. Он продолжает раздражать, остается чужим.Сомневаюсь, что мы действительно могли бы стать друзьями.

Правдоруб. Скандалист. Болтун. Провокатор.

Льоне решительно тронул коня.

Один из самых талантливых людей, что я знал, переживавший непростой период в жизни. Вместе со мной тащивший трупы коней по мокрой траве.

Одна из самых опасных авантюр, в которых я участвовал, осталась позади… первая, в которой я выступал в роли командира.

– Дуррак, - сказал вдруг попугай, до этого молча сидевший на плече поэта, - дурраки.

В поздний час ворота были закрыты. На входе поэт показал стражникам грамоту; его пропустили.

Когда он скрылся, я, наконец, вздохнул с облегчением.

Глава 12. Дружелюбный оскал

Оба меча Льоне были изготовлены одним мастером, и страшнее всего они были бы именно в паре. Клинок, оставшийся у него, звался Переменчивым. Отданный мне носил имя Айберг. В руках хозяина меч казался вдвое короче; это позволяло ранить противника скрытой частью, когда видимой длины лезвия не должно было хватить для покрытия дистанции. А уж если внимание врага было сосредоточено на изменении длины Переменчивого, нанести рану Айсбергом стало бы совсем нетрудно. Льоне все равно не владел искусством двурукого боя; но как знать? Что, если много лет спустя, после смерти нас обоих, клинки вновь попадут в одни руки?

Он называл меч Лжецом и, кажется, был рад избавиться от него; а я думала о том, что именно теперь, быть может, Огнедышащий начнет следовать пути этого клинка: следовать движениям «хозяина» и наносить меткие удары, когда окружающие решат, будто меткость его языка имеет строго очерченный предел. Мастер-татуировщик, приспособивший Айсберг под поэта, знал свое дело.

Изящество ковки выдавало дороговизну клинка. Я обмотала рукоять шнуром, а ножны – тряпкой, чтобы скрыть это. Родные ножны должны казаться короче вместе с мечом; но в моих руках сила Айсберга пока спала.

– Взмахни, - просила я Рия. – Просто хочу посмотреть со стороны.

– Признайся, ты теперь сама не знаешь, что с ним делать, да?..

На рынке я успела прикупить блокнот и карандаш, и теперь они покоились на дне сумки, завернутые в шейный платок. Иногда по утрам я доставала их…

Это было так странно – оставлять за спиной город за городом, не будучи ведомой страхом, зная, что можешь остановиться в любом из них… и не останавливаться. Редко кто так много ходит пешком по незнакомым местам. Мало кому удается собрать такой букет оттенков, запахов, ощущений. Мимолетных, протяжных, полуразмытых или, напротив, ярких, врезающихся в память…

– Ну правда… я могла бы передать право на меч и тату тебе. Тебе бы это больше помогло в работе.

– Нет, спасибо.

– Почему? Ты же любишь себя испытывать.

– Чтобы убедиться, что на мне мало что работает. А зачем мне нерабочее тату? Да и сделать несмываемый рисунок на собственной коже – не то же самое, что услышать что-то и отправиться восвояси. Это означает связать себя с какой-то картиной навек, стать ее частью и сделать частью себя. А ты… уверена, что хочешь сделать тату? По мне, так чистая кожа прекраснее любых рисунков.

– Я еще подумаю. И все же картины тебе нравятся больше, чем стихи и песни?

– Ну, полагаю, так.

Издалека городская стена Санарлая казалась измазанной кровью. Вблизи становилось ясно, что это картина, написанная единственным цветом – красным. Изображение было смазанным, но оттого и более жутким; стоило вглядеться в один из фрагментов – и все проявлялось: летучие твари, раскраивающие когтями людские лица и выдирающие глаза… огромные чешуйчатые ящеры, раздирающие тела на части и перекусывающие напополам; изуродованные трупы… лица, искаженные болью и страхом, но и решимостью тоже; оскаленные, окровавленные пасти и когти врагов. Их первозданная животная ярость, соединенная с расчетливым, человеческим еще умом. Разумные твари, держащие строй, атакующие с земли, воды и воздуха. Эта была картина битвы, подходящей к концу; от одного взгляда на нее в животе холодело, а к горлу подкатывало.

– Во время войны с Ньюрном город был разрушен практически полностью, а после возведен заново. В юности художник был мало кому известным портретистом; но во время войны, говорят, повредился рассудком, и его дар претерпел изменения вместе с ним. Как бы он ни смешивал краски, какие компоненты ни подбирал бы – любой цвет в его руках становился красным. По рассказам современников, это был сутулый мужчина, порой останавливающийся и подолгу смотрящий в одну точку. Он почувствовал облегчение, завершив работу… Не нравится мне, что ее оставили вот так, у всех на виду. Историческая память важна, но чудовища Ньюрна давно мертвы, а вещи, подобные этой, побуждают неподготовленных зрителей снова и снова видеть во всех его жителях кровожадных тварей.

– Но разве это не так? Все ньюрнцы рождены хищниками. Они наделены разумом, но лишь до поры до времени. Они сами твердят это!

– В Ньюрне есть люди, которые действительно верят в подобное, но далеко не все.

Его мнение бывало непопулярным, могло идти вразрез с общественным. В этот раз я осталась при своем. Искусство отражает жизнь. Война с Ньюрном оставила на Лираме страшный отпечаток. Многие города были полностью сожжены, аристократские роды изведены под корень, а население сократилось почти на четверть; немало людей остались калеками; кроме этого, было утрачено множество произведений искусства: часть разрушено, часть увезено. Деды и бабки с горечью вспоминали те времена.

Потом наступили годы расплаты. Говорят, бывало после войны и еще позже, что один ньюрнец вел другого, обращенного, в наморднике, на поводке. И что потом тех, что в ошейниках, погружали в богатые кареты и везли к воротам особых домов, чьи хозяева в узких кругах были широко известны. Правда или выдумки?.. Рассказывали извозчики и те, кто работал в порту, знакомые знакомых.

…Наш путь пролегал мимо городской ратуши, известной витражом на главной башне. Когда-то давно король объявил большую награду тому, кто сумеет воплотить образ звучания жизни в стекле – а увидев результаты, не сумел выбрать и потребовал от мастеров, чтобы они действовали сообща и воплотили все идеи в одной работе… Они терпеть не могли друг друга и, говорят, спорили не переставая, и ни один не хотел слушать прочих; и в стекле их спор продолжался до сих пор: витраж двигался сам по себе, словно огромный калейдоскоп, направляемый чьей-то рукой; иногда застывал в неоформленном виде, ощетинившись стеклами в разные стороны; иногда складывался в одно из семи изображений. С каждым годом осколков становилось больше, но до сих пор они как-то удерживались в раме; только рисунки становились все более сложными, да мутные трещины затрудняли проникновение света. Потому зимой это окно не держит тепло; а если осколки начинают двигаться во время дождя и метели, вода и снег проникают внутрь.

И надо же было такому случиться, что спустя столько лет витраж окончательно разрушился, когда мы проходили мимо! Все произошло так быстро. С оглушительным звоном разноцветные стеклышки, словно сотни сверкающих наконечников, оттолкнувшись, наконец, друг от друга, брызнули во все стороны.

Вслед за этим несколько людей вскрикнули: осколки поранили их.

Рий развернулся ко мне:

– Ты в порядке?

– Я-то да…

Прежде он не подал виду, но теперь стало видно: один из осколков, крупный, ярко-алый, наискось торчал у него из плеча. Повезло, что его хоть вытащить будет легко…

– Да что ж тебе все время тебе прилетает в последнее время…

Он усмехнулся:

– Да всю жизнь так. Только я толстокожий.

Шум вокруг поднялся сильный – зато кто-то уже позвал лекаря. К нему успела выстроиться маленькая очередь посмеивающихся, взволнованных, а кое-где и перепуганных людей. Рий потянулся было самостоятельно извлечь осколок, но я успела перехватить его руку:

– Лучше довериться тому, кто проверит и обработает как следует. Вдруг останутся мелкие кусочки, проникнут в кровь…

– В мою не проникнут.

Несмотря на браваду, сопротивляться он не стал – и то хорошо.

Так витраж оказался сломан. Больше никто никогда его не увидит… Создателям диковинки могли бы выдвинуть обвинения – но они уже мертвы, и никто серьезно не пострадал. От всего произошедшего осталось ощущение чего-то незавершенного и рваного; разбереженной раны.

Когда мы шли мимо уличных художников, Рий негромко – так, что слышала одна я – но очень едко комментировал их работы. Владей он даром и будь поэтом, как Льоне – умел бы, наверное, дышать кислотой. В талантливых вещах он замечал недочеты; бесталанные же, кажется, были вовсе ему безразличны. Несмотря на резкость, его критика, все же, звучала разумно. Впрочем, его похвалы тоже были точны и звучали воодушевляюще – хотя было видно, что одобрительные формулировки даются ему с большим трудом. Я пыталась выхватить какую-то ускользающую мысль – но вдруг длинные, цепкие пальцы стиснули мои запястья, и незнакомый голос произнес:

– Вы арестованы.

Внутри словно что-то разорвалось.

Я действовала бездумно. Резкий удар сапогом назад, под колено, и сразу второй, между ног, провалились в пустоту – он, стоящий позади, каким-то чудом увернулся, но отвлекся – хватка ослабла. Я почти вывернулась, но в последний момент мужчина ловко перехватил меня поудобнее.

– Грязные приемчики? Фу, пилена, как пошло.

Легкий акцент, прищуренные глаза, высокие ломаные брови, тонкие губы. Длинное, узкое лицо с хищными, резкими чертами, и такое же худое длинное тело. Гладкие, блестящие рыжие волосы, собранные в низкий хвост ниже лопаток. Казалось, вот-вот они прорастут по всему телу густой жесткой шерстью, лицо вытянется еще сильнее, и он опустится на четвереньки.

Воплощенный страх наших дедов и бабушек - воин Ньюрна.

– Очень смешно, Лис. Отпусти ее.

– А иначе – что?

Рий пожал плечами:

– Нарываешься? Могу нос сломать. Ты-то, поди, растерял сноровку. Или заняться нечем? Ходишь тут, людей пугаешь.

Ньюрнец небрежным жестом выпустил мои руки, направив куда-то в сторону. Его улыбка - не улыбка, оскал – была насмешливой и небрежной.

– Вы, молодой человек, тоже проследуете со мной до выяснения обстоятельств.

Молниеносное движение. Нож против ножа. Короткий шаг, разворот – и Рий приставил ножны к горлу противника.

– Говорю же, ты растерял хватку.

– Ну, ну, хорош красоваться, - незнакомец спрятал клинок за пояс, Рий последовал его примеру. – Небось даже и не думал заглянуть ко мне? А мог бы и проведать старину Лиса.

– Может, тебе еще и урожай помочь собрать, и с ребенком посидеть?

– А и помог бы.

Я давно перестала что-либо понимать. А тон Рия вдруг смягчился:

– Это какой крюк делать – а тебя могло запросто не оказаться дома. Да я бы после к тебе выбрался, о чем разговор.

Он наконец обернулся ко мне.

– Извини за это. Марион – не враг, просто у него по жизни тупые шутки. Год служил в страже, а гонору, как если бы все двадцать, - он снова повернулся к своему товарищу: - Балда. А если она аристократка в бедственном положении, а я ее охранник?

– Что ж, это было бы неприятно. Итак, ты в самом деле работаешь на нее?

– Нет.

По тонким губам скользнула улыбка.

– Тогда, может, все наоборот, и это ты ее нанял для каких-то целей?

– Отставить.

– Как ее зовут-то?

– Виаранна, - ответил Рий. Я невольно втянула воздух сквозь сжатые зубы. – А это Марион – мой давний друг.

Встреча старых друзей, значит. Шуточный бой, разговоры о нанесении визита, подколы… Не происходило ничего из ряда вон.

Я заставила себя улыбнуться.

– Вот как. Не знала, что у тебя… такие друзья.

– Теперь знаешь, - Марион снова криво усмехнулся в ответ. Лис. Прозвище ему шло. Мелкая монета, которую не использовали в бою… Одно из священных животных Ньюрна. Хитрый, изворотливый род, способный обмануть куда более сильных зверей; за это их и почитали. Странный выбор друга… А может, Рий и не умеет выбирать себе товарищей?..

Или нет. Я долго думала, почему он так запросто отнесся ко мне тогда, в начале знакомства. Но если он привык иметь дело с преступниками, мелкое воровство и впрямь ничего не стоит в его глазах.

– Ладно, идем, - сказал Лис.

– Зачем еще? – ворчливо уточнил Рий.

– Как зачем? Урожай собирать.

Рий тихо фыркнул и повернулся ко мне.

– Ты не против, если мы задержимся еще на пару дней?

Похоже, они действительно были близкими друзьями.

Меня так и подмывало сказать, что вообще-то против – но что-то остановило. Как будто отрицательный ответ вовсе и не подразумевался. Как будто был бы неуместен – а может, и не принят…

– Как хочешь, - мрачно сказала я. Никто не любит ньюрнцев и все опасаются лисиц. А я что, не человек, что ли.

– Останетесь на праздник, - продолжил Лис, и в его тоне мне послышалось уже что-то примирительное. Мелькнула мысль, что он может быть полукровкой или квартером. После войны их немало родилось…

Время от времени я ловила его задумчивый взгляд.

…Что за странное приветствие, все же.

А они уже болтали, как ни в чем не бывало.

– Ушел с работы?

– Ага.

– Правильно сделал.

– Ты ведь даже не спросил о причинах.

…Они говорили об общих вещах. А во мне вдруг тоже проснулось что-то злое, звериное. Мне нужны были ответы. Беспокойство, не нашедшее выхода, подталкивало к действиям, не позволяя остаться просто слушателем. Кинуться наперерез, схватить за плечо… но обратилась я не к Рию – хотя хотелось именно к нему – и куда вежливее, чем собиралась.

– Уж простите, что перебиваю, но мне как-то неловко идти в гости к человеку, о котором я ничего не знаю. Я слышала, в Ньюрне до сих пор приносят человеческие жертвы…

– В самом деле? – тон иностранца были изысканно-любезен. – Прошу, расскажи об этом. Ты ведь лучше меня знаешь.

– Лис! – одернул Рий. Неожиданно для меня, это сработало.

– Перестали приносить еще до того, как Лирам был рожден. Что там еще ты хотела спросить? Как скоро мы собираемся напасть снова? Способны ли летучие мыши Ньюрна поднимать в воздух взрослых мужчин в полном латном доспехе? В какую цену я оценил бы этот город со всеми его жителями? Случалось ли мне воровать кур? А может, я шпион, подосланный, чтобы выведать ваши секреты, а?!

Я подняла ладони, демонстрируя покладистость и миролюбие, которых вовсе не ощущала.

– Поняла-поняла, эти темы под запретом.

Я внутренне ждала, что разговор закончится на этом, и последнее слово останется за мной. Это, по крайней мере, дало бы мне ощущение преимущества. Но Лис бросил в сторону Рия взгляд, полный тоски, и уже спокойнее сказал:

– Не думаю, что когда-нибудь Ньюрн атакует вас снова. Ваши города отныне бесценны для нас. Говорят, давным-давно такие мыши были. С курами всякое случалось. И хорош шпион, которого норовит рассекретить каждый первый.

– Кажется, вам здесь непросто живется, - осторожно заметила я, не желая спровоцировать новую вспышку гнева, и внутренне отмечая, что себя он продолжает относить к ньюрнцам. Вот уж действительно не шпион.

– Просто чтобы прояснить кое-что, - Лис на миг сбился с шага. - Все боеспособные мужчины Ньюрна военнообязаны. Стране нужна была эта война, и многие их тех, кто отправился на нее, впоследствии вынуждены были принять звериный облик. Мой дед, вернувшись с войны, всю оставшуюся жизнь восхищался вами. Догадываешься, почему?

Почему, почему… Сейчас разрыдаюсь от жалости.

– Обратное превращение.

– Именно. Сражение, переломившее исход войны, состоялось в Лоотрен. Времена Погибели остались позади*, и у превратившихся солдат не было ни шанса вернуться в человеческий облик. Обращаясь, они осознавали, что это навсегда. Те, кому удалось бы возвратиться в Ньюрн, стали бы объектами преклонения… но разум вскоре покинул бы их. Они бы никогда не смогли собраться вместе с друзьями и близкими, и не смогли бы вернуться к своим женам и детям. По закону супруги тех, кто меняет облик, имеют право жениться или выйти замуж повторно.

В летнюю ночь десятки тысяч хищников устремились в атаку на Лоотрен. Ваши защитники не в силах были противостоять им, и казалось, победа лишь вопрос времени. Однако в разгар сражения до слуха наших солдат донеслись голоса, усиленные эхом, голоса, слышимые в любой точке города. Те, кто был там и остался в живых, говорили потом, что и сами они, и песня были щемяще-прекрасны… И от этого пения свирепые хищники начали превращаться в людей.

Только представь себе чувства тех, кто видел это!.. Наши лучники опустили оружие… Но не зря певцам завязывали глаза, чтобы результат пения не сбивал их настроя. Потому что в момент, когда мы возвращались в человеческую форму – каким же несбыточным чудом это было для нас! – в тот самый момент, когда мы были дезориентированы, вы добивали нас.

Он замолчал. Я слышала эту историю в общих чертах – но понимала, к чему он ведет, а он не стал проговаривать это. Во мне клокотала злость. Это они довели нас до этого; как смеет он говорить об этом обвинительным тоном?! А Лис вдруг указал на Рия:

– Когда мы только познакомились, знаешь, что он сказал, когда речь зашла об этом? «Как жаль, что не нашелся певец, способный превратить всех жителей Ньюрна в комаров – чтобы их можно было прихлопнуть одним махом».

Рий споткнулся на ровном месте:

– Я в самом деле такое говорил?!

– Не помнишь? – Лис открыто наслаждался его реакцией. А посмотреть было на что: Рий выглядел откровенно растерянным, испуганным, и, похоже, отчаянно пытался вспомнить. – Что, неприятно представать в таком свете, да? Да? – в тоне Лиса, однако, уже не чувствовалось злобы. – Ты произнес это в ответ на мою фразу, мол – надо было еще тогда стереть вас с лица земли.

– А. – Рий заметно расслабился. – Ну да, теперь припоминаю. Мы и потом порой спорили об этом. Почему мы, лирамцы, ставим себя настолько выше, и…

– И ты сказал, что не знаешь.

– А. – Он прикрыл рукой нижнюю часть лица. Кажется, они давненько не возвращались к этой теме.

– Мы вообще много дрались в те времена, – это пояснение уже явно предназначалось мне.

Я подняла бровь:

– Вот оно как, значит…

Как давно это было? Легко было представить двух мальчишек, бегущих по узким улочкам. Одного долговязого, рыжего, второго – темноволосого и младше приятеля на несколько лет. Шелестели страницы истории. С немыслимой скоростью тасовались, менялись местами кусочки витража.

…Порыв ветра вдруг пробрался под одежду, своровал тепло.

– Тот, кто открыл это оружие против Обращенных, действовал не наобум – он хорошо знал наши обычаи, – продолжал Лис. – В каком-то смысле мы изначально уязвимы перед музыкой. О… тебе, возможно, будет странно слышать это, но даже у Лирама и Ньюрна есть точки соприкосновения. У вас звенят монеты, у нас поют песни. И всякий способен наиграть простую мелодию на струнных – чтобы в случае Обращения доказать, что еще не утратил рассудок. За эту мелодию цепляется наш разум, и, когда приходит время, мы взываем к ней.

Ваши художники гордятся полнотой знаний о строении человеческого тела, но вы получили их, когда потрошили тела наших павших воинов. Вы делали это, чтобы достать золотые монеты из их желудков – трупное золото богов – и вдобавок назначили репарации. Любите рассуждать о нашей алчности, а сами установили за возвращение человеческого облика столь высокие цены, что только богатеи могут позволить себе одну из песен Возврата... Может, поэтому не все в Ньюрне обрадовались открывшимся возможностям, иные сочли их противоестественными. Поднялось религиозное восстание, а затем, воспользовавшись ослабленным положением Ньюрна, нас атаковал Ветлем… - он запнулся. – Восстание с треском провалилось. Мы больше не нападем на вас. Ньюрн нуждается в вашем языке Силы, а захваченные страны слишком часто утрачивают его. Теперь вы можете диктовать условия, а мы лишь внемлем вам. Мы стали вашими пленниками навек. – Его голос под конец затих. Я подавила улыбку. Все было, как он говорил; но то, что провоцировало его злость, взывало к моему чувству национальной гордости. Обиды нападавших за то, что нападение было отбито, не стоили и самой мелкой монетки. А мы и впрямь вынесли из него многое.

– Ваша культура пестрая, - продолжал Лис. – У меня от нее в глазах рябит. Вы приняли веру Ветлема – хотя и не так религиозны, как его жители. Почти все в Лираме владеют грамотой, и любой крестьянин, вдруг обнаруживший в себе дар, может взлететь вверх. Вы фонтанируете идеями, можете вывернуть этот мир наизнанку, перевернуть его идеалы, заставить людей верить во что угодно.

Несколько лет жизни с вами – и вот я уже не тот, что прежде. Я не исполняю ритуалов, заповеданных предками. Думаю на вашем языке. Я убивал священных животных простым оружием из стали.

Я впервые слышала, как ньюрнец говорит о запрете на убийство.

– Священных животных нельзя убивать?

Он посмотрел на меня, как на дуру:

– Их убивают священным оружием.

Я не нашлась, что ответить на подобную дикость. Что бы он ни думал по этому поводу, мы продолжали говорить на разных языках.

За разговором незаметно дошли до повозки, запряженной низким конем в яблоках.

– Марион – торговец, - пояснил Рий.

Светловолосый возница был весел и расслаблен, его движения – медлительны и чуть неуклюжи; что-то в его манерах немного успокоило меня.

Он поприветствовал Рия, как давнего знакомого, и подмигнул мне; детина с пудовыми кулаками – охранник, должно быть – сдержанно кивнул. Я упала на соломенный тюфяк, изучая узор на потолочных досках…

О политике больше не говорили. С другом Рий, какой-то непривычный, более беспечный и лихой, что ли, вдруг показался на несколько лет моложе, чем я привыкла. Это задевало, и я отвернулась от них. Ходить пешком мне нравилось намного больше, чем ехать так…

___________________ *Лис упоминает скандальный эпизод в совместной истории Ньюрна и Ветлема, когда вследствие уникальных обстоятельств группа обращенных сумела вернуться к человеческому облику.

Глава 13. Лисьи листья

Деревня оказалась довольно крупной и, наверное, старой; кладбище уходило глубоко в лес. Дома чистые, уютные; широкие улицы; беленый храм с кирпичной пристройкой школы; площадь, пестро украшенная к празднику, - но повозка катилась к окраине, и подробностей было не разглядеть.

Вечерело. Когда мы подъехали, охранник уже вовсю клевал носом. Люди, встреченные на пути, не имели ньюрнских черт, но не шарахались, не настораживались при нашем приближении. Кто-то перебрасывался парой слов с возницей или Лисом, кто-то кивал Рию; а, заметив меня, провожали взглядом, запоминая, как если бы это я здесь была иностранкой. Вокруг царил простор, но простор обжитый; и казалось, все здесь по-простому, все обыденно, и эта обыденность заставляла ждать чего-то, искать скрытые знаки. Вот бабочка с крыльями цвета ржавчины. Вот крашеный забор. Светло-голубая краска облупилась; под ней была… нет, просто бордовая. Хотя издалека она действительно была похожа на старую, ссохшуюся кровь.

Стоило нам приблизиться к какому-то из дворов, как из-за ограды принимались лаять собаки. Люди сгоняли живность с пастбищ, загоняли в сараи. На веревках сушилось белье. Вдоль дороги шли бок о бок две козочки – белая и черная. Вот какой-то мальчик пробежал мимо за растопырившим крылья гусем. Вот протяжно зевнула корова, и девушка, ведущая ее на поводу, зевнула следом за ней. Она единственная из встречных не заметила нас, погруженная в свои мысли.

– Эй, Пемна, - окликнул ее Лис. Она обернулась, выжидательно глядя на него спокойными темными глазами. Он нашарил рукой, протянул ей какой-то мешочек: – То, что просила. А теперь поторопись, передай домашним, что у нас гости.

– Зачем сейчас-то было отдавать, - подал голос возница. – Она теперь не успокоится, пока не опробует.

Лис равнодушно пожал плечами.

Дом, к которому мы направились, стоял ближе к окраине, но был просторным и казался зажиточным. Пожалуй, больше всего внимания приковывала яблоня – раскидистая, с тяжелыми спелыми плодами, она словно явилась из сказки, передаваемой из уст в уста на протяжении многих поколений. Неожиданно откуда-то выскочила дымчатая кошка, потерлась о лисьи сапоги, замурлыкала. Ветер донес с одной из построек знакомый запах свиной кожи… На первый взгляд – двор как двор.

В дверях нас встретила красивая широкобедрая молодая женщина с густыми черными косами, переброшенными на грудь, ниткой жемчуга на шее и великолепным вышитым платком на плечах. Интересно тут живут…

Она бросила короткий, лукавый взгляд на Лиса:

– С возвращением, - и повернулась к нам. - Проходите, гостям у нас всегда рады. Давненько тебя не было видно, Рий. Какая милая девушка с тобой.

– Ее зовут Виаранна. А это Канира – супруга Мариона.

– Очень приятно.

Супруга. Ну конечно – как еще он мог стать частью лирамской семьи?

– Красивое имя, - улыбнулась женщина. – Мою двоюродную тетку так зовут. С Таромом, - кивок на светловолосого возницу, - ты уже знакома, остальных я представлю за ужином. Он скоро будет готов, проходите.

– Соскучилась? – Лис шагнул внутрь, и теперь мне было видно только его спину и ее плечо.

Она вздохнула:

– Ты же знаешь, мне никогда было скучать. Тебя не было так долго, – тут он наклонился, и ее речь была прервана поцелуем. Ее рука скользнула по его спине; стало видно обручальное кольцо. Присутствовать при таких сценах всегда было немного неловко.

Откуда-то из глубины дома донесся детский плач.

– Рий, Аран, пройдемте в дом. Ужин скоро будет готов.

…У Каниры оказалось двое старших братьев и младшая сестра, еще юная для замужества. За столом собирались все вместе. Самый старший брат, Тагор, был невысок, но широк в плечах и могуч, вдвое мощнее охранника Лиса; квадратная борода добавляла ему солидности, но в движениях порой проскальзывала неловкость. Он был малоразговорчив, и меж его бровей уже образовалась складка. С шестнадцати лет он побеждал в кулачных боях. Его жена, полнотелая, светловолосая, обладала легким, покладистым нравом. Второй брат, Таром, был нетороплив, мягок и довольно рассеян; и, по его собственному признанию, он лучше всех мог придумать, как сделать так, чтобы ничего не делать. Его супруга, только оправившаяся от простуды, кажется, была ему под стать. Меж собой братьев называли Гором и Ромкой. Канира, третья по старшинству, казалась хозяйственной и степенной, и в то же время поспевала всюду, где была нужна. От нее исходило какое-то особое чувство стати и достоинства. Ее младшая сестра, Пёмна, тихой мышкой сидела в дальнем углу, и, подперев щеку кулачком, смотрела в камин. В какой-то момент она и вовсе выбралась из-за стола – да так ловко, что ее отсутствие я заметила лишь потом.

За столом травили байки, рассказывали истории. Дымчатая кошка крутилась под ногами, выпрашивая лакомство, а наевшись, принялась демонстративно точить когти о ножку стола; Лис поймал ее и усадил на колени, но та недовольно мявкнула и перебралась к Тагору.

…Когда-то давным-давно, когда Лис еще жил с родными в Ньюрне, его дед принес с войны чудесную картину… Это значило, что он участвовал в разграблении чьего-то дома – в детстве Марион не понимал этого.

– Тебе волю дай, ты бы весь Лирам вывез, - ворчала бабка.

– А и вывез бы, - подмигивал дед.- Красивое место, ей-ей. Волшебная страна…

Время от времени, задумавшись, он начинал насвистывать песенку, услышанную там. Голос у деда был хороший.

Вскоре после войны с Лирамом, религиозного восстания и нападения Ветлема времена наступили особенно тяжкие. Год выдался неурожайный; охотники заполонили леса в поисках дичи. По стране прокатилась волна превращений: в облике крупного животного легче добывать пищу, а в облике мелкого проще насытиться.

Отец, до конца защищавший их, был задран одним из таких превратившихся – львом – прямо во дворе. Мать с неожиданной силой швырнула Мариона через забор, а сама осталась там…

Поскитавшись по полуразрушенной стране, он вышел к морю и пробрался на корабль, везущий в Лирам. Так и оказался здесь. Два года перебивался кое-как, учил язык да промышлял мелким воровством, а потом ему повезло. Увидев мастера меча, проигравшего шулерам крупную сумму, он отыграл его долг в обмен на обещание взять к себе в обучение.

Там он познакомился с Рием – тот отрабатывал обучение работой по дому. Поладив не сразу, после они стали не разлей вода. Вскоре Рий прибился к гильдии критиков. «Когда я подошёл, он с балкона зачитывал выдержки из новой злой рецензии. В него швыряли камни, но те не долетали. Он никак это не комментировал», - вспомнил Лис случай, когда почитатели известного писателя якобы попытались взять гильдию штурмом. Оказывается, когда-то он провоцировал толпу? Прямо как Льоне. Я попыталась заглянуть Рию в лицо, надеясь понять, действительно ли дела обстояли так, однако он старательно отворачивался.

Лис с самого начала думал пробраться в торговлю, разведывал, что и как; он остро нуждался в знакомствах и капитале, и на первое время устроился в стражу.

Три года назад парни проездом оказались в деревне на осеннем празднике. На тот момент Лис уже оставил городские казармы, но навыков не растерял; и вздумалось ему поучаствовать в соревнованиях по кулачному бою.

– Я загадала, что если кто-то победит моего брата и будет холост, я выйду за него. Я загадывала это третий год подряд, - со смешком призналась Канира.

В тот день Тагор впервые оказался повержен. Она засомневалась было в успехе затеи; но решимости ей было не занимать, как и уверенности в себе, и девушка заговорила с заезжим торговцем; он тоже проявил к ней интерес, быстро поладил с ее братьями, а вскоре заговорил о серьезности намерений. Их свадьба была первым и единственным разом, когда Лис посетил деревенский храм.

Он остался жить в ее деревне, его дело пошло в гору, наладились связи… Канира привыкла мирить домашних за столом. Заметив это, Лис взялся для переговоров приглашать торговых партнеров домой. Здесь диалог протекал более расслабленно…

Все это звучало и выглядело невинно, но на семейном застолье с посторонними и не обсуждают острых тем… Я поймала себя на том, что рассматриваю деревянную ложку с отрубленным сучком.

– Это я ее вырезал, - похвастался сын Тагора.

– Какой молодец!

Я уткнулась в тарелку. Ужин вышел вкусным и сытным. Свежий хлеб был мягок и нежен, сыр сочен, ветчина таяла на языке, жаркое заставляло забыть обо всем. А еще свежие яйца, сваренные вкрутую, горячий морс, кисель… Мне давно не доводилось насладиться столь обильным кушаньем, стоило воспользоваться.

Когда со стола было убрано, Тагор ушел учить сына резьбе по дереву; из соседней комнаты иногда раздавались восхищенные вздохи, потом хныканье и мерный успокаивающий бас. Другие мужчины тоже ушли куда-то. Женщины же, перебравшись в соседнюю комнату (Пемна уже была там), достали вышивание – деревенское лекарство от скуки. Предложили и мне; отказываться я не стала.

Создавая что-то, люди раскрывают себя. Вышивка Каниры была насыщенной и пышной, объёмной. Работа Пёмны смотрелась иначе – то была по-настоящему тонкая, искусная композиция, и девушка выглядела с головой погруженной в работу. Она и нитки использовала другие: тонкие, с мягком блеском. Хранила их в расписной шкатулке, в такие женщины обычно складывают украшения. Смешивала между собой, рождая богатые оттенки, порой кажущиеся совсем прозрачными, заставляя их перетекать один в другой. Вода, луговые цветы, рассветное небо… Пока невозможно было определить, расцветет ли ее дар в нечто особое, наполнится ли он силой – в конце концов, мир не делится на гениев и посредственностей; но ее работы выделялись среди прочего рукоделия.

Женщины обсуждали урожай и недавний град; строили догадки, какой выдастся зима – Пемна и теперь почти не участвовала в разговоре.

– Красиво, - прокомментировала Канира, заглянув мне через плечо. – Сама придумала?

– Что вы, такая была в моем городе.

Вышитая ограда была хороша лишь для тех, кто никогда не видел ее вживую – изысканную ковку, изображавшую сцены легендарных сражений.

В комнату заглянул Таром, стал наблюдать за нами.

– Прежде выбор ниток у нас был куда как меньше, - рассказывала Канира. – Пемна сильно продвинулась с тех пор.

– Да ладно, - возразил вдруг брат. – С такими-то нитками и работа спорится; а вот сможет ли она так хорошо вышить теми, которыми работала прежде?

– Смогу, - вскинулась Пёмна. Прежде она казалась застенчивой; теперь это впечатление пропало. На щеках появился румянец, глаза загорелись азартом.

– А ну, не дразни ее! – возмутилась Канира.

Однако девушка приняла вызов. Ее старшая сестра дернула плечом, ни то сомневаясь в успехе затеи, ни то просто не видя в ней смысла… Качество полотна и материалов имеет значение. Бывает откровенно неподходящий материал, а бывает драгоценный, желанный... И в большинстве случаев это совсем не одно и то же.

Тонкий металл иглы холодил пальцы – я сама не заметила, когда начала вертеть ее в руках.

Этой ночью я впервые за долгое время засыпала в обжитом доме, с раскрашенным долгими зимними вечерами подоконником и вышитыми подушками. С ковром на внешней стене – чтобы не продувало. Каждая вещь здесь имела свою историю и означала что-то особенное, это чувствовалось. Ткань наволочки была рельефной и пахла мылом; я потерлась об нее лицом. Было немного жаль, что сама я не имею отношения ко всему этому; зато, кажется, я поняла, что мог чувствовать Лис, и позавидовала ему.

Я знала, какой праздник он имел в виду. Он должен был состояться через два дня и назывался днем Отпущения сожалений. Лодку, полную сухих осенних листьев, опускали на воду и, подождав, пока она отплывет, поджигали огненной стрелой. С листьями сгорали забытые грехи жителей, то, о чем они сожалели и чего стыдились.

Засыпая, я слышала, как шумят деревья снаружи, как гулко бьют яблоки по железной крышке колодца, и вдруг вспомнила россказни о том, что в Ньюрне нет золотой осени. А у нас в Лираме осенние, рыжие листья называли лисьими – потому что зверю легко было спрятаться среди них… В детстве в играх с другими детьми я использовала их вместо монет. Беззаботное было время…

В окне напротив горел свет. Я почти не сомневалась в причине: вернувшись в родительский дом и дождавшись, когда все лягут, Пемна продолжила вышивание.

В полусне я пыталась нашарить кинжал под подушкой – но его не было. Верно, я ведь его продала.

Посреди ночи из глубины дома послышался детский плач – а затем голос Каниры, тихонько напевающей колыбельную. И, когда я задремала снова, мне снились разбойники из расщелины.

Ранним утром Рий с Лисом в компании Тагора и Тарома удалились на охоту; вернулись с тремя зайцами, куницей и пятком куропаток. Мы с Канирой провели это время на кухне: она хозяйничала, я была на подхвате.

Пёмна встала позже всех, но, кажется, это никого не удивило.

Нас, гостей, не пытались загрузить домашней работой; но прохлаждаться, когда все прочие заняты делом, было неудобно – да и скучно, пожалуй. Приготовления к завтрашнему празднику были завершены, но оставалось много повседневных дел. Сбор урожая, заготовки корма для скота… Беглый взгляд выхватывал мотыги, наспех переплавленные из дешевых мечей – это заставляло вспомнить, что когда-то здешним местам тоже досталось. Я вызвалась ухаживать за свиньями – наука несложная и всегда хорошо мне давалась. Покормила их мелко нарубленными корнеплодами и вареным картофелем, сменила воду в поилках, выгуляла; они подняли шум при моем появлении. Эх, так бы и смотрела на эти сытые довольные мордахи и упитанные бочка! Жаль, что их отправят на убой; но, может, это и к лучшему. В этой семье столько маленьких детей – и если хоть один забредет в загон, может случиться беда.

Поглощенная простыми хозяйственными хлопотами, я расслабилась: собирала яблоки вместе со всеми, гоняла телят, играла с дворовым псом; пользуясь случаем, постирала в притоке реки накопившуюся одежду. Юркие ящерки, пригревшиеся на солнце, разбегались из-под ног.

В какой-то момент Рий с Лисом воспользовались задним двором как тренировочной площадкой; любопытно было понаблюдать за ними. Торговец долгое время пренебрегал поддержанием формы, это сказалось на ловкости и скорости. С другой стороны, Рий берег плечи, покрытые корочкой подживающего ожога; это стесняло его движения, делая их скупыми, но при этом и выверенными. Успел ли он рассказать Лису обо всем, что произошло с ним за последние недели, месяцы – за все то время, что они не виделись? Здорово все же иметь друзей, к которым можно возвращаться спустя годы.

Потом подбежала Канира и принялась отчитывать их за то, что потоптали грядки, Лис вяло огрызался: сама же, мол, ворчала, что не успеем собрать все и что пропади оно пропадом…

За обедом обсуждали слухи про Завитар, про отгремевшую войну Дерема и Рартии. Таром с дочерью, перешептываясь, подкармливали крутящуюся под столом кошку.

Я рассмотрела ребенка Каниры и Лиса – дитя, рожденное в смешанном браке. В нем было мало ньюрнского. Нельзя сказать, будто он не был похож на отца – зеленые глаза и рыжие волосы точь-в-точь, но и только. Что чувствовал Лис, глядя на него? Расстраивался ли, что звериную кровь оказалось так легко поглотить? Надеялся ли, что она еще взыграет? Радовался ли, что на ребенка не станут коситься из-за происхождения? – на самом деле, даже будь мы друзьями, я бы не осмелилась спросить. В этом возрасте, кажется, все дети похожи на зверят: кричат, капризничают, шалят, путаются в лапках. Лиса все это явно умилило; но как сложатся их отношения, когда его сын подрастет?

Я хотела поиграть с ним, но мальчишка, громко топая, пробежал мимо меня к отцу. Все в доме по очереди присматривали за ним: не только родители, но и братья матери, их жены, старшие дети. Должно быть, благодаря этому молодые родители не выглядели шибко утомленными и не засыпали посреди разговора, как бывает порой.

Заглядывали и соседи. Чем глуше деревня, тем тяжелее принимают новое. Эта была не самой глухой, неподалеку от тракта – но своеобразный колорит чувствовался. Местные традиции, взаимовыручка, все стремятся жить дружно. Все про всех знают, врага выбирают общего и бьют всеми.

Лису удалось не стать таким врагом. Вернее всего, в этом была заслуга Каниры и ее родных.

Поздно вечером я засиделась в комнате, где занимались вышиванием. Глядя на умения других девушек, хотелось и самой соответствовать; но пока мне было до них далеко. Отсюда тоже виден был огонек в окне Пёмны. Интересно, она каждую ночь так засиживается или это из-за спора?

Лис снова появился бесшумно. Как же они с Рием любят это! От неожиданности я уколола палец, испачкав кровью полотно.

– Не смотри на меня так, - обронил он. – Нужно провести кое-какие расчёты, а будить домашних не хочу.

Какое-то время мы сидели молча. Он что-то записывал, тихо щелкали счеты. В его компании было неуютно; я подумывала было встать и уйти, когда он вдруг заговорил:

– Став торговцем, я сперва опасался, что не справлюсь. Не все риски в итоге оправдывали себя, и наладить нужные связи оказалось непросто. Рий приглядывал за мной, пока дела не пошли в гору, и я знал, что в случае чего могу на него положиться. Пусть он и плохо разбирался в этом, я ценил его поддержку и взгляд со стороны. Надеялся, что в конце концов и он осядет здесь. До города недалеко, он мог бы работать там, а здесь жить, мог выбрать одну из местных девиц… - Лис покачал головой. – Я действительно ждал, чтобы он остался, но не срослось. Я говорю это, чтобы ты не считала его ненадежным или переменчивым из-за того, что он сменил много работ.

– Я ни о чем таком и не думала.

– Врешь? А впрочем, может, и нет. – Он оглядел меня с головы до ног. – У тебя, поди, ветер в голове.

Он словно прощупывал меня – но я вспомнила вихрь на вершине горы, вспомнила сквозняк в домике в Библиотеке и покладисто кивнула:

– Ветер. Осенний. Так дует, что ни одна мысль не задерживается.

Не глядя на торговца, собрала нитки. Ну его – лучше спать лягу, давно пора, да и завтра рано вставать. Но тут он заговорил снова:

– Рий родился в Лоотрен. Последний рубеж обороны. Город, который восстанавливали из ничего. Он не рассказывал об этом?

– Никак нет, пилен, - отчеканила я, вытянувшись по струнке и щелкнув каблуками. – На редкость неразговорчивый молодой человек!

Он даже смеялся как-то по-лисьи: мягко, с фырканьем.

– И историй никаких не рассказывал? Про города, в которых вы были.

– Рассказывал, - призналась я и вдруг, поколебавшись, все же спросила: - Он всегда был таким?

Лис прищурился.

– Каким?

Я не сразу подобрала слова:

– Серьезным, замкнутым… спонтанным. Расколотым. Я хочу сказать… он столько знает про Лирам, и рассказывает… не так, как если бы не любил или был равнодушен. И тут же отторгает, противопоставляет себя… как будто воюют с целой страной, понимаете?

Марион вальяжно откинулся на спинку расшитого кресла.

– Вот, значит, как, - и, когда я уже уверилась, что отвечать он не собирается, улыбнулся, - Да, всегда был. Он похож на бунтующего подростка, верно?

Его поза стала расслабленной. Лесной зверь, вышедший к костру спящего охотника… Мне вспомнился другой огонь, высокий, разгоравшийся на спине Рия.

Я промолчала.

Лис извлек из кармана тускло блестящий кругляш. Повертел в длинных пальцах.

– Он как мошенническая монета. Сколько не подкидывай – а все время падает одной стороной. И все же… в момент, когда он взмывается в воздух, даже я иной раз могу поверить, будто возможен другой исход. Это в том, что касается отношения к искусству. – Он поднял монету, спрятал в карман и достал на вид точно такую же. Снова подкинул в воздух…

Она упала на ребро и покатилась по полу.

– Но, видишь ли, кое в чем он похож и на эту монету. Словно вообще забыл, что у него есть стороны. Только и знает, что метаться на ребре по кругу.

Монета закатилась в щель меж досок и застряла, остановившись.

– Это возможный исход, - сказал Лис без улыбки. Мне захотелось поаппладировать, но я сдержалась – это могло восприняться насмешкой, да отчасти и было ей. Он вел рассказ очень артистично, очень по-нашему, хотя и близкими Ньюрну образами. Но нельзя было спугнуть его – он мог и собирался рассказать нечто важное.

Я вспомнила, как торопливо Рий уходил с последней работы. Возможно, именно то, что показывал Лис, с ним там и происходило.

– Вы любите говорить загадками, - подтолкнула я.

Снова пауза. Я смотрела на огонек свечи, выжидая – но ответ торговца ничего не прояснил:

– Да, он и в детстве он был довольно отрешенным. Тихим, но резким и категоричным.

– Категоричным? – переспросила я, в последний момент постаравшись скрыть насмешку – но, кажется, не очень успешно. Лис поморщился.

– Не по отношению ко мне. Наоборот – в конечном счете, ко мне он отнесся с куда большим пониманием, чем к некоторым своим соотечественникам… Я говорю о поэтах, певцах, художниках. Ты уже должна была заметить…

– Разве? Он бывал резковат, но… одно время мы путешествовали с поэтом, и под конец они неплохо ладили…

– Правда? – он хлопнул ладонями по коленям. – Значит, дело сдвинулось с мертвой точки. Каков он был, тот поэт? И как давно это случилось?

…Раньше, вдруг поняла я. Все началось не с Льоне – с картины.

– Несколько недель назад. Он был очень своеволен… Его теперь называют Огнедышащим. Вы непременно услышите о нем.

Лис о чем-то задумался. Я продолжила вышивку, больше не порываясь уйти. Кованная ограда дополнялась новыми мотивами, становилась выше и выше, бесконечно высокой. Наконец он снова заговорил:

– Вы, лирамцы, вечно забываете себе голову какой-то далекой чушью, но он превзошел всех, кого я знал. Он мог бы сравняться в силе с аристократами. Принимать блага искусства и отторгать вред, причиняемый им… Вот тогда бы ему точно цены нет было. Но он слишком дорожит этим своим протестом. Не в состоянии решить проблему сам, мало того – отталкивает тех, к кому мог бы обратиться за помощью… А в результате даже не приспособлен к песенному исцелению. Однажды это может подвести его.

Я закусила губу. Мне не нравилось направление его мыслей, хотелось ему возразить, сказать, что опасности нет… только было ли это так на самом деле?

Два поколения назад Язык силы обратил тысячи ньюрнцев, устремившихся в атаку, едва знакомых с культурой Лирама. Повернул монету внутри них другой стороной при том, что большинство из них даже языка нашего не знали. Рий отторгал Язык, одновременно продолжая познавать его. Так, наверное, изучают врага – методично, тщательно, год за годом. Но почему?

Возможно, Лис был прав – с этим надо было что-то делать. Но превосходство в его тоне задевало. Особенность Рия уже выручала нас обоих; в устах торговца же это звучало, словно досадный недостаток. Наверняка Рий временами тоже чувствовал себя чужим и одиноким – в стране людей, привыкших почитать искусство как одну из главных ценностей… Даже более одиноким, чем его друг. Даже в его обществе.

– Конечно… - пробормотала я. – Каков бы ни был человек – всегда найдутся те, кто лучше знает, каким он должен стать, да?

Несколько секунд Лис молчал, а потом снова расхохотался.

– Подумать только, какие речи. Мне всегда казалось, он довольно избирателен в выборе тех, кто окружает его – но не ожидал, что тут ты вздумаешь встать на его сторону, - пробормотал он. - Когда я увидел вас вместе, был рад – подумал, что он повзрослел наконец. Только знаешь… если внезапно напугать человека и сделать вид, будто знаешь о нем что-то эдакое, можно действительно вызнать много интересного.

Все это время он поглядывал на меня искоса, но теперь резко развернулся лицом к лицу, наклонился вперед.

– Я спрашивал у Рия насчет твоей реакции – когда речь зашла об аресте. Ты казалась излишне перепуганной для человека, чья совесть чиста. И слишком быстро отреагировала – словно была готова и ждала подобного. Он сказал, что знает, в чем дело. Что это недоразумение. – Торговец встал. Один широкий шаг – и он возвышался надо мной… Я смотрела на него с ужасом. Когда он наконец заговорил, я поняла, что все это время не дышала. – Я верю ему, а значит, верю тебе. Но не заставляй меня когда-нибудь пожалеть об этом.

Он ушел; скрипнула дверь; заплакал ребенок…

Я очнулась, когда зашипела, прогорая, свеча – но так и осталось сидеть. В какой-то момент снаружи донесся шелест дождя – мелкого и частого. Потом затих. Я открыла окно и высунулась, позволяя себе замерзнуть. Изредка мимо проносились листья. Все они, начавшие расти еще весной, теперь облетали, оставляя деревья голыми и пустыми; и всё, кроме окна Пёмны, сливалось в одно большое чернильное пятно – сады, ограды, дома. Подняв взгляд выше, можно было вычленить из этой тьмы силуэты крон, и еще пышных, и уже почти нагих; такие же черные, сухие и исхудалые, они словно тянулись к небу множеством рук. Быстро проносились мимо рваные облака, и звезды лишь ненадолго появлялись, чтобы скрыться вновь.

За ночь земля высохла – лишь кое-где поблескивали маленькие лужи; ветер гнал рябь по их поверхности, лохматил волосы.

До рассвета оставалось совсем немного. Еще чуть – и начнут вставать деревенские жители, и начнется праздник. Но пока было свежо и тихо – только стрекотали сверчки да соседский кот ловил кого-то в траве. Я шла осторожно, стараясь не нарушить это утреннюю тишь, как вдруг со стороны реки послышался всплеск – словно там резвилась огромная рыба или птица.

Дом родителей Каниры выглядел гораздо старше, все было немного покосившимся, но уютным. Окно Пёмны было открыто, а сама она сидела на подоконнике с вышиванием. Неужели до сих пор не ложилась? Поймав мой взгляд, девушка подхватила рукоделие и скрылась в комнате, задернув занавеску… Ха. Со мной тоже такое случалось. Уверена, сейчас она боится, что утром я расскажу ее родным об этом, и те начнут ее стыдить. Конечно, я не собиралась делать подобного.

Я подошла к оконному проему, чувствуя себя сказочным волком, вознамерившимся выманить козленка из дому.

– Эй… - позвала я шепотом.

Молчание в ответ.

– Эй…

Тишина.

– Знаешь, я с того вечера мне хотелось взглянуть и на другие твои работы. И те, первые, грубыми нитками… Было бы очень жаль уехать, не ознакомившись с ними. Ты всегда изображаешь природу? Я впервые видела такую тонкую вышивку.

Занавеска заколебалась, затем отодвинулась.

– Заходите, если интересно, - Пемна теребила кончик косы, глядя в сторону.

– Правда? Правда?

– Только тише!..

Я легко вспрыгнула на подоконник, подтянулась, сняла сапоги, спустилась на пол – и тяжелые занавески сомкнулись за моей спиной.

В свете догорающей свечи пополам с рассеянным утренним светом я увидела ее комнату, небольшую и сплошь заставленную сундуками. На многих их них хаотично лежали начатые вышивки и просто свернутые ткани – настоящая маленькая мастерская; на других в беспорядке валялась одежда. А вот эскизов к вышивке нигде не было видно – похоже, девушка работала без них, сразу начисто. На неразобранной кровати, прикрывая лапкой нос, свернулась калачиком дымчатая кошка.

Я не знала, чего ждать. Вышивание – кропотливый процесс; но будучи наполненной Языком силы, вышитая работа способна на многое. Например, придать тканой материи прочность качественной стали – получались своего рода доспехи, невесомые, не сковывающие движений, при создании не требующие кузнечных навыков и дорогого сырья. Хороший выбор для любого, делающего ставку на выносливость и скорость. Идеальный выбор для бедняка. Так в одной из легендарных битв в войне, начавшейся после смерти Жнелье Первого, в бою сошлись двое в тканных вышитых доспехах: принц в шелках и бродяга в холщовых одеждах; только эти двое сражались до конца, когда их соратники один за другим падали замертво.

В какой-то момент казалось, что тканные доспехи и вовсе вытеснят кованные, но этого не произошло: вышитая броня так и осталась диковинкой. Она была недолговечна, а по защитным свойствам могла тягаться лишь с обычными стальными доспехами, выкованными без дыхания силы…

Я невольно коснулась горла, вспомнив оставленный гамбезон, просторный и душный одновременно - без каких-либо рисунков, вообще без именной вышивки.

Тем временем Пемна суетилась вокруг; она пыталась скрыть волнение, но удавалось плохо. Должно быть, нечасто ей приходится выслушивать оценки проезжих. Девушка принялась доставать вышивку из сундука, что-то уронила, в воздух поднялось облачко пыли… Я не знала, чем помочь и что куда перекладывать, поэтому просто разглядывала то, на чем останавливался взгляд – а посмотреть было на что!.. Ловчее всего у Пемны выходило вышивать гладью – но бывало, она пробовала и по-другому: крестиком, смешанным стилем и еще каким-то, который я видела впервые и не могла описать. Имелось даже несколько небольших бисерных полотен. И чего только не было среди ее работ: вышитые платки, платья, панно на стену; детские игрушки – я с запозданием сообразила, что видела похожие у ребенка Каниры и Лиса. И насколько тонкая, кропотливая работа…

Панно и вправду оказались сплошь пейзажной тематики. На некоторых – изображения здешних мест, на других – незнакомых, чудных. На нескольких из них на переднем плане была вышита летучая паучника с пристроившимся на ней пауком...

– Потрясающе, - признала я, рассматривая одну из таких работ. Паутинка была тонкой, и все же заметной; вся она состояла из полутонов.

Старые работы были проще: традиционные деревенские узоры, не столь изящные цветовые переходы и да – грубые нити. Было видно, что когда-то она подражала Канире. Пёмна решила прокомментировать это:

– Когда я была маленькой, во многом ориентировалась на сестру. Казалось, она все делает лучше – и ей так легко все давалось… Она успокаивала меня, показывая свои старые работы. Я так хотела догнать ее, а для нее это было вовсе неважно…

– Разве не здорово? Она любит тебя не за достижения. И будет любить, даже если однажды ты споткнешься.

Пёмна закусила губу. Простые истины – должно быть, она часто слышала их, и ощущала себя непонятой. Я попробовала зайти с другой стороны.

– Тебе немного тесно, да? Хочется сделать что-то особенное и быть оценённой – но всем достаточно того, что ты есть. Для них нет большой разницы, чем ты занимаешься: вышиваешь или подметаешь двор. Иногда тебе немного одиноко, потому что не с кем разделить то, что ощущается значимым. Так ведь?

Девушка глянула на меня внимательно, по-новому, покраснела и отвернулась:

– Извините, - и вдруг ее словно прорвало. – Наверное, со стороны я кажусь такой капризной… Обо мне заботятся, порой освобождают от повседневных дел – а я боюсь упустить что-то. Вспоминаю, как пела Канира, когда я была маленькой... Ее голос был такой глубокий, сильный. Но однажды она сильно простыла, и он так и не восстановился с тех пор. Иногда я пытаюсь вышить его таким, каким запомнила – но ей самой будто все равно. Она так легко забыла об этом. Говорит, что это ребячество... Я бы не смогла так. Не хочу оставлять это, не хочу растерять среди будних дней. Мне хотелось бы, чтобы больше людей видело мои работы. Иногда я все же думаю, должна ли я стать такой, как она? И могла ли она быть другим человеком, если бы не та болезнь?

– Из-за этого – вряд ли.

Девушка промолчала, но в ее молчании мне почудилось сомнение.

Она рукодельничала, пока все спали, и спала, пока все работали. В этом было что-то трогательное с одной стороны, а с другой…

– Не отстраняйся от них, - попросила я. – От своей семьи. Мне кажется, они были бы рады, если бы ты больше времени проводила с ними. Они любят тебя…

Пемна на миг подняла глаза – и мне подумалось: вот сейчас она одернет меня. Зря я лезу не в свое дело; эти слова были нужны не ей – мне.

Но девушка только кивнула:

– Я постараюсь… Я тоже их люблю.

Наверное, мне все же не следовало этого говорить. Ее ответ мог быть простой вежливостью для чужого человека... Мне стало неловко, и я продолжила разглядывать полотна. Многие из них оказались похожи друг на друга. Один вид из окна повторялся четырежды – летний день, весеннее утро, зимнее утро и зимний вечер. Они явно выполнялись с промежутком в несколько лет, отличались ростом деревьев, а на последних двух вместо старой вишни виднелся заснеженный пень; и каждая последующая была сделана все более мастерски.

На миг мне почудилось, что по ее вышивкам я могу понять ее, как если бы она рассказывала о себе много дней. Отличить работы, вышитые, когда ее братья женились и в семье появились новые люди, и другие, совпавшие по времени с появлением Лиса – по волнению, подобному водной ряби; по настроению, по появлению новых мотивов; по далеким местам и паутинке.

Творчество подпитывается опытом и сильными впечатлениями. Ей не хватало их. Изо дня в день – одни и те же места, лица, занятия. Она жила жизнь простой деревенской девушки, сучила пряжу, мыла полы, ходила за скотом и стирала одежду в реке. Праздничные песни и пляски повторялись из года в год. Ни одного театра поблизости, ни одной галереи, а единственная библиотека – с детскими учебниками. Атмосфера размеренности, трудолюбия, некого постоянства – но вместе с тем и застоя – сопровождала ее всю жизнь. Но Пёмна не сдавалась, чутко отслеживала тончайшие нюансы, малейшие изменения в мире вокруг, и ее работы становились сложнее и многограннее. Она боролась за себя, боролась за свой дар. Если удастся устроиться в городе, обязательно позову ее в гости…

Наконец я заметила самую свежую, неоконченную работу – как и договаривались с Таромом, грубыми нитками; и ахнула. Чем однороднее рисунок, тем сложнее сделать его выразительным; здесь же были только облака – густые, кучевые, и больше ничего – ни линии горизонта, ни солнца, ни единой птицы. Тяжелые, плотные - их хотелось касаться, хотелось бездумно провалиться в них, укутаться в них, уснуть – столько завораживающей мягкости обещал их вид, столько манящей неги… Я тряхнула головой.

– Таром вечно раззадоривает меня, - призналась Пёмна за моим плечом, и в ее голосе внезапно послышалась благодарность. – Наша маленькая традиция. Он чувствует, когда мне нужен толчок. Когда вышивка будет готова, он похвалит, а потом попросит подарить.

– Он уж точно не будет разочарован! – искренне заверила я. Она явственно смутилась и перевела тему:

– А у вас необычная манера вышивки. Короткие, точные стежки…

Я помотала головой, наклонилсь, глядя на девушку как бы снизу вверх:

– Да уж – да только на оборотной стороне все перепутано.

– Это дело привыч…

Где-то там, снаружи, запел петух, прервав ее; его песнь подхватил второй. Пемна встрепенулась.

– Мне пора, - я вскочила на подоконник, не дожидаясь, когда она начнет меня выпроваживать, подхватила сапоги, и в следующую минуту была снаружи. Там оказалось так светло: вставало солнце.

Я рассчитывала, что еще успею проскользнуть в дом никем незамеченной – но возле него стоял Рий и смотрел в небо. Все вокруг было рыжим по-осеннему, и только его волосы и куртка выделялись густой чернотой – цветом, от которого отказалось большинство художников. С него капала вода, а в руках была мокрая сменная одежда – должно быть, он пришел со стороны реки; и когда, направляясь к Пёмне, я слышала плеск – это он купался с утра. Тень от колодезного журавля – строгие, четкие линии, - вытянувшись, падала на его лицо.

Оказавшись здесь, мы с ним ни разу не оставались вдвоем; ночевать нас расселили в разных концах дома.

Он поймал мой взгляд, замешкался, как если бы хотел сказать что-то – но я уже проскользнула мимо.

Глава 14. Оборотная сторона монеты

В доме началась суета. Из-за стенки слышались шорохи, разговоры; я успела только расстелить постель и скомкать одеяло, прежде чем ко мне ворвалась нарядная, с блестящими глазами Канира. Всех детей – кроме сынишки Тагора, уже достаточно подросшего – оставили с дедом и бабкой, и она намеревалась сегодня повеселиться как следует; ей хотелось распространить это счастье на всех – например, подобрать мне нарядное платье. У нее был прекрасный глазомер: наряд пришелся впору. Юбка опустилась до щиколоток; вышитые узоры легли на грудь, опоясали, заколыхались на подоле.

Я впервые увидела родителей Каниры; Лис беззаботно скалился, говоря с ними, и казался расслабленнее, как обычно. На меня он не смотрел, и все же я почувствовала облегчение, когда мы отправились к храму, чтобы послушать церковные песнопения, а он остался со стариками.

Маленькое, обшарпанное здание не вмещало всех, наша компания оказалась снаружи. Рий, ссутулившись, смотрел в одну точку и время от времени теребил рукав; остальные были в приподнятом настроении. Канира с Тагором тихонько подпевали; ее голос ничем не выделялся среди прочих.

Среди талантливых певцов и художников немалая часть отбывает церковную повинность; однако этого оказывается недостаточно, чтобы на каждый деревенский приход был свой иконописец и хотя бы один талантливый певец. Пели о покаянии, прощении, утешении – как и положено в подобные праздники.

Потом народ потянулся на Главную улицу.

– Дядька! – Пемна подалась вперед, к невысокому мужчине с бакенбардами по моде прошлых лет; тот распахнул ей объятья. Ко многим приезжали родственники, были и просто гости из соседних деревень, становилось многолюдно; кто-то знакомился, а те, кто уже был знаком, шумно приветствовали друг друга. Пахло выпечкой, рыбой, квасом. Все вокруг было украшено лентами и цветами.

Небо заволокло тучами в считанные минуты; резко стемнело, и хлынул дождь. Не такой, как ночью – настоящий ливень! Я вымокла вмиг. Те, кто жил неподалеку, скрылись за заборами; многие набились к ним, остальные кинулись врассыпную; несколько человек направились в сторону поля. Парни и девушки в нарядной одежде, смеясь и толкаясь, проносились мимо, прикрываясь корзинами с лакомством; те, кто постарше, напротив, стремились корзины укрыть. С волосами, облепившими головы, все выглядели непривычно и смешно – особенно вечно растрепанные Таром и Рий… Все это я замечала уже на бегу. Мимо с хохотом, поднимая брызги, пронесся сын Тагора. Заметив, что жена Тарома с трудом управляется с тяжелым, намокшим подолом, он попытался помочь ей нести его. Забавный малый. В этом году он должен пойти в школу – изучать письмо, счет, рисунок, пение.

Дождь и не думал останавливаться, а тут еще и день выдался прохладный. Разойдясь по комнатам, мы переоделись в сухое, вынужденно сменив заготовленные наряды на не столь нарядные, зато сухие. Чтобы как-то восполнить, добавили расшитых платков, бус, делились друг с другом. Женщины разахались, заметив продолговатый синяк на моем бедре – от ношения Айсберга; потом разговор плавно перешел на отпрысков – чей чаще падает и сильнее ранится при этом.

Напоследок растерев детей полотенцами, чтобы не простудились, мы сгрудились в растопленной кухне. Жена Тагора подкинула дров; все болтали, смеялись; Таром достал откуда-то початую бутылку, и мужчины сгрудились вокруг него; все вспоминали праздник пять лет назад, тогда тоже налетела буря... Замерзшая Пемна куталась в шаль; казалось, она вот-вот задремлет. В приоткрытую дверь было видно, как дождь треплет венчики поздних цветов. В какой-то момент и меня сморил сон. Казалось, я всего-то на миг прикрыла глаза – и уже в следующий меня принялись трясти за плечо: распогодилось и пора было идти.

У жены Тарома оказался беспокойный характер – она все боялась, что мы опоздаем на праздник; беспокойство передалось детям. Все вместе мы вернулись на главную улицу – но, как оказалось, там было лишь преддверие праздника.

– Мы будем петь и плясать до утра, - поделилась Канира, подхватив меня под локоть. – Ах, чувствую себя снова девчонкой!..

Дорога вела на поле, где уже был убран урожай. Я ожидала увидеть одну грязь – но, как оказалось, часть территории успели огородить покатым тентом; там было почти сухо.

На этом месте проводились соревнования: кто больше выпьет, кто лучше спляшет – сперва без изысков, потом с яблоком и кувшином на голове. Кто лучше выдрессировал пса и коня; кто дальше и метче стреляет. В какой-то момент и мне захотелось присоединиться – но мысль о том, что любой из зрителей мог загадать что-то относительно победителя, как прежде Канира, останавливала. Таром удивил, сперва заняв четвертое место в конкурсе выпивох, а затем сразу второе – среди плясунов. Потом несколько девушек пели красивыми чистыми голосами, и Канира слушала их, не пытаясь присоединиться, и мягкая улыбка расцветала на ее губах; я искала сожаление во взгляде и не находила. Неужели ей действительно все равно?.. Рыбаки и рыбачки запели о рыбине, избежавшей сетей, где запутались ее сородичи, но попавшейся на удочку одинокого рыбака: «Рыбка, рыбка, в чем твоя ошибка? Рыбка, рыбка, в чем твоя вина?». Потом начался рукопашный турнир на звание лучшего бойца; Лис играючи расшвыривал других, Тагор тоже; во время сражения он преобразился, от неловкой поспешности не осталось и следа. Тагор выигрывал мощью, выносливостью и силой; Лис – изворотливостью и какой-то звериной ловкостью. Когда они наконец встретились лицом к лицу, все вокруг рукоплескали; и в этот раз, как и прежде, Лис одержал победу. Однако и у Тагора было заметно умение; и вокруг говорили, что в этот раз он продержался намного дольше, чем в прошлый. Должно быть, приезжий торговец в свободное время учил его.

Победителей бурно приветствовали. Лис занял свое место среди зрителей, на ходу перебрасываясь с кем-то шутками. И когда деревню укрыли сумерки и девушки собрались в хоровод, Рий, все это время державшийся поблизости, пошел прочь.

Сперва я не придала этому значения – может, по ветру захотелось. Но время шло, а его все не было… В толпе празднично одетых людей и сама наряженная им под стать, я вдруг почувствовала себя лишней, вражеским лазутчиком.

Они трудились на этом поле, они устали, они поголовно знали друг друга. Это был их день, день отдыха и беспечной радости; чувства участников праздника были схожи, и так легко было разделить их друг с другом.

…Оглядывая опустевшие улицы, я думала: может, он хочет побыть один. Может, я только помешаю ему. До меня доносился хор девичьих голосов – то громче, то тише. Теперь они затянули «Глупую птицу».

Он обнаружился в глубине сада, на нижней ветке раскидистой, будто из сказки, яблони. На земле уже белели два огрызка. Здесь все заросло; за юбку путались травинки.

– Неплохо ты тут устроился, - признала я. Он привстал, сорвал налитый плод и протянул мне:

– Держи.

– Спасибо, - я залезла на соседнюю ветку. Рий подал мне руку и подтянул – лезть было легко, но приходилось следить, как бы не оставить затяжек на наряде. Сад был слишком большим, чтобы убирать его целиком, и эта часть заросла. Много сорной травы, и какие-то шипастые кусты норовили уцепиться за одежду, пока я шла сюда. – Должна признать, в платье довольно неудобно.

– Тогда сними его. Я никому не расскажу.

Голос его прозвучал легко и мягко, а лицо было сокрыто тенью.

– Вот еще, - пробормотала я после паузы. Нужные слова, такие простые, вспомнились позже, чем следовало бы. Я не растерялась бы так, услышав подобное предложение от кого-то другого.

Он отвернулся.

– Извини, если… отвлек тебя от праздника.

– Да я просто мимо шла. Мешаю?

– Ни в коем разе.

В сумраке терялись очертания других домов, и большинство из них казались пустыми; голоса остались позади. Мы были здесь вдвоем. Казалось бы, все это время Рий находился неподалеку, но теперь я вдруг поняла, что соскучилась по нему.

– Тебя что-то тревожит?

Уже задав вопрос, я внутренне похолодела. До сих пор он вел себя, как ни в чем не бывало – словно не было того их с Лисом разговора обо мне… но что, если на самом деле сейчас он думал именно об этом?

– Да ничего такого.

– И все же?

Рий пожал плечами.

– Не по мне это все. Деревенские драки… К чему? С кем тут драться? Друг с другом? А для того, чтобы просто сбросить пар, много умения не надо. – Он перевёл дух.

– Ну, ты прав.

Он бросил на меня быстрый взгляд и улыбнулся.

– На это можно возразить, что умение постоять за себя в случае реальной угрозы лишним не будет. – Сказано это было совсем другим, спокойным тоном. – Да даже в простой кабацкой драке репутация придётся кстати.

Я наклонила голову, чтобы скрыть ответную улыбку. На самом деле, это не было смешно.

– Лис и раньше был таким?

– Каким?

«Задирой». Я неопределенно пожала плечами. На месте Рия я бы только радовалась, прекратив общение с кем-то вроде него, но…

Но вслух я сказала другое.

– Скучаешь по старым денькам?

Он ответил не сразу.

– Да. Да, - повторил с вызовом и каким-то наслаждением, словно сбрасывая это с себя. - Мы с Лисом долго не могли поладить. Мыслили по-разному, слово за слово – и доходило до драки. Он был старше и сильнее меня, но я не собирался так просто сдаваться. Мои деды сражались за Лирам, его дед по материнской линии погиб в этой войне – это тоже подстегивало… За каждым из нас стоял кусочек истории – а по сути, мы были просто мальчишками, и каждый был мелкой разменной монетой.

К тому моменту, как с нами поселился Лис, я уже учился у Хенсона какое-то время и поначалу показывал немного лучшие результаты. Учитель ставил нас друг против друга в учебных поединках – наверное, не хотел оскорбить мелких аристократов соперничеством с кем-то из нас. Вскоре Лис стремительно нагнал и начал превосходить меня; приходилось прилагать все силы, чтобы не оказаться позади. Потом, - он улыбнулся, - вдруг оказалось, что мы оба достигли хороших результатов в науке ближнего боя.

В отличие от Хенсона, Лис редко садился за игральный стол, зато мухлевал мастерски. Однажды его здорово избили за это. На годовщину смерти родителей он купил бутылку хорошего ньюрнского вина. Предложил мне выпить с ним, сразу стакан залпом; я-то был уверен, что это разбавленная бодяга с соседней улицы, – никогда прежде не пил ничего крепче.

Я думал, что после завершения учебы мы и работатьбудем неподалеку. Что будем собираться по выходным… Не ожидал, что его намерение стать торговцем всерьез. А у него оказался талант – он чувствовал в торговле Лирама возможности, которые не были видны изнутри. Иногда его начинали преследовать неудачи; в такие дни он предлагал мне бросить все и вместе махнуть в Ньюрн. Я еще помню, как он начал собирать свою коллекцию монет… – Рий тряхнул головой. – По правде говоря, чувствую себя немного не к месту здесь. Теперь, чтобы просто увидеться с Лисом, я должен иметь дело со всей его семьей заодно… Вдобавок у нас все меньше общего. Кажется, теперь он ближе с шуринами, чем со мной. Наши совместные авантюры едва ли повторятся; иногда мне кажется, что он стал надменнее, и… в то же время я понимаю, что, говоря по совести, мне следовало бы радоваться за него, а не упрекать в чем-то. Прости. – Он снова тряхнул головой. – Должно быть, тебе не слишком интересно выслушивать… Это так глупо со стороны.

Я пододвинулась к нему. Рий редко делился чем-то личным; похоже, даже это откровение далось ему нелегко. В начале рассказа он говорил скованно, понемногу это прошло; но теперь, закончив, он показался вдруг очень уязвимым.

– Вовсе нет. Это ты прости – понятия не имею, что сказать… Не грусти, - я протянула руку и неловко потрепала его по волосам, надеясь, что хотя бы сам факт чужого участия подбодрит его.

Он оставался неподвижен, но, когда я решила убрать руку, наклонил голову мне навстречу.

– Еще.

Теперь он сам с нажимом терся головой о мою ладонь. Мои пальцы все сильнее запутывались в его волосах… Наконец он выпрямился. В глазах блеснула благодарность:

– Спасибо. Мне действительно стало лучше.

Я хихикнула; сердце бешено колотилось в груди. Этот его переход от безучастности к жадности был так внезапен… Пальцы привычно потянулись расстегнуть воротник рубашки, но споткнулись о горловину платья.

– Поднимемся выше? – предложил Рий. – Тогда мы сможем наблюдать за праздником, но никто не увидит нас.

– Давай.

Взбираясь, он задел бедром мое. Пока я думала о том, случайность ли это, он уже скрылся среди кроны. Ветка, вторая, третья, четвертая – а потом дерево кончилось; дальше был только воздух и небо. Силуэт Рия был укутан тенями, и под нами были только тени – но впереди и внизу за домами все было иначе; выстроившись цепочкой, люди шли к реке, освещая путь факелами.

Выбрав ветку покрепче, я устроилась напротив Рия. Отсюда звезды казались чуточку ближе. Внизу жители деревни погрузили листья на плот из тонких веток, оттолкнули от берега и только потом подстрелили из самодельного лука стрелой, обмотанной горящей тряпкой. Река волновалась после дождя, плот плясал рвано и беспокойно, и казалось, он вот-вот перевернется – это значило бы, что сожаления останутся с жителями еще на год… Но вот пламя взвилось вверх, поглотив рыжие лисьи листья, огонь отразился в реке – и спустя минуту все было кончено. До нас донесся запах гари – но вскоре унесло и его. Я подставила ветру лицо, и все мысли – о прошлом ли, будущем – разлетелись в разные стороны.

Потом со стороны дома донеслись шаги; я напрягла зрение и разглядела Тагора с сынишкой на плечах, Тарома и женщин… На миг показалось, будто они идут в нашу сторону – и я замерла, боясь пошевелиться. Это было похоже на детские игры в прятки; я отчаянно не хотела, чтобы нас обнаружили… Потом хлопнула входная дверь, и голоса скрылись за ней.

…Рий коснулся моей руки кончиками пальцев.

– Спасибо. Я действительно очень рад, что ты пришла.

– Я тоже… рада. Как твоя спина, кстати?

– Подживает.

Его пальцы чуть примяли подушечки моих – но тепло от прикосновения не осело на коже, а пошло дальше, вглубь. Потом его пальцы прижали мои; потом проникли меж них, тесно переплелись. Легкое смещение ладони – и кисти наших рук оказались совмещены вплотную.

На миг у меня закружилась голова; дыхание перехватило. Такие прикосновения нельзя было назвать непристойными – но, но!..

Он сместился ближе ко мне, но это был предел. Мы оба сидели в единственно устойчивых положениях – прочие ветки вокруг были тонкими и не могли выдержать человеческий вес, и даже опереться о них было невозможно. Еще пол-ладони навстречу – и оба потеряли бы равновесие и полетели вниз, сдирая кожу о ветви… Я закусила губу. Льоне говорил, будто мы похожи на двух колючих зверьков; а Лис говорил...

– Спускаемся? – голос мой прозвучал жалко. Глаза защипало, спазм сдавил горло.

– Да, конечно.

Рий первым ступил на ветку ниже. Теперь он был совсем близко, и его лицо находилось на уровне моей груди. От него немного пахло хмелем – только теперь он был достаточно близко, чтобы я почувствовала это.

Ну же, иди.

Но он поднял голову и заглянул мне в лицо.

– Ты плачешь?

– Вот еще.

Я соскользнула вниз, увернувшись от его рук. Ветка, вторая, третья.

– Постой!..

В дверях я натолкнулась на Каниру. Попыталась прошмыгнуть мимо, но она стояла прямо посреди прохода.

– Не торопись так, - обратилась она ко мне. – Посидишь со мной?

Возможно, это была не столь уж плохая идея – да и невежливо отказывать хозяйке. Я была в состоянии слушать, но не говорить – но, быть может, ее устроит и это.

– Угу.

Только теперь она заметила, что мы не одни.

– О, Рий? Позволь нам поболтать немного. У вас-то будет еще полно времени вдвоем.

Весь день энергия била из нее ключом; теперь, какая-то выцветшая, с волосами, прилипшими ко лбу, она казалась усталой и рассеянной. От Каниры пахло смородиновым вином.

Я старалась не поворачивать к ней лицо, но она все же заметила:

– Что случилось? Ты плакала?

У меня уже была наготове хорошая ложь:

– Дым попал в глаза.

Канира покачала головой:

– Я сделаю тебе успокаивающий отвар. Нужно будет смочить тряпицу и положить на веки…

Она завела меня в ту же комнату, где прошлой ночью я говорила с ее мужем, и принялась копаться в сундуках. Я прислушалась – похоже, дом спал; и немудрено – день выдался таким насыщенным… Разом навалилась усталость: тело вспомнило, что вчерашняя ночь прошла без сна. Я опустилась на лавку и привалилась к стене.

– Да само пройдет, - мне стало неловко; ее забота в ответ на мое вранье была искренней. Но Канира осталась непреклонна:

– Следует заботиться о своем здоровье. Я так голос посадила – по небрежности. А ведь когда-то неплохо пела, между прочим.

– Мне жаль.

– Да не стоит. Мне не о чем жалеть по большому счету, зато есть, о чем вспомнить, - она вздохнула. – Было поветрие – не чумы, к счастью, но и в этой хвори приятного было мало. Ромка заболел первым; он вообще часто болел, из-за этого у него было мало друзей. Тогда он казался разумным не по годам и очень грустным; это потом, окрепнув, стал беспечен и принялся наверстывать упущенное. А тогда от него заразился Гор, потом мать… Они метались в бреду, отец не отходил от них, а я была с Пемной – та была еще совсем маленькой; но потом заболела и я… Жаль, ты уезжаешь завтра. Мы ведь так и не поболтали толком: все дела, дела… - она махнула рукой. – Да. Редко вижу новые лица. Столько приготовлений было к этому дню – и вот, гляди-ка, - он кончился.

Наконец я сообразила, почему она позвала меня, почему не идет спать и отчего болтает без умолку: в доме было непривычно тихо.

– Вы скучаете по сыну, да?

Канира нервно смахнула волосы с лица.

– Так заметно? Непривычно засыпать, когда его кровать пуста. Дети такие беспокойные. Каждую ночь я пела ему колыбельные, иногда брала к себе. Нет бы радоваться возможности отдохнуть в кои-то веки, а я…

– Уже утром вы сможете снова обнять его.

– Да, ты права... Должно быть, я кажусь той еще трусихой.

– Что вы! Мало кто решился бы выйти замуж за незнакомца, да к тому же родом из Ньюрна, - ляпнула я, надеясь подбодрить ее, но вышло иначе. Канира с нажимом провела рукой по лицу:

– Незнакомца, говоришь… Но я ничем не рисковала. Это не я переходила в его дом, а он пришел ко мне, зная, что все вокруг будут на моей стороне и, случись что не так – они на него ополчатся. А он так старался всем понравиться, – ее голос дрогнул. – Не заискивал – но всячески показывал, что на него можно положиться. Его помощью и сейчас злоупотребляют, но уже реже, - а тогда и подавно. Он взял меня в жены и получил целую семью впридачу, и не только семью – всю деревню. Пусть он этого и хотел – но как же сложно! А еще… - она помедлила, - вот что, раз уж ты уезжаешь завтра… То, что ты услышишь сейчас… считай это просто сказкой, хорошо? Мне стоит научиться рассказывать сказки, если я хочу быть хорошей матерью.

Беседа приняла чудной оборот. Я переменила позу, выказывая готовность слушать. Канира села напротив, расправила складки на юбке и принялась за размеренный рассказ:

– Жила-была девочка, и было у нее два старших брата. После рождения младшей сестры ей не хватало внимания; она вдруг в одночасье перестала быть самой маленькой, стала ответственной за кого-то… Как-то раз родители взяли ее в город на ярмарку и там, среди гниющих досок и какого-то тряпья, она обнаружила умирающего лисенка. Его едва не задрали дикие псы, малыш был изранен и его лихорадило; но, когда она забирала его, он приоткрыл глаза и укусил ее.

Она все же выходила его. Поджарый звереныш с худой мордой и лапами – она была так им очарована. Как раз дома сдохла кошка и нужно было завести новую; Тагор уже взял у соседей кошечку, Дымку, - забывшись, женщина назвала брата по имени, и в пылу рассказа даже не заметила этого. – Но в тот же год расплодилось много крыс, и девочка настаивала, что с лисенком будет сподручнее. Это был каприз, но в те дни ей так хотелось, чтобы хоть что-то было по-ее!.. Девочка назвала его Рыжиком. Старший брат говорил, что лисенок будет задирать домашних птиц; родители были согласны с ним. Они отнесли зверька в лес и попытались прогнать, но он уже признал в девочке хозяйку и только жался к ее ногам, глядя блестящими глазками. Она взяла его на руки, и они вместе вернулись домой. А когда он окреп, то взялся не только носить крыс, но и охранять кур и уток от лесного зверья, словно стремясь опровергнуть то, что про него говорили прежде; однажды девочка видела, как он по-кошачьи шипел на более крупного, матерого лиса. И только когда к нему привыкли и полюбили, взялся воровать со стола уже приготовленное. Все смеялись, но признавали, что он заслужил… Он был очень умным, ее зверь. Через раз выполнял команды, которые девочка давала ему – а в другие разы ей казалось, будто он над ней смеется. Ее младшая сестренка была совсем крохой и любила подкраиваться, когда он спал, и дергать за хвост. С Дымкой они тоже не ладили поначалу и соперничали за внимание; она шипела на него, а он как будто вовсе ее не замечал. Зато потом девочка видела, как он делился с ней куриной ножкой, а она вылизывала ему больной бок… - Канира вдруг всхлипнула; я кинулась к ней, но она жестом остановила меня, налила себе из кувшина холодной воды, выпила и продолжила. – А за год до того на далеком континенте, в полуразрушенной стране мальчик-сирота присматривался к кораблю – назавтра тот должен был последовать в чудесную страну из дедушкиных рассказов. К тому моменту ему удалось украсть лишь одну лисью монету – слишком мало, чтобы купить место на нем, и достаточно, чтобы повысить свои шансы проскользнуть незамеченным. Мальчик подбросил монету; если бы она упала лицевой стороной вверх, он не стал бы так рисковать и купил бы на нее еды – но она упала оборотной.

Спустя два поколения после зверской войны он приплыл на Лирам не как захватчик – как больной щенок к человеческому порогу. Первым делом он попытался найти песенных лекарей, способных вернуть ему человеческий облик – и нашел, - но они не пожелали помочь ему. Он был близок к отчаянью; потом наступили холода, и его едва не задрали бродячие собаки; и тогда девочка подобрала его…

В одну из ночей, слушая, как в соседней комнате мать поет сестре колыбельную, девочка снова почувствовала себя одинокой и всеми брошенной; и тогда она запела для себя самой. И Рыжик… Рыжик, которого она брала спать с собой… Ты уже догадалась, да? Догадалась ведь?

Я кивнула. Даже после всех злоключений в пути трудно было поверить, что подобная история могло приключиться со знакомыми мне людьми, и все же…

– Лисенок превратился в человеческого подростка, да?

– Да, - голос Каниры был тих и задумчив. – Девочка смотрела на него во все глаза. Той ночью первый и единственный раз голос ее совершил чудо; может, ради этого он и был ей даден. Она поймет это позже, вспоминая ту ночь снова и снова; а тогда…

Тогда она просто-напросто испугалась. Что произошло? Кто он? Что будет, если отец или братья обнаружат его в ее постели? А если соседи увидят, как он выбирается из ее дома? Его изобьют до полусмерти – а ее доброе имя будет попрано, и никто не возьмет замуж… Попыталась заговорить с ним – он отвечал ломающимся голосом на незнакомом языке; досадуя на себя, заговорил снова, лишь изредка вставляя знакомые ей слова… Он сам казался испуганным и все еще походил на дикого зверька; она не придумала ничего лучше, как отдать ему одно из своих платьев и знаками показать, что он должен уйти. Он несколько раз оборачивался; и взгляд его был точь-в-точь как в тот раз, когда его прогоняли в лес. И когда он ушел, девочка почувствовала себя предательницей. Она проплакала всю ночь, уверенная, что больше никогда не увидит его.

Она не сразу разгадала, что произошло. Сперва думала – может, она любых зверей может превращать в людей? Потом разобралась; но ее голос ослаб, и она больше не могла брать высокие ноты. Казалось бы, эта история осталась в прошлом…

Но спустя много лет, на праздник он приехал. Как увидела его – обомлела, сердце в пятки ушло. Хоть и вырос, а внешность приметная – она его сразу признала… А он знай себе скользил взглядом мимо да кружил неподалеку, вроде как по делам. Показывал себя. Обсуждал что-то со своим молчаливым другом. И когда она сама заговорила с ним, спросил, научилась ли я готовить пирог с зайчатиной… Он ставил себя по-другому в этот раз. Трудно было узнать в нем ручного зверька. Уже сговорились о свадьбе; и только тогда он дал понять, что обо всем помнит. Вернул мне платье, в котором уходил тогда… Потом мы долго говорили об этом, - Канира улыбнулась. – Знаешь, его волосы не всегда были рыжими – при превращениях во внешности всегда остается что-то животное.

Я не рассказывала об этой истории никому. Боялась злых языков. Люди начали бы думать, будто мы переспали еще тогда, подростками, и что теперь я вышла за Мариона, чтобы скрыть позор. А к нему стали бы относиться свысока… Может, это и напрасные страхи – но до сих пор ни родня, ни мои подруги – никто не знал. А теперь понимаю, иной раз поделишься с кем-то, и все начинает выглядеть проще. Давно хотела кому-нибудь открыться. Может, и зря столько лет держу в себе. Ты ведь никому не расскажешь?

– Никому, - серьезно подтвердила я. Канире, должно быть, и без того приходилось выслушивать в свой адрес много нелестного из-за того, что предпочла ньюрнца деревенским парням. Я не была уверена, что ее страхи были столь уж беспочвенны.

– Хотя Рий, наверное, знает – они с Лисом столько лет знакомы, и он сопровождал его… И что за образ жизни вы ведете, раз оба носите оружие? Расскажи, как вы познакомились?

– Ну, нам нравилась одна и та же картина, а потом он ушел с работы и позвал меня с собой…

…Может, и мне стоило открыться ей. После ее рассказа я чувствовала себя обязанной. Но мой вызвал бы новые вопросы – и я не была уверена, где проходит грань допустимого. Мы знакомы совсем недолго – и она недостаточно пьяна, чтобы наутро обо всем забыть. Скрытные люди зачастую и за окружающими склонны оставлять право на недоговоренность – и насколько же с ними бывает проще!..

И сама картина. С ней должна быть связана непростая тайна, если из-за нее Рий поторопился уволиться и уйти из города. Если бы Канира начала расспрашивать про ее сюжет, мне пришлось бы выдумывать на ходу – и выдумка должна была быть достаточно обтекаемой, чтобы не вызвать недоверия. Наверное, я сказала бы про пиратский корабль у бескрайнего моря и возле борта – мужчину с попугаем на плече – но лгать не пришлось: ей сейчас хотелось выговориться намного больше, чем выслушивать других.

Меня снова начало клонить ко сну, но Канира продолжала рассказывать. Порой, сравнивая себя с Пёмной, она чувствовала себя слишком приземленной. Ей и петь-то не то, чтобы было интересно. Она никогда не была столь увлечена чем-то; ей нравятся наряды и украшения, прясть и печь пироги. Мариону нравится все это в ней. И когда он в первый раз уезжал в город по торговым делам и спросил, что привезти, она ответила: «Шелковых ниток для Пёмны». «Значит, подарок для тебя я могу выбрать по своему усмотрению?» - спросил он. Она призналась, что хочет колечко, как у жены старосты, а потом…

Я поймала себя на том, что почти не слушаю. Ее слова, и выслушанные истории, новые знакомства и все, что произошло за эти два дня, сплелись в огромный клубок. В голове царила такая сумятица; хотелось тишины и покоя. Ставка на семью не всегда оправдывает себя, но и на талант – тоже… А как было бы здорово уметь мухлевать по жизни, как Лис в играх. А может, он как раз для этого и разделил «капитал» – чтобы хоть в чем-то, да повезло. Можно было бы подгадать более удачную партию – дочку какого-нибудь торговца, не имеющего сыновей… Если бы в моей постели внезапно появился голый подросток, мнения семьи и соседей я опасалась бы в последнюю очередь. А праздник все же удался на славу. И яблоки были вкуснющими.

Если Канира расскажет эту сказку детям или внукам. Если ее сказку примут и продолжат пересказывать из уст в уста, пройдет сотня лет – и на пути героев к финалу встанет множество испытаний. И безродный торговец из ненавистной страны, осевший в ее деревне, может, превратится в прекрасного принца, который увезет ее в страну волшебную.

В какой-то момент я задремала. Снов не было, но встала я наутро с тяжелой головой. Кто-то перенес меня в кровать; я совершенно не помнила этого.

Прощание затянулось до вечера. Наконец, я последний раз заглянула к хрюшкам; попрощалась с Канирой, Лисом, Пёмной… Пёмна. Впервые за время пути я ощутила горечь оттого, что покидаю кого-то. Может, мне только показалось – а может, мы правда могли бы стать подругами. Но она едва ли уедет отсюда, а я… вернусь ли я сюда когда-нибудь? И было бы странно писать письмо именно ей, в обход Лиса и Каниры. Да и о чем?..

Тяжелые, плотные облака сомкнулись над головой. Умом я понимала, что это заходящее солнце окрасило их – но впечатление было зловещим; казалось, там, в вышине, разламывается серо-голубая краска, и под ней… что-то темное, страшное. Что-то, что нельзя видеть целиком. От чего хотелось бы бежать без оглядки.

Поле и закат. Мы снова были как на ладони. Вернулось чувство опасности, как тогда, когда мы защищали Льоне; но теперь оно было невнятнее и сильнее. Тучи плыли так низко, казалось, небо и земля сейчас схлопнутся, будто створки огромных ворот.

– Ты расскажешь, почему плакала вчера?

– Ага, - беспечно отозвалась я. – Давай залезем вон на тот холм? Оттуда должен открываться прекрасный вид.

И нас не смогут подслушать.

Я сняла обувь, и трава щекотала босые ступни.

Вышивку в виде резной ограды я оставила у Каниры – женщины, которая не придает значения таким вещам. На миг захотелось вернуться и забрать ее – на память… что за глупая тяга, в самом деле. Что я пытаюсь сохранить? От чего избавиться?

Рий приноравливался к моим медленным шагам. Той ночью точно так же я шла к нему – только я еще не знала, что иду к нему… Айсберг покачивался на поясе в такт шагам. Мы с Льоне похожи, даже слишком – но этот подлый клинок подходил мне намного больше, чем ему.

Лис был вдвойне прав – я воспользовалась еще одним бесчестным приемом при встрече, перевела внимание с неудобной мне темы на неудобную ему. Вряд ли он видел ориентировку именно на меня. Тем более не мог узнать сзади. Насколько дурной я казалась со стороны?..

Мы поднялись на холм. Внизу простирались поля травы, серебристой с обратной стороны. Такой легко порезаться.

– Ты тянешь время, верно? Что произошло? Что-то серьезное? – Рий попытался заглянуть мне в лицо.

Он действительно не умел выбирать товарищей.

Все это время мы шли сквозь поля, леса, города, через звуки и краски. По траве. Под солнцем и грозовыми тучами. Мимо древ. Наперегонки с листьями. Отмечая кострами прожитые дни…

Я много думала об этом. Это и вправду нормально – делиться проблемами с близкими, так? Я хотела поговорить с ним об этом больше, чем с кем-либо. Посоветоваться. Едва ли он сдал бы меня – но что, если начал бы презирать? Если обвинил бы? Нормально ли с моей стороны вообще вовлекать его? С чего я вообще взяла, что стоит говорить об этом? …Но если меня поймают, его сочтут моим сообщником. Одна половина меня чувствовала вину за недосказанность и опасность, которая могла грозить из-за этого; другая отчаянно хотела, чтобы ее поняли и пожалели – но страх был сильнее всего. Молчи, не говори ему. Так надо. Я зажмурилась, до боли впиваясь ногтем в ладонь. Наверное, у каждого есть свой внутренний Страж – чудовище из глубин, стремящееся защитить свой крошечный знакомый мирок.

– Рий, я хотела бы поговорить.

«Я передумала. Я пойду другой дорогой».

Огромные щупальца сдавили доски.

Еще можно было повернуть назад.

Но он верил мне, а я скрывала от него столь важные вещи.

Какой поступок был бы правильнее? Какой из них продиктован малодушием, а какой эгоизмом? Как долго я собиралась скрывать от него?

Не говори.

«Прости меня. Пойми. Уходи. Постой. Ты мне нравишься!».

Я достала из сумки блокнот и раскрыла на развороте:

– Смотри.

Это был карандашный набросок. Мужская спина с обожженными плечами и рваным шрамом на пояснице – и точеный рисунок на ней… В плене техники мне определенно нечего было стыдиться – я нисколько не уступала другим татуировщикам – подмастерьям кузнецов. Если он интересовался вопросом, возможно, ему случалось видеть мои прежние работы. После случая с одной из них я сбежала из Тарнаака, спасая свою жизнь, и долгое время не прикасалась к карандашу и бумаге.

Рий нахмурился, помолчал с минуту. Я боялась поднять глаза. Наверное, все же не стоило, пронеслось в голове. Ничего не останется по-прежнему. Никогда он не будет так бережно касаться моих рук.

– Что ж, полагаю, тебе нужно рассказать о многом. Чай уже должен был подостыть - сейчас проверю...

– Нет, - я мотнула головой, – дай мне вина.

Глава 15. Сталь и чернила

Слишком долго я хранила этот секрет. Но облегчение не пришло. Теперь меня поглотила тревога; будто огромная волна нависла надо мной – и я не знала, суждено ли ей превратиться в стекло. Она сметет меня. Стоит ему сейчас продемонстрировать отторжение – и меня сметет.

…Глоток крепленого вина обжог горло. Я передала флягу Рию; он принял ее механически. Все это время я наблюдала за ним. За его устойчивостью, знаниями, отношением к жизни. Прикидывала, как бы он отнесся к моей ситуации – но так и не поняла. Он вовсе не так спокоен и невосприимчив, как казалось поначалу; когда его спина горела, он не издал ни звука – но не потому, что ничего не чувствовал. Больше всего он не любил музыкантов – но и к художникам, поэтам, скульпторам тоже относился по-особому: с интересом, вниманием, но также с настороженностью и опаской. Как и к тем, кто отзывался о них с излишним пиететом... В стране, где их едва ли не обожествляли, он был одиночкой – и единственным, кому он позволил прикрыть себе спину, был чужак.

Что теперь? Я оказалась не совсем той, за кого выдавала себя. Конечно, я рисковала, рассказывая обо всем – но как долго следовало скрывать это?

По мере рассказа я словно погружалась в темный колодец. Какие-то отголоски воспоминаний преследовали меня все время, но то отголоски… Чтобы выгадать немного времени, я начала в его манере: с отвлеченного, общего.

За всю историю Лирама было только четырнадцать кузнецов, способных изготавливать оружие с рефлексами, и семеро ковавших украшения подобного рода; лишь двое были способны на то и другое. Тех, кому удавались доспехи, и вовсе было всего пять. При этом нельзя было сказать, что каждый создал множество изделий с рефлексами – некоторых вдохновение посещало всего несколько раз за всю жизнь. Талькаир Скурпулезный дважды создавал невероятные ручные протезы; в первый раз это были руки для гениального пианиста, разветвляющиеся, больше походившие на древесную крону, и позволявшие тому играть такие партии, на которые он не был способен до увечья; второй протез, принадлежавший великому полководцу, отстегивался, и тот мог управлять им на дистанции до двухсот пятидесяти восьми шагов. Панирев Могучий и вовсе выковал только один предмет: корону, дарующую носителю бодрость и снимающую головную боль; ее до сих пор передавали из поколения в поколение в королевском роду. Рождение таланта нельзя предсказать – будет в грядущем поколении несколько великих кузнецов или ни одного – поэтому при появлении нового все стремятся обратиться к нему… Работа моего отца была плодотворной: к тридцати годам он сковал девятнадцать клинков с рефлексами, не говоря об обычных добротных работах - и не остановился на этом.

Наш дом стоял чуть на отшибе, но в нем всегда царило оживление. Он был обнесен красивой кованой решеткой, сделанной прадедом – она издалека привлекала внимание; но через нее удобно было перелазить, а потому в дождливые дни приходилось чистить от грязи с подошв.

Кузнечное мастерство передавалось в семье на протяжении многих поколений. Как и во всяком потомственном ремесле, у нас были свои секреты. Дед, прадед и прапрадед работали на совесть, и репутация семьи становилась лучше с каждым поколением – и все же мастерство оставалось мастерством. Но отец… О, отец. Он был особенным среди всех, Шенхе Стальная душа; слава о нем разносилась далеко окрест. Кузнец, способный облечь свою жизнь и правду в форму стали, - он создавал оружие с рефлексами, самое высокооплачиваемое и востребованное из всего, что только мог делать кузнец; большим спросом пользовались разве что украшения. К нам приезжали издалека знатные люди. Неудивительно, что все мальчишки, выросшие в окрестностях, восхищались искусством отца и при первой возможности забегали поглазеть. Я гордилась им и чувствовала себя причастной; носилась по городу вместе с ними, не уступая ни в чем; они охотно приняли меня в свою компанию. С короткой мальчишеской стрижкой, лохматая, я мало отличалась от любого их них.

Каждый из них был задействован в семейном деле. Япсиан, сын пекаря, помогал отцу в хлебной лавке, Давир – в посудной по соседству, а Туль мастерил свечи. Семья Йонке содержала швейную мастерскую; поначалу он был не особенно ловок в этом, но постепенно становился все более умелым, и вот уже горожане начали носить одежду, скроенную им. Гилери прислуживал постояльцам в семейной гостинице… Это казалось столь естественным; они рассказывали столько историй, важничали, досадовали… и только у меня было по-другому.

Я немного пробовала работать с железом. Ничего хорошего из этого не вышло. Отец наорал на меня и отстранил, сказав, что я не имею дара к этому и вдобавок слишком слаба.

С тех пор он тщательно приглядывал за тем, чтобы не допустить меня к своему искусству. И чем дальше, тем сильнее я хотела работать с ним. Мне все казалось: может, если бы я подучилась… если бы продолжила пробовать… Может, я просто была жадной до его внимания, или внимания вообще – или, наоборот, не хотела выделяться.

Отец никогда не участвовал в реальных боях, знал их только по рассказам. Он был вхож в библиотеку самого Дельенде, нашего барона, брал у него военные хроники других стран, читал – а после ходил на тренировочный плац. Больше всего любил смотреть на новобранцев: все ошибки, говорил он, все слабости – как на ладони. Потом он уходил в кузницу и запирал дверь, и снаружи были слышны лишь удары его молота.

Чтобы продемонстрировать способности того или иного клинка, отец делал временный рисунок на собственной коже – и, продавая клинок, непременно должен был стереть его на глазах клиента. С этим – рисунками для себя – он справлялся довольно легко, но вот составление и нанесение татуировок клиентам… Это было его нелюбимой частью работы. Навык татуирования кузнецы, раскрывшие владение Языком силы, развивали быстро. Для отца же это было самой сложной частью работы; и, сколько я его помнила, когда до этого доходило дело, он надолго запирался и ворчал.

Они с матерью были красивой парой. Она – тонкая и белокурая, он – высокий и очень сильный, с жестковатыми чертами и пышными русыми волосами. Но у мамы было слабое здоровье, и после моего рождения она надолго слегла в постель. Я не унаследовала ее болезненности – но все же не казалась отцу достаточно крепкой, чтобы однажды работать в кузне; будучи ребенком, я хорошо показала себя в меткости, но в силе уступала более рослым девушкам, а позже, к подростковому возрасту – даже самым худосочным парням.

Отец ждал сына, наследника, чтобы научить его всему, что умел сам; чтобы семейное дело не зачахло. Он думал, что мама еще родит ему крепких сыновей, но годы шли – и надежда таяла.

А на окраине жил старый художник; порой, заказав доспехи, рыцари хотели, чтобы он запечатлел их. В школе меня определили учиться к нему; я подсматривала за ним и старшими учениками, а затем пыталась изобразить что-то сама. Говорили, что я быстро схватываю, да я и сама это замечала. Глядя на мои работы, люди не верили, что они принадлежат детской руке. Все складывалось как нельзя кстати, и мама была довольна мной; теперь я думаю, может, она с самого начала хотела этого – талантом дочери хотя бы отчасти возместить отсутствие сына.

В двенадцать я, как и положено, окончила школу и все силы отдала рисованию. На этот раз я готовилась куда тщательнее, прежде чем рискнуть предложить отцу свою помощь, но все прошло гладко: мои усилия, наконец, были оценены им, и он взял мое обучение на себя. На свиной коже я набивала руку. Человек, рисунок, меч – три компонента, которые должны были стать гармоничным целым в моих руках; одна мысль об этом наполняла волнением.

Отец теперь пускал меня в мастерскую, и я подолгу разглядывала созданные им клинки. Меч для музыканта, на рукояти которого он мог бы прямо во время боя сыграть мелодию, если бы посчитал, что она будет полезна в схватке. Сабля для сырых краев, сталь которой от влаги становилась лишь крепче. Меч, сыплющий искрами в лицо врагу. Три клинка-брата, меняющих форму в различном сложном ритме, в зависимости от числа ударов, вынуждая противника все время перестраиваться – но и владельцев тоже; они должны были помнить этот ритм наизусть. Кинжал Многоточие, каждый из ударов которого был сильнее предыдущего – одна из первых знаковых работ отца, и почему-то на него никак не находилось покупателя.

Я наловчилась рисовать на своей коже так, чтобы уметь хотя бы отчасти продемонстрировать возможности Многоточия и других легких клинков. Мне не было тринадцати, когда отец впервые доверил нанести рисунок на кожу клиента. Тучный мужчина покосился на меня с недоумением:

– А она не слишком мала?

Отец покачал головой:

– Я не стал бы рисковать вашим доверием, пиленор, если бы не был в ней уверен.

Эти слова подхлестнули меня. Он был скуп на похвалу, отец – но в этот момент я поняла, что он гордится мной! Этого было достаточно, чтобы страх провала сменился торжеством – и я, почтительно склонив голову, представилась своему первому клиенту.

– Ой! – пискляво воскликнул мужчина, когда я коснулась иглой его кожи, - как больно!

Испугавшись, я снова склонила голову в поклоне:

– П…простите великодушно!

Он рассмеялся:

– Испугалась, мышонок? Твой барон любит посмеяться, так-то. На самом деле я толстокожий. Попробуем заново, иди сюда… Ой!

– Да я до вас даже не дотронулась!..

– Виаранна, - одернул отец, - следи за тоном.

– Ничего, я понимаю, - возразил мужчина. – Все мы когда-то были детьми.

Это был сам Дельенде – я впервые видела его так близко и говорила с ним. Он и правда был весельчаком, а еще снисходительным и удивительно ловким для своей комплекции – я видела его после в тренировочном бою. Он был героем стольких смешных историй, а знал еще больше – и к концу каждого его визита у меня начинал болеть живот. С Дельенде мне было достаточно просто слушать – он сам шел навстречу. Он был, наверное, самым открытым и понятливым среди всех клиентов, с которыми я работала.

После него пришел Гилтар – нервный, раздражительный воин с унылым лицом: в одночасье на него свалилось нежданное наследство и огромная ответственность, к которой он не был готов, и теперь на каждом шагу ему мерещилась опасность. Даже с собственной прислугой, даже со мной – со всеми он держался насторожено. Отчаявшись разговорить его, я даже рассказала ему одну из историй Дельенде, чуть ее переиначив и изменив имена; вместо того, чтобы посмеяться, он нахмурился и назвал барона дураком. Наконец, вдоволь измучившись, по окончании работы я отпустила его, полагая про себя, что он все же излишне мнительный тип – но не прошло и года, как его постиг несчастный случай. Тогда на его место, с мечом, проданным Гилтару – пришел другой, наследовавший после него, с колким пронизывающим взглядом; этот человек был скользким, и работать с ним оказалось сложнее, чем с кем бы то ни было до и после. Еще был Сабивил, парень с веснушками, простой, ничем не увлекающийся и немного ленивый – и я долго не знала, за что зацепиться, составляя рисунок для него; мне все казалось, что он несерьезно относится к этому и в дальнейшем будет пренебрегать тренировками. Он был ненамного старше меня, и, родившись в другой семье, мог бы быть частью нашей ребячьей компании, поэтому про себя я звала его просто Бивилом. Потом пришла Науфелим Жемчужина – насмешливая бритоголовая наемница-бастард, а теперь командир недавно сформированного горгульего отряда. Пользовавшаяся большей свободой по сравнению с законнорожденной сестрой, Науфелим больше всего на свете хотела вызвать ее зависть... Довольно быстро я наловчилась обращаться с клиентами в соответствии с их положением и своим, ладить с ними. Разрабатывая рисунок, связывающий человека с полосой стали, я думала о них и о том, что отец вложил в тот или иной клинок. Он не любил говорить подолгу и редко давал пояснения, и мне предстояло разбирать, что именно он подразумевал; но я, казалось, понимала его. Он как-то рассказал, что во времена не столь уж далекие один безумец аккуратно, не повреждая узора скроил себе перчатки из татуированной кожи поверженного врага, рассчитывая, что это поможет ему унаследовать чужую способность обращаться с рефлекторным оружием – однако ничего подобного не произошло: татуировка мертвеца утратила особые свойства. Вот почему, каким бы ни был рельеф тела заказчика: был ли он толст, щупл, поджар или накачен – и каким бы ни было состояние его кожи, основным компонентом оставалась его сущность.

Чтобы отобразить ее; понять, в чем нуждается и на что опирается тот или иной человек, я старалась разговорить их. Личные вопросы мало кто любил, и я предпочитала узнавать их через отвлеченные. Рассказывала истории о себе и знакомых, пытаясь вызвать отклик... Каждый раз это было так волнительно. Наверное, что-то похожее чувствуют иллюстраторы книг. Найти общее у человека и клинка, понять… Порой так сложно было отыскать эту связывающую ниточку для них и оружия – но тем интереснее оказывалось в конечном счете ее найти. Они были такими разными, большинство – взрослыми, но в них чувствовались отголоски детства; все были необыкновенными, все приносили новости и рассказы извне. Работа захватывала, я все время возвращалась к ней мыслями; вспоминала клиентов и старалась узнать новости о них, об их победах; представляла, как может сложиться их дальнейшая судьба… Те, кто приходит за оружием, ходят под руку со смертью; одного из моих клиентов она уже забрала, и я никогда не узнаю, как это произошло. От этих мыслей становилось холодно.

Не обходилось и без курьезов. Однажды нам попался сварливый дед без трех пальцев на правой руке, на старости лет решивший во что бы то ни стало добиться возвращения во флот; и чем больше родные его отговаривали, тем сильнее он распалялся. Я попробовала согласиться с ним; несколько дней мы обсуждали, как все может сложиться, а потом он признал, что это не то, чего он хотел на самом деле. В итоге он решил, что и оружие с рефлексами ему не нужно, и мне влетело от отца…

Так или иначе, мы делали это вместе, отец и я. Он создавал оружие, которое будут передавать внукам и правнукам; я ткала связующие нити, соединяющие их с заказчиками, делающие оружие чем-то личным для каждого. Про меня говорили: мастерица, дочь кузнеца Шенхе. Работа ладилась; я проводила много времени с отцом. Приходили и уходили новые клиенты; в компании друзей я больше не чувствовала себя ущербной, наоборот – теперь именно я чаще прочих оказывалась в центре внимания; меня расспрашивали о воинах, с которыми я работала; ребятам они представлялись могучими, непобедимыми. У меня, как и у Льоне, даже появилось собственное пафосное прозвище – Черные Звезды, – потому что рисунки по коже, постепенно проявляющиеся из отдельных точек, напомнили кому-то скопления звезд в небе, только те сияли белизной, а эти – наоборот; это было общим для любых татуировок, не только моих, но прозвище прилипло.

В то время у меня было все. Так прошло два года.

…В какой-то момент к нашей ребячьей компании прибился Кондрон, сын простого солдата из гарнизона Дельенде. Он хвастался, что вырастет и станет великим героем; что лучшие кузнецы будут ковать ему мечи, чтобы он подвигами прославлял их имена; что про него сложат множество песен, а художники будут мечтать нарисовать его портрет. Дети других солдат посмеивались над ним; вот почему он оказался среди нас. Я злилась на него за стремление перетянуть на себя внимание; он даже не был аристократом, он вообще ничего толком не умел – а представлял все так, будто и я, и мой отец будем всего лишь его слугами, – ревновала к нему других мальчишек. Наверное, и задиралась тоже.

Он говорил, что я слабая девчонка и ни на что не гожусь. Я говорила, что выйду замуж за одного из клиентов – какого-нибудь безродного, но талантливого богача – и он продолжит дело моего отца, а я стану его правой рукой. Тогда я и в самом деле представляла так свое будущее.

Взяв передышку и машинально поведя глазами, я вдруг заметила, что стемнело. В горле пересохло, и я протянула руку за флягой; жест вышел каким-то развязным, некрасивым.

– Там же еще осталось?

– Держи.

Я выпила до дна. Легче не стало: отголоски тех чувств еще кипели во мне, и слова не хотели складываться в осмысленный рассказ. Тогда… мне хотелось скулить, выть, сжаться в комок, спрятаться в укрытие и царапать каждого, кто подойдет к его границам.

Рий первым нарушил молчание.

– После смерти матери твой отец… женился снова?

Я вытерла губы.

– Нет, нет. Не «после». До. – Я почувствовала, что снова начинаю заводиться.

Мне было четырнадцать тогда. Отец стал чаще пропадать, а после бывать в приподнятом настроении, напевать под нос. Вскоре все прояснилось: он встретил другую женщину; и спустя менее года связи она родила ему сына.

Она приехала издалека – дочь ленного рыцаря, доверенная графа, приехавшего в наши края отдохнуть и поправить здоровье. При дворе ее господина отца охотно готовы были принять; должно быть, они с самого начала вознамерились сманить его.

Я узнала раньше мамы: отец сухо рассказал обо всем и спросил, согласна ли я уехать с ним. «Я поговорю с твоей матерью – и тогда ты должна будешь дать мне ответ».

Я… не была готова к этому. Как я могла сделать выбор?.. В последующие дни я уходила из дома рано и пробиралась назад затемно, чтобы не попадаться на глаза никому из них. Честно говоря… я не хотела провожать отца. Я не знала, как поступлю. Это было нечестно, неправильно. Он же любил ее – мою мать. Она уж точно его любила. …Нет, нет. Это просто расчет. Ему нужен был сын. Здоровый ребенок. …Я тоже нужна ему, ведь так? Я так старалась, чтобы он принял и одобрил мою помощь… Нет. Как мне следует проводить его? Должна ли я обнять его на прощанье?

Однажды я невольно пересеклась с отцом, собирающим вещи. Их оказалось неожиданно много. Многие были ценными.

– Кинжал, - напомнил он. – Ты последняя брала его. Куда дела?

– Не помню.

Затрещина была не сильной, но обидные слова придали ей веса:

– Вот же бестолковая девчонка!

Зачем я солгала? Зачем спрятала его? Было бы наивно верить, что он останется из-за этого, или что он вернется за кинжалом, если потом я «случайно» найду его. Может, мне просто хотелось сделать что-то ему в пику.

В другой раз, когда я пыталась ускользнуть, мама подловила меня. После неловкой настороженной паузы она произнесла:

– Аня… Ты можешь уйти с ним.

Я замялась в нерешительности.

– А ты?

Сперва ее лицо осталось спокойным, потом лоб прорезала морщинка, - а потом из глаз потекли слезы. Она обняла меня.

– А я буду к тебе приезжать. К тому же, я остаюсь не одна – я выросла здесь, меня знают и любят…

Но когда отец собирался уезжать и та, другая, пришла встретить его, я услышала ее шепот:

– Виаранна, - но, когда я обернулась, она смотрела в сторону.

Это было странное чувство. Отец напротив нас и женщина чуть позади, за его спиной… Она была красива; было ли это действительно расчетом? Лицо отца светилось внутренней уверенностью, когда он смотрел на нее; это выражение, столь отличное от чувств матери и моих собственных, впечаталось мне в память.

В какой-то миг я почти решилась уехать… Но женщина по левую руку от отца переступила с ноги на ногу, я встретила ее взгляд – и сделала шаг назад.

– Я останусь с мамой.

…Когда они скрылись, она дала волю злости.

– Я ненавижу эту стерву… ненавижу! – повторяла она – а я не знала, чем помочь, как ее успокоить…

Как бы мне не было больно видеть ее такой, тогда я не разделяла в полной мере ее горя; была только оторопь. Не верилось, что это навсегда. Что это происходит с нами.

Осознание пришло позже. Дом и кузница опустели. Отец забрал все оружие, только один кинжал – Многоточие – так и не нашел. Когда-то я клянчила, чтобы он подарил его мне – а он отказался… «Зачем тебе оружие с рефлексами? Ты собираешься сражаться? Ты не сможешь. Тебе и незачем».

Других родственников у нас не было. Половина тех, кого я считала друзьями, начали избегать меня. Частенько стали заходить соседки; после их визитов мама была измученной.

Она стала брать одежду в починку и печь пироги на продажу. Мы взялись разводить поросят. Я делилась с ними сокровенными мыслями; а потом пришла пора забивать их и… тогда меня прорвало. Я плакала, размазывая слезы по лицу; и, глядя на это, мама уступила, разрешив оставить больше, чем было необходимо. Я никогда не была так сильно благодарна ей; но проблема была не только в поросятах.

Отец. Мне не хватало его коротких замечаний и рассказов о войнах прошлого; его гордого взгляда; его присутствия. Почему ты ушел, хотелось мне крикнуть, почему, почему? Почему так далеко? Вернись, побудь со мной. Вернись, пусть все станет, как прежде.

Говорят, в Рартии есть закон, позволяющий легко выйти из брака и заключить другой. В Ньюрне супруги тех, кто был обращен в священных животных, могут заключать брак повторно. Для нас, идущих по стопам Ветлема, таких законов нет; но кто намерен уйти – уйдет, и кто одарен – того не осудят.

Уход отца стал обсуждаемым событием; мне же хотелось запереться и никого не впускать, не видеть, не слышать… Но я слышала.

– Его можно понять, - шептались люди. – Он – человек искусства.

– А чего она ожидала?.. – о матери. Когда я искала обсуждающих взглядом, видела знакомые лица: гончара; школьную учительницу, которая летом продавала клубнику…

Тень унижения следовала за нами по пятам. Я знаю, мама тоже слышала это. И мы не обсуждали это. Но…

Бабушка при жизни присматривала за соседскими детьми, когда их родители были заняты. Для этого не нужно было какого-то особого таланта, это мог делать каждый – но почему-то мало кто делал. Дед не умел создавать оружие с рефлексами – но всегда давал денег взаймы… Когда-то с ними было так спокойно и легко – а их забыли так быстро. Они с бабушкой прожили долгую жизнь бок о бок…

Периоды кипучей деятельности у мамы сменялись днями, в которые она всю себя, казалось, посвящала тоске. Однако именно теперь мы стали ближе. Иногда она подолгу разговаривала со мной; рассказывала о своем детстве и юности, о своих родителях, которых я не помнила. Оказалось, я даже не знала каких-то ее простых повседневных привычек; я о клиентах думала больше, чем о ней. Между нами были и жалобы, и упреки друг другу; но были и взаимные утешения. К моменту ухода отца я готовила, быть может, хуже любой девушки в нашем городке; мама и теперь брала это целиком на себя, но, по крайней мере, я научилась готовить ее любимый пирог, чтобы поднять настроение. Она настояла, чтобы я начала отращивать волосы. Мама не была человеком искусства – она была обычной женщиной; и я тоже стала обычной.

Что ж, думала я. Может, это и к лучшему. Поглощенная рисунками, школой, работой с отцом и новыми знакомствами, я так мало времени проводила с ней. Теперь мы наверстывали это…

Может, мне и не нужно того таланта, думала я, со злостью меча кинжалы в стену сарая. Может, все это было пустое.

Я долго писала отцу письмо. Зачеркивала строки и абзацы, сминала целые листы и наконец отправила. Потом старалась почаще ходить мимо дома почтальона и вообще попадаться ему на глаза… ответ так и не пришел. Письма не было и на мой день рожденья… Быть может, думала я, письма просто затерялось – его или мое, или оба разом…

Здоровье мамы ухудшилось. Врач говорил, у нее слабое сердце и болезнь обострилась от нервов; я пыталась отвлечь, развеселить ее, но ей никак не удавалось пережить случившееся. Хотя время шло, я порой заставала ее в слезах; а иногда она сгибалась в три погибели и тихо выла, и ее потускневшие светлые волосы рассыпались по полу. Потом она снова начинала вести себя, как ни в чем не бывало…

…Если дело во мне, почему отец бросил ее? Не все кузнецы воспитывали смену только из родичей. Не было такого закона. Неужели это так важно? Я постаралась бы не ревновать, если бы он взял другого ученика – или, во всяком случае, не показала бы этого ему.

Случайно я узнала, что на людях, когда матери выражали соболезнования, она говорила, что отец скоро одумается и вернется. Это было простой бравадой, ведь так?..Но она хранила оставшиеся от него вещи; это раздражало меня. Она даже продолжала носить кольцо.

– Сними его, - попросила я однажды.

Она попыталась сменить тему:

– Кажется, начинается дождь. Я занесу белье в дом.

– Сними его! Тебе не нужно его ждать. Вокруг много мужчин, - сказала я, внутренне разрываясь от боли. Если это произойдет – что-то внутри меня разорвется снова, но лучше уж так. – Сними его!

– Не кричи на меня. Виаранна, ты меня расстраиваешь. Твои друзья давненько не заходили, да?

– Друзья, белье, дождь… о чем мы говорим вообще? – проворчала я, вперед нее выходя наружу.

Ха. До ухода отца она выражала недовольство, что я ношусь с мальчишками незнамо где, хотя против совместной работы с ним – тоже, по сути, мальчишеской – она не возражала, даже наоборот…

Но ее слова были правдой – последний раз, когда ребята заходили за мной, Давир обронил, что его бабушка скончалась от той болезни, что была у моей матери.

Я сорвалась, велела ему заткнуть пасть, грубо послала их всех, наорала – и больше они не приходили. Это было к лучшему – мне ни к чему была их беззаботность, их рутина. Я не собиралась просить прощения, не хотела видеть их и никого не хотела видеть.

– Почему мы должны прыгать вокруг тебя? – бросил Кондрен, уходя. – Думаешь, ты какая-то особенная? Ты теперь самая обычная.

Это тоже было правдой. Я чувствовала себя повзрослевшей и никчемной одновременно.

Мои рисунки больше никому не были нужны. Умер старый художник.

В начале зимы болезнь мамы обострилась.

– Я отняла у тебя будущее, - сказала она как-то. – Ты могла бы быть сейчас со своим отцом и…

– Не нужно мне такое будущее! – оборвала я ее. Зачем? Зачем она говорит такие слова?

Спустя полгода, когда она отправилась за продуктами, с ней случился сердечный приступ.

Глава 16. Бездонное чернильно-черное пятно

Похороны назначили на третий день. В моих снах она поднималась из гроба – но, просыпаясь, я осознавала, что в реальности этого не произойдет.

Вечером второго дня я на тележке отвезла гроб на кладбище, там, где была подготовлена могила, и похоронила ее.

Я не хотела, чтобы это делали люди, которые трепали ее имя; не хотела смотреть им в глаза. Не будет торжественных похорон. Я лишу их удовольствия произносить напыщенные речи, не стану плакать вместе с ними, не приму ничьих угощений. И ничего такого, чего она не хотела слышать при жизни, чего не хотела слышать ни одна из нас, - ничего этого она больше не услышит.

Земля была мягкой, и, когда все закончилось, я даже не чувствовала усталости. Натаскала ее любимых цветов. Я чувствовала себя такой виноватой – что сперва проводила с ней меньше времени, чем с отцом; что воспринимала ее любовь как должное; что избегала ее, когда обо всем узнала.

Дом был мертв – и больше не было никого, ради кого стоило притворяться. Я залезла под одеяло и забылась.

Не знаю, сколько времени прошло – день? Два? Больше? – но однажды посреди ночи я вспоминала, как мы вместе ухаживали за свиньями, и вдруг поняла, что уже давно не кормила их. Они скоро сдохнут, вяло подумала я. Ну и пусть. Нет… мама не стала забивать их из-за меня.

Я встала, приготовила им еды. Что, если они накинутся на меня и сожрут? Ну и пусть. А может, с ними уже покончено…

Открыв дверь, я закашлялась. Вонь стояла ужасная…

Они подняли гвалт, попытались преодолеть загоны, но те были сделаны на совесть. Я насыпала корма, сменила воду в поилках. Грязные, грязные существа, думала я, глядя, как они пьют и едят, и сердце щемило; а потом вдруг скрутило живот; в первую минуту я решила было, что тоже заболела чем-то, а потом вспомнила, что давно не ела сама... Я сидела в хлеву, держалась за живот, смеялась и кашляла, и от этого становилось еще больнее – но никак не могла остановиться. После, когда я начала осматривать свиней, оказалось, что один поросенок сдох; это была моя вина.

С тех пор день за днем я вставала, чтобы покормить свиней. Быть может, теперь я лучше понимала, почему мама завела их. Потом я запиралась на все замки и задергивала шторы; на стук в дверь ли, в окна никак не реагировала. Запасов еды еще должно было хватить на какое-то время.

Во снах мама была жива. Иногда отец был с нами; иногда нет.

Какое-то время я избегала появляться на людях. Любой встреченный человек мог оказаться тем… мог в тот день сказать маме то, отчего ей стало плохо. Я не должна была отпускать ее одну.

Но когда я наконец выбралась, то услышала шепот соседки, обращенный к приятельнице:

– …Смотрит так, словно убить хочет, - и с тех пор старалась ни на кого не смотреть вообще.

В лесу оказалось прохладно и сумрачно. Земля была усыпана мелкими желтыми цветами – их соцветия пачкали одежду, а листья служили компонентами для получения черной краски. Я собирала их раньше, но именно здесь была впервые. Если я зайду еще дальше, не найду потом дорогу назад… Но вот из-за деревьев показались вытянутые собачьи морды, и я услышала знакомый голос.

– Фу, Щебень. Зачем ты мне это притащил? Мелкая певчая птица, в ней и мяса-то почти нет. Ну что за дурачье…

Я вышла на поляну; псы безмолвно последовали за мной.

Дельенде ругал пегого пса, заискивающе заглядывающего ему в лицо; конь нетерпеливо бил копытом. Похоже, удача сегодня была не на стороне барона: дичи при нем не было. Когда он достал птицу из пасти пса, та, миг назад обмякшая тряпицей, вдруг рванулась. Барон с возгласом разжал руку. Она махала крыльями так бестолково и отчаянно, мелькнула светлая голова – только мы ее и видели. Я подождала, пока Дельенде заметит мое присутствие, не желая прерывать его – и, когда он повернулся, почтительно склонила голову:

– Добрый вечер, барон.

На полном лице мужчины проступила растерянность.

– О, ты же… Виаранна? – спросил он после паузы. Он еще помнил мое имя. – Ты так подросла с тех пор, как я видел тебя в последний раз. Ты бы умылась, причесалась, что ли. У тебя лицо в грязи.

– Мне жаль, пиленор. Простите. – Я невольно потянулась рукой к лицу. Мне жаль, жаль.

Его взгляд смягчился.

– Ничего, ты ведь тоже видела меня потешно пищащим. Пришла по грибы? Здесь довольно опасно бродить в одиночку. То есть я, конечно, брожу, но в этом с меня не стоит брать пример. Потом, я вооружен, и со мной мои псы. Хотя с ними сплошная морока, скажу я тебе. Вот Щебень – вечно отбивается от своих, и ладно бы хоть раз дельную дичь выследил…

Он улыбался мне. Я улыбнулась в ответ. Он мог просто отмахнуться и отослать меня, чтобы я ему не мешала – но не стал, и его обращение со мной не поменялось. Он как-то рассказывал, что любит охотиться в одиночку; на этой неделе мне снова пришлось покинуть свое укрытие, чтобы закупить продуктов, и когда я услышала, что он собирался на охоту, я…

– Я… простите, можно задать вопрос?

– Ну что же ты все извиняешься, спрашивай.

Псы начали было окружать меня; он прикрикнул на них. Знал ли барон о моей матери? Я облизнула губы, собираясь с духом…

– Граф угрожал Вам? Он вынудил Вас, а Вы вынудили моего отца.

Он вздохнул:

– Вот оно что. Нет, никто никого не вынуждал. Граф предложил хорошую сумму мне, а что до твоего отца… ему достаточно было моего согласия. Такова жизнь. Тебе придется принять это.

Я смотрела на носки сапог. На ковер из хвои и листьев вперемешку у себя под ногами. Один из псов, подобравшись ближе, лизнул мне ладонь. Я потрепала его по голове.

– Ясно. Спасибо, что уделили мне время.

Развернулась и пошла прочь.

По пути к дому, проходя мимо соседского двора, я услышала упомянутое в разговоре имя своей матери:

– …В конце концов, что не делается – все к лучшему. Спустя века люди будут вспоминать о ней только потому, что она была его женой. Он обессмертил ее имя… Надеюсь, у него теперь все хорошо сложится… – тут говоривший оторвался от кружки и встретился взглядом со мной… я узнала его. Кажется, его жена сейчас была беременна третьим ребенком?.. А та, вторая…

На этот раз я не стала делать вид, будто ничего не слышала – напротив, подошла ближе.

– Конечно, вы не осуждаете его. Я видела вас утром у окна…

Большего говорить и не требовалось. С утра я шла домой мимо дома Давира. Его отец недавно уехал по делам в другой город. Две фигуры у окна, едва одетые, принадлежали его матери и ее любовнику.

Он подскочил ко мне:

– Что ты несешь?

Показалось, он сейчас ударит меня. Я улыбнулась, не поднимая глаз:

– Ничего. Вам показалось. – И пошла дальше.

– Вот и нечего!.. – крикнул он мне вслед. Мне подумалось, что теперь он наверняка придумает что-нибудь для сына, чтобы тот не водился со мной… ха. Я и сама с тех пор не искала ничьего общества. Да и как смотреть в глаза человеку, когда знаешь такие подробности о его родных?

Только у дома, проведя рукой по лицу, я обнаружила, что плачу. Лицо, сведенное судорогой, словно утратило чувствительность. Я вдруг увидела нашу прежнюю семью будто со стороны. Как теплота отца, которую я помнила по ранним детским годам, куда-то просачивалась… Как, почему? Ведь когда-то он кружил маму на руках. Он поднимал меня в воздух и подбрасывал… Вдруг подумалось, что могли быть и другие женщины, с которыми отец пытался зачать сына. Мама говорила, что он вернется; быть может, он начал изменять ей раньше, она знала или догадывалась об этом. Как давно?.. Меня тошнило. Руки дрожали.

Ребята удивились бы, увидев меня такой – а Кондрен, наверное, позлорадствовал бы.

Последний год мама пыталась приобщить меня к ведению хозяйства; все валилось из рук, и я осваивала ее науку неохотно. После ее смерти все пришло в упадок.

Однажды ни с того ни с сего ко мне нагрянула Науфелим Жемчужина, чтобы я подновила ей рисунок. Татуировки нуждаются в правке, когда повреждены, и повреждение охватывает больше четверти рисунка; по ее словам, свой она повредила во время тренировки, содрав кожу о скалу. Рисунок лучше подновлять у того мастера, который наносил его… Встреча прошла скомкано – ни она, ни я не были расположены к беседе. Лишь уходя, она остановилась:

– За то время, что мы не видели, это оружие и твоя татуировка дважды спасли мне жизнь.

Я встрепенулась:

– Расскажете?

Она передернула плечами:

– Нет, – и ушла, не попрощавшись.

Нужно было решать, как жить дальше… Наверное, мне следовало попроситься на работу к кому-то из соседей. Мы мало общались в последнее время, и все же…

Потом я узнала, что издалека приехал кузнец. Ему дважды удавалось создать рефлекторное оружие, а вот рисовал он из рук вон плохо; у его сына дела обстояли лучше, но тому недавно сломали пальцы, и мастер искал временную замену. Это было, наверно, большой удачей.

Узнав, зачем я пришла, мастер не стал скрывать своего раздражения.

– Нет, девочка. Даже не сомневайся: если бы я считал, будто ты сможешь мне помочь, то пришел бы к тебе сам и гораздо раньше.

– Но через две недели состоится турнир, - напомнила я. Как бы замкнуто я не жила теперь, новости об этом доходили и до меня; я даже мельком видела фигурку для навершия шлема, сработанную соседкой для кого-то из участников. – Приедет много именитых гостей. Откуда вы родом?.. Вы, должно быть, слышали: в наших краях пышные празднества устраивают редко. Это хорошая возможность, следующая может выдаться нескоро.

– Ты слишком высоко о себе мнишь для подмастерья, кузнец которого ушел с уверенностью, что легко найдет замену, - одернул он меня. – Сядь. Почему ты думаешь, что сможешь работать с другим мастером? Что-то я таких случаев не припомню.

Покопавшись в памяти, я возразила:

– Но и случаев, когда кто-то из них пытался и не совладал, тоже, вроде, не было?

– «Вроде»… - передразнил он. – Но правда твоя, обычно они держались друг друга. Вот вы двое разошлись, а какие будут последствия – неизвестно. Способна ли ты все еще делать рисунки под его новое оружие, не видя его и будучи далеко?.. Будешь приходить по утрам. Начинать день надо рано... Посмотрим, что у тебя получится.

Когда он закрыл за мной дверь, я еще немного постояла на крыльце. Ну, вот и все. Это ведь не было ошибкой?..

Его звали мастер Тилом, возраст близился к сорока, за свою жизнь он изготовил два клинка с рефлексами и не продал ни одного, и для него до сих пор не придумали прозвища. Я присматривалась к нему, как прежде присматривалась к клиентам. Мне не нужно было познавать все грани их душ. Зацепиться за что-то одно, вытащить образ, который будет для каждого из них наполненным и уместным, а со временем станет осознанным и памятным… Впрочем, это не имело большого значения. Спустя неделю мне начало казаться, будто он использует мои визиты, чтобы дисциплинировать себя. Он был из тех, кто легко теряет веру в себя и опускает руки – и все же время от времени возвращался к ковке оружия с рефлексами.

Не происходило ничего особенного - я осмотрела изготовленное им оружие, понаблюдала за его повседневной работой и бытом и за тем, как он кует, он посмотрел мои рисунки – но спустя несколько дней он стал привечать меня куда радушнее. Несколько раз я виделась с его сыном, но тот никогда не заговаривал со мной напрямую, только через отца.

Мастер Тилом ревностно расспрашивал, что и как делал мой отец, цокал языком, что-то записывал; упрекал меня в том, что знаю недостаточно, а может, нарочно умалчиваю? Отчасти так оно и было. В то же время о себе; о впечатлениях, повлекших за собой создание того или иного экземпляра – он отзывался скупо, но в этом чувствовалась скорее настороженность, чем неумение подбирать слова. Он вскользь упомянул, что уже трижды пробовал объединить усилия с другими художниками; ничего из этого не вышло.

Его первый ятаган звался Болотом и размягчал сталь, с которой соприкасался, второй – Липкий – встретив враждебное оружие, сливался, будто склеивался с ним, и «отпускал» по велению хозяина. Оба содержали в себе множество возможностей, оба были изготовлены давно и с большим промежутком. Поразмыслив, я сделала себе рисунок для связи с Болотом, и размягчила кусок стали на глазах своего нового мастера.

– Что ж, ты хороша, - признал он задумчиво.

Тем вечером он много пил и предлагал мне выпить с ним. Я отказалась, надеясь, что удастся разговорить его – но все вышло наоборот. Он словно не пьянел, и все расспрашивал, в каких отношениях мы были с отцом, задел ли меня его уход. Хотела бы я когда-нибудь отомстить ему? Вместо ответов я разревелась.

Обычно визиты к мастеру отнимали не больше половины дня, но на следующий день он под разными предлогами удерживал меня, пока не начало темнеть – и после, разговорившись, зачем-то проводил до порога моего дома… Мне это не нравилось.

Напоследок он спросил:

– Ну а… если кому-то потребуется татуировка для оружия, уже однажды проданного… Ты сможешь продолжать делать татуировки на оружие своего отца? Или других мастеров?

Я споткнулась. Это был опасный разговор. Делая татуировку для клиента, мастер гарантирует, что оружие принадлежит ему и только ему. Если несколько клиентов хотят владеть оружием совместно, они и приходят все вместе и оговаривают это. Продать одно оружие нескольким людям сразу – нарушение закона. Если сделать это в обход кузнеца… это принесет ему много проблем. Спрашивать будут в первую очередь с него – и его теперешних учеников.

– Не понимаю, о чем вы. Простите. Я рассеянная нынче, - выдавила я наконец. Это казалось лучшим ответом.

– Если надумаешь, скажи, - произнес он мне вслед, но в его тоне не было решимости. Я поспешно попрощалась – но, закрыв дверь, вдобавок заперла ее на засов. Что теперь? Если я не буду поднимать эту тему, он тоже – и, быть может, забудет со временем. А если нет?!

Две последующих встречи мы оба делали вид, что этого разговора не было.

А потом настал день турнира.

Было так многолюдно и шумно, и я впервые видела столько стали разом: скромные доспехи, изысканные и кричаще украшенные; оружие самых разнообразных форм, украшения и необыкновенные наряды на богатых дамах. Сидели семьями, стайками и поодиночке. Разряженные дамы, гладко выбритые мужчины, смеющиеся девицы и мальчишки с горящими глазами. Пахло сдобой, пряностями и чем-то мясным. Япсиан разносил пирожки, несколько раз миновав меня по широкой дуге; оглядевшись, я нашла остальных. Туль встретил мой взгляд и отвернулся. Мне сделалось так грустно, и я постаралась отвлечься. На особых местах под навесом нашла глазами еще несколько знакомых лиц; нашла и барона Дельенде. Потом обнаружила Бивила – парня с веснушками. Все такой же неприметный на лицо, теперь он держался куда увереннее и был одет как участник; он так возмужал, что я и узнала-то его поначалу в основном по рукояти клинка. На пояснице, невидимая под одеждой и доспехом, должна была быть татуировка, сделанная мной. Так странно было вспоминать, как я наносила ее. Как он впервые опробовал свое оружие. Доказательство нашей с отцом совместной работы, взаимопонимания и единства. Ничего из этого больше нет, а может, и не было никогда. И сколь бы долговечным не был рисунок, в этом значении он уже устарел. Кто будет его противником? Каким по счету будет их бой?

Для меня этот турнир был первым. Правилами дозволялось использование боевого и рефлекторного оружия, - словом, любого, оговоренного заранее; конные и пешие бои сменяли друг друга, для каждого последующего поединщики должны были тянуть жребий, будут ли они сражаться верхом – или на своих двоих. Сквайры готовы были вывести верных скакунов… Столько коней, да вдобавок боевых, я тоже видела впервые. Первые поединщики, крепкие зрелые мужчины, не были знакомы мне, но про одного из них я слышала: на прошлом турнире, неожиданно для него самого, искусно сработанная фигурка в виде змеи на его шлеме оказалась пропитанной Языком силы; его поражение было нелепым - но, когда противник принялся насмешничать и злословить, змея совершила бросок и укусила его... Оружие состязавшихся – рапира у одного, палаш у второго – было ладным, но без рефлексов. На этот раз сражение окончилось быстро и бескровно, и змеиный рыцарь одержал победу. Второй поединок был сшибкой конных на кончарах, и, когда всадник на гнедом коне вышиб второго из седла, трибуны пришли в неистовство… В третьем поединке, тоже конном, сын барона Дельенде, вечно пропадающий по гостям, сбил с противника шлем. Его алебарда и татуировка были сработано отцом, когда я была младенцем. На глаза навернулись слезы, я смахнула их рукавом. В четвертом бою воин не совладал с мечом, тот врезался в землю, и противник наступил на него, не давая поднять.

Мелькали нагрудники чужой работы, шлема, герольд объявлял имена, и большинство их них оказывались незнакомыми; а потом, как-то совершенно неожиданно, подошла очередь Бивила. Его первый на этом турнире поединок был пешим. Приходилось ли ему сражаться на турнирах прежде, в других краях?

Фигура на его шлеме выглядела как сжатый кулак; у его противника это была голова зубра, а вооружен он был поллексом с широким лезвием. Казалось, оружие было крупновато для рыцаря – но герольд объявил, что оно тоже обладало рефлексом, становясь легче с каждым ударом. Что ж, к этому тоже следовало приноровиться.

Я подалась вперед.

На Бивиле был серый нагрудник, массивный на вид и с дополнительными защитными пластинами, у его противника – с красным узором. Кованый узор-однодневка без рефлекса – тонкая работа, но первый же удар сомнет его. Отец ценил кузнецкое искусство высоко и отозвался бы о нем с презрением… Да только с чего я думаю о нем теперь?!

Первый удар был сделан Бивилом.

Юноша начал сражение в нахрапистой манере. Каждый удар был направлен на то, чтобы сбить фигурку со шлема противника, либо повредить древко его поллекса. Это было разумно: в сражении с таким врагом промедление почти наверняка оборачивалось поражением. Его движения были чуть дерганными, непредсказуемыми – он волновался, теперь крики толпы пьянили его. Напрасно прежде я думала о нем плохо – своим оружием он орудовал очень ловко, и меня взяла гордость. Пусть он и не одержал победу сразу, его сила, вес сабли и прочность стали были достаточными, чтобы выдерживать сопротивление противника. Я отсчитывала ритм про себя, ожидая, когда его клинок сменит форму, и это случилось: враг едва не пропустил удар. С федершвартом Бивил тоже показал себя достойно, закрепляя позиции. Молодец!

Его противник ушел в защиту и медленно отступал. Это было ожидаемо; важно было не зазеваться, не пропустить момент, когда он начнет контратаковать, и не истратить прежде все силы. Его противник будет двигаться быстрее, чем обычный мечник – и продержится дольше. Я закусила губу; Бивил, придя к тем же выводам, ослабил натиск.

Рыцарь воспользовался этим послаблением, чтобы сменить стойку на обратную. Новый удар вынудил Бивила отступить. Несколько раз топорище просвистело так близко от его лица! Трибуны ревели, и я вместе с ними. Противник все еще казался несколько стесненным в движениях: быть может, его доспех был новым, отличавшимся от прежнего по габариту и весу. Но он был силен и быстр, он уже куда меньше чувствовал вес своего оружия, в то время как Бивил ощущал вес и его клинка и своего – тоже не самого легкого – в полной мере.

Удар, удар, удар. Бивил рванулся вперед, его стремление закончить бой как можно быстрее возросло, выросла и скорость боя. У меня екнуло сердце. Помнит ли он о том, что еще несколько ударов, и федершварт обернется глефой? Ножны срастутся с ним, став частью рукояти. Это было находкой отца. Глефа никогда не появлялась надолго, не позволяя хозяину оружия утомиться. И именно сейчас она будет так кстати. Оружие Бивила сравнится с поллексом противника в длине и весе, а форма навершия с пазом позволит с легкостью направить его силу инерции в нужном направлении, и вдобавок на стороне Бивила будет эффект неожиданности. Если он хочет закончить бой быстро, возможности лучше ему не представится.

Темп ускорился еще. Было заметно, что для Бивила это было пределом возможностей. Сможет ли он вынудить противника открыться? Сможет ли сориентироваться достаточно быстро? Удар. Обманный блок. Удар. Открылся.

Давай!!

…Отец покачал головой.

– Не поймите неправильно, я не отговариваю вас. Но это непростой клинок. Ваш сын должен будет выучиться владению тремя видами оружия и уметь моментально перестраиваться.

– Это к лучшему. Вы видели, каким влюбленным взглядом он смотрел на него? Это выделит парня среди других и послужит стимулом для тренировок…

…Клинок Бивила беспомощно мазнул по воздуху.

Сверкнули рондоли, прикрывающие руку врага.

Удар рубящей части поллекса попал в сочленение доспеха. Сила атаки оказалась так велика, что отрубленная по локоть рука взмыла высоко в воздух и упала у самого края арены. Мне показалось, я вижу, как она шевелит пальцами.

Я не верила своим глазам. Клинок Бивила не изменил форму.

Раздался страшный крик. Ветер донес аромат свежей сдобы.

Глава 17. В плену многоточия

Нет, нет.

Вид крови, увечья Бивила и этот его крик затмили все.

Когда его уводили, он только всхлипывал… он, должно быть, сорвал горло. Клинок остался лежать на песке. Почему? Ритм я помнила; ошибки быть не могло. Он ведь благополучно превращался в начале сражения?..

– Виаранна, - я обернулась, услышав знакомый мягкий голос.

Барон Дельенде. Мне вдруг захотелось расплакаться, уткнувшись в полу его плаща… Рядом с ним стоял отец Бивила со сжатыми в ниточку губами. Он постарел, машинально отметила я. За их спиной маячила стража.

Мощным рывком отец Бивила поднял меня на ноги.

– Вставай и пошли.

– Граф, - одернул его барон. – Возможно, произошла какая-то ошибка…

– Ритм я помню, - оборвал он. – Я тренировал сына лично.

Барон Дельенде прикрыл глаза:

– Увести ее.

Его люди протиснулись вперед. В какой момент места вокруг нас опустели?..

Граф смерил барона гневным взглядом, но смолчал. Он предпочел бы, чтобы меня забрали его люди – но барон был в своем праве.

Я не сопротивлялась. Ноги были ватными. Под конвоем меня повели прочь. За спиной гремели фанфары: турнир продолжался, герольд объявил следующую пару сражавшихся.

В камере была укрепленная дверь, узкий топчан для сна, помойное ведро, да парок крюков торчали из стены.

Приходила мать Бивила. Она обвиняла меня в сговоре с противником, требовала, чтобы я во всем созналась, угрожала, а под конец плюнула мне в лицо. Она держала меня за волосы, вынуждая запрокидывать голову, а я смотрела на нее и думала: какая же она красивая, и как я раньше не замечала? Если скажу об этом теперь, она решит, чего доброго, что я насмехаюсь над ее горем.

Потом она ушла вместе с сопровождавшим ее слугой и факелом, который он нес. Свет теперь шел только из коридора, через отверстие в нижней части двери, и я свернулась на топчане калачиком. В тот день ко мне больше никто не приходил. И поделом. Я не была хорошей дочерью. Не была хорошим другом. Не была хорошим татуировщиком.

Во мне вообще не было ничего хорошего.

Чувствуя себя заочно приговоренной, я вспоминала других своих клиентов: нервный взгляд Гилтара, придавленного наследством, и бессильную злобу Науфелим Жемчужины. Перьевые облака для него, морская раковина для нее. Я хотела даровать ему знак спокойствия; хотела, чтобы она разобралась в себе вместо того, чтобы искать упоения в торжестве над кем-то. Должно быть, он теперь там, на облаках…

Я вскочила; от резкого движения закружилась голова. То, что случилось на турнире, могло происходить и с другими клиентами, и во время боя тоже…

Я кинулась к двери и начала колотить в нее.

– Кто-нибудь! Эй, кто-нибудь!

Не знаю, сколько я кричала, но наконец раздались шаги; в дверь тяжело ударили с той стороны.

– Чего тебе?

Голос был знакомым, вызвав смутное воспоминание на кончике языка… Ну конечно. Дядька Шагвелл служил Дельенде много лет; а еще у него росли лучшие яблоки в городе, но он отказывался делиться ими или продавать; мы с ребятами крали их несколько раз и даже были пойманы.

– Дядька Шагвелл, - заговорила я быстро, боясь, что он сейчас уйдет, - попросите барона, чтобы он послал почтовых голубей другим клиентам, с которыми я работала. Пожалуйста!.. Они ничего не знают, что, если это случится и с ними, а вдруг…

– Барон принял необходимые меры, - отчеканил дядька Шаг. – Он выслал голубей сразу же, как ушел отец парня.

Облегчение отдалось слабостью в коленях. Я опустилась на пол.

Это не решало проблемы. Кого-то могло попросту не оказаться дома. Стоит ли надеяться, что они не сражались в то время и вовремя узнали о произошедшем?

Однако Шагвелл не собирался уходить. Из-за двери он звучал приглушенно, но не повышал голоса, и мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова.

– Граф настаивает на казни, и лично я считаю, что ты вполне ее заслуживаешь. На что ты рассчитывала, хотел бы я знать. Что тебе все спустят с рук? Сколько пообещал тот, второй? Деньги приходят и уходят, а рука у парня уже не отрастет!

– Второй? Я ничего не…

– Перед дуэлью тебя видели говорящей о чем-то с противником Сабивила.

Я постаралась взять себя в руки, но голос прозвучал жалко:

– Это неправда. Кто видел?

Я подождала, но ответа так и не последовало: Шаг отвечал только на те вопросы, на какие хотел, и игнорировал остальное. Я прочистила горло.

– Дядька, я ведь не совсем глупая. Зачем мне было приходить, если бы я знала, что случится дурное? И так ясно, что вину взвалили бы на меня. – Я знала, что у него нет причин доверять мне, знала – и все равно почувствовала укол обиды. – Вы правда верите в то, что я сделала это нарочно?

– Ты бы видела себя последние полгода, - ответил он, однако мне показалось, что в голосе его прозвучало сомнение.

– Вот как.

– Другие говорят, что видели, как Сабивил зажимал тебя – а ты, значит, решила замстить.

В глазах потемнело. Они уже говорили дурно не только обо мне, но и о Бивиле. А ведь мы даже не виделись перед турниром.

– Барон Дельенде думает, что еще сможет пристроить тебя к делу, – снова нарушил молчание Шагвелл.

– И что он собирается делать? – вяло спросила я, просто чтобы поддержать разговор.

– Он направил письмо твоему отцу и его графу. Пояснение ситуации, обсуждение... Шенхе нужно будет приехать.

Эти слова что-то во мне всколыхнули.

– Отцу? Не нужно было…

– Так-то ты благодарна барону за милость, дрянная девчонка?

Я веду себя неправильно.

– Барон всегда был добр ко мне.

– Вот, то-то же – и не забывай об этом. Вместе с графом и твоим отцом они постараются уладить вопрос с наименьшими потерями.

– Вот как. Барон… очень заботливый человек.

Он ничего не ответил на это, но я чувствовала, что дядьке Шагу понравились мои слова… Я услышала его удаляющиеся, шаркающие шаги, и снова бросилась к двери.

– Дядька Шагвелл! – окликнула я его торопливо. - Когда будете в городе – передайте всем, что я не хотела этого. Я не делала этого… и Бивил тоже ничего дурного не делал!

Он не ответил, но остановился. Я не знала, как скоро услышу его снова; не знала, как убедить его прийти еще.

– Мои свиньи!.. Их нельзя оставлять одних. Возьмите их, или скажите соседям…

– Может, тебе еще посуду помыть или постель заправить, - пробурчал он и ушел насовсем.

Хотела бы я тоже так развернуться и уйти куда-нибудь.

Я оставалась ресурсом Дельенде. А теперь вдобавок стала его пленницей.

Какое теперь время суток? Я подтянула ноги к подбородку. Значит, отец может приехать… И я встречусь с ним лицом к лицу. После смерти матери я не думала о том, чтобы переехать к нему. Может, теперь придется… Всего этого не случилось бы, если бы он не ушел. Его уход подорвал мамино здоровье; если бы не его прихоть, она могла бы остаться в живых. Слабое здоровье не было ее виной. Что она могла с этим сделать? Уходя, он не считал, что виноват в чем-то. Сколько моей вины в том, что произошло с Бивилом?.. Я хотела поговорить с доктором, который осматривал его. Что с его татуировкой? Он видел его татуировку?

Что, если наказание придется понести отцу? Каким оно будет? Казнь? Отсечение руки? Нет... Он теперь под покровительством влиятельного человека; этот человек заинтересован в нем, так что, может, не так все и страшно. Согласится ли семья Бивила принять несколько образцов уникального оружия в качестве извинений? Позволит ли граф? Теперь ведь все зависит от его дозволения. Сколько-то работ отца он, несомненно, захочет оставить себе... Продажа излишков в другие руки всегда либо инициатива аристократа-покровителя, либо происходит с его согласия. Отец уезжал с совсем небольшим излишком, и, как я слышала, начало работа у графа выдалось не слишком плодотворным.

А может, отец выкует для Бивила протез? Но сможет ли?

Может, сбежать – именно сейчас, до приезда отца. По крайней мере, стоило обдумать это. Тогда он тоже сможет повернуть назад, и ему не придется держать ответ... Но отец может и вовсе не приехать, в конце концов.

На следующий день мне принесли поесть, просунув поднос в узкое окошко внизу двери; и я, хотя и не чувствовала аппетита, съела все.

Для побега было бы здорово иметь сообщника, а лучше нескольких. Пусть я не знаю почти никого из людей Дельенде, возможно, найдутся общие знакомые, слухи, хоть что-то. Каждая крупинка может пригодиться. Пусть и ославившийся, но я все же татуировщик; быть может, мне удастся найти союзников с помощью обещаний. На что еще я могу надавить? Жалость? Лесть? И нужно посеять как можно больше сомнений – в моей вине или, по крайней мере, в том, что я пошла на это добровольно. То, что для одного будет поводом для насмешки, для другого окажется оправдывающим фактором. Большинство моих действий наверняка ни к чему не приведут, что-то может сработать против меня, - но может и спасти жизнь.

На словах все выглядело неплохо, и если бы я не была заперта… Но я была, и у меня не было постоянной стражи. Круг тех, кто готов был говорить со мной, слишком узок; до меня лишь изредка доносились шаги из-за двери. Я звала проходящих, но они не останавливались. Иногда я принималась мурлыкать песенку про девицу, встретившую медведя в лесу, и доблестных стражников, защитивших ее от жестокой расправы.

Еще было бы здорово стащить факел: тогда я могла бы понемногу прожечь дверь, особенно, если бы еще удалось выпросить немного алкоголя… после можно было бы устроить переполох, поджечь крышу конюшни. Или, может, получилось бы уболтать младшую дочь барона, чтобы она принесла ключ… Но до факела я не дотягивалась, и до меня не доносилось детских шагов.

Иногда собственное хладнокровие пугало меня. Имею ли я право думать о собственной судьбе после случившегося? Как смею пытаться избежать наказания, если оно заслуженно?.. Существуют ли среди лекарей-певцов такие, кто способен выращивать конечности? Если и есть, я не слышала о них.

Голубь уже должен был долететь до отца; так или иначе, ждать оставалось недолго.

Спустя несколько дней под вечер, уже задремав, я наконец услышала знакомую шаркающую походку.

– Дядька Шаг, - позвала я. – Ммм… Знаете, я бы многое отдала, чтобы снова попробовать ваших яблок.

– Я похож на человека, который приносит фрукты заключенным?

Его ворчливый тон звучал почти музыкой для моих ушей.

– Может быть. – Я потянулась. - Вы передали соседям насчет свиней?

– Тебя это не должно сейчас волновать.

– Вы забыли, да? – Он не ответил. – Слушайте, а… если бы решение о моей казни выносили вы… нет, если бы вам было поручено исполнить приговор – вы бы сделали это?

– Я тебе что, палач? Да и не дойдет до этого.

Его слова успокоили меня, но лишь отчасти.

– А если…

– Довольно глупой болтовни, - прервал он меня.

Он мог решить вообще больше не приходить. Следовало ковать, пока горячо, пока он был здесь.

– Если еще будете идти мимо, принесете мне один кинжал? С ним я смогла бы понять, что произошло. Я расскажу, как его найти…

Я затаила дыхание. Ну же.

– Много хочешь, - сказал он, и пол заскрипел под его шагами.

Кинжал Многоточие был надежно припрятан в доме; с его помощью я, по крайней мере, могла бы проверить, способна ли вновь наносить татуировки для оружия, сделанного отцом… в худшем случае, наверное, даже удалось бы выбраться с его помощью.

Следующие дни Шагвелл не приходил; а потом слуга, приносивший обед, поделился свежими новостями.

– Барон сегодня в дурном расположении духа. Пришло письмо от вашего батюшки – он снимает с себя ответственность, приносит извинения и намерен посетить всех пострадавших, чтобы переделать им тату, но сам не приедет. Вам следует продумать, что вы будете говорить на суде, хотя я бы не надеялся на благополучный исход.

Я облизнула губы.

– Попросите барона показать письмо мне. Раз все так обернулось, я имею на это право.

– Делать мне больше нечего, - возмутился слуга; и тут из меня словно вынули стержень. Я плакала и умоляла, и он сдался.

Вскоре он действительно принес его. Письмо было коротким, чтобы голубь смог нести его. Почерк принадлежал отцу. Перед глазами все расплылось, я сморгнула…

В нем не было ни слова обо мне, и это было красноречивей всего: он позволит им судить меня так, как они сочтут нужным.

"Он может не прийти".

Прежде, проговаривая это про себя, я почти верила, что это окажется неправдой.

Но я ведь уже знала это, да? Он не придет. Он отказался от меня давным-давно.

Удивительно, насколько болезненной оказалась эта мысль – ведь я уже отпустила его, уже была готова никогда не увидеть.

Не придет. Я все равно, что мертва для него.

Он всегда казался таким огромным. Его планы на будущее были больше меня; его гордость была больше меня, значила больше меня.

Дельенде не захочет накалять отношения с графом еще сильнее. Что будет, если меня казнят? Все останется по-прежнему, и все продолжит меняться. Через несколько лет ребята вырастут. Наверное, женятся. У них родятся дети, которые будут воровать яблоки. Дядька Шагвелл продолжит службу. Через несколько десятков лет умрет и он…

Когда Гондрен засветил мячом в окно посудной лавки, его отец оттаскал беднягу за ухо и надрал зад, но с хозяином лавки расплатился деньгами, которые собирал для собственных нужд. Когда старший брат Туля едва не угадил за решетку за пьяную драку, его отец ходил договариваться. Когда соседская дочка принесла ребенка в подоле – родители помогали ей воспитать его; ее сопостельник наотрез отказался жениться, а потом, как-то раз, вернулся к себе избитым, со сломанными ребрами.

На смену растерянности пришла злость. Ты думал, я приму это, как приняла мама, барон и все остальные. Зря ты списал меня со счетов – и теперь, и тогда, в самом начале. Может, со временем я научилась бы хорошо ковать. Может, твой новый сын не сумеет научится этому.

Когда тот же слуга принес ужин, я попросила бумаги и немного чернил, сказав, что хочу написать письмо отцу в ответ.

– Тебе это уже ничем не поможет, - сказал тот.

– Пожалуйста, - взмолилась я. – Пусть даже он получит его уже потом. Я только хочу написать его.

На самом деле дело было не в письме. Но это и правда было почти бессмыслицей. У меня не было кинжала, чтобы проверить то, что я хотела. Дядька Шаг вряд ли принесет его. Он сочувствовал мне, но идти против решения Дельенде не собирался. Он служил у барона всю жизнь, а я значилась просто знакомой девочкой, чья невиновность была под сомнением… Несмотря на это, я достала припрятанный осколок от разбитого прежде с умыслом кувшина и отлила туда немного чернил.

…В скрипе ступеней было что-то гипнотическое. Заслышав шаги, я невольно пыталась представить человека там, по другую сторону двери, знаком ли он мне? Кто он – слуга или солдат? Этот, судя по звуку шагов, был солдатом, довольно молодым. Он никуда не торопился, шел с оттяжкой, словно о чем-то раздумывал на ходу – или прислушивался.

– Эй, – начала я, и одновременно услышала приглушенный дверью прокуренный голос:

– Кто у нас тут? – я замолкла, давая ему возможность высказаться, и он продолжил: - Неудачливая татуировщица? Самонадеянная дурочка, решившая перехитрить всех. Тебе хотя бы заплатили?

Он говорил, делая короткую паузу после каждого предположения. Тон звучал равнодушно, вкрадчиво, но, несмотря на это деланое равнодушие, он пришел и заговорил со мной. Казалось, я чувствую из-за двери запах табака. Я все же решилась возразить:

– Я не делала ничего из того, в чем вы меня подозреваете.

Он делано поцокал языком:

– Ах, бедняжка. Мне можешь не рассказывать жалостливых сказок.

– Хорошо. – Возможно, мне не стоило разубеждать его – и вежливые обороты речи использовать тоже не стоило. Он мог быть подослан матерью Бивила, но зачем ей это именно сейчас, когда она и без того скоро получит меня в свое распоряжение? Лучшее, что я могла теперь – это рискнуть. – Выпусти меня и прикрой мой отход – а я расскажу тебе, где найти оружие с рефлексом, оставшееся от моего отца, и сделаю татуировку под него.

Я замерла, дожидаясь ответа. Слышно было, как человек по ту сторону двери переступает с ноги на ногу. Было рискованно вот так начинать с козыря, но ничего иного я предложить не могла. Денег дома не хватило бы, чтобы заинтересовать.

– Интересное предложение, - сказал он наконец. – Я мог бы вырезать замок и отвлечь солдат на входе… Только, сдается мне, ты лжешь. Зачем твоему отцу что-то оставлять?

– Я говорю правду. Проверь. Он под досками кровати в моей спальне. – Он может забрать кинжал и быть таков, но без татуировки тот будет стоить намного дешевле. – Когда вы… - я спохватилась, сообразив, что снова вернулась к вежливой форме речи, но было поздно и глупо поправлять себя, - придете снова?

Раздался приглушенный смешок.

– А зачем мне приходить? Разве что ты и в самом деле сделаешь мне татуировку, где я скажу. На заднице, или, скажем, в промежности.

Я похолодела. Мне словно бросили пригоршню грязи в лицо. Может, он просто забавлялся?.. Чаще всего рисунки набивали ну руках; иногда на ногах, шее, груди, спине… Сглотнув, я все же попыталась направить беседу в нужное русло.

– Это… не лучшие варианты. Вам будет тяжело сидеть, пока все заживет.

– Но ты сделаешь, если я скажу?

Его настойчивость пугала.

– Вам правда лучше выбрать другое…

– Ты мне голову не морочь, - перебил он. Голос стал резким и злым. – Понимаешь же, о чем я! Не больно-то мне нужна твоя татуировка. В городе есть еще один татуировщик, и, в конце концов, было бы верхом глупости верить тебе – не знаю, как ты это сделала, но вдруг ты и мне заготовишь подлянку? Вот так… - он понизил голос так, что мне приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова. – Но ты готова сделать все, что я захочу, а? Выбирать-то не из чего. Захочу – будешь вылизывать мне ноги, а захочу – и свои раздвинешь. А? Как тебе? Твоя главная ценность сейчас – дырка между ног.

Он тяжело дышал. Сумасшедший. Нас разделяла крепкая дверь, но меня вдруг сковал такой ужас, словно все, о чем он говорил, могло произойти немедленно.

Он повторил громче, тяжело дыша и растягивая слова:

– Захочу – будешь лизать мне ноги, а захочу – и свои раздвинешь. Да, пожалуй, именно в таком порядке... Поди, каждого клиента ублажала, дрянь? Или только тех, кто обещал заплатить больше оговоренного?

Ни один из клиентов не позволял себе подобного, ни намека. Но они знали, что в соседней комнате отец… Меня словно окатило ледяной водой.

Мне нечем на него надавить.

Нечем ему пригрозить.

– Ты ведь хочешь этого, да? Думала, сможешь обмануть кого-то мешковатой одеждой?

– Нет.

– Хочешь, - его голос дрожал. Мой страх только раззозорил его еще сильнее. – Казнь уже назначена, ты знала? Через два дня, когда встанет солнце, тебя уведут. Тебе, должно быть, так страшно? Как это тяжело, наверное… как не хочется умирать.

Я не видела его, он больше ничего не говорил, но его дыхание все еще доносилось из-за двери.

Потом он хмыкнул под нос и ушел, ни слова не говоря.

Спустя вечность до меня донеслись знакомые шаги.

– Ты еще здесь, девочка.

А где же еще, хотела сказать я и… ничего не сказала. Впрочем, это и не было вопросом. Где еще мне быть.

В стену рядом с дверью врезался кулак.

– Мерзкую кашу ты заварила.

Волна глухого раздражения поднялась к горлу. Следом пришла тошнота.

Вы приходите не для того, чтобы мне помочь. Не знаю, зачем. Эти визиты успокаивают вашу совесть? Едва ли.

Не было смысла произносить это вслух.

– Я неплохо знал твоего отца… или думал, что знаю. Теперь, когда я думаю об этом… Он был третьим ребенком – первого понесло течением, когда он купался в реке, второй кинулся за ним, и оба утонули. О твоем отце очень заботились… Все его желания должны были быть исполнены. Кто-то другой на его месте мог бы вырасти лентяем, но про твоего отца нельзя было сказать так – любимое дело было для него всем, и он рано преуспел в нем. Остальное, правда, бросал на полпути – но кто из нас без греха, верно? Всюду он получал подтверждение своей особости. Уважение людей. Милость барона. Любовь красавицы. Она так старалась угодить ему. Все девушки ей завидовали.

Он хлебнул чего-то, наверное, вина из фляги. Я не хотела слушать этого. Меня бил озноб. В детстве Шагвелл казался сварливым и непреклонным. Он всю жизнь служил здесь, но так и не дослужился до высокого звания. Только и делал, что понукал недорослей, которыми командовал… Я так хотела, чтобы он заткнулся, и так боялась, что он уйдет.

Но он и так не останется со мной надолго. Зачем он приходит? Я облизнула пересохшие губы.

– Вы и своих подчиненных совсем не знаете. Или он не ваш подчиненный?.. Приходил тут один. Премерзкий тип. Наверное, из тех, кто зажимает служанок по углам. Ему нравится чужой страх. Долго же ему, наверное, пришлось ждать, пока появится кто-то безответный… заключенный… - меня трясло от бессильной злобы, а может, от страха. Было мерзко, словно меня закинули в грязь и, пока я пыталась выбраться, еще несколько раз макнули туда головой. Что, если он и впрямь вырежет замок? Когда я умру, он поглумится. За что мне это, подумала я… и вспомнила Бивила.

Голос Шагвелла донесся словно издалека:

– О ком ты говоришь? Он угрожал тебе?

– От него воняет табаком. Он должен будет прийти с новым кинжалом с клеймом моего отца завтра – уж клеймо-то вы должны узнать! – рявкнула я. Негодование, отвращение, стыд мешались с отчаяньем. Тот, второй… Какой глупой я была, заговорив с ним. Я сама предложила ему кинжал – и он рассудил, что это лучше, чем ничего, безо всяких рисков – и просто решил поглумиться напоследок. А может, ему показалось заманчивой мысль насладиться моим страхом. Или он правда собирается прийти еще, рассчитывая найти меня сломленной и ко всему готовой… Едва ли он отпустит меня после, и уж точно не прикроет отход. Кто станет рисковать ради «дырки между ног», которую можно просто взять силой? Наверное, он притащит меня к Дельенде, заявив, что я пыталась сбежать, а он поймал меня. Герой!.. Дельенде больше не был добрым господином – теперь он действительно стал тюремщиком.

– С этим я разберусь, - сказал дядька Шаггвел, и в голосе его звучал с детства знакомый гнев. – Подожди здесь.

Я зашлась в приступе смеха, истеричном, с повизгиваниями – и, конечно, осталась «ждать здесь».

Он вернулся на следующий день, сразу после того, как ушел слуга, приносивший мне завтрак.

– На улице отличная погода, - сказал вместо приветствия.

– Ненавижу хорошую погоду, - ответила я. Настроение было отвратительным. Все то, что не было произнесено вчера, мне теперь хотелось высказать. – А вы, похоже, уже навеселе? – в моем тоне отчетливо звучала ненависть, но Шаггвел только рассмеялся:

– Совсем немного. А еще у меня есть подарок для тебя.

Я открыла рот, чтобы сказать еще какую-нибудь колкость – да так и закрыла. Через отверстие в двери на пол к моим ногам упал знакомый кинжал, несколько яблок… и человеческий зуб.

Вся моя злость испарилась вмиг.

– Тут ваш зуб, - сказала я вежливо, как того требовала деликатность ситуации.

– Не мой, а того парня, - отвечал дядька Шагг с бесшабашным весельем. – Сам на мой кулак налетел. Ей-ей, девонька, не знаю, как это вышло.

Помолчали.

– Он донесет на вас, - сказала я наконец.

– Побоится, раз у самого рыльце в пушку, - горько отвечал Шаггвел. – Я всегда говорил, что он с гнильцой. Ты еще жива, а он уже начал мародерствовать…

Его речь прервал смачный хруст.

– Вечером будет большая попойка, - признался он, помолчав.

– Везет, - делано позавидовала я. – Мне вот приносят только колодезную воду.

– Собаки Дельенде приучены находить по запаху.

– Какие молодцы.

– Я принесу тебе немного выпивки.

– Какую-нибудь вонючую паленую настойку?

– А то. А еще у меня с вечера кости ломит. Будет гроза.

На этот раз молчание вышло долгим.

– Дядька Шагвелл, - сказала я наконец, – я буду по вам очень скучать.

Потом я разделась, придвинула чернила и принялась орудовать пером. Глаза достаточно привыкли к полумраку. Сломанный мост; разломленный лед; горящий дом… точно, горящий дом. Одного рисунка мне казалось мало. С каждым новым боль переставала глухо биться внутри, выплескивалась, а потом… мне становилось легче. Этих рисунков никто никогда не увидит. Я смою их, когда придет время.

Работа с чернилами была тем, что плохо давалось отцу. Это было мое.

Наконец, решив, что хватит, я взяла кинжал и наотмашь рубанула им наружную стену – несколько раз… На миг представилось, что мне сейчас отсечет руки и наутро меня найдут такой. Но ничего подобного не произошло. Последний удар проломил кладку, словно я была каким-то силачом с ярмарки…

Мои рисунки работали, но раздумывать об этом было некогда.

Я спрятала в дальний карман зуб и огрызки от яблок. Шагвелл принес свою настойку - последний, короткий визит. Дождавшись, пока он уйдет, я полила ей комнату – и как только люди пьют такое? – даже для моего обаяния она была отвратительной. Из вещей, очевидно, пахнущих мной, оставалось только помойное ведро; оно наверняка будет громыхать, когда я начну подниматься по лестнице… Я принялась ждать. Наверху пробежала легконогая служанка. Два стражника подрались по какому-то пустячному поводу и разошлись.

Я нанесла несколько ударов по полотну двери. И, дождавшись, пока Многоточие легко сможет резать древесину, вырезала замок и отворила дверь. Это… не было бесшумно; я все боялась услышать топот ног; поднимаясь по лестнице, ждала, что кто-нибудь попадется навстречу... Я утешала себя мыслью, что смогу окатить встреченных помоями. В конце концов, любой из них может оказаться тем, без зуба – не могу же я ждать, пока он откроет рот, чтобы удостовериться…

Шаггвел не соврал – была большая попойка. Опорожнив и утопив ведро в общей помойной яме, я выбралась со двора, вонзая кинжал в стену между камнями кладки. Не уверена, что смогла бы повторить это снова.

В окнах горожан гас свет, люди готовились ко сну. Я знала, куда иду – но, оказавшись возле дома, поняла, что не была готова. В хлеве было пусто. В доме выбиты окна, на крыльце натоптано. В нетопленных помещениях оказалось холоднее, чем снаружи. Все было перевернуто вверх дном. Сколь бы мало не оставалось денег, конечно, исчезли и они.

Я успела собрать немного вещей, еды, теплой одежды, когда снаружи забарабанил дождь.

В доме не было самогона или вонючей настойки. Я вспомнила про специи, которые однажды понюхала, будучи ребенком, и как потом долго чихала от них. Собакам должно прийтись еще тяжелее... Но надежды не оправдались – приправ осталось совсем немного. Наверное, стоит взять их с собой… Хватит тянуть, одернула я себя. Здесь все пропитано моим запахом.

Не с первого раза удалось развести огонь. Когда меня обдало теплом, захотелось остаться; я развернулась и пошла прочь. Огонь уничтожит мои вещи и запах; и, пусть дом и стоит поодаль от других, пожар непременно вызовет суматоху. Это поможет выгадать немного времени... А кто-то, может, и вовсе решит, что я сгорела в нем.

Лес встретил меня знакомыми ароматами… Я знала одно место, где ручей разветвлялся на несколько потоков. Они петляли, два из них, говорят, выходили к рекам… Я шла по руслу, чувствуя холод воды. Никогда прежде не уходила так далеко. Срываясь на бег, поскальзываясь, вздрагивая от каждого шороха… Тогда это был бесконечный, изматывающий страх – но сейчас я помню то время урывками.

Как кололо в боку.

Как не хватало дыхания.

Как каждый замеченный зверь и птица казались соглядатаями, намеренными доложить обо мне.

Я всегда хотела зайти в этот лес поглубже, когда была маленькой. Говорили, тут живут великаны, и людоеды, и всякие чудища, и сбежавший из Завитара сумасшедший Страшильник со своим воинством. Я так и не встретила никого из них. Быть может, они были так же пугливы, как я; а вернее всего, это были просто детские россказни.

Я съела огрызки от яблок, потеряла памятный зуб. Мешочек со специями опустел еще в самом начале; я складывала в него ягоды, росшие по дороге, но их запах и вкус теперь вызывал тошноту. Кончились съестные припасы, но я не ощущала голода. Мерещилось, будто, выходя на берег, чтобы согреться, я оставляю чернильный след... Сколько суток я провела без сна, наедине со своими мыслями?

Возможно, Бивила действительно видели с какой-то девушкой. А может, это полностью было выдумкой. Наверняка вскоре наберется еще много, много слухов с общей мыслью, будто его увечье стало воздаянием за что-то…

Как отреагировал мастер Тилом на все, что произошло со мной? Дядька Шаг не стал называть того, кто распускал слухи – что, если это был он?

Я поняла, что разучилась даже быть благодарной просто так, не ища скрытых мотивов. Дядька Шаг спас меня… но, возможно, он не был готов помочь сам по себе, а сделал это наперекор, со злости на товарища. Тем, что спасло меня на самом деле, были противоречия между ними.

«Он спас тебя, - повторяла я себе. – Будь благодарна».

«Теперь это станет роскошью для тебя – получать помощь, ничего не платя взамен».

«Ты теперь сирота».

Я уходила, оставляя позади так много. Детство. Счастье. Осмысленность. Множество людей, таких разных, порой сочувствующих – но по большому счету никому из них не было до меня дела. Кинжал, выкованный отцом, был со мной – и я пользовалась им, как ни в чем не бывало. Это не было памятью. Это было просто отличное оружие. Кто в здравом уме откажется от такого?

…Словно сила, данная взаймы – человеком, от которого я не хотела ничего брать. И эта вещь была пропуском к нему. Все еще связывала нас – словно я была обязана ему, словно все еще была под его защитой… словно могла запросто прийти и поговорить с ним.

Псина заметила меня. Она была одна.

– Щебень! – тихонько позвала я. Он неуверенно вильнул хвостом.

Подошел ближе, я попятилась…

И кинулся на меня.

Короткое движение кисти.

Он раскрывает пасть.

…я достаю кинжал из не успевшего остыть трупа с пропорциями подростка, не успевшего обрасти мясом, и с такими же длинными лапами. Поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с желтыми, звериными.

Волков трое. Может, остатки стаи…

Я пошла прочь, ожидая, что вот-вот клыки сомкнутся на моем горле, но спустя короткое время услышала за спиной чавкающие звуки.

Был ли это действительно пес Дельенде или какой-то другой? Я плохо различала их.

Я очнулась далеко оттуда, не будучи уверенной, было ли это взаправду или померещилось от недосыпа.

Была ночь, и лес кончился. Впереди виднелись дома. Я шла вдоль забора, собираясь залезть на чей-нибудь чердак и переночевать там, как вдруг узнала его. Это была кованная ограда вокруг моего дома, выкованная еще прадедом… вдруг она поплыла, превратившись в чернильную кляксу, потом – в цепь, и эта цепь потянулась к моим ногам.

Позади послышался нарастающий шум. Оглянувшись, я увидела людей, чья кожа была свиной; они шли за мной по пятам. Татуировки, сделанные моей рукой, стекали с них, превращаясь в чернильные лужицы.

Пожар нагнал и поглотил их. Я кинулась прочь, но ревущее пламя догнало меня, и я сгорела дотла.

Я очнулась продрогшей, на чьем-то чердаке, заваленном хламом. Как забралась сюда – я не помнила. Был день. Бесконечно-долго пришлось ждать ночи, чтобы уйти незамеченной.

Тогда, снедаемая голодом, я набрала овощей в чужих садах, много-много. Наутро соседи, должно быть, станут думать друг на друга…

Как потом оказалось, я вышла к югу от Тээрке. Страх гнал меня дальше. Куда?.. – думаю, я уже тогда смутно сознавала направление. По ночам снилось, будто я падаю, или в меня вонзаются клинки, - но вместо крови из ран течет черная краска, и вместо слез тоже – ее так много, целое озеро. Потом мне снилось, будто люди в свиной шкуре находят и пожирают меня – но когда я просыпалась, тело неизменно оказывалось целым, слезы – прозрачными, а кровь – красной.

Иногда мне снилось, будто Бивил идет за мной. Это было страшнее всего.

Иногда он бывал ребенком – таким, каким впервые пришел ко мне.

Это была моя вина? Мальчик, которого хотели видеть особенным. Который стал таким сильным. Однажды приснилось вовсе уж глупое – будто мы с ним взбираемся в гору, будучи детьми; и я слышу голоса, подбадривающие его; и вижу впереди отцовский силуэт; и срываюсь в пропасть.

Я изуродовала его из прихоти.

Или нет. Это все вина отца - как и все, что случилось со мной. Или я просто хочу свалить на него… Может, и правда все дело во мне. Может, он действительно заслуживал возможности начать все сначала. А главное, он решил этот вопрос так просто – у меня так не выходило. Меня признали преступницей и приговорили… он сам признал меня виновной.

Сперва я избегала людей вообще. Потом – мужчин. Потом поняла, что, по большому счету, никому нет до меня дела.

Постепенно мои сны становились спокойнее.

Глава 18. Послевкусие вина и вины

Так я продолжала путь – уже не тайком, еще немного таясь. Подслушанные разговоры сторонних людей; мимолетные знакомства с теми, что казался приветливым и с кем мне было по пути… Я расспрашивала об их семьях, уходила не прощаясь и иногда без спросу одалживала их имена. Иногда на меня нападал беспричинный страх; казалось, каждый встречный знает обо мне или догадывается. Все смотрели на меня, смотрели с подозрением. Была осень, как сейчас. Дожди, туман, сырость…

Денора стояла на болотах. Этот город подходил мне, как ни один другой, но сперва я осела неподалеку; послушала, что говорят люди. Денег, вырученных за мелкую подсобную работу, было мало; многие предпочитали расплачиваться продуктами. Я снимала комнату пополам с другой девушкой, сиротой. Потом она взялась приводить мужчину; я оставляла их вдвоем, и она запирала засов; однажды я провела снаружи всю ночь. К сиротам не всегда относятся так же, как к другим, и неудобное соседство тоже не пошло мне на пользу: я стала казаться легкой добычей. Несколько раз соседские парни и мужчины спрашивали, не хочу ли я переночевать у них; один шутя уточнил, действительно ли я ни разу не разделяла досуг с соседями… Другой оказался особенно настойчивым: узнав, что я одна, часто стал оказываться поблизости. Дарил какие-то мелочи, не принимая отказа; подхватывал под локоть, похабно шутил, заглядывая в глаза. Соседка как-то рассказала, что прежде он вел себя так и с ней. Ее нынешний ухажёр был почти таким же, но, по ее словам, умел слушать как никто; она могла высказать ему что угодно, чувствуя, будто ему не наплевать на нее. …Мне удалось раздобыть для Многоточия неприметные ножны, а его рукоятка и так была простой; я прятала кинжал в голенище сапога на крайний случай, а в сумке носила обычный кухонный нож. Дважды невзначай демонстрировала, как умею обращаться с ним – не как угрозу, нет.

Мужская настойчивость была единственной реальной опасностью, которая угрожала мне здесь, и какое-то время эта мысль развлекала меня. В то же время я размышляла и о том, что, быть может, удастся избегать неприятностей, перебираясь с места на место. И, возможно, я смогу узнать новости из Теэрке?..

Так я переехала в Денору; найдя постоянную работу, сразу стала снимать отдельную комнату. Только оказавшись здесь, я осмелилась называться своим настоящем именем; сперва это казалось таким рискованным и смелым, но вскоре снова стало привычкой.

Дни наполнились повседневными заботами. Найти подходящее жильё, отработать день, купить еды и приготовить обед на завтра. Раздобыть одежду, еще какие-то повседневные вещи. С момента побега из Тээрке я стала выше на ладонь; вытянулось лицо, округлилась фигура, отросли волосы. Я смутно надеялась, что это поможет мне остаться неузнанной в случае нечаянной встречи с кем-то из прежних знакомых, а еще лучше – чтобы этих встреч не состоялось вовсе… однако при мысли об этом на глаза почему-то наворачивались слезы.

Я не представляла, каким станет мое будущее. Таким же серым, как теперь?.. Без опоры под ногами, без идей, без долгосрочных планов и надежд. Были ли люди, которых я могла назвать своими друзьями? Не раз я ловила себя на том, что болезненно воспринимаю чужое благополучие. Иногда перекидывалась парой слов с соседом Тродоном, безобидным пьяницей. Он называл себя стариком и любил рассказывать о днях бурной молодости, хотя ему не было и сорока… Сосед сверху, - я не знала его имени, - выпив, орал, что работает на разведку попеременно Рартии, Ветлема и Завитара и через год они непременно заберут его в лучшую жизнь. Фиапис, проститутка с соседней улицы, все хотела замуж за богатого человека, в идеале – чтобы он был певцом или скульптором; потом ей выбили два зуба, и она перестала говорить об этом; все чаще ее видели грустной и задумчивой. Однажды я была на похоронах старушки, от которой уехали все родственники. Тихая и скромная, она никогда ни с кем не делилась своими бедами. Немалая часть повседневного общения имела цель избежать ненужных рисков – у меня было мнение насчет того, с кем лишний раз завести беседу, а с кем лучше не пересекаться. Дети бегали по лужам, собирая грязь, - единственные радостные человечки здесь - и, возвращаясь, выслушивали ругань своих матерей… По вечерам я доставала тот самый кинжал и метала, метала в разделочную доску, подвешенную к стене. Зачем? Сбить злость? Доказать себе, что от прежней меня еще что-то осталось? …Вообще-то, его форма не слишком подходила для этого. Я то чувствовала себя вялой и больной, то не могла уснуть по полночи, и, наверное, была для всех столь же безнадежной и странной соседкой, сколь и они для меня. Они не знали, что за человек живет рядом с ними, как и я почти ничего не знала о них и не стремилась знать.

…Говорили, будто после моего побега отец Бивила вызвал Дельенде на дуэль, где тот был ранен. Характер и тяжесть ранения отличался в зависимости от рассказчика. Некоторые добавляли об увольнении слуг. Говорили, будто кто-то нашел много оружия из Рартии в нашем заброшенном доме, в реальности сожженном – и что из-за этого оружия, в борьбе за него и попытках припрятать начались беспорядки. Однажды на рынке, почти случайно мне удалось подслушать разговор родственников тихони Йонке, но в их обсуждениях ни одно из этих событий не фигурировало, и единственное, что мне удалось узнать – что он спешно женился, заделав ребенка соседке на четыре года его старше; а Кондрен ушел в ополчение.

Татуировки других клиентов действительно перестали работать. Они ехали к отцу и подолгу были у него… Это все тоже было из-за меня? Из-за того, что я отказалась быть казненной?

…Граф, сманивший отца, был теперь неподалеку, и сам отец тоже. Я не видела их, но все время помнила об этом… Я не выглядела знатной, но в дороге с людьми встречается всякое; с помощью кинжала можно было бы устроить встречу с отцом, притворившись его клиентом. …И что я ему скажу? Что ненавижу его? Что мне жаль? Какая чушь, чушь.

Какая чушь!..

Я не должна была делать этого.

По вечерам казалось, что я совсем привыкла, но на следующий день меня захлестывало желание чего-то сумасшедшего; к концу рабочего дня желание истощалось. Это длилось две недели. Я засуетилась, устроилась на подработку в трактир, с треском вылетела оттуда. Стоило бы молчать и не высовываться… а с другой стороны, что мне было терять?.. Все мои действия были бессмысленны.

Я понимала, что встреча с отцом ничего не даст мне, не освободит. В худшем случае я снова окажусь в руках власть имущих. Какая разница. Какая разница, если меня все равно считали преступницей. А может, это было заслужено.

Не надо. Я не хочу видеть ни его, ни новую женщину, ни ребенка, ставшего моей заменой. Пожалуйста, нет.

Зачем я приехала?..

Избавиться. Продать кинжал и уйти. Прямо сейчас!..

…Но сделав это, я почувствовала себя вконец опустошенной. Я не представляла, что делать с полученными деньгами; на работе отвечала невпопад; что-то жгло и рвало меня изнутри.

Я не осознавала этого тогда, но, быть может, внутренне я просто хотела знать, за что пострадала. Чтобы больше не было этой снедающей неопределенности; чтобы мнимое преступление стало реальным.

Именно такой я предстала перед тобой впервые.

Я замолчала. Вот и все. Я сидела перед ним. Вернулось то чувство, будто я сижу на полу у закрытой двери и жду, пока некто по ту сторону примет решение… Стало вдруг смешно, досадно и будоражаще. Пока длился мой рассказ, успело стемнеть; я так боялась и ждала реакции Рия, а теперь даже не могла разглядеть его лица… Стоило, по крайней мере, подобраться поближе.

Поднявшись на ноги, я сообразила, что что-то не так. Попыталась сделать шаг, и… меня повело. Почему?.. Пусть раньше я и не пила столько; но я же совсем не чувствовала себя пьяной.

Каким-то образом он оказался рядом.

– Да я нормально себя чувствую, - сказала я и попыталась похлопать его по плечу, но он удержал мою руку.

– Обопрись на меня. Вот так.

– Ну ладно…

Так было хорошо. Я снова чувствовала тепло, поддержку, – и его осторожность. Ощущала себя такой беспомощной. Наверное, Одери была права – я слишком завишу от него… Я вдруг расплакалась. Совершенно не знала, что с этим делать.

– Ты теперь можешь арестовать меня. Арестуешь? Мне уже все равно, если честно.

– Конечно, нет. Перестань.

– Я тебе отвратительна?

– Нет, ни в коем случае.

…Тогда, в самом начале, предложив уехать, он просто сбил меня с толку. Просто сбил с толку. Он словно все время повторял: «Доверяй мне. Доверяй мне». Еще никогда столько идей не рождалось в моей голове. Вдохновение. После года, когда я не рисовала совсем, это снова проснулось во мне, и требовало выхода сильнее, чем когда-либо. Может, дело было в моих собственных страхах, замечаниях Одери – а последние события, острые впечатления, опасность, - лишь придали большую остроту. Может, мне просто хотелось оставить на нем свою метку. Это выходило за рамки моей прежней работы и устремлений. Прикосновения к его коже, поврежденной чужими строками, его поддержка и то, как он смотрел на меня порой. Мне хотелось обладать им. Иметь исключительное право на него и доказать, что я не пустой человек… все эти желания переплелись так тесно, что я не могла отделить одно от другого.

Это требовало выхода. И я сама себе казалось смешной, пряча свои рисунки. Но он мог отстраниться от меня, узнав обо всем.

Произведения искусства, встреченные нами на пути – он так подробно все комментировал, подмечал такие нюансы... однажды мне приснилось, будто он хвалит мои рисунки в этой своей манере. Это было так приятно во сне - и так стыдно от неправдоподобности и ребяческого тщеславия, когда я проснулась.

Все вокруг напоминало о том, в чем я была хороша и что считала своим призванием. Птичьи стаи, жук с мелкими пятнышками на крыльях, вышивка иглой… пробивающаяся щетина на чужом лице.

В Рие порой проявлялась какая-то непонятная уверенность, а иногда наоборот робость – и я шла за ним, с ним. Он и теперь одной рукой придерживал меня, другой нес все сумки, и даже, кажется… Нет, наверное, и впрямь показалось.

Потом мы оказались в спальне. Кажется, это была гостиничная комната. Было очень тепло, и меня стало клонить в сон. Я свернулась калачиком на кровати. Так уютно. Рий убеждал меня снять обувь, но я уже легла и не хотела вставать, и тогда он сам сделал это.

Сев возле камина, он сделал несколько глотков из темной бутылки, после чего отставил ее в сторону и больше не притрагивался – только смотрел в огонь, изредка подбрасывая поленья. Он казался так глубоко погруженным в свои мысли. Таким далеким.

Когда я открыла глаза, было уже светло. Я резко села; накатила слабость, комната покачнулась.

– Тошнит? – знакомый голос. Рий. Я прислушалась к себе.

– Нет. Только голова кружится.

– Воды?

Я жадно припала к протянутой кружке.

– О, да. Спасибо. Извини. Не ожидала, что меня так развезет.

Я понимала, что мои волосы растрепаны, а одежда смята. И что Рий не впервые видит меня такой. Он отвел глаза: так бывало всегда, когда он заставал меня в постели, - но тут же не тушуясь, присел на ее край. Кровать прогнулась.

– Да нормально все. Я…

Но я боялась того, что он скажет:

– Я, кажется, из тех, кто начинает много говорить, когда выпьет.

– Когда мы шли сюда, ты молчала.

Я улыбнулась:

– Правда? – это к лучшему.

– Я в любом случае не собираюсь становиться тебе врагом, сдавать властям и тому подобное. Я не… Если хочешь знать мое мнение – это несчастный случай. Ты не хотела этого и не должна винить себя. Такое случается, когда имеешь дело с чем-то опасным и… когда с чем-то новым – тоже. И это практически неизбежно. Неспасенные жизни, врачебные ошибки, неучтенные обстоятельства. Да даже при работе извозчиком: клиент кричит гнать быстрее, ребёнок может выскочить из-за дома прямо под копыта лошади. Да что там, любой всадник рискует затоптать неосторожного человека. И… я сожалею, что тебе пришлось пройти через все это. Твой отец, все они… мне жаль. – Он сбился. – Наверное, это не то, что ты хотела услышать, я… подниму вопрос, не упоминая твоего имени. Что происходит, если между соавторами и клиентами были сильные связи в любой комбинации. Если они рвутся. Если это происходит прилюдно. Возможно, мне удастся заручаться поддержкой влиятельных лиц, и тогда твое доброе имя будет восстановлено… - Он нахмурился и опустил глаза. Он так тщательно подбирал слова. – Из этого может что-то выйти, но я не могу обещать.

Придвинувшись, я обняла его. Осторожно – чтобы не закружилась голова, чтобы не задеть корочку ожога на его спине.

– Спасибо, - тихо пробормотала я. – Если честно, не знаю, стоит ли затевать все это… Не уверена, что хочу работать с другими кузнецами. То есть, я хотела бы убедиться, что могу, но это не… давай пока не будем об этом?

– То есть, ты рассказывала не ради этого? – Рий немного расслабился. Да что он успел надумать за эту ночь?.. Я отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо, но он не дал, притянув меня обратно. Его щека касалась моей; густое тепло от его рук, сомкнутых у меня на спине, распространялось по телу…

– Лис догадался о чем-то, - тихо напомнила я. – У тебя тоже могут быть смежные задания, и… если бы ты узнал не от меня, это было бы еще хуже... И это может навлечь неприятности на тебя. Я думала о том, что… может, стоило просто уйти, оставив все так есть.

– Ну уж нет...

– Нет?

– Нет.

Я не слишком верила, что он сдаст меня: в конце концов, он согласился помочь Льоне, - а вот в то, что не захочет больше связываться – да. Теперь и этот страх, кажется, остался позади; едва ли Рий полностью сознавал, как много это для меня значило.

Я вдруг заметила кое-что из-за его плеча. Значит, вчера мне не показалось.

– Ты правда принес это.

Объятье помогло мне почувствовать его настороженность.

– …Да. Ты хотела оставить его в лесу?

Я не была уверена. Мой блокнот с зарисовками. Высвободившись и встав, я взяла его и открыла на нужной странице. …Татуировка подчеркнула бы рельеф его спины. Я была уверена, что ему подошел бы этот рисунок.

Сначала я делала зарисовки без опоры на какой-либо клинок. Потом… проще не стало. Я не знала мастера, делавшего клинок Льо, и никогда не говорила с ним. И всё-таки мне казалось, я смогу сделать это. Я рассматривала его так долго.

– Я не стану холстом.

Прозвучало непреклонно. Его лицо было отрешенным, непроницаемым. Я сморгнула – раз, другой. «Вот почему, - хотела я сказать, - вот почему тебе следовало оставить его там!»

У него был талант вовлекать в то, что он, казалось бы, ненавидел. Столько слов в адрес других художников, поэтов, писателей, скульпторов. Столько горячности и знаний о них. Я не рисовала больше года. Это он. Он разбудил во мне чувство протеста, и собственного достоинства, и все остальное... Наверное, все равно ничего не вышло бы – но он отметал саму возможность попробовать, хотя прежде предоставлял ее Льоне и многим другим, даже тем, чьих имен не знал или не помнил.

Для татуировщика его «холст» – обязательный источник вдохновения. Я очень многое вложила в этот рисунок.

Но Рий прав. Моему дару нельзя доверять; он сломан. И будет лучше, если я как можно скорее оставлю это позади. Это было правильно. Это было честно – в конце концов, я рисовала его, уже зная, как он относится к таким вещам… Но однажды он сказал, будто я могу делать с ним что угодно. Было ясно, что он не подразумевал ничего подобного, но с тех пор…

В памяти снова всплыли слова Одери – «Ты слишком зависишь от него». Наверное, это тоже было правдой.

Не все одаренные играют чувствами других, и не только одаренные делают это.

Я сама была холстом. Всегда.

Все эти мысли пронеслись в голове за мгновение.

– Понимаю, - сказала я и, не давая себе передумать, рванула лист из блокнота. Рывком разорвала напополам. Я бы разобрала и на четыре, восемь и еще больше частей – чтобы никто не мог собрать и даже понять, что когда-то было изображено, - втоптать в грязь, сжечь, забыть, - но Рий, оказавшись рядом, перехватил мои руки.

– Зачем? – рявкнул он мне в лицо.

– Чтобы это не стояло между нами. Пусти! Пусти, говорю!..

Он не послушал, не давая закончить начатое. Я не понимала, чего он хочет. От злости и бессилия к горлу подкатил ком; из глаз брызнули слезы.

...Продажа кинжала не была взвешенным решением – я просто не давала себе времени передумать. Не предусмотрела, что, сбывая оружие с приметным клеймом – да ещё так близко от кузнеца, где он был на слуху, – рискую обнаружить себя. Его приняли за подделку, но продавать подделанный кинжал тоже чревато разбирательствами – перекупщик трижды напомнил мне, что рискует... И его купили так быстро. Только тогда я осознала, что город лучше покинуть, и чем быстрее, тем лучше. Оставалось выбрать: одной? Или со случайным знакомым, перед которым я провинилась и который отнёсся к этому как к какой-то досадной ошибке?.. – я колебалась до последнего.

Я испытывала его. Заговорила про вину кузнеца и его «помощника», чтобы посмотреть, станет он поддакивать или нет; сделай он это, из вежливости или по собственным соображениям – и я бы постаралась разойтись с ним при первой же возможности.

Наверное, в какой-то момент я стала ждать от него слишком многого – что он ответит на все вопросы и поможет мне примириться с собой. Отчасти он уже, впрочем, сделал это; и насколько же жадной нужно быть, чтобы желать большего!..

Он почти ничего не знал о случившемся. Быть может, мне стоило преподнести ситуацию так, чтобы не оставить ему сомнений, что я не виновата ни в чем… что меня просто подставили. Но я так устала от молчания, так устала быть со всем этим один на один.

Когда мы познакомились, мое преступление было реальнее некуда – а он не сдал меня, пошел навстречу. Поверил в то, что я могу быть другой.

Я думала, что Рий понял бы мою злость на отца. Каждое его высказывание я примеряла сперва на него, потом на себя... Я заговорила снова.

– Ты притягивал меня и отталкивал. Принимал любой и обсуждал со мной, как ненавидишь таких, как я. Иногда мне хотелось забиться в самый темный угол и больше никогда не притрагиваться к инструментам. Но потом ты показывал мне нечто прекрасное и рассказывал об этом. Это было, - я опустила глаза – наступил мой черед подбирать слова, - вдохновляюще. Ты вел меня, ты… ты хоть понимаешь, каково мне было?

На последних словах голос подвел меня. Это был предел.

Он коснулся носом моих волос. Когда я подняла глаза. Рий смотрел на меня; его лицо, болезненно напряженное, вдруг смягчилось.

Он наклонился.

Короткое, мягкое соприкосновение. Вопросительный взгляд, и снова. Его руки по-прежнему фиксировали мои, крепко, с какой-то профессиональной беспристрастностью - но его губы ощущались совсем иначе. Как ласка, принятие, мольба. Он словно пытался успокоить меня так. Осторожный, почти деликатный поначалу поцелуй становился смелее, настойчивее, глубже. Собственные движения поначалу казались торопливыми, лихорадочными, неловкими; вскоре я перестала думать об этом. Каким-то образом мы подладились друг под друга. Он касался только губ, но я ощущала вовлеченность всем телом: сладкое покалывание, мурашки по коже, жар; тяжелое, тягучее, сладкое напряжение внутри.

Когда он отстранился, я осознала, что все это время сминала ткань его рубашки между плечом и ключицей, пропуская меж пальцев, сжимая и отпуская: он больше не держал моих рук. Выпустив податливую материю, я медленно расправила ладонь у него на груди; так не хотелось убирать ее совсем. Мы сидели на смятой постели, и наши ноги соприкасались. Словно со стороны я слышала свое сбитое дыхание. Не хочу никуда идти. Должна ли я сказать что-то?.. Неловко. Половинки разорванного рисунка лежали рядом. Мысли метались. Значит, вот как это бывает… вот как. Наверное, пора идти... Я встала, чтобы собрать вещи, и тогда Рий заговорил.

– Я не собирался принижать или отталкивать тебя. Я люблю тебя. – Он облизнул губы. На лбу обозначилась складка. Голос его звучал прерывисто. – Тебе, должно быть, было страшно говорить об этом с кем-либо… Что бы не случилось, я с тобой.

Я обернулась, должно быть, слишком резко. Закружилась голова.

– Я люблю тебя, - повторил Рий.

Ссутуленный, растрепанный, небритый. Едва ли спал больше пары часов за эту ночь, а скорее, не спал вовсе.

Я закрыла лицо руками. Я вдруг почувствовала, что нуждалась в этих словах. Ни с того ни с сего накатили робость и неверие. Он в самом деле признался мне в любви? Принял меня? Он… Он целовал меня только что. Так долго, так… Мои губы и теперь так сильно горели.

– Мне... не стоило делать это? – Его голос сел; он с нажимом провел рукой по лицу.

– Стоило! - Я попыталась заглянуть ему в глаза, но он так и не отнял ладонь; его щеки покрылись красными пятнами. В горле пересохло. Я ощутила, что тоже краснею, когда поняла, что не ответила на его признание. Я оперлась коленом на кровать – плевать на приличия! – и, наконец, села рядом. – Я тебя тоже, я… так волновалась. Обнимешь?.. Если ты... – я нервно улыбнулась, - правда чувствуешь это, тебе тоже должно понравиться…

Не успела я договорить, как его руки сомкнулись на моей спине, подарив ощущение тепла, тесноты и защищенности. Тогда, осмелев, я сделала то, что давно хотела: положила ладони на его плечи, неповрежденную часть – и огладила их. С ладоней почти сошли следы работы в прачечной; стань я кузнецом, они были бы куда грубее. Считал ли он мои пальцы деликатными? На миг захотелось, чтобы он повел себя жестко и грубо и позволил то же самое мне, прямо сейчас, немедленно. Напряжение было так сильно… и я просто сидела, уткнувшись в его плечо.

– Ты голодна? – спросил он спустя некоторое время. – Если не хочешь спускаться, я принесу завтрак сюда.

Я прислушалась к себе:

– Нет, пожалуй, не стоит.

Когда мы уходили, Рий кивнул на разорванный рисунок.

– Позволь мне забрать его, - попросил он глухо.

– Хорошо.

Снаружи солнце светило так жарко, что хотелось снять плащ – но порывистый холодный ветер отбивал это желание. Я заново ощутила вес Айсберга на поясе – что ж, похоже, мне и впрямь придется оставить его у себя.

Глава 19. Низвергающийся поток

Глупец – вот кем я был.

Меня будто оглушило. Вечер, ночь и последующие сутки с момента ее рассказа слились в один беспокойный день.

Ее мертвые интонации, загнанный взгляд; понимание, какой она была в то время, что мы не были знакомы, и насколько отличалась от себя теперешней, – выбивали почву из-под ног. Злое бессилие оттого, что события, о которых она рассказывала, уже произошли, и их нельзя изменить, перемешивалось с другими чувствами.

Она пострадала от типичного поведения человека искусства. И она сама была человеком искусства. Но все это время она вела себя по-простому; мы прошли вместе несколько передряг, были соратниками. Ее поддержка в бою и не только каждый раз оказывалась кстати, и я старался отплатить тем же, и было бы ложью сказать, что мне это не нравилось. Она так легко располагала к себе окружающих – меня, Миру, Льоне… Она умела работать с людьми.

От одного взгляда на ее рисунок меня пробирал озноб, как если бы крошечное изображение могло иметь власть надо мной. Выразительная техника, угаданная тема, яркий посыл; глубокая штриховка на спине и точечная для самого тату… С листа смотрело непознанное, требовалось усилие, чтобы оторвать взгляд. Она собирается продолжить заниматься этой дрянью? С чего я должен помогать ей в этом? – но стоило мне проговорить эти слова про себя, как ожесточение сменялось стыдом. Я не мог заставить себя ощутить отторжение к ней, и это пугало.

Она таилась все это время. Задавала ненавязчивые вопросы, пытаясь предугадать мою реакцию. Уязвимая, осторожная, хитрая. Как ловко она водила меня за нос!.. Все вдруг предстало в ином свете. Возможно, то, что я принимал за симпатию к себе, было поиском поддержки и возможности очистить свое имя.

За окном была немая, хмурая темень. В камине потрескивали поленья; я сидел подле и смотрел в разгоревшийся огонь, чувствовал жар – но меня потряхивало. Вспомнились собственные слова о том, что у творческих все через жопу… Она не показала, что это задело ее. Глупец. Сколько раз я был с ней жесток, даже не замечая этого?

Усталость накатывала волнами, но сон не шел. Анька мерно дышала, закутавшись в одеяло. Постоялый двор был построен недавно, и, озаботившись, можно было избежать скрипа половиц; убедившись в этом, я принялся ходить по комнате.

Страх потерять ее мешался со злостью на нее за это.

Она была человеком искусства.

Если бы в отсутствия ее умысла поверили и продолжили поддерживать – она бы уже перешагнула через случившееся и пошла дальше. Нет. Я в этом не участвую.

Но в действительности тем, кто отряхнулся и пошёл дальше, был ее отец, а она приняла последствия на себя. И она медлила вернуться к работе в какой-нибудь смежной сфере. Когда мы встретились, то, чем она занималась, было очень далеко от искусств…

Возможно, стоило бы попробовать убедить ее не заниматься этим. Ограждать близких от того, что считаешь дурным – что может быть естественнее? Но я вспомнил ее потухший взгляд. Не лги себе. Ты пристрастен. Это путь в никуда.

Это все от бессонницы. Я потёр виски. Отвратительно. Завтра я ничем не должен выдать, о чем думал сейчас. И больше не должен возвращаться к этому.

Я воспринял бы это проще, будь она посторонней. Может, сочувственно покачал бы головой и даже задумался, но это были бы отвлеченные мысли; это не задело бы меня по-настоящему. Моя привязанность каким-то образом все усложняла, играя против неё; и это бушевало внутри, рвалось наружу. Закрыв глаза, я видел лесную библиотеку – деревья, искаженные человеческими мыслями, давно утратившие сходство друг с другом. Если бы сейчас древа питались моими мыслями, это изуродовало бы их. Подбрасывая деревяшки в огонь, я воображал, будто это их ветви. Внизу кто-то напевал «Глупую птицу».

Я смутно представлял, чего следует ждать от разговора с Анькой теперь, когда она проснется. Раз за разом уродливые чувства охватывали меня, и собственные мысли становились моими врагами. «Чего ты хочешь от меня?» – думал я, глядя на ее спящее лицо. Был ли ее рассказ полностью правдив? Намеривалась ли она подвести меня к какому-то решению? Ожидала ли, что я с радостью приму его? В какой-то момент она беспокойно задышала во сне, словно знала о моих мыслях. Я долго стоял у открытого окна. Хотелось, чтобы эта ночь поскорее закончилась. К утру я безумно устал от самого себя. Но, когда наступил рассвет, я полагал, что готов ко всему. Я принял решение, которое казалось правильным, и определил для себя, чем могу поддержать ее. Нельзя было давать ей сомневаться во мне, тем более – видеть во мне врага. Ничто не сможет ни удивить меня, ни вывести из равновесия – так я думал.

Это было похоже на день нашего знакомства. Она сидела на скомканном покрывале на постели; я – на стуле напротив. И снова она казалась незнакомкой.

Мои реакции были притуплены.

А потом раздался звук рвущегося листа.

Ее лицо было искажено, и я понимал, что нужно остановить это. Но меня бросило в жар. Одаренная, поверженная, уязвимая… внушаемая. Она открылась мне, ждала моей реакции и даже готова была порвать свой рисунок из-за моих слов. В этот момент я ощущал власть над ней. Казалось: сейчас она примет все, что я скажу, и позволит все, что я захочу сделать.

…Глупец!

Сомнения заняли доли секунды. Я успел поймать ее прежде, чем рисунок окончательно превратился во множество мелких клочков.

Не было больше мыслей. Не было объяснений. И если она надеялась на определенность после нашего разговора, то я не мог дать ей и этого.

И тогда я отбросил все. Во меня не осталось сил, чтобы переживать по поводу возможного отказа. Я не хотел навредить. Не хотел ожесточить ее. И не хотел, чтобы она от меня отвернулась.

Отчаявшись, я целовал её. Ничего не изменилось: я любил ее. Когда она встала и заходила по комнате, я осознал это с новой силой. Это должно было быть произнесено. Другого шанса могло не представиться.

…Когда мы уходили с постоялого двора, менестрель в общем зале напевала какую-то вещицу явно собственного сочинения. Шероховатость текста компенсировалась приятным с хрипотцой голосом и артистичным исполнением. В отличие от действительно сильных песен, эта не вызывала ощущения опасности, и теперь навязчивый мотив преследовал меня:

Бежать

По скользким мостовым

Ступив во грязь и слякоть,

Обнять туман и плакать

Без страха показаться смешным.

Бежим

По улицам чужим

Где звуков не осталось

Темно, царит усталость,

Где проще притвориться немым.

…Бегут

С оглядкой, воровато,

В безвестность, в дым, куда-то –

Туда, где тень крылата –

За краешком заката,

За ним...

Наш путь не изменился, конечная точка не изменилась – но все теперь ощущалось иначе. Сложнее. И гораздо весомее.

Анька слишком долго держала все в себе. Теперь, открывшись, она хотела получить ответы здесь и сейчас – но мне еще слишком многое нужно было осмыслить и во многом разобраться.

Она в любом случае была слишком юна, чтобы нести ответственность за произошедшее. Оно было на совести Дельенде, ее отца и графа, недостаточно вникшего в ситуацию. Отец был недостоин ее переживаний. Но это не было чем-то, что легко отбросить. Прежде я мало интересовался сферой ее работы. Меж тем, там была своя специфика. Чтобы попасть под влияние картины, нужно увидеть ее. Чтобы попасть под влияние музыки, нужно услышать ее.

Но, чтобы от предметов кузнечного искусства был толк, их создают иначе. Ведь если оружие будет оказывать влияние на всех, кто увидит его, то в проигрышном положении окажется сам владелец. Если же эффект от созерцания разрушительный, пострадают его же союзники.

Если кольцо будет оказывать влияние на всех, кто увидит его, нет смысла делать его маленьким, нет преимущество для тех, кто наденет его на палец. И если доспех будет оказывать влияние на тех, кто увидит его – нет смысла носить такую тяжесть на теле.

Кузнечное искусство трудоемко. Чтобы оно оправдывало себя, силы, заключенные в кованых предметах, должны дремать – и пробуждаться, следуя воле хозяина. Того, кто носит кольцо, держит за рукоять, находится внутри доспеха.

Татуировка работает как ключ к пробуждению. Ее смысл – в связи между оружием и его хозяином. Вот почему работа татуировщика неблагодарна: она требует полноценных действий с Языком силы, но остается вторичной по отношению к оружию.

Обычно разрыв между соавторами, автором и его музой не вызывает проблем с завершенными работами.

Но если публичный образ жизни автора идет вразрез с заявленной им мыслью, эффект может исчезнуть локально – в то время и в том месте, где автора хорошо знают. В других местах Язык силы произведения продолжит работать, а спустя несколько десятков лет, когда выходки автора позабудутся, его влияние снова охватит страну целиком.

Поэтому, если тесная связь между кузнецом и татуировщиком рвется, связь между их произведениями может источиться тоже. Если спустя несколько десятков лет татуировка заработает снова, можно будет утверждать, что дело в этом.

…Позже, когда Анька, кусая губы, спросила, сержусь ли я на ее ложь все это время, и я рассмеялся и сказал, что меня это даже заводит. Когда она спросила, что я думаю о ней на самом деле, пугает ли меня ее дар – я выразил сомнение, что она способна напугать хотя бы цыпленка. На каждый ее вопрос я отвечал насмешкой, и, наверное, в какой-то момент перегнул палку, потому что она рассердилась – и тогда, смелее и резче, чем в прошлый раз, я перехватил ее губы. Удовольствие было глубоким и острым. Мешали сумки. Она уперлась свободной ладонью мне в грудь, но не пыталась оттолкнуть. Легкая дрожь прошла по ее руке. Ах. Это и впрямь распаляло.

– Ужасная привычка, - возмутилась она. Я любовался, глядя на ее раскрасневшиеся щеки и припухшие губы. – Я забыла, о чем мы говорили.

Я не был готов обсуждать все это сейчас, потому и старался свести все в шутливые перепалки, потасовки. Так было проще. Мне нужно было время, чтобы прийти в себя. Ее смущение от моих подначек быстро переродилось в нечто иное: она стала отвечать мне той же монетой.

– Тебя пугает это? – настойчиво спрашивала она. Ее ногти через ткань рубашки впились мне в спину, дразня. – Мои умения. То, что я рядом, пока ты спишь.

Мы смеялись над друг другом и над самими собой. Она притягивала, отталкивала, дразнила. По-звериному ластилась лбом о мое плечо, заглядывала в глаза, прикусывала мои губы во время поцелуя; ее пальцы то скользили по моим плечам, то зарывались в волосы; но стоило мне только проявить больше настойчивости, как она терялась и даже пугалась. Такая милая. Но легкая ласка – прикосновения к лицу или шее ладонью и кончиками пальцев – преображала ее. Она замирала рядом со мной и вдруг становилась такой робкой, покорной, почти неземной. В такие минуты чувство одержимости ею обострялось до предела. Я не думал, что подобные вещи могут так сильно влиять на меня. Когда в дороге нас застал дождь, мы переждали его под деревом, укрывшись одним плащом, и она прижалась ко мне спиной. Когда следующим утром она проснулась и лежала, сладко щурясь, я наклонился и поцеловал ее. Она была ещё немного сонной и томной, ее кожа восхитительно нежной и податливой. Когда мне удавалось сбросить напряжение, это помогало ненадолго. Я едва соображал, в каком направлении идти. Только по вечерам, ложась спать, мы снова заговорили о тысяче случайных вещей, чтобы разогнать заново возникшую между нами неловкость. Я рассказал, как впервые убил человека. Каким-то чудом мы с Лисом тогда оба остались в живых. За этим не последовало никакого громкого дела. Нас не раскрыли. И я не оставался с этим один на один... Я не хотел, чтобы она винила себя или оглядывалась на отжившее. Это должно было остаться позади – одна ошибка, которую нельзя было ни предугадать, ни исправить.

Иногда, целуя ее или говоря с ней, я невольно вспоминал, как легко она сдалась, этот миг слабости; и всякий раз, когда это воспоминание вспыхивало в моей голове: как она рванула лист – и готова была продолжить рвать!.. – лихорадочное, дурное возбуждение охватывало меня, вытесняя всякое участие и стыд. Оно было мерзким, мучительным, это удовольствие. Понимание, что меня привлекают такие вещи, не вызвало восторга.

Ее голос, интонации, вид округлости груди под рубашкой, улыбка, изгиб бёдра вытесняли это воспоминание и чувство; но оно нет-нет, да возвращалось. Я сгорал рядом с ней… но стоило ей улыбнуться – и все оставалось позади: пропадали сомнения, тревоги, стыд и страх. Мне так нравилось ворошить носом ее волосы; и теперь я мог в открытую любоваться ей. Это был какой-то дурман; неиспытанное прежде счастье; все остальное только добавляло ему остроты. Со стороны, должно быть, казалось, что я резко поглупел; да так оно и было.

Когда на четвертый день мы вышли к Долине падений, в голове немного прояснилось – будто близость холодной воды сама по себе исцеляла. С дороги, которой мы шли, открывалась чудная панорама: множество притоков реки, до сих пор петлявших, собирались рядом, и, ускорившись, срывались вниз. Была у этого места и еще одна причуда: почва, словно просеянная и разделенная на части. Один из потоков был белым от известняка; другой, прозрачный, становился белым только внизу, где бешеная вода поднимала его со дна; третий был красным от глины. Был вечер, и было безлюдно. Стоял страшный грохот, и брызги летели во все стороны; через них виднелась радуга, играло солнце в струях воды; тянуло свежестью… Вдали можно было разглядеть другой водопад, шире и выше других. И я знал, что еще дальше, невидимый отсюда, притаился еще один, из множества невысоких порогов, куда тише и спокойнее прочих. Теперь все они заглушали его голос; но говорят, лютой зимой, когда бурные потоки замерзают и ощетиниваются, становится слышно только его. Единственный, продолжающий движение даже в самый лютый мороз. У каждого водопада здесь было имя с привязкой к событиям, оказавшимся судьбоносными для страны. У этого имя было тройным: Слабость королевы, смерть принцессы, сердце поэта. В честь истории, не столь уж давней, когда простой поэт соблазнил принцессу. Пара была неосторожна, и происшествие стало достоянием гласности. Поэта судила королева-вдова. Приговоренный к смерти ее судом, он потребовал последнее слово и до самого вечера читал поэму – и королева, очарованная, не смела прервать его, и на глаза ей навернулись слезы; когда он закончил, она сменила гнев на милость. Королева позволила поэту жениться на принцессе… и спустя девять месяцев та разродилась близнецами, но сама не пережила этого. Лучшие целители не смогли спасти ее. Решение королевы снова переменилось: она выгнала зятя и внуков, назвав его проходимцем, а их – бастардами. Это было опрометчивое решение, которое позже аукнулось династии… А он таким и вошел в историю – отец, путешествующий с близнецами. Стихов он больше не писал; а все прежние утопил здесь. Придавленные камнем у основания водопада, они, говорят, до сих пор были видны через толщу воды. И с того года вода окрест перестала замерзать. Раньше я думал, что, быть может, это отречение и сделало поэта хорошим отцом. То же, что, пусть и не по ее воле, произошло с Канирой. Талант – тонкая вещь. У кого-то он пропадал от избытка переживаний или от других причин, у кого-то становился сильнее, у иных менял направленность. Наверное, те, у кого он сохранился, должны быть рады… быть может, не должны отказываться или пренебрегать им. Означало ли это, что все прочее должно отодвинуться, уйти на задний план?.. Сейчас мне очень хотелось усомниться в этом.

Виаранна остановилась, оглядываясь. Было видно, что это место потрясло ее. Я рассказал ей все, что знал – о тихом водопаде с тройным именем и других. О двух религиозных войнах Лирама, когда в противовес официальной религии обожествлялись поэты, певцы и художники: в первый раз – только один, во второй – многие. О том, как после второй из них для творческих людей были введены более жестокие наказания и способы казни, чем для прочих преступников; как потом, после войны с Ньюрном, маятник качнулся в другую сторону. Как при помощи поэзии продвигались законы. Как из-за нее вспыхивали забастовки.

– Во время войны с Ньюрном люди, бывало, прикрывались картинами, снятыми со стен. Иногда лезвия, арбалетные болты и даже стрелы катапульт действительно останавливались, отскочив от обычного холста, или напрочь увязали в нем. Однако, когда опасность миновала, тех, кто прикрывался холстами, казнили за это.

– За вандализм?..

– Да. Законники опирались на трактовки писаний, согласно которым человек бессмертен и получает новую жизнь на том свете, в зависимости от своих добродетелей и пороков; произведения искусства же является частью вечности только до тех пор, пока не оказываются разрушены. Якобы это делает их дороже человеческой жизни. На самом деле, думаю, их просто считают полезнее простых людей… Случалось всякое. Однажды среди прочих был казнен старый художник, давно не создававший наполненный силой картин и прятавшийся за одной из старых работ. В Ветлеме вряд ли отнеслись бы к этому с пониманием. – Лис не любил Ветлем, а я старался быть в курсе их взглядов. Иногда я хотел туда. Мы с ним спорили до хрипоты, а иногда это перерастало в драки… Мы – Лирам – переняли религиозные догматы Ветлема, но со временем начали трактовать их иначе. Искусство вытесняет религию. Быть может, все закончится тем, что однажды война - за веру - вспыхнет уже между ими и нами. – Искусство провозглашает значимость человека и его чувств, но ради него на чувства и судьбы реальных людей зачастую плюют. В его рамках человек одновременно бесценен и ничего не стоит. Если… если твои рисунки все еще окажутся рабочими… заручаться поддержкой кого-то из вышестоящих станет не так уж трудно. Ты останешься значима.

Она выглядела грустной и сосредоточенной.

– Оружие - не про значимость человеческой жизни, но его создание тоже искусство.

– Да. – У меня перехватило дыхание от того, что, пусть совсем недолго – наши мысли двигались в одном русле. Захотелось упрочить это чувство, и я коснулся ее руки. – Так много противоречий, правда?

– Да. – Ее лицо было таким нежным в мягком золотистом свете, но за этим светом следовали глубокие тени. – Иногда мне кажется, я никогда не пойму…

Я тоже плохо понимал, как говорить с ней об этом теперь. Так или иначе, она уже слышала много моих мыслей. Захотелось сказать что-то примирительное. Что-то, что могло бы успокоить ее.

– Татуировки довольно быстротечное искусство. После смерти человека они уже не работают. Хранение человеческой кожи под запретом, и их хоронят вместе с людьми. Они даруют силу тем, ради кого создаются. Наверное, это самый человечный из видов искусства… – Я смутился, потому что она не отрываясь смотрела на меня. Ее голос дрогнул, когда она заговорила:

– Существует много знаменитых натурщиков и владельцев орудия. Ты тоже будешь значим, если...

Она прервалась. Я прикрыл глаза, чтобы не видеть ее лица и сохранить трезвость мыслей.

– Не надо. Для тебя это тоже дурное решение. Это может привлечь ненужное внимание – человек, владеющий оружием, но никогда не навещавший его создателя.

Ее ответ после паузы прозвучал тише и грустнее.

– Ты прав.

Разумнее всего было бы отговорить ее заниматься этим. Ее татуировкам я доверял меньше, чем ей. Если пострадает кто-то ещё – я буду в ответе, но и ей от этого легче не станет.

Ей хотелось положиться на других, хотелось узнать чужое мнение – но был только я. И у меня не оставалось права на ошибку.

Легко было оставаться уверенным в своей правоте, когда это почти ни на что не влияло.

Я вцепился в соломинку:

– Возможно ли, что и твое желание рисовать сейчас вызвано жаждой доказать что-то отцу, пусть и заочно? Мол, не верил в тебя – и ошибся.

Она закусила губу и ответила не сразу, вроде как невпопад:

– А может, ты просто ревнуешь меня к нему? К искусству.

– Чушь.

Она опустила глаза, снова понурившись.

– Да, наверное. Извини.

Весь мой запал иссяк.

– Ты тоже.

На самом деле, ее замечание было не лишено смысла. Я знал это. И что, если другие... те, кто занимаются этим с ней наравне... стоит ей влиться в их круг, как они покажутся ей ближе и интереснее, чем я. Что, если она, увлекшись, вообще забудет обо мне?

– Знаешь, я ведь сама ревнива. Оказавшись среди художников, начинаю завидовать их умениям, и… Если до этого дойдет, пожалуйста, помоги мне не пасть духом.

Я не верил своим ушам. Я первый поднял неприятный ей вопрос, а теперь она меня успокаивала, выставляя все так, будто другие художники были ее врагами, в то время как я выступал защитником.

Я хотел обнять ее, сказать, что никому не позволю обидеть и не отдам – но помедлил, ощутив вдруг странную робость, и она ушла вперед. Кажется, последний раз я чувствовал себя таким глупцом в одиннадцать лет, когда пытался проглотить ньюрнскую монету, чтобы узнать, каково это и случится ли со мной что-нибудь.

Я догнал ее, чтобы сказать:

– Я не считаю тебя опаснее других художников.

Она вспыхнула, ничего не сказала и вскинула подбородок.

Мы продолжили спускаться по склону. Дорога была крутой, и мы берегли дыхание. Было смутное чувство вины. Незаметно я перешел к мыслям о том, какие упреки она могла бы адресовать мне. Она была гением, которому все далось легко, но при первой же ошибке все ополчились против нее. Королева помиловала за талант; я всегда рассуждал в уничижительном ключе и считал это правильным... Она была на одной стороне монеты, я на другой, и мы оба позволили чувствам взять над собой верх. Это было глупо – превозносить талант настолько, чтобы он затмевал всю прочую жизнь человека. Но это работало и в обратную сторону.

На самом деле, Аньку было не в чем упрекнуть. Она реагировала на чужую смерть острее, чем я, и впала в отчаяние из-за первой серьёзной ошибки. Все это злило, так что вынужденное молчание приходилось даже кстати.

Если бы Льоне видел это, он сказал бы, что я просто подавляю ее. Что отыгрываюсь на ней за свои страхи. Да. Вот уж кто ни в чем не видел за собой вины.

Оглядываясь на нее, я остро чувствовал, что не соответствую ее ожиданиям.

Она совсем немногого от меня хотела. Другой счёл бы благом.

Но я не мог. Это был фундамент, на котором я стоял.

Каждое столкновение с произведением искусства было похоже на схватку. Я хотел победить их, нет – низвергнуть, показать, что они ничего для меня не стоят. Чаще всего это удавалось. Иногда я проигрывал. Это было неизбежно; и это были уроки, которые я принимал.

Но сейчас я не думал, что ее искусство ничего не стоит, и не хотел сражаться с ней.

За спиной огромные массивы воды с грохотом обрушивались вниз и разбивались.

Холод пробирался под одежду. Чесались плечи.

Глава 20. Послевкусие вина и вины (2)

Ее детство пришлось на неспокойное время, а попросту – на военное. Тадарей росла в сиротском доме при храме, пела в хоре; как и прочим, ей частенько случалось ухаживать за ранеными в госпитале. Бывало, что выздоровевшие солдаты, нередко сами лишившиеся семьи, забирали кого-то из маленьких медсестер и медбратьев с собой, усыновляя или удочеряя их… И она помнила ночь, когда привезли его. Правду сказать, ранен бедняга был тяжко; мало кто верил, что он выживет – так нет же, выкарабкался. Она наблюдала, как ему зашивали рану и накладывали лубок на сломанную руку, а после сама меняла бинты, выносила судно и кормила с ложечки. Они провели вместе многие, многие дни. Наемник, ворчун и художник-самоучка. Он морщился, пытаясь нарисовать ее портрет. Портреты ему удавались плохо.

К тому времени, как отгремела война в Лираме, он поправился – и сразу же, не давая себе передышки, устремился на поиски следующих, уже в других странах – но потом, спустя долгое время, все-таки вернулся. Она была уже взрослой тогда и чувствовала себя незаменимой в кругу друзей – таких же сирот, как и она сама, - с кем-то из них она выросла, с кем-то познакомилась позже. Всего их было семеро, имя им было «Лотос». Каждый по-своему талантлив; и, когда они вместе создавали музыку, их таланты сливались воедино, отражаясь и усиливаясь один в другом. Время было беспокойное, в стране беспорядок, и каждый стремился урвать себе кусок побольше. Так один из новых аристократов вздумал отнять землю под сад у монастыря, где воспитывались многие их них. Вот тогда-то их совместный дар впервые явил себя. Да… Они были молоды и думали, будто им все будет по плечу; что вершат справедливость; у всех были планы на жизнь, так много планов…

…С ним она столкнулась на постоялом дворе. Тадарей бы прошла мимо, но он сам узнал и окликнул ее… Могла ли она не отозваться? Он незримо присутствовал в ее ранних песнях – в тех, что она писала сама. Они разговорились, как в старину, с той же простотой и сердечностью. «Воюешь?» – спрашивал он, посмеиваясь, имея в виду их выступления. Им еще предстояло пробыть в городе довольно долго, и снова она, ускользнув ото всех, навещала его. Живя на постоялых дворах, он рисовал комнаты своего будущего дома, дома мечты. Вот они у него всегда выходили хорошо. Все-то было распланировано: какими будут прихожая, кабинет, спальни, гостиная, чердак… Так проявлялось желание иметь свой угол, как он выражался. На самом деле на вид это был почти дворец. «Заглядывай, - говорил он, посмеиваясь, - у меня всегда найдется комнатка для тебя».

Семью он завел поздно. Зато выстроил дом, какой хотел – настоящий особняк в хорошей части города. Он купил для нее арфу – слишком громоздкий инструмент, чтобы возить с собой; она так и осталась у него. Она пыталась научить его играть, но без толку. «Это для тебя, когда будешь навещать меня» - так он говорил. К тому моменту оба уже понимали, что их дороги разошлись; но они оставались добрыми знакомыми.

…Музыка «Лотоса» была востребована, их выступления собирали множество зрителей и обрастали слухами, и они шли на риск снова и снова… В какой-то момент это стало пугать ее, она даже пыталась уговорить друзей остановиться – но они, опьяненные успехом, не прислушались к ней. Впрочем, она, разделяя их чувства, не очень-то и настаивала. Теперь ей было больно вспоминать об этом.

В тот раз они заехали в Денору. Они с товарищем вдвоем докупали необходимое и уже было возвращались, когда на них напали. Она вырвалась и попала камнем в одного из врагов, но ее товарищу уже разбили голову. Так их осталось в «Лотосе» шестеро… Нападавшие погнались за ней. Кровь стучала в ушах… Несколько раз ее теряли из виду, чтобы потом обнаружить снова. Что, если все это был обман? Игра в кошки-мышки?.. Что будет с остальными? Их все же пятеро. Может, сумеют отбиться, поднять крик… Они только приехали в город, почти ни с кем не контактировали и разместились со всеми предосторожностями и не там, где останавливались прежде. Она боялась возвращаться к ним: быть может, убийцы только этого и ждали – и, наоборот, попыталась увести их подальше. Наконец, казалось, ей удалось улизнуть насовсем. Одна посреди пустынных переулков, напуганная, она еще петляла какое-то время... Что, если их и впрямь еще не нашли? Нужно было предупредить об опасности, а как? Передать сообщение через какого-нибудь уличного мальчишку?.. Но стояла поздняя ночь, а время играло против них.

Так она пришла к старому знакомому в его новый дом – в поисках помощи и убежища. Они не виделись несколько лет, и об их приятельстве почти никто не знал. Первым делом она попросила отправить расторопного и осторожного слугу с запиской; он так и сделал. Друзья на словах пообещали поберечь себя и попросили ее пока не возвращаться, укрыться тоже.

Они умерли. В разные дни, в разных местах. От некоторых не осталось даже тел. Первые смерти бывший наемник скрыл от нее, боясь, что она захочет вернуться к ним и разделит с ними эту участь; а потом, когда уже ничего нельзя было исправить – о, тогда-то он все и рассказал. Как же она его ненавидела тогда.

Она напилась. Потом протрезвела. Хотелось пойти куда-нибудь в людное место, где она будет на виду, где ее увидят и узнают – и… просто дождаться. Если бы она только знала, кто именно за этим стоял – можно было бы еще что-то сделать, отомстить, а так… слишком многих они успели задеть. Насколько же самонадеянными они были!.. У нее не было реальной власти. Не было связей. Не было будущего.

Она лишь хотела снова оказаться с ними, и чем скорее, тем лучше.

Она высказала ему все это. Ей было слишком плохо, чтобы держать в себе… Он тяжело вздохнул.

– Мне это знакомо. Только, Тадарей… ты бы одумалась, а? Если уж ты опустишь руки… как жить старику вроде меня? Со всеми потерями и сожалениями позади…

Она помотала головой, глотая слезы.

– Если я останусь… рано или поздно меня найдут здесь. Меньше всего я бы хотела навлечь беду еще и на тебя. Да и твоя новая семья… ты должен беречь их, знаешь ли, а не подвергать опасности из-за старой знакомой. Я оденусь служанкой и уйду через черный вход, когда…

– А если я не позволю? – перебил он. На миг она увидела его грозным, таким, каким, должно быть, видели враги на поле боя… Но он не смог напугать ее. Ее больше ничего не могло напугать.

– Я найду способ сбежать, - просто сказала она. – Впрочем, до этого не дойдет, надеюсь?..

Он вздохнул. Угроза исчезла из его облика. На лбу и в уголках губ глубже обозначились морщины.

– Хорошо. Но сперва отдохни у меня. В последний раз, Тадарей…

Она и впрямь уснула в его кресле. Зря, конечно.

Как он сумел?.. Пока она спала, обессиленная, краска запечатала ей рот. Она сама стала краской.

Он надежно спрятал ее от чужих глаз, это верно. Вот только спустя время, когда он было решил, что опасность миновала – вызволить ее ему не удалось. Не получилось это и у тех, к кому он обращался за помощью...

Это была ее личная комната.

За что он так ненавидел ее, что заточил на долгие годы?.. «Я ведь уже приняла решение. Какое ты имел право отбирать его у меня? – думала она с горькой обидой. Ты мог удочерить меня – еще тогда, давным-давно. Я думала, ты сделаешь это. А ты просто уехал». Вскоре она и впрямь решила, что он ее ненавидел – и даже по-своему развлекалась, вспоминая, чем же могла так ему досадить. Так было проще... Иногда в попытках снова почувствовать себя живой, повлиять хоть на что-то она принималась крушить картину; безмолвные фигуры за окном сражались друг с другом, падали – и вставали снова…

Теперь она могла только наблюдать за его жизнью изнутри полотна – но не могла вмешаться ни во что. Он хотел, чтобы его дети выросли славными людьми, а внуки шли по жизни с улыбкой... однако в реальности дети ссорились из-за дележки имущества, и, в конце концов, выселили его на старости лет. Потом особняк, в который он вложил душу, и вовсе продали... По большому счёту, только внук от младшего сына любил деда. Этран. Упрямый кроха. Но, отталкиваясь от его примера и памятуя, чем все кончилось, он вырос жестоким и расчетливым. Этран вернул себе дедов особняк, правда, сам приезжал редко, и лез наверх по головам. Зато он нанял нескольких людей, чтобы наблюдали за ней; стал собирать другие картины, превратил это в исследование… Двое наблюдателей оказались совсем ни к чему, и только один время от времени пытался разбередить… разбудить ее. Но и ему удавалось пройти лишь половину пути. Потом пришла еще какая-то девочка, по-видимому, вовсе никакого отношения к Этрану не имевшая – то, что после тот ни разу не упомянул о ней в разговоре, подтверждало эту догадку. Тадарей тоже помалкивала на этот счет. Что ж, во всяком случае, девочке удалось то, в чем не преуспели другие.

Тадарей повертела бокал в руке. Она помнила, как бывший наемник хвастался ими; тогда это был целый набор. Форма ножки из трех элементов символизировала единство и устойчивость. Другие бокалы разбились, а этот остался. Может, разбить и его? Тадарей, однако, не стала делать этого. Вместо этого она отправилась искать Этрана – початая бутыль в одной руке, бокал в другой. Поначалу он сомневался, что она еще в здравом рассудке. После, как ей показалось, его мнение изменилось в лучшую сторону; а впрочем, она не была уверена. Любезность в его манерах сочеталась с проскальзывающим презрением, и они нечасто искали общества друг друга; но вот в такие моменты ей казалось, что он был не таким уж плохим собеседником. Она, конечно, не стала бы будить его, если бы он уже спал – но в последнее время он ложился поздно, так что шанс застать его был довольно велик.

И точно: в кабинете горел свет. Она едва не споткнулась на пороге… Его голос был, как всегда, тяжел и холоден.

– Что-то не так? Вино кончилось?

– Да просто поболтать пришла.

– Я занят.

– Чем? – подобравшись поближе и заглянув ему через плечо, она ощутила холодок по спине. Потребовалось усилие, чтобы сохранить шутливый тон. – Какой очаровательный юноша. Такой молодой, а уже успел перейти тебе дорогу…

Он бросил в ее сторону неприязненный взгляд, не подтверждая, но и не опровергая ее догадку.

…Это случилось две недели назад. Он сам вызвал ее к себе в кабинет и велел сыграть что-нибудь из ее давнего репертуара, и рисовал под ее музыку – портрет, по памяти. Тихий скрип карандаша по бумаге. Человек на рисунке выглядел озабоченным и злым, лицо самого Этрана было злым и решительным; и когда она спросила, в чем задумка портрета, он ответил, что это не ее дело. Что ж, это было правдой.

Тем не менее, ее разбирало любопытство. Люди снисходительно относятся к тем, от кого разит алкоголем. Но к тому моменту, как она выяснила, что за человек был изображен на рисунке, он был уже зарезан неизвестным, а лист – пуст. Конечно же, это было совпадением. В биографии Этрана было несколько таких совпадений, весьма удачных для него – и, конечно, ни один из пострадавших не принадлежал к аристократии.

Что ж… прежде они с друзьями боролись с теми, кто жестко злоупотребляет властью по личным соображениям. Ныне она, по-видимому, жила в доме одного из таких убийц. Ей было проще принять это или не обращать внимания, будучи пьяной… Ах, она нынче способна была найти сотню причин на каждый день, чтобы напиться.

Теперь же он и вовсе прибег к этому из-за нее. Тадарей ощутила острый приступ отчаяния. Могилы за окном ее комнаты, окропленные бесконечной кровью неизвестных врагов. «Вы презираете меня, верно? Вы все презираете меня».

Молодой человек на портрете выглядел взъерошенным и подавленным. Совсем не то, что люди желают получить от своих портретов. Их знакомство было мимолетно, но она чувствовала: он не желал ей зла. Зачем это?..

…Этран наблюдал за ее реакцией. Ее губы побелели. Он в очередной раз подумал, что она не выглядела старухой – и все же в совокупности прожила достаточно лет, чтобы называться так. Он снова чувствовал себя мальчишкой, препирающимся с кем-то из старших.

Картина не получалась; в последнее время это стало чем-то вроде вызова для него. Черты лица были переданы точно – он еще не успел забыть их: довольно правильные, хотя и обыденные – но образ ускользал, кисть соскальзывала.

Мальчишка должен был умереть еще несколько недель назад. Но первый портрет не удался, второй, третий…

– Ты обо всем помнишь, верно? – спросил он с холодной улыбкой.

Отпираться больше не было смысла. Тадарей пристроила бокал сведи его бумаг, чтобы выиграть хоть немного времени.

– Ты хочешь убить его только потому, что он мог догадаться обо мне? В этом нет нужды, - она постаралась, чтобы голос прозвучал спокойно. Как убедить его?..

– А это не тебе решать, - ответил он в тон.

– Если я отплачу услугой…

– Прямо сейчас у меня нет в этом необходимости. И ты не сможешь отплатить мне позже, если тебя схватят.

Ей нечего было возразить. Чтобы ее дар сработал, нужны были свободные руки и музыкальный инструмент.

– Ничего не получится. Силы Языка соскальзывают с него…

– Что ж, до сих пор у меня действительно не вышло, - признал Этран со вздохом. – Тем не менее, ты здесь – а значит, он не столь уж категоричен. Одна картина уже нашла путь к его сердцу, - он тонко улыбнулся, – быть может, найдет и моя.

– Твоему деду не понравились бы твои методы. – Она отогнала мысль, что кое в чем дед с внуком были похожи: оба рисовали людей без их ведома и согласия.

– Конечно, нет – как, впрочем, и я никогда не одобрял его слабохарактерности. Он был уступчив; из-за этого под конец жизни родственники выкинули его из его же собственного дома. Ну, а ты? Одна из тех, кто пользовался его мягкостью. Я мог бы быть более тщателен, чтобы скрыть все от тебя, но не стал. В конце концов, мы оба преступники. Под твою музыку хорошо работается, знала об этом?

Верно, она была убийцей – но не безвинных. Дверь в кабинет Этрана была прочной, а замок надежным. Уходя, он запирал его. Тадарей вдруг со всей неизбежностью осознала, что единственным способом предотвратить убийство было уничтожить рисунок сейчас.

Должно быть, ее движение было недостаточно быстрым и ловким – он просто отвел ее руку в сторону.

– Да, – произнес он со сложной интонацией – ни то упрек, ни то насмешка. – Как я и говорил, мне не нужны твои благодарности – только не мешай уж, будь добра. Я делал это во время, свободное от работы, пока ты опустошала винный погреб. Дай сюда, - он забрал у нее бутыль и с наслаждением припал к горлу. – Твое здоровье.

Глава 21. Боязнь понимания

Этрану нравилось рисовать.

В пору безденежья он подделывал графические полотна именитых одаренных, выходило весьма убедительно, но за «бессильные» картины платили не слишком много. Позднее он научился извлекать деньги из других вещей. Это, без сомнения, сделало его богаче, но счастливее ли? Был ли он доволен своей жизнью? Этран осознавал, что добился внешнего успеха; но пока это происходило, он вымотался и загнал себя до полного равнодушия. Он неприязненно относился к своей семье и предпочел жить подальше от нее, хотя связи и не рвал. Не будучи человеком принципиальным, он все же чувствовал, что загнал себя в какие-то рамки.

Нет, он давал себе некоторую свободу. Заказывал дорогую мебель. Читал книги. Не женился, потому что не хотел приводить постороннего человека в дом. И все же живее всего он чувствовал себя, рисуя – когда появлялся повод.

Как всякому человеку, ему порой хотелось внимания к своим чувствам. Однако он отдавал себе отчет, что откровенность всегда опасна. Впрочем, это противоречие между поиском зрителя и страхом перед ним, осознанием его власти над собой, – он давным-давно научился обращать себе на пользу.

Однажды я проснулась посреди ночи и долго ворочалась: меня будто подбросило, ни с того ни с сего налетели беспокойные мысли, сразу много, вперемешку. Почему я так слепо доверилась Рию? Дура, дура, дура!.. Никто никогда не должен был узнать всего, о чем я ему рассказала. Нельзя было доводить до этого, нельзя! Что помешает ему однажды сдать меня, чтобы заработать повышение или в качестве мести, если мы поссоримся? Все перевернулось с ног на голову; Рий вдруг показался почти незнакомцем, а опасность, исходящая от него – очевидной, весомой, значительной. Стоило бы уйти, пока не поздно – в сторону, противоположную той, куда мы собирались вместе. Может, он бы не стал преследовать меня… Я привстала, прислушиваясь к его дыханию. Луна, по-особому яркая, отбрасывала глубокие тени на спокойное лицо; одеяло скрывало очертания фигуры. Почти незнакомец. Я столько ночей провела рядом с ним; сперва – опасаясь, как бы не вздумал чего и делая вид, что не замечаю утренние реакции его тела, потом - находя спокойствие в его близости. Захотелось запустить руку в его волосы и потянуть. Он почувствует это и наверняка проснется... Было бы куда лучше, если бы я не говорила ему. Сама же все и испортила. Вот что мне стоило держать язык за зубами? И что он почувствует, если проснется и увидит, что меня нет? Действительно ли я хочу этого?.. Стоило обдумать все, прежде чем пороть горячку; завтра я должна буду смотреть ему в глаза и делать вид, что все в порядке?.. Я долго сидела, вслушиваясь в ночь, но так и не пришла к согласию с собой. Наконец, пришел сон, и до чего же поганым он был…

Будто бы я правда ушла и затерялась среди людей. Почему-то стала носить платье той девушки, с которой мы вместе снимали комнату неподалёку от Деноры, и говорить всем, будто это мое лучшее платье. А вскоре вышла замуж за безликого человека и родила двоих детей.

Кем я работала?.. Все было как-то затяжно, нудно. Шли годы, происходили какие-то незначительные вещи, и вот однажды я увидела Рия в толпе. Он тоже меня заметил. В горле стал ком, все поплыло; я испугалась, попятилась, прячась за подросших детей... Он смотрел на меня поверх их голов. «Я никогда не собирался предавать тебя».

Чувство тверди под ногами ушло; я вдруг оказалась в Деноре и покатилась по длинной-длинной лестнице, с которой открывался вид на город, чувствуя удар о каждую вытертую ступеньку.

Потом лестница кончилась, да и сам город остался далеко позади. Я была колесом от телеги, катившимся все дальше и дальше по едва различимой пыльной тропе, в туман и пустоту, позабыв обратную дорогу.

Резко вскрикнула птица. Я схватила ртом воздух и проснулась. Из глаз лились слезы. Просто сон. Но меня по-прежнему разрывало от того ужаса, горечи из-за чего-то безвозвратно упущенного, стыда и одиночества.

- Тсс, все в порядке, - шептал Рий, успокаивая меня. – Не хочешь рассказать?

– Нет, - кое-как выдавила я между всхлипами. Вокруг было тихо. Мы были вдвоем посреди глухой бескрайней ночи. Я была ещё захвачена сном, и все казалось так чудовищно хрупко, непрочно.

– Все образуется, - говорил Рий полушепотом. Его теплая ладонь на спине давала ощущение защиты. – Станет легче. Лет через десять теперешние беды уже не будут столь значимы…

Он замолчал, и мои мысли снова ушли не в ту степь. Нет, почему я должна думать об этом сейчас? ...Но отец, пожалуй, рассуждал также. И впрямь. Если с новым сыном – или сыновьями, как знать? – все сложится гладко, окружающие будут считать его образцовым семьянином, и он сам поверит в это. Может, позже у него родится дочь – и ее будут любить просто так, вовсе ничего не требуя. Спустя десять лет о его прошлой семье все позабудут.

Прежде я бы побоялась высказать все эти мысли вслух. Теперь казалось, что осторожничать, говорить половину правды больше нельзя. Поколебавшись, я сделала это.

– У многих талантливых людей были пороки, о которых теперь не принято вспоминать, - ответил Рий после паузы. – Наверное, в какой-то степени это даже поощрялось… В те времена о них начинали говорить больше – так или иначе, это привлекало внимание. Возможно, будь по-другому – и твой отец не решился бы подставить тебя.

– То есть, его остановило бы только это.

Мы помолчали. Потом он спросил:

– Если удастся очистить твое имя, собираешься ли ты раскрывать его?

– А смысл?

Он пожал плечами:

– В глазах людей талант добавит веса любым твоим словам и твоему горю. Ты могла бы добиться осуждения Шенхе, хотя повлиять на число клиентов – вряд ли. Может, в дальнейшем эта история предостережет других… - Он поднял глаза. – Найдутся и те, кто скажет, что ты привлекаешь внимание, взывая к его имени.

Все это звучало непросто. Действительно ли я достигну в будущем хотя бы части того, о чем мы говорим теперь?.. – но то, что Рий видел вероятность этого, ободряло. Вот только мой посыл едва ли дойдет до людей; отношение и ко мне, и к отцу будет складываться в первую очередь на основании силы наших талантов.

Я медленно покачала головой.

– Чувство, будто я слишком много на себя беру, хотя ничего еще не решено и в ближайшее время не разрешится. …Что насчет тебя? Ты бы сочувствовал мне полнее, будь я без дара?

– Нет. Но это далось бы мне проще.

Позже, когда мы были в пути, я все-таки спросила еще кое о чем, что давно не давало покоя:

– По-твоему, есть какая-то закономерность между талантом и порочностью?

– Нет, - ответил он быстро и резко, как если бы не желал задумываться об этом – и ускорил шаг. – Пороки весьма распространены и среди бесталанных людей.

Я запаниковала. То, что он не хочет говорить об этом сейчас, не значило, что он не будет думать об этот наедине с собой – после. Я кинулась за ним:

– А если это оборотная сторона тонкой натуры, соседствующей с талантом и гениальностью? Или один из возможных источников вдохновения, к которому, сознательно или нет, стремятся? Или вседозволенность?.. Или жажда внимания?..

Он резко развернулся и посмотрел мне в глаза:

– Я думаю, все зависит от человека.

Дальше мы шли молча. Я немного отстала – так было проще думать и наблюдать.

Я не была совсем уж безвинной. Он знал.

Теперь я слушала себя вместе с ним, знакомилась заново. Без притворства, без страха сболтнуть лишнего я казалась себе нагой. Насколько я изменилась за это время, узнавая новые вещи, новых людей, пробуя себя в новых ролях? Решая, какие из них не по душе, а какие не так уж плохи? Иногда я боялась, что так и приду в себя в своей комнатушке в Деноре и окажется, что все это тоже было сном. Мы наслаждались закатами, касаниями ветра, по вечерам выпутывали репьи из одежды; шли по берегу волнующегося осеннего моря, слушая его ритмичный и гневный рокот, было спокойно и умиротворяюще – и вдруг меня охватывала тревога. Казалось, так, как сейчас, не может продолжаться долго, должно случиться что-то плохое. Я боролась с этим: разворачивалась и клала руки Рию на плечи, чтобы нутро обволокло приятным теплом; и тогда между нами сгущался маленький уютный мирок. Было сладко чувствовать твердость его плеч и груди через куртку; пробовать чуть обветренные, настойчивые губы. Когда поцелуй прерывался, должна ли я была чинно идти рядом с ним, как если бы мы были заняты степенной беседой? Морской воздух, шум волн кружили голову, и я срывалась на бег.

Влажный ветер касался горячих щек, внутри все трепетало. Чувства захлестывали. Он догонял, и это было ужасно. Я развернулась и брызнула в него морской водой.

Он ткнул пальцем в сторону моря:

– Смотри, Страж!

– Ай!..

Конечно, никакого Стража не было и в помине. Но я отвлеклась, и он снова оказался совсем рядом.

Мимо пронеслась стайка детей, едва не сбив с ног. Стая кружащихся чаек в небе напоминала фрагменты татуировки в поисках узора.

Мне порой приходилось сдерживать себя. Когда хотелось прижаться к нему так тесно, чтобы между нами не осталось воздуха, и одновременно оттолкнуть: тогда он точно воспринял бы мои действия как призыв к ответным. Понимание этого повергало в смятение, заставляло отступать. Наверное, я слишком привыкла к тому, как люди снимали дорогие предметы одежд передо мной и сидели неподвижно, пока я воплощала свой замысел. Казалось, так должно быть и теперь – но не было. Я останавливала его, когда он пытался притянуть меня вплотную во время поцелуя – возможность ощутить весь рельеф его тела в такой момент будоражила и пугала – или когда его руки спускались ниже талии; останавливала, боясь, что он обидится или начнет настаивать, или говорить, что не происходит ничего из ряда вон; но он отступал. Он позволял мне устанавливать свои правила; позволял мне больше, чем я ему, однако теперь казалось: стоит только уступить, и он исступленно возьмётся наверстывать упущенное.

…Но если бы прямо сейчас он поцеловал меня и привлек к себе, и даже если бы его руки оказались у меня под одеждой – я бы не воспротивилась и не остановилась бы сама, не думая ни о приличиях, ни о последствиях. Я упивалась мыслями о том, как касалась бы его, как он мог бы реагировать; и хорошо, что он не знал об этом.

На следующий день я достала набросок, надеясь прощупать почву; убедиться, что Рий примет это и это не станет поводом для ссор. Он тихо наблюдал за мной, а когда я отложила блокнот в сторону – приблизился:

– Позволишь?

– Смотри. Я пока соберу хворост.

Было страшно. Смотреть на чьи-то рисунки, сделанные не на заказ – все равно, что разглядывать самого человека в пик его искренности…

Мое желание рисовать, делать татуировки прежде опиралось на желания других, и, в конечном счёте, последнее слово всегда оставалось за ними: за отцом, клиентами, матерью. Пока она была жива, я не пыталась вернуться к этому. После это был мой секрет – как нечто давнее, полузабытое, оставленное в прошлом. Было не до того, да и слишком много неприятных воспоминаний было с этим связано; в конце концов, было множество вещей, нехватка которых ощущалась куда острее. Семья. Беззаботность. Обеспеченность. Только сейчас я в полной мере поняла, что сама хочу продолжать творить нечто тонкое своими руками. Рий препятствовал только в том, чтобы самому быть частью этого - а меж тем я безумно хотела, чтобы он был. Ему бы очень подошло. Это могло бы стать лучшей из татуировок, которые я делала.

Я хотела. Но нельзя было относиться к этому легкомысленно. При мысли, что случившееся на турнире может так или иначе произойти с Рием, меня охватывала паника. По правде говоря, это не должно было повториться вообще ни с кем. Мне не стоило больше рисовать на людях. Но и мысль о том, что это могло принести и немалую пользу, царапала...

Это было, наверно, самое сложное – окончательно определиться с дозволенным, необходимым и лишним раз и навсегда. Льоне использовал свои способности так бездумно. Сейчас я снова его ненавидела.

Когда я смазывала Рию спину, думал ли он о том, что его касаются руки татуировщика? Он шутил, рассуждал о чем-то, но его спина и поза казались более напряженными, чем прежде.

Это потому, что он полуобнажен, говорила я себе – я за его спиной и, быть может, мои прикосновения дразнят его.

– Если однажды ты решишь сделать тату у другого мастера, мне будет обидно. Я буду ревновать, но пойму причины. – Сказала я, едва вернувшись. Было странно и страшно проговаривать это открыто. – Но я буду ревновать.

Он покачал головой:

– Никаких других мастеров. Этого только не хватало.

Этим вечером он казался взволнованным и еще несколько раз пытался заговорить о чем-то, но я перебивала его.

В его блокноте было что-то вроде зарисовок карты, путевые заметки, целые страницы рассуждений про какие-то картины и книги. Был там и мой порванный рисунок, аккуратно разглаженный меж страниц.

Рий все еще был ужасен. Мог сказать совершенно невпопад, когда мы завтракали или спускались с горы, что-то вроде:

– Ты потрясающий художник.

Тьфу.

Их было не так много. Эскизы для тату, сперва грубые, когда пальцы заново узнавали позабытое умение. Шмель на полевом цветке. Дерево со стволом затейливой формы. Смутный силуэт со сломанными ногами, перечёркнутый одной скомканной линией. Маленький человек возле огромных прутьев решетки, через отверстия которой он легко мог пробраться бы.

Следующий лист был вырван, - но я помнил рисунок наизусть.

Весы, стоящие на оконной раме. В одной чаше – множество мелких деталек. Другая была пустой. И все же они каким-то непостижимым образом находились в равновесии.

Я не обсуждал с ней, что она имела в виду.

Думаю, я понимал.

– Послушай, давай поговорим, как трезвые люди.

Этран насмешливо приподнял бровь.

– Многообещающее начало. Продолжай.

С того вечера он, казалось, вовсе забыл о ее существовании, считая, что указал ей место, и её это место устроило. Она, со своей стороны, постаралась не вызывать подозрений, понемногу выбираясь из дома, присматриваясь к ценам, понемногу зарабатывая и пробуя свои силы. Город казался знакомым и незнакомым одновременно; а впрочем, она не так уж часто бывала здесь и не столь хорошо помнила его.

Тадарей долго размышляла над его словами и пришла к выводу, что, по мнению Этрана, она пользуется в первую очередь его добротой, а деда он приплёл уже для красного словца, чтобы задеть её. Что ж, ему это удалось вполне.

Сегодня Этран весь день отдыхал и, как всегда в такие дни, пребывал в благостном расположении духа.

На этой неделе у него было множество других мелких хлопот, но она знала, что он не оставлял намерения закончить работу. Знала она и о том, что его усилия пока не увенчались успехом. Это немного успокаивало ее. Он был упорен, но в искусстве упорство решает не все. Могло сложиться так, что у него так ничего и не выйдет.

Тадарей благодарила небеса, что он ничего не знал о девушке, освободившей ее. Она не хотела становиться причиной смерти невиновного; но становиться причиной гибели человека, спасшего ее, было бы еще хуже.

Расслабленный, он расположившись на диване с книгой; она подгадала один из тех моментов, когда мужчина давал отдых глазам, зная, что он примет ее довольно охотно.

– Что от меня требуется? – Она не слишком хорошо умела прятать эмоции; должно быть, он видел ее беспокойство сейчас.

– О чем ты?

Тадарей много думала об этом. Он владел информацией о ней, но выгодно распорядиться ей теперь было непросто. Люди, искренне желавшие ей смерти, были мертвы, а к памяти и деланиям предков не все относились трепетно; с точки зрения закона он и вовсе предстал бы ее пособником. Это была территория игроков, куда более влиятельных, и, ступив на нее, он вверил бы себя в их руки. Этран понимал все это, и он был разумен, а не жаден. С другой стороны, он разрабатывал вопрос ее освобождения, хотя и не слишком активно, и, вероятно, ей следовало бы быть благодарной ему. Он не пытался выгнать ее; возможно, ему было все равно или даже удобно, чтобы она продолжала сидеть у него на шее и была от него зависима.

– Давай начистоту. Когда ты исследовал мое дело, тобой ведь двигали не одни только сентиментальные соображения? У тебя были планы на меня?

Он не стал отрицать:

– Это было давно, Тадарей. Всему, в чем ты могла быть полезна, я научился сам. Я давно не возлагаю на тебя серьезных надежд, а уж после того, как мы познакомились вживую – и подавно. – Мужчина устало махнул рукой. – Но, если ты возьмешь себя в руки, я буду рад поддерживать хорошие отношения – и тогда, возможно, однажды мы сможем принести пользу друг другу.

Это было удачей. Тадарей предполагала, что у него были сомнения насчет ее дальнейшей судьбы; она не ожидала, что чаша весов так легко склонится в нужную ей сторону. Быть может, она сама себя накрутила и договориться во всем остальном будет так же просто?.. Она рискнула уточнить:

– Есть ли что-то, что я могу предложить за жизнь того мальчика?

– Нет, ты больше не имеешь к нему отношения. Для меня это шанс отточить навыки и, возможно, выйти на новый уровень. Полагаю, ты, оказавшись в моей ситуации, тоже так поступила бы.

«Нет».

Она подавила вспышку гнева. Провал. Разговор, однако, все еще складывался не худшим образом. Она постаралась, чтобы следующая реплика прозвучала беззаботно:

– Ладно. Тогда я съеду пока. Пока картина рядом, мне… тяжело. Все время тянет туда. – Голос дрогнул – это не было ложью. – Тянет забыться. Ты собираешься сохранить ее?

Его лицо осталось непроницаемым:

– Не твое дело, - сказал он, и Тадарей подумалось, что он, возможно, и сам не знает.

Она улыбнулась кроткой улыбкой тетушки-приживалки.

– Слушай, Этран, тогда... займи деньжат на первое время, а? И я съеду. Заработаю и сразу верну.

– И как ты собираешься зарабатывать?

– Меня готовы взять певичкой в два трактира сразу. Думаю, удастся совместить. Зайдёшь послушать как-нибудь?

Теперь это был почти образцовый разговор взрослых. Она знала, что он не любит такие места, да и сама предпочла бы не сталкиваться лишний раз. И к тому же…

– Будет видно, - сказал он и не стал спрашивать название трактиров. Несмотря на меры, предпринятые, дабы подтвердить свою ложь, она испытала облегчение.

Прощаться с картиной было жаль. Тадарей в последний раз сыграла возле нее. Люди исчезли из комнаты, оставив на полу отпечатки подошв. Должно быть, теперь эту историю можно считать завершенной?..

Прежде алкоголь притуплял чувства. Теперь же все обрушилось на неё. Ее опустевший портрет. И не только ее. Первоначально он назывался «Женщина в мятой тунике»; старый друг стремился изобразить её так, чтобы спрятать, укрыв лицо глубокой тенью, но потом ему показалось этого недостаточно. Он перерисовывал ее снова и снова - и она становилась все незначительнее и все меньше похожа на человека; и тогда все в комнате заговорило ее голосом.

Это была комната из его собственных довоенных воспоминаний. Из его дневников она узнала, что он и в самом деле покидал ее в спешке, а когда пришло время возвращаться – возвращаться оказалось некуда. Призрак дома. Так жаль. Это было их общее место – и, пожалуй, больше ничего общего между ними не было. В конечном счете, картина получила название «Покинутой».

Пробуждение не было простым. Она словно увидела себя со стороны, почувствовала чужое участие – более полное, чем прежде – и, лишившись его, потянулась следом, понемногу начав распрямляться.

Этран не мог попасть в портрет. У неё была теория на этот счёт. Когда она была маленькой и впервые попробовала сладости, то думала, что будет есть их много-много, когда сможет раздобыть; но когда она выросла и могла заплатить за них, они показались не так уж и хороши. Было даже неловко... В первые годы заточения она, бывало, составляла в уме списки занятий, какие сделает, когда окажется на свободе - а теперь забыла многое из этого. Так бывает, люди разочаровываются в своих желаниях. Однажды, выпивая в ее компании, Этран взялся расспрашивать ее про деда: каким он был в молодости? В конечном счете она разревелась как девчонка оттого, что не знала своей родни, и ей не о ком было спрашивать так; и он, ни то успокаивая, ни то посмеиваясь над ней, сказал, что она ничего не потеряла, потому что семья - это обременительный долг перед ненавистными людьми. Сперва она хотела спросить, ненавидел ли он и своего деда в числе прочих; но так и не набралась смелости. Может, он его и подразумевал, и это было не пьяной откровенностью, а колкостью, вполне трезвой и взвешенной.

Он был из тех, кого она обличала давным-давно. Но женщина не чувствовала прежнего запала. Ее друзья пострадали из жажды справедливости. Этран был внуком ее друга – а она была его должницей. Как она должна была поступить? Попытаться убить его? Внука дорогого человека, спасшего ей жизнь? «Раньше я без сомнений делала вещи, которые считала правильными, а теперь только и делаю, что сбегаю».

Она злоупотребила его гостеприимством. Они все равно не смогли понять друг друга. О ее способностях, как оказалось, теперь ставили пьесы, а он таился, не желая ни огласки, ни известности. У него был шанс дожить жизнь, не подставив никого из тех, кого он подставлять не хотел бы. Теперь он, последовательный педант, пытался исправить и ее ошибки тоже. И теперь она стала той, ради кого убивали свидетелей.

«Отныне можешь распоряжаться своими секретами, как тебе заблагорассудится, - сказал он ей на прощание. – А вот вздумаешь болтать про меня - не сомневайся, найду на тебя управу». И она не сомневалась. Он отпускал ее, но мог передумать в любой момент. Даже такой ненадежной защиты, как у того паренька, у неё не было.

Она тогда покачала головой:

«Эй, улыбнись. Я не такая неблагодарная, какой кажусь. Уж постараюсь не доставить хлопот». Когда-то показная беззаботность поддерживала ее, теперь отнимала силы.

Псина Этрана была из тех, кто редко подает голос – такие накидываются молча и поднимают шум, только если добыча ускользнет. Она неохотно признавала даже хозяина. Днем она сидела на привязи; уходя, Тадарей привычно потрепала ее по холке – а та, по той же традиции, попыталась оттяпать ей руку; не хватило длинны цепи.

«Ничего у меня не выйдет». Тадарей ощутила себя еще более подавленной, осознав, что такие мысли – часть старой привычки. При столкновении с трудностями она всегда первой опускала руки, хандрила, ныла, что у них всех ничего не получится, а если и получится, то не у нее – но стоило кому-нибудь взяться успокоить ее, как хандра проходила, ей все удавалось, и вот уже она сама подбадривала других. Пожалуй, это был ее способ привлечь внимание… Жаль, что теперь он не работает.

Итак, теперь она вполне могла сторговать лошадь. Пусть не из дорогих, но достаточно выносливую. Когда-то ей доводилось прислуживать в конюшне, и, хотя многое оказалось позабыто, какие-то знания и навыки сохранились. Вот она и присмотрела одну - с белой мордой и грудью.

Песня указывала ей путь; поэтому прежде она отвечала за наведение. И ее поиск всякий раз был направлен на предмет, а не человека. Вот такая смешная способность… Это была сложная командная работа: за разрушение отвечал другой участник их маленького оркестра, за определение порока в человеке - третий. Помнится, она строила ему глазки, а он делал вид, что не замечает... Вот были же времена!..

И она помнила обувь паренька, сторожившего ее: ведь он наполовину мог проникнуть в ее картину; это и стало зацепкой. Она посвятила несколько дней поиску управы на картины Этрана, а в итоге была уверенна только в его намерении убить. Это никуда не годилось, но лучшего плана у неё и не было.

Не таким она себе представляла первое время после высвобождения. На коне она держалась, но выносливой наездницей не была. Она скакала так, чтобы только не уморить себя и лошадь. Она скакала – а за спиной, подгоняя ее, возвышались могильные плиты. Болело все тело, и с каждым днем сильнее. Возможно, она поторопилась, сочтя это необходимостью. Но так оказалось проще - покончив с одной страстью, губительной, тут же отдаться другой, надеясь, что это поможет кому-то. Тоже по-своему пьянящее чувство, когда спасаешь чью-то жизнь: что кому-то, да пригодился. Теперь значение имело только это. Пусть она была глупа, часто пьяна в последнее время и всю жизнь только и делала, что ошибалась – это-то она сделать должна. Равномерное движение рассредоточивало мысли. Почти то же самое, что качаться на волнах, только куда болезненнее. Но ее ум был свободен, вынуждая вспоминать то одно, то другое.

Как она объяснит свою осведомленность и как убедит прислушаться? Раскрыв себя, она не только сведёт все усилия Этрана на нет, но и подставит его. Вероятно, некоторые вещи парню уже известны, если он сопоставит... С одной стороны поделом, конечно; с другой - крайняя степень неблагодарности. Удастся ли избежать этого?.. Что ж, если нет - она всегда сможет вернуться к выпивке.

Было пасмурно. Они с лошадью сливались с окружающей темнотой, виднелись только три светлых пятна: ее макушка да нога и грудь лошади. Безо всякой причины тревога все сильнее охватывала ее.

Должно быть, это было бессмысленно – как и все, что она делала. Она предупредит его об опасности – а если будет поздно, так хоть похоронит. Может, на его могиле она поймет, как ей жить дальше.

…В один из вечеров Тадарей машинально отметила красное солнце на закате – значит, завтра будет ветрено.

Глава 22. Чаши весов

Было ветрено и, кажется, собирался дождь.

В Римелей, одном из городов неподалеку, располагался природный источник стойкой пурпурной краски – один из драгоценных даров Музы Капитану, знак освобождения искусства от материального. Ее процеживали или настаивали, а осадок продавали хорошо показавшим себя художникам, портным и ремесленникам, а также поставляли в другие страны – но уже за куда большие деньги. Конечно, среди жителей находились и те, кто пытался нажиться на этом, сбывая краску за границу дешевле установленной цены – но за этим строго следили, а нарушителям давали тюремный срок. Впрочем, творить им позволяли и в тюрьме; один предприимчивый художник даже умудрился продолжить торговлю драгоценной краской прямо из камеры, пока не попался вторично…

Здешний постоялый двор еще недавно не был столь оживлен. Но вот неподалеку, в Хитраве, появился именитый портной; стали проводить зрелищные ежегодные ярмарки, торговля взялась оживленнее; достроили порт, наладили торговлю с Рартией. А полгода назад сгорело село в полудне пути вместе с двумя постоялыми дворами. Это были добротные заведения. Одно с тонкими резными ставнями, расписанными всеми оттенками закатного неба; о нижние брёвна у крыльца много лет точила когти кошка, и они были все испещрены бороздами. Стены другого – весь первый этаж – служили палитрой всем желающим приезжим художникам, намеревавшимся запечатлеть красоту здешних мест. Поговаривали, будто одна из этих стен сохранилась и теперь – стоит себе посреди черных обгоревших развалин – в то время как от первого постоялого двора не осталось ничего, кроме памяти. Теперь для проезжих путников осталась лишь маленькая таверне на перекрестке; хозяева спешно добавили к ней пристройку, возвели второй этаж, отгородили множество крошечных комнатушек и начали сдавать их – но места едва хватало.

Все стремились укрыться от непогоды в прогретом зале. Люди торопились на ярмарку; выпивали мало – стремились сохранить трезвый рассудок и средства; и все равно стоял шум, велись споры, кто-то кашлял. Обстановка без излишеств, зал без менестрелей – да и зачем, если постояльцы приходят и так? Путники выглядели разношерсто: я выхватил взглядом пару торговцев и вельможу средних лет в сопровождении двух товарищей, группу хозяйственного вида мужичков, семью с детьми. Время от времени кто-то требовал еще порцию еды или пива, но без толку: разносчиков было не видать.

Закинув вещи в комнату наверху и оставив Аньку там, я спустился на кухню, собираясь разузнать насчет ужина – есть хотелось зверски.

На кухне, поочередно помешивая варево сразу в четырех котелках, крутился остроносый мальчишка лет тринадцати на вид. Я застал его солящим содержимое одного из котелков. Он попробовал; потом зачерпнул пару ложек из другой кастрюли, подмешал в первую, снова отхлебнул, кивнул сам себе. Из-под ворота рубашки тянулся старый след от ожога – один из выживших погорельцев. Выслушав меня, он только шмыгнул носом:

– Уж простите, пилен, ужин-то подождать придется. Тетка с сестрицей слегли с лихорадкой, батя снаружи – пытается сладить с господским конем, гости смели все подчистую, у нас не хватает рук, а как я могу отлучиться – с этими кашами? Тьфу. Пришли бы вы хоть на полчаса раньше… - из зала в очередной раз громко потребовали выпивки; парнишка окинул меня внимательным взглядом и, решившись, затараторил. – А впрочем, не могли бы вы сходить в погреб, пилен? Вход с заднего двора. Возьмите солений, только не много. Да еще загляните в курятник – глядишь, яйца будут, я не делал вечерний обход. Я бы вам тогда омлет состряпал… И вот что, захватите корзинку с колбасами, и сыра, и вина, сколько сможете унести. И курятник потом не забудьте запереть. И смотрите, чтобы кошка не просочилась. Вижу, вы при оружии. Сможете отсечь голову курице? Только это потом, сперва за колбасками…

Итак, набрав поручений, я отправился, куда было указано. Как иначе? Такому справному парнишке нельзя было не помочь, да и чувство голода только сильнее распалилось от запахов кухни.

Крепкая деревянная дверь отсекла и запахи, и навязчивый шум, и я смог вздохнуть полной грудью. Задний двор оказался довольно просторным. После недавнего дождя земля еще не просохла, тут и там виднелись лужи; в небе плыли густые, тяжелые тучи.

Краем глаза я успел заметить его – поднимающийся с земли тёмный силуэт. Словно стая мошек или горсть земли, подброшенная в воздух, стремительно растущая, пока не сравнялась со мной. Слишком плотная и быстро движущаяся, чтобы оказаться кучкой гонимой ветром пыли.

Он был вооружен.

Мы были здесь одни.

…Среди художников прошлого встречались дарования, чьи творения способны были на убийство. У кого-то это был единичный случай; другие,найдя свой рецепт, создавали роковые картины одну за другой. Кому-то было достаточно изобразить человека без верхней половины головы. Другой мог показать его в виде языков огня, затушенного водой – и у жертвы отказывало сердце. Третий писал коня с человеческим лицом, и конь этот вырывался из груди того, кому было уготовлено, разрывая ее на части. К некоторым рисункам можно было найти управу. Конь боялся шума и, стоило вовремя спугнуть его – исчезал и больше не возвращался. Убийство через картину позволяло не учитывать боевые возможности жертвы и возможную охрану; не выяснять местоположение человека, если он скрывается.

Были случаи, когда портреты оживали, двигались, могли поддержать разговор – пусть ни один них и не обладал в полной мере воспоминаниями, чувствами и характером изображенного человека и не менялся вместе с ним. В стенах дворца обитают вековые портреты-советники; их взгляды закостенели, но память крепка, а опыт велик. Часть из них интригуют наравне с живыми, а более других - те, кто отрицает это. Одного пронзили за это; с тех пор он помалкивает. Один стал известен благодаря тому, что просыпался, когда принц, послуживший натурщиком, спал, и разбалтывал его секреты. А в одном из старых заброшенных коридоров, говорят, до сих пор располагается серия автопортретов принцессы, жившей полтора века назад, под общим названием – «Та, кем мне никогда не стать»…

В хорошем портрете схвачена душа, мысль или настроение. И есть общая закономерность: чем лучше передан характер и чем сложнее спектр чувств на картине, тем разумнее оживший портрет; и чем ярче эмоция, тем он деятельнее. В этом иные портреты даже превосходили натурщиков. Так, изображенный на холсте герцог Пирье, в те времена - пылкий, но робкий и скрытный юноша, признавался в любви баронессе Тифиер каждый раз, когда видел ее – и продолжал делать это, даже когда сам герцог давно остыл к ней. «Портрет девушки с перерезанным горлом», написанный во время войны и привезенный в Ньюрн в качестве трофея, оживал каждую ночь: пилена покидала раму, чтобы задушить одного из живущих в доме, не щадя никого.

Все это пронеслось в голове за долю секунды. Нарисованный человек стоял напротив меня всего миг, прежде чем атаковать.

Он был вооружен хорошим, надёжным мечом, столько раз меня выручавшим. Лучшим из тех, что я мог себе позволить несколько лет назад. Я принял удар на гарду. Крепость и вес, - оружие противника во всем ощущалось как настоящее.

Рука, удерживающая его, тоже была мне хорошо знакома.

Я резко усилил давление, вынуждая врага отступить. Он сразу же атаковал второй и третий раз, снова встретил отпор, и только после этого взял паузу. Нарисованные глаза забегали – он изучал местность за моей спиной. Сильный порыв ветра взметнул полы расстегнутой куртки – искусно сделанной, двусторонней, довольно потрепанной от частой носки.

Резкая манера штрихов. Он состоял из них весь, где-то более коротких и частых, густых, где-то размашистых. Графичный, контрастный, стремительный. Когда он двигался, штрихи перемещались, воссоздавая движения, характерные для человеческого тела, и сохраняя его форму. Фигура, сделанная уверенной рукой, графика, выразительная в своей простоте. И лишь лицо – плотное, многослойное, с ломанным направлением штриха, перекрытым много раз, с тенями глубокими, почти черными. Резкие, немного гротескные черты, и это выражение… Оно одновременно отторгало и притягивало взгляд.

Казалось, он был нарисован прямо в воздухе. Казалось, сильный порыв ветра запросто разметает его. Но это впечатление было обманчивым. Полноростовой портрет вооруженного человека, сошедший с листа, крепко стоял на нарисованных ногах.

Хочешь одолеть человека - заставь его сражаться с самим собой. Пожалуй, в этом был смысл.

…Это началось задолго до моего прибытия в Денору. Каждое убийство было громким; подозреваемых было много, но ни одно дело не было раскрыто. Даже когда все ниточки, казалось, привели к одному человеку, даже когда он был казнен – спустя полгода все повторилось. Свидетелей не оставалось. Все жертвы находили зарезанными, некоторые сопротивлялись нападавшему, характер повреждений позволял думать, что оружие было различно. Среди убитых были высокопоставленные лица, но не было ни одного аристократа. Рядом с каждым обнаруживалась горсть графитовой пыли. Все жертвы были настигнуты, будучи одни, и порой казалось немыслимым, что кто-то мог пробраться в их обиталище незамеченным и не повредив замки. Теперь я понимал: портрет, как непрошенная мысль, приходил, лишь когда человек оставался наедине с собой. Тогда у меня не было уверенности, кто стоит за всем этим. Это было почти ничем не подкрепленной догадкой.

Этран никогда не афишировал свою одаренность. В стране, где художников окружают почётом и создают все условия для развития способностей, он скрывал свой дар и навыки, предпочитая иной заработок. Лишь раз, когда он подписывал бумаги, я обратил внимание на характерный жест, которым он держал перо – именно так художники, нанося штриховку, перехватывают карандаш.

Это ни о чем не говорило: возможно, он стеснялся своих скудных успехов, хоть это и не было на него похоже… Но прежде, чем я осмелился бы задать вопрос, он поймал мой взгляд, и перехватил перо правильно, и на миг словно тень накрыла его лицо.

Каждый убитый был ему знаком. В каждом случае можно было обнаружить мотив. Я никогда до конца не верил, но и выбросить эту мысль из головы не мог.

Оставалось только порадоваться, что портрет не застал меня спящим или полусонным, что со мной меч и кинжал, что здесь хватает места, еще не стемнело, и под ногами не путаются куры.

– Мы можем договориться? - спросил я без особой надежды на успех, пристально следя за противником. Ни одна мышца не двинулась на его лице, ни одна мысль не отразилась в глазах. Когда он атаковал, я вовремя успел распознать обманный удар и блокировать его. Дальше было сложнее. Стоило бы держать дистанцию, но он не позволял, чувствуя мою неуверенность. Когда клинки скрестились снова, он попытался кинжалом во второй руке пырнуть меня в печень - я едва успел парировать.

Итак, меч против меча, кинжал против кинжала.

Я попытался прощупать его, чтобы понять, с чем имею дело. Вскоре стало ясно: у портрета не только мое оружие и сноровка, но и память тела.

Бой не стоило затягивать: я не знал, способен ли портрет испытывать усталость, черпает силы у меня, Этрана или у нас обоих, – но у него могло оказаться преимущество в выносливости.

Мог бы я выгадать преимущество, сознательно используя манеру другого человека, и притом достаточно привычную, чтобы не сбиваться? Лиса в его лучшие годы?.. Я не стал отбрасывать эту мысль, решив найти момент для этого и надеясь, что портрет не считает идею раньше.

Не было очевидного способа расправиться с ним. И стоило поскорее найти этот способ, по возможности затратив как можно меньше сил. На миг я почувствовал себя снова работающим у Этрана: вот и очередная картина, загадку которой, так или иначе, требовалось разгадать... С прошлой я ведь так и не справился, оставил опасность за спиной – вот и результат.

Нет, довольно этих глупостей. Опасность была не в картине. В Этране.

Стоит ли звать на помощь? Вандализм карается жестко, а портрет, очевидно, по-своему шедеврален; нельзя было предугадать, чью сторону примут выбежавшие на крик люди. Портрет ближе к двери, чем я; он сможет убить их или взять в заложников – особенно если на шум выглянет мальчишка…

Какое-то из этих наблюдений могло привести к победе. Итак, будет ли разрушительно для него поражение жизненно важных для человека органов, и как это отразится на мне? Чтобы проверить, стоит нанести несерьезную рану - не столь простая задача, когда противник равен тебе по силам. Я перешёл в наступление. Серия жёстких ударов, чтобы не дать передышку. Больше не было места выжиданию – так дрался Лис. Клинок портрета закрывал грудь и живот, и, чтобы ранить его, следовало атаковать голову или ноги. Я сделал вид, что целю в солнечное сплетение, и, когда он в очередной раз поставил блок, в последний момент изменил траекторию удара, ударив по ступням.

Он остался безгласен, и лицо его, застывшее, словно карнавальная маска из Рартии, не пошевелилось.

А я почувствовал резкую боль в месте удара. Вместе с ней прорвался подавляемый липкий страх. Я не справлюсь; что я могу против этого? «Хватит скулить!» - резкая мысль, будто оклик, помогла на время отогнать панику.

Быстро взглянув на собственные ноги, я с облегчением обнаружил их целыми.

Это был обман сознания, а не настоящая рана.

Ситуация оказалась небезнадежной. Ликование на время придало сил. Портрет, конечно, воспользовался слишком длинным движением меча – но мне удалось защититься и перейти в наступление, вкладывая в каждый удар память о минутном испуге и отчаянную ярость; в эту минуту я не позволял себе думать о поражении, сражаясь исступленно, остервенело, рискованно балансируя и заставляя балансировать его. Получай, гнида!.. Вот так!.. Он медленно отступал под напором. Я тяжело дышал, по виску стекла капля пота – но его грудная клетка не поднималась. Удар! – его лицо осталось прежним; на нем не отражалось сиюминутных чувств, не было неуверенности и страха проиграть. Я будто сражался с мертвецом, гнал его, назад, по камням, по лужам за его спиной, по обрезкам строительного мусора – ждал, пока он оступится, и наконец это случилось… Да!! Должно быть, на миг наши лица стали полностью одинаковыми.

Я не дал ему выправиться.

Даже падая, он сохранил это выражение. Даже падая, закрылся мечом.

Но в последний момент, подчинившись рефлексу, сгруппировавшись, он открылся. Стальной клинок вспорол нарисованную грудь. Я вскрикнул и провернул. Боль была невыносимой, но она пройдет; нужно лишь стиснуть зубы и перетерпеть. В глазах помутилось, я отступил…

Новая вспышка боли ниже колен заставила прийти в себя. Я еще мог только хватать ртом воздух – но зрение вернулось.

Медленно, опираясь на меч, состоящий из тысячи штрихов.

Он поднимался. Как был, с рваной дырой в груди. И все с тем же недвижимым лицом. Его ноздри не трепетали; он не моргая смотрел на меня.

Ранение, убившее бы любого человека, ничего не значило для него; он не потерял ни в силе, ни в скорости.

По моим икрам до кости наискось проходил разрез. Хорошо, что я отшатнулся и он не смог дотянуться дальше.

Эта рана была настоящей.

Он достал меня еще дважды: чуть выше колена и в плечо – довольно ощутимо. Портрет не терзался поиском решения – он действовал планомерно, непреклонно, неукоснительно.

Взялся накрапывать дождь. Длинные, светлые штрихи-струи пересекали темные и короткие штрихи портрета; просачивались сквозь него, не причиняя урона.

Теперь он наседал – я оставался на месте. Больше никаких резких движений: онемение начало распространяться по телу, я был как старик, ноги могли подвести. Какое-то время я был сосредоточен лишь на том, чтобы сдерживать его. Порыв ветра бросал горсти листьев в лицо. Я потерял подвижность, продолжал терять кровь. Как выйти живым из этой схватки? Разгадать его. Я слышал звук своего дыхания и шум дождя.

Переступали нарисованные ноги, двигались руки, корпус, шевелились волосы и края одежды. Только лицо, застывшее, перекошенное, оставалось неизменным. Живое выражение, напряженные, сведенные судорогой мышцы, широко раскрытые глаза с расширенными зрачками.

И это привело меня к новой догадке.

Последний рывок. Я принял удар, а потом резко шагнул назад и в сторону, молясь, чтобы ноги не подвели.

Его повело вперед, и тогда я наискось рубанул лицо.

Острая, непереносимая боль. Назад!! – теперь я знал, что она может оказаться лишь преддверием, знал, что останусь беспомощным, знал, что ни в коем случае нельзя выпустить рукоять... Невозможно было определить, сколько времени прошло на самом деле. Я пришел в себя, стоя на четвереньках.

Темное пятно графита еще виднелось на светлой пыли; но дождь смешивал их, скрывая следы неудавшегося покушения.

Я сделал это. И выжил.

Это был акт вандализма.

Атаковать узлы, прорисованные наиболее тщательно, теперь казалось очевидным решением. Лицо было средоточием Языка силы. Застывшее и динамичное, именно оно приводило портрет в движение.

Никто не видел, как меня выворачивало.

То ли потому, что второй раз всего за несколько дней я видел себя нарисованным талантливой рукой, и оба эти рисунка оказывались уничтожены; то ли потому, что теперь сделал это сам, и видеть себя пронзенным было… нет, даже еще прежде – видеть себя таким…

Они были совсем разными, эти портреты, и вложено в них было разное. Ха… А ведь не всякий натурщик, сколь бы красив и фактурен он не был, может похвастаться такой востребованностью. Дожили… Вот и сходил за курицей.

Когда меня нашли, я глупо хихикал, потому что как раз представлял, как буду объясняться. Вот Анька – не дождалась меня и пошла искать – и парнишка с ней, от него еще пахнет кухней. А я сидел на крыльце. Злость и азарт, помогавшие продержаться во время боя, схлынули, и я чувствовал себя уставшим и совершено беззащитным, но это было ничего. Теперь можно.

Когда я встал им навстречу, на ступенях остался кровавый след. Досадно, но кровь свежая, и дождь все смоет.

Оба смотрели на меня широко раскрытыми глазами. Ну, а что еще оставалось? Я развел руками:

– Уронил меч. Порезался.

Испуг, растерянность и недоверие. Пришлось добавить, напустив на себя серьезный вид:

– Мне, право, очень жаль.

И это было последней каплей. Едва произнеся это, я рассмеялся в голос. Анька нахмурилась. Парень принюхался, вызвав новый приступ хохота. Он-то небось боится, что я в одиночку вылакал все вино в погребе. А что, вполне убедительная догадка. Ха-ха.

– Нам бы горячей воды и перевязочных материалов. – В голосе подруги были беспокойство и досада.

– Думаете, мне заняться больше нечем? - Злость, вызванная усталостью, взяла над мальчишкой верх. Чуть успокоившись, он добавил: - Потом, когда покончу с другими делами.

– Ну, пожалуйста. А я вам на кухне подсоблю.

Растерянность промелькнула на его лице. Парнишка понимал, что все это выходит за рамки, приличествующие разговору повара и постояльцев. Эдак они и за постой платить откажутся, а он здесь кто? – не ему решать такие вещи... Но решение требовалось.

– Я тоже могу, - сказал я, наконец отсмеявшись. Было досадно: я ведь правда хотел помочь, а по итогу только добавил хлопот.

Он сомнением глянул на меня:

– Нет уж, вы идите наверх. Я вам теперь даже нож не доверю.

В наспех придуманной легенде были свои недочеты.

Мы с Анькой почти не оставались наедине. Я ничего не успел объяснить ей.

Это был первый раз, когда я уничтожал произведение искусства. Интересно, в такой ситуации меня тоже засудили бы за вандализм? Вряд ли картина была способна на что-то, кроме моего убийства; но это была картина, оживлённая сильным талантом. И чего ради?..

Отношения с Этраном казались формальными, а вот поди же ты – что-то он во мне понял. Стоило закрыть глаза, и казалось, будто где-то рядом и вглядывается в меня, он следит за мной. Холодные глаза на вытянутом бесцветном лице, всегда немного брезгливом.

Казалось удивительным, что такой сдержанный человек может писать так экспрессивно. Отчаяние, страх, злость – и перемешавшись, все это слилось в непримиримый гнев. Что еще? Неполноценность, поиск себя. Метания. Саморазрушение. Никто из предыдущих жертв не выжил, все они проиграли; но с их смертью исчезали и портреты. Убив меня, рисунок Этрана выполнил бы свое предназначение и встретил бы свой конец – и все равно он стремился к этому.

Серия работ, объединенных общей идеей. Картины-однодневки, каждая – для единственного зрителя, и ценой в его жизнь. Что за дрянь. Просто редкостное паскудство.

Я уничтожил вещественное доказательство и спасся от Этрана, но то, что он изобразил, ещё жило во мне. Слышен был шелест дождя по крыше. Вот бы сейчас книгу, какую угодно.

Остро чувствовалось одиночество. Виаранна суетилась внизу. Я хотел ее тепла, жаждал высказаться и зарыться лицом в мягкие колени, чтобы все осталось позади. Хотел сказать ей, что она – мой союзник, что вдвоем у нас все получится, и услышать подтверждение. Был уверен, что не усну без этого, но всё-таки уснул.

Этран никогда прежде не трогал аристократов. Вряд ли смог бы достать и меня, если бы чаши весов не расшатались за последнее время.

Уже сквозь сон я услышал скрип двери, знакомый звук шагов. Она присела на край кровати, проверила мои повязки, поправила одеяло… Я чувствовал это, но выпутаться из кокона сна не мог.

Глава 23. Колыбель противоречий

Дни, проведенные в маленькой гостинице на перекрестке, были заполнены тысячей мелких хлопот. В Деноре я пробыла разносчицей совсем недолго; теперь приходилось наверстывать сполна. И не только это: готовка, уборка, стирка – казалось, сотни дел только и ждали моего внимания. Я улаживала ссору между постояльцами, недовольными ночным криком младенца, и грела похлебку для светловолосой женщины, прискакавшей однажды в ночь на взмыленном коне. Давненько не чувствовала себя настолько вымотанной к вечеру; с другой стороны, работа сулила заработок, пусть и небольшой. Это успокаивало. В последнее время Рий брал на себя все траты, я не… мое денежное положение не позволяло возражать, и единственный раз, когда я заговорила об этом, пообещав ему вернуть все при первой возможности, он сказал, что это не нужно; что это он вовлек меня в это путешествие, а значит, и риски на нем, – и перевел тему. Теперь я чувствовала себя в неустойчивом положении; хотя мне ли жаловаться? Для самого Рия эти слова сейчас несли буквальный смысл.

Он выточил себе пару костылей на первое время и настоял на том, чтобы работы, которые не требуют быть на ногах, поручились ему. «Пока мы здесь, мне нужно хоть чем-то занимать себя» - так он сказал. Нужно было время, чтобы его раны зарубцевались. Шемил сперва терялся, но затем с удовольствием взялся командовать нами: еще бы – так явно было сподручнее, чем делать все в одиночку. Однажды вечером я увидела, как он плачет; внутри все перевернулось, я успела предположить худшее, но, как оказалось, это были слезы оюлегчения: его родные пошли на поправку.

Продолжать путь пешими стало невозможно; выручили случай да проезжий торговец. Повозку нещадно трясло, но в какой-то момент это начало даже убаюкивать. Снаружи моросил дождь. В такие дни особенно чувствуется важность крыши над головой. Рий много спал, укутавшись в одеяло, и я едва ли отставала от него. Иногда одному из нас приходила в голову какая-то важная мысль, нужно было срочно ей поделиться.

– Не думаешь, что он может попробовать снова? – спросила я однажды, имея в виду Этрана. Рий только пожал плечами:

– Вряд ли. Он ведь и не знает, что я остался в живых.

Купец заглядывал время от времени – сетовал, что не успел до слякоти, а теперь как бы не увязнуть в грязи…

Его опасения оказались не напрасными.

Мы должны были проехать через Лоотрен в середине дня, не останавливаясь на ночлег. Но все пошло наперекосяк.

День отнимался по кусочкам. Утром нам преградило дорогу огромное стадо коров, и пришлось ждать, пока все они пройдут. Потом пришлось продираться через грязь, а дождь, частый и стылый, все не прекращался…

Вечером, услышав, как купец вполголоса обсуждает что-то с возницей, я навострила слух.

– …Мы не дотянем до столицы со всем этим барахлом. Еще чуть – и телега встанет.

– К ночи прибудем в Лоотрен. Может, удастся сбыть все там…

Итак, от Лоотрен нам двоим снова придется искать возможность добраться до столицы. Пусть большая часть пути и осталась позади, я слегка приуныла.

В город мы прибыли поздно вечером. На въезде повозки тщательно осмотрели; лица стражников, скрытые в тени, были неприветливы и скупы на эмоции. Наконец, нас пропустили. Было темно, и я могла рассмотреть лишь дома, выхваченные светом фонарей. Каменные, очень крепкие, почти лишенные украшений. С укрепленными рамами, тяжелыми ставнями… Мы не остановились на окраине, а заехали далеко, но не обнаружили мостовых; дорога была покрыта гравием. Город выглядел богато, но казался построенным по незнакомой логике, словно был перенесен в центр Лирама из какой-то другой, чужой страны.

Ночью я часто просыпалась. А в очередной раз перевернувшись на другой бок, обнаружила, что Рий тоже не спит.

– Где мы? – спросил он.

Я ответила. В тусклом свете фонаря видно было, как вспыхнуло его лицо; показалось, что на миг в нем проявился страх, почти ужас – а потом оно ожесточилось, застыло. Он сжал кулаки вместе с одеялом.

– Почему?

– Дорогу развезло.

– Из-за такой ерунды?.. – Он выглянул наружу. Над городом сгущались тучи. Небо было беззвёздным, и с него, не прекращая, моросила холодная вода… Его кулаки судорожно сжимались. – Да если бы он с самого начала поехал по окружной дороге, а не по этой! - он встретился со мной глазами и осекся. Повисла пауза. Отведя глаза, он судорожно обдумывал что-то.

Я не понимала, что вывело его из себя. Конечно, я кое-что слышала о Лоортен. Как я могла не слышать?.. Лис упоминал, что Рий родился в этом городе, но сам он никогда не заговаривал о нем.

– Это проблема? – спросила я, склонившись к нему. Нервно улыбнулась: – Тебя тоже разыскивают?

Это была неудачная шутка. Он вскинул глаза – странный, горячный взгляд – и опустил.

– Нет… Нет.

– Это связано с… обращениями?

– …Да. – Казалось, ответ дался ему с трудом.

– Это так неприятно?

От всех непоняток стало не по себе. Рий опирался на дно повозки обеими ладонями, раскинув их, словно искал как можно больше точек опоры, его поза была напряженной и в то же время такой скованной… Нечто похожее было, когда Льоне в тот далекий вечер спрашивал о пиратах – но тогда впечатление не было столь подавляющим.

Вместо ответа он вдруг потянулся за сумкой и принялся рыться в ней.

– Да где же… Вот. Надень их, как только услышишь первые такты. И не снимай пока, хорошо? Тех, кто обращаются, могут вовлечь в общий сценарий.

Беруши. Беспокойство окончательно охватило и меня, хотя я по-прежнему плохо понимала его причины.

– Но ведь ты тоже будешь в них?..

– Мне не поможет. Я знаю мелодию и слова наизусть. Несколько прорвавшихся тактов – и... Ты только ничего не бойся. – Он сделал паузу, позволяя мне запомнить и обдумывая. – И не лезь в гущу – они справятся без тебя. Зрелище может показаться необычным, но здесь такое случается каждое утро. Не оставайся в городе надолго. До столицы осталось недалеко. Деньги здесь и здесь. Будь осторожна и не позволяй другим ввязать тебя во что-либо.

Я слушала его со все растущей тревогой. Не слишком ли много указаний? До столицы оставалось около недели пешим ходом.

– Рий, что ты такое говоришь, это ведь… продлится не больше нескольких часов, разве нет?

Он отвел глаза.

– В моем случае – несколько недель.

Несколько недель! Это казалось немыслимым. Стараясь не выказывать испуга, я дотронулась до его плеча.

– Что ж, это и впрямь доставит неудобств, но ведь нам не привыкать? Ммм… наверное, нужно какое-то особое меню? Или ты будешь есть то же самое, что и сейчас?

– Я справлюсь. Все будет хорошо, - он обнял меня. Поверх его плеча был виден дождь, дом в свете фонаря…

– Почему это происходит?

– Потому что она моя мать. Она пела это нам с Мирой вместо колыбельных.

– Она?!

– Да.

Это звучало невероятно. Обладательница голоса-Сокровища… Я попыталась вспомнить, в каком ключе упоминала ее Мира, потому что Рий не упоминал вообще.

– Полагаю, ты не захочешь навестить ее? – уточнила я.

– Ты права.

Мы замолчали. Я не знала, о чем еще спрашивать: меня словно пыльным мешком по голове огрели; я пыталась хоть как-то осознать то, что уже знала, но…

Мне в самом деле было известно немногое. Что певица в этом городе превращает людей в совершенных солдат. Как когда-то Господин стрекоз мог песней на полчаса превратить в стрекозу что угодно, даже не предназначенные для этого предметы, которые нередко разрушались в результате его действий, – и даже некоторых людей. Однажды он превратил в стрекозу створки дверей, где его заперли… В отличие от него, Кельтанара Бесстрашная умела вызывать разнообразные эффекты: помимо солдат от ее пения появляются другие создания.

…Несмотря на беруши, я все равно услышала это. Тихая мелодия, слов не разобрать… Сначала ничего не происходило.

Потом из окна третьего этажа показался человек. Лысеющий мужчина с закрытыми глазами, в ночном колпаке и сорочке, расслабленный и смешной. Вдруг его силуэт начал меняться, расти, а кожа – каменеть.

Он спрыгнул вниз и, сгруппировавшись, приземлился. И только тогда открыл глаза.

Я неосознанно прикрыла рот ладонью.

Он был человекоподобен, но передвигался по большей части на четвереньках. Кожа казалась темной и матовой, каменной. Мощные передние конечности, вытянутая вперед челюсть с длинными клыками. Но самое сильное впечатление производили глазные яблоки – тоже каменные, навыкате, колеблющиеся в глазницах. Пугающая, уродливая, подвижная статуя. Рассветное солнце мягко очерчивало ее рельеф.

Горгул.

Я смотрела во все глаза. Не каждый день выдается возможность увидеть одного из лучших солдат страны в полном боевом облачении. Но ощущение было странным: вместо торжества – опаска, вместо гордости – недоверие.

Из-за угла навстречу ему вышли еще двое. Еще один с противоположной стороны. Распахнулись окна. Еще, еще…

Их становилось слишком много.

Было пасмурно, на улицах стоял легкий туман; они проступали из этой дымки – чудовища, воплощения бессознательного, сгустки темноты.

Короткий предупреждающий рык – и вот двое сцепились, и это подстегнуло остальных. Словно свора диких собак, они вцеплялись друг в друга огромными лапами и клыками, вились, как дикие псы. Клубок из четверых прокатился мимо повозки, заставив меня отшатнуться к задней стенке. Крик застрял в горле. Я боялась привлечь их внимание. Они сражались друг с другом, но почему?! Я была чужой тут, чужой и ничего не понимающей. Мы все, приехавшие сегодня, были чужими на каком-то чудном, страшном карнавале. Все мы слишком беспечно пришли сюда.

Над городом, будто знамя, разливалась Песня-Сокровище.

Она доносилась будто со всех сторон. Я слышала только общий мотив - подобно тому, как младенцы слушают, не понимая слов. Это было щемяще, невообразимо - но слишком обще, понимания не хватало. С моего ракурса певицу было не видать. Вдруг пронзило осознание: это как во время войны, только наоборот. Песня не расколдовывает пришлых – она изменяет тех, кто жил здесь всегда.

Это было еще не все.

Окна распахивались. Город преображался. Я не успевала уследить за происходящим.

В небо с хлопаньем крыльев поднялись десятки, сотни огромных птиц. Они разносились в разные стороны; казалось, крылья охватывают город сверху. Некоторые из них подхватили мотив песни. Как они пели!.. Пошел снег; он таял, не долетая до земли, должно быть, мягко и холодно касался перьев.

Утренние улицы заполнились деревьями с человеческими лицами. Они единственные оставались безмолвны и недвижимы, будто происходящее не касалось их; они затрудняли бои, затрудняли и полет, а еще – давали укрытие и атакующим, и спасающимся, и тем, кто мог остаться в стороне.

На моих глазах упитанные мужчины и женщины превращались в тонконогих птиц. Старики, которые с трудом могли передвигаться, обрушивались оземь, бесстрашные и налитые силой, или поднимались в воздух.

Двое высовывались из одного окна. Один падал вниз, другой взмывал в небо.

Двое воспаряли и разлетались в разные стороны.

Двое падали и начинали сражаться.

Три горгула из засады атаковали четвертого. Происходящее принимало вид организованной схватки.

Это казалось безумием.

Будто сон. Сумбурный, чудовищный, чудесный, предрассветный, смутный. Хотелось смотреть во все глаза, и одновременно зажмуриться и укрыться. Но я не шевелилась.

Я чувствовала каменное плечо и боялась повернуть голову. И смотрела только вперед. На схлестнувшиеся каменные тела, проверяющие друг друга на крепость. На корни, взрывшие каменную крошку. На птиц, парящих в вышине.

Горгул сидел подле меня.

Я упустила момент, когда все переменилось.

Не раз и не два прежде я замечала, как он кормит птиц. Привычка, ни о чем, казалось бы, не говорящая.

Сначала я даже не поверила себе. Быть может, мне это мерещится. Быть может, мерещилось то, что было до этого. Когда я осмелилась повернуться, он не двигался и тоже неотрывно смотрел вперед. Высокая, тонконогая птица.

Песня затихала постепенно. Даже мне, слышавшей ее впервые, было ясно, что это последний куплет; те, кто находился в воздухе, спускались ниже – но предпочитали умеренную безопасность крыш домов.

Каменная кожа словно таяла под дневным светом. Таяли высокие стволы и кроны, клювы и перья. Те, кто был таким массивным только что, те, кто был высоким и пышным и те, кто был тонким и легким – все вновь становились похожими друг на друга, приземленные и растерянные.

Песня затихла. Спустя несколько минут все было кончено.

Люди – бесперые, беззащитные, без коры, перьев, каменной шкуры, в ночных сорочках – казались потерявшимися. Я тоже. Сейчас я чувствовала себя одной из них. Но вот они начали приходить в себя – смеялись, ругались, вели счет, кто-то сразу разворачивался и уходил… вскоре все начали разбредаться.

Только один журавль остался со мной – словно для него песня все еще длилась.

Он не пытался взлететь или подать голос, слишком спокойный для дикой птицы.

Не веря, я протянула руку и коснулась перьев. Казалось, он вот-вот растает, оставив на память лишь тень да тепло от прикосновения… или нет? Осмелев, я зарылась пальцами глубже.

Он наблюдал за мной, склонив голову, и под этим взглядом я почувствовала, что краснею. Я ведь понятия не имела, что теперь делать. Никогда не видела журавлей так близко, и уж тем более не касалась. Он ведь… в сознании? Он узнает меня?

– Рийрелл, - окликнула я шепотом. – Эй… Ты еще помнишь, что тебя так зовут?.. Помнишь меня?

Я встретила взгляд черных бусинок глаз; в этом было что-то гипнотическое. Как они распознают эмоции друг друга, как говорят меж собой? Понимают ли язык урожденных птиц?.. Качнулась голова на длинной шее. Подумать только, маленькая птичья голова!.. Мгновение – и она уткнулась мне в плечо. Невероятно. Непривычно. Потрясающе.

Он был все еще выше меня, но куда более хрупким, чем… чем прежде. В самом деле невероятно тонким и хрупким. Как это происходило? Под каменными наростами – да, в глубине древесного ствола – запросто, но в теле птицы никак невозможно было бы уместить человеческое. Словно в нем, напротив, было стесано все постороннее. Наверное, я смогла бы, если что, унести его на плече – но вместо этого пришлось подхватить сумки. Теперь, когда все они были на мне, я в полной мере могла оценить их тяжесть и недоумевала, зачем мы тащим с собой столько?..

Журавль выглянул из повозки. Возница с охранником вполголоса обсуждали случившееся. Возница был здесь не впервые и, как стало понятно из разговора, на несколько ударов сердца успевал обзавестись корнями и листьями… Я не стала прощаться или окликать их. Тихонько мы проскользнули мимо.

Большинство людей уже разошлись по домам, чтобы переодеться и идти по своим делам. Кто-то успел утрамбовать развороченную корнями дорогу. Город возвращался к своему обычному облику.

Прошло совсем немного времени, а улицы снова были почти пусты. Щебень тихонько шелестел под ногами. Изредка навстречу попадались люди в ночных сорочках, в запале оказавшиеся далеко от дома. Две взволнованные женщины. Старик со свежим переломом руки. Журавль никак не реагировал на них, но в его движениях сквозила какая-то неуверенность, опаска. Казалось, каждый из встречных в любой момент может обратиться – и никто из нас не знал, в кого, кем они были полчаса назад? Среди всех, кого я видела, Рий был единственным, кто все еще прибывал в песенной форме, но пока что нас только провожали взглядами. Из окна раздался взрыв грубого мужского смеха. Я поежилась. Вроде бы уже не происходило ничего из ряда вон, но смутное беспокойство следовало по пятам. Казалось, мы одни вдруг оказались посреди враждебного мира.

В голове был такой сумбур!.. Журавль шел впереди. Такое маленькое птичье тело, такие длинные шея и ноги. Такая красивая птица, и совсем не боится меня, и так близко. Иногда он делал несколько взмахов огромными крыльев; волна ветра, поднимаемая им, достигала лица, ерошила волосы. Я с запозданием поняла смысл этого – должно быть, раны на ногах доставляли неудобства, а использовать костыли он теперь не мог. На пернатом теле выделялись подживший след от ожога и застарелый шрам на поясе. Кажется, теперь я догадывалась о его происхождении… И все же трудно было поверить.

Он птица.

Ни одна песня не может вытащить из человека то, чего в нем нет. Из предметов – да, но не из людей. А уж удерживать долгое время… Я шмыгнула носом. Подумать только – все это время меня вела перелетная птица.

Горгул тоже был в нем. Если подумать, это не казалось чем-то удивительным; необычнее было то, что, как и в нынешней форме, он не пытался присоединиться к своим собратьям. Он повел себя так, чтобы не напугать меня? Льоне когда-то попал в точку, назвав меня колючей. Однако в случае с Рием он оказался не совсем прав. Это были не колючки. Против того – его кожа была надежно защищена от них…

Каково им всем зимой, когда снег выпадает и не тает? Горгулам, наверное, проще других; но журавли и древа очень мерзнут, должно быть.

Меж тем, мы вышли к постоялому двору. Я постучала. Здесь, к счастью, ничему не удивились и не стали задавать лишних вопросов… Рий казался спокойным и не пытался увести меня. Все же следует побыстрее убраться отсюда. Но сначала… поговорить? У меня вырвался смешок: говорить-то буду я одна. Но, по крайней мере, он сможет как-то показать мне… Мы определенно привлекли бы больше внимания, вздумай наладить контакт посреди улицы, возле чьих-то домов и окон, или на площади.

Комната наверху оказалась маленькой и полутемной, но этого было вполне достаточно. Тяжёлые ставни не вязались с простотой окружающей обстановки. Снаружи окончательно рассвело. Внизу было тихо. Настроение было сумрачным; опасность миновала, но я чувствовала себя подавленной. Сложно было поверить, что люди снаружи вовлечены в повседневную суету, словно ничего не произошло – но все обстояло именно так. Я сгрузила сумки и раскинулась на кровати, и спустя какое-то время журавль опустился рядом. Я ощутила, как легко пригибается матрац под его телом, и продолжила смотреть в потолок. В его облезлости, в линиях старой, потрескавшейся краски было что-то невнятное, хаотичное, что-то родственное мне. По правде говоря, я с трудом сдерживалась, чтобы не устроить истерику. Будь Рий в человеческой форме... Но он не был.

– По правде, я имею право злиться, - принялась я рассуждать вслух. – Знаешь, как обидно? Я рассказала все, и именно для того, чтобы избежать непредвиденных ситуаций… Было страшно, я рисковала! И после этого… Нет, серьезно, это обидно. Ты мне не доверяешь или что? Конечно, ты можешь сказать, что не было подходящего момента… если бы ты открылся сразу за мной, мы бы оба погрязли в своих переживаниях, так? Ты успокаивал и подбадривал меня вместо того, чтобы перетянуть внимание на себя, не оправдывался… оставил меня в неизвестности, вынуждая представлять невесть что. По-твоему, я неправа? …Ну конечно. Ты ведь даже ответить сейчас не можешь.

…На самом деле, может, расскажи он заранее обо всем – это ничего и не изменило бы. Мы ведь оказались здесь против воли. Несколько недель он не сможет действовать, как привык, не будет говорить, не будет обнимать меня. Что он чувствует? Ему грустно? А может, он сейчас зол. Чувствовалась какая-то неловкость от всего этого. Хотела бы я знать, а он… делает вид, будто ничего не происходит.

И что мне делать?!

Ясно, что. Спуститься вниз, взять еды и питья и уходить отсюда. Снова в путь.

В путь...

Я медленно вдохнула, выдохнула и развернулась к журавлю.

– Вот что, если начну злоупотреблять твоей безответностью, клюнь меня. Только не сильно. – Он кивнул. Я улыбнулась. Теперь, когда у него не было губ, только клюв, непонятно было, хочет ли он улыбнуться в ответ. На самом деле, мне так многое хотелось сказать ему, стало неловко за свою злость… – Возвращайся скорее. Ты голоден сейчас? Нет? В состоянии продолжить путь? – Он то кивал, то мотал головой, и я не удержалась от подначки: - У тебя не кружится голова от всего этого?... О, гляди-ка: я поймала твою лапу, как тебе такое?

Поймала – сильно сказано: птичьи пальцы я накрыла так, чтобы он легко мог высвободиться, не потревожив рану. Рий посмотрел на это и наклонился, щелкая клювом, делая вид, что хочет поймать меня за мизинец. Ну и клювище… Ай! Смех вышел гортанным. Я наклонилась, на минуту зарывшись носом в короткие перышки у него на груди, почувствовав биение сердца. Какое расточительство – снять номер только для того, чтобы так быстро его покинуть; но оставаться здесь еще на один день только из жадности было бы еще глупее.

Мы миновали людные места, и беспокойство понемногу утихло. Я старалась думать о хорошем. Не каждому удаётся так близко рассмотреть такую большую и беспокойную птицу. Прежние приятели обзавидовались бы, это точно. Какое изящество, какая тонкая, изысканная красота. Я сказала Рию об этом, надеясь подбодрить, и снова не поняла, достигла ли успеха. Под вечер он принялся часто чистить перья и явно смутился, когда понял, что я наблюдаю за ним. Было ли это откатом к животному состоянию или признаком расслабленности? Вечерняя темень крала его силуэт, просачивалась меж перьев.

К ночи мы были уже далеко.Такая же маленькая комната, как та, которую я сняла с утра, но без толстых ставень. Я так устала. Рий устроился спать возле моей головы, прижавшись теплым боком, закопавшись клювом в волосы. Долго волочился в поисках удобного положения, и, наконец, распростер крыло и укрыл меня. Честно говоря, в этом было что-то волшебное…

Какое-то время мы лежали в темноте. Наверное, нужно будет придумать еще какие-то знаки, чтобы я могла лучше понимать его. Взмах левым крылом, правым… как одобрение и протест, например?..

Закрыв глаза, я вспомнила его лицо, вдумчивый, погруженный в себя взгляд; жесткие волосы, падающие на лоб. Улыбку, лопатки, изгиб позвоночника…

…Когда я открыла их, напротив меня снова сидел журавль. Мы встретились взглядами; он вдруг метнулся к окну и разбил его на мелкие осколки. Я тут же проснулась в холодном поту, понимая, что это был сон, просто сон.

…Нас обступали со всех сторон, и я сжимала Айсберг. Тени тянулись к Рию, и разрубить их можно было лишь невидимой частью меча. Татуировки темной вязью оплетали мои руки, но я знала, что они не помогут – в любой момент я могу потерять контроль, и тогда нас сметут.

…С неба падала птица с горящими крыльями.

…Мы стояли на коленях друг напротив друга.

– Закрой глаза, - скомандовал он.

– Зачем?

– Представь, что ты в воздухе.

Меньше всего я ожидала услышать нечто подобное. Но это оказалось неожиданно легко – как будто опора неожиданно исчезла… Резко дернувшись, я ощутила на щеках его руки. По крайней мере, я была не одна.

– Холодно, - пожаловалась я.

– Это ненадолго.

Подняв веки, я не увидела под нами опоры. Рий был рядом, ветер раздувал его куртку. Воздух стремительно расступался под нами; но он не выглядел обеспокоенным, а целенаправленно следовал за мной.

– Кажется, я падаю, - поделилась я очевидным. В самом деле, он вел себя так, словно не замечал этого.

Он покачал головой:

– Я поймаю, но сперва послушай меня. Предательство. Обман. Недоверие. Невосполнимые потери. Ошибки. Колебания. Это все внизу.

Я невольно глянула вниз и зажмурилась. Предательство? Обман? Вообще-то, мы падали в жерло вулкана.

Рий приблизился еще, теперь удерживая меня за плечи, и я с ужасом разглядела то, что было сокрыто прежде – он сам был ранен.

– Отпусти. Мы же вместе упадем!

– Не отпущу. Расправь крылья!

Только когда он произнес это, я почувствовала их – незнакомую часть себя, два отростка, сложенных за спиной.

Земля двигалась навстречу, и ветер больно бил в грудь, мне казалось – стоит послушаться, и ветер поломает меня – и тогда уже никакой надежды не останется.

Откуда-то издалека раздался скрип – будто по деревянному полу двигали что-то тяжелое.

Я смотрела с воды, как с неба падает птица с горящими крыльями…

…Когда я открыла глаза, в комнате было светло и тихо.

Сперва показалось, будто я одна; вскоре стало ясно, что это не так.

На полу обозначились влажные следы. В углу пристроилась сложенная ширма да лежала стопкой вчерашняя одежда; рядом пристроились костыли.

Его волосы были влажными, а кожа разгоряченной, как если бы только что он отмокал в бадье с горячей водой. Он почти не опирался на костыль.

Я вскинулась.

– Ты.

– Привет, - он неловко помахал рукой.

Дождавшись, пока он обопрется о кровать, я приблизилась, коснулась его плеч. Несколько секунд вглядывалась в лицо – потом мир смазался.

Объятье вышло долгим, крепким, что было сил. Он уткнулся в мои волосы и молчал. Я зарылась в складки одежды, прижалась, впитывая через ткань запах и ощущение мягкости кожи, ещё немного влажной после купания. Без перьев, где-то щекочуще-мягких, где- то царапающе-грубоватых. Возвращение Рия таким, каким я его знала; чувство близости – все это было упоительно. Мы снова принадлежали одному миру.

Теперь мы могли говорить без каких-либо препятствий, но долго молчали, пока он, наконец, не произнес:

– Скоро должны принести завтрак.

– Отлично. Как… это случилось? Ты говорил - пару недель...

– Та мелодия продолжала звучать у меня в голове. Так было каждый раз. Говорят, помогает сосредоточиться на другой, однако до сих пор у меня не выходило… Но в этот раз… помог звук твоего дыхания во сне.

Я отвернулась:

– Ну да, конечно… Признайся: ты говоришь это, только чтобы смутить меня.

– Но так и было.

Снизу послышалась первые такты «Глупой птицы». Про женщину, в груди которой, в клети ребер билась пичуга. Однажды ей все-таки удалось вырваться на свободу и улететь; а женщина осталась, и с тех пор каждый из них жил своей жизнью. Но иногда птица возвращалась, и тогда они подолгу смотрели друг в другу в глаза. Однажды птица не прилетела. Когда я вырвалась из родных мест, для меня стало открытием, что дальше в разных частях Лирама поют по-разному: например, что женщина отправляется искать птицу; и в одном из вариантов находит ее мертвой; в другом после исчезновения птицы повествование о женщине резко обрывается и продолжается о ее пернатой подруге. Стольков этой песне тихой печали и надрыва – и сколько толкований вокруг нее. Одни считают, что песня про разрыв между долгом и желанием; другие – про бег от самого себя и поиск; третьи - что это история отношений матери и ребенка.

Не сговариваясь, мы отстранились друг от друга и принялись собирать вещи.

– Дождемся завтрака, а потом поедем, ладно? За городом начинается мощеная дорога. Я нанял телегу. Это через улицу.

– Здорово… - я снова задумалась о неизбежных тратах. Найм телеги, так или иначе, обойдется дешевле, чем остановиться где-нибудь и ждать, пока Рий поправится.

Спустя некоторое время, когда мы вышли, он небрежно уточнил:

– Тон, которым ты говорила со мной, когда я был пернатым. Это для нервных клиентов? Чтобы расслабить, да? Довольно мило.

– Э? – Я задумалась, вспоминая события прошлого вечера. – Какой еще тон?

Он отвернулся, высматривая что-то на другой стороне улицы.

– Ну такой, ласковый, что ли.

Я задумалась крепче.

– А, вот этот? Тебе нравится?

Он молчал. Я обошла его так, чтобы заглянуть в лицо… Ничего себе.

– Правда нравится?..

Было видно, как его повело от интонации. Ласковый голос, да? Всего-то?

– Я буду чаще говорить так с тобой, - пообещала я.

– Понимаю твоих клиентов. Я бы тоже приехал к тебе с другого конца страны.

Да неужели.

– Если честно, я бы предпочла пока не касаться этих тем, - сухо сказала я, в последний момент смягчив готовую вырваться грубость. – Я еще не свыклась, и… словом, не надо. И… гм, это голос для маленьких поросят. Это не значит, что… - казалось, надо как-то смягчить сравнение, - Ну, знаешь… несмотря на… словом, ты для меня был милее поросят… Эй! Ничего смешного тут нет! Да хватит уже!..

Смех резко прервался – как отрезало. В лице Рия больше не было ни капли веселья.

– Прости, - прошептал он на ухо, снова привлекая меня к себе, - Прости.

…Ветер швырял в лица пригоршни измочаленных мокрых листьев; это бодрило. Коротко взглянув в мою сторону, Рий протянул руку, чтобы стереть с моей щеки грязный след.

Я исподволь пыталась отыскать в его лице птичьи черты и не находила.

Когда мы оказались в повозке, мне не пришлось напоминать ему о недосказанностях – он заговорил сам.

Глава 24. Перо и камушек

Два певца. Они с детских лет были вместе. Вещественные проявления дара давались им нелегко; не было не денег, не почета – только стремление. Пробиться было нелегко; иногда просто опускались руки. Может, по отдельности они давно сдались бы и забросили это, но они были вместе; и, даже переставая верить в себя, продолжали верить друг в друга.

Все ещё более усложнилось, когда у них родились дети. Исполнение мечты отодвинулось на неопределённый срок. Не хватало ни сил, ни времени, – ничего. Жили бедно. Она сидела с детьми. Он брался за любую работу, уходил рано, возвращался за полночь. Мужчина с косматой бородой и добрыми усталыми глазами, – он казался старше своих лет. Его мягкий, глубокий голос подхватывал и уносил, раскрывал мир вокруг. Ее бархатистый создавал воздушные потоки, меняющие местами небо и землю. Они так чарующе звучали вместе. Песня проникала в душу, пронзала насквозь, охватывала все существо.

Он правил экипажем, когда лошадь понесла, испугавшись бешеного пса. Он был устал и заспан, и произошло непоправимое.

Что ей оставалось? Приспособиться? Она должна была поднять детей, но должна была также и завершить их с мужем совместную работу. Он вот не успел. Хватался за все сразу и надорвался. Оставил все ей одной. Его мечта так и не стала явью. Они не закончили их песню, не предстали перед людьми. Что, если то же случится и с ней? Все их усилия останутся неоцененными и пропадут впустую.

Ее попросту разрывало на части, и над всем этим, подозреваю, царствовала усталость. Как она должна была выдержать все это?

Днем мы с Мирой оставались вместо нее на рынке… На самом деле, поначалу я просто сидел рядом и наблюдал. Я боялся шума и предпочел бы держаться подальше от скопления людей. В те времена даже поздороваться с кем-то или поблагодарить казалось настоящим испытанием. Стоило кому-то заговорить со мной, как я паниковал, смущался и отмалчивался. Торговки зубоскалили - мол, а умею ли я вообще говорить? Мира злилась, я защищал их, когда мы оставались одни. Я ведь и правда говорил только с ней. На самом деле, я немножко любил их. Они частенько нас угощали – то овощами, то сладким пирожком. А если кто-то из покупателей вёл себя слишком нагло, то вступались за нас горой. Правда, про маму отзывались с осуждением или насмешкой. Ее отсутствие усложняло им жизнь. Из-за нее они были вынуждены были присматривать не только за своим товаром, но и за нашим. Колкости задевали Миру, и она огрызалась порой; но и к ее злости, и надменности взрослые относились снисходительно.

Чтобы торговать, приходилось, конечно, прогуливать школу, и учительница, приходя за покупками, задерживалась, чтобы отругать нас. Всякий день я ждал, пока торговый день закончится и можно будет, наконец, заняться своими делами.

Сестра была внимательной и бойкой: она смело говорила с покупателями, быстро заводила подруг и приятелей. Ей нравилось все маленькое и пищащее, а любимой игрой были дочки-матери. Не по возрасту заботливая, по существу, она же меня и воспитывала. Я задавал ей детские вопросы о мироустройстве. Она отвечала то, что приходило в голову, и то, что слышала от других детей; позже мне не раз приходилось опровергать ее суждения.

Я восхищался ей и немного завидовал, тянулся, стремясь быть наравне, и все же вливаться в компанию её подруг не спешил.

Вместо этого я быстро выучился читать и свободное время проводил в библиотеке, а потом – в спокойные вечера – пересказывал Мире содержание книг, потому что сама она читать не любила, и удавалось ей это не слишком хорошо, а вот послушать была очень даже не прочь. Это было куда увлекательнее, чем бегать со всеми, порой не понимая, куда и зачем. Улица, на которой мы жили, еще носила следы военной разрухи. Старики говорили, когда-то наш город был значим; теперь он переживал не лучшие годы. Даже замок виконта, стоящий на холме, до сих пор не был восстановлен до конца. В старых книгах город представал другим: безмятежным, прекрасным, величественным… А в новых книгах был местом, полным авантюристов, опасностей и приключений. В основном люди старались держаться вместе и выручать друг друга, но были и другие – и одна ночь могла изменить судьбы многих… В напряженные моменты моих рассказов Мира взволнованно ходила по комнате, прыгала, размахивала руками.

Я смутно помнил, что по вечерам, встречая маму, Мира поначалу напрашивалась на ласку и похвалу; но со временем, привыкнув к раздраженному пренебрежению, переменилась. Она то капризничала, то плакала, то пыталась сочинять стихи, то громко пела; то выдумывала какие-то каверзы. Хотя и не все понимал, я несколько раз участвовал в них, и мне попадало с ней заодно. А когда единственный раз я робко пытался помирить маму с Мирой, они накричали на меня обе. Это было чересчур – если злость матери была делом привычным, то с сестрой было другое дело. Я безумно боялся лишиться ее расположения и вскоре уже просто предпочитал забиться куда-нибудь, подальше от них обеих. Я не хотел участвовать в этом и вообще надеялся, что все прекратится, но как бы не так. К чему этот шум? Мы могли бы сейчас играть вместе!.. Раз за разом я слышал крик, потом звук удара. Потом Мира, надутая, приходила ко мне. После ссор с матерью она обычно бывала не в настроении слушать о книгах… Я досадовал на нее. Не понимал я одного: если во мне самом отчужденность матери не вызывала тоску - ну, разве что иногда – то для Миры вопрос стоял куда тяжелее. Для меня мама была кем-то далёким, но сестре все представало иначе. Она-то помнила ее другой; помнила время, когда отец был жив, а мама – не столь изнурена. Будучи на три года старше, она во многом заменила мать для меня - но для неё самой замены не было, я был только младшим братом. Мать считала наше поведение насмешкой, наказанием; кричала, что мы нарочно усложняем ее жизнь, и во время этих криков ее голос был столь непохож на ее пение. Впрочем, со временем она начала относиться к Мире с большим равнодушием. Каждое усилие, предпринятое сестрой, чтобы добиться ее внимания, лишь сильнее разъединяло их.

Днем мы были во многом предоставлены самим себе – ночь должны были проводить дома. Мире нельзя было ночевать у подруг; она смирилась с этим. Мама могла забыть покормить нас, но кое-чего она никогда не забывала. «Песнь пробуждения». По вечерам мы слушали ее и засыпали. А когда вели себя дурно, нас оставляли без песни. В то время это казалось действительно тяжким наказанием.

Для матери в пении было много подводных камней. От определённых строк они с отцом рисковали превратиться первыми, и тогда песня обрывалась для слушателей, не произведя на них эффекта. Поэтому прежде они подбирали строчки поочередно так, чтобы этого не произошло. Теперь… она приглашала других певцов. Но и с теми, кто соглашался прийти, не выходило ничего толкового. Тогда она начала заменять некоторые строчки, что-то вычеркивала вовсе.

Для нас с Мирой это было любимой игрой, самым захватывающим приключением. Засыпая, мы не вполне сознавали, как меняются наши тела. Нам снились яркие, волшебные сны. Мне – о полете сквозь толщу пушистых облаков. Ей – про сонм подземных пещер, как она пытается выбраться из него, пробиться на поверхность. Это виделось очень живо и было скорее волнительно, чем пугающе.

Это была притча с открытым финалом. Без однозначных ответов и готовых решений, она содержала в себе три пути, и каждый из слушателей понимал ее, как умел, по мере вовлечения выбирая тот мотив, который был ему ближе.

Первый путь был путем Журавля. Он подразумевал поиск истины через полет. Среди особенностей этой формы позже стали выделять наблюдательность и информированность, обусловленные способностью видеть мир с высоты, и в то же время некоторую отчужденность и оторванность от жизни.

Второй путь – путь Древа. Поиск стабильности через цепкость и приспосабливаемость. Самые выносливые, жизнеспособные, крепкие души, так необходимые и столь ценные во всякое неспокойное время. Древа тоже были наблюдателями, но оставались на одном месте, бережно и последовательно составляя летопись происходящих событий.

Третий путь – путь Горгула. Эту форму назвали в честь уродливых каменных статуй, украшавших городские ратуши в Завитаре – прадед со стороны отца был оттуда родом. Их вел поиск победы в бою, желание атаковать, подмять, поквитаться. И они были сильнейшими воинами, сами себе оружие, сами себе доспехи.

Ведомые песней, люди становились честнее в своих желаниях и отчаяннее добивались их исполнения.

Проснувшись однажды утром, мы с Мирой обнаружили себя и друг драга в новом, непривычном облике. Кожа сестры казалась покрыта каменной коркой, а сама она стала массивнее; появились клыки, когти, костяные наросты.

Прежде мы рассказывали друг другу свои сны, и наяву это не испугало нас. Мы не могли говорить, но все же по-прежнему неплохо понимали друг друга. Я мог летать. Она могла пробить стену лапой.

Это был чистый восторг! В тот день мы не пошли на рынок, а мама на весь день осталась с нами. Мы были, кажется, больше детьми, чем когда-либо прежде. Мира пробыла горгулом несколько часов. Вопреки облику и его предназначению, она не пыталась атаковать меня или мать, разве что поймала двух крыс – и тут же, вопреки ее окрикам, с аппетитом их съела. Ее когти действительно впечатляли. Я никогда не видел горгулов Завитара, но в «окаменелой» Мире чувствовалось что-то от шмеля. Она казалась милой. Мама не скупилась на похвалу; она проверяла, какой груз я могу поднять и как долго нести его. К моему сожалению, сестра оказалась слишком тяжелой. Я надеялся, что все же справлюсь, если приступлю к силовым тренировкам. Человеческая форма вернулась ко мне к вечеру.

В последующие дни меня не стали удерживать в доме. Мира сказала, что не станет обижаться; они оставались с мамой вдвоем, и ее, кажется, устраивало это. Передо мной же буквально открылись новые горизонты.

Как описать? Ощущение, что вся сила сосредоточена за спиной. Открытие непознанности мира. Легкость в теле. Неспособность делать что-то руками. Слишком длинный клюв. Можно зацепиться за дверной проем, если неосторожно повернуть голову.

Терялась потребность в земной тверди под ногами. Стоило только взмахнуть руками – и она пропадала. Это было чувство невесомости – как в воде, если несколько раз перекувырнуться через голову – только куда сильнее. Терялись чувство верха и низа, пространства и времени; внутри возникал компас, а следом – обманчивое чувство, будто вовсе перестаешь нуждаться в сне или пище... Недосягаемая прежде высота, где ощущение силы в любой момент могло смениться ощущением уязвимости. Недостижимое, как и прежде, небо.

Я познавал воздух. Его незримые опоры, воздушные коридоры, ямы… И он принимал меня; вокруг была бесконечность, бескрайность, безбрежность, синева небес и прохладная белизна облаков посреди нее.

Так что я летал в лес, поднимался так высоко, как мог, видел краешек моря. Я опускался на крышу замка виконта и исследовал разрушенную башню. Ветер бил в грудь. Я взрезал его, как нос корабля взрезает волны. Сам себе опора и одновременно – беспечная жизнь в незримых руках чего-то куда значимого и большего… В небе негде укрыться, ты у всех на виду; но, поднявшись выше облаков, можно скрыться от всех. Я был убежден, что птицы улетают в дальние края не только ради тепла – но и чтобы чувствовать это. После болели руки и плечи; но это казалось такой малостью, такой ничтожной платой.

Вскоре мама купила себе новое сдержанное платье и одежду для нас. Она все повторяла, что мы должны хорошо себя вести, а не как обычно; заставила вызубрить назубок правила этикета. Она вела нас за руки, разделив; Мира сияла, я же чувствовал смутное беспокойство.

Мама добилось аудиенции с самим виконтом – важным господином в богатых одеждах светлых тонов, - и отвела нас к нему, и пела перед ним. Мы были немного напуганы и всю песню простояли, боясь шелохнуться.

Для других слушателей мамина песня становилась лишь одной из многих. Она неизбежно наслаивалась на другие, на жизненный опыт, на собственное понимание мира. Это были границы, которые песня, одна за одной, должна была преодолеть.

Для нас с Мирой это была песнь родителей, самых родных, единственных. Это было откровением, непреложной истиной, которую мы безусловно приняли на веру.

В тот день впервые кто-то – незнакомый человек! дворянин! взрослый! – превратился вместе с нами.

Со стороны это смотрелось завораживающе. Крепкое человеческое тело разделилось на светлые полосы, открыв светящийся шарик посередине, и сразу же вытянулось, сузилось – от клюва до кончиков лап.

Он придирчиво осмотрел себя и вдруг вытянулся вверх, растянулся вширь, разделился на сотни побегов. Охранники за его спиной непроизвольно взялись за оружие.

Но побеги и листья исчезли. Он весь ужался до человекоподобных размеров, и вот на меня смотрело страшное лицо с тяжелыми надбровными дугами и вытянутой вперед клыкастой пастью. Обратился и один из охранников позади него. На морде застыло выражение недоумения; его напарник следил за ним вполглаза, не делая лишних движений.

Светлые одежды виконта исчезали, превращаясь то в перья, то в древесную кору, то в каменную шкуру – а после, как ни в чем не бывало, снова оказались на нем. Песенное превращение позволяло в некоторой степени не волноваться о бренном. Не чудо ли?.. В то время как обращенным ньюрнцам ещё приходилось выползать из своих человеческих одежд, и возвращались они нагими. Исключение составляли лишь изделия из драгоценных металлов – те чудесным образом оказывались на носителе по возвращении, считываясь как часть его сущности.

Все заняло совсем немного времени; заканчивал слушать виконт в человеческом облике. Я впервые видел, чтобы кто-то превращался столь легко; недаром навыки восприятия и управления искусством в отношении собственной персоны виконта считались высокими даже в аристократической среде. Охранник за его спиной остался горгулом.

По завершению пения виконт наградил мать скупыми аплодисментами.

– Неплохо, – сказал он. – Три реакции на страх: замри, бей, беги, и подходящие образы для каждой из них. И сосредоточенность не на страхе, а на самом чувстве преодоления, дарующем уверенность и силу. И как, по-твоему, это может оказаться полезным?

Его слова казались грубыми и неуместными, однако мама приняла их как должное.

– Пиленор, - сказала она осторожно, - не сочтите за дерзость, но мне кажется, журавли могут шпионить и в короткие сроки переносить посылки по воздуху.

– Возможно, - кивнул виконт. – Что насчет древ?

– Пиленор, - сказала мама еще осторожнее. – Их корни можно использовать в период посевных работ для разрыхления почвы. Это очень живучие древа с глубокой корневой системой, и, возможно, они способны добывать воду из-под земли не только для своего пропитания.

– Что ж, посмотрим. И наконец?..

– Пиленор. - Мама выпрямилась во весь рост. Она встретилась глазами с превращенным охранником – тот выглядел обеспокоенным и старался не привлекать внимания, - когти горгулов остры, а шкура хорошо защищена от удара клинка.

– Хорошо. Ваше имя?

– Кельтанара.

– Отныне вы будете зваться Кельтанарой Бесстрашной.

Виконт выделил ей комнату в замке – замке, который я всегда наблюдал издалека и лишь недавно впервые увидел с высоты птичьего полета! – и допустил к своему двору.

Мама наконец услышала то, чего так долго ждала: ее песня была признана значимой, а для поощрения дальнейших творческих поисков были назначены хорошие выплаты. Обычно жесткая, она вдруг тихо расплакалась… Это был конец той напряженной полуголодной жизни, конец нищеты, и нашему с Мирой прозябанию на рынке тоже. Казалось, самое страшное позади. Впереди была зима – мы входили в нее при деньгах и в тепле.

…За вечерней трапезой все собирались в обеденной зале. Море людей – совсем как на рынке. Впоследствии за все время, проведенное в замке, я едва узнал их; и то большую часть – из рассказов Миры. Я мало кого запомнил по именам. У виконта было два сына и единственный внук. У старшего сына – чопорная жена, у второго пока только стайка любовниц в модных платьях из тканей, повторяющих оттенок кожи, и придающих женщинам сходства с ожившими статуями. Отдельно сидела пышнкудрая и пышногрудая леди, пришедшая в замок как писательница, а теперь почти позабывшая об этом, зато имевшая, как говорили, связь с обоими братьями. Так повелось издавна: люди искусства, не уверенные в своих способностях, заполучив какую-никакую власть, пытались закрепить ее дополнительно, а дворяне со своей стороны охотно поощряли это. Еще – доктор, предлагающий множество микстур с побочным эффектом, служивших поводом бесконечных шуток со стороны семейства…

Чуть дальше сидели солдаты и люди искусства. Мира всегда с увлечением рассказывала о них. Вот скульптор – седовласая женщина с длинным именем, в маске, закрывающей лицо, способная с помощью своих работ переносить внешнее несовершенство натурщиков в их души. В ее руках чрезмерно длинный нос становится аккуратным, а его обладательница – заядлой сплетницей; маленькие глаза превращаются в большие и выразительные, в то время как их обладатель теряет во внимании и дальновидности. Казалось удивительным, что ради ее услуг люди порой приезжали к виконту издалека.

Второй скульптор – невысокий широкоплечий сутулый юноша, способный чинить любые разбитые предметы из фарфора так, что они будут выглядеть абсолютно новыми – и с сохранением их прежних свойств. Позже я дважды становился свидетелем его работы. Со стороны это завораживало. Он обращался с материалом бережно, как с раненым ребенком, на глазах буквально воссоздавая то, что казалось невозможным воссоздать.

И еще один певец, на особом счету, - Совер. Он умел управлять изделиями из металла, имеющими человеческую форму: статуями, доспехами, оловянными солдатиками. Прежде на него возлагались большие надежды, да только оправдать их он не смог, слишком большие ограничения были у его дара: вес изделий, их подвижность, малая «живучесть» получившихся солдат, дальность управления. Совер был при дворе давно, но едва ли достиг значительного развития. Поговаривали, будто виконт одно время и вовсе хотел отослать его, да передумал: внук – мальчик весьма непокорный – к певцу прислушивался, и через Совера было проще повлиять на него, не принуждая. Оно и неудивительно, ведь благодаря Соверу Вивен управлял своей игрушечной армией. Вивен озвучивал команду, а Совер передавал её солдатикам в песенной форме. Будучи ровесником его отца, певец участвовал и в воспитании юноши, и, поговаривали, в некоторых его шалостях; присутствовал на уроках истории и военной дисциплины. Виконту нравилось упрямство внука, он не хотел ломать его характер и прибегал к услугам певца время от времени.

Позже я слышал его пение. Красивый, чуть надтреснутый и резковатый голос; было в его звучании что-то старинное, полузабытое, интуитивно ясное и немного отталкивающее, тревожное. Впрочем, не уверен, что стоит верить моему мнению о нем.

По замку сновало множество слуг. Я думал о том, что со временем нам, возможно, предстоит занять место среди них; однако пока нас не пытались привлечь к хозяйству, и это было здорово. Здесь было столько интересного! Можно было обследовать новые места. Можно ходить в библиотеку, делать птицам кормушки, пытаться поговорить с ними.

…Поздно вечером, перед сном, когда мама отлучилась, я спросил Миру кое-о чем, слышанном краем уха:

– Когда я улетал, она что, пыталась ранить тебя ножом?

– Совсем чуть-чуть, - ответила Мира сонно, - только чтобы проверить прочность.

И повернулась на другой бок, спиной ко мне.

Глава 25. Сила обузданного страха

С тех пор виконт каждый день собирал людей в зал, где пела мать. Вскоре это стало приносить свои плоды. Что-то неминуемо пробуждалось в каждом из слушателей. Не все проникались песнью сразу, но со временем нужные мысли, чувства, образы все более укоренялись в них. Понемногу, сперва ненадолго, превращаться стали практически все. Люди тревожились. Что, если со временем они начнут утрачивать разум, как обращенные Ньюрна? Перестанут узнавать друг друга? Я не разделял всеобщей тревоги. Во время обращения казалось, что вокруг сколько людей, родственных, похожих на тебя. Я казался себе частью стаи, единомышленников. Однако песня кончалась, и все разбредались по своим делам...

Время шло, и беспокойства забывались. В песенных формах менялось восприятие; но никто толком не мог сформулировать, как именно. Сходились в том, что на период песни слушатели загорались идеей, все прочее отходило на второй план. Что птицы имеют потребность в цели и наслаждение в ее поиске. Горгулы – во враге, и наслаждение в борьбе с ним. И те, и другие становятся в определенной степени свободными от человеческих условностей, дикими. Обращенных учили контролировать это.

Люди стали острее замечать, что в чем-то совсем не понимают друг друга. Почему те, кто вырос рядом, ценят столь чужие и далекие друг другу вещи? Почему они думают так, а не иначе? Почему их мотивы такие странные? Журавли и горгулы бурно выясняли отношения, при этом первые стремились победить за счёт убедительности слов, вторые - физической силы; древа вмешивались редко, почти не выражая свою позицию напрямую. Иногда это казалось проявлением трусости, иногда - мудрости.

Мы с Мирой никогда не задавали друг другу таких вопросов. Она, проводящая в замке больше времени, должна была чаще становиться свидетельницей подобных сцен.

В первую очередь «песенный сбор» касался солдат и слуг. Виконт и его семья ограничились единственным присутствием. Доктора, любовниц, творческий костяк и прочих приближенных тоже никто не принуждал присутствовать. Впрочем, Совер приходил сам. Он стоял у выхода, сложив руки на груди и кривовато улыбаясь; превратившись единственный раз, в дальнейшем он, единственный из всех, не был подвержен этому. Словно не слышал, не понимал, не проникся. В связи с этим или нет, - между ними с мамой возникло напряжение. Они обращались друг к другу редко и с неохотой. Совер когда-то был учеником Господина стрекоз, в то время как мать была самоучкой.

Второй сын виконта обострил противоборство. По его инициативе их выставили друг против друга: певец против певца, горгул против ожившего доспеха, Мира против своего первого настоящего врага.

На тот момент меня не было в замке. После говорили, что Мира победила быстро. Сама она каждый раз обогащала рассказ новыми подробностями, и в конце концов стало казаться, что схватка длилась не меньше часа.

К тому времени я больше времени проводил в теле птицы, чем в человеческом. В соответствии с мамиными словами, журавлей стали обучать разведке, а те, кто мог удерживать форму дольше, начали работать почтальонами, перенося по воздуху передачи такого веса, который никогда не смогли бы поднять почтовые голуби. Бывало, я проводил в журавлином образе по несколько дней – и все это время меня гоняли с поручениями, посылками, письмами. Это угнетало. Я делал то, чего от меня ждали – но казалось, будто делаю вовсе не то, что следовало бы. Иногда, улетев слишком далеко и не успев добраться в замок до превращения, я вынужден был возвращаться пешком. В этом случае умение «смотреть с высоты» приходилось очень кстати; иначе я попросту заблудился бы. Когда я освобождался, сил на обучение почти не оставалось. Иногда в свободное время я все-таки пробирался в библиотеку. Иногда отыскивал гнезда птиц, живших в окрестностях – самых разных, - давал им имена, наблюдал, пытался соревноваться в полете. Я никак не мог понять, почему маленький голубь может летать быстрее меня. И чем сильнее птичий мир открывался мне, тем более неоднородным он казался. Хищный, уязвимый, ловкий, перепуганный и неповоротливый... Дикие птицы легче, в сравнении со мной, добывали корм, отстаивали свое. Они строили себе гнезда из веточек, глины, клочков шерсти животных, иногда даже собственных перьев. Я был немного разочарован, осознав, что, сколь бы изящно не выглядели сами пернатые, их постройки имели приземлённый вид. Когда я пролетал над местами, не затронутыми войной - с изысканными и чудаковатыми зданиями, с белыми ажурными арками - казалось, что птицы должны были строить именно так.

Птенцы вырастали на моих глазах. Перелетные птицы срывались с насиженных мест, оставляя пустые гнезда. Увы, поговорить с ними мне не удавалось: вместе с формой не приходило понимание птичьего языка; вдобавок я понял, что они не мыслят по-человечески. В конечном счете, мне удалось приручить некоторых из них, но не подружиться так, как дружили меж собой люди. Послушав разговоры других обращенных, я понял, что к тем же выводам пришли и они. Обращение было осязаемой формой устоявшегося песенного образа. Состоянием души, прорвавшимся наружу. Ни обращенные древа, ни птицы не могли полноценно найти общий язык со своими дикими собратьями. А у горгулов диких собратьев и вовсе не было…

Последние заинтересовали виконта более всего: благодаря острым когтям и каменной коже они представляли собой действительно грозную военную силу, снаряжение которой вдобавок не требовало финансовых затрат. Матери полагалось тренировать слушателей, дабы они могли пребывать в боевой форме и по окончанию песни, как можно дольше – так, как это вышло с нами, ее детьми. Был разговор и о том, чтобы вовсе исключить из песни все смысловые оттенки помимо того, что приводит к столь полезному обращению; на практике это ни к чему не привело – с другими ветками или нет, в горгулов обращалось одинаковое число слушателей, и это были одни и те же люди. В перспективе виконт намеривался их всех, независимо от пола и возраста, сделать военнообязанными и поощрять выплатами даже в мирное время. Какой поток людей должен был хлынуть в город!..

Затем виконт вознамерился устроить бал. Нас в спешке принялись учить танцам. Гостей приехало множество – больше, чем я когда-либо видел; все были нарядно одеты. Горгулы танцевали с гостями, мы – журавли – кружили под потолком. Я пытался двигаться в такт мелодии, одновременно наблюдая, как Миру поочередно приглашают юноши и мужчины в рубашках, украшенных кружевом. Никогда еще столько внимания не окружало нас. Было выпито много вина, велись разговоры. Для Вивена и его дяди заключили помолвки – говорили, партии были невероятно выгодными.

Со временем все больше людей стали замечать особенности обращенных: что журавли даже в человеческой форме могли, прикрыв глаза, «увидеть» участок, на котором находились, с высоты птичьего полета; горгулы в повседневной жизни начали замечать уязвимые места людей; древа – чувствовать качество почвы под ногами. Все это вызывало интерес и множество пересудов.

Виконт осыпал мать все новыми милостями. Ей предоставили оркестр, готовый аккомпанировать ей. Ее стали сажать на почётное место за столом. Увеличили выплаты. Она вошла в круг других талантливых людей, к которым не могла приблизиться прежде, подолгу вела с ними беседы и выглядела счастливее, чем когда-либо. Наконец, мама удостоилась огромной чести – обсуждалась возможность для нее петь для всего города с возвышения, звуки с которого разносились по всему городу, и которое не использовали со времен войны. Говорили, что в ее песне получили развитие послевоенные мотивы, нетипичные прежде для Лирама; и что звучат они так убедительно, будто имеют многолетнюю историю. Впрочем, если сторонние люди искусства относились к ней с большим интересом и уважением, то отношение местных не было однозначным – возможно, оттого, что мать в короткие сроки получила бОльшее признание, чем все они.

Юному пиленору Вивену тоже не нравилось, что столько внимания теперь принадлежит неизвестно откуда взявшейся простолюдинке.

Она держала форму горгула дольше, чем он – когда намеренно пытался сделать это. Конечно, вслух об этом никто не говорил...

Или говорил?..

Кое о чем Мира не рассказывала мне. Прошли годы, прежде чем я смог вернуться, что-то узнать и сопоставить. Я пил с доктором и приносил сладости служанкам, и понемногу картина стала обретать ясность.

Вивен стал часто заговаривать с Мирой; подсылать ее к матери, будто та искала её – хотя это было неправдой. Когда она была обращена, он играл с ней, как с собачкой. Дразнит, кормил с рук, а однажды решил похвастался перед своей невестой, демонстрируя, как та подчиняется. После этого Мире удалось какое-то время избегать его общества.

Вот только при очередном столкновении она сорвалась – как горгулья, обнаружившая противника.

Горгулы нападают вне зависимости от того, силен враг или слаб. Впрочем, Мира, внимание к которой за последнее время возросло, и без того могла на миг утратить границы благоразумия.

Наверняка он, как и прежде, начал первым.

Вивен шёл с тренировки, он еще не успел снять доспех для спаринга.

Она превратилась спонтанно, бесконтрольно, и рассекла ему щеку насквозь. Пение целителей способствовало быстрому заживлению, но убрать такие шрамы не смогло. В одночасье его лицо оказалось изуродовано.

Ситуация была щекотливой. Признать, что аристократа, обученного военному делу, ранил ребенок-простолюдин? Двенадцатилетняя девочка? В его же доме? Признать горгулов или даже саму песню опасными? Расторгнуть соглашение с певицей; матерью, столь дурно воспитавшей своего ребенка; талантом, привлекающем деньги и славу? Если она останется, если виконт сможет грамотно разыграть этот козырь - деньги потекут к нему рекой. Но оставить виновницу безнаказанной, зародив в простонародье мысль, что дар превыше титула?..

Снег сыпал, но тут же таял. Вернувшись после очередного поручения, я хотел позвать Миру вместе лепить снеговика и застал момент, когда она, лишившись каменной кожи и наростов, осела на пол. С лица Вивена текла густая кровь, но Мира кидалась в ноги матери, повторяя:

– Прости, прости!.. Я что угодно сделаю!..

И та оттолкнула ее ногой:

– Уходи. И не смей звать меня матерью после сегодняшнего!!

Даже у меня потемнело в глазах. Мира кинулась ко мне… нет – мимо, к выходу.

Я – за ней.

– Уходи, и можешь не возвращаться! – полетело нам вслед.

Я еще не знал, что произошло, да только это было неважно. Даже если бы она была тысячу раз неправа, я все равно встал бы на ее сторону.

Я звал ее на бегу, но она не остановилась. Она была выше меня, длинноногой и быстрой. Я то терял ее, то обнаруживал, то снова терял. Падал и спешно вставал, чтобы продолжить погоню. Мешали взрослые люди, идущие по своим делам.

Мы оказались среди жилых кварталов. Улицы сужались. В какой-то момент я окончательно потерял сестру из виду. Может, свернул не туда… Я вернулся, но обнаружил новую развилку. Тогда я остановился и принялся звать, звать. Где-то вдалеке мне вторила собака. Нетрудно было понять, почему Мира сбежала – но почему она прячется от меня? Нечестно.

День угасал. Было безлюдно.

На втором этаже открылось окно, показалась тучная женщина.

– Чего разорался, пацан?

От ее резкого голоса я инстинктивно отступил назад.

– Я… я… сестру ищу. Вы не видели?..

– Нет! – рявкнула женщина и закрыла окно.

Я немного постоял на месте, глядя на крупные хлопья снега. Все оказалось без толку. Я упустил ее.

Пришлось разворачиваться к замку – хорошо, что его было видно издалека, иначе можно было и не найти дорогу назад. Улочки петляли. Как глупо. Наверняка к тому времени, как я вернусь, Мира уже будет там. Может, они с мамой уже и помирятся. Я сорвал горло; хотелось выпить чего-нибудь горячего. На кухне всегда можно было попросить горячей воды или взять самому, если никого не было; первые дни я еще смущался необходимости заговаривать с незнакомыми, но теперь привык.

Что все-таки это было? Увиденное выходило за рамки их обычных скандалов, это вызывало смутное беспокойство, тугое и дребезжащее. Чем раньше я вернусь, тем быстрее все прояснится.

Замок казался вымершим, вымерзшим. Поднимаясь по служебной лесенке, я сперва порадовался, что никого не встретил. Но пусто было и в коридорах… непривычно. Обслуга попряталась, словно боясь попасть под горячую руку. Все мои чувства обострились. Несколько раз я слышал приглушенные дверьми голос или шепотки. Масштаб замка давил, от благородной сдержанности красок бросало в дрожь. Потолки были такими высокими. Если бы я взлетел здесь, меня не смогли бы достать.

Комната матери была заперта, но, уже минув ее, я услышал голоса. Один – зычный, и властный, другой – холодно-яростный, третий – вкрадчивый и четвертый, женский, подражавший первому. И, наконец, смиренный, взволнованный и тихий, едва различимый.

Виконт, его сыновья, жена старшего и… моя мать.

Я шел на звук. На лестницу, выше, дальше по коридору. Приблизился к заветной двери – алое дерево с золочеными вензелями. Наверное, по задумке они изображали цветы, но мне показались похожими на пасти чудищ. Коридор был просторен и хорошо освещен. Поблизости никого не было, но любой вышедший немедленно заметил бы меня. От редких голосов все сжималось внутри.

– Последний раз спрашиваю: почему, по-твоему, она превратилась?

– Я не знаю.

– …Вышвырнуть с плохими рекомендациями, и дело с концом. Пусть попытает удачи при другом доме… если осмелится.

– Ваша милость…

– А лучше бы заключить под стражу. Отец, от этой женщины проблем будет больше, чем пользы. Это не первый случай. То, что произошло однажды, будет происходить снова и снова. А обвинят нас.

– Хатис, я слышу это от тебя в четвертый раз. Если тебе больше нечего сказать, помолчи. Итак…

Виконт сделал паузу. Заговорила мама – удивительно тонким голосом – быстро, едва не путаясь в словах:

– Ваша милость, я понятия не имею, что на нее нашло. Я воспитывала ее не так. Вы же понимание, как тяжело бывает с детьми. Я накажу дочь по всей строгости. Я буду петь для вас всю жизнь. Прошу, дайте мне еще один шанс, я докажу свою полезность, я не разочарую вас, я...

Он прервал ее:

– Довольно, пилена. У вас чудесный голос, так что хватит нести чушь. С сегодняшнего дня этого ребенка здесь быть не должно. Понимаете меня?

– Я… Да, конечно!

Не удержавшись, я заглянул в замочную скважину. Мать стояла на коленях. Я видел ее со спины. Виконт, задумавшись, барабанил пальцами по спинке стула. Его сыновья замерли в ожидании.

– Завтрашнее выступление согласно установленному времени.

– Конечно. – В ее голосе слышалось облегчение.

– Ваш график станет плотнее, будьте готовы к этому. Третьего шанса не будет. Не разрушьте мое доверие.

– Спасибо вам.

– Ты оставишь все так, отец?

– Отец, я против!..

– А вы трое, возвращайтесь к своим делам. И, Грейин, завтра жду от тебя полный отчет по последней поездке…

Слушать дальше было нельзя. Я отпрянул к лестнице. Хлопнула дверь. Старший из мужчин ругался сквозь зубы. Густой ворс ковра приглушал звук их шагов.

Немного подождав, я выглянул…

Мать неподвижно стояла возле двери, глядя в одну точку и опустив подбородок. Она выглядела такой опустошенной, что на миг захотелось броситься к ней, обнять... Но вот она резко мотнула головой из стороны в сторону, словно сбросив что-то, и резкой направилась к боковому коридору. Помедлив, я тихо последовал за ней. В окно сквозило. Снегопад снаружи усилился.

Я не совсем понимал, что происходящее означало для нас с Мирой; должны ли мы будем вернуться в город? Кабинет виконта был рядом, и я не решался подать голос.

Коридор свернул. Фигура матери скрылась, и я чуть не подпрыгнул, услышав вкрадчивый мужской баритон:

– Так и знал, что вы свернете на кухню. Вина? По счастливому стечению обстоятельств, у меня как раз есть с собой немного.

– Уйди с дороги, - голос мамы был резким и бесцветным.

Однако собеседник не послушал.

– Вашу дочь еще не нашли, верно? Как жаль. Такая славная девочка. Должно быть, она здорово напугана… А ведь уже вечер. На улицах много лихих людей. Что, если она попадет в беду?

– Не твое дело.

– Бедняжка. Вы пытаетесь казаться равнодушной, но я же вижу, как неспокойно у вас на сердце. Вы ведь намерены что-то предпринять, пилена? А я мог бы помочь.

– Думаешь, я не знаю? Это ты спровоцировал эту ситуацию. Чего тебе надо?

Теперь ее тон был противоположен тому, каким она говорила с виконтом; от него мне всегда хотелось вжать голову в плечи. Но певец не отступал, в его тоне слышалась злая усмешка:

– Ну, ну. Ваша вина неоспорима, милочка, а ваши утверждения голословны. Так что нужно быть поаккуратнее со словами. Сейчас я единственный, кто предлагает вам реальную помощь. А взамен прошу совсем немногого: чтобы вы оставили наш славный город. Девушка, милая, дорогая. Это же такая малость, верно? Вы молоды, можете попробовать в другом месте. Пусть с подмоченной репутацией, зато с живой дочерью. Или оставить пока все это и найти работу в городе, найти мужчину, в конце концов – тысячи матерей делают так. Подумайте...

Она перебила:

– Тут и думать не о чем. Вы с ума сошли – угрожать причинить вред боевому горгулу? Повторяю, уйдите с дороги.

– Горгулу? Вы храбритесь за чужой счет. Я видел лишь маленькую убегающую девочку, и сейчас она не услышит вашего пения. А что насчёт сына? Вы знаете, куда он пошел?

Раздался смешок:

– Угрожаешь моим детям? Думаешь, стоит мне уйти, и все наладится? Я слышала, что говорят. Поначалу виконт возлагал на тебя надежды, но твой дар – увы! – оказался куда бесполезнее, чем предполагалось. Тебя держат из-за былых заслуг, да еще из-за привязанности внука. Тебе кажется, что это из-за меня твое положение стало шатким. Только знаешь, что? Тебя все равно вышвырнут рано или поздно. И – как по-твоему, что произойдёт, когда бедный юноша осознает, что ты манипулировал им? Бедный малыш Вивен! Мальчик мог лишиться глаза, а все из-за твоих попыток отсрочить неизбежное. Не тебе читать мне нотации.

Теперь самообладание изменило Соверу – он почти перешел на шипение:

– Думаешь, с тобой будет по-другому? Это сейчас ты кажешься способной, но пройдёт год, другой. Твоя песня окажется пшиком, а каждая новая будет хуже прошлых. Наконец, ты достигнешь своего предела – тут-то все и закончится. И когда тебя вышвырнут, я выпью за это!

Я быстро и тихо пошел назад, чтобы выйти к кухне обходным путем.

Значит, Мира так и не вернулась. Ее поймали? Нет, он блефует. Он ведь намекал и на опасность для меня – но вот он я, здесь. И если бы за нами гнался кто-то из взрослых, я бы заметил. И мы вдвоём успели убежать далеко, прежде чем я потерял ее. Совер слабее, чем хочет казаться. Он просто хотел запутать, припугнуть…

«Тут и думать не о чем».

Было холодно. Казалось, внутри меня раздулся пузырь – как у рыб, которых я так часто потрошил на ужин старым папиным ножом - и все никак не лопнет.

Куда нам с Мирой податься, когда я найду ее?..

В глазах защипало. Я низко наклонил голову, пытаясь унять внезапно набежавшую слезу. И кинулся бежать, едва разбирая дорогу. Быстрее, быстрее...

Это все Совер. Если бы он не говорил так, я бы справился. Его сочувствие - ложное, но как же искренне оно звучало!.. – что-то разбередило внутри меня.

Если бы он не шантажировал маму.

Если бы не поддразнивал Вивена.

Паскудный старик! Это он был виноват во всем. Его мерзкий голос, как я его ненавидел!

Коридор свернул. Только бы он не увидел меня. Еще поворот, вниз по лестнице… Выдохшись, я перешёл на шаг.

Что, если Мира тоже вернулась и просто не хочет показываться матери на глаза? Стоило поискать по замку.

На полдороги я развернулся и пошел к выходу в обход кухни. Мимо выделенной нам комнаты – на случай, если Мира там.

В последнее время я проводил мало времени с сестрой, едва знал о ее сомнениях и тревогах. Что происходило, пока меня не было? Что говорили о горгулах, пока я не слышал?

Мы столкнулись с матерью в коридоре. Она заметила меня, но ничего не сказала.

Некоторое время мы шли в одном направлении – нам было по пути.

Потом она свернула в коридор, ведший в отведённую нам комнату. Честно говоря, до этого момента я думал, что, может... что она, как и я, идёт к выходу, чтобы отправиться на поиски... Я не выдержал.

– Мира пропала, - сказал я.

– Вернётся, - ответ прозвучал после долгой паузы, когда я уже почти потерял надежду услышать его. Этого оказалось недостаточно.

– А если нет? Если она… заблудилась?

– Едва ли. Эта девчонка куда пронырливее, чем я была в ее годы. Времена теперь спокойные… Вернётся, куда она денется.

– А если нет? – не отставал я.

– Значит, дура.

– Виконт сказал, что ее не должно быть здесь.

Мать остановилась посреди коридора. Я не смел заглянуть ей в лицо.

– Так ты все слышал. Ну, и к чему тогда?..

Она развернулась. Лицо было бледным и безжалостным. Не выдержав, я снова отвел взгляд. Наверное, прежде я еще подспудно ждал, что она станет переубеждать меня. Оправдываться. Зря. Не плакать. Нельзя плакать.

– Хочешь что-то сказать? Ну? – Я молчал, и тогда она заговорила вместо меня. - Может, что я плохая мать? Так иди, поищи хорошую. Ну, что же ты? Давай! - она резко шагнула вперёд. Щеку обжег удар. – А я так больше не могу! Будь у нас хоть какие-то родственники, я бы отослала тебя к ним. Нет. Если бы только можно было повернуть время вспять, я бы не... Если бы кто-нибудь предупредил заранее! Недосып! Грязные пеленки! А теперь это! Это маленькое чудовище, а теперь и ты! Только все стало налаживаться, вам обязательно нужно было все испортить! Если каким-то чудом я и найду другого покровителя, он вышвырнет меня точно так же! Ну почему нельзя просто оставить меня в покое!..

Последние фразы она выкрикнула – нас наверняка услышали – и закрыла лицо руками.

– Плохая? Так уходи. Улетай! Что, не можешь? Как обычно, ничего без меня не выходит, да? Всем, что есть, вы обязаны мне – а теперь, смотрите-ка, что я получаю вместо благодарности!.. Думаешь, от вас было много толку? Только и думали, как бы школу прогулять!

Она негромко, истерично рассмеялась.

Мы прогуливали школу по её указанию. Однажды какая-то девочка, завидев нас с Мирой – ещё маленькая, чтобы посещать уроки – принялась канючить, что тоже хочет торговать на рынке вместо будущей учебы – её мать принялась объяснять, что тогда из неё не вырастет ничего путного...

Осторожно, вдоль стеночки я обошел мать. Она следила за мной лихорадочно блестящими глазами, но приблизиться больше не пыталась. Как будто ждала, чтобы я ушел.

Миры в комнате не оказалось.

Я сорвался на бег. Сердце заходилось, я почти ждал погони, но мать не гналась за мной. Замок казался тесным и ветхим, казалось - стены дрожат, казалось - он вот-вот погребет меня, еще немного, и я задохнусь.

Несколько раз я сталкивался со слугами, они пытались заговорить, но я не останавливался. Я больше не хотел выполнять поручения.

Мира не была чудовищем. А если и становилась, то только ради защиты. Просто она всегда боролась за то, что хотела получить. Боролась за любовь матери, за себя и меня, за то, чтобы заткнуть всех, чьи слова причиняли ей боль. Песня обострила это, придала ей ярости, даровала силу. Даже если я не мог сформулировать это тогда, я чувствовал это.

Куда она могла пойти? К кому-то из торговок? Друзей? Или, может, она в школе? Нам нечасто удавалось выбраться туда, но все-таки. Там протоплено и есть укромные уголки…

Я облазил все места, где мы бывали вместе. Спрашивал знакомых, окончательно забыв о стеснении. Заблудился несколько раз, чудом выходя к знакомым местам…

Смесь обиды, негодования, злости, страха согревала изнутри; однако к утру я все-таки замерз.

Дважды меня едва не сшибли экипажи. Кто-то за полночь возвращался домой.

То же самое могло приключиться и с Мирой. В любой час. В любую минуту.

Я был в отчаянии. Мира была где-то совсем одна, а я не мог найти ее. Я бы спас ее ото всех. Ото всех чудовищ, от всех осуждающих взглядов. Я должен был сказать ей: даже если весь мир будет смотреть на тебя косо, я останусь рядом. Я буду сражаться вместе с тобой. Если мама назначит наказание, мы сбежим. Я буду с тобой – где угодно.

Хочешь жить среди хищников – поторопись отрастить клыки. Мы были для мамы трамплином, а теперь тянули назад, став одновременно препятствием и уязвимым местом. Если у неё и была слабость, она, конечно же, не могла обнажить ее перед врагом. Я распалял себя этими мыслями, но рядом с гневом, вытесняя его, гнездилось непрошенное чувство вины, тоска, жалось, подавленность. Мы мешали; могла ли она поступить иначе?

Мать жаждала вырваться на волю, ощутить почву под ногами, наказать всех тех, кто не верил и задевал ее. Это была сумасшедшая гонка. Мы с Мирой остались за скобками. Теперь я искал ее не только, чтобы утешить; я и сам надеялся, как прежде, найти успокоение рядом с ней.

Должно быть, мать хотела разрубить этот тугой ком. Я был обузой. Ну и пускай.

Когда было нужно, мы стали её инструментом. Но она ненавидела нас все это время.

Мы должны были оставаться послушными, беспрекословными беспроблемными, безгласными.

Наши чувства, не облаченные в поэзию, ничего не стоили.

Я вот теперь думаю: наверное, можно было как-то иначе это все рассудить. Решение держать детей подальше от двора напрашивалось, так или иначе. Но можно было поискать ремесленников, согласные взять нас в услужение. Выучилось бы какому-нибудь делу, у неё под ногами не путались да перед очами виконта не мельтешили. Если бы мастера обращались дурно, она бы благополучно делала вид, что не замечает – нам пришлось бы справляться своими силами. Все шло бы своим чередом - Мира оправдывала бы мать и страдала, я бы помалкивал и делал выводы – ничего, переросли бы со временем.

Но у матери был тяжелый день. Она не хотела больше принимать решений здесь и сейчас. Она хотела, чтобы я оставил ее в покое – а там видно будет. Непутевая дочь, непутевый сын... Не она приняла решение, не она поставила точку.

Позже станут говорить, будто виконтов внук получил раны на лице в схватке с одним из «священных зверей», оставшимся на острове после войны с Ньюрном. В подтверждение приволокут шкуру самого большого животного, которое только смогут изловить в короткие сроки. Задумка Совера – я так думаю. Он так и останется подле Вивена, а старик виконт начнет относиться к нему несколько теплее. Насколько я знал, эта мнимая победа стала единственным охотничьим достижением Вивена на много лет вперед.

И к услугам скульптора в маске, чтобы спрятать шрам, он так и не прибег.

Светало.

Первым вступил оркестр – мягко, чарующе. Звук подступал со всех сторон, мягко подкрадывался, пробуждал доверие: обволакивая, ластясь, нарастая, торжествуя.

Потом я услышал знакомый голос.

Он был резче музыки, но глубоким и проникновенным. Оркестр подхватывал мелодию, обогащал ее, и она странным образом казалась средоточием безопасности; но надо мной довлело неприятие и обида, это добавляло к ощущениям боль и протест.

Я ждал песню, понимая, что поиск выйдет на другой уровень, как только я смогу высматривать с воздуха; но в этом было что-то болезненное. Как только Мира смогла превратиться самостоятельно?.. У меня ничего не выходило. Этой ночью не удавалось даже «увидеть» мир с высоты. Мне не хватало того обзора, который открывался летящей птице, и я пока просто забрался повыше – так высоко, как мог, будучи мальчишкой. Это было окраинное, безлюдное место. Неподалеку располагался монастырь и родник, куда я прежде прилетал птицей, чтобы напиться… И даже здесь песню было отчетливо слышно.

Город пробуждался – и одновременно он переставал казаться «человеческим». Сперва обращенных было немного, но их становилось больше… Я отвернулся. Эта песня давно перестала быть нашей, нет – на самом деле она никогда и не принадлежала нам.

Ждать помощи матери, пусть и в такой форме – помощи, которую она вовсе не стремилась оказать – было унизительно. Но песнь проходила насквозь, задерживаясь в легких; она была как воздух, снаружи и внутри. Даже если бы я пытался противостоять ей, ничего бы не вышло… Снег отчасти поглощал звук, бодрил и одновременно странно успокаивал.

Птичье тело мерзло быстрее человеческого. Несколькими мощными взмахами я поднялся в воздух, надеясь немного отогреться в движении.

Нужно было высмотреть сестренку-горгулью среди других. Время, казалось, играло на моей стороне – ведь Мира останется в окаменелой форме, даже когда с остальных та спадет.

Глава 26. Несвобода летать

Было ветрено. Из-за снега приходилось чаще взмахивать крыльями. Время от времени я снижался, чтобы лучше рассмотреть движущиеся фигуры внизу. Иногда устраивал передышки, останавливаясь возле чьей-нибудь печной трубы; оттуда шло тепло. Должно быть, мои перья насквозь пропахли дымом. Другие журавли вокруг казались такими беспокойными; иногда они проносились мимо меня. Было бы здорово, если бы я убедил их помочь в поисках. Несколько раз я пытался заговорить с ними, но они не понимали меня. Смогу ли я воззвать к ним в человеческой форме? Расклеить по городу объявления или что-то вроде того?..

В глубине души я надеялся, что в первые же несколько кругов над городом найду ее. Этого не происходило, и надежда понемногу сменялась отчаянием. Казалось, шансы на благополучный исход падают с каждой минутой.

В то утро песня длилась дольше, чем прежде; но вот и она начала затихать. Впрочем, времени у меня впереди было еще достаточно: счет шел на дни. Как долго длилось мое последнее превращение? Больше недели?.. Ветер усилился. Меня начало сносить в сторону.

Я кружил над городом, то поднимаясь, то опускаясь ниже. Замок, заносимый снегом, сверху был так мал, так далёк. И вот во дворе я увидел несколько кружащих вокруг друг друга массивных фигур...

Сердце пропустило удар. Показалось – вот она! Нашел! Конечно же, она вернулась!

Только спустившись вниз, я понял свою ошибку. У горгула были такие же габариты и схожие наросты на голове, но черты лица были другими.

Один из противников среагировал на движение, отвлёкся – и, воспользовавшись этим, второй горгул кинулся на него. Тот сумел вывернуться, откинуть его в сторону, повернул голову с жуткой оскаленной пастью – на миг мы встретились глазами – массивный и страшный, - и вцепился мне в бок.

Был ужас и вспышка боли.

...Когда я опомнился, город остался далеко за спиной – уродливые серые здания и стены, едва различимые сквозь снежную завесу. Я несся по направлению ветра, нет – меня несло, и это продолжалось, даже когда я опомнился и попытался остановиться. Буря усилилась. Пытаясь развернуться или приземлиться, я раз за разом терпел неудачу и едва не вывихнул крыло.

Казалось, так не может продолжаться долго. Надо немного подождать – и ветер утихнет, или я миную его. Но становилось только хуже.

Меня сносило южнее. Мокрый снег превратился в холодную воду. Впереди темнела угрюмая подвижная масса – зимнее море.

Отчаянье придало мне сил; я забился. На пустой берег накатывали тяжелые волны. Показалось, что смогу сесть. На земле станет легче. Имея под ногами опору, я смогу противостоять ветру.

Запаниковав, я пытался развернуться, а ветер продолжал толкать в спину. Я перекувырнулся раз, другой, третий.

Бесполезно.

…Глубокая стылая вода чернела подо мной.

Казалось, это конец.

Какое-то время меня несло вперед. Я перестал сопротивляться. Позабытый было след от укуса давал о себе знать. В какой-то степени я упивался этой болью. Я был пылинкой, несомой в неизвестность – усталый, отчаявшийся, обреченный.

Прошло много времени, прежде чем ветер стал утихать – я даже не сразу понял это. Я оказался меж двух стихий, двух столпов мира – небом и морем, между бездонным черным и серо-синим. Следовало искать берег. Но в какой стороне?..

Усталость прочно обосновалось в крыльях, боль от укуса распространялось с каждым движением. На исходе дня мне попался маленький островок. Это сулило отдых – и возможность отыскать немного пресной воды.

Водоемов на территории острова не оказалось, а та влага, что должна была собраться после дождя, успела впитаться. Наличие кустарника подсказывало, что воду стоило поискать под землей. Журавлиные когти и клюв оказались плохо приспособлены для раскопок; я пытался копать палочкой, но вскоре оставил эту затею – слишком мало толку.

Несколько раз я поднимался на крыло, надеясь различить еще какую-то землю.

Меня стала одолевать жажда. Я знал, что нельзя пить морскую воду, но все-таки попробовал. Это не помогло; жажда лишь усилилась.

Я был вконец обессилен, когда, поднявшись в очередной раз, вместо берега обнаружил плывущий по воде маневренный корабль.

Он не был поврежден недавней бурей. Флаг был спущен. Матросы, непривычно загорелые для зимы, поднимали паруса.

Меня заметили. Я вдруг испытал сильный прилив робости. Я был так рад видеть людей, но что они скажут о моем появлении? Совсем незнакомые, они занимались своими делами. Я не собирался им мешать, но все же… Это ведь ничего, что я сяду? Они могут прогнать меня. Я не смогу объясниться. Несколько минут я просто кружил над судном; наконец, опустился туда, где не было людей, чтобы, по крайней мере, не путаться под ногами.

Было страшно. Прикрыв глаза, я слышал каждый их шаг по палубе, каждый окрик, обращенный друг к другу. Они говорили на знакомом языке. Земляки. Это было такой удачей!.. Было бы куда ужаснее, если бы меня занесло на судно из Ньюрна или, например, Рартии. Никогда особенно не искавший чужого общества, теперь я чувствовал облегчение уже оттого, что рядом люди.

…Меня сморило, и я уснул прямо на палубе.

Когда очнулся, рядом стояла миска с пресной водой. Испытав прилив благодарности, я жадно накинулся на нее и не сразу заметил, что привязан за лапу к кольцу в стене.

Время от времени сам капитан приходил ко мне, приносил воду и еду. «Эк ты далеко залетел, брат, - говорил он, смеясь. – Обычно-то ваши-то на южном побережье зимуют? Вот и меня жизнь потрепала. Говорят, птицы на борту приносят удачу. Ну, посмотрим»… Мужчина за тридцать, с рассеченным лицом – этим он неприятно напомнил Вивена. Не нравилось, что он называет меня братом. На корабле ему подчинялись беспрекословно. Моряки бледнели, когда он начинал мурлыкать что-то под нос. Из обрывков разговоров я узнал, что за неподчинение он склонен был карать спящих; поговаривали, что и со своим предшественником на капитанском посту он не церемонился. Впрочем, при мне все проходило довольно спокойно.

Что-то в этих людях вызывало опасения; я никак не мог понять, чем занимается судно. Обрывки подслушанных разговоров ничего не проясняли. За несколько дней мы не встретили ни единого корабля. Я догадывался, что зимой они ходят реже; но знал, что есть и зимние промыслы, да и торговля не затихает до конца.

Когда никто не видел, я понемногу рвал и мочалил волокна веревки, а после укладывал ее так, чтобы это не было заметно. Затея улететь теперь казалась самоубийственной. Как далеко мы от берега сейчас? Что, если буря поднимется снова? И сколько птиц, ежегодно пускающихся в перелет через море, возвращаются живыми?

Вскоре на один из вопросов я получил ответ.

«Капитан! Прямо по курсу».

«Пошевеливайтесь, сукины дети! Он уходит».

Флаг, наконец, был поднят. Но это был не флаг Лирама, а пиратский.

Когда корабли сблизились, команда «нашего» спешно стала затыкать уши. В ход шли беруши и плотные повязки поверх… Они больше не слышали команд своего капитана, но он и не считал нужным одернуть их.

Капитан запел сильным бархатным голосом.

Я сам не понял, как задремал. Меня словно накрыло волной; сон был тяжелым, вязким. А когда он схлынул, все было уже кончено.

Уходя с чужого корабля, они подожгли его. Горящий остов было видно издалека. Я избегал смотреть в ту сторону, но ветер время от времени приносил запах паленого мяса.

Пленники, приведенные на борт, тоже казались сонными. Они только начали приходить в себя; один из них был очень зол. Должно быть, там, на накренившемся тонущем корабле, что-то взывало к нему, сводило с ума и лишало страха… Кто-то из оставшихся там. Он рьяно вырывался, наступил конвоиру на ногу, зарядил коленом в пах. В конце концов в назидание остальным его выкинули за борт – в густую всепожирающую пропасть, и холодные волны понемногу слизали его жизнь.

Ветер вытягивал тепло – а с ним, казалось, саму душу. Пираты расходились по своим каютам. Меня оставляли на палубе. Небо – вот оно, надо мной – но куда лететь?! Прочих пленников держали внизу. Каково им? Их горе было общим, и они могли как поддержать, так и обострить друг у друга восприятие беды; а может, их всех охватило равнодушное отупение, когда уже все равно. Что было бы, окажись я среди них? Возможно, проголодавшись, кто-нибудь из них вздумал бы свернуть мне шею. С птицей это сделать еще проще, чем с человеком.

Мысли одолевали, и мне было не с кем ими поделиться. Что, если однажды я не проснусь. Если поднимется шторм, волна захлестнет палубу и меня смоет. Что, если я проснусь «собой», и они увидят меня таким. Меня тогда тоже выбросят за борт.

Что, если мне все это приснилось. Если я никогда не был человеком, и у меня даже не было сестры.

Что, если мой разум не удержится в тщедушном теле, и однажды утром проснется только птица.

Дни тянулись однообразно, стыло, равнодушно. Неподвижность играла мне на руку: рана, оставленная горгулом, понемногу затянулась. Иногда мне забывали дать воды. Когда жажда становилась сильной, я подавал голос. Мое существование стало совсем животным. Иногда на палубу садились чайки. Порой другие пираты приходили ко мне жаловаться друг на друга и на капитана. Раз за разом серость дня превращалась в темень ночи – и все начиналось сначала.

Было еще несколько кораблей. И каждый раз все начиналось с пения.

Мне было мерзко от него. И не только – голоса пиратов, их говор были отвратительны. «Уж лучше буду слушать море», - думал я. Зимнее море тоже было равнодушным, но, по крайней мере… По крайней мере…

Спустя некоторое время песня пиратского капитана перестала так сильно действовать на меня. Я не засыпал, хоть на всякий случай притворялся спящим. И слышал все происходящее.

Мое птичье время было на исходе. Я не знал точно, когда произойдет превращение; каждый последующий раз оно наступало позже, и обычно я ориентировался на предыдущий, спускаясь к земле, чтобы не рухнуть с высоты.

Из разговоров между пиратами я знал, что сейчас они держат курс к Лираму. Поднявшись на крыло, я рисковал утонуть в зимнем море; оставшись на корабле – раскрыть себя.

Берег должен был вот-вот показаться, но и превращение могло произойти в любой момент. Я не выдержал.

Успокаивала одна мысль: «Они потеряют меня из виду раньше, чем я – их».

За время, проведенное на пиратском пайке, я, должно быть, обессилел; это я тоже понял уже потом. Сил добраться до берега с трудом, но все же хватило.

Превращение настигло меня уже в городе.

– Эй.

В бреду лицо мужчины расплывалось. Виконт? Совер? Пиратский капитан?..

– Эй, парень. Ты живой?

Очень хотелось пить.

– Воды, - пробормотал тихий мальчишеский голос где-то совсем рядом.

– Вот, пей.

На вкус жидкость оказалась соленой и кислой. Я закашлялся.

– Никогда такого не пробовал, что ли? Это рассол. Воду с собой не ношу, уж не обессудь.

– Спасибо.

Мальчишеский голос шел из моего горла. А!..

Не веря себе, я потрогал его, осмысляя прикосновение подушечек пальцев к коже. А вот и шарф… Мои руки, горло, шарф, куртка.

– Видок у тебя, будто сейчас расплачешься, - заметил мужчина. Невысокий, коренастый, с лысиной на макушке и длинными волосами, собранными в хвост, с трехдневной щетиной на подбородке. Он никуда не уходил, и в его голосе звучало сочувствие, это обнадеживало. Сколько я провел, лежа на мостовой? Час? День? И среди всех прохожих остановился он один?

Я в отчаянии подался ему навстречу.

– Позвольте, я буду помогать вам в вашем ремесле. Я обучен счету и письму, и…

– Ты ведь не знаешь, кто я, - перебил он меня с усмешкой.

На это мне нечего было возразить. К щекам прилил жар; напор и уверенность испарились. Я опустил глаза.

– Пол мести умеешь? – спросил мужчина после некоторой паузы.

– Да.

– Мести умеешь – хорошо. Пить не умеешь – плохо. – Он хрипло рассмеялся, видя мое недоумение. – Да шучу я, дурное дело нехитрое. Ты откуда свалился-то вообще?

Я замешкался. Рассказывать о пиратском корабле было боязно. Мне могли не поверить. Могли и вовсе принять за сообщника.

– Мне некуда идти, - сказал я наконец.

Мужчина пружинисто поднялся на ноги.

– Ну раз некуда – так пошли, чего разлегся.

Его звали Хенсон, и он был мастером ближнего боя. Когда-то довольно известным; однако увлечение спиртным и азартными играми уронили его репутацию. Теперь он занимался обучением поиздержавшихся дворянских отпрысков.

Уговор между нами был простой – еда и кров в обмен на уборку, готовку и мелкий ремонт. Стряпал я сносно, а вот молоток, к своему стыду, держал впервые. Ну, ничего – Хенсон научил и этому.

Неподалеку от его дома рядом стояли здания городского суда и библиотеки. Казалось, в этом был смысл – ведь за задержку сдачи книги может грозить не только штраф, но и тюремный срок, и такое соседство не позволяло забыть об этом. Хенсон оставил мне графин воды рядом с кроватью. Теперь я был в безопасности... но ночью не мог уснуть. Стоило сомкнуть глаза – и кровать подо мной превращалась в палубу, где я мог превратиться в любой момент - и отправиться рыбам на корм.

«От тебя никакого толку». Какой трус. Я должен был выклевать им всем глаза - ещё тогда, когда они спали. Пытаясь представить это, я понимал, что и теперь не смог бы. Трус. Ничтожество.

Я не нашёл Миру, а теперь понимал, что и вовсе не смогу. Это стало казаться невозможным. Хуже того, я сам искал спасения у пиратов.

Осознание этого терзало меня всю ночь – а на следующий день, освободившись пораньше, я отправился в порт. У меня было очень смутное представление о том, как все обставить; поэтому поначалу я просто наблюдал. Сложнее всего было решиться… Зато потом думать стало некогда – пришло время действовать.

Я ходил к начальнику порта и к его писарю, представляясь человеком виконта, выполнявшим его поручение и угодившим в неприятности. Чтобы меня не сочли пакостничающим мальчишкой с улицы, я вызвался отвечать на вопросы, связанные с виконтом: перечислял членов его семьи и его людей искусства, манеры, принятые за столом, рассказывал о песне своей матери. Поняв, что меня слушают, называл корабль пиратов и все потопленные; описывал людей на борту и их пленников. Я отослал письмо в замок виконта, с убежденным видом раздавая всем обещания наград и наказаний от его имени. Меня отсылали – я возвращался, мельтешил, надоедал, напоминал. Это было сродни исступлению.

Приходилось все время повторять одно и то же; поначалу казалось, будто дело не движется с мертвой точки. Я не давал себе передышки, намереваясь зайти настолько далеко, как только смогу; эта суета, по крайней мере, спасала от чувства собственной никчёмности; хуже того - от чувства соучастия. Я искал способ перестать ощущать себя пиратским выкормившем. Как будто не просто так сидел на палубе - и уж конечно, не для того, чтобы приносить удачу головорезам – я хотел верить, что это могло поспособствовать их поимке. Я брал у них еду и воду, но иначе не выжил бы. И воспоминание об этом толкало вперед, заставляя вести себя настойчивее, чем когда-либо прежде. Что с того, если надо мной посмеются и отошлют? Что с того, если пираты узнают, что я донёс на них, и перережут мне горло? Виконт разозлится, узнав о моем обмане? Да и не все ли равно! Пусть высекет, пусть бросит в тюрьму!..

Прошло несколько дней. Сперва Хенсон не спрашивал, где я пропадаю; но однажды упомянул, что слышал от знакомых о мальчишке в порту… Я замешкался, и он устроил мне строгий допрос. Хенсон задавал, по сути, те же вопросы и выказывал те же сомнения, что и прочие, но ему я почему-то не мог лгать так же, как другим. Ему я рассказал правду – умолчал об одном: что Кельтанара приходится нам с Мирой матерью. Сказал, что мы показали себя лучше других в превращениях – и все.

– У меня ничего не выйдет, да? – спросил я, опустив голову.

– Посмотрим, - отвечал он, отхлебнув из пузатой бутыли. – Иногда бывает неплохо поднять шум, тем более, если за тобой и правда кто-то стоит. Говоришь, превращался в птичку?

– Ага.

– А сейчас можешь?

Я снова опустил глаза:

– Сейчас не получается…

С тех пор он несколько раз советовал мне, что говорить; а я чувствовал, что могу отлучаться на более длительный срок – и он не попрекнет этим.

Позже я узнал, что о моей портовой беготне тогда ходили слухи; в некоторых из них я фигурировал взрослым мужчиной, в других – целой оравой дотошных мальчиков… Так или иначе, дело пошло. Корабль был задержан, а команда заключена под стражу. Нашли пленников, стали проверять документы; начали всплывать погрешности прошлых лет.

А еще немного позднее в город приехал младший сын виконта; моя мать тенью маячила за его плечом.

Перед судом дядька Вивена говорил со мной, согласовывая, как вести себя на суде. Ложь об «особом поручении» сошла с рук. Он говорил со мной – а мать помалкивала, наблюдая. Мы не обменялись ни полусловом; напряжение росло.

…На суде я чувствовал спиной ее взгляд. Она должна была узнать о произошедшем – и увидеть своими глазами. Да, мне было, что сказать. Что не такой уж я бесполезный слабак. И что вот такие «спокойные» сейчас времена. Я обязан был заставить ее услышать.

Это было страшнейшим испытанием. Впереди – пираты, позади – она, и множество незнакомых глаз, устремленных на меня. Суд начался. Некоторое из команды попадались за разбоем уже не в первый раз. Капитан прежде был арестован дважды, в первый раз о его таланте не было известно. Во второй его готовы были отпустить в обмен на службу, но с уговором, что десять лет работать придется едва ли не задаром – и его не устроил этот уговор. Во время суда он все старался обратиться ко мне, поддеть… я не отвечал ему. Он упирал на то, что я был с ними. Говорил, что стоило бы ощипать меня и поджарить. Другие угрозы были неявными – я должен был додумать их сам. Страх и гнев боролись ко мне. Его не должны были отпустить, этого не должно произойти, этот суд над ним должен стать последним. Во время речей других участников суда пиратский капитан начинал мурлыкать под нос. Для предотвращения использования дара заключенными на каждом суде должны присутствовать аристократы; так было и в этот раз. Двое, чей-то младший сын и дочь. Они своевременно затыкали его. Словно два щита, ограждающие песенный хаос, страхующие друг друга. Нервное возбуждение накатывало, когда ко мне обращались, и поначалу голос срывался; но в их присутствии я черпал силы и в какой-то момент я научился справляться с этим, отвечая подробно и уверенно.

Наконец пришло время казни. Бывший капитан смотрел на меня с ненавистью; я не отводил глаз. Он до последнего момента был страшен, но этот страх вот-вот должен был остаться в прошлом, и... это произошло. Я не стал отворачиваться – и, глядя в его потухающие глаза, почувствовал себя немного легче.

Однако в следующий миг уверенность ушла. Я думал, что все сделал правильно – но, на самом деле, мне не хватало разговора с каким-нибудь взрослым, который подтвердил бы это, похвалил. А впрочем, так ли это важно теперь?..

Разом накатила апатия, подкосились ноги. Все то время, когда приходилось бегать по инстанциям, я недосыпал, и теперь чувствовал себя совершенно измученным. Последующий месяц мне будет сниться, будто бы меня казнят вместе с пиратами. В половине случаев мать вызовется осуществить казнь лично.

После суда я еще успел услышать о решении устроить облаву на пиратов у берегов Лирама, и в ней использовать птиц. А потом, ни говоря ни слова, она схватила меня за рукав и куда-то потащила.

Сначала я попытался вырваться. Не вышло. Она молчала, никак не проясняя ситуацию.

– Куда мы? – спросил я, жалея, что пришлось заговорить с ней первым.

– Домой.

– У меня есть, где жить, - запротестовал я и рванулся снова – безрезультатно.

– Я тебя о чем-то спрашивала? – в ее голосе звучала угроза.

– У парня выдалась непростая неделя, не сердитесь на него.

Спокойный, степенный тон. Хенсон. Я и не заметил, когда он появился за нашими спинами. Мужчина был трезв и собран. Он был на суде? Зачем ему?..

Мать прищурилась; я буквально почувствовал, как она хочет сказать: «Я и вас не спрашивала». Но вслух было произнесено иное:

– Кельтанара. Я его мать. С кем имею честь?

– Хенсон. Обучаю таких вот мальчишек постоять за себя. Ваш сын жил у меня какое-то время. Смышленый парень.

Я не верил своим ушам. Я полку ровно не умел прибить, а он меня выгораживал. И каким же взрослым и великим он казался в тот момент! Мама не поддалась:

– Бестолочь, вот он кто. Рада знакомству, - процедила он максимально холодно. Хенсон не обратил внимания на тон:

– Давайте пройдем ко мне, поговорим. Тут недалеко.

– Хорошо, если это так необходимо... Ведите.

Оказавшись в знакомом дворе, я почувствовал смутное облегчение. Хенсон предложил было продолжить разговор за столом, но мать отказалась:

– У меня нет на это времени, я забираю своего сына. Полагаю, он доставил неприятностей? Сколько я вам должна?

От ее слов хотелось исчезнуть. Хенсон… относился ко мне просто, с каким-то даже уважением, а она сейчас преподнесет все так, что он станет презирать меня… На суде и до него казалось, будто мои показания имели значение, а все предшествующие усилия принесли результат; сейчас я снова стал никому не нужным хнычущем ребенком. Я склонил голову, до крови закусив губу, и Хенсон заметил это.

– Почему вы так про парня? Мы с ним уже обо всем договорились. Если Вам сейчас не до него и если он хочет, может продолжать жить у меня какое-то время. Мне сейчас нужны рабочие руки. Я мог бы и владению холодным оружием его научить – сами видите, времена нынче неспокойные…

Мать перебила его:

– Вы лезете не в свое дело, пилен. Достаточно. Со своим сыном я сама разберусь. Отказываетесь от денег – дело выше. – Она развернулась и снова потянула меня, как безвольную куклу. Словно я, как полый солдатик Совера, не мог не подчиниться ее словам.

Я хотел бы, чтобы голос звучал тверже – как в суде.

– Я больше не пойду за тобой.

– А вот и пойдешь. Я нашла твою сестру, и знаешь, что она натворила? Знаешь?!

Она сбила меня с толку.

– У тебя чудесный голос, хватит нести чушь, - огрызнулся я, вспомнив подслушанный разговор – но без прежнего запала.

Пощечина обожгла лицо. Меня отбросило назад. Мать рванула застёгнутый воротник своей теплой рубашки, являя две царапины на плече. Почти как у Вивена, только ниже и с другой стороны.

– Я нашла её, и твоя сестра сделала это. На этом мои поиски закончены. Я больше не хочу ее видеть.

– Врешь! - вскрикнул я.

– Не смей так говорить со мной!

Кровь ударила в голову. Я невольно покосился на Хенсона. Он же стоял здесь и слышал все… Мать первая начала разговор при нем, но если я продолжу в том же духе – мне влетит за это.

Но, честно говоря, в тот момент мне было плевать. Нельзя было дать ей понять, что она застала меня врасплох. Нельзя было подтверждать ее версию при свидетелях.

– Ты придумала это, чтобы подлизаться к виконту и противопоставить себя Мире! С тобой никого не было, когда это случилось, я ведь прав?!

– Да как у тебя язык повернулся… А ну, заткнись! - вскрикнула она, перебивая меня.

– Потому что иначе...

– Заткнись!

– Это всегда оставалось бы между вами!

Не сразу найдясь с ответом, мама гневно схватила ртом воздух.

Позже злость, досада и унижение охватывали меня всякий раз, когда я думал о том, почему она сделала это. Укротить меня? Продемонстрировать свою силу?

Она запела эту свою... мерзкую, отвратительную песню!.. Отвратительную.

Это подействовало сильнее, чем если бы меня избили.

Я пытался сопротивляться. Я вспоминал, как Совер не реагировал на мамину песнь; как на пиратском корабле я сам потерял сон, с песней и без.

Она знала, знала, что я только-только вернулся к своему привычному облику. Что провёл долгие дни на корабле разбойников в виде птицы. И это не остановило ее. Когда она задавалась целью, ее ничто не могло остановить.

Я пытался сосредоточиться на чувстве боли от ногтей, пившихся в кожу.

Можно сколько угодно сжимать руку в кулак, но только пока она не превратится в крыло.

Против воли я повиновался ее голосу, чтобы снова стать заложником тонкокостного пернатого тела.

Мы встретились взглядом. От отчаянья хотелось выть. Она упивалась этой властью – я чувствовал себя побежденным.

Она сказала – буквально выплюнула:

– И это наш сын... видел бы тебя отец!..

И это тоже было ее излюбленным приёмом.

…Хенсон неотрывно смотрел на меня. До сих пор казалось, что мать забыла про него, но нет – добившись моего превращения, она повернулась к приютившему меня мужчине, чтобы спокойно отчеканить:

– Вам все еще нужен этот ребёнок?

Ответ был очевиден: «Теперь – нет». Птицей я не смогу делать домашние дела; от меня не будет никакого толку. Осознание, что мою дальнейшую судьбу собираются решать без меня, наполняло отчаянием. Она заткнула меня. Хенсон опустил глаза.

– Пожалуйста, покиньте этот двор.

Она ухватила меня за крыло. Как сейчас помню – я не сопротивлялся.

Но Хенсон преградил ей дорогу:

– Нет, я имел в виду только Вас. Ребенка оставьте. Он все равно улетит от Вас.

Было что-то очень убедительное в его тоне. Мать фыркнула. Встретившись взглядом с Хенсоном, я отчаянно рванулся. Несколько перьев осталось в ее руке. Она задумчиво посмотрела на них.

– Значит, вот как? Хорошо, пусть. Но, Рийрелл, - она редко называла меня полным именем, - не думай, что вернуться будет так же легко, как уйти. Будучи журавлем, ты легко преодолеешь это расстояние. Будучи человеком – нет. Время еще есть. Подумай, что тебе дороже: родная мать или… Видел бы тебя отец. Дети, из-за которых он умер... Да он бы сгорел со стыда.

Она говорила прерывисто, и, не окончив своей речи, развернулась и пошла прочь. Перья упали наземь. Крыло зудело.

Я смотрел ей вслед, и тысяча мыслей и порывов рождались в груди.

…Кинуться за ней. Иначе она уйдет.

Так же, как кидалась Мира много-много раз.

Или… остаться с Хенсоном.

Я был бесконечно признателен ему за все, что он говорил обо мне. За его веру в меня.

Если я приползу к ней сейчас, то признаю, что мы ничего не значили.

Мама уходила. Моя решимость таяла. Что-то страшное, чудовищно страшное произойдёт, если я не догоню ее.

Должно быть, подобное сестра чувствовала во время каждой их ссоры. Сколько раз, несмотря на все пренебрежение, она первая приходила мириться, ластилась и просила прощения. Сколько бегала за ней. И вот что вышло. От этого вовсе не было толку.

Что, если мама рассказала правду о ней? А я обидел ее своими словами.

Нет, это ложь. Я не должен верить ей.

Что, если ее отношение к нам было в порядке вещей? Как у птиц.

Она и меня не искала. Чтобы она пришла, потребовалось призвать человека, стоящего над ней. Мама пришла ко мне только потому, что я ее вынудил.

Я вдруг остро понял, чего ждала Мира. Что после очередного применения они наконец поймут друг друга, и все будет хорошо. Но я всегда знал, знал раньше нее, что не будет.

Упрямство – все, что у меня было. Теперь оставалось только лелеять его.

Калитка скрипнула и захлопнулась за ее спиной.

Ко мне подкралась дворовая кошка и кинулась на ноги. От неожиданности я взлетел, отступая, хотя она была меньше меня.

Хенсон тяжело опустился на лавку.

– Во что же ты меня втянул, малец? Тот титулованный мужик мог оставить ей получения насчёт тебя. Теперь ей придётся объясняться с ним. Что, если она возвратится с подмогой?

Мне оставалось только склонить голову: «Простите», - надеясь, что он поймет.

– Ладно, что-нибудь придумаю. – Он протянул руку, чтобы погладить меня по голове, но, подумав, опустил ее. – Ах да, у тебя же теперь башка меньше моего кулака. Чудные дела…

Глава 27. Выбор формы

Он называл свой дом «берлогой». Сердцем берлоги был огромный тренировочный зал, просторный и светлый, с широкими окнами под потолком. А вот жилая комната была всего одна; прислуге, найми он ее, жить оказалось бы попросту негде. Пока я был пернатым, Хенсон справлялся с хозяйственными хлопотами сам; как, видимо, и прежде. Ещё в доме было помещение для инвентаря; широкий коридор со шкафами вдоль стен; кухня, столовая, кладовка, уборная, чердак и, наконец, чулан под лестницей: маленькая, укромная комнатка без окон, со скошенным потолком. Лучшая комната на свете.

После необъятных небес и палубы пиратского корабля теснота и закрытость этого помещения сулили защиту, умиротворение и покой. Ещё и дверь запиралась на ключ – я научился проворачивать его клювом; могло ли на свете вообще существовать место более совершенное?

Так странно оказалось спать на человеческой кровати, будучи птицей - с подушкой и мягким одеялом. Поначалу я опасался лишний раз попадаться Хенсону на глаза. Что, если он передумает и выгонит меня? В первой половине дня было слышно, как он тренируется с мальчишками-аристократами; вскоре, сам того не желая, я научился различать их по голосам.

Я стал наблюдать за их тренировками. Пролезал под крышу и подсматривал через щели в досках. Было интересно и волнующе. Хенсон говорил, что я должен научиться драться, но вдруг я покажу себя неумехой?

Пернатое тело лишало уверенности; я чувствовал себя неловким, ослабленным.

По вечерам, когда ученики расходились, Хенсон по обыкновению отлучался в бары или игорные дома. Казалось безумным, что человек, у которого водятся деньги, так легко спускает их; мать относилась к средствам куда бережнее. Даже когда их стало много, она большую часть откладывала.

Когда Хенсон был пьян, его тянуло поболтать, и тогда находил меня. Расспрашивал, сам отвечал за меня какую-то несуразицу; смеялся, наблюдая за моей жестикуляцией. Подначивал, напоминая, что попугаи умеют разговаривать по-человечьи; значит ли это, что я глупее попугая? А умею ли я танцевать по-журавлиному?

Заговорчески подмигивал, дыша в лицо перегаром:

– Слушай, тут один гад все жульничает в телар, никак не удастся его подловить. Больно везучий, гнида - ну не бывает такого. Я что хотел сказать, мог бы ты на него нагадить с воздуха? Проучить. Ведь мог бы, а?

Единственной доступной мне формой протеста было отодвинуться от него. А он снова смеялся.

– Эх, вот бы тоже сделаться птицей – с птиц и взятки гладки...

Хоть он частенько подтрунивал надо мной, его шутки были беззлобными и необидными. По правде говоря, я бы тоже смеялся, если б не птичье горло.

Было в Хенсоне что-то монументальное, чуждое столичной суете. Он вел себя расслабленно, ко многому относился наплевательски и обращал в шутку. Иногда это мешало, иногда приходилось кстати.

Желая того или нет, я узнавал о его выигрышах и поражениях. Сколько бы он потешался над неудачами, они беспокоили его.

Однажды он даже попросил меня:

– Рий. Не пускай меня в игорный дом в следующий раз.

Но, когда я и впрямь заступил ему дорогу, он отодвинул меня в сторону.

Я так и оставался в пределах его дома и двора. Никаких поручений, никаких посылок и писем. В какой-то момент вдруг наступило осознание, что это последний раз. Превращений больше не будет, а значит, и полетов тоже – до тех пор, пока я… по крайней мере, до тех пор, пока я не окажусь в одном с матерью городе, где она будет петь.

Они были со мной всегда, казались неотъемлемой частью. Но теперь… что ж. Все они происходили с маминой подачи, именно она даровала мне эту форму. Свободу, неведомую прежде почти никому из людей. Но эта форма также была признанием ее абсолютной власти, знаком покорности. Даже если я не стану мириться с ней… если даже она не узнает, что я приезжал… Это будет так, словно я, не спросясь, беру у нее то, что мне нужно. Словно кража; словно признание, что я и впрямь ни на что без нее не способен.

Это был последний раз.

Когда я думал об этом, любой слабый ветер казался опасным, способным унести в открытое море.

Последний раз.

…Ночь была безлунной и тихой. Через окно в тренировочном зале, под самым потолком, я выбрался наружу и взмыл над городом.

В последний раз.

Беспокойство охватывало меня с каждым порывом ветра. Я снижался, чтобы спустя несколько минут подняться снова. Что, если превращение произойдет в полете? Я упаду с высоты и разобьюсь. Бессмысленная, нелепая смерть.

Ночной город простирался подо мной, тайный и бархатный. Он был красивее и аккуратнее того, в котором я рос. Внезапно стало жаль, что люди, прожившие в нем всю жизнь, не видели его таким… Нечто схожее, быть может, чувствовали души, поднимаясь на небеса – множество жителей этого города; каждого города. Ограды больше ничего не значили. Я мог приблизиться к королевскому дворцу; но почему-то к нему совсем не тянуло. От дворца, казалось, исходило то поглощающее равнодушие, что и от замка виконта... Что тут скажешь? Очевидно, я был впечатлительным ребенком.

Это был очень осторожный полет, не беспечный, как когда-то. Он должен был избавить меня от сожалений.

Крыши были похожи меж собой, и я едва не потерял дом Хенсона в темноте.

И на следующий день, когда пришло время, я ощутил, как ускользает нечто неявное - словно сон, прозрачная тень, мечта. Легкость покинула тело, средоточие силы опустилось из плеч – вниз, к ногам, пригвождая к земному.

Так я вернулся к своим обязанностям.

Со мной Хенсон взялся тренироваться после того, как заканчивал с прочими. Я занимался усердно. В конце концов, это был хороший шанс получить ценное умение, которое пригодится, когда я вырасту. Возможность получить одобрение Хенсона тоже играла роль. После занятий мышцы ныли; в этом было что-то обнадеживающее, свидетельство, что я не стою на месте. Правда, сравнить успехи было не с чем – остальные начали заниматься раньше, и мы не сталкивались. Иногда я приносил им что-то из инвентаря, но вне учебы избегал других учеников. От аристократов одни проблемы…

Тем временем проигрыши Хенсона становились более значительными.

– Ничего, в другой раз отыграюсь, - сетовал он.

Но время шло – он стал возвращаться позднее и мрачнее, а бахвалиться все меньше.

«Выгонит», – думал я, в очередной раз глядя ему вслед. Если долг и дальше будет расти, ему не на что станет содержать меня.

Однако вышло наоборот.

Однажды под утро, вернувшись из игорного дома, Хенсон привел с собой долговязого рыжего парнишку в куртке не по размеру, с чудаковатым говором и неуловимо чуждыми чертами.

Это был ньюрнский подросток, беспризорник, мошенник. Еще никому не удавалось поймать его за руку. Он вёл себя нагло, а говорил поначалу с таким акцентом, что едва можно было разобрать. Иногда вовсе переходил на свой язык с невнятно звучащими словами. Его звали Марионом. Ньюрнец сам приметил Хенсона в игорном доме и предложил сделку: он вступает в игру и отбивает задолжность, а за это мастер меча предоставляет ему комнату на неопределенный срок.

Хенсон в красках описал, как это происходило, да вдобавок предложил устроить пир – впервые за это время, на радостях, что долг наконец перестал довлеть над ним. Вот так: мошенничество перестало возмущать его, как только принесло ему пользу.

Я неделю наводил порядок на чердаке, выкинув много ненужных вещей, бегал туда-сюда по лестнице, спрашивая у Хенсона про каждую - а этот ньюрнец взял и переехал туда.

Итак, нас стало трое.

– Не ходите играть больше, - просил я, загораживая Хенсону дорогу, и временами он действительно прислушивался к моим словам. Временами – но не всегда.

Это было не единственным, что я хотел сказать. «Вы в самом деле доверяете ему?», «Почему вы ведете себя, как ни в чем не бывало?»

Вальяжно опершись о стену, ньюрнец каждый раз ждал решения Хенсона, чтобы увязаться следом. Иногда, видя, что тот колеблется, отпускал комментарии – о том, кто сегодня может собраться за столом, и кто, по слухам, сколько выиграл за последние вечера.

Лис. Прозвище прицепилось к нему сразу и накрепко.

Одного того, что он жил здесь, было недостаточно. Каждым выигрышем он сильнее привязывал Хенсона к себе.

Недружелюбный и очень себе на уме. И речи не шло о том, чтобы попытаться поладить – я лишь наблюдал за ним и делал выводы.

Как я понял, играть за себя ньюрнец опасался. Его бы подстерегли, избили и отобрали деньги назад. Может, такое уже и происходило. Под защитой хорошего мастера меча можно было чувствовать себя куда вольготнее. Правда, перегибать палку все же не стоило…

Один раз помог – и ладно, однако Хенсону и впрямь стоило бы раз и навсегда завязать с играми. Но с появлением козыря он стал ощущать себя увереннее. Лис чувствовал это – и вился вокруг него, словно искал возможности оттяпать кусочек. Странно, что он не выбрал какую-нибудь преступную банду в качестве компаньонов, мрачно думал я, возвращаясь с сумками с рынка – Лис в это время шлялся по каким-то своим лисьим делам. Каким – я понятия не имел. Когда мы пересекались, он принимал лениво-расслабленный вид.

…Я драил полы на веранде, пытаясь отскоблить въевшуюся в доски грязь, а он сидел на скамейке и щелкал семечки.

– Подними ноги, - потребовал я.

Он подчинился – нехотя, все с той же ленцой.

– Скучная, должно быть, работенка.

Я промолчал.

– Думаешь, он тебя похвалит? – продолжил Лис через некоторое время.

– Мне все равно, - ответил я после паузы. Ньюрнец закатил глаза:

– Напрасная суета. Ищешь успеха - учись быть по-настоящему полезным. Могу научить, кстати. Хочешь?

Не было никаких сомнений, что вздумай я согласиться – и он назначит цену.

– Полезным? – переспросил я. Мне было, что сказать на это. – Ты это так называешь? Играть на чужих слабостях – не значит быть полезным. – И я сердито ткнул мокрой тряпкой в особенно неподатливое пятно. – Ты думаешь только о себе, а не о том, чтобы сделать что-то толковое.

Он опасно прищурился.

– Вот как? Занятно. А ты, значит, занимаешься этим, – он ткнул носком сапога в тряпку, – оттого, что это самое толковое, на что ты способен? Не потому, что тебе некуда идти?

Краска бросилась мне в лицо.

Кое в чем Лис был прав: поначалу я боялся, что Хенсон вышвырнет меня, и когда он проигрывался – этот страх возвращался. Но дело ведь было не только в том. Я делал не только то, о чем мы договаривались. Ремонт пола в помещении, где хранился инвентарь, и протекающей крыши; заделка щелей в оконных рамах, чтобы не дуло; починка множества позабытых хозяином старых вещей, разбор чердака и много чего еще – ни о чем из этого Хенсон меня не просил. Он вообще был неприхотлив в быту и от меня не требовал многого. Я сам набирал себе новые обязательства, не потому, что жду благодарностей, это мне следовало благодарить его!.. – потому, что Хенсон сделал для меня очень много.

– Такому, как ты, не понять, – процедил я наконец, вскинув голову и глядя ему в глаза, маскируя за бравадой смятение, – никогда не понять.

Тут-то мы и сцепились. Врукопашную, молча, точно бешеные.

Наконец я узнал, чего на самом деле стоила наука Хенсона.

Ньюрнец был выше меня, длиннорукий и злющий – но вскоре я сидел на нем, пытаясь затолкать половую тряпку ему в рот.

…Когда позже Хенсон спросил, из-за чего мы подрались, я сказал, что из-за ерунды. Тогда он потребовал с каждого из нас обещание, что мы не покалечим друг друга. Но запрещать драться не стал, и даже наоборот:

– Молодец, - сказал он мне. – Надеюсь, теперь-то этот мальчуган наконец возьмётся за голову и станет учиться бою. Уж кому-кому, а ему это ох как необходимо.

К тому времени я уже знал, что Хенсон может сказать так абсолютно про каждого – и убедительно обосновать. Вот и на этот раз его умозаключения выглядели донельзя логично: происхождение Лиса будет играть против него; чем бы он не занимался, его начнут задирать – и не всегда удастся договориться миром.

Как потом объяснил Лис, сам он не поднимал эту тему раньше, потому что не верил ни в наставнические способности Хенсона, ни в боевые навыки – его и лирамцев вообще. (И после такого признания мы опять подрались, конечно же). По его мнению, без своего Языка мы вообще ни на что не были способны.

Но просто просить – это было не для Лиса. Он заговорил об этом, только сорвав следующий куш для Хенсона.

Помимо прочего, наставник взялся ставить нас вместе на спаррингах. К моей досаде, Лису не понадобилось много времени, чтобы догнать меня. Он был цепким и напористым; чтобы не отстать, приходилось прилагать еще больше усилий.

Иногда, увлёкшись, он принимался рычать по-звериному. А то внезапно терял равновесие, будто привык иметь больше точек опоры. Или делал странные выпады лицом, словно намеривался укусить, но неверно рассчитал расстояние от челюстей до цели.

«Если горгулы столкнутся с тварями Ньюрна – кто, по-вашему, победит»? – спрашивал когда-то виконт.

Наверно, Мира в своей каменной форме без труда располосовала бы его. Мне же одержать победу удавалось все реже.

Я был единственным, чьё недовольство не угрожало ему, и от чьего расположения он не зависел. Достаточно было малейшего повода, чтобы столкнуть нас. Он выбил мне последний молочный зуб, я оставил ему на плече шрам от гвоздя. Часто все начиналось или заканчивалось спорами о том, чья страна победила бы в войне, сложись все чуть иначе. На их стороне было все: огромное превосходство в численности, опыте, выучке, ресурсах, вооружении. На нашей - невозможность отступать, сплоченность и знание территории. И этого было мало. Я столкнулся с необходимостью приводить искусство в качестве нашей сильной стороны. Это вызывало заминки. Каждый раз, когда я хотел было сказать, что они не смогли противостоять нашим песням – вспоминал, что и сам не могу.

Это уводило почву из-под ног. Как оказалось, одних только мужества, стойкости и взаимовыручки могло оказаться недостаточно, чтобы победить... Нужно было искусство.

Он нащупал эту слабину, которую я пытался как-то замаскировать, и стал заговаривать об этом сам. «Сильнейшим оружием показали себя ваши песни». Будто бы я сам не знал. Наши песни, песни, песни.

В нем раздражало абсолютно все. Иногда он мурлыкал под нос незнакомые мелодии. Меня и так воротило от музыки, а от незнакомой – вдвойне: казалось, она таит в себе неизведанную опасность, что угодно. Я был почти уверен, что он заметил – как я тушуюсь, как сжимаю руку в кулак.

В древних сказаниях, привезенных с далеких берегов, говорится, будто когда-то все люди говорили на одном языке. Не было монет, меняющих тело и сознание. Не было картин, в которых можно было заблудиться. Перебираясь с материка на материк, люди понимали речь и намерения окружающих столь же уверенно, как дома… Та эпоха канула в прошлое с открытием железа. Тогда начали разделяться языки, снова и снова. И все рухнуло.

Каким он был, этот общий язык? Я не представлял, как мог бы жить там, где все были, как Лис. Он выучил язык Лирама и говорил на нем, но оставался чужаком. Мы обедали за одним столом, но продолжали мыслить абсолютно по-разному.

– Рий. Ты бы сходил, позвал этого сорванца. Что-то кости ломит. Будет буря.

Я с неохотой отложил взятую в библиотеке книгу. После первого разговора с Лисом я отсрочил часть дел и снова стал понемногу выкраивать время на чтение. Хенсон никак не комментировал это, как будто так и должно быть.

«И что ему сделается?» - подумал я, а вслух спросил:

– И где я его найду?

Так я узнал, что во время своих отлучек Лис по большей части пропадал в порту. Шнырял там, сям. Узнавал новости с далеких берегов. Хенсон с легкостью назвал несколько мест, где его можно было найти.

«Прогуляюсь и вернусь. Скажу, что не нашел».

– И заодно купи пива на обратном пути! - донеслось вслед. Я мысленно возмутился – опять выпивка! – и ничего не сказал.

Море было таким же темным, как той зимой во время бури, принесшей меня на пиратский корабль. Да и небо ему под стать. Я прошмыгивал вдоль стен, стараясь не привлекать внимания.

Посетителей было немного, и Лиса среди них не находилось. Первый трактир, второй… Что мне его теперь, по всему городу искать?.. Я думал, что суд лишил меня остатков робости, а оказалось, нет – прежде, чем расспрашивать, приходилось каждый раз собираться с силами. Когда я начал расспросы в третьей забегаловке, разносчица грубо послала меня, а вторая, помладше, отвела глаза. Выйдя, решил на всякий случай обойти здание кругом. Второй круг, чуть шире… я вспомнил, как искал Миру, и в этот же миг услышал знакомый голос. К сожалению, не ее.

Выглянул из-за угла, и действительно: Лис и двое рослых мужчин с нашивками моряков на одежде. Один, с поломанным носом, держал его, скрутив руки; другой, бородатый, разжимал челюсти.

–…Ишь, гордый какой. Ну же, ешь! Я угощаю.

В свете уличного фонаря блеснул желтый кругляш.

Тем, что моряк пытался запихнуть Лису в горло, была маленькая монетка.

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы вспомнить и осознать происходящее.

Ньюрнское золото. Если подданный страны проглотит его, он превратится в зверя и не сможет вернуться назад… Лис снова совершил то странное дерганное движение головой. Словно укус несуществующей пастью. Тускло блеснули белки глаз.

Я сделал шаг вперед. Глупо, как глупо.

– Что он вам сделал? – спросил я громко, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Порыв ветра донес запах спиртного. Да… Происходящее теперь и близко не напоминало суд. Никаких законов и правил – только сила и добрая воля, безнаказанность и алкоголь… Я и с Хенсоном-то не всегда мог поладить, когда тот был пьян, но Хенсон хотя бы вел себя мирно.

Неожиданно один из мужчин, бородатый, широко улыбнулся.

– Что, тоже хочешь посмотреть, как эти гниды превращаются? – его обращение казалось вполне доброжелательным. – Глянь-ка, что у меня тут: монета летучей мыши, – Лис резко попытался вывернуться, но второй моряк ударил его в живот, и он притих. Я надеялся, что мне достаточно будет отвлечь взрослых, а дальше он вывернется как-нибудь сам, – и вот от этой надежды ничего не осталось.

Я сглотнул.

– А может, ну его, дяденька? - попросил я, приняв жалобный вид. – К чему ворошить былое? Он ведь в той войне не участвовал. Он даже еще не родился…

Ошибка. Моряк выпрямился, глядя на меня сверху вниз; его взгляд похолодел.

– Не дорос ты меня поучать, пацан. Думаешь, он какой-то другой? Я из-за таких вот зверенышей сиротой рос. – Его качнуло, взгляд рассредоточился: – Резать этих ублюдков надо, - продолжил он злее. – Это сейчас он маленький и слабый – и то ходит, вынюхивает что-то... Да мы ещё по-доброму с ним. А что? Им же только в радость побегать на четырёх лапах, полетать. А ты, коль боишься штанишки намочить, иди мимо и не мешай, понял?! А ты жри, тварь, кому сказал!

И он резким движением разомкнул Лису рот.

Хотел бы я иметь хорошо подвешенный язык. Уметь сохранять спокойствие. Убалтывать людей и разнимать их. Или дело в том, что я был слаб?.. Будь я таким же, как они, двухметровым детиной – стали бы они слушать меня с большей охотой?

Было ясно: если ничего не сделаю, случится непоправимое.

В кармане был нож – Хенсон как-то дал, и Лису тоже, жестко запретив использовать друг против друга, наказав носить с собой и извлекать из ножен в крайнем случае. Если сейчас не крайний, то когда?.. Мужчины отвернулись от меня, считая разговор оконченным. Лис еще умудрялся изворачиваться. Едва соображая от страха, я шагнул вперед и полоснул того, что держал его, по пальцам.

Он перевел злой взгляд на меня и редко выставил кулак, целясь в голову. Выпитый алкоголь мешал координировать движения; я успел поднырнуть под его руку.

– Ах ты, сученыш! Так вы заодно? Вздумал Родину предать? Да с тобой знаешь, что сделаю?

Огромный кулак впечатался в стену старого сарая, буквально раздробив ее. Хотя сейчас я и не был птицей, он, казалось, был с мою голову.

Шанс был только один.

– Бежим! - крикнул я Лису.

Второй моряк пнул меня в спину. Падая, я еще успел рубануть назад – наискось – и даже почувствовал слабое сопротивление.

Сгруппировался, перекатился и снова полоснул за спину, но там уже никого не оказалось. Нога в грубом ботинке наступила мне на руку с ножом – только мягкий песок помешал сломать пальцы – вторую моряк заломил за спину.

Сиплый голос сыпал отборной бранью. В лицо пахнуло вином, салом и чесноком. Огромные руки сжались на горле, поднимая в воздух и выдавливая его из легких. Страх, злость, протест тоже куда-то просачивались. Я пытался разжать чужие пальцы, а они были словно каменные тиски, и смотрел в глаза моряку со сломанным носом и проседью на виске. Мыслей не осталось – только боль и желание вдохнуть. Всего один вдох! Его руки скользили из-за крови на порезанной ладони. Звуки превращались в невнятный шум, в глазах начало темнеть. Это конец?..

Вдруг тиски разжались, и вот уже я лежал и захватить воздух, протолкнуть его внутрь. Кружилась голова. Я кашлял, а рядом кто-то хрипел, может, это был Лис. Горло чудовищно жгло. Вот бы сейчас воды. Или хоть рассолу.

Резкий запах ударил в нос; подкативший ужас помог мне быстрее прийти в себя . Что, если Лис… что я тогда скажу Хенсону?

Осторожно, медленно я поднял было голову и сразу же спешно отвернулся. Было пасмурно, темнело, но кое-что я все же успел разглядеть. У того, который душил меня, через рассеченную кожу проглядывала белая кость черепа – и что-то вязкое, а рядом валялся окровавленный булыжник. Второй моряк прижимал руки к животу, пытаясь закрыть длинную резаную рану – внутри виднелись внутренности. И мой нож был в крови.

Я впервые так близко видел трупы, и один из них был делом моих рук. Из груди вырвался неясный звук - то ли вдох, то ли всхлип.

…Лис стоял, как ни в чем не бывало разглядывая замызганную монету в своей ладони.

– Сохраню ее на память, - сказал он, и для меня в тот момент это было бессмысленным набором звуков.

То, что произошло потом, потрясло не меньше. Он наклонился и срезал кошели с поясов убитых! Взвесил в руке, заглянув внутрь и один протянул мне. Потом, подумав, протянул и второй.

– Что за... убери.

Он послушал. Его глаза ещё были темными. Кривая улыбка исказила лицо.

Он подал мне руку. Ноги были ватными, но я предпочел подняться самостоятельно.

Меня начало колотить. Разум отказывался принимать случившееся, оно было чудовищным. Я не понимал, как это произошло, как вышло, что я принял участие. Я чудом избежал смерти. Я первым достал оружие. Стыд, страх перемешались – и обратились в глухую злобу.

– Это ты виноват, – сказал я. Лис ощерился:

– Виноват, что приехал? Что родился в другой стране?

– Ты им что-то сказал или сделал, обыграл их...

– Этих двоих? Я самоубийца, по-твоему? Они просто были пьяны и в дурном настроении. А что? По-твоему, проигрыш в карты - хороший повод, чтобы порешить меня?

Я не нашёлся, что ответить. Лис сплюнул.

– Если так, достаточно было стоять и смотреть. Они бы тебя не тронули. Наоборот, потом еще и выпивкой угостили бы.

Потрясенный, я снова промолчал.

Они не собирались убивать его, да? Только превратить в летучую мышь. Может, потом мы с Хенсоном как-нибудь... нашли бы деньги для превращения обратно…

Но воспоминание об удушающем захвате было свежо. Тот человек в самом деле пытался меня прикончить. Лис вот никогда душил меня во время наших стычек.

Пошёл дождь - сперва просто сильный, потом вовсе проливной. Навалившаяся тупая усталость пригасила ощущение реальности.

– Что ты собираешься делать? – спросил я без выражения.

– В баре видели, как они увели меня. Надо оттащить подальше. Если боишься, просто отвернись и…

– Хватит болтать. – Мне нестерпимо хотелось все говорить и делать ему наперекор.

Превозмогая себя, я встал и схватил ближайшее тело за ноги. Вдруг судорога прошла по его руке покойника; я запаниковал, выпустил, отскочил, но оказалось – напрасно. Все было кончено. Против ожиданий, Лис не стал насмехаться… Вместе мы поволокли его. Тело было холодным – и тяжеленым. Большую часть пути тащили его по земле. К счастью, на улицах никого не осталось – всех прогнал дождь, и дождь же уничтожал следы. Я старался не смотреть, но какие-то моменты все же остались в памяти… обветренная, огрубевшая кожа… кровь на спутанной бороде… Так и оставшийся сжатым кулак – весь в занозах…

Лис двигался рвано, но уверенно – кажется, он понимал, куда мы идём.

Я – нет. Я почти ничего не видел из-за дождя, совсем не соображал и спотыкался о собственные ноги.

Путь казался бесконечно долгим.

Мы закинули их в выгребную яму. Вокруг стояли мешки мусора, рассохшийся стул без ножки, сновали крысы. Как скоро их обнаружат? Все это без толку, нас найдут и осудят – в том же самом здании суда, где прежде я выступал обвинителем.

Тем же порядком мы шли домой. Лис - впереди. Я - бездумно за ним. Я успел забыть, что брал плащи с собой. Да и в любом случае мы уже успели вымокнуть до нитки. Пока добирались, к дождю добавился град – сотни маленьких ударов, мы даже не пытались спрятаться или закрыться.

После я свалился с температурой. Сквозь беспамятство прорывались голоса Хенсона и Лиса. Лиса-то я видеть как раз и не хотел. Все он. И еще хуже было, что он видит меня ослабленным. Я должен был стать сильнее его и сильнее всех. Тогда, быть может, мать услышала бы обо мне и поняла, что зря относилась ко мне так, но было бы слишком поздно. Я бы нашел Миру и она снова была бы рядом, но мы бы не вернулись к ней… Казалось, ничего этого никогда не может произойти, если я даже не смогу победить Лиса.

Раз за разом чудилось, что я обрастаю перьями только затем, чтобы потом потерять их; открывая глаза, обнаруживал много пуха и прутиков вокруг себя – и начинал строить их них решетку клювом. Надо было успеть построить как можно больше, – потому что, как только настанет ночь – в дверь опять будут ломиться тела, побитые градом.

– Ты сошел с ума – мы ведь говорим на одном языке! – рычали они. – Поем одни и те же песни.

– Мы ведь только шутили, - скулили они под дверью. Но я им не верил: у пиратов такие шутки ничем хорошим не заканчивались.

В полусне я искал под подушкой нож, но, кажется, он остался где-то там – упал, пока мы с Лисом таскали трупы.

С грохотом распахивалась дверь. Пространство раздвигалось, и они принимались кружить вокруг меня и моей перьевой клетки.

– Только попадись нам, - грозился тот, который держал Лиса, со сломанным носом.

– Грязный предатель, - вторил ему второй.

Это повторялось раз за разом, так, что я уже потерял счет. И всегда сон заканчивался одинаково.

Голоса вдруг оказывались вытеснены мощным звучанием. Это была песня.

И тогда я превращался в птицу, и в тот же миг они набрасывались на меня.

Придя наконец в себе, я обнаружил, что сжимаю ложку в руке. Перед открытой дверью сидел Лис и читал букварь. Понаблюдав некоторое время, я спросил:

– Ну и как успехи?

Он аж подпрыгнул. Книга оказалась захлопнута и отброшена.

– Получше, чем у некоторых. Мы дважды вызывали тебе певчих лекарей, и знаешь, что? Когда они запевали, ты принимался орать дурным голосом. Как понимаешь, сбить температуру это не помогало. В конце концов Хенсон выгнал обоих с руганью.

Воспринимать его резкую, отрывистую речь спросонья было трудно.

Оглядев себя, я понял, что буквально завален одеялами. Это объяснило тяжесть, ощущаемую во сне… Ну что ж. Замотавшись, развернулся к противоположной стене.

– Хорошо. Я, пожалуй, еще посплю.

– Да погоди ты. – Лис потрогал мой лоб, его лицо осталось непроницаемым. Шлепнул мокрую тряпку, быстро достал что-то с полки позади себя. – Вот эта сбивает температуру. Ну-ка почитай.

– Сам почитай. Вон ту. – Я кивнул на отброшенный букварь и, довольный, что уел его, повернулся на другой бок. Лис пробормотал что-то сердитое на своем корявом ньюрнском наречьи.

Но стоило только начать задремывать, как до меня стало доходить, что за книгу предлагал Лис. Томики из этого отдела очень ценятся: одни снимают жар, другие улучшают зрение, третьи заживляют раны. В библиотеке их выдают под большой залог. Я такие раньше только из чужих рук видел.

– Дай, – попросил я, резко подскочив.

– На.

Довольно тонкая, истрепанная. Книга, лекари… Я сглотнул.

– Это же все стоило кучу денег, - пробормотал я, с трудом веря в это.

– Если бы оно еще работало под стать своей цене – так ведь нет, – подосадовал Лис, внимательно наблюдая за мной. – Может, ты понимаешь, почему?

– Да откуда мне.

Не хотелось обсуждать подобные вещи с ним. А вообще-то это было странно, конечно.

Люди восприимчивы к Языкам. Это как дышать. В Языке Лирама есть люди искусства – они на особом счету; есть аристократы, контролирующие собственное восприятие Языка; и есть все остальные, внемлющие по умолчанию, покорные его воле. Еще есть «огражденные» – люди, лишенные тех или иных органов чувств, за счет чего их восприятие ряда произведений затруднено…

Иногда рождаются те, кто воспринимает несколько Языков сразу и могут комбинировать их стороны, балансируя меж ними. Таких называют Полиглотами; говорят, за них сами звезды сражаются друг с другом. Сейчас их стремятся выявить как можно скорее и заполучить к королевскому двору, но прежде, действуя по своему усмотрению, такие люди часто оставляли в истории скандальный и кровавый след…

С тем, чтобы успешно противиться родному Языку, не будучи аристократом, я столкнулся впервые.

С тех пор, как я поселился у Хенсона, каждая песня, каждый мотив, который кто-то брался напевать – на рынке, куда нужно было идти за покупками, или где-то еще, – пробуждали безотчетную тревогу. Перехватывало горло, бросало в холод, дрожали руки. Хотелось оказаться как можно дальше от этого места. А некоторые ещё вышивали строчки из песен на одежде!..

Я не понимал, почему людям нравится петь? И почему в стране, где через искусство можно навязать свою волю, люди так спокойно слушают чужое пение? После войн Идолов, когда несколько певцов в разных частях страны объявили себя богами и собрали вокруг себя много людей, к этому относились гораздо серьезнее. За пение на улице выписывали штраф. Хенсон любил анекдот на эту тему. Про то, как рыбак по пьяни горланил песню вместе с товарищем. Приятель лелеял мечту стать певцом, да только пел прескверно. Стражник, встретившийся им на пути, оштрафовал рыбака за пение в общественном месте. «Но я просто мурлыкал под нос!» – возмутился рыбак. Но служитель порядка был непреклонен: «Закон есть закон». Друг рыбака был уязвлен: «А как же я? - ...Ну, вы едва ли представляете угрозу». «Помилуйте, Ваша светлость!» – вскричали два товарища разом. Оба были крайне опечалены.

Я жалел, что не жил тогда.

Лис наблюдал за мной, ожидая ответа. Я заерзал, пытаясь устроиться поудобнее и собираясь переключиться на книгу, и нечаянно задел шеей грядушку кровати. Боль была сродни той, что испытываешь, потревожив синяк – а это значило, что…

– Видно, да?

– Естественно. А ты думал?

Я закашлялся.

– Ты… рассказал ему?

– Да.

– И что он?

– Сказал, что нам очень повезло. Корил себя. Если ещё и ты начнешь, я с ума сойду. Чтоб ты знал, семь из десяти убийств совершаются пьяными.

Против воли я задумался над доводами Лиса. Чувствовалась в его словах какая-то несостыковка.

– Но я-то был трезвым, - пробормотал себе под нос.

Повисла пауза.

– Хах! И я! – Лис хлопнул себя по коленям и вдруг расхохотался. – Смотри-ка, тебя так просто не проведёшь!

И тогда я рассмеялся вместе с ним. Словно Лис подсказал мне нужную реакцию. Хохотали мы долго... На самом деле, чувства были невнятными и сумбурными. Я должен чувствовать вину? Да неужели? Те двое не чувствовали за собой вины. Лис тоже не чувствовал, а может, правда не за что было. Почему я крайний?

Унявшись, Лис вспомнил:

– Хенсон сказал, что, как только ты поправишься, вы вместе сходите в храм. Я не пойду! - по его изменившемуся тону было ясно, что последнее к указаниям Хенсона не относится.

С некоторым трудом я сообразил, что мы позаимствовали веру у Ветлема. Ветлем и Ньюрн - враги.

– Ясно.

– ...

– ...

– И каково это - быть превращённым песней?

Я опять закашлялся:

– Хенсон рассказал?

Теперь Лис не торопился с ответом. Он перекинул ногу на ногу и вдруг подался вперед. В этом жесте уже было что-то привычное, агрессивное – так смотрят на загнанную дичь – и его тон изменился под стать.

– Дурень. Я с самого начала знал. Что-что, а разузнать о тебе в порту было несложной задачкой. Прежде чем решать жить у человека, послушай, что говорят о нем и его домочадцах. Иначе рискуешь обмануть сам себя.

Краска бросилась мне в лицо. Намекает, что я дурак?! Но возразить было нечего.

– Правда в том, - продолжил он спокойно, - что я… тоже однажды уже бегал на четырех лапах. Лисицей. Заметно, а? – он со смешком запустил пятерню в рыжие волосы. – А вот ты поди и не догадался. У потомков Погибших как-то ловчее вышло: кто-то даже унаследовал ночное зрение, – а мне достался на память окрас шерсти да умение двигать ушами.

Я сглотнул.

– Как ты… сумел договориться с певцами?

– А никак. Меня расколдовала девица из ваших. Бесплатно, представляешь? – предпоследнее слово он произнес по-особому, словно лаская языком.

– И ты теперь считаешь ее дурочкой, да?

– Нет. – Он выдержал паузу и сменил тему. – Эта ваша Кельтанара… Она, конечно, хорошо придумала. Перевоплощаться для удобства, туда-обратно…

Я промолчал.

В чулане темнело раньше, чем в других комнатах – здесь ведь не было окон. Время для чтения оказалось упущено. Тренировка Хенсона тоже скоро должна были закончиться. Обсуждать с ним случившееся не хотелось. Лучше уснуть, пока он не пришел – или сделать вид.

Лис, однако, продолжал тормошить меня.

– Твоя комната, - сказал он, – настоящая нора. Больше подходит зверю, чем птице. Предлагаю обмен.

Я насторожился. В его словах, так или иначе, должен был быть какой-то подвох. Почему вообще Лис так долго говорил со мной? Наверное, зубы заговаривал, и вся эта история с обращением в лисицу выдуманная. У него какой-то свой интерес.

– Нет уж, - пробормотал я и развернулся к стене.

– Я от сердца предлагаю.

– Говорю же, не надо.

Меня в самом деле стала охватывать дрема, и уже сквозь нее я услышал:

– Держу пари, если бы они меня не пытались превратить, а банально душили, ты бы прошёл мимо.

– Я не заключаю пари, - буркнул я и на дальнейшие попытки втянуть себя в разговор не реагировал.

Реакция Хенсона отличалась от прогнозируемой. Я-то ждал, что он устроит мне выволочку. А он сказал, что для него было бы горем, если бы мы не вернулись. Что в жизни есть вещи важнее, чем радоваться собственной безгрешности. Думаю, эти слова отчасти определили меня. Хотя, в принципе, ими можно оправдать вообще что угодно.

И все же порой, прокручивая в голове разговоры с кем-то, я жалею, что они своевременно не пришли мне на ум.

Глава 28. Союз обращенных

Я так и не узнал, помогла та книга или нет – одновременно температуру сбивали и народными средствами. Я пил много воды, пил целебные отвары, пил вообще все, что предлагали, а в остальное время спал; Хенсон взялся было читать мне вслух, но я моментально засыпал под его чтение. По правде, болеть оказалось не так уж плохо – ничего не нужно было делать, разве что принимать заботу. А потом я все-таки выздоровел, и Хенсон, как и обещал, повел меня в храм – облегчить душу.

В храмах Лирама не расписывают стены, а все иконы написаны за пределами страны; большая часть – в открытом море. Что-то привезено из Ветлема. На службах нет песнопений. Меры, необходимые, чтобы не мешать силу святыни с силой искусства.

Как я узнал позже, богослужения такого рода проходят всего несколько раз в год, - отпускание грехов без необходимости перечислять их вслух перед другим человеком. Для меня это было как нельзя кстати. Стены, серые снизу, плавно переходили в белоснежный свод. На лицах прихожан, солидных и взрослых, читалось смирение. Кто-то беззвучно шевелил губами. Было страшновато. Хенсон по умолчанию считал, будто я знаю, как надо себя вести, но это было не так; оставалось держаться поближе и повторять за ним. Хотя я и частенько пролетал мимо храмов, но давно не был внутри какого-нибудь из них. Я попытался вспомнить, когда это происходило в последний раз, и внезапное озарение – будто это было еще вчетвером, с отцом – показалось то ли слишком давним, то ли вовсе сном. Но сном щемящим, болезненно-острым.

Перед глазами поплыло. Мысленно я принялся взывать – к тому, кто был сильнее кого и чего бы то ни было. О Мире, о том, чтобы с ней все оказалось в порядке… о чем-то еще, более далеком, полузабытом. Это было скорее жалобой, чем сформированным желанием. Захваченный ею, я совершенно забыл, ради чего пришел.

Хенсону пришлось напомнить мне: чтобы покаяться, извиниться. На фоне переживания, обрушившегося на меня только что, это показалось не столь важным; но я честно старался перестроиться. В этом месте людей судили не по тому, какое отношение они имеют к искусству - талантливы ли, способны ли воспринимать так, что это удобно власть имущим, или не способны вовсе - а по тому, как они поступали. Я поступил дурно.

Однако, прокручивая события ночной стычки снова и снова, я по-прежнему не был уверен, как требовалось повести себя, и должен ли я был предсказать итог? Что, если Лиса и после превращения не отпустили бы? Взялись бы проверять, насколько легко у него выворачиваются суставы и ломается шея.

Чувство вины или благодарности казались необходимым условием, чтобы находиться в храме. Но ещё там снисходило спокойствие. Были ли это что-то, естественное и привычное Ветлему? Промелькнула мысль: вот бы побывать там. Однако, вернувшись, говорить об этом Лису я не стал. Это был переломный момент, на самом деле: неделей раньше сказал бы, нарочно, чтобы поддеть его.

Мы до утра просидели на кухне, втроем, и каждый позволили себе чуть больше открытости. Хенсон рассказал, как от него ушла жена – его игры сводили ее с ума, а вдобавок им никак не удавалось завести ребенка. Он никогда не упоминал о ней, будучи трезвым, а теперь говорил с тоской и злостью. Лис поведал про свою прежнюю жизнь. Его отец был торговцем, и Марион, конечно же, собирался пойти по его стопам, но не вышло. А я – то, что Хенсон, в общих чертах, знал уже и так – о том, как я попал к нему.

Район, куда завел меня Лис во время дождя, считался не слишком благополучным: попросту говоря, время от времени там находили трупы. Лис знал о нем, а я – нет. Он вообще успел исследовать столичное побережье намного лучше меня, лирамца, и все какие-то дурные места: кабаки, притоны…

Я не знал, как продвигалось расследование и получило ли оно вообще ход – всячески стремился избегать этой темы, как если бы это была очередная мерзкая песня.

И на тренировочные бои я смотрел уже по-другому, зримо представляя, насколько опасные резаные раны может оставить тот или иной удар. Иногда во время тренировок накатывало что-то вроде растерянности – страх довести удар до конца – и я упускал момент. «Ну же, - поддразнивал Хенсон, – тебе силенок не хватит задеть меня». И я умом понимал это, только вот понимание не помогало.

К слову сказать, с того момента тренировки Хенсон взялся проводить более интенсивные, и на нем это тоже сказывалось – вымотавшись, он сразу ложился спать. На какое-то время даже перестал играть и прикладываться к бутылке.

Изменился и характер наших боев: теперь все чаще Хенсон выходил один против нас двоих, вынуждая действовать сообща. Порой он открыто пытался сглаживать конфликты между нами…

Лис, в свою очередь, больше не зазывал его в кабак и не задирал меня. Ушла привычная резкость, а на смену ей пришла незнакомая отстраненность, сосредоточенность. Не то, чтобы я понимал его раньше, но он был просто злобным зверем, от которого стоило ожидать дурного. Чего угодно. А сейчас я уже не знал, чего ждать. Подвоха?.. А может, это осталось в прошлом?

Он все время пытается обхитрить меня, навязывал какие-то бытовые сделки, и определенно тренировался на мне.

Меня же одолело любопытство. Однажды среди монет, вырученных на сдачу, я взял одну поменьше и попробовал разжевать. В общем-то просто кусок металла. Ничего особенного. Странные, конечно, ребята эти ньюрнцы…

Хенсон частенько давал какие-то указания относительно Лиса. Так вышло, что именно я должен был следить за его успехами в обучении чтению… Отчасти это повышало самооценку – настолько он оказался плох. Но было даже забавно. Мы нашли похожие слова в наших языках и слова, звучащие схоже, но значащие разное. Марион пытался взять реванш, стараясь учить меня то ловкости рук, то каким-то торговым хитростям, но мне было неинтересно это все и ненужно. Однако вскоре он все же нашел возможность реабилитироваться с собственных глазах: он тренировал меня в плавании. Поначалу было жутковато, а впрочем… спокойные прибрежные волны были вовсе непохожи на те, что бушевали в шторм в открытом море. Это даже немного напоминало полет – и, однажды прочувствовав это, я полюбил плавать.

Изредка выпадала возможность послушать музыку, говорящую на Языке силы. Иногда под ее действие попадал Лис. Он относился к этому настолько спокойно, – с отстраненным интересом, без недовольства, но и без восторга тоже, – что у меня не укладывалось в голове.

Со мной же под действием музыки вовсе ничего не происходило.

– А полезное умение, если так подумать. Может пригодиться, – прокомментировал Лис после одного из таких случаев. Он воспринимал искусство как удобную силу, которая теперь в какой-то степени принадлежала и ему тоже. Я немножко возгордился от его похвалы.

За осень Лис вымахал еще сильнее. Он жрал все подряд, но оставался тощим. Он ненавидел бродячих собак. Иногда мы издалека рассматривали носовые фигуры кораблей разных стран. Хенсон дал нам общее прозвище – Хвостатые.

Марион взялся сопровождал меня на рынок. Я все хотел нагрузить его поклажей и оттого брал больше продуктов за раз – но он то и дело пропадал куда-то. Когда он появлялся, я всучал ему тяжелую сумку, и он пропал вместе с ней. В толпе его не особо замечали – подумаешь, ньюрнец, кто тут только не шастает.

Иначе дело обстояло в кабаках… И зачем, спрашивается, я посещал их с ним?.. Какая-то бестолковая смесь любопытства, скуки, подозрения, что он вляпается, помноженные на нехватку хоть какого-то приятельского общения? Как бы то ни было, он говорил «идем», и я шел. В какой момент его говор стал мне понятен? А может, это он выучился хорошо владеть языком? Наверное, то и другое разом.

А еще он и впрямь начал собирать их. Монеты разного номинала Ньюрна, Лирама, Ветлема, Дерема и Рартии… он любил прихвастнуть, что способен превратиться в изображение на обороте любой из них; на самом деле, на подобное был бы способен только кто-то из Полиглотов – и у Лиса не было оснований полагать, будто бы он является таковым. Как бы то ни было, он тщательно следил за чистотой своего собрания, расставлял монеты в особом порядке и любил крутить меж пальцев – да так, что можно было засмотреться.

– Ты когда-нибудь пытался показывать фокусы? – спросил я однажды. – Ловкость рук и все такое.

– Это не тот навык, который стоило бы демонстрировать карточному шулеру, - сухо напомнил Марион. – Ты наблюдаешь представление для узкого круга посвященных.

Однако чем увереннее он становился как боец и чем больше привыкал к нам с Хенсоном, тем меньше таился.

Особняком в его коллекции стояла монетка Ньюрна.

Мы провели много пасмурных дней в полутемных помещениях среди местных купцов и иногда – среди мореплавателей. Лис приходил за слухами – о далеких землях, курсе валют, урожае; о том, на какие товары растут цены и что вызывало их подъем. Меня от таких разговоров клонило в сон, Лис же выглядел необычайно взволнованным.

Когда залы заполнялись, нас – двух мальчишек – пытались согнать другие посетители. И тогда они замечали происхождение Лиса. Было лучше, если мы уходили, не дождавшись этого.

У Лиса было не просто «ньюрнское лицо» – среди первых переселенцев Лирама был народ и оттуда, «звериная кровь» встречалась и среди господ, и среди людей искусства. Но у него было неуловимо вытянувшееся, хищное лицо ньюрнца, пережившего Обратное превращение. Все равно что он сидел бы посреди зала в военной форме – даром что подросток. И это было не все – еще до того, как Ньюрн оказался в плачевном положении, между купцами наших стран накопилось множество обид. Чужаки были ловчее, уводя выгоду у наших из-под носа… В последние годы Ньюрну было уже не до нас, связь прервалась – но желание укусить по-прежнему было сильно, и желчь копилась, не получая выхода. А еще та история с военнопленным ньюрнцем-скульптором, мастерски выучившемся говорить на нашем языке и, в конце концов, изваявшем огромного ожившего крокодила-убийцу, и назвавшего его Непобедимым. Помимо того, что тот был защищен Уложением о вандализме, повредить его шкуру действительно никому не удавалось, жертв было больше сотни… Скульптор пропал, крокодила, говорят, тоже в конце концов вывезли куда-то – но осадок остался. Ненависть к ньюрнцам казалась такой закономерной, естественной. Поражение в войне не было конечной точкой; холодная война продолжалась.

Иногда нас задирали взрослые, но чаще – подмастерья, которых те приводили с собой. Хенсон научил нас нескольким уловкам, как сгладить начавшийся конфликт, если к нам снова начнут цепляться; как привлечь внимание окружающих и побудить их вступиться. Иногда и вовсе было достаточно пары случайных доброжелательных замечаний, чтобы сбить настрой. Но иногда – очень редко – Лис принимался действовать наперекор. Это происходило, когда он чувствовал, что в начавшейся драке мы вдвоём сможем одержать победу. Когда вокруг было мало людей, и им было не до нас; когда наставник зарвавшегося подмастерья оказывался пьян, – тогда Лис, напротив, принимался подстегивать собеседников. Отмечал их разговоры, заказы, внешний вид, делал выводы об их заработке, – люди особенно легко заводились, стоило только заговорить об этом, – насмешливо поучал, указывал на слабость, высмеивал. Он так запросто вытаскивал на поверхность чужие сомнения и страхи; а иной раз ему даже удавалось стравить посетителей между собой.

В какой момент я почувствовал себя посредником между Лисом и соотечественниками? Эта его манера была так знакома мне; я понимал чувства его собеседников, но понимал и его – в какой-то момент стало не все равно, и дело было уже не только в Хенсоне. Я сочувствовал Лису, но злился, что он приходит в такие места да еще лезет на рожон… На попытки наступить на ногу, пнуть ньюрнец не реагировал. И разговоры после ни к чему не приводили: он продолжал приходить, и хладнокровно, расчетливо провоцировать их, и пользовался моей помощью, наплевав на то, что я думаю об этом.

Но все это до поры до времени казалось второстепенным: ведь Лис предложил план поиска Миры.

Как найти человека, затерявшегося неизвестно где? Расклеить объявления с портретом и обещанием вознаграждения. Это я понимал и сам. Сумму возможного вознаграждения следовало завысить, чтобы у людей возник интерес помочь с поисками. Где взять деньги? У Хенсона? Мне не хотелось слишком сильно залезать в его карман. Какие деньги должны побудить людей приезжать из других городов? Еще можно было вспомнить про игры, но наглеть не стоило – опять же, после недавних выигрышей Хенсона следовало проявить осторожность. Впрочем, финансовый вопрос можно было отложить на потом – до того момента, как поиски увенчаются успехом.

Вторая сложность заключалась в том, что человек на портретах должен быть узнаваем.

Добиться этого было не так-то просто. Рисовать портрет по словесному описанию решит не всякий художник, берут за услугу дороже, чем за портрет с натуры, результат не гарантирован. Я брал кое-какие подработки ради этого – но понятия не имел, сколько понадобится попыток. Расценки не радовали. Лис же предложил более быстрый способ.

К именитому художнику выстраивается длинная очередь обеспеченных господ, желающих, чтобы тот изобразил их.

Но чтобы стать именитым, нужно долго набивать руку. Среди прочего изучать анатомию, динамику тела... И число желающих сидеть по несколько часов полураздетыми в неудобном ракурсе, чтобы потом получить скромную ученическую зарисовку, совсем невелико – их почти нет. И тут просить и уговаривать приходится уже самим начинающим художникам… Хорошо, если недоучке есть, чем заплатить. Или у кого-то из родственников достаточно свободного времени и терпения, чтобы позировать. Однако не всем так везет.

План Лиса был прост – пробираться на ученические выставки, смотреть работы юных дарований и выбирать. А уже потом предложить кандидатам свои услуги натурщика взамен на портрет по описанию. Составить документ, подписанный с обоих сторон – на тот случай, если художники постфактум вздумают отказаться – и приступать.

Он ходил со мной. Сам торговался, уточняя и выбивая лучшие условия.

Художникам – не только недоучкам, а даже и тем, кто уровнем повыше – нравился его типаж, они хотели использовать его для зарисовок батальных сцен. Когда такое предложение поступило впервые, Лис замешкался. Я поспешно отказался за него – чтобы избежать обиды и последующих вспышек злости. Вдобавок это было, в первую очередь, мое дело, так?.. Он ухмыльнулся и в дальнейшем не раз подкалывал меня этим, уверяя, что на самом деле хотел бы попробовать себя в качестве натурщика – впрочем, не предпринимая больше никаких попыток к этому. «Что, если бы меня изобразили бы в образе одного из великих полководцев?» – спрашивал он. «Ага, - неизменно поддакивал я. – Или живописного трупа на переднем плане».

Позировать было неприятно. Это ощущалось как унижение, словно сам пришёл сдаваться врагу. Что, если прямо сейчас в начинающем художнике проснется мощное дарование? Если это даст ему власть надо мной?.. Что, если поисковый портреты дурно отразятся на Мире? Нет, не может же нам настолько не повезти – с зарисовками подобное почти никогда не случается… И я стискивал зубы, напяливал реквизит, подолгу пребывал в неудобных позах и ждал, ждал, пока все закончится. Восемьдесят набросков за ночь? Хорошо. Сеанс без перерывов? Пусть. Позировать полураздетым, когда за окном зима и из оконной рамы дует? В том, чтобы заболеть, есть свои плюсы – никакой работы по дому, да и Хенсон снова станет суетиться вокруг... Ничего не происходило, язык силы спал; но отчего-то чувство опасности не рассеивалось. Напротив, оно укоренялось и костенело во мне - с каждым новым рисунком; с каждым сквозняком, вызывающим озноб. Конечности затекали, а художники, как один, жаловались, что я ужасно получаюсь. Как сейчас помню. Брр. Изображения и впрямь выходили не ахти – какие-то кривые, смазанные.

Был ли наш уговор честен с моей стороны?..

В конце концов, дело было сделано. Узнаваемый портрет Миры удался далеко не с первой попытки - и потом, чтобы размножить, раз за разом мы с Лисом обводили его на просвет. Мы расклеили портреты по городу, передавали торговцам с аналогичной просьбой. Пару раз к нам заглядывали с соседних улиц, указывали на незнакомых девушек – дальше этого поиск не продвинулся.

По правде говоря, я уже не особо верил, что усилия к чему-то приведут. Так, иногда зарождалось какое-то подобие надежды. Я держался за него, мысленно повторяя: я ищу тебя, - слышишь? Если мать отвернулась от нас, то я не предам тебя.

От Кельтанары не было вестей. До меня доходили слухи, будто ей дали военный чин. Для меня это не имело смысла.

Это случилось в баре, куда Лис приходил за слухами. Трое завсегдатаев, отмечавших получку, – я помнил их по голосам, – вздумали вступить с Лисом в перепалку. Они были третьими такими за вечер. Я знал, как оценивает ситуацию Лис. Рыхлые тела, шаг вперевалочку и мозоли на пальцах, которыми держат перо. Люди по соседству сосредоточены на своих делах… Лис вел себя откровенно нагло, его задирщики все сильнее распалялись. Младший из них то и дело тянулся к поясу, словно у него под полой рубашки был запрятан нож. Старший его одергивал до поры до времени. Я пытался преломить ситуацию, но тщетно: никто из них троих не слушал меня.

Если так и продолжится, дойдет до поножовщины. Разве это не слишком? «Ты хочешь, чтобы это повторилось?!». Я попытался пнуть Лиса посильнее, но он, не дрогнув лицом, убрал ноги.

Первым не выдержал старший.

– Пойдем, выйдем, - бросил он, глядя на Мариона с ненавистью.

И тогда, прежде, чем он успел бы ответить, я ударил Лиса под дых – да так, чтобы искры из глаз посыпались. А пока тот приходил в себя, - извинился перед собеседниками, оплатил их пиво и потащил приятеля прочь.

После этого Лис перестал разговаривать со мной. Я тоже внутренне злился и демонстративно не замечал его. Нет, ну а чего он ждал?! Вздумал играть со смертью – да пожалуйста, хоть целое кладбище усей! Мне-то это зачем? Не хотелось иметь с ним ничего общего.

Однако общее уже было: множество портретов-обводок, расклеенных по городам. Что чувствовал Лис, глядя на мои потуги, – жалость? Сочувствие? А может, нечто другое? Его родственники были мертвы. Если Мира отыщется, то у меня снова будет сестра, а он останется сиротой посреди враждебной страны.

Я метался. Лис не начинал конфликты первым. «Не обращай внимания». «Игнорируй». «Просто не ходи туда». «Будь выше». Чего на самом деле стоили бы эти советы? Легко говорить, когда задевают не тебя. Легко быть выше, когда и правда можно подняться в воздух. Чужие обиды прощать так и вовсе проще простого. И каково это – терпеть, зная, что это не закончится, даже если подождать, даже если перебраться в другой дом, даже если сбежать в другой город?

И было еще кое-что. Если, пусть даже в глубине души, Лис надеялся, что мое товарищество откроет ему доступ в лирамское общество – то я не оправдал его ожиданий. Я был необщителен и оттого оказался ему бесполезен.

На следующий день произошла спонтанная драка - он налетел на меня и буквально вынудил - в которой не оказалось победителя. Во время небольшой передышки, когда мы стояли друг напротив друга, он просто развернулся и молча пошёл к себе. Я остался смотреть ему в спину.

В тот день небо было пасмурным и стемнело быстрее, чем обычно. Ступеньки не скрипели под моими ногами – ведь когда-то я сам чинил их. На чердаке было холодно и задымлено: Лис курил в потолочное окно самокрутку.

– Не боишься притупить свой хваленый нюх? – спросил я. В ответ – молчание. Я облизнул переросшие губы.

– Подстережем их по одному, - мне пришлось долго обдумывать это. – Я видел, где живут те двое – неподалеку. Просто проучим и все. Если дойдет до резни или… если кто-то из них будет серьезно ранен… я больше никогда ни в чем тебе не подсоблю!

Лис издал колкий смешок.

– Какая великодушная жертва, а. Я тронут. – Меж тем, его тон не выражал эмоций. – А ну как этот молодчик опять потянется за ножом?

– Я его выбью. Тогда после ужина? – спросил я, не давая себе передумать. На самом деле, это был мой предел.

Лис лениво пожал плечами.

– Да как хочешь. Только я не пойду.

«Тогда какого хрена?!» Я готов был сорваться, но он краем глаза следил за мной, словно бы ожидая этого. Продолжать играть по его правилам было бы слишком. Хватит. Довольно всего этого.

Я спустился вниз – и вернулся с начатой книгой. Он делал вид, что не замечает меня – тем лучше. Так или иначе, здесь было больше света, чем в моей каморке. Я устроился у окна. Прежде Лис всегда прерывал мое чтение на самом интересном месте: ему срочно нужно было рассказать о каких-то торговых схемах, в которых я ровным счетом ничего не смыслил. Он будто пытался доказать, что его схемы интереснее моих книг; только это было неправдой.

Если ему есть, что сказать – пусть говорит. А если скажет какую-то дрянь - плевать, с книгой в руках я легко смогу переключиться.

…История оказалась не самой простой для восприятия: экспозиция разворачивалась медленно, персонажи не были знакомы меж собой, а их сюжетные линии не складывались в единый сюжет. В какой-то момент я поймал себя на том, что перечитываю одну и ту же строчку: «Что тебе их жизни? Ты не насытишься ими».

В этот раз не выдержал я.

– Если хотел познакомиться с Кельтанарой через меня - не выйдет. Ты же уже понял, да?

– Да и хрен с ней, - ответил Лис после паузы. И тут его прорвало. – Хотел бы я знать, что творится в твоей голове. Кем ты собираешься стать через десять лет?.. Плевать на тех двух трусов, если бы это не повторялось из раза в раз. Я-то полагал, что в этом возрасте уже достигну чего-то. А вместо этого какие-то слабаки пытаются казаться сильными за мой счёт. Хреновы неумехи! Да окажись я на месте любого из них, со мной бы уже здоровались за руку!.. Терпеть нас не можете, а сами? Откуда, по-твоему, были привезены те игры, от которых у Хенсона мозги набекрень? То-то же! Когда был голод, я довольствовался коркой хлеба. Когда попал к Хенсону – радовался крыше над головой. Но что дальше? Как я выбьюсь в люди, если ко мне относятся так? Пройдёт несколько лет - чем я буду зарабатывать на жизнь? Мы одного возраста с этими ублюдками, - думаешь, станут они торговать со мной?

Я отложил книгу и притянул колени к подбородку. Вот, значит, как – Лис думает о будущем. Но если ему так нравится торговля, почему он оказался тут?..

– Среди партнеров Хенсона по игре были торговцы, - вспомнил я. – Ты предлагал кому-нибудь из них то же, что и ему?

– Конечно, - Марион опустил глаза и немного сбавил тон. – Нас обоих избили и вышвырнули, он велел больше не показываться ему на глаза. Не то, чтобы я собирался слушать… Ты видел его. Носатый, с куцей бородкой. И, - заговорил он после паузы, словно озвучивая приговор, - несмотря на общую игру, у Хенсона тоже нет приятелей-торговцев.

Это было правдой. Ну и катись, с внезапным ожесточением подумал я. Мы с Хенсоном были двумя париями, Лис видел это и собирался перешагнуть через нас. Мы останемся вдвоем, как прежде, а этот – умчится куда-то далеко и все будет стремиться поймать зубами свою монету. Он по-прежнему относился с пренебрежением к нам обоим… а впрочем, это не было открытием. Хенсон старался обучить его как можно лучше, верил в него – а для Лиса это ничего не значило. Чего я ждал?..

– А чего я ждал? – в унисон моим мыслям спросил Лис, и я вздрогнул. – Это работает и будет работать против меня. Меня будет тянуть назад.

– Тебе дали тыл, а ты? – упрекнул я, уже зная, что говорю в пустоту. Он никогда меня не слушал. Хищная, ненасытная пасть. Если то, что он рассказывал о своём последнем году жизни в Ньюрне - правда, ему действительно пришлось побороться за жизнь. А сейчас он сыт, одет… Я злился на него, но зачем-то заговорил совсем о другом: - Те, в чьих руках сосредоточена действительная власть и деньги, будут смотреть только на то, насколько выгодно иметь с тобой дело. А когда тебе поверят они, поверят и остальные. Такие, как ты… уж ты-то своего добьешься, - всем своим видом я давал понять, что это не похвала. Такого не заклюют. Но и он пойдет по головам, если понадобится…

Теперь уйти и оставить последнее слово за собой. Лис молчал, предоставляя мне эту возможность. Хотелось добавить что-то еще, едкое, уязвляющее… – но я ушел, так и не найдя нужных слов.

Казалось, после этого Лис должен перестать заговаривать со мной, но вышло наоборот – он делал вид, что ничего не произошло.

Что-то изменилось. Ньюрнец вдруг взялся бравировать своим происхождением, даже стал отращивать хвост – длинный, рыжий, и впрямь как у лисицы. Даром что аккуратно приглаженный, аж скользкий на вид.

А когда появилась возможность клеить объявления в Лоотрен, а я подхватил сезонную простуду и снова свалился с температурой – Лис сделал все за меня.

На самом деле, упрекать его в чём-то почти всегда оказывалось бессмысленно. Он не воспринимал. Наверное, в какой-то степени это побуждало относиться лояльнее и к себе самому. Быть смелее, веселее, безрассуднее... В конечном счете, это привело к тому, что я то игнорировал вместе с Лисом запреты Хенсона, то, наоборот, пытался сдерживать их обоих.

Солдат Лирама и Чудовище Ньюрна должны сражаться; но Лис и Журавль, сколь бы разными они не были, могут попытаться понять друг друга. Мы были, словно животные у водопоя.

Однажды Хенсон напился после проигрыша, и мы с Лисом волокли его домой.

– Больше никаких казино, - в сотый раз требовал я.

– С сегодняшнего дня – ни-ни, - традиционно соглашался Хенсон.

– Я серьезно. Я запру деньги в кладовке и заберу у вас ключ. Вы сейчас слишком плохо владеете собой, чтобы помешать мне, а если вдруг вздумаете… подержишь его, Лис?

– Как скажешь.

– Чегооо?! Обоих на улицу вышвырну! Пригрел гадов!.. Будете у меня землю есть! Будете…

– Хорошо, хорошо…

– Ты смеешься надо мной?! – возмутился Хенсон и прикрикнул на Лиса: - Ты-то чего его слушаешь?

– У меня авторитет, - попытался вставить я, и одновременно со мной Марион ответил:

– Да я ему денег задолжал.

Он часто рассуждал так, будто все можно было перевести в денежный эквивалент. Однажды я задумался: животные ведь такими категориями не мыслят – может, потому их в Ньюрне и провозгласили священными?

На следующий день Хенсон тоже делал вид, что ничего не произошло, зато потом не раз припоминал ненароком… Он, бывало, подолгу сердился на нас. Мужчина с темными впалыми глазами, заменивший нам семью. Сделавший нас семьей.

Иногда Хенсон уходил ночевать к тетке Шанрале - вдове по соседству, – и мы с Лисом оставались полноправными хозяевами в доме. Когда погода позволяла, ночевали на крыше – и тогда, глядя в ночное небо, я невольно вспоминал тот свой, последний полет.

Певцы и поэты часто романтизируют способность летать, забывая, что с ней связана не только романтика высоты и небес. Умалчивая, насколько птицы зависимы от непогоды; что им точно так же, как и людям, приходится беспокоиться о пище для себя и птенцов, о тепле и укрытии; что мелкие птицы рискуют стать добычей хищников, а укрыться в небе попросту негде.

Люди искусства представляют полет лишь как бескрайнюю свободу. С ними так всегда: акцентируют внимание на том, что соответствует задумке, что-то и вовсе выдумывают, чтобы складнее звучало – и умалчивают о прочем.

Лис вспоминал о своей звериной ипостаси не без ностальгии. А я думал: что за глупости, радоваться надо, ну и ел бы тогда свою мышиную монету!..

А по ночам мне снилось небо. Всегда разное. Ночное. Закатное. Рассветное. Пасмурное. Ясное, затянутое облаками, заснеженное…

Иногда к праздникам мы закупались едой, потом тетка Шанрала готовила, и мы все вместе усаживались за столом. У нее был маленький сын, неразговорчивый, избегавший нашей с Лисом компании. Сначала я думал, что он побаивается нас – но нет, он совсем не выглядел напуганным. Навязываться ему я не стал.

Глава 29. Гильдия критиков

С одобрения Хенсона тетка Шанрала стала давать нам с Лисом мелкие поручения: сходить на рынок за продуктами, разделать рыбу, смазать дверь, починить кровать.

Однажды вечером, в одиночку возвращаясь домой после заплыва, я услышал из приоткрытого окна спор на повышенных тонах. Это не было похоже на обычную бытовую ругань. Несколько людей бурно обсуждали книгу.

Они были распалены, резки, остроумны и насмешливо-любезны. Разгорячившись, начали приплетать другие книги, в том числе знакомые мне – и, продолжая слушать, я в какой-то момент понял, что мог бы возразить. Мне так хотелось озвучить это!.. Спорящие упускали из виду аналогию с другим сюжетом автора – а ведь она позволила бы взглянуть на все под совершенно другим углом.

Меня одолел азарт. Хотелось, чтобы сторона, имеющая близкую мне точку зрения, уложила оппонентов на обе лопатки, засыпала аргументами. И как же досадно было, что повлиять на ситуацию я не мог.

Стена над входом была украшена мозаичным панно в глухих оттенках – на нем человек, пронзённый двумя мечами, активно жестикулировал, что-то доказывая ошарашенному собеседнику. Я успел рассмотреть его в подробностях. Как потом оказалось, изображен был реальный случай с Тонгером Бамоне – великолепным стрелком и основателем первой гильдии критиков. Его мнение имело вес в свете, он отказывался менять его под давлением; привлечь его внимание считалось большой удачей.

Они спорили всю ночь, а я слушал у открытого окна. И утром, расходясь по своим делам, господа критики приняли меня за нищего и кинули несколько монет в берет, который я снял и, чтобы не забыть, положил на колени.

Тогда я только в общих чертах представлял, кто эти люди и чем занимаются, но после того случая захотел узнать больше. В гильдии анализировали произведения искусства – как именитых авторов, так и начинающих – предполагая их возможное влияние, ища практическое применение, обнаруживая скрытые признаки силы, изучая совместный эффект, даваемый несколькими произведениями, влияя на ценообразование и, наконец, систематизируя полученную информацию. Чтобы попасть на аудиенцию к представителю влиятельного аристократического рода, обычно требовалось одобрение от трех до пяти участников гильдии. Чтобы продать произведение искусства за границу – не менее двадцати.

Ценилось умение видеть как сильные, так и слабые стороны работ, проводить взаимосвязи, делать прогнозы. Часто именно критики одними из первых «проверяли» свежие произведения перспективных авторов, рекомендовали ввести коррективы; авторы звали их к себе до открытых демонстраций работы, а иногда и до ее завершения; критики могли признать ее запрещённой и вредоносной; могли поспособствовать или препятствовать ее распространению. Они были силой, направляющей и уравновешивающей творческий процесс. Эдакий островок порядка в штормовом море, порождённым искусством. К ним относились по-разному, но с ними приходилось считаться.

Мне нравилось анализировать прочитанное – но обсудить было зачастую не с кем: Хенсон часто бросал книги на середине, быстро забывал детали прочитанного и склонен был соглашаться со всеми моими суждениями, лишь бы я отстал. Лис предпочитал простые театральные постановки – еще с того времени, как плохо понимал язык, а читал медленно и неохотно, - и если уж брался за книги – то они были об экономике и ведении сельского хозяйства. И если юмористическим историям, что могли его развлечь, он давал шанс хотя бы в моем пересказе, то те, что были призваны заставить задуматься, вызвать печаль или злость, вовсе вызывали отторжение. Я пытался раздразнить его, как-то спровоцировать на чтение, но он быстро терял интерес, не слушал или вовсе затыкал меня. А мне хотелось с кем-то обсуждать прочитанные истории, их недостатки… Может, в душе я просто хотел снова почувствовать себя маленьким мальчиком, пересказывающим сестре сюжеты книг. А может, это рвался подавляемый гнев – ведь в моих мыслях было столько яда. Хотелось ощутить контроль, власть над произведениями искусства. А иногда безумно хотелось пошутить цитатами из книг, но Лис не понимал контекст шуток. В такие моменты я чувствовал себя немного… одиноким. Да. Должно быть, то же самое он чувствовал, пытаясь увлечь меня своими интересами – и не получая отклика.

Для вхождения в гильдию не требовалось дара в обращении с Языком. Вместо этого нужно было уплатить денежный взнос, пройти собеседование и составить несколько критических статей, которые, в свою очередь, должны были получить одобрение не менее семи текущих участников.

Собеседования проводили в начале месяца. Их тоже можно было подслушать.

Я решил попробовать себя в литературной области – она была мне неплохо знакома, не вызывала отторжения, как музыка, и казалась более безопасной. Но знания книг, которые можно было взять в библиотеке, было недостаточно.

Помимо критиков, в гильдию требовались сортировщики свежих рукописей: в одну стопку складывали развлекательные произведения, часто переполненные сублимаций и китчем, в другую – более сложные для анализа. Книги из первой стопки тоже порой получали распространение и народную любовь; иногда их давали переписывать ученикам в школах, чтобы привить интерес к чтению и письму, распространяли меж собой, - но гильдии и библиотеки не брали их в работу. Каждая рукопись проходила через несколько рук; случаи, вызвавшие разночтения, также привлекали внимание критиков.

Какое-то время я проработал там. Брал и другие подработки: хотелось поскорее накопить на вступительный взнос. Уборка улиц, показ достопримечательностей города приезжим богатеям, выезд в окрестные деревни на сезонные работы, когда там не хватало рабочих рук, сбор ягод... Я переложил на Лиса большую часть домашних дел, он относился к ним без энтузиазма – но оттого мир не рухнул, и я решил, что так тому и быть.

Иногда я выезжал в библиотеки соседних городов, чтобы получить книги, которых не было у нас; для подобного имелась узаконенная процедура.

В то время мы вместе с Хенсоном переехали в другое здание, больше и с высокими потолками. Я забирался с книжкой на какой-нибудь массивный шкаф, где меня никто не находил, и на несколько часов терял связь с внешним миром; а когда заходило солнце, устраивался на улице, облюбовав неподалеку от дома невысокий фонарь со скамьей под ним. Хенсону не нравился мой новый распорядок дня. У него появилась дурацкая привычка подлавливать меня по ночам и отправлять спать. Спорить с ним было бесполезно. Я делал вид, что подчиняюсь, ждал, пока он уйдет к себе, и возвращался к прерванным занятиям.

Говорят, творческие люди часто бывают рассеяны в быту; и я стал таким же. Запросто мог забыть поесть, да и повседневные дела не спорились…

Раз в неделю или две в гильдии проводились собрания с совместными обсуждениями. Темы для разборов согласовывались заранее, но в процессе, бывало, выходили за рамки. Подобные вечера давали всем пищу для размышлений, для анализа. Я подслушивал их, чтобы знать, с чем придется иметь дело.

В том, чтобы обосновать, какая книга хороша, а какая нет, в чем их недочеты и достоинства, провести взаимосвязи и сделать прогноз, я был не хуже других. Однако, слушая критиков, я осознал: их вовлечение в текст сильнее желания уличить автора в чем-либо. У меня – наоборот.

Позже я узнал, что у многих из них были зарубки на груди – одно из универсальных проявлений Языка силы, шрамы, изредка самопроизвольно возникшие после знакомства с произведением, оставившим неизгладимое впечатление. Чтобы возник такой шрам, человек должен был что-то переосмыслить и начать воспринимать реальность через призму полученного из книги или картины опыта; поставить этот опыт выше личного.

Многих критиков, специализирующихся на литературных трудах, привели в гильдию именно эти зарубки, интерес к прочитанному и поиск сообщников; здесь водились самые страстные почитатели и ненавистники чужого творчества… У меня таких шрамов не было.

Однажды после ужина Хенсон остановил нас с Лисом, не дав разойтись:

— Надо поговорить, парни. Прошло достаточно времени, и… Вы хотели бы стать моими преемниками? Оба или кто-то один... Подумайте хорошенько. Это можно устроить. Но нужно, чтобы была к этому тяга, без тяги ничего не выйдет… — Мы с Лисом молча переглядывались. Хенсон пробарабанил пальцами по столешнице кусочек известной мелодии. – Или собираетесь ходить в наемниках? – спросил он строже. – Это не такая уж хорошая работа. Я подумывал еще договориться со знакомыми ремесленниками – пусть учат вас кроить обувь, например. Что скажите? Вот ты, — он повернулся ко мне, — я думаю, мог бы кроить неплохую обувь.

Я понимал, о чем он. Хенсон уже несколько раз отправлял меня к знакомому сапожнику с какими-то поручениями, я помогал по мелочам… Я закусил губу. Казалось удивительным даже не то, что Хенсон готов был передать нам с Лисом свое дело, — а что он предоставляет нам выбор. Один из самых ценных подарков за все время… Лис вальяжно махнул рукой.

— Да все нормально, папаша. И у меня, и у Рия есть кое-какие планы, — мы ведь рассказывали, помните? Пробьёмся.

Хенсон покачал головой:

— Все юнцы уверены в своей исключительности, да только лучше иметь запасной план или два. Будучи взрослыми, сложнее начинать какое-то дело. Или ты собираешься вернуться в Ньюрн? Слышал, ситуация там налаживается понемногу…

Я насторожился, Лис же теперь выглядел по-настоящему растерянным.

— Почему вы... По-вашему, мне бы следовало?

Хенсон встал, принялся ходить по комнате, заложив руки за спину.

— Почем мне знать? Я подумал, может, ты скучаешь по родине. Если нет — хорошо.

— Но ведь я тогда стану перебежчиком? Когда были трудные времена — ушел, а как стало лучше… — Марион подался вперед; он не на шутку разволновался, рассуждая сам с собой. – Во мне признают Возвращенного песней. Жрецы станут говорить, что я отверг божественный дар. Они будут настраивать всех против меня. Опять начинать все сначала... меня будут считать приспособлением. Да у меня там и нет никого!

Повисло молчание. Кажется, в последних словах Лиса подразумевалась некое противопоставление с тем, что он имеет здесь.

Его взгляд метался – по нашим лицам, по кухне, по каким-то мелочам… По правде говоря, я давно не видел его таким растерянным, ищущим поддержки. Выходит, вопреки всем озвученным доводам, сомнения у него все-таки были.

Хенсон открыл было рот, чтобы возразить – но я успел первым:

— Если все-таки решишь плыть, я с тобой. Всегда хотел посмотреть на Ньюрн. – Я пытался звучать уверенно, чуточку насмешливо. На самом деле, это было очень спонтанное решение – и, возможно, опрометчивое, — но тут отступать было нельзя.

— Но-но, ты-то куда! — одернул меня Хенсон, и я огрызнулся:

— В Ньюрн.

Мы встретились глазами. Наверно, это все было влияние Лиса.

— Я остаюсь, - сказал Марион, и я не был уверен, что он сказал это не из-за меня. Я сердито зыркнул на него.

Хенсон нахмурился.

- Уверен, «перебежчиков» наберется немало, и большинство из них будет старше тебя. Но не скрою, я предпочел бы, чтобы ты остался.

Лис кивнул и откинулся на спинку стула.

— Значит, и обсуждать нечего.

…Хотя он и сказал так, до самого утра мы вдвоем просидели, говоря о Ньюрне. Я понимал, что он уже едва ли когда-нибудь вернется туда. Марион верил деду, который говорил, что здесь живет слабачье, способное только петь песни; он долгое время не хотел учиться владению оружием у кого-то из местных, — но он чувствовал, когда надо пересмотреть свои взгляды, и пересматривал, и чувствовал досаду от этого. Лис не знал, кого винить в том, что происходит с ним здесь; так или иначе, он уже начал приспосабливаться, строил планы на будущее… Покинутый Ньюрн стал его сказкой; воспоминанием одновременно самым светлым и самым сумбурным, темным, тревожащим.

Статьи, написанные для гильдии, получили достаточно высокие оценки.

На собеседовании я старался выглядеть максимально представительно. Пытался даже отрастить бороду к этому дню, но Лис остановил, сказав, что выгляжу с ней нелепо.

От волнения кружилась голова. Я не знал участников гильдии в лицо, но распознавал их по голосам. Когда стали задавать уточняющие вопросы, неожиданно для себя вошел в раж. К тому времени я уже примерно представлял характеры некоторых будущих согильдийцев, знал, в чем они не будут согласны со мной – но угождать не собирался. Не для того я сюда пришел.

И этот день стал моим триумфом.

— Не могу поверить, что сейчас ораторствовал тот самый парень, который стесняется в баре сказать, что ему не доложили заказ, — прокомментировал Лис, который, как оказалось, подслушивал под окном – тем самым, где я не раз проводил ночи.

Захваченный произошедшим, я лишь рассмеялся ему в ответ. Он был прав: то, чего я не сделал бы в обычном положении, легко преодолевалось на волне увлеченности или из чувства долга.

Первые месяцы в гильдии выдались чрезвычайно насыщенными. Здесь была своя система провинностей и наказаний. Например, за вспыхнувшую во время дискуссии драку назначался крупный денежный штраф для всех участников - бывало, что только это и останавливало разгоряченных спорщиков. За согласованные и проплаченные мнения и вовсе исключали – критик должен был быть беспристрастен. Впрочем, говорить о полной объективности все же было рано: у многих рецензентов творческие люди были друзьями и родственниками, — но и за этим следили. Было множество более мелких штрафных санкций – например, понижали до сортировщиков на оговоренный объём работ…

Среди участников были потомственные критики и критики в первом поколении; критики разного возраста, от ребят чуть старше меня до глубоких старцев; люди, отдающие этому всех себя, и те, кто параллельно занимался другой работой. Слушать старцев и тех, кто совмещал с чем-то еще, было увлекательнее всего: на стороне первых был жизненный опыт, на стороне вторых – знания в их областях, нередко затмевающие таковые у авторов, взявших специфические темы… Но были с ними и трудности – и те, и другие порой слишком полагались на личный опыт, не желая признавать, что он применим не везде.

Поначалу я не знал, на кого ровняться: на тех, кто умел донести свою точку зрения интеллигентно и не выходил из себя, или на их более ожесточенных оппонентов? Первые фразы, приходящие мне на ум, всегда были жёсткими и насмешливыми; я старался фильтровать их. Раз за разом приходилось одергивать себя: «А теперь сформулируй то же самое, но не так оскорбительно»… Но чем более вежливым я стремился быть, тем более издевательски звучали мои формулировки. И все же это было приятно: доводить противников до исступления, зная, что насилие исключено, и что в крайнем случае я смогу постоять за себя.

На самом деле, я казался себе остроумным и находчивым, только когда обнаруживал слабые места – книг или оппонентов. И наоборот, выражать одобрение было сложно – даже когда я действительно его испытывал. Меня стали упрекать, будто я пытаюсь привлечь внимание, опуская некоторые полюбившиеся многим произведения; это было не так. Одергивали за экспрессию, за излишнюю самоуверенность – качества, которых я в себе совершенно не подозревал.

С собеседниками стоило быть особенно внимательными – у каждого были свои хитрости, свои стратегии поведения. Здесь слабость позиции прикрывали обильным словоблудием, взывали к авторитетам, не стеснялись напоминать о прошлых ошибках. Приходилось держать себя в руках, чтобы в нужный момент выступить – и разрушить все. Они диктовали свои условия. Но и я мог диктовать свои.

Приходилось лавировать, иногда преувеличивать свои знания. Порой я мог прихвастнуть чьим-то значимым высказыванием на острую тему, но, как назло, имя автора цитаты улетучивалось из головы; я подлавливал собеседников на незнании, давая им мелкие подсказки из того, что удавалось припомнить самому.

Поначалу шокировало, что те, чьё мнение казалось столь близким в одних вопросах, в других оказывались в противоположном лагере. Но в этом был и плюс: можно было не бояться нажить врагов. Все зависело от обоюдного отношения к новому предмету обсуждения: сегодня враг - завтра союзник.

Здесь бывало шумно, но это был правильный шум.

— …Читали «Как перестать смеяться, если тебе разбили сердце»? Довольно любопытная вещица…

— Да уж, написано хорошо! Не знаю, что представляет из себя автор, но я бы с ним встречалась, ей-ей.

— Опять эта твоя рубрика сомнительных наград за хорошо проделанную работу…

Его называли Бессонным. Энергичный парень, часто первым выносящий на обсуждение интересные новинки, — но сам почти не участвующий в дискуссиях. Он был охранником гильдии, и, помимо прочего, разбирал письма с угрозами, которые приходили к нам. Сочинял лучшие похабные шутки про героев прочитанного, а когда-то, поговаривали, даже отсидел срок за несдачу книг в библиотеку вовремя. А с ним - местное яблоко раздора, портниха, любящая смущать окружающих, из тех, кто любит создавать шум вокруг себя. Напористая спорщица, склонная к вульгарным сравнениям. Обладательница нескольких книжных шрамов, которые она любила демонстрировать, надевая платья с вырезами на грани дозволенного. Тем, с кем она заигрывала, казалось, будто они ей небезразличны – но стоило их интересу достигнуть пика, как она переключалась на следующую «жертву», а предыдущую принималась игнорировать. Понаблюдав со стороны, в диалогах с ней я подхватил ее же манеру общения, даже голову набок склонял синхронно – это заметили, и с тех пор со мной она говорила без этих своих штучек.

— Эти отметины что-то дают вам? - спросил я однажды. Она пожала плечами:

— Сигналы. Иногда человека изнутри словно подсвечивает мертвенно-синим. Это значит, что он легко может ударить, избить. С такими лучше не иметь дел. Вообще-то, у меня так свадьба сорвалась, — она перекинула пустую кружку из одной руки в другую. — Ещё... порой, когда хочется дерзить вышестоящим, все вспыхивает пурпурным. Это почти болезненно; сложно игнорировать что-то настолько наглядное, а иной раз так хочется!.. И еще салатовый — цвет сочувствия. Все вместе даёт мне какое-никакое подспорье в жизни. Ну, ты понимаешь.

— …А вы были на выставке Даиниса? Вам обязательно стоит это увидеть!..

Эта поспевала всюду. Изобразительное искусство, музыка, литература, театр. Ее рецензии всегда были рекордно длинными, полными отвлеченных рассуждений.

— …Диалектика характеров выглядит нарочито, но потенциал есть…

Еще один с меткой на груди. Ныряльщик за жемчугом, утверждавший, что пример литературного персонажа в какой-то момент жизни помог ему открыть второе дыхание, и с тех пор он способен задерживать его под водой на вчетверо больший срок.

— …Далеко идущие выводы на основании, скажем так, умозрительного анализа сцены - предпочитаю не комментировать.

— Нет, пилен. Вы предпочитаете комментировать, но как бы с высоты своего опыта, с переходом на личность оппонента, и уходя от анализа как такового…

— …Как же душно, кто-нибудь, откройте форточку! Нет-нет, это не про Вас. Вас я внимательно слушаю.

Непримиримые соперники с полярными точками зрения, дальние родственники, нарочито-любезные и колкие, следующие друг за другом; стоило одному прочитать что-то, как второй следовал его примеру; и эта связь длилась долгие годы. Иногда я думал, что между ними могут быть счеты, о которых я не знал.

Один из них, обладатель седых бакенбард, любил говорить о своих успехах и опускать других. Однажды я встретил его в парке на другом конце города. Он сидел на скамейке, читал какой-то сборник и плакал. Это было странно. Он всегда казался из тех, кто не любит выставлять эмоции напоказ – и при этом был очень обеспеченным человеком, у него был большой особняк в центре города...

Я хотел было незамеченным пройти мимо — не вышло.

— Эй, - окликнул он меня. – Присядь. Знаешь, я не плакал, когда вернулся с работы и обнаружил свой прошлый дом догорающим. Когда потерял жену и дочерей. Слез просто не было. Только книги позволяют мне... только они дают мне их. Дома меня не знают таким. Ты ведь тоже чувствуешь нечто эдакое, а? Не рассказывай согильдийцам.

— Чувствую, - ответил я, чтобы унять его, - не задумываясь, так ли это на самом деле, — конечно, не буду.

…Здесь, в гильдии, на полях чужих историй раз за разом разворачивались целые сражения. А еще здесь делились друг с другом находками, уважали, восхищались и ненавидели. И все это переполняло меня, заставляя мысленно возвращаться к происходящему в гильдии снова и снова. Их фирменные шутки. То, что волновало их и то, что казалось им необычным или противоестественным. Их лукавство, перебранки, ожесточение. Долгие совместные посиделки.

Осознание, что нахожусь в том самом зале и участвую в разговоре вроде тех, что подслушивал тогда, опьяняло. Пусть я не был таким опытным и образованным, как некоторые другие — мне было, что сказать, и я подмечал то, чего не видели они. И пусть я не был так очарован — я лучше видел недостатки. Я был собой, и никто не мог навязать мне своих правил.

Это было, словно взбирался по горам.

Казалось, это – мое.

Среди критиков были и творческие люди, чей первый приход в гильдию состоялся в качестве авторов. И двое моряков, с которыми мы, к счастью, почти не пересекались – старый, на пенсии, — он занимался критикой картин, — и молодой, редко появляющийся любитель песен, — и еще были врачи, и школьные учителя, и даже один орнитолог. Поначалу я избегал их всех, пока один писатель, специализирующийся на анализе коллег-соперников, не решил отпраздновать выход новой книги прямо в гильдии.

— Порой становится очень тяжело, — делился он, захмелев и глядя в одну точку. – Я чувствую, что сам не могу соответствовать тем требованиям, которые предъявляю к работам других. Но я рассчитываю, что, по крайней мере, буду расти таким образом, как-то так…

Он был приятным человеком и в спорах всегда действовал мягко. И если это был его способ привлечь внимание к своим работам, то он был вполне эффективен. Хотя его книги не были лучшим, что я читал, и все-таки… я невольно зауважал его.

— Головную больше заработаешь да геморрой, — безжалостно одернул его в тот раз один из старожилов. После я узнал, что в молодости он тоже пробовал себя в писательстве – а потом завязал.

В подвале здания располагался архив. В нем хранилась полная энциклопедия эффектов произведений искусства, зафиксированных за все время существования гильдии. Здесь же делали прогнозы, подмечали совместное действие.

Например, могло случиться так, что книга, картина и песня, созданные разными людьми в разные годы, оказывают на людей одно и то же влияние. Однако при тройном применении в короткий срок они аннулируют эффект друг друга.

Здесь же фиксировались «рекомендации к применению» - например, как часто среднестатистическому человеку имеет смысл перечитывать книгу, чтобы она не потеряла для него своих свойств, и рекомендуемый возраст прочтения.

Архивариусами часто становились те, кому не удалось пройти собеседование. Одна из работниц предприняла шесть попыток, однако все они оказались безуспешными. Считалось, что она не умеет анализировать и вычленять значимое. Зато она, как одержимая, собирала информацию об авторах, бывших на слуху, а потом делилась ей с другими. Об их сложных годах, любовных интригах, репутационных издержках. Выслушивать все это было неприятно. Я предпочитал, чтобы авторы оставались безликими.

Две сестры, работавшие там, все пытались сманить к себе пса, который после смерти хозяина-художника день и ночь дежурил… нет, не на кладбище, а возле особняка, где хранился его автопортрет. Пес был дворнягой, и владельцы портрета не стали забирать его. Несколько раз ему все же удалось пробраться – его ловили и выгоняли. Пес скулил, но с девушками не шел.

Многие согильдийцы приносили ему поесть, и я тоже… Он был очень ласковым. Потом, в один пасмурный день, мы все вместе хоронили его в роще неподалеку.

Моя особенность привнесла некоторое оживление в гильдию. Мне доверяли первому испытать наиболее рисковые песни и книги, чтобы после я описал их остальным своими словами, и они могли подготовиться к предстоящему. И теперь я знал, что игнорирую не только песни.

Был в гильдии и еще один парень с невосприимчивостью к искусству вроде моей, Жонрелл. Здесь таких называли «дичками». В народе судачили, будто подобным образом проявляется разбавленная благородная кровь. Мол, мать нагуляла, либо бабка. Я помнил, как в детстве выжавшая из ума соседка, знавшая моего отца еще ребенком, часто окликала меня его именем, но с бабушками познакомиться не довелось. Обстоятельства жизни старших родственников Жонрелла, по его словам, были таковы, что в периоды зачатия детей они проживали в глухих местах, куда аристократы не заезжали.

Жонрелл полагал, будто утратил способность к восприятию после обучения музыкой. Родители хотели вырастить из него гения; ему самому занятия были не по душе, но он вынужден был подчиниться. По его словам выходило, что в таких обстоятельствах дети, бывает, вовсе лишаются возможности воспринимать ту часть Языка, коей их так усиленно стремились обучить. Я соврал, будто находился в схожей ситуации.

Так я получил подсказку. Кое-что было общим в его и моем случаях: насильственное погружение. И постепенно, в общении с другими критиками, у меня сложилась теория на этот счет.

Тот, кто однажды провалился под лед и едва выплыл, впредь будет чураться большой воды. Когда танцор, не рассчитав сил, роняет партнершу, ее тело перестаёт доверять чужим рукам и все пытается страховать себя само. Говорят, это сложно преодолеть. Случайный фактор, способный загубить годы прилежной работы.

Множество людей, так или иначе, успевают пострадать от искусства. Не все сознают этот вред. Многие подспудно верят, будто он уравновешен чем-либо. Или им кажется, что они смогут обернуть эту силу себе на пользу. Или приписывают искусству роль наказания за грехи…

На самом деле, случаев вреда, причинённого даже теми же книгами, было немало и среди моих согильдийцев. У одного во время чтения раньше срока поседели все волосы – он этим гордился и с тех пор отращивал их. У другого из-за книги перестал было болеть поврежденный зуб – тот обрадовался и отложил поход к врачу, а спустя некоторое время зуб взяли да и выпал… заболели соседние. Книга оказалась обезболивающей. Бесценная вещь при правильном использовании... но если пораниться, можно истечь кровью и не заметить. Один парень незадолго до моего прихода подсел на книги кого-то из авторов так, что без своевременного чтения новых у него начиналась ломка, будто от наркотиков – вскоре он ушел из гильдии, а книги запретили к чтению… И все это воспринималось окружающими как возможный риск, ничего особенного.

В моем случае отторжение оставалось сильным. Казалось, многое из провозглашаемой пользы – обман, в то время как важные последствия умалчиваются. Я ненавидел искусство, но искусство было вокруг меня. Я ненавидел искусство и помнил ощущение полёта. Круг замкнулся.

Постепенно я стал замечать за собой пугающие склонности.

Я переносил отношение к произведениям на их создателей. И если какие-то книги раздражали меня, их идеи казались отвратительными и незаслуженно превозносимыми – я начинал испытывать ненависть к их создателям. Хуже того – иногда я доходил до того, что начинал желать зла этим незнакомцам!..

Однажды автор, которого я не знал лично, но подспудно верил ему и уважал – один из немногих, чьи книги я не просто брал в библиотеке, а на которые копил деньги, — был уличен, когда подглядывал за купающимися детьми. Это было… болезненно. В его книгах не было ни намека на подобные пристрастия; как человек со столь мерзкими склонностями вообще мог придумать подобные сюжеты? Только перечитав их, я заметил, что он, пожалуй, излишне рьяно открещивается от всего, что могло бы иметь даже самое косвенное отношение...

Конечно, в гильдии не могли не обсудить случившееся.

— Я очень хочу его новую книгу, - ныла портниха. – Если его вдохновляет такое — пусть смотрит.

Что такого-то? Дети и не вспомнят потом.

— А если бы это были твои дети?

— Гордилась бы. Это же часть истории. Когда она подросли бы, я бы им рассказала.

— Ну, хватит, - я прервал её, понимая, что больше никогда не смогу уважать. Внутри клекотало негодование. И ведь она не про каких-то несуществующих детей рассуждала – у нее были дочери, близняшки. Пару раз они вместе с бабушкой приходили к гильдии встречать её.

— Не будь таким резким.

Но я знал, что недостаточно резок.

— Ты с ума сошла? Это твои дочери! Одними подглядками место в истории не купишь. Как далеко ты готова зайти?

— Эй, что ещё за допрос? Я ляпнула не подумав. Перенял манеры у своего приятеля-стражника?

Теперь она оправдалась, а моя реакция казалась избыточной. И все же, как быть?

Забыть и впредь игнорировать его творчество? Принципиально не покупать его новых книг, чтобы не поддерживать потенциального преступника?..

Чего я мог этим добиться? К чему это могло привести, если бы все взяли подобное поведение за правило? Делать вид, что его не существует, подавить, подвести к самоубийству? Вынудить заниматься другой, тяжелой работой, которую мог выполнить любой, и забыть лучшее, что было им сделано? Но ведь никто не испытывал подобного рода брезгливости к работам, выполненным заключенными преступниками. Никто не отказывался ездить по построенным ими дорогам, жить в построенных ими домах…

Не лучше ли было осуждать его адресно и поддерживать в том, что он делал действительно достойно? Для тех, кто знал его лично, одно было неотделимо от другого, но для меня все иначе – ведь я знал только его работы. На фоне многих других авторов, которые не пытались скрыть, а, напротив, всячески смаковали в творчестве свои склонности – и открещивались от них в повседневной жизни – он выглядел иначе.

Это было лукавством с моей стороны?.. Самоуспокоением, лицемерием?

Я искал ответ за пределами Лирама. В Ветлеме вот считали, что великий дар дан свыше и независим от человека. Однако там и отношение к людям искусства проще – они не имеют такого влияния, им не воздают таких почестей.

Однажды старый моряк подошёл ко мне.

— Ты поди драться обучен, а?

Десяток сценариев пронеслось в моей голове.

— Да, — сказал я враз севшим голосом.

— Пойдём со мной.

— Куда?

— Пойдём, узнаешь.

Я немного успокоился, увидев, что, помимо меня, он взял ещё нескольких участников гильдии – и незнакомцев.

Моряк говорил в нос и называл нас «господами воинствующими критиками». По пути он поведал, что его племянник взялся рисовать портрет важному чиновнику. Тот хорошо платил, и поначалу парнишка радовался, что заказчик выбрал его среди прочих. Однако удовлетворение была недолгим. Клиенту все не нравился результат, юноша перерисовывал множество раз. Наконец, чиновник пригрозил, что, если художник не будет стараться, ему поломают пальцы – и сделают это «быстро и качественно».

— Хотя я и критик и не должен говорить таких вещей, но некоторые люди придают слишком много значения картинам, вот что, — сетовал старый моряк.

Парня мы выручили. На обратном пути моряк пытался нас споить. Я не хотел пить с ним, но старался, чтобы это не бросалось в глаза. Я думал о том, что не хочу знать ничего о проблемах художников. Не хочу. Пусть этим занимается кто-то другой.