Плата за проход

Пролог. Строка шесть

Управление внешних контрактов Вооружённых сил Федеративного Содружества занимало восьмой этаж здания без вывески в тридцати километрах от Нового Авалона, и в кабинете 8-14 двадцать шестого марта три тысячи сорок шестого года сидели двое.

Подполковник Ирвин Хайд был закупщиком одиннадцать лет и за это время подписал контрактов на четыреста миллионов к-билов, ни разу не увидев ни одной боевой машины ближе, чем на снимке.

Тереза Ласло была коммерческим директором полка MacKinnon's Hussars девять лет и за это время не выстрелила ни разу, что не мешало ей знать про войну больше, чем половина людей, которые в ней участвовали.

Между ними на столе лежал проект контракта на сорок одну страницу.

— Итак, — сказал Хайд. — Класс операции — объектовый рейд. Направление — граница с Синдикатом Драконис, сектор Мацуида. Срок — восемнадцать месяцев с правом продления на шесть. Задача формулируется как «нарушение логистики противника в тыловой полосе».

— Формулировка мне нравится, — сказала Ласло. — Она означает, что мы будем ходить на четыре-шесть прыжков вглубь и жечь склады.

— Она означает то, что написано.

— Господин подполковник, — сказала Тереза Ласло, — я девять лет читаю ваши формулировки. «Нарушение логистики в тыловой полосе» — это склады, узлы связи и ремонтные базы, то есть цели, которые охраняются гарнизонами, а не полевыми частями. Это хорошо. Я просто хочу, чтобы мы это вслух проговорили до того, как я подпишу, а не после.

Хайд помолчал.

— Проговорили, — сказал он.

* * *

Дальше пошли деньги, и на них ушло четыре часа.

— Базовое вознаграждение, — сказал Хайд. — Полк усиленного состава: два батальона боевых машин, разведывательный дивизион, приданная авиагруппа, инженерная рота, транспорт свой. Сто восемьдесят шесть боевых машин, две тысячи двести человек личного состава.

— Двести двенадцать миллионов за восемнадцать месяцев, — сказала Ласло.

— Сто шестьдесят.

— Двести четыре.

— Сто восемьдесят.

Они торговались сорок минут и сошлись на ста девяносто одном миллионе четырёхстах тысячах, что обе стороны знали заранее, потому что обе считали по одной и той же методике.

— Теперь важное, — сказала Ласло. — Надбавки владельцам машин.

— Это ваша внутренняя кухня.

— Это моя внутренняя кухня, которую оплачиваете вы, — сказала Тереза Ласло. — Из ста девяноста одного миллиона сорок один уйдёт владельцам. У меня в полку сто восемьдесят шесть машин, из них восемьдесят девять принадлежат полку, а девяносто семь — пилотам. И девяносто семь человек не сядут в кабину, если ставка будет гарнизонная.

Она достала свой лист.

— Считается за тонну в месяц, по классу контракта. Гарнизон и охрана: двести пятьдесят за тонну в конторах рейтинга «С», четыреста в полках «А». Кадровая служба и сопровождение конвоев — пятьсот. Объектовый рейд — восемьсот. Планетарный штурм — тысяча.

— Разница вчетверо, — сказал Хайд.

— Разница вчетверо, потому что риск разный, — сказала Ласло. — На гарнизоне за год теряется одна машина из сорока. На объектовом рейде — одна из шести. Владелец получает не за тонны. Он получает за вероятность, что домой машину не привезёт, а тоннами это просто удобно мерить.

— И сколько это выходит на человека?

— Пилот на шестидесяти тоннах в объектовом рейде получает сорок восемь тысяч надбавки плюс жалованье, — сказала Тереза Ласло. — Жалованье у нас от четырнадцати до тридцати, по опыту. Итого от шестидесяти двух до семидесяти восьми в месяц.

— А без машины?

— От десяти до тридцати, и всё, — сказала она. — Вот вам и весь наёмный рынок в двух строчках, господин подполковник. Разница между человеком с мехом и человеком без меха — впятеро.

Хайд что-то отметил.

— И, — добавила Ласло, — на рейдовом классе ремонт и боекомплект полностью на нанимателе. На гарнизонном мы делим пополам, потому что там нечего чинить.

* * *

— Трофеи, — сказал Хайд.

— Исключительные, — сказала Ласло.

— Совместные.

— Господин подполковник.

— Госпожа Ласло, вы идёте бить склады. На складах лежит имущество Синдиката, которое после операции становится имуществом Содружества, а не вашим.

— На складах лежит имущество Синдиката, до которого ваши регулярные части не дойдут никогда, потому что они не пойдут на шесть прыжков вглубь без прикрытия, — сказала Тереза Ласло. — Мы дойдём. Мы дойдём, потому что нам за это заплатят трофеями, а не потому, что мы патриоты Содружества. Мы вообще не патриоты Содружества, мы полк с Северного Ветра.

Она подвинула лист.

— Исключительные права на всё, что мы вывезем своим транспортом с точки боя. Всё, что мы не вывезем и оставим, ваше. Это честно: вы получаете то, что не стоит перевозки, мы — то, что стоит.

Спорили ещё час и записали как она предложила, с одним изменением: боевые машины тяжелее шестидесяти тонн подлежат обязательному предложению нанимателю по оценочной стоимости, прежде чем полк сможет распорядиться ими иначе.

— Первоочередное право выкупа, — сказал Хайд. — Не запрет.

— Первоочередное право выкупа, — согласилась Ласло. — По оценке. С оценщиком, которого назначаем мы.

* * *

Командные права записали как «связные»: полк подчиняется задачам нанимателя, но решения о способах их выполнения принимает сам, при офицере связи в штабе.

Транспорт — свой, с компенсацией прыжковых расходов по факту.

Медицина, эвакуация, подъёмные семьям — по внутренним нормам полка, наниматель компенсирует шестьдесят процентов.

К девятому часу вечера Хайд снял очки и потёр глаза.

— Последний вопрос, — сказал он. — И он не про деньги.

— Слушаю.

— Почему вы, а не мы?

Тереза Ласло сложила руки.

— Вы хотите, чтобы я сказала вслух?

— Хочу.

— Хорошо, — сказала она. — Потому что если два батальона регулярных войск Содружества пойдут на шесть прыжков вглубь Синдиката и сожгут там ремонтную базу, это война. Если то же самое сделает наёмный полк с Северного Ветра, это инцидент с наёмниками, о котором ваше правительство выразит сожаление.

Она пожала плечами.

— И потому что у нас погибнет двести человек, а не у вас. Двести наших вдов живут на Северном Ветре, Галатее и Оутриче и не голосуют на ваших выборах.

Хайд надел очки обратно.

— Я вам этого не говорил, — сказал он.

— Вы мне ничего не говорили, — согласилась Тереза Ласло. — Я вам сказала. Это разные вещи и вторая дешевле.

* * *

Контракт подписали второго апреля три тысячи сорок шестого года.

В сводной ведомости внешних закупок Управления за второй квартал это выглядело как строка шесть:

«6. Наёмное подразделение „MacKinnon's Hussars“ (реестр MRB, рег. № 0114-А, рейтинг А). Объектовый рейд, сектор Мацуида, 18 мес. Стоимость 191 400 000 к-билов. Права на трофеи — исключительные, с первоочередным правом выкупа нанимателем по машинам свыше 60 т. Ответственный — подполк. И. Хайд.»

Ниже шла строка семь, о поставке двух тысяч комплектов зимнего обмундирования для гарнизона на Мараке, и по ней возникли разногласия, на которые ушло три заседания, потому что поставщиков было четверо и все имели рекомендации.

* * *

В тот же день, за шестьсот световых лет, на планете Хальденбрук пилот Каспар Рейн заканчивал опись имущества, брошенного на насыпи, и на четырнадцатой странице выводил строчку про шестидесятитонную машину, которую предстояло вынимать из торфяника ещё две недели.

Он никогда не прочитает контракт, подписанный второго апреля.

Он проживёт по нему следующие восемнадцать месяцев.

Глава 1. Третий разряд

Общежитие для прибывающих стояло в трёх кварталах от порта и представляло собой шестиэтажный бетонный куб, построенный в две тысячи девятьсот десятых для сезонных грузчиков.

Каспар пришёл туда двенадцатого сентября в девять утра, с переписанным на обороте платёжной карточки номером, и полчаса стоял на улице под дождём, прежде чем зайти.

Он не мог сформулировать, зачем идёт.

Предложить он ничего не мог: у него была одна ходовая машина, в которой сидел он сам, обязательства на два миллиона девятьсот восемьдесят две тысячи и явка в полк через восемь дней. Технику он не мог платить ничего. Сказать «я тебя нашёл» и уйти было бы хуже, чем не приходить вовсе.

Он зашёл, потому что обещал.

* * *

Комната была на четвёртом этаже, на четверых, и Марта Веласкес сидела на нижней койке у окна и чинила чей-то фен.

Она подняла голову, посмотрела на него поверх очков секунды три и сказала:

— Ты стал шире в плечах и хуже спишь.

— Здравствуй, Марта.

— Здравствуй. — Она отложила отвёртку. — Я поставила карточку на доску одиннадцать дней назад. Ты первый, кто пришёл.

— Никто не приходил?

— Приходили трое, — сказала Марта Веласкес. — Один предлагал шестьсот в месяц и койку. Второй — восемьсот и намекал, что койка будет его. Третий был приличный, из пиратской охоты, четыре тысячи, но у него семь машин и один я на всех, и я посчитала: это триста часов в месяц.

Она сняла очки и потёрла глаза.

— Ты, я так понимаю, пришёл с чем-то ещё хуже.

— Я пришёл ни с чем.

— Ну вот, — сказала Марта. — Наконец кто-то честный.

* * *

Он рассказал ей всё за сорок минут, потому что она задавала вопросы в правильном порядке.

Хальденбрук. Пункт шесть-три и одиннадцать квадратных километров. Восемьсот четыре метра от бетонной тумбы. Реперы Драговича и стрельба по колышкам. Ложный створ и девять градусов. Восемь погибших. Опись на двадцать восемь страниц. Тринадцать дней в торфянике. Второй разряд Марьи Хейккинен.

И два договора: два миллиона сорок под двенадцать и семьсот шестнадцать тысяч под двенадцать же, из которых полтора года только проценты.

Марта слушала, не перебивая, и в конце сказала:

— Покажи цифры.

Он показал.

Она читала лист восемь минут.

— Двадцать три двести чистыми на рейдовом классе, — сказала она. — Платёж двадцать две четыреста. Восемьсот в плюс.

— Восемьсот.

— И семь тысяч сто шестьдесят по второму.

— И семь сто шестьдесят.

— То есть минус шесть триста шестьдесят каждый месяц, — сказала Марта. — И это в идеальном случае, когда ничего не ломается, тебя не штрафуют за перерасход и полк платит вовремя.

— Да.

— И ты пришёл нанимать техника.

— Я пришёл, потому что три года назад сказал, что найду тебя, если у меня будет хоть один лишний мех, — сказал Каспар. — У меня он есть. Он лежит в четвёртом боксе портовых мастерских Хальденбрука, без правой руки и без брони по правому борту, и я не могу его ни забрать, ни починить.

Марта долго молчала.

— Значит, ты пришёл не нанимать, — сказала она наконец. — Ты пришёл сказать, что помнишь.

— Да.

— Ну и дурак, — сказала Марта Веласкес. — Садись, я сейчас объясню, как это делается по-человечески.

* * *

Она достала свой блокнот, и он был исписан на две трети.

— Смотри. Я одиннадцать дней хожу по этому залу и слушаю. Вот что я поняла про рынок техников.

Она загнула палец.

— Первое. Техников не хватает везде и всем. Не хватает так, что полки берут второразрядных на должности третьего разряда и молятся. Причина простая: пилота учат три года в академии и он потом двадцать лет на виду, а техника учат шесть лет и он всю жизнь под кожухом. В академию идут за романтикой. Под кожух не идёт никто.

Второй палец.

— Второе. Поэтому нормальные полки берут техников в штат сами и платят прилично. MacKinnon's Hussars — рейтинг «А», сто восемьдесят шесть машин. У них по нормативу нужно человек сто двадцать технического состава, а в наёмных полках всегда некомплект процентов двадцать.

Третий палец.

— Третье, и вот это главное. Полковой техник обслуживает то, что ему дадут. Он не выбирает машину и не привязан к пилоту. Но, — она подняла глаза, — в каждом нормальном полку есть практика личного закрепления. Пилот, который хочет, чтобы его машину вёл конкретный человек, доплачивает полку сверх ставки и получает закрепление. Это не самодеятельность, это в положении о техническом обеспечении, я вчера его читала в наёмном совете, там есть открытая копия.

— Сколько доплата?

— За закрепление одного техника третьего разряда с допуском к силовым узлам, — сказала Марта, — от тысячи двухсот до двух тысяч в месяц полку. Мне полк платит отдельно, как штатному, шесть с половиной — это я узнала у их вербовщика во вторник, я к нему ходила.

Каспар смотрел на неё.

— Ты уже туда нанялась.

— Я подала заявление в среду, — сказала Марта Веласкес. — Меня взяли в четверг. Третий разряд с допуском НВ-1, шесть тысяч пятьсот, койка, довольствие. Я улетаю с ними двадцатого.

— Ты знала, что я туда иду?

— Я узнала во вторник, — сказала она. — У вербовщика висит список принятых условно с испытательным сроком. Ты в нём четвёртый сверху.

* * *

Он сидел и не знал, что сказать.

— Марта.

— Не благодари, — сказала она. — Я нанялась не из-за тебя. Мне нужна была работа в нормальном полку, а не в конторе с семью машинами и тремястами часами в месяц. Ты — приятное совпадение и полторы тысячи доплаты, которых у тебя нет.

— У меня их действительно нет.

— Знаю, я твои цифры видела. — Она захлопнула блокнот. — Поэтому предлагаю так. Полторы тысячи в месяц ты мне должен. Не полку — мне, лично, распиской. Полк я попрошу закрепить меня на тебя бесплатно, у них некомплект, они закрепляют кого попало на кого попало, я скажу, что знаю твою машину.

— Ты её не знаешь.

— Я знаю Wasp WSP-1A, я их в учебном парке разбирала восемнадцать штук, — сказала Марта. — А про твой я знаю больше всех живых, потому что я его тебе выбирала. Наработка девятнадцать двести, миомер меняли в сорок втором, косой шов на левом бедре, сварки по несущим нет.

Она протянула руку.

— Полторы тысячи в месяц, накопительно, без процентов, платишь, когда сможешь. Расписку напишешь сейчас.

— Марта, это может быть три года.

— Это может быть никогда, — сказала Марта Веласкес. — Пиши.

Он написал.

Она сложила листок вчетверо, убрала в блокнот и только после этого сказала:

— Ну здравствуй, Каспар.

* * *

Полк он увидел двадцатого сентября, и полк оказался городом.

MacKinnon's Hussars грузились в третьем терминале порта Галатея-Сити четверо суток. Флотилия состояла из шести десантных кораблей: два Overlord-класса по тридцать шесть машин, два Union по двенадцать, один Leopard CV под авиагруппу и один Mule-класса грузовой, набитый запчастями, боеприпасами и ремонтным оборудованием.

Прыжковых кораблей было три, зафрахтованных, и это была отдельная статья на четыре миллиона за рейс.

Две тысячи двести человек.

Каспар стоял на бетоне со своим Wasp — двадцать тонн, самая лёгкая машина в очереди на погрузку, — и смотрел, как по соседней аппарели заводят Zeus ZEU-6S в восемьдесят тонн, и как за ним идут два Enforcer, и как ещё дальше техники в оранжевом гоняют по площадке тягач с подвешенной рукой Warhammer.

— Первый раз в полку? — спросил кто-то сбоку.

— Первый.

— Оно проходит, — сказал человек и пошёл дальше.

* * *

Оформление заняло два дня и состояло из одиннадцати кабинетов.

Кабинет четвёртый был финансовый, и в нём Каспару впервые в жизни объяснили экономику наёмного дела человеком, которому за это платили.

Финансистка была средних лет, в вязаной кофте, и говорила быстро.

— Рейн, Каспар. Wasp WSP-1A, собственность пилота, залог Кредитного дома Донегала. Так, вот тут у вас интересное. — Она смотрела в экран. — Регистрационная карточка машины не соответствует фактической комплектации. Пусковая SRM-2 снята, установлена LRM-5, снято два прыжковых двигателя.

— Мне об этом говорили.

— Кто?

— Аудитор страховщика.

— Умный аудитор, — сказала финансистка. — Так вот. Полк не поставит машину на надбавку, пока карточка не приведена в соответствие. Это не придирка: если её разобьют, а карточка старая, наниматель компенсирует по старой конфигурации, и вы потеряете разницу.

— Что нужно?

— Заявление в реестр MRB, техническое описание, акт осмотра за подписью аттестованного специалиста и пошлина восемьсот к-билов. Реестровый представитель сидит в наёмном совете, оформит за три дня. — Она подняла глаза. — Идите сегодня. У вас корабль уходит в пятницу.

Каспар пошёл в тот же день.

Акт осмотра подписала Марта Веласкес, техник третьего разряда с допуском НВ-1, и это была первая бумага, которую она подписала как специалист.

Она потом два часа не могла перестать смотреть на копию.

* * *

Ставки ему повторили в том же четвёртом кабинете, и повторили с уточнением, которое оказалось важнее всего остального.

— Восемьсот за тонну, двадцать тонн — шестнадцать тысяч. Жалованье четырнадцать. Минус тысяча двести удержания. Двадцать восемь восемьсот.

— Да.

— Это ставка объектового рейда, — сказала финансистка. — Она действует, пока полк находится на контракте рейдового класса. Если полк переводят на другой класс — а это бывает, наниматель имеет право переклассифицировать операцию, — надбавка пересчитывается с первого числа следующего месяца.

Каспар выпрямился.

— Насколько?

— Гарнизон в полку рейтинга «А» — четыреста за тонну, — сказала она. — Восемь тысяч вместо шестнадцати. Жалованье не трогают.

— То есть я теряю восемь тысяч в месяц.

— Если вас переведут на гарнизон, вы уходите в минус, — согласилась финансистка. — На двадцатитонной машине это восемь тысяч, и вам почти всё равно. На восьмидесятитонной это тридцать две, и вот там начинаются заявления об увольнении. У меня девяносто семь владельцев, и восемьдесят из них в этот пункт не смотрят вообще.

Она развернула к нему экран.

— Раздел четвёртый, подпункт «в». Прочитайте и распишитесь, что прочитали.

Каспар прочитал.

— А наниматель часто переклассифицирует?

— Наниматель переклассифицирует, когда операция идёт хуже плана, — сказала финансистка. — Штурм превращается в рейд, рейд — в гарнизон, гарнизон — в эвакуацию. Вниз. Всегда вниз. Вверх за одиннадцать лет я видела дважды.

* * *

Копьё, в которое его определили, называлось третьим копьём второй роты первого батальона и состояло из четырёх машин.

Командиром был лейтенант Арно Дежан, тридцати шести лет, на Enforcer ENF-4R.

Вторым номером — сержант Хельга Бринк на Hunchback HBK-4G, сорока одного года, двенадцать лет в полку.

Третьим — Далия Ферро на своём Rifleman, которую перевели сюда по её же просьбе.

Четвёртым — Каспар.

Дежан собрал их на второй день в кают-компании Overlord'а и говорил четыре минуты.

— У нас в копье двадцать, пятьдесят, шестьдесят и пятьдесят пять тонн. Сто восемьдесят пять. Это лёгкое копьё по меркам полка, и работать мы будем соответственно: разведка боем, охранение флангов, преследование. В лобовые нас не поставят, для этого есть третий батальон.

Он посмотрел на Каспара.

— Ты самый лёгкий и у тебя самая дальняя пусковая в копье. Шестьсот тридцать?

— Шестьсот тридцать.

— У Ферро пятьсот сорок, у Бринк двести семьдесят, у меня четыреста пятьдесят. — Дежан отметил что-то. — Значит, ты крайний. Работаешь дальше всех и первым видишь. Ходишь при Ферро, не при мне.

— Понял.

— И последнее. — Лейтенант Арно Дежан сложил руки. — Ты у меня четвёртый условник за два года. Двое ушли на третьем месяце, один остался. Я тебя не буду опекать и не буду валить. Я скажу один раз, что здесь ценится, а что нет.

— Скажите.

— Здесь не ценится инициатива, — сказал Дежан. — Совсем. Полк на сто восемьдесят шесть машин работает по плану, и план пишут за трое суток. Если ты в бою придумаешь что-нибудь гениальное и сделаешь, ты сорвёшь чужое взаимодействие и убьёшь людей, которых даже не увидишь. Здесь ценится, чтобы ты был там, где написано, в то время, которое написано, и докладывал точно.

Он встал.

— Ты полтора года был седьмым из семи. Теперь ты один из ста восьмидесяти шести. Это другая профессия, Рейн. Привыкай.

* * *

Вечером Каспар нашёл Ферро в ангарной палубе.

— Далия. Он всерьёз про инициативу?

— Абсолютно, — сказала Ферро. Она сидела на кожухе своего Rifleman и болтала ногами. — И он прав. Ты в Barlow's Dragoons мог развернуть Vindicator одним выстрелом в землю, потому что вас было семеро и Каттер слышал каждого. Здесь тебя услышат через четыре инстанции и через сорок минут.

— И что делать?

— Работать, — сказала Далия Ферро. — Год работать так, как сказали, и молчать. Через год у тебя будет репутация человека, который делает, что сказано, и вот тогда тебя начнут слушать, когда ты один раз в жизни скажешь что-нибудь своё.

Она спрыгнула.

— И, Рейн. Ты сейчас думаешь, что тут все хуже, чем у Каттера.

— Немного.

— Тут всё лучше, — сказала Ферро. — Ремонт по нормативу, а не по остатку. Боекомплект по нормативу. Госпиталь на «Оверлорде» с двумя хирургами. Оценщик трофеев в штате. Юрист в штате, целых два. Тебе платят двадцать одну тысячу вместо четырёх восьмисот, потому что это полк, а не рота, которая выживает.

Она хлопнула ладонью по броне.

— И поэтому здесь нельзя быть Рейном из Barlow's Dragoons. Каттер тебя слышал, потому что у него было семь машин и он не мог себе позволить тебя не слышать. Здесь могут.

* * *

Флотилия ушла с Галатеи двадцать четвёртого сентября три тысячи сорок шестого года.

Первый прыжок — двадцать шестого. Всего до сектора Мацуида было четыре прыжка и шесть недель.

На третьи сутки перелёта, в ангарной палубе второго «Оверлорда», Каспар стоял у своего Wasp с планшетом и переписывал в тетрадь то, что успел собрать за два дня в полку: структуру батальонов, позывные, порядок докладов, нормативы расхода, схему ремонтных приоритетов.

Марта подошла с двумя кружками.

— Что пишешь?

— Кто как считает, — сказал Каспар.

Марта Веласкес посмотрела на страницу, потом на него, и ничего не сказала, но вид у неё стал такой, будто она что-то для себя решила.

Глава 2. Четырнадцать километров

Перелёт занял одиннадцать недель, и за одиннадцать недель Каспар понял про полк три вещи.

Первая: полк — это не большая рота.

В Barlow's Dragoons он за полтора года выучил всех тридцать человек, все семь машин и всю технику. Здесь через месяц он уверенно знал в лицо человек сорок из двух тысяч двухсот, и половина из них была из его же ангарной палубы.

Вторая: в полку почти никто не воюет.

Из двух тысяч двухсот человек в кабинах сидело сто восемьдесят шесть. Ещё около трёхсот были экипажи техники и пехота. Остальные полторы тысячи — техники, снабженцы, медики, связисты, штаб, экипажи кораблей, повара, бухгалтерия, юристы, ремонтные бригады, интенданты, оценщик трофеев с двумя помощниками и человек, который занимался исключительно фрахтом прыжковых кораблей и на которого молились все, потому что он экономил полку по восемьсот тысяч в год.

Третья, и самая неожиданная: полк был скучный.

* * *

Йонаса Кау он нашёл на девятый день перелёта, в очереди в столовую второго «Оверлорда», и не узнал со спины, потому что Йонас похудел килограммов на пятнадцать.

Спереди он узнал сразу, потому что вязаная шапка была та же.

— Рейн, — сказал Йонас без всякого удивления, как будто они виделись вчера. — Ты чего такой худой?

— Это я худой?

— Это ты худой, — согласился Йонас Кау. — Я просто перестал жрать. У меня два года было по три тысячи в месяц и семь тысяч платежа, а мать давала три. Знаешь, на чём я экономил?

Они простояли в очереди сорок минут и просидели потом в кают-компании до отбоя.

Йонас отслужил на Ориенте два года в планетарной милиции по варианту «А» — казённая кабина, две двести жалованья, — и ушёл в апреле, когда контракт кончился. На Галатее он был в мае, четыре недели ходил вдоль доски и в июне подписался в MacKinnon's Hussars.

Тоже по варианту «А». Тоже в чужую кабину.

— Второй батальон, четвёртая рота, второе копьё, — сказал он. — Hunchback HBK-4G. Полковая машина, пятьдесят тонн, AC/20, десять снарядов.

Каспар засмеялся.

— Что?

— Ты помнишь вопрос на письменном экзамене? — сказал он. — «Ваша машина — Shadow Hawk. Противник — Hunchback. Опишите ваши действия».

— Я написал «сближаюсь», — сказал Йонас. — Мне поставили четыре.

— Я написал, что не сближаюсь, и мне поставили пять.

— И теперь ты на двадцати тоннах с ракетами, а я на Hunchback, — сказал Йонас Кау и впервые за вечер улыбнулся. — Мир устроен ехидно, Рейн.

* * *

Его долг составлял четыреста девяносто одну тысячу.

Он сказал это сам, без вопроса, на второй час разговора, и сказал ровно, как о погоде.

— За два года выплатил семьдесят шесть. Из них шестьдесят два — процент. Тело уменьшилось на четырнадцать тысяч.

— Йонас.

— Я знаю. — Он покрутил кружку. — Мать умерла в феврале.

Каспар замолчал.

— Ей было пятьдесят девять, — сказал Йонас. — Она мне писала каждую неделю. Я ей отвечал раз в месяц, потому что связь дорогая. Она думала, что я тут учусь. Я так и не сказал.

— Мне жаль.

— Ага. — Йонас допил. — Знаешь, что самое паршивое? Я в феврале посчитал, и у меня после её смерти стало легче с деньгами. На три тысячи в месяц. Потому что она мне давала три, и теперь не надо чувствовать себя за это скотиной.

Он посмотрел в кружку.

— Я это никому не говорил и больше не буду. Просто ты один тут, кто был при том, как я подписывал.

* * *

Штабную работу Каспар увидел на седьмой неделе, и она произвела на него впечатление, сравнимое с первым выходом в Chameleon.

Боевой приказ на операцию «Сумида» занимал сорок четыре страницы плюс одиннадцать приложений.

Он лежал в открытом доступе на командной палубе за трое суток до высадки, потому что в MacKinnon's Hussars существовало правило: приказ читают все, кто хочет, а не только те, кому положено.

Каспар прочитал его дважды.

Там было расписано всё. Порядок посадки шести десантных кораблей с интервалом восемь минут. Рубежи. Разграничительные линии между батальонами с точностью до координаты, чтобы никто не стрелял в соседа. График работы авиагруппы: четыре вылета, по два звена, с указанием, какое звено на каком рубеже и что делает, если не выходит на связь. Порядок работы артиллерийской батареи — шесть самоходных гаубиц Long Tom, дальность двадцать пять километров — с таблицей плановых целей и с процедурой вызова огня по вызову.

И приложение семь, из-за которого Каспар просидел над приказом ещё два часа: расчёт погрузки трофеев.

Двадцать девять страниц. Сколько тонн вмещает грузовой Mule. Сколько времени занимает погрузка контейнера. Какие категории имущества грузятся в первую очередь, какие во вторую, какие бросаются. Кто принимает решение и за сколько минут.

Полк шёл жечь склад и заранее знал, что именно с этого склада вывезет, в каком порядке и за сколько часов.

— Это нормально? — спросил он у Ферро.

— Это полк «А», — сказала Далия Ферро. — За это платят сто девяносто один миллион.

* * *

Сумида оказалась миром зелёным, тёплым и до отвращения мирным.

Полтора миллиона населения на трёх материках, рис, рыба, лес, и на восточном побережье — тыловой узел снабжения третьей линии Синдиката Драконис: два топливных парка, склад боеприпасов, ремонтная база бронетехники и железнодорожный узел.

Гарнизон — усиленная рота местных сил обороны, восемь машин, из которых половина старше пятидесяти лет.

Флотилия села четвёртого ноября три тысячи сорок шестого года в шесть двадцать утра, шестью кораблями, с интервалом восемь минут, ровно так, как было написано в приказе.

Гарнизон продержался два с половиной часа.

Каспар этого не видел.

* * *

Третье копьё второй роты первого батальона получило северное направление.

Задача формулировалась в приказе тремя строчками: занять рубеж по дороге номер шестнадцать в четырнадцати километрах севернее объекта, вести наблюдение, не допустить подхода противника с северного направления, при обнаружении — доложить и удерживать до подхода резерва.

Четыре машины на дороге.

Они пришли туда к девяти утра и простояли четверо суток.

* * *

Четверо суток — это девяносто шесть часов, из которых Каспар провёл в кабине шестьдесят.

Дорога номер шестнадцать была двухполосная, асфальтированная, с кюветами и с рисовыми полями по обеим сторонам. По ней в первый день проехали одиннадцать гражданских машин, все с юга на север, все с людьми, которые уезжали.

Никто в них не стрелял. Дежан на второй машине выходил на обочину и махал рукой, чтобы проезжали.

На второй день не проехал никто.

На третий день пошёл дождь и шёл двадцать часов, и рисовые поля превратились в озёра, и Каспар весь третий день считал, какие участки местности стали непроходимыми и для кого.

Он записал: для машин тяжелее сорока тонн проходима только сама дорога и две насыпи оросительных каналов.

Он доложил это Дежану по форме.

Дежан ответил: «Принято», — и Каспар два часа не мог понять, зачем вообще докладывал, а потом обнаружил, что его формулировка ушла наверх и легла в суточную сводку батальона, а из сводки — в утреннюю справку штаба.

Его тремя строчками про рисовые поля пользовались люди, которых он никогда не видел.

* * *

На четвёртый день, восьмого ноября, в четырнадцать сорок пришла Сумидская колонна.

Пришла она на девятнадцать часов раньше расчётного срока, потому что расчёт делался по мирному расписанию железной дороги, а Синдикат снял с маршрута гражданские составы.

Первым её увидел Каспар — потому что стоял крайним и потому что у него была самая дальняя оптика в копье.

Он смотрел на дорогу номер шестнадцать в бинокль с крыши придорожного элеватора, куда залез пешком, оставив машину внизу, потому что четыре дня наблюдения из кабины его научили, что глаз человека на крыше видит дальше, чем оптика меха в низине.

— Третье-четвёртое, Дежану, — сказал он в связь. — Наблюдаю движение по дороге шестнадцать с севера. Дистанция около семи километров. Считаю.

— Считай.

Каспар считал две минуты.

— Головной дозор: две лёгкие машины, тридцать пять тонн каждая, прыжковые, идут уступом. По силуэту — Jenner JR7-D.

— Дальше.

— Основная группа в двух километрах за дозором. Четыре машины. Две по тридцать пять — Panther, характерный горб пусковой. Одна шестьдесят, Dragon. Одна около шестидесяти, прыжковая, ствол в правой руке — Quickdraw.

— Техника?

— Восемь единиц колёсных, за ними. И два автобуса.

Пауза.

— Итого двести двадцать пять тонн против ста восьмидесяти пяти, — сказал лейтенант Арно Дежан очень спокойно. — Рейн, координаты головы колонны. Точно.

* * *

Дальше было то, ради чего Каспар четыре дня сидел на этой дороге и чего не понимал до этой минуты.

Он развернул планшет.

За четверо суток он привязал к местности одиннадцать ориентиров и промерил дальномером расстояние до каждого — не потому, что приказали, а потому, что не мог иначе, и потому, что Драгович на Хальденбруке вбивал колышки в мёрзлый камень.

Мост через оросительный канал — три тысячи двести от элеватора.

Развилка на посёлок — четыре тысячи сто.

Одинокая водонапорная башня — пять тысяч четыреста.

Голова колонны прошла водонапорную башню в четырнадцать сорок четыре.

— Ориентир три, водонапорная башня, — сказал Каспар. — Голова прошла её сорок секунд назад, идёт на юг со скоростью около шестидесяти. Координаты башни: тридцать один — семнадцать — четыреста восемьдесят два.

— Принял, — сказал Дежан. — Не сходи с точки.

Он переключился на другой канал, и Каспар слышал только его половину:

— «Молот», я «Третье-четвёртое». Прошу огонь по вызову. Цель: колонна на марше, шесть боевых машин, восемь единиц техники. Точка ноль — тридцать один — семнадцать — четыреста восемьдесят два, смещение сто пятьдесят юг, курс сто восемьдесят, скорость шестьдесят.

Пауза.

— Подтверждаю: сто восемьдесят, шестьдесят.

Пауза.

— Принял. Три минуты.

* * *

Батарея стояла в четырнадцати километрах южнее, у самого объекта, и Каспар за четверо суток ни разу её не видел.

Шесть самоходных гаубиц Long Tom. Дальность двадцать пять километров. Время полёта снаряда на четырнадцать — около сорока секунд.

Первый залп лёг с недолётом в двести метров, поперёк дороги, в рисовое поле.

— Недолёт двести, — сказал Каспар. — Влево пятьдесят.

— Принял.

Второй залп лёг на дорогу.

Каспар смотрел в бинокль с крыши элеватора, с семи километров, и то, что он видел, было беззвучным ещё двадцать секунд: белые вспышки на серой ленте асфальта, потом чёрные кусты дыма, потом что-то большое, съезжающее в кювет боком.

Потом пришёл звук.

— Накрытие, — сказал он. — Повторить с тем же прицелом.

Третий залп. Четвёртый.

Колонна встала и начала растекаться в поля, и вот тут выяснилось, зачем нужны были три строчки про то, что рисовые поля после двадцати часов дождя не держат ничего тяжелее сорока тонн.

Dragon сошёл с дороги и увяз через шестьдесят метров.

Quickdraw прыгнул и сел на насыпь оросительного канала — единственное твёрдое место, — и на этой насыпи стоял очень заметно.

Два Panther пошли назад, на север.

Только Jenner'ы, тридцать пять тонн и прыжковые, ушли в поля и там уцелели.

* * *

Авиагруппа пришла в четырнадцать пятьдесят восемь, по графику, потому что в графике на восьмое ноября стояло звено на подхвате.

Два штурмовика прошли над дорогой на малой высоте с юга на север, отработали по колонне и ушли на второй заход.

Каспар лежал на крыше элеватора и смотрел на них, и они шли ровно, красиво и совершенно неуязвимо, потому что стрелять по ним было некому.

Он поймал себя на том, что считает.

Двести пятьдесят метров в секунду. Три с половиной секунды в зоне поражения, если у тебя шестьсот тридцать. На боевом заходе последние четыре секунды он не может отвернуть.

Он подумал: интересно, Ксения сейчас тоже так заходит.

Письмо от неё лежало у него в кармане с Галатеи — отправленное с Атреуса одиннадцать месяцев назад, полученное в августе, семьдесят четыре слова про третий год службы, про командира эскадрильи Тарью и про то, что Атреус огромный и ей там по-прежнему не нравится.

Он не ответил на него до сих пор, потому что за одиннадцать месяцев у него не было ста слов, которые стоили бы сорока двух к-билов.

* * *

Бой на дороге номер шестнадцать продолжался ещё пятьдесят минут, и в этих пятидесяти минутах копьё Дежана участвовало три раза по две-три минуты.

Два Panther, отходившие на север, наткнулись на них на выходе из-под артиллерийского огня, в километре от рубежа.

Panther PNT-9R — тридцать пять тонн, PPC на пятьсот сорок метров, пусковая SRM-4, прыжковые.

Дежан работал по ближнему с четырёхсот пятидесяти из большого лазера и с трёхсот из автопушки. Ферро — с пятисот сорока. Бринк на своём Hunchback стояла за поворотом дороги и ждала, потому что AC/20 работает на двести семьдесят и раньше ей делать было нечего.

Каспар стоял в шестистах метрах позади и слева, за элеватором, и работал пусковой.

Он выпустил девять залпов и попал шесть раз.

Первый Panther разобрали за четыре минуты совместным огнём, и Каспар не знал и не узнал, чей выстрел оказался последним, потому что в полку это не записывают.

Второй прыгнул.

Он прыгнул через дорогу и приземлился в ста двадцати метрах от Хельги Бринк, и Бринк развернулась и всадила в него AC/20 в упор, и он лёг, а его залп SRM-4 с двадцати метров прошёл ей в правый борт и вскрыл кожух боепитания.

AC/20 — это десять снарядов по четыреста килограммов.

Она не сдетонировала: попадание пришлось в подающий тракт, а не в лоток. Бринк вытащили через двадцать минут с ожогом плеча и переломом ключицы от удара о край кресла.

Hunchback ушёл в ремонт на девятнадцать суток.

* * *

В семнадцать десять пришёл резерв — второе копьё третьей роты, четыре машины, — и всё кончилось.

К вечеру на дороге номер шестнадцать и в полях по обеим её сторонам лежали шесть боевых машин Синдиката Драконис, из которых артиллерия уничтожила три, авиация — одну, копьё Дежана — две.

Восемь единиц колёсной техники сгорели.

Оба автобуса стояли на обочине целые, пустые и с открытыми дверями, потому что в них ехала не пехота, а инженерно-ремонтная бригада железнодорожного узла, которую подняли по тревоге, и она разбежалась по полям при первом залпе.

Ни одного из этих людей никто не тронул, и Дежан отдельно об этом доложил, и в суточной сводке батальона это заняло полстроки.

* * *

Оценщик трофеев приехал в двадцать один час, на грузовике, с двумя помощниками и с прожектором.

Его звали Бенедикт Сааль, ему было под шестьдесят, и он работал в полку четырнадцать лет.

Каспар подошёл и стоял рядом, пока Сааль осматривал завязший Dragon — тот самый, шестидесятитонный, который сошёл с дороги и увяз в рисовом поле.

— Молодой человек, вы мешаете, — сказал Сааль, не оборачиваясь.

— Извините.

— Не извиняйтесь, отойдите на два метра. — Он посветил внутрь. — Реактор целый, наработка… так… двадцать девять тысяч. Многовато. Гироскоп цел. Правая рука с автопушкой цела. Ноги в грязи, состояние неизвестно.

Он выпрямился.

— Приложение семь, категория два. Вывозим, если останется место после боеприпасов. Скорее всего, не останется.

— Он стоит миллион двести, — сказал Каспар.

Сааль медленно повернулся.

— Что вы сказали?

— Он стоит миллион двести на Галатее в этом состоянии, — сказал Каспар. — Если не пытаться восстанавливать, а продавать как есть. Плюс-минус сто.

— Откуда вы знаете?

— Я год назад вынимал такой же из торфяника и составлял на него опись, — сказал Каспар. — Двадцать восемь страниц. У меня она с собой.

Бенедикт Сааль смотрел на него секунд пять.

— Как фамилия? — спросил он.

— Рейн.

— Рейн, — повторил Сааль. — Завтра в девять утра, грузовой парк, найдите меня. Опись принесите.

Он вернулся к машине и добавил, уже под кожух:

— И не рассказывайте лейтенанту, что вы мне тут оценили трофей. У него будет ощущение, что вы лезете не в своё дело.

— А я не лезу?

— Лезете, — сказал Бенедикт Сааль. — Просто вы угадали с человеком.

Глава 3. Сто восемьдесят метров

Бенедикт Сааль читал опись сорок минут, стоя в грузовом парке, не садясь и не предлагая сесть Каспару.

Потом закрыл её и вернул.

— Кто вас учил?

— Техник, — сказал Каспар. — Марта Веласкес. Она сейчас в полку, третий разряд.

— Нет, — сказал Сааль. — Техник учил вас смотреть. Смотреть умеют многие. Кто учил вас писать «расчётная реализация» вместо «стоимость»?

— Никто. Я сам.

— Тогда я вам объясню, что вы сделали, — сказал Бенедикт Сааль. — В нашем деле девять человек из десяти пишут, сколько вещь стоит. Это бесполезно, потому что стоит она столько, сколько написано в справочнике, и справочник есть у всех. Вы написали, сколько за неё дадут, если вывезти её отсюда вот этим кораблём в этот срок. Это другая профессия.

Он посмотрел на грузовой парк, где под прожекторами грузили контейнеры с боеприпасами.

— У меня две штатные единицы помощников и обе заняты. Взять вас я не могу: вы боевой пилот, за вас полк платит надбавку по восемьсот за тонну, и штаб мне голову оторвёт за нецелевое использование.

— Понятно.

— Не перебивайте. — Сааль поднял палец. — Но у меня есть право привлекать личный состав к работам по описи трофеев на добровольной основе, вне службы, с записью в журнал. Оплаты нет. Есть запись.

— Зачем мне запись?

— Затем, — сказал Бенедикт Сааль, — что через два года в этой записи будет сто восемьдесят осмотров за подписью полкового оценщика полка с рейтингом «А». Молодой человек, с такой бумагой вас возьмут оценщиком куда угодно, включая места, где не стреляют и платят вчетверо.

Каспар подумал ровно секунду.

— Когда начинать?

— Вы уже начали, — сказал Сааль. — Идите спать, у вас в шесть погрузка.

* * *

С ноября по декабрь полк отработал две операции, и все три были похожи на Сумиду.

Высадка, два-три часа боя, четверо суток погрузки, уход. Полк шёл вдоль тыловой полосы сектора Мацуида, как проходит по складу человек с описью: аккуратно, по списку и не задерживаясь.

Каспар за эти три операции выстрелил девятнадцать раз, ни разу не был под огнём ближе шестисот метров и провёл сорок один осмотр трофеев по журналу Сааля.

Ставка шла. Двадцать три двести чистыми, платёж двадцать две четыреста, восемьсот в плюс. Семь тысяч сто шестьдесят процентов за «Дракона» уходили отдельной строкой и делали месяц минусовым на шесть триста шестьдесят.

Из-под этого он вылезал ровно одним способом — трофейной долей, и трофейная доля в полку считалась не так, как у Каттера.

Полк получал исключительные права на всё, что вывозил своим транспортом. Из выручки шестьдесят процентов уходило полку, сорок делились между личным составом по сложной таблице, в которой учитывались тоннаж, участие в эпизоде и должность.

За Сумиду Каспару начислили двадцать девять тысяч.

За две декабрьские операции — двадцать восемь.

Впервые с выпуска он закрыл платёж полностью и остался с деньгами.

* * *

Отчёты с Хальденбрука приходили раз в квартал, как записано в договоре, и приходили бумагой с оказией.

Первый пришёл в декабре: восемь фотографий, две страницы текста почерком Марьи Хейккинен и одна — почерком Ланкинена.

«Корпус отмыт полностью, 4,2 тонны грязи. Ноги в порядке, приводы прокручены вручную, заеданий нет. Правая рука снята с транспортной подвески, ствол AC/5 отправлен на промер в мастерские терминала, погнутость 11 мм на 1,4 м, замена обязательна, новый ствол на планете отсутствует. Пусковая LRM-10 снята, разобрана, промыта, собрана, исправна. Броня правого борта: под замену 6 плит, у нас нет. Реактор не запускали, ждём вашего разрешения, боимся.»

Каспар написал разрешение и приписал: «Не бойтесь. Запускайте с холодного, по регламенту, при открытых воротах. Если что-то пойдёт не так, вы это услышите за сорок секунд до того, как станет опасно».

Второй отчёт пришёл в феврале: реактор запустили, вышел на режим за одиннадцать минут, держит. Наработка по счётчику двадцать две тысячи девятьсот.

К отчёту прилагалась фотография, на которой Марья Хейккинен стояла рядом с шестидесятитонной машиной и держала большой палец вверх, и лицо у неё было такое, что Каспар долго её разглядывал.

* * *

Кэнсэй стал третьей операцией и первой, где всё пошло не по приказу.

Мир был крупнее Сумиды: одиннадцать миллионов населения, два промышленных района, порт первого класса. Целью была ремонтная база бронетехники Синдиката Драконис в тридцати километрах от города Оми — вторая по величине в секторе.

Боевой приказ занял пятьдесят три страницы.

В разведсводке, приложенной к приказу, значился гарнизон: усиленная рота планетарных сил обороны, восемь-десять машин, плюс охранный батальон при самой базе.

Сводка была датирована двадцать девятым октября.

Высадка состоялась второго января.

Между этими датами лежали девять недель — время, за которое донесение доходит от агента до штаба, из штаба к нанимателю, от нанимателя в полк и от полка в приложение к приказу.

За девять недель на Кэнсэй перебросили батальон Двенадцатого Дьеронского регулярного полка Синдиката Драконис.

Тридцать шесть машин вместо десяти.

* * *

Полк узнал об этом на второй час после посадки.

Каспар слышал только эфир и потом читал сводку, но по эфиру было понятно всё.

Первый батальон вышел на рубеж и доложил контакт с силами, «превышающими расчётные не менее чем втрое». Третий батальон, шедший на охват с юга, наткнулся на подготовленные позиции там, где по карте была ровная местность.

В восемь сорок полковник Дункан Маккиннон отменил основной вариант операции.

В восемь сорок четыре штаб выдал вариант «Б» — вывоз того, что успеем, и отход.

В восемь пятьдесят один операцию переклассифицировали.

Раздел четвёртый, подпункт «в». Объектовый рейд стал эвакуацией.

— Знаешь, что это значит? — сказала Ферро в эфире, ни к кому не обращаясь.

— Знаю, — сказал Каспар.

Надбавка с первого апреля падала с восьмисот за тонну до четырёхсот.

* * *

Третье копьё второй роты первого батальона получило дорогу.

Не ту же самую, но такую же: двухполосная, с кюветами, идущая с севера к базе, и задача была та же — стоять и не пускать.

В копье шли трое. Хельга Бринк со своим Hunchback ещё чинилась после Сумиды, замену ей не дали, потому что резервных машин в полку не было ни одной.

Enforcer Дежана, Rifleman Ферро, Wasp Каспара.

Сто тридцать тонн.

Они встали на рубеж в девять двадцать и получили приказ держать до одиннадцати.

В десять сорок с севера пришли восемь машин Двенадцатого Дьеронского.

* * *

Дальше всё произошло за девятнадцать минут.

Дежан доложил и запросил огонь артиллерии. Ему ответили, что батарея работает по южному направлению, где третий батальон разбирается с подготовленными позициями, и что вызов поставлен в очередь.

Он запросил резерв. Ему ответили, что резерв введён на юге.

Он запросил авиацию. Ему ответили, что оба звена на прикрытии погрузки.

— Понял, — сказал лейтенант Арно Дежан. — Отход по рубежам. Ферро — прикрываешь, я — отхожу, потом наоборот. Рейн, ты первый, уходишь сразу и не оглядываешься.

— Понял.

— Повтори.

— Ухожу сразу и не оглядываюсь.

* * *

Он ушёл сразу.

Дорога уходила на юг, к базе, и по ней было три с половиной километра открытого места, а справа шли рисовые чеки, слева — лесополоса.

Каспар пошёл по лесополосе, потому что двадцать тонн проходят там, где не проходит ничего тяжелее, и потому что в лесополосе его не видно с дороги.

Он прошёл километр восемьсот и на этом его везение кончилось.

Из-за поворота лесополосы, с юга — со стороны, откуда никого не должно было быть, — вышел Jenner JR7-D.

Тридцать пять тонн. Четыре средних лазера. Пусковая SRM-4. Сто восемнадцать километров в час.

Двести десять метров.

* * *

Каспар выпустил залп сразу, не думая, потому что двести десять — это внутри шестисот тридцати и снаружи ста восьмидесяти.

Пять ракет ушли и легли, и Jenner пошёл вперёд.

На сто восемнадцати километрах в час двести десять метров проходят за шесть секунд.

Каспар успел сделать одно: развернуться и дать полную тягу.

Wasp WSP-1A выжимает девяносто семь. Jenner — сто восемнадцать. Разница двадцать один километр в час, то есть пять и восемь десятых метра в секунду.

Он не мог уйти. Он мог только тянуть время.

На ста восьмидесяти метрах на панели загорелся жёлтый транспарант — «MIN RNG» — и Каспар всё равно нажал.

Пусковая отработала. Она не была заблокирована; её и нельзя заблокировать, стрелять можно с любой дистанции.

Толку от этого не было никакого.

Из пяти ракет три ушли выше цели, потому что головки не успели захватить трек: им на это нужно около полутора секунд, а полторы секунды на скорости схода — это метров двести. Четвёртая прошла мимо. Пятая попала в левый борт Jenner и не сработала вовсе, потому что взрыватель встаёт на боевой взвод после ста двадцати метров полёта, а до цели было сто семьдесят, и ракета шла по дуге, и фактический путь оказался короче расчётного.

Она просто ударила в броню железкой весом четыре килограмма и отскочила.

Каспар дал второй залп с ста сорока и получил то же самое.

У него остался один средний лазер на двести семьдесят.

У противника — четыре таких же и пусковая на двести семьдесят.

* * *

Он прыгнул.

Четыре прыжковых вместо шести, сто двадцать метров вместо ста восьмидесяти. Он прыгнул вбок и назад, через лесополосу, в рисовый чек — на затопленное поле, где было воды по колено и где двадцать тонн шли, а тридцать пять просели бы.

Jenner не полез.

Он остановился на краю поля и начал работать средними лазерами с двухсот метров.

Первый залп снял Каспару половину брони с правого борта.

Второй вскрыл правый борт.

Третий пошёл в ноги, и левая нога перестала слушаться на четверть.

Каспар стоял в воде по колено, в двухстах метрах от машины, которую не мог достать, и у него было одно оружие на двести семьдесят метров, которое он не мог применить, потому что для этого нужно было развернуть корпус, а разворот занимал две секунды, за которые прилетал следующий залп.

Он сделал то, чему его научили за четыре месяца в полку.

Он доложил.

— «Молот», я «Третье-четвёртое». Прошу огонь по вызову. Точка ноль — сорок два — одиннадцать — семьсот шестьдесят.

— «Третье-четвёртое», ваша заявка в очереди, впереди две.

— Отменяю приоритет. Прошу немедленно.

— На каком основании?

Каспар посмотрел на схему.

Он был в двухстах метрах от цели. Рассеивание батареи из шести гаубиц на четырнадцати километрах — эллипс примерно сто восемьдесят на девяносто.

— На основании того, что цель в двухстах метрах от меня, — сказал он. — Даю поправку «на себя». Точка ноль — мои координаты плюс сто восемьдесят север.

Пауза.

— «Третье-четвёртое», подтвердите, что вы понимаете, что просите.

— Подтверждаю.

Ещё пауза, и в ней Каспар отчётливо услышал, как в четырнадцати километрах кто-то принимает решение.

— Принято. Сорок секунд.

* * *

Сорок секунд — это очень долго, если стоять в воде по колено под огнём четырёх средних лазеров.

Он не стоял.

Он пошёл — не от Jenner, а вбок, вдоль края поля, поперёк его сектора, заставляя разворачиваться, и на каждом развороте выигрывал секунду.

На двадцать второй секунде Jenner сошёл с сухого и полез в воду, потому что понял, что цель уходит.

На двадцать восьмой он сел на брюхо в трёх метрах от края и начал выбираться.

На тридцать четвёртой Каспар всадил в него средний лазер — единственный раз за весь бой — и попал в правое плечо.

На сороковой пришли снаряды.

* * *

Батарея из шести самоходных гаубиц Long Tom кладёт залп в эллипс сто восемьдесят на девяносто метров с четырнадцати километров.

Каспар был на краю эллипса.

Первое, что он почувствовал, — это не звук и не удар. Это была вода: рисовый чек поднялся целиком, весь, всей своей плоскостью, и обрушился сверху.

Потом машина легла на левый борт.

Потом сработала система: тепловой контур перебит, левая нога отсутствует, целостность кокпита нарушена, реактор в аварийном режиме, до глушения одиннадцать секунд.

Он нашёл скобу.

Вниз и вбок, не на себя.

Он сказал это вслух — сам не заметив, чужим голосом, голосом техника с Нью-Олимпии, который двадцать шестого ноября сорок первого года объяснял ему это перед первым выходом, — и дёрнул.

* * *

Кресло ушло вверх и вбок под углом сорок градусов и на высоте ста двадцати метров раскрыло купол.

Каспар успел увидеть сверху всё сразу: разорванный рисовый чек, воду, идущую волнами, чёрные фонтаны там, где ложились снаряды второго залпа, лежащий на боку Jenner JR7-D без правой руки и без головы, и свой собственный Wasp WSP-1A, бортовой номер семь, лежащий на левом борту в воде с оторванной ногой.

Он приземлился в четырёхстах метрах, в воду, боком, и сломал левую руку в двух местах о край собственного кресла.

* * *

Его подобрали через час двадцать.

Ферро и Дежан отошли по рубежам, как было приказано, потеряли брони на двести тысяч и не потеряли ни одной машины. Восемь машин Двенадцатого Дьеронского после артналёта на дороге остановились и дальше не пошли.

Полк грузился ещё девять часов и ушёл с Кэнсэя третьего марта в двадцать два ноль-ноль, вывезя сорок один процент того, что планировал.

Потери MacKinnon's Hussars за операцию: девять человек убитыми, двадцать два ранеными, четыре боевые машины уничтожены, одиннадцать в тяжёлом ремонте.

Одна из четырёх уничтоженных — Wasp WSP-1A, бортовой номер семь, собственность пилота К. Рейна, залог Кредитного дома Донегала.

* * *

В медицинском отсеке «Оверлорда» ему поставили руку, и это заняло сорок минут, и всё это время он смотрел в потолок и считал.

Считать было легко, потому что все цифры он знал наизусть.

Тело долга по договору 44-0838 — два миллиона сорок тысяч. Просроченное — двести двадцать шесть тысяч четыреста. Неустойка тридцать одна двести, замороженная.

Итого два миллиона двести девяносто семь тысяч шестьсот.

Машина застрахована в пользу залогодержателя. Страховая сумма по последней оценке — миллион триста тысяч.

Два двести девяносто семь минус миллион триста — девятьсот девяносто семь тысяч шестьсот.

Почти миллион, без обеспечения, на общих основаниях.

Плюс семьсот шестнадцать тысяч за «Дракона», который лежал в четвёртом боксе портовых мастерских Хальденбрука с исправным реактором, промытой пусковой и без правой руки.

Плюс полторы тысячи в месяц Марте Веласкес, по расписке, накопительно, без процентов.

Итого — миллион семьсот тринадцать тысяч шестьсот и ни одной ходовой машины.

* * *

Марта пришла через два часа, села на табурет и молчала минуты полторы.

— Ты цел, — сказала она наконец.

— Рука.

— Рука — это не считается.

Она сняла очки, протёрла их и надела обратно.

— Я его два дня назад смотрела, — сказала она. — Левый голеностоп. Изношен на восемь процентов больше правого, я тебе говорила про полтора градуса крена. Я вписала в заявку замену привода на апрель.

— Марта.

— Я знаю, что это глупо, — сказала Марта Веласкес. — Я просто не могу перестать про это думать. Я его тебе выбрала в сорок четвёртом. Я одиннадцать ночей лазила по арсеналу и выбрала именно этот, потому что у него наработка девятнадцать двести и косой шов на бедре, из-за которого его никто не взял.

Она смотрела в стену.

— Он проходил три года.

— Он проходил три года, — согласился Каспар.

— И ты живой, потому что у него была катапульта, которую ты проверял перед каждым выходом.

— Это регламент.

— Это регламент, который половина полка не соблюдает, — сказала Марта.

Она встала.

— Я пойду. Мне в шесть на палубу, там одиннадцать машин в тяжёлом.

У двери она остановилась.

— Марта.

— Что?

— Взрыватель LRM встаёт на взвод после ста двадцати метров полёта?

Она остановилась в дверях.

— После ста двадцати. Плюс головка захватывает трек полторы секунды. Отсюда и берётся минимальная дистанция сто восемьдесят: это не запрет, это два разных ограничения, которые сложили и округлили вверх.

— Их можно обойти?

Марта Веласкес очень медленно повернулась.

— Ты сейчас про что спрашиваешь?

— Про то, что у меня сегодня было двести десять метров и пять ракет, — сказал Каспар. — И я их выбросил.

— Обойти можно, — сказала Марта. — Взрыватель — нельзя, это механика и это правильно, иначе он сработает в лотке. А вот захват трека — это программа. Есть режим, при котором головка не ищет цель, а идёт по вектору схода. Прямо. Без наведения.

— И?

— И на четырёхстах метрах ты не попадёшь никуда, потому что цель уйдёт, — сказала она. — А на семидесяти это уже не ракета, это выстрел дробью. — Она поправила очки. — Каспар, это не делают. Это на грани фола и это выкидывают из любого регламента.

— Но делают?

— На Соларисе делают, — сказала Марта Веласкес. — Мне рассказывали в Институте. Там половина арены — короткие дистанции, и там за такое не выгоняют, там за это платят.

Она постояла ещё секунду.

— Ложись спать. Ты весь день считаешь, а тебе двадцать два.

— Марта. Ты понимаешь, что я теперь никто?

— Понимаю.

— Нет, — сказала Марта. — Ты понимаешь арифметику. Это не то же самое.

Она вышла.

* * *

Он лежал ещё три часа и за эти три часа обнаружил, что она права.

Арифметика была понятная и почти утешительная: долг уменьшился на миллион триста. За два с половиной года на службе это была первая цифра, которая уменьшилась.

А не понимал он другого.

У него не было машины.

Не было машины — не было надбавки. Оставалось жалованье, а из него надо было платить проценты за «Дракона» — семь тысяч сто шестьдесят в месяц.

Он больше не был пилотом со своей машиной.

Он стал Юсуфом Беем — тридцатичетырёхлетним человеком с двумя сумками, который сидит в чужой кабине, получает две четыреста и никому ничего не должен.

Только Бей никому ничего не был должен.

А Каспар Рейн был должен миллион семьсот тринадцать тысяч и не имел ничего, кроме сломанной руки, сорока одного осмотра в журнале полкового оценщика и шестидесяти тонн без правой руки за девятьсот световых лет отсюда.

Глава 4. Переоформление

Полк уходил с Кэнсэя третьего марта, и всё время подъёма Каспар лежал на койке медицинского отсека и слушал, как ругаются пилоты.

Переклассификация ударила по девяноста семи владельцам машин одновременно.

Объектовый рейд стал эвакуацией восьмого марта в восемь пятьдесят одну. С первого апреля надбавка падала с восьмисот за тонну до четырёхсот.

Для двадцатитонной машины это восемь тысяч в месяц. Для восьмидесятитонной — тридцать две.

— Мы отработали операцию, — говорил кто-то за переборкой. — Мы вышли, мы взяли сорок один процент, мы не потеряли ни одного корабля.

— Мы её не отработали, — отвечал другой голос, усталый. — Мы её отменили на втором часу и вывезли что успели. Это по бумагам эвакуация, и по бумагам они правы.

— Они правы, а у меня семьдесят тонн в залоге и платёж сорок одна тысяча.

Каспару платить было нечем и не за что.

У него больше не было машины.

* * *

Страховой процесс занял пять недель и оказался устроен куда аккуратнее, чем всё, с чем он до этого сталкивался.

Полк оформил акт боевой утраты в течение суток — это было приложение к внутреннему регламенту, и в приложении был бланк, и бланк заполнял человек, который заполнял такие бланки одиннадцать лет.

К акту прилагались: выписка из журнала боевых действий батальона, схема эпизода, показания трёх свидетелей (Дежан, Ферро, оператор артиллерийской батареи), заключение технической службы о невозможности восстановления и — отдельным пунктом — регистрационная карточка машины в реестре MRB.

Карточка была правильная.

Она была правильная потому, что в сентябре в четвёртом кабинете финансистка в вязаной кофте сказала «идите сегодня», и потому что Марта Веласкес подписала акт осмотра, и потому что Каспар заплатил восемьсот к-билов пошлины.

— Если бы карточка была старая, — сказал Бенедикт Сааль, глядя на бумаги, — вам бы возместили Wasp WSP-1A заводской комплектации. Разница с фактической — двести тридцать тысяч. Вы бы её съели сами.

— Мне об этом сказал аудитор страховщика.

— Аудитор страховщика сказал вам это, чтобы вы не подали на них в суд через два года, — сказал Сааль. — Это не доброта, это профилактика. Но да, он был прав.

* * *

Письмо от Ирины Хоффман пришло тринадцатого апреля, класс «В».

«Рейн. Страховое возмещение по договору 44-0838 получено банком 09.02.3047 в сумме 1 300 000 к-билов. Обязательства уменьшены. Остаток: 997 600, обеспечение отсутствует.

Настоящим уведомляю: банк не намерен требовать досрочного погашения. Причина — не расположение к вам, а нежелание переводить работающий актив в безнадёжный.

Предлагаю консолидацию обоих договоров под единое обеспечение (объект на Хальденбруке). Условия во вложении. Внимательно посмотрите пункт о сроке: 25 лет — это не щедрость, это способ довести платёж до величины, которую вы физически способны вносить. Вы будете платить дольше и заплатите больше. Другого варианта, при котором вы не окажетесь в дефолте к июлю, у меня нет.

Отдельно: сообщите, чем вы намерены зарабатывать, не имея машины. От ответа зависит, подпишу я это или нет. Хоффман.»

* * *

Условия консолидации Каспар считал два вечера.

Объединение: 997 600 без обеспечения плюс 716 000 под залог «Дракона» — итого 1 713 600.

Ставка 12%. Срок 25 лет, 300 платежей.

Ежемесячный платёж — восемнадцать тысяч сорок семь.

Обеспечение — шестьдесят тонн на Хальденбруке, оценка 780 000. Покрытие сорок пять процентов, то есть, с точки зрения банка, ужасное.

Против прежних двадцати двух четырёхсот плюс семи ста шестидесяти, то есть двадцати девяти пятисот шестидесяти, — это было легче на одиннадцать с половиной тысяч в месяц.

И это была ловушка, которую он видел насквозь и от которой всё равно не мог отказаться.

Двадцать пять лет по восемнадцать тысяч — это пять миллионов четыреста четырнадцать тысяч. За тело в миллион семьсот тринадцать.

— Ты подпишешь? — спросила Марта.

— Подпишу.

— И потеряешь три миллиона семьсот на процентах.

— И останусь не в дефолте, — сказал Каспар. — Марта, дефолт — это когда банк описывает «Дракона» и продаёт его за шестьсот. Тогда у меня остаётся хвост в миллион сто без обеспечения, без машины и с записью в кредитной истории, после которой мне никто ничего не даст до сорока лет.

— Значит, это не ловушка.

— Это ловушка, — сказал он. — Просто из неё есть выход, а из второй нет.

На вопрос Хоффман он ответил через неделю, и ответ занял у него четыре дня.

* * *

Разговор с Саалем состоялся в грузовом отсеке «Мула» девятнадцатого апреля.

— Вы хотите, чтобы я вас взял на ставку, — сказал Сааль сразу, не дав начать.

— Да.

— У меня две штатные единицы, обе заняты. Я вам это говорил в декабре.

— Я не про штатную единицу, — сказал Каспар. — Я про участие.

Сааль медленно отложил планшет.

— Продолжайте.

— Полк за последние четыре операции реализовал трофеев на сорок девять миллионов, — сказал Каспар. — Шестьдесят процентов идёт полку, сорок — в личный состав по таблице. Из шестидесяти процентов полка расходы на секцию оценки — ваша ставка, две ставки помощников, оборудование, транспорт — около шестисот тысяч в год.

— Откуда цифры?

— Из открытой части квартальной сводки, — сказал Каспар. — Она висит на командной палубе, её никто не читает.

Сааль хмыкнул.

— Дальше.

— Дальше простое. Ваша секция из трёх человек приносит полку двадцать девять миллионов в год и стоит шестьсот тысяч. Это два процента. — Каспар положил лист. — Я предлагаю четвёртого человека вне штата, с оплатой не окладом, а долей от реализованного по тем эпизодам, где оценку делал он.

— Сколько?

— Полторы десятых процента.

Бенедикт Сааль посчитал в уме — Каспар видел, как он это делает, — и поднял брови.

— Это семьдесят пять тысяч в год при нынешних объёмах.

— Это семьдесят пять тысяч в год, которые полк платит только тогда, когда что-то реализовано, — сказал Каспар. — Если операция провалилась, как Кэнсэй, я не получаю ничего. Вы получаете оклад в любом случае. Полк перекладывает на меня часть риска, и за это платит.

Сааль долго молчал.

— Молодой человек, — сказал он наконец. — Вы понимаете, что вы сейчас предложили полку схему, при которой вам выгодно, чтобы операции были успешными, а мне — чтобы они просто были?

— Понимаю.

— И вы понимаете, что штаб это увидит и ему это понравится?

— На это и рассчитываю, — сказал Каспар.

* * *

Штаб увидел, и штабу понравилось, и поэтому четвёртого февраля Каспара вызвали в оперативную секцию, а не в финансовую.

Оперативная секция занимала два отсека на командной палубе первого «Оверлорда», и в ней сидели одиннадцать человек, из которых десять были заняты.

Одиннадцатая встала ему навстречу.

— Капитан Ирен Маккиннон, — сказала она. — Оперативное планирование. Садитесь.

Ей было около тридцати. Тёмные волосы, собранные так, чтобы не мешать, форменная рубашка без знаков, руки в чернилах — настоящих, потому что в оперативной секции планы правили карандашом на бумажных копиях, а потом переносили.

— Вы дочь полковника, — сказал Каспар.

— Я капитан оперативной секции, — сказала она. — А дочь полковника я по вечерам и по воскресеньям. Вы будете третьим за неделю, кто перепутает, но вы хотя бы сказали это вслух, а не сделали лицо.

Она развернула к нему папку.

— Ваше предложение по участию в оценке. Я его читала.

— Оно в финансовую секцию.

— Оно пришло в финансовую секцию, финансовая секция переслала нам, потому что там есть строчка про то, что вы не получаете ничего при провале операции, — сказала Ирен Маккиннон. — А оценка вероятности провала — это мы.

* * *

Она говорила сорок минут и говорила так, как говорят люди, которые давно перестали объяснять очевидное.

— У нас проблема, и она не в вашем участии, а в том, что вы её случайно подсветили. Кэнсэй.

— Устаревшая разведсводка.

— Девять недель, — сказала Ирен. — Сводка от двадцать девятого декабря, высадка второго марта. Это не халатность и не вина нанимателя. Это скорость передачи данных: агент — резидентура — штаб Содружества — управление внешних контрактов — полк. Пять инстанций, каждая по своему расписанию.

Она положила перед ним схему.

— Мы не можем это ускорить. Мы можем это учесть. Приложение три к каждому приказу — «допущения и риски» — это моя страница, и я на ней пишу, что данные устарели на столько-то недель и что за это время гарнизон может измениться настолько-то.

— И что вы написали к Кэнсэю?

— Я написала: «Возможно усиление до батальона регулярных сил. Вероятность оцениваю как среднюю», — сказала капитан Маккиннон совершенно ровно. — Это приложение три, страница сорок девять. Его читают четыре человека из двух тысяч двухсот.

Каспар молчал.

— Вы его читали, — сказала она. Это был не вопрос.

— Я читал весь приказ. Дважды.

— Я знаю, — сказала Ирен Маккиннон. — Мне сказал Сааль. Поэтому вы здесь, а не в финансовой секции.

* * *

Предложение она изложила в четырёх пунктах, и Каспар в какой-то момент перестал записывать, потому что рука была в гипсе и потому что записывать было незачем: он всё равно помнил.

— Первое. Полк предоставляет вам боевую машину из полкового состава. Вы становитесь пилотом варианта «А». Арендной ставки нет, потому что машина не ваша.

— Понятно.

— Второе. Жалованье не по зелёной шкале. Вы два с половиной года в деле, четыре операции, боевая утрата машины, наведение артиллерии в двух эпизодах. Восемнадцать тысяч.

— Третье?

— Третье — то, из-за чего вас позвали. — Ирен подвинула лист. — Вне штата, по договору участия: помощник оценщика трофеев с оплатой одна и пять десятых десятых процента от реализованного по вашим эпизодам. Сааль согласовал, финансовая секция согласовала, полковник подписал вчера.

— А четвёртое?

Она посмотрела на него.

— Четвёртое я придумала сама и оно вам не понравится, — сказала Ирен Маккиннон. — Четыре тысячи в месяц за то, что вы раз в неделю приходите в оперативную секцию и читаете черновик приложения три к следующему приказу. Просто читаете. И говорите, что там не сходится.

— Я не штабной офицер.

— В том и смысл, — сказала она. — У меня одиннадцать человек в секции, и все одиннадцать пишут приказы. Мне нужен один, который их читает так, как читает исполнитель, у которого на кону собственная шкура и собственный кредит. Такого у меня нет. Все мои читают как авторы.

* * *

Итог он посчитал в тот же вечер.

Жалованье — 18 000.

Оперативная секция — 4 000.

Участие в оценке — 1,5 десятых процента от реализованного. При объёмах прошлого года — около 75 000 в год, то есть 6 250 в месяц в среднем и ноль в плохой месяц.

Доля в трофеях как личного состава — без тоннажного коэффициента, потому что машина не его: примерно 12 000 за операцию, четыре операции в год — 4 000 в месяц в среднем.

Итого: тридцать две тысячи двести пятьдесят в месяц в среднем.

Платёж по консолидированному договору — восемнадцать тысяч сорок семь.

Четырнадцать тысяч двести в плюс — и впервые за шесть лет эта цифра была не смешной.

Плюс полторы тысячи в месяц Марте Веласкес по расписке, накопительно, без процентов, которые он по-прежнему не платил.

Он смотрел на эти двести три и смеялся минуты полторы, один, в пустой кают-компании, и это было первое, что он сделал смешного за два месяца.

* * *

Он написал Хоффман в тот же вечер, и ответ на её вопрос занял восемьдесят два слова.

«Хоффман. Консолидацию принимаю. На вопрос отвечаю.

Зарабатывать буду головой. Полк принял меня помощником оценщика трофеев вне штата с оплатой от реализованного и консультантом оперативной секции по оценке рисков. Итого 32 250 в месяц в среднем против платежа 18 047.

Впервые с 3044 мой доход не зависит от того, владею ли я чем-нибудь. Он зависит от того, что я знаю. Отдельно отмечаю: вы это со мной сделали в сорок четвёртом, продав мне методику обратно вместе с мандатом. Р.»

Ответ пришёл через семь недель и состоял из одиннадцати слов.

«Ничего я с вами не делала. Я просто заплатила за тетрадь. Хоффман.»

* * *

Машину ему выдали двадцатого февраля, и выдавал её не Дежан, а начальник технической службы первого батальона, в ангарной палубе, по ведомости.

— Рейн, Каспар. Полковая машина, инвентарный номер восемнадцать-сорок два.

Он подписал ведомость, не глядя на графу с типом, потому что был занят датой.

Потом посмотрел.

Panther PNT-9R.

Тридцать пять тонн. Сорок три километра в час шагом, шестьдесят пять на бегу, прыжок сто двадцать метров.

Один PPC — пятьсот сорок метров.

Одна пусковая SRM-4 — двести семьдесят метров, тонна боекомплекта, двадцать пять залпов по четыре ракеты.

Десять теплоотводов.

Каспар стоял с ведомостью в руке и не мог понять, что он чувствует.

— Что-то не так? — спросил начальник службы.

— Нет, — сказал Каспар. — Всё так.

* * *

В сентябре три тысячи сорок четвёртого года он сидел на стуле в маленьком холодном кабинете на Нью-Олимпии, и Ирина Хоффман положила перед ним лист.

Panther PNT-9R. Тридцать пять тонн. PPC, дальность пятьсот сорок метров. Пусковая SRM-4. Прыжковые. Два миллиона сто восемьдесят за корпус на рынке Нью-Олимпии, есть два предложения, оба от перекупщиков.

И он сказал: нет.

Он сказал «нет», потому что не мог осмотреть машину, не мог прогнать тепловой стенд и не знал наработки, и потому что разница в платеже составляла восемь тысяч семьсот в месяц, а за двадцать три года — два миллиона четыреста.

Он взял вместо неё двадцатитонную машину, которую понимал.

Она прослужила ему два с половиной года и спасла ему жизнь катапультой.

А теперь он стоял в ангарной палубе с ведомостью и получал ровно ту машину, которую просил три года назад, — и получал её потому, что у него не было ничего.

* * *

— Восемнадцать-сорок два, — сказал он. — Она откуда?

Начальник службы сверился.

— Трофей. Операция «Сумида», дорога шестнадцать, восьмое декабря. Второй из двух.

Каспар очень медленно поднял голову.

— Из двух?

— Из двух, — сказал начальник службы. — Один разобрали на запчасти, у него хребет сложило. Второй восстановили: заменили правый борт, привод левой руки и пусковую. Сааль на неё смету писал, там было тысяч четыреста.

Он захлопнул ведомость.

— Вы её, кстати, и убивали, — добавил он без всякого выражения. — В журнале эпизода стоит ваше копьё.

Он ушёл.

Каспар остался стоять перед тридцатью пятью тоннами, которые семь месяцев назад прыгнули через дорогу и легли под AC/20 Хельги Бринк, а до этого получили шесть попаданий из пусковой LRM-5 с шестисот метров.

Из его пусковой.

Он подошёл и положил ладонь на броню левого борта — новую, свежеокрашенную, с ещё различимым швом по стыку.

— Ну здравствуй, — сказал он.

Машина, разумеется, ничего не ответила.

Глава 5. Тридцать пять тонн

Первое, что Каспар понял про Panther, — он медленный.

Wasp WSP-1A шёл шестьдесят пять километров в час шагом и девяносто семь на бегу. Panther PNT-9R шёл сорок три и шестьдесят пять.

Разница в тридцать два километра в час на бегу — это не цифра. Это другая профессия.

За два с половиной года он привык, что от него можно уйти почти от всего. Уйти от Firestarter, уйти от Vindicator, уйти по лесополосе там, где не пройдёт ничего тяжелее. Это была его главная тактическая опора, и она держалась не на умении, а на конструкции.

Теперь её не было.

Он вывел машину на десятый день, на грунтовой площадке у посадочного поля, и полчаса просто ходил по кругу, привыкая к тому, что земля под ногой приходит позже.

— Ну как? — спросила Марта в связь.

— Как будто иду по колено в воде.

— Это тридцать пять тонн, — сказала Марта Веласкес. — Ты полтора года ездил на велосипеде и сел в грузовик.

* * *

Второе, что он понял, было приятнее.

Броня.

Wasp нёс две с половиной тонны — сорок единиц на всю машину. Panther нёс шесть с половиной — сто четыре.

Два и шесть десятых раза.

Он сообразил, что это значит, только когда посчитал на бумаге: залп из четырёх средних лазеров, который в марте вскрыл ему правый борт со второго раза, теперь снял бы примерно пятую часть бронирования одной секции.

— Не радуйся, — сказала Марта, глядя, как он считает. — У тебя сто четыре единицы и ты будешь стоять там, куда раньше не совался. В сумме получится то же самое.

— Почему то же самое?

— Потому что броню всегда съедают, — сказала Марта. — Вопрос только в том, за сколько секунд. Ты просто перешёл из категории «убивают с первого попадания» в категорию «убивают с восьмого». Это лучше. Это не безопасно.

* * *

Третье и главное было про тепло.

PPC даёт десять единиц тепла за выстрел. Panther PNT-9R сбрасывает десять.

Каспар посчитал это в первый же вечер и потом три дня к этому возвращался, потому что не мог поверить, что бывает так удобно.

Если стоять неподвижно — он может стрелять из PPC бесконечно. Каждые десять секунд десять набрал, десять сбросил, ноль.

Если идти шагом — плюс одна единица за цикл. Через десять выстрелов он на десяти, это ещё ничего.

Если бежать — плюс две. Через семь выстрелов он в жёлтом.

Если прыгнуть на сто двадцать метров — четыре единицы за прыжок, и вместе с выстрелом это плюс четыре сразу.

Он выписал это в тетрадь и подчеркнул одну строку.

Машина сделана под то, чтобы стоять и стрелять. Всё остальное она делает плохо и дорого.

Ниже приписал:

То есть это моя машина. И это именно то, что мне запрещено делать, потому что я больше не могу убежать.

* * *

Пусковую SRM-4 он не трогал три недели.

Двести семьдесят метров, тонна боекомплекта, двадцать пять залпов по четыре ракеты. Три единицы тепла.

Первое оружие ближнего боя, которое у него было с мая три тысячи сорок пятого года, когда Лея Тонг сняла с его Wasp пусковую SRM-2 и поставила LRM-5.

Он вышел на стрельбы двадцать первого июня и отработал двенадцать залпов по неподвижным щитам с двухсот метров.

Попал четырьмя.

— Тридцать три процента, — сказала Марта, глядя в планшет. — На неподвижной цели. С двухсот метров.

— Я знаю.

— Каспар, у тебя по стрельбе на дальних дистанциях первое место на потоке за три года подряд.

— И сто девяностое по ближнему бою, — сказал он. — Марта, я этому никогда не учился. У меня три года подряд был средний лазер на двести семьдесят, и я всё делал, чтобы туда не попадать.

Марта Веласкес отложила планшет.

— Тогда учись, — сказала она. — Потому что теперь ты не убежишь.

* * *

Машина была трофейной, и у неё были свои особенности, которые Марта нашла за две недели и выписала на отдельный лист.

Первое: правый борт менялся целиком. Новая плита стояла ровно, но обшивка была лиранского производства, а каркас — синдикатского, и от этого при попадании звук с правой стороны шёл другой. Это ничего не значило технически и через месяц Каспар научился по звуку отличать, куда попали.

Второе: привод левой руки после замены отзывался на четыре сотых секунды позже правого.

— Ты этого не почувствуешь, — сказала Марта. — Гироскоп компенсирует. Просто знай.

Третье было важным.

— PPC у тебя родной, синдикатский, — сказала она. — Не Defiance, не наш. У него другая кривая заряда конденсатора.

— И?

— И между нажатием и выстрелом у тебя проходит на восемь сотых секунды больше, чем на лиранском стволе.

Каспар остановился.

— Восемь сотых.

— Восемь сотых, — сказала Марта. — На неподвижной цели это ничто. На цели, идущей шестьдесят километров в час поперёк, это тридцать семь сантиметров. На цели, идущей сто двадцать, — семьдесят пять.

Она посмотрела на него поверх очков.

— Ты будешь стабильно мазать вправо или влево по ходу цели, и ты будешь думать, что разучился стрелять.

— А можно поправить?

— Можно поставить лиранский ствол, когда он будет, — сказала Марта Веласкес. — Их нет. Поэтому запомни цифру и целься с выносом.

Он запомнил цифру.

* * *

В оперативную секцию он приходил по средам, в семнадцать ноль-ноль, и это заняло у него первые три недели больше сил, чем машина.

Приложение три к боевому приказу называлось «Допущения и риски» и занимало от полутора до трёх страниц.

Ирен Маккиннон отдавала ему черновик и уходила работать, а он садился в углу отсека и читал, и первые два раза не нашёл ничего.

На третий раз он сказал:

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите.

Ирен подняла голову.

— Вы находите, что не сходится.

— Здесь всё сходится, — сказал Каспар. — Это грамотный документ. Я не штабной, я не знаю, что тут может не сходиться.

— Хорошо, — сказала она и отложила карандаш. — Тогда по-другому. Не читайте как проверяющий. Читайте как человек, которому по этому плану завтра идти. Что вы сделаете первым делом, получив этот приказ?

— Посмотрю, где я буду стоять и что оттуда видно.

— Вот и смотрите.

Он посмотрел.

Через сорок минут он нашёл.

* * *

— Фаза три, — сказал он. — Двадцать два ноль-ноль. Артиллерийская батарея перемещается вперёд, на рубеж «Двойка», потому что цели фазы четыре лежат за пределами двадцати пяти километров от старой позиции.

— Верно.

— И одновременно, в двадцать один сорок, наблюдательные копья отходят на рубеж «Тройка», потому что на «Двойке» им нечего делать и они попадают под контрудар.

— Тоже верно.

— Батарея перемещается на четырнадцать километров, — сказал Каспар. — Это, по нормативу из приложения девять, час сорок с развёртыванием. Наблюдатели отходят на девять километров назад.

Он повернул схему.

— С двадцати одного сорока до двадцати трёх двадцати артиллерия либо не готова, либо готова, но никто не видит ничего в её секторе. Час сорок минут.

Ирен Маккиннон встала и подошла.

Она смотрела на схему секунд двадцать.

— Час сорок, — сказала она.

— Может быть, час двадцать, если батарея развернётся быстрее норматива.

— Батарея никогда не разворачивается быстрее норматива. — Она взяла карандаш и что-то отметила. — Рейн, эту схему смотрели одиннадцать человек, включая меня, начальника оперативной секции и полковника.

— Значит, я неправ.

— Значит, вы правы, и мы одиннадцать человек смотрели на неё как на схему, — сказала Ирен. — А вы посмотрели на неё как на полтора часа своей жизни, в течение которых вам никто не поможет.

* * *

Исправить это оказалось сложнее, чем найти.

Оставить наблюдателей на «Двойке» было нельзя — их бы срезали. Задержать перемещение батареи было нельзя — она бы не успела к фазе четыре. Разделить батарею на два взвода и двигать поочерёдно означало на два часа урезать плотность огня вдвое.

Ирен предложила четвёртое.

— Оставляем на «Двойке» не копьё, а двух человек с оптикой и радиостанцией.

— Пехоту?

— Пехоту, — сказала она. — Разведвзвод, две пары, в двух точках. Они не боевая единица, их не будут искать, и их не жалко в том смысле, в каком жалко четыре машины.

Она посмотрела на него.

— Скажите вслух, что вы об этом думаете.

— Я думаю, что это правильно, — сказал Каспар. — И я думаю, что вы сейчас сказали «их не жалко» и вам это не понравилось.

— Мне это очень не нравится, — сказала капитан Ирен Маккиннон. — Мне это не нравится каждый раз, когда я это пишу, а я это пишу с двадцати трёх лет. — Она вернулась к столу. — Но альтернатива — час сорок без глаз, и в этот час сорок кто-нибудь выйдет туда, куда мы не смотрим, и убьёт не двоих, а сорок.

Она начала переписывать страницу.

— В следующую среду приходите в шестнадцать, — сказала она, не поднимая головы. — Черновик будет длиннее.

* * *

Операция «Кадзама» началась одиннадцатого апреля три тысячи сорок седьмого года.

Наниматель вернул рейдовый класс — впервые с марта, — и по всей флотилии девяносто семь владельцев машин пересчитали свои ставки обратно вверх, и несколько дней в кают-компаниях было почти весело.

Каспара это не касалось. У него не было машины.

Приложение три к приказу на «Кадзаму» занимало четыре страницы вместо трёх, и в нём отдельным абзацем стояло: разведпары на рубеже «Двойка», позывные, время, порядок связи.

Он читал этот абзац дважды и оба раза чувствовал что-то неприятное, чему не мог подобрать названия.

* * *

Третье копьё второй роты первого батальона вышло на рубеж двенадцатого июля.

Состав изменился. Хельга Бринк вернулась из ремонта со своим Hunchback. Ферро осталась на Rifleman. Дежан — на Enforcer.

Вместо двадцатитонного Wasp в копье теперь было тридцать пять тонн Panther.

— Сто девяносто пять вместо ста восьмидесяти пяти, — сказал Дежан на постановке. — Рейн, ты теперь не крайний. Ты второй номер при Бринк.

Каспар поднял голову.

— При Бринк?

— При Бринк, — сказал лейтенант Арно Дежан. — У тебя PPC на пятьсот сорок и SRM на двести семьдесят. У Бринк AC/20 на двести семьдесят и брони как у тебя вдвое. Вы работаете в двести семьдесят метров вдвоём, она бьёт, ты добиваешь и держишь дистанцию.

— Я работал на шестистах тридцати.

— Ты работал на шестистах тридцати на двадцати тоннах, потому что тебя убивали с первого попадания, — сказал Дежан. — Теперь тебя убивают с восьмого. Привыкай.

Хельга Бринк посмотрела на Каспара и хмыкнула.

— Не расстраивайся, — сказала она. — Я двенадцать лет работаю на двухстах семидесяти и до сих пор жива.

* * *

Задача была та же, что всегда: держать. На этот раз — переправу.

Река Синано в двадцати двух километрах от рельсового узла, мост шириной девять метров и брод в четырёхстах метрах ниже по течению. По этому мосту полк должен был уходить, и держать его требовалось от восемнадцати до двадцати одного часа семнадцатого июля.

Местность вокруг переправы была отвратительная: пойма, кустарник, три сотни метров открытого места и всё.

Триста метров.

Каспар посмотрел на карту, посчитал и понял, что впервые за всю службу его дальность не имеет значения. PPC достаёт на пятьсот сорок. Видимость — триста.

Он теперь такой же, как все.

* * *

Пришли в девятнадцать десять.

Шесть машин Синдиката: два Panther — такие же, как у него, — Jenner, два средних, которые оператор опознал как Wolverine, и один тяжёлый, шестьдесят тонн, Quickdraw.

Двести восемьдесят тонн против ста девяноста пяти.

— Держим до двадцати одного, — сказал Дежан. — Артиллерия работает по вызову, батарея на «Двойке», развёрнута в восемнадцать сорок.

Каспар открыл рот и закрыл обратно.

Батарея была развёрнута вовремя, потому что её переместили раньше, потому что на «Двойке» с семнадцати ноль-ноль сидели две разведпары и смотрели.

Он это знал, потому что читал приложение три в среду в шестнадцать ноль-ноль, и потому что абзац про разведпары был там из-за него.

* * *

Бой на переправе продолжался сто одну минуту, и Каспар первые сорок из них делал то, что умел.

Он стоял.

Он стоял за бетонным устоем моста, выставив из-за него правое плечо и голову, и работал PPC по всему, что появлялось на трёхстах метрах.

Стоял — значит ноль тепла. Каждые десять секунд десять набрал, десять сбросил.

Он выпустил за сорок минут двадцать девять разрядов и попал девятнадцать раз, и все девятнадцать попаданий были в две цели, потому что он выбирал по одной и работал по ней, пока она не уходила.

Восемь сотых секунды он держал в голове постоянно и брал вынос.

На тридцать четвёртой минуте один из Wolverine отошёл за кустарник и больше не вышел.

— Хорошо работаешь, — сказала Бринк в эфир.

— Я стою.

— Ты стоишь и попадаешь. Половина полка стоит и мажет.

* * *

На сорок второй минуте всё изменилось.

Jenner JR7-D прошёл брод.

Он прошёл его на скорости, в четырёхстах метрах ниже по течению, там, где по карте было полтора метра глубины, и вышел на этот берег, и пошёл вдоль поймы, по кустарнику, во фланг.

— Фланг! — Ферро.

— Вижу, — сказал Дежан. — Бринк, Рейн — ваш.

Каспар развернулся.

Расстояние — двести десять метров.

Кустарник по грудь машине. Скорость цели — сто восемнадцать.

Он выстрелил из PPC и промахнулся.

Он выстрелил ещё раз и промахнулся, потому что цель шла поперёк на тридцати двух метрах в секунду, а восемь сотых секунды на такой скорости — это два с половиной метра, и он взял вынос, и всё равно промахнулся, потому что кустарник сбивал оценку скорости.

Сто восемьдесят метров.

Сто пятьдесят.

Он переключился на пусковую.

SRM-4, двести семьдесят метров, четыре ракеты в залпе.

Первый залп ушёл в кустарник.

Второй — тоже.

На третьем Jenner был в девяноста метрах, и Каспар вдруг обнаружил, что не знает, что делать. Он не знал этого никогда: три года у него было одно оружие на двести семьдесят и стратегия «не подпускать», и она работала, потому что он был быстрее.

Он больше не был быстрее.

Jenner отработал четырьмя средними лазерами с восьмидесяти метров и снял ему треть брони с левого борта.

Панель показала: минус двадцать девять единиц.

Из ста четырёх.

* * *

И вот в эту секунду Каспар Рейн понял разницу между двадцатью тоннами и тридцатью пятью.

На Wasp это был бы конец. Двадцать девять единиц — это три четверти бортовой брони двадцатитонной машины.

Здесь это было — неприятно.

Он развернулся всем корпусом, не спеша, потому что спешить было некуда и потому что четыре сотых секунды на левом приводе всё равно ничего не решали, и дал залп SRM-4 с семидесяти метров.

Четыре ракеты из четырёх.

Потом второй.

Потом Хельга Бринк вышла из-за устоя и всадила в Jenner AC/20 с сорока метров, и всё кончилось.

* * *

— Ты стоял, — сказала она потом в эфире.

— Я не знал, что ещё делать.

— Это и было правильно, — сказала Хельга Бринк. — Рейн, я двенадцать лет на пятидесяти тоннах с автопушкой, которая бьёт на двести семьдесят. Знаешь, что самое трудное в ближнем бою?

— Что?

— Не убежать, — сказала она. — Все хотят убежать. У всех первые полсекунды нога сама идёт назад. А назад нельзя, потому что спиной ты не стреляешь и брони там вдвое меньше.

Она помолчала.

— Ты не дёрнулся. Я смотрела. Ты развернулся медленно, всем корпусом, и отработал. Это не всем даётся с первого раза.

— Мне не давалось три года.

— У тебя три года была другая машина, — сказала Бринк. — Машина решает больше, чем характер. Это никто вслух не говорит, но это так.

* * *

Переправу удержали до двадцати одного часа четырнадцати минут.

Полк прошёл, мост взорвали инженеры, копьё Дежана ушло последним и не потеряло никого.

Каспар вернулся с потерей сорока одной единицы брони из ста четырёх, с полным расходом боекомплекта пусковой — двадцать пять залпов — и с тридцатью одним разрядом PPC.

За PPC он не заплатил ничего, потому что PPC не расходует боеприпасов.

Он посчитал это вечером и обнаружил, что впервые за всю службу его бой не стоил ему ни к-била: боекомплект на рейдовом классе полностью за счёт нанимателя, ремонт брони — тоже, машина не его.

Ни надбавки, ни расхода, ни риска.

Ни одной строчки в его собственной бухгалтерии.

* * *

Он сидел с этой мыслью в кают-компании до второго часа ночи, и Марта нашла его там.

— Что считаешь?

— Ничего, — сказал Каспар. — В этом и дело.

Она села.

— Объясни.

— Я сегодня отработал сто одну минуту, потерял сорок процентов брони и расстрелял весь лоток, — сказал он. — Мне за это не выставили ни одного счёта. Ремонт — полк, боекомплект — наниматель, машина — полковая. Я получу жалованье пять двести и долю из пула. Всё.

— И что тебе не нравится?

— Мне очень нравится, — сказал Каспар. — Мне впервые за три года не страшно стрелять. Я сегодня выпустил двадцать пять залпов подряд и ни разу не подумал, во сколько мне обойдётся каждый.

Он поднял голову.

— И я за сто одну минуту не заработал ничего, кроме оклада. Ни трофейной доли по тоннажу, ни надбавки за собственную машину. Ничего.

Марта Веласкес долго смотрела на него.

— Ты хочешь обратно, — сказала она.

— Я хочу свою машину.

— У тебя есть своя машина, — сказала Марта. — Шестьдесят тонн, четвёртый бокс портовых мастерских Хальденбрука, реактор исправен, пусковая промыта, правой руки нет.

Она достала из кармана сложенный вчетверо лист — квартальный отчёт, пришедший с оказией три дня назад, — и положила на стол.

— Марья пишет, что нашла ствол.

Глава 6. Ствол

Квартальный отчёт с Хальденбрука пришёл в июле, бумагой, с оказией, и на этот раз в нём было два почерка и одно чужое письмо.

Почерк Марьи Хейккинен:

«Нашли ствол AC/5. Целый, промер 1,2 мм на 1,4 м, это в допуске. Установим, когда скажете. Броня правого борта — 6 плит, у нас по-прежнему нет и на планете нет. Всё остальное собрано, реактор выходит на режим за 11 минут, держит. Пусковая LRM-10 проверена на стенде мастерских, исправна. Ждём.»

Почерк Ланкинена, ниже, мельче:

«Ствол от Vedette. Пришлите разрешение письменно, я не буду ставить без бумаги.»

И третий лист — печатный бланк с гербом планетарной администрации Хальденбрука.

«Каспар.

Планетарное подразделение обороны в апреле приобрело три Vedette у перекупщика на Тарканe. Один пришёл с трещиной по правому борту корпуса, ремонт нерентабелен, списан на разбор. Автопушка AC/5 и ствол — целые.

Автопушка нам нужна, я поставлю её на второй танк. Ствол запасной, нам он без надобности лет десять.

Балансовая стоимость ствола по акту списания — 11 400 к-билов. Я не имею права отдать его даром: это имущество планетарной администрации, у меня бюджет и ревизия раз в год. Плати одиннадцать четыреста, я оформлю продажу списанного имущества по акту, всё чисто.

Марья говорит, что ты пришлёшь разрешение и не пришлёшь денег. Я сказал, что ты пришлёшь и то и другое, потому что ты за полтора года ни разу не взял ничего даром.

Кос ходит. Ямамото возит. У меня двадцать два человека вместо двадцати, я выбил из совета две ставки.

Э. Драгович.»

Каспар прочитал это трижды и отправил одиннадцать тысяч четыреста в тот же день, потратив на перевод ещё девятьсот к-билов комиссии.

* * *

Дальше начиналась арифметика, над которой он просидел четыре вечера.

Полное восстановление Dragon DRG-1N до ходового состояния оценивалось им же самим, в апреле сорок шестого года, в девятьсот тысяч — миллион четыреста.

С тех пор из этого списка вычеркнулись: отмывка корпуса, проверка ног, реактор, гироскоп, пусковая LRM-10, кабина и — теперь — ствол автопушки.

Осталось:

Броня правого борта и спины — шесть плит, около четырёх тонн. Замещающая стоимость по прейскуранту — пятьдесят две тысячи. На Хальденбруке отсутствует.

Сборка и установка правой руки — работа плюс крепёж и приводы. Приводы кисти и локтя после торфяника Ланкинен признал негодными.

Приводы правой руки, комплект — сто восемьдесят тысяч новыми.

Датчики и жгуты правого борта — сорок тысяч.

Прицельный комплекс — на Dragon стоял штатный, синдикатский, повреждён при снятии руки. Восемьдесят пять тысяч.

Стендовые испытания и регулировка — на Хальденбруке негде, придётся везти или обходиться.

Итого новыми — около трёхсот шестидесяти тысяч плюс перевозка.

У него было двести три к-била в месяц свободных.

* * *

Перевозку он посчитал отдельно и от этой цифры на минуту перестал соображать.

Коммерческий фрахт мелкой партии Галатея — Хальденбрук: тридцать восемь к-билов за килограмм.

Четыре тонны брони — сто пятьдесят две тысячи только за доставку.

— Броню везти нельзя, — сказала Марта, когда он показал.

— Я вижу.

— Броню вообще никогда не везут, — сказала она. — Броня — это единственное в мехе, что делают везде. Стандартная плита — это прокат с керамическим слоем, её выпускают на любом мире с металлургией. Дороже, хуже, но выпускают.

— На Хальденбруке нет металлургии.

— На Хальденбруке есть керамические огнеупоры на экспорт, — сказала Марта Веласкес. — Это половина технологии. Напиши своему Драговичу и спроси, кто на планете катает лист.

Он написал.

Ответ пришёл через восемь недель: лист катают на ремонтном заводе железнодорожного депо в Каакко, толщина до сорока миллиметров, качество среднее, керамику наносят в мастерских терминала по лицензии, полученной для футеровки сушильных камер элеватора.

Марья приписала внизу: «Я считала. Плита выйдет тяжелее заводской на 9% при той же стойкости. Шесть плит — лишние 340 кг на машину. Вы потеряете 0,4 км/ч. Согласны?»

Каспар написал: «Согласен».

* * *

Оставались приводы, датчики и прицельный комплекс — двести девяносто тысяч по прейскуранту, и вот это везти было нужно, потому что такого на Хальденбруке не делал никто.

Двести девяносто тысяч и полторы тонны груза, то есть ещё пятьдесят семь тысяч фрахта.

Триста сорок семь тысяч при двухстах трёх к-билах свободных в месяц.

Сто сорок два года.

Он посмотрел на эту цифру и пошёл к Саалю.

* * *

Бенедикт Сааль выслушал его в грузовом отсеке «Мула», не перебивая, и в конце сказал:

— Вы хотите покупать у полка списанное.

— Да.

— Молодой человек, вы понимаете, что вы сейчас предложили?

— Понимаю.

— Не понимаете, — сказал Сааль. — Поэтому я объясню, а вы будете слушать и не перебивать.

Он сел на ящик.

— Полк за год реализует трофеев на сорок-пятьдесят миллионов. Это то, что мы вывозим и продаём. Кроме этого существует то, что мы вывозим и не продаём: узлы, снятые с разбитых машин, которые нельзя восстановить, но у которых цела часть агрегатов. Приводы, датчики, жгуты, оптика.

— Категория четыре.

— Категория четыре, — подтвердил Сааль. — Мы её вывозим, потому что она весит мало и потому что полковые мастерские из неё чинят собственные машины. То, что мастерским не нужно, раз в год списывается актом и продаётся оптом перекупщикам на Галатее по цене металла. Восемь-двенадцать процентов от прейскуранта.

Каспар посчитал.

Двести девяносто тысяч по прейскуранту — это от двадцати трёх до тридцати пяти тысяч по цене металла.

— Вижу, посчитали, — сказал Сааль. — Теперь слушайте вторую часть, она хуже.

* * *

— Оценку категории четыре делает секция оценки, — сказал Бенедикт Сааль. — То есть я и два помощника. И вы, по договору участия.

— Да.

— То есть человек, который решает, что отнести к категории четыре, а что выбросить на поле, хочет покупать то, что он сам отнёс к категории четыре.

Каспар молчал.

— Это называется конфликт интересов, — сказал Сааль. — И это не оскорбление, это термин. Он возникает не от того, что вы жулик, а от того, что вы одновременно оценщик и покупатель. Вы можете быть кристально честным и всё равно однажды поставите категорию четыре чуть щедрее, чем поставили бы, если бы вам самому это не было нужно.

— Тогда я не буду покупать.

— Будете, — сказал Сааль. — Потому что это единственный способ собрать вашу машину, а я не идиот и вижу, что она у вас есть. Мы сделаем это правильно.

Он достал планшет.

— Правило первое. Всё, что вы намерены купить, вы вносите в отдельный перечень заранее — до операции, не после. Перечень утверждаю я и подписывает начальник технической службы.

— Понял.

— Правило второе. По любому эпизоду, где в трофеях оказывается что-нибудь из вашего перечня, оценку делаете не вы. Делаю я или Хольм. Вы отводитесь письменно, с записью в журнале.

— Понял.

— Правило третье, и оно вам не понравится, — сказал Бенедикт Сааль. — Цену на то, что покупаете вы, устанавливает не секция оценки. Её устанавливает финансовая секция по акту списания, и устанавливает выше обычной. Не восемь процентов, а двадцать. Вы переплатите вдвое-втрое против перекупщика.

— Почему?

— Потому что когда-нибудь кто-нибудь поднимет этот вопрос, — сказал Сааль. — И тогда в журнале будет написано: отводился по каждому эпизоду, цену не назначал, платил вдвое дороже рынка. Это единственная защита, которая работает. Не честность. Бумага.

* * *

Первый перечень Каспар составил в августе и внёс в него одиннадцать позиций.

Приводы локтевого и кистевого узла для машин класса пятьдесят пять — шестьдесят пять тонн, синдикатского или лиранского производства. Датчики положения. Жгуты силовые правого борта. Прицельный комплекс любой совместимой марки. Оптика.

Перечень утвердили за подписью Сааля и начальника технической службы первого батальона.

Начальник службы прочитал и хмыкнул.

— Рейн, вы понимаете, что если мы за год ничего из этого не найдём, ваш перечень так и останется бумажкой?

— Понимаю.

— И что найти прицельный комплекс с целыми блоками — это редкость? Их бьют первыми, потому что они в голове.

— Понимаю.

— Ну, — сказал начальник службы, — по крайней мере вы понимаете больше, чем половина полка.

* * *

По средам он по-прежнему приходил в оперативную секцию в шестнадцать ноль-ноль, и в августе черновики приложения три стали длиннее.

Ирен Маккиннон перестала выходить из отсека, пока он читал. Она садилась напротив и работала, и раз в двадцать минут он что-то говорил, а она отвечала одним словом или не отвечала вовсе.

К сентябрю они разговаривали.

— Вы восемь месяцев не пишете писем, — сказала она однажды.

— С чего вы взяли?

— С того, что вся исходящая корреспонденция полка идёт через связистов, а связисты сидят через переборку от меня и ведут журнал, — сказала Ирен. — Я его не читаю. Я слышу, как они его обсуждают. Про вас говорят, что вы отправляете три письма в квартал: банк, Хальденбрук и техник Веласкес, которая сидит от вас в двухстах метрах.

— Веласкес я пишу расписки.

— Я знаю, — сказала Ирен Маккиннон. — Про это они тоже говорят.

Она отложила карандаш.

— Есть ещё один адрес, — сказала она. — Атреус, двести двенадцатое авиакрыло. Одно письмо в сентябре сорок четвёртого и одно в декабре сорок пятого. С тех пор ничего.

Каспар молчал.

— Я не лезу, — сказала она. — Я говорю, что заметила. Это моя работа — замечать несоответствия.

— Это не несоответствие.

— Это несоответствие, — сказала Ирен. — Человек, который считает всё, включая восемь сотых секунды на кривой заряда конденсатора, два года не может написать сто слов.

* * *

Он написал в тот же вечер.

Он писал сто слов четыре часа и в итоге отправил девяносто одно.

«Ксения. Три года не писал, объяснения не будет, потому что его нет.

У меня разбили машину в марте. Я жив, сломал руку. Долг уменьшился на миллион триста и теперь миллион семьсот. Своей машины нет, сижу в полковой. Panther PNT-9R — та самая, которую я хотел в сорок четвёртом и не купил.

Ты бы смеялась.

Я в MacKinnon's Hussars, граница Синдиката, сектор Мацуида. Тут есть авиагруппа. Я на неё смотрю и всё время считаю угловые скорости.

Напиши, жива ли ты. Больше ничего не надо. К.»

* * *

Полковник Дункан Маккиннон заметил его в октябре.

Заметил буквально: остановился в коридоре командной палубы, посмотрел и спросил:

— Вы Рейн?

— Так точно.

Полковнику было пятьдесят восемь, он был невысокий, широкий, с седой щетиной и с той особой сутулостью людей, которые тридцать лет сидят в кокпите.

— Артиллерия на Кэнсэе. Поправка «на себя».

— Так точно.

— Батарея потом четыре дня это обсуждала, — сказал Маккиннон. — У меня старший офицер батареи служит двадцать один год и говорит, что за двадцать один год такую заявку принимал дважды.

Он помолчал.

— Вы понимаете, что если бы вы ошиблись в координатах на двести метров, вы бы легли под накрытие целиком?

— Понимаю.

— И что мне пришлось бы объяснять нанимателю, почему я потерял пилота от собственного огня?

— Понимаю.

— Хорошо, что понимаете, — сказал полковник Дункан Маккиннон. — Хуже было бы, если бы вы считали себя героем.

Он пошёл дальше и через три шага обернулся.

— Вы по средам ходите к капитану Маккиннон.

— По средам, в шестнадцать.

— Я знаю, — сказал полковник. — Это её работа и это правильное решение. Я его утвердил.

Он посмотрел на Каспара ещё секунду.

— Продолжайте, — сказал он и ушёл.

Каспар потом полдня пытался понять, что именно ему сказали, и не понял.

* * *

Реестр он открыл случайно, шестнадцатого октября, по работе.

Секция оценки вела досье на все подразделения, действующие в секторе, — не из любопытства, а потому, что от принадлежности трофея зависела процедура: имущество регулярных сил Синдиката оформлялось по одной схеме, имущество наёмников — по другой, потому что у наёмников бывают собственники машин и бывают залоги.

Досье строились по открытым данным реестра MRB.

Каспар открыл вкладку по сектору Мацуида, потому что готовил справку к следующей операции, и просмотрел список.

Одиннадцать подразделений на контрактах Синдиката Драконис.

Восьмым сверху шло: Halloran's Lancers, усиленный батальон, реестр MRB рег. № 3318-В, рейтинг «В», контракт с Синдикатом Драконис с марта 3047, направление — сектор Мацуида.

Он открыл карточку.

Открытая часть карточки подразделения включает: командный состав, штатную численность, тоннаж, историю контрактов и — по желанию подразделения, для найма — список офицеров с квалификацией.

Halloran's Lancers своё желание изъявили.

Третьим в списке офицеров стояло:

Ро, Тадеуш. Командир второй роты. Институт Эллисона, выпуск 3044 (1/398). Marauder MAD-3R.

* * *

Каспар сидел перед экраном минут пять.

Первый в выпуске. Первый из трёхсот девяноста восьми, три года подряд, ради контракта с домом Орлофф, который расторгли из-за строчки в недельной сводке происшествий.

Marauder MAD-3R. Семьдесят пять тонн, два PPC и автопушка. Машина, которая стоит миллионов шесть.

Он открыл историю контрактов подразделения.

Halloran's Lancers, сформирован в 3039 году на Иране. До 3046 работал по контрактам Лиги Свободных Миров. С января 3047 — Синдикат Драконис.

Смена нанимателя с Лиги на Синдикат. Через два с половиной года после того, как Тадеуш Ро подписал свой первый кредит.

Каспар открыл карточку офицеров ещё раз и посмотрел на строчку, где указывалась принадлежность машины.

Marauder MAD-3R — собственность пилота.

Собственность пилота.

Тадеуш Ро купил себе семидесятипятитонную машину.

* * *

Он закрыл экран и минут двадцать сидел, глядя в переборку.

Потом открыл тетрадь и посчитал, потому что не мог иначе.

Marauder MAD-3R на вторичном рынке — от пяти миллионов восьмисот до шести с половиной. При двенадцати процентах на двадцать пять лет платёж составлял бы около шестидесяти двух тысяч в месяц.

Арендная ставка за семьдесят пять тонн на рейдовом классе — тысяч пятьдесят пять.

Не сходится.

При четырнадцати процентах — семьдесят одна тысяча.

Тем более не сходится.

Он смотрел на эти цифры и думал одну простую вещь: чтобы обслуживать такую машину, нужны либо трофеи, каких не бывает, либо контракт, каких не подписывают, либо кто-то, кто платит за тебя.

Дом Орлофф отказался платить за Тадеуша Ро в августе сорок четвёртого.

Кто-то другой согласился.

* * *

Он доложил Саалю.

Не про Тадеуша — про подразделение.

— Halloran's Lancers, — сказал Сааль, глядя в карточку. — Батальон, рейтинг «В», в секторе с марта. Знаю, у меня они в справке с апреля.

— Они сменили нанимателя в январе. Шесть лет работали на Лигу, потом ушли к Синдикату.

— Это бывает.

— Это бывает, — согласился Каспар. — Просто у них с января сорок седьмого штатный тоннаж вырос на четыреста тонн, а численность — на девятнадцать человек.

Бенедикт Сааль медленно повернулся.

— Откуда цифра?

— Из их же карточки, — сказал Каспар. — В реестре хранится история изменений. Открытая часть. Я посмотрел за пять лет.

— И?

— И за пять лет у них тоннаж рос на сорок-шестьдесят тонн в год, — сказал Каспар. — А за девять месяцев сорок седьмого — на четыреста. При том, что численность личного состава почти не изменилась.

Сааль поставил планшет.

— Они получили машины, — сказал он.

— Они получили машины, — сказал Каспар. — Не купили, потому что за девять месяцев столько не покупают. Получили. Кто-то дал им четыреста тонн.

Он помолчал.

— И одна из этих машин — Marauder MAD-3R, оформленный как собственность пилота.

Глава 7. Непрямая наводка

Справку по Halloran's Lancers Сааль отправил наверх двадцатого октября, за своей подписью, на две страницы.

Через неделю её вернули с резолюцией начальника оперативной секции: «Принято к сведению. Источник — открытая часть реестра MRB. Дополнительных мер не требуется».

— И всё? — спросил Каспар.

— И всё, — сказал Бенедикт Сааль. — Молодой человек, вы прислали в штаб полка сведения о том, что чужое подразделение стало больше. Штаб полка занимается тем, что планирует операции по задачам нанимателя. Что он должен был написать? «Ужас, они выросли»?

— Они выросли на четыреста тонн за девять месяцев.

— И это может значить восемь разных вещей, — сказал Сааль. — Их наниматель передал им машины из своих запасов — это раз, и это самое вероятное, Синдикат так делает постоянно. Они получили крупный трофей — два. Их выкупил кто-то с деньгами — три. Они слились с другим подразделением — четыре.

Он отложил планшет.

— Вы нашли факт. Это ценно. Вы не нашли объяснения, и в справке честно написали, что не нашли. За это вас никто не поблагодарит, но и не выгонит. Так работает штабная работа: девяносто процентов того, что вы пишете, никогда никому не понадобится, а из оставшихся десяти вы заранее не знаете, какие.

* * *

Контракт продлили в ноябре.

Наниматель воспользовался правом на шесть месяцев, и MacKinnon's Hussars остались в секторе Мацуида до октября три тысячи сорок седьмого года.

Класс операций подтвердили рейдовый, и девяносто семь владельцев машин выдохнули.

Каспар в этот момент считал другое.

За семь месяцев по новой схеме — с мая по ноябрь — он получил:

Жалованье пилота — тридцать шесть тысяч четыреста.

Оперативная секция — девятнадцать шестьсот.

Участие в оценке — сорок одна тысяча двести, из них тридцать три за одну удачную операцию в сентябре, где вывезли два целых корпуса.

Доля личного состава в трофеях — двадцать восемь тысяч.

Итого сто двадцать пять тысяч двести за семь месяцев.

Платежей по консолидированному договору — сто двадцать шесть тысяч триста двадцать девять.

Минус тысяча сто двадцать девять.

Он смотрел на эту цифру долго.

Полгода назад он бы назвал её катастрофой. Теперь он видел в ней другое: он семь месяцев работал на грани, ни разу не свалившись в просрочку, и разница составила меньше, чем стоила тонна брони.

Впервые в жизни он был не в дефиците и не в профиците. Он был ровно на нуле, и это оказалось самым спокойным состоянием, которое он знал с сорок четвёртого года.

* * *

Мысль про переделку пришла в декабре, и пришла она не от жадности, а от карты.

Операция «Тацуно» была шестой в секторе, и Каспар читал приложение три к приказу в среду, в шестнадцать ноль-ноль, и на четвёртой странице споткнулся о собственную формулировку.

Он сам её нашёл в мае. Ирен её вписала. Теперь она стояла в каждом приказе.

«Риск: разрыв во времени между перемещением артиллерийской батареи и восстановлением наблюдения. Мера: разведпары на оставляемом рубеже.»

Он перечитал абзац трижды.

— Что не так? — спросила Ирен, не поднимая головы.

— Мера решает половину задачи, — сказал Каспар.

— Какую половину?

— Наблюдение. — Он развернул к ней схему. — Разведпары видят. Они докладывают. Но артиллерия в это время перемещается, и стрелять по тому, что они видят, некому.

Ирен Маккиннон отложила карандаш.

— Продолжайте.

— Час сорок минут у нас есть глаза и нет огня, — сказал Каспар. — Раньше не было ни того, ни другого. Стало лучше наполовину.

* * *

Она встала, обошла стол и посмотрела на схему сверху.

— И что вы предлагаете?

— Я не знаю, — честно сказал Каспар. — Я знаю, чего не хватает. Не хватает чего-нибудь, что может работать по координатам, не видя цели, и что перемещается вместе с копьями, а не с батареей.

— Миномёты?

— В полку нет.

— В полку нет, — согласилась Ирен. — Потому что миномётная батарея — это ещё шесть машин, двадцать четыре человека и отдельная колонна снабжения. Полковник этот вопрос закрывал в сорок третьем.

Она смотрела на схему.

— А что может работать по координатам, не видя цели, и уже есть в полку?

Каспар открыл рот и не сказал ничего.

— Ну? — сказала Ирен.

— Ракеты дальнего радиуса, — сказал он.

* * *

Он просидел над этим три ночи и на четвёртую пошёл к Марте.

— Скажи мне, что я не сошёл с ума.

Марта Веласкес выслушала за шесть минут, ни разу не перебив, и потом сказала:

— Ты не сошёл с ума. Ты изобретаешь то, что придумали лет четыреста назад.

— В смысле?

— Стрельба с закрытых позиций, — сказала она. — Пусковая LRM умеет работать по внешним координатам. Это штатный режим, он есть у всех, потому что иначе LRM была бы бесполезна в лесу и в городе. Ракета уходит по навесной, идёт по расчётному вектору, а на конечном участке головка сама ищет цель в заданном районе.

— И почему этого никто не делает?

— Потому что это плохо работает, — сказала Марта. — Точность вдвое хуже прямого выстрела. Нужен наблюдатель с линией видимости и с каналом передачи данных. Нужно, чтобы наблюдатель и стрелок пользовались одной системой координат до метра. И нужно, чтобы кто-то умел этим пользоваться, а в полку из ста восьмидесяти шести пилотов таких, я думаю, трое.

Она посмотрела на него.

— И один из них — ты. Ты этим два с половиной часа занимался на Хальденбруке, только с другой стороны: тебе называли колышки, и ты стрелял в пустое поле.

— У меня нет LRM.

— У тебя нет LRM, — согласилась Марта. — У тебя SRM-4 на двести семьдесят метров.

* * *

Она посчитала при нём, на обороте наряда, за четыре минуты.

— Смотри. SRM-4 весит две тонны. Боекомплект — тонна, двадцать пять залпов по четыре ракеты. Итого три тонны.

— Да.

— LRM-5 весит две тонны. Боекомплект — тонна, двадцать четыре залпа по пять ракет. Итого три тонны.

Каспар выпрямился.

— Ровно то же самое.

— Ровно то же самое, — сказала Марта Веласкес. — Это редкий случай, Каспар. На Wasp ты за дальность отдал два прыжковых двигателя и остался с четырьмя. Здесь ты не отдаёшь ничего. Ни брони, ни прыжковых, ни тепла — LRM-5 даёт две единицы вместо трёх, тебе даже станет прохладнее.

— Тогда в чём подвох?

— В том же, в чём был на Wasp, — сказала она. — Сто восемьдесят метров.

* * *

Подвох он посчитал сам и записал в тетрадь двумя столбцами.

Сейчас. PPC — от нуля до пятисот сорока. SRM-4 — от нуля до двухсот семидесяти. На любой дистанции работают либо оба, либо PPC.

После. PPC — от нуля до пятисот сорока. LRM-5 — от ста восьмидесяти до шестисот тридцати.

Ниже он написал вывод, и вывод был неожиданно хороший.

Мёртвой зоны не возникает. Ближе 180 работает PPC — десять единиц урона, а не пять, как средний лазер на Wasp. Дальше 540 работает LRM. Между 180 и 540 работают оба.

Разница с Wasp принципиальная: там внутри 180 у меня оставался средний лазер и двадцать тонн. Здесь остаётся PPC и тридцать пять.

И ещё ниже, отдельно:

В марте на Кэнсэе меня убило то, что внутри 180 у меня не было ничего. Здесь внутри 180 у меня главное оружие машины.

* * *

Заявку он подал в декабре и получил отказ через два дня.

Начальник технической службы первого батальона отказал устно, за сорок секунд.

— Рейн, машина восемнадцать-сорок два — полковая. Инвентарная. Не ваша.

— Я знаю.

— Значит, знаете и остальное. Полк держит сто восемьдесят шесть машин в стандартных комплектациях, потому что если они стандартные, то запчасть с одной подходит к другой, боекомплект общий, а пилота можно за час пересадить с любой на любую. Как только я начну переделывать машины под пилотов, у меня через год будет сто восемьдесят шесть уникальных изделий и ни одного взаимозаменяемого узла.

— Понял.

— Ничего вы не поняли, — сказал начальник службы уже мягче. — Вы думаете, что я упрямый. Я не упрямый. Я в сорок первом принимал батальон, где предыдущий начальник разрешал переделки. Мы полгода не могли починить четыре машины, потому что к ним не подходило ничего.

Он вернулся к бумагам.

— Приходите с обоснованием не от себя. От того, кому это нужно по службе.

* * *

Ирен Маккиннон написала обоснование за одиннадцать дней и написала его так, как пишут люди, которые двенадцать лет составляют документы для чужой подписи.

В нём не было ни слова про пилота Рейна.

Там было про разрыв в час сорок между перемещением артиллерии и восстановлением огневого воздействия — тот самый, который стоял в приложении три к каждому приказу с мая.

Там был расчёт: за семь месяцев в секторе такой разрыв возникал одиннадцать раз, суммарно семнадцать часов, из них в трёх случаях в это окно противник совершал действия, которые пришлось парировать резервом.

Там было предложение: сформировать в первом батальоне одну машину лёгкого класса, оснащённую пусковой дальнего радиуса, с задачей вести огонь с закрытых позиций по данным разведпар в периоды перемещения артиллерии.

Там было приложение с указанием, что переделка не требует изменения массы, бронирования, подвижности и теплового баланса машины и обратима за четыре часа.

И был последний абзац, из-за которого начальник технической службы подписал.

«Комплектация машины после переделки остаётся полностью взаимозаменяемой по всем узлам, кроме пусковой установки и лотка боепитания. Пусковые LRM-5 имеются на складе первого батальона в количестве трёх единиц (трофеи, операции „Сумида“, „Кадзама“). Боекомплект LRM состоит на снабжении полка для машин второго батальона. Отдельной номенклатуры не создаётся.»

— Три единицы на складе, — сказал Каспар, прочитав. — Откуда вы узнали?

— Из ведомости остатков, — сказала Ирен. — Она висит на технической палубе. Её никто не читает.

* * *

Переделку делали шестого и седьмого мая три тысячи сорок седьмого года, и делала её Марта с двумя техниками из бригады первого батальона.

Сняли SRM-4 из правого торса. Сняли лоток на двадцать пять залпов.

Поставили LRM-5 — трофейную, снятую с машины Синдиката на Кадзаме, с клеймом изготовителя, которого никто в бригаде не смог прочитать.

Лоток на двадцать четыре залпа вывели вбок, через технический люк, а не вниз.

— Почему вбок? — спросил один из техников.

— Потому что снизу при перезарядке в поле подставляешь руку под лебёдку, — сказала Марта.

Каспар посмотрел на неё.

— Это придумала Марья Хейккинен, — сказал он.

— Я знаю, — сказала Марта Веласкес. — Ты мне писал в сорок пятом. Я записала.

* * *

Настоящая работа началась после установки и заняла ещё девять дней.

Проблема была в электронике.

Panther PNT-9R с инвентарным номером восемнадцать-сорок два был трофейной машиной синдикатской постройки, и вычислитель управления огнём у него был синдикатский.

Режим стрельбы по внешним координатам в нём был. Синдикат Драконис пользуется им активно, потому что воюет в лесистой местности.

Но интерфейс был синдикатский, обозначения — синдикатские, формат ввода координат — синдикатский, а сетка, которой пользовался полк, — лиранская.

— Он не понимает наши координаты, — сказала Марта на третий день. — Совсем. У них другая привязка и другой порядок разрядов. Я введу твою точку, а он положит ракеты в четырёх километрах.

— Пересчитывать вручную?

— Каждый раз, — сказала она. — Одиннадцать действий, минуты две. Ты будешь считать под огнём.

— Я умею считать под огнём.

— Ты умеешь, — сказала Марта. — А если ты ошибёшься на разряд, ты положишь двадцать четыре залпа в свою же пехоту.

* * *

Решение нашёл Ланкинен, с Хальденбрука, письмом, через одиннадцать недель.

Каспар написал ему в марте — просто описал задачу, без надежды, потому что Ланкинен был техник второго разряда на планете за девятьсот световых лет и понятия не имел о синдикатских вычислителях.

Ланкинен ответил в апреле, и ответ был на полстраницы.

«У нас на терминале то же самое было с весами. Немецкие весы, финский пульт, разная разрядность. Мы не пересчитывали. Мы поставили промежуточную табличку.

Вам не нужно, чтобы машина понимала вашу сетку. Вам нужно, чтобы у вас в кабине была бумажная таблица перевода для того квадрата, где вы работаете. Квадрат вы знаете за сутки из приказа. Таблица делается заранее, на земле, спокойно, на сорок точек. В бою вы не считаете, вы смотрите строчку.

Мы так десять лет живём. Р. Ланкинен.»

Каспар прочитал это дважды и пошёл искать Марту, и по дороге поймал себя на том, что улыбается.

Это был тот же самый принцип, что и колышки Драговича. Промерить один раз на земле — и не считать под огнём.

* * *

Таблицы он делал сам, накануне каждой операции, по два часа, и хранил их в кабине в жёсткой папке на колене.

Сорок точек на квадрат. Лиранские координаты слева, синдикатский формат справа.

Ирен, увидев это в первый раз, минуты две молчала.

— Вы понимаете, что вы сейчас делаете? — сказала она наконец.

— Таблицу.

— Вы обходите неисправность организационным способом, — сказала капитан Маккиннон. — В штабе за это дают премии. Я такое делаю двенадцать лет и первый раз вижу, что это делает пилот.

* * *

Первый раз всё вместе сработало на операции «Оками», двадцать девятого мая три тысячи сорок седьмого года.

Фаза три. Двадцать один сорок.

Артиллерийская батарея снялась с рубежа «Двойка» и пошла на четырнадцать километров вперёд.

Две разведпары — четыре человека с оптикой и радиостанциями — остались на «Двойке» и легли в кустарник.

Копьё Дежана стояло на рубеже «Тройка», в девяти километрах, за перегибом высоты, где не было видно вообще ничего.

В двадцать один пятьдесят шесть с «Двойки» пришло:

— «Тройка», я «Ветка-два». Наблюдаю выдвижение. Четыре единицы техники, гусеничные. Идут по дороге на юг. Ориентир — развилка у водокачки.

Дежан переключился на артиллерию и услышал то, что ожидал:

— «Молот» на марше. Готовность к работе — двадцать три двадцать.

Час двадцать четыре.

— Рейн, — сказал лейтенант Арно Дежан.

— Здесь.

— Твоё.

* * *

Каспар открыл папку на колене.

Развилка у водокачки — точка сорок один в его таблице для квадрата двенадцать-эф.

Лиранские координаты: восемнадцать — сорок четыре — двести шестьдесят.

Синдикатский формат — строчка справа.

Он ввёл её не считая, потому что считал накануне вечером, на земле, за два часа, спокойно.

— «Ветка-два», работаю по точке сорок один. Даю пристрелочный.

— Принял.

Одна ракета ушла вверх по крутой навесной, поднялась и исчезла из виду.

Двадцать две секунды.

— Недолёт двести, вправо восемьдесят, — сказал голос с «Двойки».

Каспар поправил.

— Ещё.

Вторая ракета.

— По месту.

— Работаю.

* * *

Он выпустил девятнадцать залпов из двадцати четырёх за одиннадцать минут, стоя за перегибом высоты, глядя на серый склон в двухстах метрах перед собой и не видя ни одной цели.

Двадцать четыре залпа по пять ракет — это сто двадцать ракет.

Он выпустил девяносто пять.

— Стой, — сказал голос с «Двойки» на одиннадцатой минуте. — Хватит. Две горят, одна съехала в кювет, четвёртая ушла назад.

— Принял.

— «Тройка», — сказал тот же голос, и в нём было что-то новое. — Кто у вас стреляет?

— Panther, — сказал Дежан. — Один.

Пауза.

— Один Panther?

— Один Panther, — сказал лейтенант Дежан. — Тридцать пять тонн.

* * *

На разборе Ирен Маккиннон положила на стол две страницы.

— Итог, — сказала она. — Разрыв во времени между перемещением батареи и восстановлением огня — час двадцать четыре. В этом окне противник выдвинул четыре единицы техники. Три выведены из строя огнём с закрытой позиции, одна отошла.

Она подняла глаза.

— Расход: девяносто пять ракет LRM-5. Стоимость по прейскуранту полка — семь тысяч шестьсот к-билов.

— Дёшево, — сказал кто-то.

— Очень дёшево, — сказала Ирен. — Для сравнения: один залп батареи из шести гаубиц Long Tom стоит четырнадцать тысяч двести.

Она повернулась к схеме.

— И главное не в деньгах. Главное в том, что батарея в это время шла на марше, а полк не остался без огня.

* * *

Каспар вечером посчитал своё.

Ремонт — ноль: по нему не стреляли.

Боекомплект — за счёт нанимателя, рейдовый класс.

Машина — полковая.

Он снова не заплатил за бой ни к-била и снова не заработал ничего, кроме оклада и доли из общего пула.

Он сидел с этой мыслью и вертел в руках жёсткую папку с таблицей на сорок точек — свою, сделанную своими руками за два часа на земле, — и постепенно понимал одну вещь, которая ему очень не понравилась.

Машина была не его. Пусковая была не его. Боекомплект был не его.

Таблица была его.

И если он завтра уйдёт из полка, он унесёт с собой только её — сорок строчек на листе, которые без Panther, без пусковой и без разведпар не стоят ничего.

Он записал это в тетрадь и подчеркнул.

Всё, что я собрал за два года, работает только внутри полка.

Это не актив. Это должность.

Глава 8. Картридж

Началось это в ночь с одиннадцатого на двенадцатое декабря, и началось из-за нанимателя.

Наниматель поменял задачу на операцию «Тацуно» за двадцать шесть часов до выхода: вместо узла связи в Кэйкоку — рельсовое депо в Ситаре, восемьдесят километров восточнее, другой рельеф, другие подходы, другие сроки.

Боевой приказ, писавшийся девять суток, стал бумагой.

Оперативная секция села переписывать его в двадцать один час одиннадцатого ноября. К двум часам ночи из одиннадцати человек работали трое: Хойзинга ушёл в час, потому что ему шестьдесят один, двое ушли по графику, остальные разошлись по батальонам согласовывать.

В три сорок остались двое.

— Приложение три, — сказала Ирен Маккиннон, не поднимая головы. — У меня к нему ничего нет. Совсем.

— Дайте посмотрю.

— Смотрите. Только я вас предупреждаю: там нечего смотреть, у меня нет данных по рельефу восточнее Кэйкоку. Съёмка есть, а промеров нет.

Каспар взял лист.

Он посмотрел на него минут восемь, потом взял чистый и начал считать.

* * *

— Что вы делаете? — спросила Ирен в четыре двадцать.

— Считаю по съёмке.

— По съёмке нельзя считать проходимость. Там нет грунтов.

— Там есть горизонтали и есть растительность, — сказал Каспар. — Рисовые чеки на съёмке видны, они прямоугольные. Дренажные канавы видны, они прямые. Лес виден. Всё остальное — либо пахота, либо целина.

Он развернул к ней лист.

— Смотрите. Вот эти четыре квадрата — чеки. В ноябре они сухие, значит, проходимы для всего. Вот эти два — низина между грядами, туда сходится вся вода с обоих склонов, и там растёт вот это. — Он ткнул. — Это камыш. Камыш растёт там, где мокро круглый год.

Ирен смотрела на лист.

— Вы определяете проходимость по растительности.

— Я определяю, где мокро, — сказал Каспар. — Мокро — это торф или ил. Торф не держит больше сорока тонн. Я это знаю точно, я на нём стоял.

— Где?

— На Хальденбруке. Двадцать восьмого февраля сорок шестого. Мы туда загнали Union-класса.

Ирен Маккиннон очень медленно отложила карандаш.

— Расскажите, — сказала она.

Он рассказал.

Это заняло сорок минут, и он рассказывал так, как никогда никому не рассказывал, — не по эпизодам, а по счетам: девять градусов, четырнадцать километров, шестьсот метров горловины, три с половиной километра насыпи, двадцать четыре репера, промеренных лазерной рулеткой ночами при минус двадцати. Восемь погибших. Тридцать один миллион девятьсот, которые страховщик заплатил через семь месяцев после того, как заплатить отказался.

Ирен слушала, не перебивая ни разу.

В конце она сказала:

— Вы понимаете, что вы в двадцать один год спланировали операцию уровня батальона?

— Я не планировал. Я нашёл, где у них плохо с грунтом.

— Это и есть планирование, — сказала капитан Ирен Маккиннон. — Всё остальное — расписание.

* * *

Приложение три к «Тацуно» они дописали в шесть десять утра.

Оно вышло на пять страниц, из них полторы — про грунты, растительность и то, где какая техника не пройдёт в ноябре.

Ирен подписала, отложила и минуты полторы просто сидела.

— Я семь лет в этой секции, — сказала она. — Я пришла в двадцать три. До этого два года в Одиннадцатом Аркабском, взводным, настоящая линейная часть, я туда пошла специально, чтобы не было разговоров.

— Разговоры всё равно были.

— Разговоры были всегда, — сказала Ирен. — Первые три года мне их говорили в лицо. Потом перестали, и стало хуже, потому что теперь я не знаю, кто что думает.

Она посмотрела на него.

— Знаете, за что я вас держу по средам?

— За то, что я читаю как исполнитель.

— За то, что вы единственный человек в полку, который со мной разговаривает про работу, а не про то, чья я дочь, — сказала Ирен Маккиннон. — Мне тридцать. Я семь лет разговариваю только про работу и только с бумагой.

В отсеке было очень тихо и очень светло — на командной палубе не гасят свет.

— Сейчас четверть седьмого, — сказала она. — В восемь совещание. Идите спать.

— А вы?

— А я останусь, — сказала Ирен. — Я всегда остаюсь.

Каспар постоял, не двигаясь, и потом сделал то, чего от себя не ожидал: сел обратно.

— Тогда я тоже, — сказал он.

Она посмотрела на него секунды три.

— Ладно, — сказала капитан Маккиннон.

* * *

Дальше это шло два месяца, и шло очень медленно, потому что оба понимали, что делают.

Они разговаривали. По средам, потом по средам и субботам, потом просто когда получалось. Разговаривали о грунтах, о нормативах развёртывания, о том, почему в полку три года не могут закрыть некомплект техников, о Хальденбруке, о Кэнсэе, о том, как она в двадцать пять лет написала план, по которому погибли одиннадцать человек, и как ей потом объясняли, что план был правильный.

— Он был правильный? — спросил Каспар.

— Он был правильный, — сказала Ирен. — Это не помогает совершенно.

Однажды выяснилось, что оба ведут бумажные тетради.

У неё их было четырнадцать, за семь лет, в одинаковых серых обложках, и в них лежало то, что она не вписывала в документы: почему на самом деле решили так, кто возражал, что сказал полковник и чем это кончилось.

— Зачем? — спросил Каспар.

— Потому что через десять лет никто не вспомнит, что мы обсуждали три варианта, — сказала Ирен. — Останется приказ. А в приказе один вариант и он выглядит очевидным.

Каспар молча достал свою.

Она пролистала её минут двадцать, дошла до раздела с ценами и остановилась.

— Стоимость нормо-часа стендового теста, — прочитала она. — Расценки на транспортировку неисправной машины. Тариф за килограмм фрахта Галатея — Хальденбрук.

— Мне это нужно.

— Я знаю, что вам это нужно, — сказала Ирен Маккиннон. — Я смотрю на почерк. Вы это писали в разное время и одинаково аккуратно. Так пишут либо очень спокойные люди, либо очень испуганные.

* * *

Второго февраля она пришла к нему сама.

Полк стоял на грунте, на Итами, между операциями, и в двадцать три часа тридцать минут в ангарной палубе не было никого, кроме дежурного техника на другом конце.

Она встала рядом и минуты две смотрела на Panther с инвентарным номером восемнадцать-сорок два.

— Я скажу сразу, чтобы потом не было разговоров, — сказала она. — Мне тридцать, вам двадцать три. Я капитан оперативной секции, вы пилот с испытательным сроком, который вам закрыли в марте. Я дочь командира полка.

— Я знаю.

— Вы не знаете главного, — сказала Ирен. — Это будет стоить дороже мне, чем вам. Гораздо. Вы потеряете место. Я потеряю семь лет, за которые доказывала, что я офицер.

Она наконец повернулась.

— Я это посчитала. Я считаю всё, как и вы. Я посчитала в ноябре, в первую же ночь, когда вы сели обратно вместо того, чтобы уйти спать.

— И?

— И я всё равно здесь, — сказала капитан Ирен Маккиннон. — Вот это меня и злит больше всего.

* * *

Отсек у неё был крошечный — полтора на три, — потому что на командной палубе места нет ни у кого, включая полковника.

Она заперла дверь и стояла к ней спиной, и Каспар обнаружил, что не знает, что делать, — не от неопытности, а оттого, что за два месяца они не сказали друг другу ни одного слова, которое можно было бы сейчас продолжить.

— Не думайте, — сказала Ирен. — Вы всё время думаете.

— Я не умею иначе.

— Умеете, — сказала она. — Вы на Хальденбруке нажали на гашетку за четыре секунды.

Она сама расстегнула ворот и вытащила из волос всё, что там держало, и волосы оказались длиннее, чем он думал, и это почему-то было самым сильным впечатлением за весь вечер.

Целовалась она сосредоточенно, как делала всё, и в этом было что-то до того на неё похожее, что Каспар засмеялся ей в губы.

— Что? — сказала она, отстраняясь.

— Ничего.

— Скажите.

— Вы и это делаете как работу.

Ирен Маккиннон посмотрела на него и вдруг улыбнулась — первый раз за два месяца по-настоящему.

— Я всё делаю как работу, — сказала она. — Другого способа мне не показали.

* * *

Она была на семь лет старше и знала об этом каждую секунду, и первые двадцать минут это мешало — ей, не ему.

Потом перестало.

У неё были пальцы в чернилах, которые не отмываются, и старый шрам под левой ключицей от учебного ранения в Аркабе, и очень сильная спина, и она не терпела, когда он был осторожен.

— Не жалей меня, — сказала она в какой-то момент, и это прозвучало почти сердито.

— Я не жалею.

— Ты держишься так, будто я что-то, что можно сломать. — Она перевернулась, села сверху и упёрлась ладонями ему в грудь. — Я семь лет пишу планы, по которым гибнут люди. Меня не надо беречь.

Дальше она задавала ритм сама и не отпускала его лица, и в какой-то момент перестала быть капитаном оперативной секции совсем — коротко, на несколько минут, и Каспар потом много раз вспоминал именно эти минуты, а не всё остальное.

В конце она уткнулась лбом ему в плечо и очень долго дышала.

— Вот теперь, — сказала она, — я семь лет ни о чём не думала.

* * *

Полк узнал в апреле.

Никто ничего не сказал.

Это оказалось хуже всего.

Хойзинга по средам стал приходить в секцию к шестнадцати — раньше он в это время не приходил никогда. Начальник технической службы, подписавший в декабре переделку пусковой, при следующей встрече был подчёркнуто вежлив. В столовой второго «Оверлорда» разговор при появлении Каспара не смолкал — он просто чуть менялся, и он это чувствовал, и не мог доказать себе, что не выдумывает.

Дежан сказал прямо, один раз, в наряде:

— Рейн. Не моё дело, и я больше не вернусь.

— Слушаю.

— Ты сейчас думаешь, что если работать вдвое лучше, то отстанут. Не отстанут. Станет хуже: всё, что ты сделаешь хорошо, запишут не тебе.

— И что делать?

— Ничего, — сказал лейтенант Арно Дежан. — Просто знай заранее. Чтобы потом не удивляться.

* * *

Операция «Кагами» началась девятнадцатого июня три тысячи сорок седьмого года.

Целью был передовой узел снабжения Второго Дьеронского в шестидесяти километрах от города Тобэ на планете Итами.

Полк вышел на него с юга, снёс охранение за три часа и приступил к тому, ради чего пришёл: к погрузке.

Приложение семь к приказу занимало тридцать одну страницу. На узле лежало то, чего в секторе не видели за два года: боеприпасы крупного калибра, три склада запчастей и — главное — ремонтный парк с одиннадцатью машинами Синдиката в разной степени разобранности.

Одиннадцать корпусов.

Полк планировал вывезти четыре и разобрать на узлы остальные семь.

Работали двое суток.

* * *

Каспар работал вместе с секцией оценки, потому что при одиннадцати корпусах Сааль с двумя помощниками не справлялся физически, и потому что за это платили полторы десятых процента.

К исходу вторых суток он описал девятнадцать позиций и был на ногах тридцать один час.

Картридж он снял двадцать первого апреля в двадцать два сорок, с ремонтируемой машины во втором боксе парка — Wolverine WVR-6R, разобранный на две трети, с целой кабиной.

Блок памяти вычислителя был цел, и Каспар подключил его к считывателю, потому что так положено: убедиться, что изделие рабочее, а не мёртвое.

Он был рабочий.

И он был не пустой.

* * *

В блоке хранилось четыре набора координат.

Первые три были синдикатские: точки на местности Итами, синдикатский формат, синдикатская привязка.

Четвёртый был в синдикатском формате, а привязка была пересчитана.

Каспар увидел это за восемь секунд, потому что делал ровно такой пересчёт последние пять месяцев — по два часа перед каждой операцией, вручную, на сорок точек, с жёсткой папкой на колене.

Одиннадцать действий. Порядок разрядов, смещение нуля, поправка на широту.

Кто-то взял координаты в лиранской сетке и перевёл их в синдикатский формат тем же способом, каким это делал он.

Он открыл свою тетрадь и сличил.

Двадцать две точки из тридцати шести совпадали с плановыми целями артиллерии MacKinnon's Hussars по операции «Оками», прошедшей год назад.

До метра.

* * *

Сааль пришёл через одиннадцать минут и смотрел на два экрана двенадцать.

— Двадцать две из тридцати шести, — сказал он наконец.

— Двадцать две.

— Wolverine стоит в ремонтном парке Синдиката, разобранный. Он не из Halloran's Lancers.

— Он из Halloran's Lancers, — сказал Каспар. — Я проверил маркировку каркаса. Регистрационный номер подразделения выбит на несущей балке, его не снимают при ремонте.

— Значит, они сдают свои машины в синдикатский ремпарк.

— Значит, они сдают свои машины в синдикатский ремпарк, — согласился Каспар. — И машина стоит здесь с марта, а координаты в блоке — годовой давности.

Бенедикт Сааль сел на ящик.

— То есть канал работает год.

— Минимум.

* * *

Наверх пошли в двадцать три пятнадцать, и наверх было некогда.

Полк заканчивал погрузку. Первый эшелон уже вышел с узла и стоял в пяти километрах на исходном. Второй грузил последние контейнеры. Отход был назначен на пять сорок двадцать четвёртого — через тридцать часов, — и весь график завязан на окно, в котором орбитальная группировка Синдиката не проходит над районом.

Подполковник Хойзинга выслушал за шесть минут и задал два вопроса вместо одиннадцати, потому что времени не было.

— Вы можете утверждать, что это наш огневой план, а не их собственная разработка по той же карте?

— Не могу, — сказал Каспар. — Плановые цели назначают по местности. Половина совпала бы и случайно.

— Половина. Не две трети.

— Не две трети.

Хойзинга посмотрел на часы.

— Полковнику доложу через двадцать минут. Сааль, блок опечатать, изъять из описи, оформить отдельным актом. Рейн, никому ни слова, включая своё копьё.

* * *

Полковник Дункан Маккиннон принял их в час ночи, в кузове штабной машины, стоя.

Он выслушал, посмотрел на распечатку и сказал:

— Отменить отход я не могу.

— Мы и не предлагаем, — сказал Хойзинга.

— Я знаю, что не предлагаете. Я говорю вслух, чтобы потом никто не сочинял. — Маккиннон положил распечатку. — Обход занимает одиннадцать часов. Через одиннадцать часов над районом проходит их группировка и видит на равнине два батальона и сорок единиц техники с грузом. Окно одно. Выемка одна.

Он повернулся к схеме.

— Что я могу сделать за тридцать часов.

Он загибал пальцы.

— Первое: разбить колонну на три эшелона вместо двух, с интервалом в двенадцать минут. Если бьют по одному, остальные не в мешке.

— Второе: пустить разведкопьё перед головой и по одной пехотной паре на каждую кромку.

— Третье: держать резерв — роту третьего батальона — не на выходе, а на входе. Это неправильно по всем наставлениям и это единственное, что имеет смысл, если засада на выходе.

Он опустил руку.

— Больше ничего. Ни артиллерию я туда не поставлю — ей неоткуда работать, гряда закрывает, — ни авиацию не подниму, потому что она демаскирует уход.

Он посмотрел на Каспара.

— Пилот. Вы нашли это тридцать часов назад?

— Три часа назад.

— Хорошо, — сказал полковник Дункан Маккиннон. — Плохо было бы, если бы вы нашли это неделю назад и промолчали.

* * *

К себе Каспар вернулся в два часа ночи и не лёг.

Он сел на пустую бочку из-под смазки у аппарели, поставил на колено жёсткую папку и разложил карту Восточной выемки.

Логика была короткая.

Если у противника есть огневой план, он знает плановые цели — точки, зарегистрированные заранее, по которым артиллерия работает через сорок секунд после вызова.

Значит, он на плановые цели не встанет.

Значит, он встанет там, где их нет.

Каспар взял приложение шесть к приказу на «Кагами» и нанёс на схему выемки все четырнадцать плановых целей.

Потом обвёл то, что осталось.

Осталось четыре участка.

Два отпали: откос круче тридцати градусов, машина не поднимется и не спустится.

Осталось два.

Северная верхняя площадка, отметка два семьсот от входа. Площадка сорок на сто двадцать метров, выход наверх по старой технологической дороге.

Южная полка, отметка два девятьсот. Полка шириной около шестидесяти метров, один подъём.

Между ними — двести метров по дну.

* * *

Он смотрел на эти две отметки минут двадцать.

Потом сделал единственное, что мог сделать: пересчитал их в синдикатский формат.

Одиннадцать действий на каждую. Порядок разрядов, смещение нуля, поправка на широту. Двадцать две минуты, на бочке из-под смазки, при свете фонаря, спокойно, на земле — как учил Ланкинен письмом с Хальденбрука.

Он дописал их в таблицу для квадрата девять-эйч отдельной колонкой, в самый низ, под четырнадцатью плановыми целями.

Точка сорок один: северная площадка, два семьсот.

Точка сорок два: южная полка, два девятьсот.

Он положил папку в кабину, на левый рычаг, куда клал всегда.

Стрелять по ним было нечем и незачем: пусковая LRM-5 на закрытых позициях работает по данным наблюдателя, а наблюдателя наверху не будет — там будут две пехотные пары, идущие по три километра четыреста, и им пройти этот путь час сорок, а колонне пройти выемку сорок минут.

Он это понимал.

Он всё равно пересчитал.

* * *

Вошли в выемку двадцать четвёртого апреля в пять сорок утра.

Первый эшелон — двенадцать машин, шесть тягачей — прошёл за тридцать восемь минут и вышел на северо-восточный выход.

Тихо.

Второй эшелон вошёл в шесть двадцать девять.

Каспар шёл в нём последним, замыкающим, в четырёхстах метрах за Rifleman Ферро, между двумя откосами высотой двадцать метров, по грунтовой дороге вдоль путей.

До отметки два семьсот оставалось километр девятьсот.

На колене у него лежала жёсткая папка с таблицей на сорок две точки.

Глава 9. Вилка

06:29.

Второй эшелон вошёл в Восточную выемку тремя минутами позже графика, потому что тягач с контейнерами буксовал на въезде.

Восемнадцать единиц. Двенадцать боевых машин и шесть тягачей. Интервал сто метров, длина колонны тысяча восемьсот, скорость пятнадцать километров в час — быстрее не шли тягачи.

Двести пятьдесят метров в минуту.

Впереди, в километре восемьсот, шло разведкопьё лейтенанта Марека Долина: Ostscout OTT-7J, Locust LCT-1V, два Commando COM-2D.

За ним головное копьё второй роты — Griffin GRF-1N, Shadow Hawk SHD-2H, Trebuchet TBT-5N, Centurion CN9-A.

Дальше тягачи, потом третье копьё, потом хвост.

Каспар шёл замыкающим, в четырёхстах метрах за Rifleman Далии Ферро.

* * *

Выемка была прорезана в гряде в двадцать девятом веке и с тех пор не менялась.

Три километра четыреста длиной. Двести метров шириной по дну. Откосы восемнадцать-двадцать два метра, крутизна от двадцати до тридцати пяти градусов.

По дну — два железнодорожных пути, грунтовая дорога вдоль них, кюветы и щебёночная отсыпка у подошв.

Прямая, как линейка. С любой точки дна просматривались обе кромки на всю длину.

Это было единственное, что имело значение, и Каспар понял это ещё ночью, на бочке из-под смазки.

Ему не нужен был наблюдатель на кромке. Он видел кромку сам. Просто далеко.

* * *

06:33.

Голова колонны — километр ноль двадцать от входа.

До отметки два семьсот ей оставалось тысяча шестьсот восемьдесят метров. Шесть минут сорок секунд.

Каспар был на отметке два двадцать.

От него до северной площадки — две тысячи четыреста восемьдесят.

LRM-5 достаёт на шестьсот тридцать.

Тысяча восемьсот пятьдесят метров разницы, и все они заняты собственной колонной.

Он посмотрел на папку на колене.

Точка сорок один. Точка сорок два.

Потом посмотрел вперёд, вдоль оси выемки, на серую кромку северной кромки, которая шла ровной линией на фоне светлеющего неба, и на едва различимое расширение на отметке два семьсот, где кромка отступала назад, образуя площадку.

Там кто-то лежал.

Он этого не видел. Он это знал, потому что три ночи считал, где не назначены плановые цели.

* * *

06:34.

— «Третье-четвёртое» — «Третьему». Прошу разрешения выйти вперёд колонны.

Пауза в полторы секунды.

— Отставить, — сказал Дежан. — Держи четыреста.

— Товарищ лейтенант, отметки два семьсот и два девятьсот. Я до них не достаю с хвоста.

— Рейн, ты замыкающий. Замыкающий держит хвост.

— Через шесть минут голова войдёт под них.

— Я знаю, — сказал лейтенант Арно Дежан. — И полковник знает, и Хойзинга знает, и все двенадцать машин знают. Отставить. Это приказ.

Каспар молчал ровно две секунды.

За эти две секунды он успел подумать одну связную мысль, и мысль была не про приказ.

Она была про то, что в семь двадцать шестого сентября сорок шестого года лейтенант Арно Дежан сказал ему: здесь не ценится инициатива, потому что ты сорвёшь чужое взаимодействие и убьёшь людей, которых даже не увидишь.

И что это была правда.

И что через шесть минут восемнадцать единиц войдут в мешок, потому что все всё знают и никто ничего не может.

— Понял, — сказал Каспар.

И дал полную тягу.

* * *

06:34:20–06:35:40. Обгон.

Panther PNT-9R выжимает шестьдесят пять километров в час. Колонна шла пятнадцать. Разница — восемьсот тридцать метров в минуту.

Он пошёл по левому краю дна, по щебёночной отсыпке между кюветом и подошвой северного откоса, — по единственной полосе, где не было ни путей, ни тягачей.

Отсыпка была неровная, крупный щебень, и тридцать пять тонн на ней шли тяжело, приседая на каждом третьем шаге.

Он обгонял свою колонну изнутри собственной ловушки.

Rifleman Ферро — она развернула башню, посмотрела на него и не сказала ничего.

Тягач номер четыре — водитель прижался к путям, решив, что кто-то сошёл с ума.

Тягач номер три. Тягач номер два.

Centurion CN9-A сержанта Пуустинена — Пуустинен сказал в эфир: «Кто это?»

Trebuchet TBT-5N.

Shadow Hawk SHD-2H.

Hunchback HBK-4G Хельги Бринк — она стояла в правой части дна, ближе к южному откосу, и когда он проходил мимо, она сказала одно слово:

— Дурак.

Enforcer ENF-4R Дежана — Дежан в этот момент докладывал в роту и обернуться не мог.

Griffin GRF-1N головного копья.

Разведкопьё — четыре лёгкие машины, шедшие уступом; Ostscout Долина посторонился, потому что не понял, что происходит, и решил не мешать.

В шесть тридцать пять сорок Каспар вышел в двести метров впереди всей колонны, один, на отметке два сто.

До северной площадки — шестьсот метров.

* * *

06:36:20. Первый.

Он встал.

Стоящий Panther не набирает тепла от движения. В ближайшие две минуты это было единственное, что имело значение: он собирался стрелять часто и не собирался никуда идти.

Он открыл папку.

Точка сорок один. Лиранские координаты слева, синдикатский формат справа — одиннадцать действий, пересчитанных ночью, за двадцать две минуты, при свете фонаря.

Он ввёл строчку не считая.

Потом поправил вручную: восемьдесят метров ближе к себе.

Намеренный недолёт.

Он нажал.

Пять ракет ушли с характерным чмоканьем, поднялись по крутой дуге над кромкой и легли в откос под площадкой — метрах в восьмидесяти ниже и ближе неё.

Столб пыли поднялся выше кромки.

* * *

06:37:00. Второй.

Он отсчитал сорок секунд по хронометру и ввёл поправку в другую сторону.

Сто шестьдесят метров дальше.

Намеренный перелёт.

Пять ракет ушли за площадку и легли на плато, метрах в восьмидесяти позади кромки.

Каспар опустил руки на колени.

Он делал вилку.

Недолёт, перелёт, потом половина — самая старая процедура пристрелки из всех существующих, и её узнаёт любой человек, который хоть раз лежал под артиллерийским огнём.

Она означает одно.

Вас нашли. Батарея пристреливается. Третий залп ляжет по вам.

У Каспара не было батареи. У него была одна пусковая на пять ракет и двадцать два залпа в лотке.

Он ставил не на попадание.

Он ставил на то, что человек, лежащий на площадке сорок на сто двадцать метров, узнает вилку и не станет ждать третьего.

* * *

Он ставил ещё на одно, и об этом не сказал бы вслух никому.

В его тетради, во второй, с зимы сорок третьего года, лежал раздел на двадцать страниц, озаглавленный двумя буквами и точкой: Ро, Т.

Сорок один бой. Сорок из них короче двух минут.

Человек, у которого всё построено на скорости, получив вилку, не отползает. Отползают те, кто умеет ждать.

Он бьёт.

* * *

06:37:40. Третий.

Каспар ввёл точку сорок один без поправки — ровно по площадке — и нажал.

Пять ракет легли на сорок на сто двадцать метров.

Попал ли он во что-нибудь, он не знал и знать не мог: шестьсот метров, снизу, под углом двадцать градусов, кромка закрывает всё, что дальше двух метров от края.

Это было неважно.

Важно было, что на площадке только что увидели накрытие после вилки.

* * *

06:38:10.

Северная кромка открыла огонь.

Не по нему.

По голове колонны — потому что засада бьёт по тому, что вошло в мешок, а не по одиночке впереди, и потому что человек, решивший, что его нашли, не переигрывает план, а запускает его немедленно.

Через две секунды открыла южная кромка.

Через восемь — блокирующая группа на выходе.

Эфир взорвался на четырёх каналах сразу.

Каспар посмотрел на счётчик и увидел то, ради чего сделал всё остальное.

Голова второго эшелона стояла на отметке два сто восемьдесят.

Хвост — на отметке триста восемьдесят.

Третий эшелон не вошёл вообще.

До оптимальной точки — той, где под огнём оказались бы все восемнадцать единиц второго эшелона и голова третьего, — колонне оставалось идти три с половиной километра.

Четырнадцать минут.

Они выстрелили на четырнадцать минут раньше, чем собирались.

* * *

06:38–06:42. Голова.

Первые четыре минуты были очень плохими, и плохими они были для тех, кто шёл впереди.

С северной площадки работали пять машин: Warhammer WHM-6R, Thunderbolt TDR-5S, Wolverine WVR-6R, Shadow Hawk SHD-2H и Griffin GRF-1N.

Семьдесят, шестьдесят пять и три по пятьдесят пять тонн. Триста тонн, стоящих неподвижно, на двадцать метров выше, с полным сектором вниз.

С южной площадки — четыре: Jenner JR7-D, Panther PNT-9R, Whitworth WTH-1, Vindicator VND-1R.

Разведкопьё лейтенанта Долина потеряло две машины за девяносто секунд.

Commando COM-2D сержанта Пеккалы — двадцать пять тонн — получил с северной площадки сразу три попадания и лёг там же, где стоял, на путях, между рельсами.

Locust LCT-1V Ирмы Штейн развернулся и пошёл назад, набирая сто двадцать девять километров в час, и его достали на четырёхстах метрах в спину, где брони меньше всего.

В выемке нельзя укрыться.

Откос — это не укрытие. Это стена: под ней мёртвая зона от одного кромки и полная открытость с другого. Посередине дна ты открыт обоим.

Каспар обнаружил это на себе через сорок секунд.

Он стоял в двухстах метрах впереди колонны, ближе всех к северной площадке, и северная площадка на него не смотрела — она работала по колонне.

Зато на него смотрела южная кромка.

Первый залп — с Whitworth WTH-1, две пусковые LRM-10, — сорвал ему броню с правого плеча.

Двадцать две единицы из ста четырёх.

* * *

06:42.

Он пошёл к северной подошве.

Под северным откосом он невидим для северной кромки и открыт южному. Под южным — наоборот. Посередине — открыт обоим.

Он выбрал северную подошву, потому что южная кромка дальше и потому что там стояли машины легче.

По дороге он потерял ещё девять единиц брони и один раз чуть не сел, наступив в кювет левой ступнёй.

Под подошвой он встал и первый раз за четыре минуты посмотрел на тепловую шкалу.

Шесть.

Он не сделал ни одного выстрела с шести тридцати семи сорока.

* * *

06:41–06:43. Решение.

Полковник Дункан Маккиннон принимал решение две минуты, и потом его разбирали в четырёх штабах.

Он не стал вытаскивать второй эшелон назад.

— «Второй» — всем. Второй эшелон — вперёд, на прорыв через выход. Третий эшелон — не входить, оставаться на исходном. Резерв — на вход, закрывать за нами.

В эфире кто-то сказал: «Повторите».

— Повторяю, — сказал Маккиннон, и голос у него не изменился ни на полутон. — Второй эшелон идёт вперёд. Третий стоит. Резерв держит вход.

Логика была жестокая и правильная.

Второй эшелон уже в мешке. Пятиться в выемке — значит три километра подставлять корму. Впереди — блокирующая группа, и она конечна, потому что на выходе не поместится больше пяти-шести машин. Позади — вход, и его надо удержать, иначе мешок закроется с обеих сторон и восемнадцать единиц перестанут существовать за час.

— «Третье-четвёртое», — сказал Маккиннон.

Каспар не сразу понял, что обращаются к нему.

— Здесь.

— Вы где?

— Отметка две тысячи сто, северная подошва. Впереди колонны.

Пауза.

— Оставайтесь там, — сказал полковник Дункан Маккиннон. — Я разберусь с вами после.

* * *

06:43.

Второй эшелон пошёл вперёд.

Восемнадцать единиц под огнём с обеих кромок, по прямой, к выходу, потому что назад дороги не было.

Griffin GRF-1N головного копья взорвался на отметке две четыреста от детонации ракетного лотка: LRM-10, полный боекомплект, попадание с северной площадки в левый торс.

Тягач номер два потерял управление и сошёл с дороги на пути, где встал намертво, перегородив половину дна.

Его пришлось сталкивать Trebuchet'ом.

Каспар стоял под северной подошвой, вжавшись в неё плечом, смотрел, как мимо него в трёхстах метрах идёт его собственная колонна, и не мог сделать ничего, потому что с северной подошвы северная площадка не видна вообще: она прямо над головой.

Он вышел в эфир.

— «Второй» — «Третье-четвёртое». Северная площадка отметка два семьсот. Пять машин, из них две тяжёлые. Огонь только вниз. Они не могут стрелять по тому, что под их же откосом.

— «Третье-четвёртое», принято, — сказал незнакомый голос из штаба батальона.

— И ещё, — сказал Каспар. — С этой площадки в выемку ведёт один спуск. Одна технологическая дорога. Нижнее устье на отметке три ноль сорок.

Пауза длиной в четыре секунды.

— Повторите координаты устья, — сказал голос.

Каспар открыл папку.

Глава 10. Вход

Рота капитана Ойвы Ранты простояла на входе в Восточную выемку пятьдесят одну минуту и всё это время чувствовала себя лишней.

Двенадцать машин третьего батальона. Их сняли с погрузки в четыре утра и поставили на въезд — не на выход, где положено по любому наставлению, а на въезд, откуда прикрывать нечего, потому что колонна уходит от тебя.

Ранта возражал. Ему сказали: приказ полковника.

— Сорок минут, — сказал он своим на постановке. — Колонна пройдёт выемку за сорок минут, потом мы снимаемся и идём последними. Стоим, смотрим, ждём.

— Чего ждём? — спросил кто-то.

— Ничего, — честно сказал капитан Ранта. — Полковник чего-то боится и не говорит чего.

* * *

Йонас Кау стоял во втором копье, третьим номером, на полковом Hunchback HBK-4G с инвентарным номером двадцать три-одиннадцать.

Пятьдесят тонн. AC/20 в правом торсе — самый крупный из ходовых стволов, двести семьдесят метров, десять снарядов по четыреста килограммов. Два Medium Laser в левой руке, один Small Laser.

Сорок три километра в час шагом, шестьдесят пять на бегу, прыгать не умеет.

Он был в этой машине два года и ни разу из неё не выстрелил в человека.

Второй батальон за две операции стоял в резерве, за одну прикрывал погрузку, за одну шёл по флангу и не встретил никого.

Йонас Кау, двадцати трёх лет, за два года наёмной службы отработал по мишеням триста двадцать один раз и по противнику — ни разу.

* * *

Позицию он выбрал сам, ещё в пять утра, когда стало ясно, что стоять придётся долго.

Вход в выемку устроен так: гряда обрывается, и в неё врезается прорезь. Перед прорезью — площадка метров четыреста, на которую с юго-востока выходит подъездная дорога, и дорога эта делает поворот вокруг скального выступа за двести десять метров до устья.

За выступом ничего не видно.

Из-за выступа выходишь по одному.

Между дорогой и путями — старая отсыпка, вал из щебня высотой метра четыре, оставшийся от строительства выемки в двадцать девятом веке.

Йонас встал за отсыпкой так, что над гребнем торчала только голова и правое плечо с горбом.

— Кау, ты чего туда залез? — спросил командир копья.

— Тут двести десять метров до поворота, — сказал Йонас.

— И что?

— И то, что у меня двести семьдесят.

Командир копья посмотрел на карту, потом на него, потом сказал:

— Стой где стоишь.

* * *

06:47.

Замыкающий элемент Halloran's Lancers вышел к повороту в шесть сорок семь.

Шесть машин и до сотни пехоты на транспортёрах — они шли закрывать мешок и по расчёту должны были подойти к тому моменту, когда второй эшелон целиком, а третий наполовину окажутся в выемке.

Они опоздали на четырнадцать минут.

Они опоздали, потому что на отметке две тысячи сто в шести километрах отсюда кто-то положил три залпа вилкой по площадке сорок на сто двадцать метров.

И поэтому они вышли из-за поворота не в пустоту, а на двенадцать машин, стоявших развёрнутым фронтом в трёхстах метрах.

* * *

Первым из-за выступа вышел Locust LCT-1V.

Двадцать тонн, сто двадцать девять километров в час, головной дозор.

Он прошёл сорок метров, увидел, во что вышел, и начал разворот.

Его срезали втроём: Thunderbolt TDR-5S капитана Ранты с четырёхсот, Enforcer с трёхсот и Vedette из приданного взвода с двухсот пятидесяти.

Locust лёг на дорогу и загорелся, и это была первая машина, перегородившая поворот.

Йонас не стрелял.

Locust вышел на двести восемьдесят и разворачивался — за пределом.

* * *

Вторым вышел Wolverine WVR-6R.

Пятьдесят пять тонн, автопушка AC/5, SRM-6, Medium Laser, прыжковые двигатели.

Он вышел на скорости, обошёл горящий Locust справа и пошёл вперёд, стреляя.

Двести десять метров.

Двести.

Сто девяносто.

Йонас Кау отпустил его до ста семидесяти и выстрелил первый раз в жизни.

Снаряд первый.

AC/20 на ста семидесяти метрах — это двадцать единиц урона в одну точку, и в эту точку попадает четыреста килограммов металла со скоростью, о которой лучше не думать.

Он попал в правый бок, ниже пусковой.

Wolverine развернуло на треть оборота.

Снаряд второй.

Йонас отработал через восемь секунд, потому что перезарядка AC/20 — это восемь секунд, и все восемь секунд Wolverine шёл на него.

Сто тридцать метров.

Второй снаряд вошёл в тот же бок, и правый борт Wolverine перестал существовать вместе с пусковой SRM-6 и половиной боекомплекта.

Он не взорвался. Он просто остановился и сел на левое колено.

Пилот вышел сам, через двадцать секунд, и побежал назад, к повороту.

Никто в него не стрелял.

* * *

06:51.

Третьим и четвёртым вышли вместе — Panther PNT-9R и Centurion CN9-A, — и вышли уже правильно: не по дороге, а левее, по каменистому полю, широким фронтом, чтобы не идти в затылок.

Panther встал на двухстах пятидесяти и начал работать PPC.

Centurion пошёл вперёд.

Первый залп Panther прошёл над отсыпкой и попал Йонасу в голову — не в кабину, в лобовую броневую плиту над ней, — и в кокпите стало на секунду очень светло и очень громко.

Йонас потом говорил, что в эту секунду понял единственную вещь: он не может уйти.

Пятьдесят тонн, шестьдесят пять километров в час, за спиной четыреста метров открытой площадки. Уходить некуда и незачем.

Он остался.

Снаряд третий.

Centurion CN9-A, пятьдесят тонн, AC/10 в правой руке.

Двести двадцать метров, идёт прямо.

Йонас попал ему в левую руку и оторвал её вместе с двумя Medium Laser.

Снаряд четвёртый.

Сто девяносто метров.

Он попал в центр корпуса. Centurion качнулся, устоял и продолжил идти.

Снаряд пятый.

Сто сорок метров.

В то же место.

Centurion CN9-A сел на дорогу боком и больше не вставал.

* * *

Panther продолжал работать PPC с двухсот пятидесяти — с дистанции, на которую Йонас не доставал ничем.

Пятьсот сорок метров против двухсот семидесяти.

Это был самый неприятный отрезок за всю операцию для второго копья третьего батальона, потому что делать было нечего: пехотный Vedette не мог выйти на открытое, Enforcer с четырёхсот работал, но попадал редко, а Йонас стоял за отсыпкой и терял по восемнадцать единиц брони каждые двенадцать секунд.

Через минуту сорок Panther снёс ему левую руку с обоими Medium Laser.

Через две минуты — сорок процентов брони с корпуса.

Йонас стоял.

Ему сказали в эфир отойти. Он ответил:

— Не пойду.

— Кау, тебя разберут.

— Я отойду — они выйдут из-за поворота свободно, — сказал Йонас Кау. — Я стою.

* * *

06:56.

Panther убила пехота.

Взвод приданной пехоты роты Ранты — двадцать шесть человек — обошёл по кювету левее дороги, лёг в камнях в семидесяти метрах и работал по нему из ручных пусковых восемь минут, не убивая, а мешая: сбивая наводку, заставляя разворачиваться, засыпая оптику.

На девятой минуте Panther шагнул назад, чтобы разорвать дистанцию, и наступил в кювет правой ступнёй.

Тридцать пять тонн, потерявшие опору, встают три секунды.

За эти три секунды Enforcer положил в него всё, что имел, с четырёхсот метров.

* * *

06:58–07:04. Dragon.

Пятым из-за поворота вышел Dragon DRG-1N.

Шестьдесят тонн. AC/5 в правой руке, LRM-10 в левом торсе, два Medium Laser.

Он вышел не как остальные.

Он вышел, сразу принял вправо, за горящий Locust, и оттуда, из-за корпуса собственной подбитой машины, начал работать LRM-10 навесом — по площади, по всему, что стояло фронтом.

Ракеты шли по крутой дуге и падали в тех, кто стоял фронтом и уже был в работе.

Навесной огонь неточен: залп из десяти ракет ложится россыпью метров на сорок, и половина уходит в камни. Но он идёт непрерывно и по тем, кто уже размен ведёт с кем-то другим, и рано или поздно кучка ракет находит секцию, с которой броню уже сняли.

За шесть минут Dragon вывел из строя две машины роты Ранты. Vindicator VND-1R сержанта Кайялы к тому моменту двенадцать минут работал по повороту и потерял почти всю броню левого борта; очередной залп лёг именно туда, и три ракеты из десяти прошли в пробоину. Vedette приданного взвода сгорел вместе с экипажем от прямого попадания в моторный отсек.

Ранта дважды пытался достать его и оба раза не смог: Dragon стоял за корпусом Locust, из-за которого торчала одна пусковая.

— Кау, — сказал капитан Ойва Ранта в эфир. — Ты его видишь?

— Вижу.

— Достанешь?

Йонас посмотрел на дальномер.

Триста десять метров.

— Нет, — сказал он. — Мне надо сто сорок.

Пауза.

— Иди, — сказал Ранта. — Мы прикроем.

* * *

Йонас Кау вышел из-за отсыпки, за которой простоял двадцать минут, и пошёл вперёд по открытому.

Пятьдесят тонн, шестьдесят пять километров в час, без левой руки, с сорока процентами брони и пятью снарядами.

Он шёл сто семьдесят метров.

Он шёл их двенадцать секунд, и в эти двенадцать секунд по нему работали и Dragon, и вышедшая шестой машина — Hunchback HBK-4G, такой же, как у него, с таким же AC/20, — и пехота из камней.

Он получил четыре попадания.

Правый борт вскрылся на семи единицах.

Снаряд шестой.

Он выстрелил с двухсот тридцати, потому что дальше терпеть не мог, и промахнулся — единственный промах за всю операцию.

Снаряд седьмой.

Сто восемьдесят метров.

Он попал Dragon в левый торс, в пусковую LRM-10, и пусковая замолчала навсегда.

Снаряд восьмой.

Сто пятьдесят.

В то же место. Левый торс Dragon вскрылся, и оттуда пошёл дым, и Dragon сдал назад, за поворот.

* * *

Оставался шестой — Hunchback HBK-4G.

Тот же самый тип машины. Тот же AC/20 на двести семьдесят. Та же скорость. Та же броня.

Он стоял в двухстах сорока метрах, за скальным выступом, выставив правое плечо.

Два одинаковых меха, каждый с орудием, которое убивает другого за три попадания.

Йонас потом рассказывал, что в этот момент не думал вообще ни о чём.

Он просто пошёл вперёд, потому что стоять на месте против такой же машины — значит меняться выстрелами, а меняться выстрелами с равным ему было незачем: у него было два снаряда, а сколько у того — он не знал.

Снаряд девятый.

Двести десять метров. Мимо — цель была за выступом, торчало плечо.

Чужой AC/20 попал ему в правый борт.

Пятьдесят тонн Hunchback с вскрытым правым бортом — это шаг до лотка боепитания, где лежат ещё два снаряда по четыреста килограммов.

Йонас знал это лучше всех, потому что видел, что случилось с Бринк на Кагаме и слышал по эфиру, что случилось с Бринк сегодня.

Он не остановился.

Сто шестьдесят.

Сто сорок.

Чужой AC/20 ударил второй раз и снёс ему правую верхнюю плиту, оставив на лотке одиннадцать единиц брони.

Сто двадцать метров.

Снаряд десятый.

Он выстрелил с ста двадцати метров в момент, когда чужая машина выходила из-за выступа для собственного выстрела, и попал в центр корпуса.

Двадцать единиц в одну точку с ста двадцати метров.

Hunchback HBK-4G Halloran's Lancers сложился внутрь и упал на правый бок.

* * *

07:06.

У Йонаса Кау кончились снаряды.

У него не было левой руки с двумя Medium Laser, у него оставался один Small Laser на девяносто метров и одиннадцать единиц брони над лотком, в котором ничего не лежало.

Он остался стоять там, где стоял, в ста двадцати метрах от поворота.

За поворотом было ещё что-то: транспортёры с пехотой, повреждённый Dragon и то, что подошло следом.

Оно не вышло.

Оно не вышло, потому что за поворотом лежали Locust, Wolverine, Centurion, Panther и Hunchback, а дорога была шириной девять метров и полностью перегорожена, а по каменистому полю левее теперь работала вся рота Ранты, развернувшаяся вперёд.

В семь ноль восемь Halloran's Lancers на входе начали отход.

В семь десять они ушли.

* * *

Вход не закрыли.

Мешок не замкнулся, и второй эшелон, который в это время пробивался к выходу, имел за спиной три километра выемки и открытые ворота, а не глухую стену.

Рота капитана Ойвы Ранты потеряла на входе двух человек убитыми — сержанта Кайялу и механика-водителя Vedette — и четверых ранеными, и три машины из двенадцати.

Halloran's Lancers оставили на подъездной дороге пять корпусов из шести.

* * *

Позже, на разборе, Йонаса Кау спросили, как он это сделал.

Он подумал секунд десять.

— Они выходили из-за поворота по одному, — сказал он, — а я стоял за отсыпкой в двухстах метрах.

Больше он не сказал ничего, и больше ничего не понадобилось.

Десять снарядов, девять попаданий, четыре уничтоженные машины.

AC/20 на двухстах метрах — это то, ради чего Hunchback вообще существует, и за двадцать четыре года службы этой конкретной машины никто не пользовался ею по назначению.

* * *

Глава 11. Устье

07:08.

Разведпара «Ветка-один» вышла на плато севернее выемки в семь ноль восемь, пройдя три километра по каменистому верху за час шестнадцать.

Двое. Оптика, радиостанция, никакого оружия, кроме винтовок.

Они легли в двухстах восьмидесяти метрах от края верхней площадки, за грядой валунов, и первое, что передали, было опознанием.

— «Второй», я «Ветка-один». На площадке пять машин. Опознаю по бортовым: Halloran's Lancers, вторая рота.

Пауза.

— «Ветка-один», уточните бортовые.

— Warhammer, борт двести один. Thunderbolt, двести четыре. Wolverine, двести одиннадцать. Shadow Hawk, двести четырнадцать. Griffin, двести семнадцать.

В штабе первого батальона кто-то сверился со справкой секции оценки — той самой, что Сааль подал в октябре и на которую положили резолюцию «принято к сведению».

— «Ветка-один», борт двести один — командирская машина второй роты?

— Двести один командирский, — сказал наблюдатель. — Только на нём не Warhammer.

— Повторите.

— Командирская машина второй роты Halloran's Lancers — Marauder MAD-3R, борт двести один, — сказал наблюдатель. — Здесь его нет. Здесь Warhammer с тем же бортовым.

Каспар услышал это на канале, который ему приказали не покидать, и в первый раз за утро почувствовал что-то похожее на холод.

Тадеуш Ро был не на площадке.

Тадеуш Ро был где-то, откуда он мог прийти.

* * *

07:10.

К семи десяти стало ясно, где всё решится.

Южная площадка была неопасна. Шестьдесят метров ширины, четыре лёгкие машины, работающие вниз под неудобным углом. Их уже выдавливали снизу — Ферро и второе копьё, — и они смещались на восток.

Северная верхняя площадка была другой.

Сорок на сто двадцать метров, пять машин, из них Warhammer WHM-6R в семьдесят тонн и Thunderbolt TDR-5S в шестьдесят пять. Триста тонн на двадцать метров выше дна, с сектором на всю длину выемки.

Пока они стояли наверху, второй эшелон шёл к выходу под непрерывным огнём и почти не отвечал: снизу вверх, под углом двадцать градусов, попадаешь в кромку откоса, а не в машину.

Но и они не могли большего.

Сверху видно всё и нельзя ничего остановить. Колонна проходила под ними и через двадцать минут вышла бы из выемки целиком.

* * *

Здесь надо понимать устройство местности, потому что весь остаток утра зависел от него.

Северная верхняя площадка — не отдельная скала. Это место, где кромка выемки отступает от обрыва, и плато над грядой расширяется до ста двадцати метров. С трёх сторон площадка открыта: по плато к ней можно подойти с востока, с севера и с запада, свободно, чем угодно и в любом количестве.

С четвёртой стороны — обрыв в двадцать метров.

Уйти с площадки можно было в любую секунду. Уйти на север, на запад, на восток, по ровному верху, и никто во всей выемке не мог этому помешать, потому что на плато у MacKinnon's Hussars не было ни одной машины.

Спуститься в выемку — нельзя.

Обрыв в двадцать метров под углом от тридцати до сорока градусов не проходит ни одна боевая машина: осыпь, крупный камень и то, что внизу нет места для приземления. Прыжковые сядут — с потерей опоры и под огнём всех, кто стоит на дне.

Спуск был один.

Технологическая дорога, прорезанная в двадцать девятом веке для вывоза грунта: серпантин в две петли, ширина полотна восемнадцать метров, уклон двенадцать градусов, длина по оси около четырёхсот. Верхнее устье — на площадке, нижнее — на дне, на отметке три ноль сорок.

Каспар знал про неё, потому что три ночи сидел над картой, и знал главное: она не запирает противника наверху.

Она не пускает его вниз.

А внизу шла колонна.

Пять машин на площадке — Warhammer, Thunderbolt, Wolverine, Shadow Hawk, Griffin, триста тонн — могли сколько угодно стрелять сверху по движущимся целям под углом двадцать градусов, попадая через раз в кромку откоса. Остановить восемнадцать единиц они этим не могли и не могли бы никогда.

Чтобы засада стала засадой, кто-то должен был перерезать дно.

Через восемнадцать метров полотна.

* * *

07:11.

— «Второй» — я «Третье-четвёртое». С верхней северной площадки есть один спуск в выемку. Технологическая дорога, две петли, нижнее устье на дне, отметка три ноль сорок, ширина полотна восемнадцать метров.

— «Третье-четвёртое», кто говорит?

— Пилот Рейн, третье копьё второй роты первого батальона.

— Координаты устья.

Каспар открыл папку.

Устье стояло отдельной строчкой, потому что ночью на бочке из-под смазки он пересчитал в синдикатский формат весь квадрат девять-эйч — сорок две точки, включая те, по которым не собирался стрелять.

Он назвал.

Через одиннадцать секунд:

— Принято. «Третье-четвёртое», оставайтесь на связи. Не переключайтесь.

Он не переключался следующие сорок одну минуту.

* * *

07:12–07:52. Сеть.

Штабная связь легла в семь двенадцать.

Гряда экранировала связь с полковым узлом. В выемке одновременно работали двадцать девять машин, восемь тягачей, две разведпары, резервная рота на входе и три канала. Три четверти передач были одним и тем же вопросом: где, откуда бьют, дайте точку.

И выяснилось, что во всей выемке есть ровно один человек, у которого на колене лежит бумажная таблица с сорока двумя пересчитанными точками.

Семь четырнадцать — капитан Ранта с входа, координаты поворота подъездной дороги.

Семь семнадцать — остатки разведкопья.

Семь двадцать один — артиллерийский офицер батальона, у которого не было артиллерии, зато был приданный миномётный расчёт: шесть стволов, дальность три тысячи.

Семь двадцать шесть — штаб батальона.

Семь тридцать четыре — командир второго копья, потерявший ориентировку в дыму.

Каспар стоял под подошвой северного откоса на отметке две четыреста и читал строчки.

Он ни разу не ошибся, потому что не считал. Считал он ночью, при свете фонаря, двадцать две минуты на две точки.

* * *

07:19–07:31. Бринк.

Нижнее устье закрывали втроём.

Enforcer ENF-4R Дежана и Rifleman RFL-3N Ферро работали с четырёхсот двадцати — AC/10, большой лазер, два AC/5 и два больших лазера. На четырёхстах двадцати они доставали и попадали редко, потому что цель выходила из-за перегиба на три секунды.

Hunchback HBK-4G Хельги Бринк пошёл ближе.

Он пошёл ближе, потому что AC/20 бьёт на двести семьдесят, и на четырёхстах Hunchback — это пятьдесят тонн, стоящих под огнём без пользы.

Она встала в двухстах тридцати метрах от устья, за отвалом щебня, оставшимся от постройки дороги, и выставила над отвалом голову и правое плечо с горбом.

— Хельга, ты близко, — сказал Дежан.

— Я на двести семьдесят, — сказала Бринк. — Я всегда близко. Двенадцать лет.

* * *

Первым вниз пошёл Wolverine WVR-6R.

Пятьдесят пять тонн на уклоне двенадцать градусов не бегут. Машина на спуске контролирует падение: приседает на опорную ногу, выносит вторую, гасит инерцию. Быстро этого сделать нельзя — упадёшь.

Он прошёл верхнюю петлю и вышел на прямой участок.

Двести шестьдесят метров.

Бринк выстрелила на двухстах сорока.

AC/20 — это двадцать единиц в одну точку. Она положила их в левое бедро, и Wolverine на уклоне, потерявший опору, сел.

Второй снаряд — в корпус, пока он вставал. Третий — туда же, в уже вскрытую секцию.

Девять секунд, три снаряда.

— Есть, — сказала Бринк ровно.

Wolverine остался лежать поперёк нижней трети полотна, и восемнадцать метров ширины стали двенадцатью.

* * *

Вторым пошёл Shadow Hawk SHD-2H, и пошёл умнее: не по внешнему краю, а по внутреннему, прижимаясь к откосу, где его закрывал собственный виток серпантина.

Он вышел на прямой участок сразу на ста восьмидесяти.

Бринк не успела довернуть — Hunchback разворачивается медленно — и первый его залп прошёл ей в правый борт.

Она довернула и выстрелила со ста семидесяти.

Мимо.

Восемь секунд перезарядки. За восемь секунд Shadow Hawk прошёл сорок метров и отработал автопушкой и лазером.

Второй его залп лёг туда же, в правый борт.

Бринк выстрелила второй раз, со ста тридцати, и попала в центр корпуса.

Shadow Hawk остановился и не упал.

Ещё восемь секунд. Ещё один его залп в тот же правый борт.

Третий снаряд Хельги Бринк вошёл в центр корпуса Shadow Hawk со ста десяти метров, и пятьдесят пять тонн легли поперёк устья, наполовину перегородив то, что от него осталось.

— Второй, — сказала Бринк.

Шесть снарядов из десяти. Две машины.

И трижды пробитый правый борт, на котором брони уже не было.

* * *

Третий вниз не пошёл.

Третьим был Thunderbolt TDR-5S — шестьдесят пять тонн, большой лазер, три средних, пусковая LRM-15, — и его пилот сделал единственное, чего Бринк не могла перекрыть.

Он не стал спускаться. Он подошёл к самому краю верхней площадки и открыл огонь оттуда.

Двести двадцать метров по горизонтали, восемьдесят по вертикали.

Hunchback за отвалом был виден ему целиком: отвал закрывал от тех, кто внизу, и не закрывал от того, кто выше.

Он положил в неё полный залп, и положил его туда, куда всё утро попадали остальные, — в правый борт.

Броня там кончилась семь минут назад.

В правом торсе Hunchback HBK-4G лежит лоток AC/20.

В лотке оставалось четыре снаряда по четыреста килограммов.

* * *

Каспар не видел этого: он стоял в шестистах метрах, под подошвой, и устье закрывал отвал.

Он слышал.

Он слышал, как Дежан сказал: «Хельга, назад».

И как Бринк ответила: «Не пойду, у меня четыре».

И как через шесть секунд она сказала — деловито, коротко, тем же голосом, каким говорила про двенадцать лет:

— Борт вскрыт.

И всё.

Огонь стоял в устье четыре минуты.

* * *

07:35.

Он пошёл туда, потому что идти было некому.

Дежан работал по краю площадки, по Thunderbolt, и отойти не мог: отойдёшь — тот снова начнёт бить вниз.

Ферро прикрывала колонну, вязнувшую у выхода.

Разведкопья не осталось.

Каспар прошёл шестьсот сорок метров по открытому дну, потерял ещё одиннадцать единиц брони — южная площадка достала его дважды — и встал в трёхстах метрах левее устья, за низким гребнем щебня, доходившим машине до колена.

Тридцать единиц брони из ста четырёх.

Тепло — четыре.

* * *

Задача была не та, которую он решал всю жизнь.

PPC — это десять единиц урона на пятистах сорока метрах.

Столько же даёт AC/10, но AC/10 достаёт на четыреста пятьдесят и расходует снаряды. Большой лазер даёт восемь и достаёт на четыреста пятьдесят. AC/20 даёт двадцать и достаёт на двести семьдесят.

PPC — самое дальнобойное из всего, что бьёт больно, и единственное, что не стоит ни к-била за выстрел.

Убить им можно. Три-четыре точных разряда снимают броню с секции у машины среднего класса, ещё три-четыре доходят до того, что под ней.

Проблема была не в оружии.

Проблема была в том, что их пятеро, что они выше, что у него тридцать единиц брони и что убивать их по одному он будет двадцать минут, которых нет.

Ему не нужно было убивать.

Ему нужно было, чтобы никто не прошёл восемнадцать метров полотна.

* * *

Он посчитал и получил три вещи.

Первая. Машина на спуске в двенадцать градусов три-четыре секунды стоит на одной ноге и не может ни ускориться, ни развернуться. Десять единиц в опорную ногу в этот момент — это не смерть. Это падение.

Упавшая машина встаёт на уклоне от пятнадцати до тридцати секунд и всё это время лежит на полотне шириной двенадцать метров.

Вторая. Устье уже перегорожено дважды: Wolverine внизу, Shadow Hawk поперёк. Свободного полотна осталось семь метров.

Через семь метров проходит одна машина. Не две.

Третья, и это был единственный подарок за всё утро. PPC даёт десять единиц тепла. Panther PNT-9R сбрасывает десять. Стоящая машина не набирает тепла от движения.

Значит, стоя на месте, он может стрелять раз в десять секунд бесконечно. Не двадцать раз. Пока работает реактор.

Во всей выемке такого не было ни у кого.

Он поставил ноги, довернул корпус на устье и перестал двигаться.

* * *

07:36–07:45. Девять минут.

Они не выходили по одному.

Это Каспар понял на второй минуте и потом не забывал никогда.

07:36. Первым пошёл Griffin GRF-1N — пятьдесят пять тонн, прыжковые, самый лёгкий из оставшихся. Он пошёл быстро, по внутреннему краю, и одновременно с ним Warhammer вышел на край верхней площадки и начал работать двумя PPC по гребню щебня, за которым стоял Каспар.

Разделение работы. Один идёт, другой давит того, кто мешает.

Каспар получил разряд в левое плечо — восемь единиц из тридцати оставшихся — и всё равно выстрелил в Griffin.

В опорную ногу, на постановке, с выносом на восемь сотых секунды.

Попал в голень.

Griffin сел на левое колено, встал за девятнадцать секунд и ушёл обратно за перегиб.

Тепло: десять набрал, десять сбросил.

07:38. Пошли двое.

Griffin снова — уже осторожнее, по внешнему краю — и Wolverine WVR-6R, второй из оставшихся, по внутреннему.

Каспар вышел в эфир.

— «Третье-первое», устье, двое. Возьмите внешнего, я внутреннего.

— Принял, — сказал Дежан.

Enforcer работает AC/10 на четыреста пятьдесят. Дежан стоял в четырёхстах двадцати и мог достать — на пределе, с большим рассеиванием, но мог.

Он взял внешнего.

Каспар взял внутреннего: три разряда за тридцать секунд, все в момент постановки опорной ноги, два попадания.

Wolverine устоял на первом и сел на втором.

Оба вернулись наверх.

Восемьдесят секунд.

Тепло: тридцать набрал, тридцать сбросил.

07:40. Пехота.

С площадки по осыпи пошли люди — не по дороге, а прямо вниз, полтора десятка, с ручными пусковыми.

Против пехоты у Panther не было ничего: ни пулемётов, ни огнемётов, ни средних лазеров — их сняли в январе вместе с SRM-4.

— «Второй» — «Третье-четвёртое». Пехота по северному откосу, отметка три ноль двадцать, около пятнадцати, идут вниз по осыпи.

— Дай точку.

Каспар прочитал строчку.

Приданный миномётный расчёт первого батальона стоял в двух километрах позади и до этой минуты не сделал ни одного выстрела, потому что не знал куда.

Шесть стволов, двенадцать мин на осыпь.

Осыпь — это подвижный щебень на склоне в тридцать градусов. Мины на ней работают вдвое, потому что кроме осколков идёт сам склон.

Наверх ушли не все.

07:42. Warhammer.

Он не пошёл вниз. Он вышел на край и встал так, чтобы видеть Каспара целиком.

Четыреста сорок метров. Два PPC. Двадцать единиц урона за залп.

У Каспара оставалось двадцать две.

Он не мог отойти: отойдёшь — устье свободно. Не мог стоять: два залпа — и всё.

Он сделал третье.

Двенадцать шагов вправо, за корпус лежащего Shadow Hawk.

Пятьдесят пять тонн чужого мёртвого металла — это укрытие, каких на дне выемки больше не было.

Он потерял позицию, с которой видел устье целиком: из-за корпуса просматривалось семь метров полотна из двенадцати.

Семи хватало, потому что свободных было ровно семь.

Warhammer дал два залпа, и оба ушли в мёртвый Shadow Hawk, вырвав из него куски брони размером с дверь.

Каспар выстрелил в ответ трижды — в правое колено, потому что верх у Warhammer закрывала кромка, — и на третьем разряде тот отступил от края.

Тепло: восемь. Первый раз за утро жёлтое, потому что двенадцать шагов стоили ему по единице за цикл.

* * *

07:45. «Ветка-один».

— «Третье-четвёртое», я «Ветка-один». Наблюдаю движение по плато с востока.

Каспар не отрывал взгляда от устья.

— Что?

— Три машины. Идут быстро, вдоль края, к площадке.

— Опознание.

Пауза в шесть секунд.

— Головной — семьдесят пять тонн, — сказал наблюдатель, и голос у него изменился. — Два ствола в манипуляторах и автопушка в корпусе. Борт двести один.

Каспар очень медленно выдохнул.

— «Второй», — сказал он на батальонный канал. — К северной площадке подходит подкрепление противника. Три машины, головная — Marauder MAD-3R, борт двести один, командирская второй роты Halloran's Lancers.

Тишина в эфире длилась три секунды.

— «Третье-четвёртое», — сказал штаб. — Сколько вы ещё продержите устье?

Каспар посмотрел на тепловую шкалу, на двадцать две единицы брони, на семь метров свободного полотна и на две ракеты в лотке пусковой.

— Пока они идут по одному, — сказал он.

Глава 12. Прорыв

07:47.

Marauder MAD-3R вышел на северную верхнюю площадку в семь сорок семь, пройдя по плато с востока девять километров.

По плато ходить никто не мешал.

Наверху, над грядой, у MacKinnon's Hussars не было ни одной машины и не могло быть: подниматься туда было незачем и неоткуда — единственный подъём вёл на площадку, которую держал противник, а обходить гряду поверху означало восемь часов марша.

Всё утро северная группа стояла на площадке не потому, что не могла оттуда уйти. Уйти она могла в любую минуту.

Ей некуда было спуститься.

С Тадеушем Ро пришли ещё две машины: Orion ON1-K в семьдесят пять тонн и Quickdraw QKD-4G в шестьдесят, прыжковый.

На площадке теперь стояло шесть боевых машин вместо трёх, из них три тяжёлые.

И у всех шести была одна задача: попасть вниз.

* * *

Логика противника изменилась в ту же минуту, и Каспар понял это по эфиру раньше, чем по картинке.

До семи сорока семи северная группа ещё могла считать себя засадой. Засада стоит наверху и работает вниз, и пока внизу идёт колонна, кажется, что дело делается.

К семи сорока семи стало видно, что не делается.

За семьдесят минут огня с двадцатиметровой высоты под углом двадцать градусов пять машин уничтожили на дне две лёгкие и повредили четыре. Колонна не остановилась ни разу. Второй эшелон додавливал блокирующую группу на выходе, третий не вошёл вовсе, вход держала полная рота.

Ловушка не захлопнулась, потому что её челюсть осталась наверху.

Шесть машин на площадке были не заперты. Они были не у дел.

Они могли развернуться и уйти по плато на восток — целиком, все шесть, за десять минут, без единой потери.

И это означало бы, что двадцать три машины Halloran's Lancers полтора часа стреляли в чужую колонну и не остановили её, потеряв пять машин на входе.

Тадеуш Ро пришёл не спасать. Он пришёл вниз.

* * *

07:49.

— «Ветка-один» — всем. Они строятся у верхнего устья. Все шесть.

— Порядок? — спросил Каспар.

— Головным Quickdraw. За ним Griffin. Потом Orion и Marauder. Warhammer и Thunderbolt остаются на краю.

Каспар закрыл глаза на секунду.

Это был правильный порядок, и он был правильным именно против него.

Головными шли лёгкие и прыжковые. За ними тяжёлые. Два самых тяжёлых оставались наверху, на краю, чтобы давить того, кто мешает.

Никакого «по одному». Один поток, интервал секунд десять, и каждый следующий входит на полотно раньше, чем предыдущий с него сходит.

Он выйдет из-за корпуса Shadow Hawk — его накроют сверху.

Он останется за корпусом — они пройдут семь метров, потому что стрелять по семи метрам он может, а перекрыть их одним стволом при интервале в десять секунд не может физически.

Восемь секунд на выстрел и наведение. Десять секунд между машинами.

Арифметика не сходилась впервые за утро.

* * *

07:50.

Он вышел в эфир на батальонный канал, и голос у него был совершенно ровный, потому что считать он умел в любом состоянии.

— «Второй», я «Третье-четвёртое». Прошу огонь миномётного расчёта по верхнему устью технологической дороги. Точка двадцать девять по моей сетке. Работать не по машинам — по полотну.

— «Третье-четвёртое», расчёт работал по осыпи, у них осталось двадцать мин.

— Двадцати хватит.

— Обоснуйте.

— Полотно восемнадцать метров и уклон двенадцать градусов, — сказал Каспар. — Мины не убьют машину. Мины разрушат кромку полотна и завалят его щебнем. Им придётся идти медленнее и по одному, а мне нужно, чтобы они шли по одному.

Пауза в четыре секунды.

— Принято, — сказал штаб.

* * *

07:51–07:56.

Двадцать мин лёгли на верхнее устье за четыре минуты.

Полотно не перекрыли — восемьдесят второй калибр не перекрывает восемнадцать метров, — но внешний край просел на трёх участках, и по внешнему краю идти стало нельзя.

Остался внутренний, прижатый к откосу.

Внутренний край — четыре метра.

Одна машина. По одному.

Тадеуш Ро всё равно пошёл.

* * *

07:56. Quickdraw.

Первым спускался Quickdraw QKD-4G — шестьдесят тонн, прыжковые двигатели, и он единственный из шести мог сократить путь.

Он прошёл верхнюю петлю по внутреннему краю, дошёл до перегиба и прыгнул.

Прыжковые двигатели на спуске — это не полёт, а контролируемое падение с притормаживанием: он перелетел нижнюю петлю целиком и приземлился на дно в шестидесяти метрах от устья, минуя всё, что Каспар держал.

Каспар выстрелил ему в воздух и промахнулся — на восемь сотых секунды, на цели, идущей поперёк и вниз одновременно, вынос считать было не по чему.

Quickdraw сел, качнулся и пошёл на него.

Шестьдесят тонн против тридцати пяти, на дне, на дистанции сто восемьдесят.

* * *

Каспара спасла Ферро.

Rifleman RFL-3N — шестьдесят тонн, два AC/5 и два больших лазера, машина, созданная для одного: работать по тому, что подходит, — стояла в четырёхстах десяти метрах и всё утро прикрывала колонну.

Колонна к семи пятидесяти шести уже прошла.

Далия Ферро развернулась и отработала по Quickdraw полным залпом: два AC/5, два больших лазера, тридцать шесть единиц одним заходом.

Второй залп через восемь секунд.

Третий.

— Держись, юрист, — сказала она в эфир.

Quickdraw QKD-4G лёг на дно выемки в ста двадцати метрах от Каспара, не дойдя.

* * *

07:58. Griffin.

Вторым пошёл Griffin GRF-1N, и он не прыгал: у него после двух попаданий в голень прыгать было нечем.

Он спускался по внутреннему краю, четыре метра ширины, прижимаясь к откосу.

Каспар взял его на постановке опорной ноги и попал.

Griffin сел.

На четырёхметровом внутреннем крае упавшая машина — это пробка: обойти по внешнему нельзя, потому что внешнего края нет.

За ним встал Orion.

За Orion — Marauder.

Три машины стояли на серпантине и ждали, пока встанет одна.

Каспар выпустил в них за эти двадцать девять секунд три разряда — в Griffin, потому что до остальных не доставал через перегиб, — и всё это время думал только о том, сколько у него брони.

Двадцать две единицы.

* * *

07:59. Warhammer и Thunderbolt.

Пока трое стояли на дороге, двое наверху работали по Каспару.

Они наконец получили то, чего им не хватало двенадцать минут: он больше не был за корпусом Shadow Hawk. Чтобы достать Griffin на внутреннем крае, ему пришлось сместиться влево на девять шагов, и с девяти шагов влево его стало видно с края площадки целиком.

Warhammer WHM-6R, два PPC, четыреста сорок метров.

Thunderbolt TDR-5S, большой лазер, три средних, LRM-15, двести двадцать метров по горизонтали.

Первый залп Warhammer снял ему левую руку.

Второй прошёл в левый торс.

Залп Thunderbolt лёг в корпус.

Из двадцати двух единиц брони осталось ноль на левом борту и четыре на корпусе, и Panther PNT-9R стоял на дне Восточной выемки, имея ровно один исправный узел — PPC в правой руке.

— «Третье-четвёртое», отходите, — сказал штаб.

— Не могу, — сказал Каспар.

— Это приказ.

— Не могу, — повторил он. — Если я отойду, Griffin встанет и они пройдут вчетвером за две минуты.

Он выстрелил в Griffin четвёртый раз.

* * *

08:01. Дежан.

Enforcer ENF-4R подошёл сзади и встал между Каспаром и краем верхней площадки.

Пятьдесят тонн, десять с половиной тонн брони, AC/10 и большой лазер.

Лейтенант Арно Дежан не сказал в эфир ни слова. Он просто встал так, чтобы линия от Warhammer к Panther проходила через него, и начал работать по краю площадки.

Первый залп Warhammer он принял на левый борт.

Второй — на левый борт.

— Стреляй, Рейн, — сказал он наконец. — Я не вечный.

Каспар выстрелил в Griffin пятый раз, и Griffin, пытавшийся встать девяносто секунд, окончательно сел на четырёхметровом полотне поперёк.

* * *

08:03. Marauder.

Дальше произошло то, чего Каспар не предусмотрел, хотя должен был, потому что двадцать страниц в его тетради были написаны ровно про это.

Тадеуш Ро не стал ждать, пока уберут Griffin.

Marauder MAD-3R весит семьдесят пять тонн.

Он подошёл к сидящему Griffin сзади, упёрся в него и столкнул с полотна.

Пятьдесят пять тонн ушли с четырёхметрового края на откос в тридцать градусов и покатились вниз, и на дне выемки это выглядело так, будто с неба сходит лавина из железа.

Griffin GRF-1N докатился до подошвы и остался лежать.

Дорога была свободна.

* * *

Marauder пошёл вниз сразу, не дожидаясь Orion.

Семьдесят пять тонн на уклоне двенадцать градусов идут медленно и неотвратимо, приседая на каждом шаге, и Каспар за эти двадцать секунд выстрелил в него четыре раза.

Четыре попадания. Сорок единиц.

Marauder MAD-3R несёт десять с половиной тонн брони. Сорок единиц по разным секциям — это ничего. Это краска.

На двухстах восьмидесяти метрах Тадеуш Ро развернул корпус и дал залп.

Два PPC и AC/5.

Двадцать пять единиц урона по машине, у которой оставалось четыре.

* * *

Правый торс Panther PNT-9R вскрылся.

В правом торсе стоял лоток пусковой LRM-5.

Из двадцати четырёх залпов Каспар израсходовал двадцать два: три на вилку, семь по верхнему устью с наводкой «Ветки-один», двенадцать за первые сорок минут по кромке и по южной площадке.

В лотке оставалось два залпа.

Десять ракет.

Десять ракет не детонируют так, как четыре снаряда AC/20 по четыреста килограммов: у ракеты боевая часть весит меньше десяти, и лоток от неё не разрывает.

Десять ракет горят.

Твёрдое топливо ракетного двигателя горит при тысяче двухстах градусах и не гасится ничем на борту, потому что окислитель у него свой.

Огонь пошёл по кабельному каналу правого борта.

От лотка до переборки кабины — сто десять сантиметров.

Одиннадцать секунд.

* * *

Каспар потянулся к скобе.

Вниз и вбок, не на себя.

Скоба пошла. Пиропатроны сработали — он услышал двойной хлопок над головой.

Фонарь не сошёл.

Разряд PPC прошёл в двадцати сантиметрах от переднего узла крепления и деформировал направляющую. Фонарь приподнялся на четыре сантиметра и заклинил.

Через четыре сантиметра внутрь пошёл дым.

Наружу не пошло ничего.

* * *

Он колотил по фонарю левой рукой сорок секунд.

Это были единственные сорок секунд за всю его жизнь, начиная с двенадцатого июня три тысячи сорок первого года, когда он ничего не считал.

Не считал секунды. Не считал, сколько до огня. Не считал вообще.

Он бил кулаком в бронестекло, которое не бьётся кулаком, и в какой-то момент понял, что кричит, и не смог перестать.

Потом снаружи ударило по броне, и стало светло.

* * *

Enforcer ENF-4R весит пятьдесят тонн и имеет манипулятор с трёхпалым захватом.

Арно Дежан подошёл, взял заклинивший фонарь за деформированную кромку и сорвал его вместе с двумя тоннами верхней плиты.

Потом взял кресло.

Вытаскивать человека манипулятором нельзя: двумя пальцами шириной в ладонь можно только раздавить. Он взял кресло за раму, выдернул из шахты вместе с человеком и поставил на щебень в сорока метрах.

Каспар выбрался сам и упал на четвереньки.

Огонь к этому моменту дошёл до правой перчатки и до правой стороны шлема.

Ожоги: обе кисти, правое предплечье, правая сторона шеи и правая половина лица ниже скулы.

Глаз уцелел, потому что нейрошлем — единственное в кокпите, что рассчитано на пожар.

* * *

08:06–08:20.

Marauder MAD-3R сошёл на дно Восточной выемки в восемь ноль шесть, первым и единственным из шести.

За ним по расчищенной дороге прошёл Orion ON1-K.

Больше не прошёл никто.

Не прошёл, потому что к восьми ноль шести на дне у нижнего устья стояли Enforcer Дежана, Rifleman Ферро и подошедшее из хвоста второе копьё второй роты — четыре машины, включая Trebuchet TBT-5N с двумя пусковыми LRM-15.

И потому что четырнадцать минут, выигранные утром вилкой, к этому моменту дали второму эшелону выйти из выемки целиком, а третьему — войти в неё с юга свежим.

Тадеуш Ро оценил обстановку за сорок секунд.

Marauder и Orion не пошли вперёд. Они развернулись, прошли двести метров на восток по дну и поднялись обратно по осыпи — семьдесят пять тонн по тридцати градусам, тяжело, боком, теряя опору, но поднялись.

Warhammer и Thunderbolt ушли по плато на восток.

Griffin остался лежать под откосом. Wolverine и Shadow Hawk — в устье. Quickdraw — на дне.

Из шести машин северной группы ушли две.

* * *

Marauder Каспар видел дважды, и запомнил второй раз.

Первый был в прицеле. Двадцать секунд, пока семьдесят пять тонн шли вниз по расчищенному полотну — от трёхсот сорока метров до двухсот восьмидесяти, приседая на каждом шаге, как приседает на уклоне любая машина, у которой нет другого способа не упасть. Четыре разряда PPC, четыре попадания, сорок единиц по разным секциям. Он видел его в перекрестье целиком, крупно, ближе, чем кого-либо за всё утро, и всё это время знал, что сорок единиц по машине с десятью с половиной тоннами брони — это краска.

Второй раз — снизу.

Он лежал на щебне в сорока метрах от собственной машины, на левом боку, потому что на спине было нельзя, а правой стороной вниз — тем более. Санитарный транспортёр шёл к нему от входа и должен был подойти через минуту.

Семьдесят пять тонн прошли по верхнему краю выемки с запада на восток — приземистые, с двумя стволами в манипуляторах — и остановились ровно над тем местом, где горел Panther PNT-9R с сорванным фонарём.

Они стояли там секунд пять.

Сверху, с двадцати метров, Тадеуш Ро мог видеть на дне ровно две вещи: чужую горящую машину и человека, лежащего от неё в сорока метрах.

Стрелять было нечем и незачем: Marauder уходил с половиной боекомплекта AC/5 и с перегретыми стволами, а на дне уже разворачивались четыре машины второго копья.

Потом они ушли.

За сорок минут до этого, в семь двадцать две, в общем эфире на открытой частоте — на той, которую слушают все и по которой не говорят, — прозвучал голос.

Он сказал два слова.

— Вилка. Рейн.

И больше ничего.

* * *

Итог.

MacKinnon's Hussars за девяносто одну минуту в Восточной выемке потеряли одиннадцать человек убитыми и двадцать девять ранеными.

Уничтожены шесть боевых машин: Commando COM-2D сержанта Пеккалы, Locust LCT-1V Ирмы Штейн, Griffin GRF-1N головного копья, Vindicator VND-1R сержанта Кайялы на входе, Hunchback HBK-4G сержанта Хельги Бринк и Panther PNT-9R с инвентарным номером восемнадцать-сорок два.

Тяжело повреждены четырнадцать, в том числе Enforcer ENF-4R лейтенанта Дежана — четыре попадания PPC в левый борт.

Потеряны два тягача с грузом из шести. Четыре вышли.

Halloran's Lancers ввели в дело двадцать три машины и потеряли четырнадцать.

Пять на подъездной дороге у входа. Три на технологической дороге и в её нижнем устье — Wolverine и Shadow Hawk, снятые Бринк, и Griffin, столкнутый с полотна собственным командиром. Одна на дне выемки — Quickdraw, доставший дно прыжком и не переживший Ферро. Две на южной площадке, выдавленные огнём снизу. Три на выходе, при прорыве второго эшелона.

Ушли девять, из них четыре — по плато на восток, не спустившись в выемку ни разу.

Секция оценки Бенедикта Сааля снимала брошенное с технологической дороги двое суток.

* * *

Разбор оперативная секция писала неделю, и ключевых пунктов было три.

Первый: засада была вскрыта преждевременно огнём с закрытой позиции, что вынудило противника открыть огонь на четырнадцать минут раньше расчётного момента и оставило вне зоны поражения весь третий эшелон и половину второго.

Второй: решение о размещении резерва на входе, а не на выходе, предотвратило замыкание мешка.

Третий: при перегрузке штабной сети устойчивое целеуказание для двух батальонов на протяжении сорока одной минуты обеспечивалось одним пилотом, располагавшим предварительно подготовленной таблицей перевода координат квадрата девять-эйч.

Ниже, отдельным абзацем:

«Указанный пилот вышел вперёд колонны, нарушив прямой приказ командира копья. Материал направлен для процессуального решения.»

* * *

Каспар пришёл в себя на «Оверлорде» через одиннадцать часов.

Забинтованы были обе кисти, правое предплечье, шея и правая половина лица.

Первое, что он увидел, — Марту Веласкес на табурете с жёсткой папкой в руках. Правый край папки обгорел на два сантиметра.

— Её вытащили из кабины, — сказала Марта. — Дежан велел, когда пришли эвакуаторы. Сказал: больше там ничего ценного нет.

Сорок две строчки. Четырнадцать плановых целей из приложения шесть. Две дописанные ночью на бочке из-под смазки. Устье технологической дороги. Поворот подъездной дороги на входе. Осыпь на отметке три ноль двадцать.

Всё, что за девяносто одну минуту у него спросили двенадцать человек.

— Марта, — сказал он, и говорить было плохо.

— Молчи, — сказала Марта Веласкес. — Я тебе всё расскажу сама.

Она положила папку ему на одеяло, поверх забинтованных рук.

— Ты выиграл, — сказала она. — И тебя за это будут судить.

* * *

Йонас Кау пришёл на третий день.

Он сел на табурет, снял вязаную шапку — в помещении, впервые за пять лет знакомства, — и минуты две молчал.

— Я всегда думал, что я медленный, — сказал он наконец.

— Ты медленный.

— Ага. — Йонас покрутил шапку в руках. — Оказалось, что там, где я стоял, быстрый не нужен. Там нужен был тот, кто не уйдёт.

Он посмотрел на забинтованные руки.

— Рейн. Я за два года ни разу не выстрелил. Я думал, что пришёл в полк жрать и платить проценты.

— Ты пришёл платить проценты.

— Да, — сказал Йонас Кау. — А позавчера я четыре часа думал, что если бы в шесть утра отошёл за отсыпку на двести метров назад, где безопаснее, то они вышли бы из-за поворота свободно.

Он надел шапку обратно.

— И знаешь, что самое поганое? Я про это думаю не потому, что горжусь. Я думаю про это, потому что мне до сих пор страшно.

Глава 13. Установлено

Ожоги считают по площади и по глубине, и Каспару повезло по обоим показателям ровно настолько, чтобы не потерять ничего необратимо.

Врач полкового госпиталя, майор медицинской службы Хелена Ваарала, объяснила это на четвёртый день, когда с ним стало можно разговаривать.

— Правая сторона лица ниже скулы и шея — вторая степень. Заживёт за три недели, рубцов почти не будет, потому что вы вовремя оказались в кресле, а не в кабине.

— А руки?

— Руки хуже, — сказала Ваарала. — Обе кисти, тыльные стороны, и правое предплечье. Вторая степень с участками глубже. Кожа нарастёт за месяц-полтора. Функция вернётся.

— Полностью?

Она посмотрела на него.

— Пилот, я вам скажу так, как есть, потому что вы всё равно узнаете сами и потом будете думать, что я вас щадила. Сгибание, разгибание, сила хвата — вернётся, если будете заниматься каждый день по два часа и не бросите на третьей неделе, когда станет больно и скучно.

— А что не вернётся?

— Чувствительность подушечек, — сказала майор Ваарала. — Не вся. Процентов на двадцать-тридцать хуже, чем было, и это навсегда.

Каспар лежал и смотрел в переборку.

Тумблеры аварийного сброса, скоба катапульты, переключатель канала — всё, что в кокпите делается вслепую, левой рукой, не глядя, потому что смотреть в это время надо в другую сторону.

— Понял, — сказал он.

* * *

Полк ушёл с Итами двадцать девятого июня.

Контракт с Управлением внешних контрактов Вооружённых сил Федеративного Содружества, подписанный второго апреля три тысячи сорок шестого года, был исполнен и закрыт тридцатого апреля три тысячи сорок восьмого.

Восемнадцать месяцев плюс шесть продления. Сто девяносто один миллион четыреста тысяч.

MacKinnon's Hussars за двадцать четыре месяца в секторе Мацуида провели семь операций, потеряли сорок одного человека убитыми и одиннадцать машин безвозвратно, вывезли трофеев на семьдесят три миллиона и получили от нанимателя отзыв на две страницы с оценкой «выполнено полностью».

Флотилия из шести кораблей взяла курс на Галатею — одиннадцать недель, шесть прыжков.

Каспар провёл эти одиннадцать недель в госпитальном отсеке второго «Оверлорда» и в спортзале технической палубы, где по два часа в день сжимал резиновый мяч, сначала левой, потом обеими, сначала по десять раз, потом по двести.

На четвёртой неделе он смог держать карандаш.

На шестой — писать так, чтобы можно было прочитать.

* * *

Трофеи с Восточной выемки оказались лучшими за весь контракт.

Секция оценки Бенедикта Сааля работала на месте двое суток и сняла с технологической дороги, с нижнего устья и с дна выемки восемь корпусов разной степени сохранности, включая два практически целых: Wolverine WVR-6R, севший на левое бедро и не горевший, и Quickdraw QKD-4G с разбитым правым бортом и целым реактором.

Реализация к июлю дала шесть миллионов восемьсот сорок тысяч.

Шестьдесят процентов ушло полку. Сорок — в личный состав по таблице.

Доля Каспара как участника эпизода составила шестьдесят восемь тысяч четыреста — больше, чем он получал за что бы то ни было в жизни.

Участие в оценке — полторы десятых процента от реализованного — составило ноль.

* * *

Сааль пришёл к нему в госпитальный отсек на девятый день с планшетом.

— Я могу провести вас по эпизодам, — сказал он без предисловий. — Опись с площадки и с дороги делали Хольм и я. Но координаты, по которым эвакуаторы вообще нашли, куда ехать, — ваши. Устье, отметка три ноль сорок, осыпь. Я это оформлю как участие в подготовке, и вам начислят.

— Сколько?

— Тысяч сто.

Каспар посмотрел на свои руки. Они были в повязках до середины предплечий, и держать планшет он не мог.

— Нет, — сказал он.

— Обоснуйте.

— У меня через месяц разбирательство, — сказал Каспар. — По приказу командира копья, который я нарушил. К любому разбирательству прикладывается справка обо всех моих отношениях с имуществом полка. В этой справке должно быть написано: отводился по каждому эпизоду, цену не назначал, платил вдвое дороже рынка, за операцию «Кагами» не получил ни к-била.

Бенедикт Сааль долго молчал.

— Вы понимаете, что вы отказываетесь от ста тысяч ради строчки в справке?

— Понимаю.

— И что строчка вас, скорее всего, не спасёт?

— Понимаю, — сказал Каспар. — Вы мне это сами объясняли в октябре сорок седьмого. Защищает не честность. Защищает бумага.

Сааль убрал планшет.

— Я запишу отказ, — сказал он. — И, Рейн. Я тринадцать лет собираю железо после боёв. Я не помню, чтобы кто-нибудь при мне отказался от денег по такой причине.

— Это плохо?

— Это очень плохо, — сказал Бенедикт Сааль. — Это значит, что вы уже понимаете, чем всё кончится.

* * *

Разбирательство назначили на восемнадцатое августа, через три недели после прибытия на Галатею.

По уставу MacKinnon's Hussars оно называлось «дисциплинарным разбором» и проводилось коллегией из трёх офицеров, не принадлежащих к подразделению, в котором служит разбираемый.

Председатель — подполковник Хойзинга, начальник оперативной секции.

Члены коллегии — командир третьего батальона майор Лехто и начальник технической службы полка майор Аальто.

Заседание шло четыре часа.

* * *

Обвинение формулировалось одной фразой, и формулировал его сам Хойзинга, потому что обвинителя как такового не было.

— Двадцать четвёртого апреля в шесть тридцать четыре пилот Рейн получил от командира копья прямой приказ оставаться в хвосте колонны и удерживать дистанцию четыреста метров. Приказ был повторён. Пилот подтвердил получение словом «понял» и через двадцать секунд начал движение вперёд, обогнав всю колонну второго эшелона.

Он положил лист.

— Факт нарушения зафиксирован в записи переговоров, подтверждён командиром копья и не оспаривается самим пилотом. Разбираем не факт. Разбираем последствия.

* * *

Дежан давал показания первым и давал их сорок минут.

Он не смягчил ничего.

— Я отдал приказ. Я его повторил. Я знал, что он прав насчёт отметок два семьсот и два девятьсот, я сам отправил его записку наверх со своей подписью за две недели до операции. И я всё равно приказал ему стоять в хвосте.

— Почему? — спросил майор Лехто.

— Потому что замыкающий держит хвост, — сказал лейтенант Арно Дежан. — У меня в копье четыре машины и триста метров обзора. Если замыкающий уходит, я узнаю об этом последним, и весь мой хвост открыт.

— Вы отдали бы этот приказ ещё раз?

Дежан помолчал секунды три.

— Да, — сказал он. — Отдал бы. Зная всё, что знаю сейчас.

В зале стало очень тихо.

— Поясните, — сказал Хойзинга.

— Поясню, — сказал Дежан. — Он выиграл. Я это признаю первым, я его вытаскивал из горящей кабины и я знаю, чего это стоило. Но выиграл он потому, что оказался прав, а прав он оказался потому, что три ночи считал карту. Если я сегодня скажу, что приказ можно нарушить, когда ты прав, — завтра его нарушат сорок человек, которые считали ноль ночей и уверены, что правы.

Он посмотрел на коллегию.

— В полку сто восемьдесят шесть машин. Он держится не на том, что каждый умный. Он держится на том, что каждый в назначенном месте.

* * *

Каспар говорил двадцать минут и не сказал ни одного слова в свою защиту.

Он изложил расчёт.

Четырнадцать плановых целей приложения шесть. Четыре участка, где их нет. Два непроходимых. Два оставшихся. Расстояние до северной площадки, дальность LRM-5, разница в тысячу восемьсот пятьдесят метров, занятых собственной колонной. Скорость Panther, скорость колонны, восемьсот тридцать метров в минуту разницы. Девяносто секунд обгона. Три залпа вилки. Четырнадцать минут.

— Вопрос коллегии, — сказал Хойзинга, когда он закончил. — Существовал ли способ добиться того же результата, не нарушая приказа?

— Да, — сказал Каспар.

Все трое подняли головы.

— Какой?

— Если бы приложение шесть было передано в копья за трое суток, — сказал Каспар, — расчёт сделал бы кто угодно. Я его сделал не потому, что я умнее. Я его сделал потому, что у меня был доступ к плановым целям, а у командиров копий его нет.

— Доступ у вас был по договору с оперативной секцией, — сказал майор Лехто.

— Да.

— Заключённому по инициативе капитана Маккиннон.

— Да, — сказал Каспар.

Майор Лехто что-то записал, и Каспар понял, что только что своими руками положил в дело именно то, чего избегал два месяца.

* * *

Решение коллегия вынесла двадцать третьего августа, на четырёх страницах.

Резолютивная часть занимала шесть строк.

«Факт неисполнения прямого приказа командира копья пилотом К. Рейном установлен и не оспаривается.

Установлено, что действия пилота Рейна привели к преждевременному вскрытию засады и, по оценке оперативной секции, предотвратили окружение второго и третьего эшелонов.

Коллегия не считает возможным рассматривать положительный результат как основание, устраняющее нарушение.

Наложить взыскание: строгий выговор с занесением в личное дело и в отчётность полка перед реестром MRB.

Ходатайство о поощрении не возбуждать.

Особое мнение члена коллегии майора Аальто прилагается.»

* * *

Особое мнение майора Аальто занимало полстраницы и заканчивалось так:

«Полагаю, что причиной нарушения послужило отсутствие в полку порядка доведения плановых целей до командиров копий. Считаю необходимым внести соответствующее изменение в порядок подготовки боевых приказов независимо от исхода настоящего разбора.»

Изменение внесли в октябре.

С октября три тысячи сорок седьмого года командиры копий MacKinnon's Hussars получали выписку из приложения шесть за двое суток до высадки.

В приказе о введении этого порядка фамилия Рейна не упоминалась.

* * *

Проверка по имуществу шла шесть недель, параллельно, и была совершенно рутинной: любое дисциплинарное разбирательство влекло за собой справку обо всех отношениях разбираемого с полковой собственностью.

Проверяли трое из финансовой секции.

Они подняли всё: перечень категории четыре, утверждённый в августе сорок седьмого; одиннадцать позиций; двадцать два письменных отвода по эпизодам, где в трофеях оказывалось что-нибудь из перечня; девять актов списания с ценами, установленными финансовой секцией; платёжные документы.

Заключение вышло на две страницы и было безупречным.

«Нарушений не выявлено. Отмечается, что цены приобретения превышали среднерыночные для соответствующей категории в 2,1–2,8 раза. Порядок отводов соблюдён полностью. Рекомендуется использовать данный порядок как образец при оформлении аналогичных случаев.»

Бенедикт Сааль прочитал это и сказал только:

— Я вам говорил.

— Вы говорили, что это защита.

— Это и была защита, — сказал Сааль. — Просто она защищает от обвинения, а не от вопроса.

* * *

Разница между обвинением и вопросом Каспар понял к сентябрю.

Обвинения не было. Заключение висело в его деле, безупречное, с рекомендацией использовать как образец.

Вопрос был другой, и его никто не задавал вслух.

Он звучал примерно так: почему у пилота второй роты первого батальона вообще был перечень покупок у полка, доступ к закрытым приложениям боевых приказов, договор участия в оценке трофеев и еженедельный пропуск в оперативную секцию.

Ответ на все четыре части был один и тот же, и его тоже никто не произносил.

К сентябрю Каспар обнаружил, что за месяц с ним по служебным вопросам заговорили одиннадцать раз, из них девять — техники.

* * *

Ирен Маккиннон получила перевод шестнадцатого сентября.

Не понижение. Формально — повышение: должность заместителя начальника секции планирования боевой подготовки полка, категория выше на ступень, оклад больше на восемьсот к-билов.

Секция планирования боевой подготовки занимается расписанием учений в межконтрактный период.

Она принимала дела четыре дня и на четвёртый пришла к нему сама, в ангарную палубу, где он второй месяц работал одной рукой на разборке привода — потому что делать было нечего, а сидеть он не мог.

— Меня не наказали, — сказала она. — Это первое, что тебе надо знать, и это правда. Отец не подписывал этот перевод, его подписал Хойзинга. Отец вообще ни во что не вмешался, ни в одну сторону, и это тоже правда.

— Я знаю.

— Ты не знаешь, — сказала Ирен. — Я семь лет доказывала, что я офицер, а не дочь. Я это доказала. У меня четырнадцать тетрадей, у меня приложение три в каждом приказе с мая сорок седьмого, у меня разведпары на оставляемом рубеже, которые в апреле спасли роту Ранты, потому что «Ветка-один» вышла в тыл площадке.

Она смотрела мимо него.

— И теперь всё это будет читаться иначе. Не потому, что кто-то так решил. Потому, что человек так устроен: если ему дать вторую версию, он выберет ту, которая проще.

Она помолчала.

— Я не жалею. Я тебе это сказала в декабре и повторю сейчас, потому что потом не смогу.

— Ирен.

— Не надо, — сказала капитан Ирен Маккиннон. — Я не за этим пришла.

* * *

Она достала из кармана сложенный лист.

— Это выписка из отчётности полка перед реестром MRB за третий квартал. Открытая часть. Она уходит на Галатею через две недели.

Каспар развернул одной рукой.

Раздел «Дисциплинарные взыскания».

Одна строка.

«Рейн К., пилот. Строгий выговор с занесением. Неисполнение прямого приказа в боевой обстановке. 24.06.3047.»

Ни слова про то, что было дальше.

— Так пишут всегда, — сказала Ирен. — В реестр уходит состав нарушения. Обстоятельства не уходят: для обстоятельств в форме нет поля.

Каспар долго смотрел на строчку.

— Кто это читает?

— Все, — сказала Ирен Маккиннон. — Каждый вербовщик каждого подразделения Внутренней Сферы, когда открывает карточку пилота. Это первое, что он видит, и на девяносто процентов последнее.

Она забрала лист обратно.

— Я тебе это принесла не для того, чтобы ты расстроился. Я принесла, чтобы ты начал думать заранее. Ты всегда считаешь заранее. Посчитай и это.

Глава 14. Одна строка

Между контрактами наёмный полк живёт в состоянии, которое в MacKinnon's Hussars называли межсезоньем и не любили все.

Флотилия стояла в третьем терминале порта Галатея-Сити. Два батальона занимались боевой подготовкой по расписанию, которое теперь составляла секция под руководством заместителя начальника капитана Ирен Маккиннон. Коммерческий директор Тереза Ласло ездила на Новый Авалон и в Донегал и вела переговоры сразу по трём заявкам.

А сто восемьдесят шесть машин и две тысячи двести человек ели, чинились и ждали.

Личный состав в межсезонье получает шестьдесят процентов оклада. Владельцы машин не получают надбавки вообще: машина не используется — платить не за что.

Каспар получал одиннадцать тысяч в месяц — шестьдесят процентов жалованья и ни к-била надбавки.

Платёж по консолидированному договору — восемнадцать тысяч сорок семь.

* * *

Его контракт с полком истекал тридцатого сентября три тысячи сорок седьмого года, и о продлении с ним не заговаривали.

Это тоже был не отказ. Ему просто ничего не говорили.

В ноябре он сходил в кадровую секцию сам.

Женщина за столом — та же самая, из четвёртого кабинета, в вязаной кофте, — открыла карточку и минуты полторы смотрела в экран, не поднимая головы.

— Рейн, Каспар. Пилот варианта «А». Машины в собственности нет.

— Нет.

— Взыскание в третьем квартале, строгий выговор с занесением.

— Да.

Она наконец подняла глаза, и глаза у неё были усталые и совершенно не злые.

— Пилот, я тут одиннадцать лет. Я вам объясню, как это работает изнутри, и вы больше не будете думать, что кто-то что-то против вас затеял.

— Слушаю.

— У полка сто восемьдесят шесть машин, — сказала она. — Из них восемьдесят девять принадлежат полку, и на эти восемьдесят девять есть очередь из пилотов варианта «А». Сейчас в очереди сорок один человек, и все они без взыскания.

Она развернула к нему экран.

— Мне не надо вас выгонять. Мне надо просто взять следующего по списку.

* * *

На Галатее он ходил вдоль доски в наёмном зале четыре раза за август.

Он знал этот зал третий раз в жизни: в семнадцать лет, когда считал разницу между восемью тысячами и тысячей восемьюстами; в двадцать один, когда взял первое, что дали; и теперь, в двадцать три.

Он изменился, зал — нет. Тот же бывший терминал прибытия, те же тридцатиметровые потолки, тот же сквозняк.

Заявок для пилота варианта «А» с боевым опытом два года и четыре месяца и с семью операциями было двадцать девять.

Он подал в одиннадцать.

* * *

Первый отказ пришёл через четыре дня и был вежливым.

«Благодарим за интерес. В настоящее время подразделение укомплектовано. Kell Hounds, вербовочный отдел.»

Он подал за две недели до того, как узнал, что у них некомплект в двадцать два человека.

Второй, третий и четвёртый были такими же, слово в слово, из разных подразделений, с одинаковой формулировкой про укомплектованность.

Пятый был честнее.

«Заявка рассмотрена. Отказ. Основание: сведения реестра MRB, раздел дисциплинарных взысканий. Wolf's Dragoons, кадровая служба.»

* * *

Шестое подразделение его позвало.

Вербовщик — молодой, быстрый, в хорошем пиджаке — говорил двадцать минут, и первые пятнадцать были прекрасны.

— Наведение артиллерии, целеуказание для двух батальонов, семь операций, оценка трофеев по журналу полкового оценщика. Сто сорок один осмотр. Рейн, вы понимаете, что таких на этой доске трое?

— Понимаю.

— У нас усиленный батальон, контракт с Синдикатом на Периферии, восемнадцать месяцев. Мне нужны глаза. Я вас беру.

— У меня взыскание.

— Я его видел, — сказал вербовщик и махнул рукой. — Я всё видел. Мне на это ровно наплевать.

Он выложил условия.

Жалованье пилота варианта «А» — две тысячи двести.

— Это зелёная шкала, — сказал Каспар.

— Это шкала для человека с взысканием, — сказал вербовщик всё так же дружелюбно. — Рейн, давайте честно. Мне вы очень нужны, я это признаю. Вам я нужен ещё больше, потому что вы четвёртую неделю ходите вдоль доски. Поэтому я вам плачу две двести, а не пять двести. Это не жадность. Это ваша цена сегодня.

Каспар посчитал.

Две тысячи двести против восемнадцати тысяч сорока семи.

Он поблагодарил и ушёл.

* * *

Седьмой объяснил ему всё.

Вербовщика звали Абель Тьерри, ему было под шестьдесят, он сидел в четвёртом боксе восточной галереи двадцать три года и набирал для полка, названия которого Каспар не запомнил, потому что до названия дело не дошло.

Тьерри прочитал карточку, потом посмотрел на приложенную справку — Каспар прикладывал к каждой заявке выписку из решения коллегии, все четыре страницы, включая особое мнение майора Аальто, — и читал её девять минут, что делал до него ровно один вербовщик из одиннадцати.

Потом отложил.

— Хотите правду или вежливость? — спросил он.

— Правду.

— Хорошо. Сядьте поудобнее, это займёт три минуты.

* * *

— Вы думаете, что вам отказывают за нарушение приказа, — сказал Абель Тьерри. — Это не так. За нарушение приказа отказывают процентов тридцать. Остальные семьдесят отказывают за другое, и они этого не формулируют, потому что формулировать неприятно.

Он положил ладонь на справку.

— Здесь написано, что вы оказались правы. Вот это и есть проблема.

— Не понимаю.

— Сейчас поймёте. — Тьерри откинулся. — Командир нанимает пилота не за то, что тот умный. Он нанимает за то, что тот предсказуемый. У командира двенадцать машин или сто восемьдесят шесть, и он строит план, в котором каждая стоит там, где написано. План работает не потому, что он гениальный, а потому, что все двенадцать выполнят.

Он постучал пальцем по бумаге.

— Пилот, который один раз нарушил приказ и ошибся, — это плохой пилот, его можно списать и забыть. Пилот, который один раз нарушил приказ и оказался прав, — это человек, про которого командир всю оставшуюся службу будет думать: а этот — выполнит?

Он развёл руками.

— И не потому, что вы плохой. Потому, что вы уже показали: у вас есть порог, за которым вы решаете сами. Один раз показали — значит, порог существует. А где он проходит, знаете только вы, и командир не может это спланировать.

Каспар сидел молча.

— Хуже всего вот что, — сказал Тьерри. — Ваша справка написана в вашу пользу. Особое мнение майора Аальто, изменение порядка доведения плановых целей, четырнадцать минут, восемь корпусов трофеев. Каждый, кто это прочитает, поймёт, что вы были правы. И каждый, кто это прочитает, представит себя на месте вашего лейтенанта.

Он вернул справку.

— Не прикладывайте её больше. Она вас топит. С одной строкой у вас есть шанс, что вербовщик поленится вникать. С четырьмя страницами шанса нет.

* * *

Каспар вышел из наёмного зала и сорок минут шёл пешком по Галатея-Сити под дождём, потому что на транспорт было жалко.

Он считал.

Одиннадцать заявок, семь отказов, одно предложение на две тысячи двести и три без ответа.

Дальше он посчитал, что будет через месяц. Через месяц: контракт с MacKinnon's Hussars истекает, оклад прекращается, доход становится ноль, платёж восемнадцать тысяч остаётся.

Через два месяца — просрочка. Через четыре — банк начинает процедуру по обеспечению.

Обеспечение — шестьдесят тонн в четвёртом боксе портовых мастерских Хальденбрука, за которые Марья Хейккинен и Ристо Ланкинен три года не получили ни к-била.

Он остановился под козырьком какого-то склада и стоял там минут двадцать.

Логика была простая и она сходилась в одну точку.

Наниматься некуда: подразделения не берут.

Значит, нужно подразделение, которое возьмёт.

Значит, нужно своё.

Своё стоит денег, которых нет и которых не будет ни на одном жалованье.

Значит, нужно место, где платят не за то, кто ты по бумагам, а за то, что ты умеешь.

Такое место во Внутренней Сфере было одно, и он знал его название с восемнадцати лет.

* * *

Полковник Дункан Маккиннон вызвал его четвёртого сентября.

Кабинет у него был не больше, чем у Каттера на «Ganymede», и это Каспар отметил машинально.

— Садитесь.

Полковник положил перед собой три листа и не стал их читать: он их знал.

— Ваш контракт истекает тридцать первого. Продлевать я не буду, и вы понимаете почему.

— Понимаю.

— Скажите вслух. Мне надо знать, что вы понимаете правильно, а не обиженно.

Каспар подумал.

— У полка сорок один человек в очереди на восемьдесят девять машин, — сказал он. — Все без взыскания. Если вы возьмёте меня, вы объясните им, что взыскание ничего не значит.

— Верно, — сказал Маккиннон. — Теперь второе. Скажите, что я вам должен.

— Ничего.

— Неправильный ответ, — сказал полковник Дункан Маккиннон.

* * *

Он придвинул к себе первый лист.

— Двадцать четвёртого апреля я имел на Итами два батальона в выемке, из них восемнадцать единиц в мешке и двенадцать на подходе. По расчёту оперативной секции при штатном срабатывании засады потери составили бы от сорока до семидесяти единиц личного состава и от четырнадцати до двадцати двух машин.

Он положил лист.

— Мы потеряли одиннадцать человек и шесть машин.

— Полковник...

— Я не закончил. — Маккиннон поднял руку. — Коллегия приняла единственно возможное решение, и я его утвердил, и утвердил бы снова. Полк не может существовать иначе. Это правда.

Он посмотрел на Каспара.

— И вторая правда в том, что я вам должен человек тридцать.

* * *

Он придвинул второй лист.

— Поэтому вот что я могу и вот что я не могу. Начну с того, чего не могу, чтобы вы не надеялись.

Он загибал пальцы.

— Я не могу убрать строку из реестра. Она уходит формой, автоматически, и её не отзывают.

— Я не могу дать вам рекомендацию. Точнее, могу, и она вам навредит: рекомендация от командира, который вас же и наказал, читается как оправдание, а оправдываются виноватые.

— Я не могу оставить вас в полку.

Он опустил руку.

— Теперь то, что могу.

* * *

Первое. Полк передаёт Каспару Рейну безвозмездно комплект узлов из категории четыре по перечню, утверждённому в октябре три тысячи сорок шестого года.

Приводы локтевого и кистевого узла для машин класса пятьдесят пять — шестьдесят пять тонн. Датчики положения. Жгуты силовые правого борта. Прицельный комплекс, снятый с Wolverine WVR-6R на Восточной выемке, с целыми блоками — редкость, потому что их бьют первыми.

Двести девяносто тысяч по прейскуранту. Тридцать одна тысяча по цене металла, за которую полк списывает это перекупщикам раз в год.

— Оформляем не как подарок, — сказал Маккиннон. — Как передачу списанного имущества по акту, с нулевой ценой, с обоснованием: компенсация за утрату личного снаряжения при исполнении. У вас сгорел нейрошлем и всё, что было в кабине. Формально это правда.

Второе. Полк отправляет узлы на Хальденбрук своей накладной, вместе с плановой отправкой запчастей.

Полторы тонны. Полку это стоит двадцать две тысячи и ноль хлопот.

Третье.

— И всё, — сказал Маккиннон.

Каспар поднял голову.

— Всё?

— Всё. Вы ждали, что я предложу деньги?

— Нет.

— Правильно, что нет. — Полковник сложил листы. — Рейн, я смотрел вашу ведомость перед тем, как вас вызвать. Двадцать месяцев в секторе: надбавка за двадцать тонн по рейдовому классу, жалованье, участие в оценке, доля в трофеях. У вас на счету четыреста восемь тысяч.

— Четыреста восемь.

— Перевозка восьмидесяти тонн с Хальденбрука куда бы то ни было — тысяч сто двадцать, — сказал полковник Дункан Маккиннон. — У вас есть. Предлагать человеку деньги, которые у него есть, — это не помощь, это способ показать, что ты его не считаешь за взрослого.

Он подвинул к нему первый лист — тот, где стоял перечень узлов.

— Помощь — вот это. Приводы, датчики, жгуты и прицельный комплекс с целыми блоками. Их не купишь ни за какие ваши четыреста тысяч, потому что на рынке их нет: они списываются оптом раз в год перекупщикам по цене металла, и перекупщики их разбирают на детали в тот же месяц.

Он постучал по листу.

— Вот это я вам даю. Остальное вы довезёте сами.

* * *

Каспар молчал секунд десять.

— Я назову планету не сейчас, — сказал он.

— Называйте когда хотите. Счёт я оплачу в любой момент в течение года.

— Полковник.

— Что?

— Почему без потолка?

Дункан Маккиннон посмотрел на него.

— Потому что я хочу знать, куда вы поедете, — сказал он. — И потому что я двадцать один год командую полком и понимаю, что человек, которого не берёт ни одно подразделение, поедет только в одно место.

Он собрал листы.

— Я не буду вас отговаривать. Я туда сам ездил в тридцать четвёртом, восемь боёв, и уехал оттуда со сломанной ключицей и с двумястами тысячами. — Он положил папку в ящик. — На эти двести тысяч я потом купил свою первую машину. Так что я вам не судья.

* * *

Марта Веласкес приняла решение раньше него и сказала об этом в тот же вечер, в ангарной палубе, где второй месяц перебирала приводы чужих машин.

— Я подала заявление об увольнении, — сказала она.

Каспар остановился.

— Марта.

— Не начинай, — сказала она. — Я сейчас скажу три вещи, и все три — про меня, а не про тебя.

Она отложила ключ.

— Первое. Мне двадцать шесть. У меня третий разряд с допуском к силовым узлам и два года в полку с рейтингом «А». Это лучшее, что может быть в моей карточке, и оно уже там. Дальше в полку меня ждёт второй разряд лет через пять и начальник участка лет через десять.

— Это нормальная карьера.

— Это отличная карьера, — сказала Марта Веласкес. — Второе. Я четыре года не видела ни одной машины, которую собирала бы с нуля. Я меняю приводы, я чиню борта, я подписываю акты осмотра. Я ни разу не строила.

Она посмотрела на него.

— Третье. На Соларисе Семь двести шестьдесят ремонтных мастерских на одну планету. Это больше, чем во всём Лиранском Содружестве вместе с Федеративным Содружеством. Там каждая вторая машина — переделка, и там переделывают то, что нигде больше переделывать не дают.

— Ты туда собралась ради мастерских.

— Я туда собралась ради мастерских, — сказала Марта. — И потому что у тебя в четвёртом боксе на Хальденбруке лежат шестьдесят тонн, которые надо собрать, а собрать их могу я и ещё человек двести во Внутренней Сфере, из которых сто девяносто на Соларисе.

Она вытерла руки.

— И потому что ты мне должен сорок девять тысяч пятьсот по расписке, и я хочу быть там, где ты их будешь зарабатывать.

* * *

Он сказал Маккиннону через два дня, шестого сентября.

— Соларис Семь.

Полковник кивнул, как будто ждал этого с четвёртого.

— Шесть прыжков, две пересадки, — сказал он. — Тысяч сто двадцать по коммерческому тарифу.

— Я посчитал сто восемнадцать.

— Значит, сто восемнадцать. — Маккиннон подписал распоряжение по узлам и подвинул через стол. — Рейн, вы сейчас думаете, что это много.

— Это четверть всего, что у меня есть.

— Это цена одного вечера в Стальном Колизее в хорошую неделю, — сказал полковник Дункан Маккиннон. — Соларис — единственное место во Внутренней Сфере, где на бой смотрят четыреста тысяч человек и каждый заплатил за место.

Он подписал распоряжение и подвинул через стол.

— И вот вам моё единственное напутствие. Там нет реестра MRB. Там никого не интересует ваша строка, ваш выговор и ваш лейтенант. Там интересует одно.

— Что?

— Выиграете вы или нет, — сказал Маккиннон. — Это, знаете ли, для вас будет непривычно легко.

Глава 15. Приложение к правилам

Хальденбрук встретил их минус восемнадцатью, звёздным небом и запахом зерновой пыли, который на этой планете стоял везде и всегда.

Четыре года прошло, и запах был тот же.

Каспар сошёл с аппарели третьего ноября три тысячи сорок седьмого года, с левой рукой в кармане, потому что на морозе правая держала хуже, и первое, что увидел, был Эмиль Драгович в форменной куртке планетарного подразделения обороны, стоявший у периметра со списком в руках.

Ему было пятьдесят семь. Он потолстел, поседел и приобрёл ту особую основательность людей, которые наконец начали заниматься тем, о чём просили двадцать два года.

— Ты, — сказал Драгович. — Я тебя по походке узнал за сто метров.

— Здравствуй, Эмиль.

— Здравствуй. — Он посмотрел на правую сторону его лица и не отвёл глаза, что было приятнее любых слов. — Кто?

— Своя пусковая. Загорелась в лотке.

— Больно?

— Тогда — да, — сказал Каспар.

Драгович кивнул и убрал список.

— Пошли, — сказал он. — Марья не спала третьи сутки. С тех пор как пришло твоё письмо.

* * *

За четыре года планетарное подразделение обороны Хальденбрука выросло до тридцати одного человека и обзавелось четырьмя единицами техники, из которых три ходили.

Начальник — Драгович.

Заместитель и командир технической группы — Нина Кос, тридцати одного года, ходившая почти нормально и водившая Vedette, который она выбивала из совета два года и выбила в сорок седьмом.

Транспорт и разведка — Тули Ямамото на том же ховере, перебранном дважды.

И зарегистрированный корпус Vindicator VND-1R, за который планетарная администрация третий год получала коэффициент ноль двадцать девять по портовому полису.

Он всё ещё не ходил.

— Мы к нему приступим в пятьдесят первом, — сказала Кос. — У меня расписано на два года вперёд. Сначала техника, потом он.

— А зачем он вообще?

— Он экономит двести девяносто четыре тысячи в год, — сказала Нина Кос. — За три года это восемьсот восемьдесят две тысячи. На эти деньги я купила три танка, обучила девять человек и построила восемь укрытий. Он самая полезная неходячая вещь на планете.

* * *

Марья Хейккинен встретила их в четвёртом боксе портовых мастерских, и Каспар не узнал ни её, ни бокс.

Ей было тридцать. За четыре года она получила первый разряд, стала начальником мастерских терминала, и это было видно по тому, как с ней разговаривали двое рабочих, вышедших вслед за ней.

Бокс изменился ещё сильнее.

Dragon DRG-1N стоял посередине на подставках, полностью отмытый, перекрашенный в серый грунт, с установленной правой рукой, с новым стволом AC/5 и с бронёй правого борта из шести плит хальденбрукского проката.

— Ходить не будет, — сказала Марья с порога, вместо приветствия. — Я вам это писала в каждом отчёте, повторю вслух.

— Знаю.

— Не знаете. — Она подошла к машине и хлопнула по бедру. — Всё, что можно было сделать руками, я сделала. Всё, что нельзя, лежит на полке и ждёт узлов, которых на этой планете нет и не будет.

Она загибала пальцы.

— Приводы правой руки — локоть и кисть. После торфа их нельзя восстанавливать, Ристо это установил в сорок шестом.

— Датчики положения правого борта, восемь штук.

— Жгуты силовые.

— Прицельный комплекс. Свой я разбирала три раза и три раза собирала, он не работает. Там пробит блок обработки, а блок обработки не паяют.

Каспар слушал и молчал, потому что каждая позиция в этом списке совпадала с накладной, лежавшей у него во внутреннем кармане.

— Марья.

— Что?

— Откройте вон тот контейнер, — сказал он.

* * *

Она открывала его четыре минуты, потому что руки дрожали.

Внутри, в заводской упаковке, с бирками полкового склада MacKinnon's Hussars, лежали приводы локтевого и кистевого узла для машин класса пятьдесят пять — шестьдесят пять тонн, восемь датчиков положения, три бухты силового жгута и прицельный комплекс, снятый с Wolverine WVR-6R на дне Восточной выемки в апреле сорок восьмого.

Марья Хейккинен села на ящик.

Она сидела на нём минуты полторы и ничего не говорила, а Ланкинен стоял рядом и смотрел в контейнер с выражением человека, которому показали то, о чём он читал в справочниках.

— Блоки целые, — сказал он наконец.

— Целые, — сказал Каспар. — Их бьют первыми, потому что они в голове. Этот уцелел, потому что машине оторвало руку, а не голову.

Ланкинен очень аккуратно закрыл крышку.

— Пять недель, — сказал он. — С проверками, с регулировкой и с прогонкой. Если ничего не сломаем.

* * *

Долг он отдал в первый же вечер, и это было первое, что он сделал на Хальденбруке.

По договору хранения и восстановления, подписанному в июне сорок шестого, вознаграждение начислялось Марье и Ланкинену с июля сорок восьмого — по две тысячи в месяц каждому.

Двадцать месяцев. Восемьдесят тысяч на двоих.

У Каспара после всех расчётов с полком и перелёта оставалось девяносто шесть тысяч четыреста.

Он отдал восемьдесят.

— Вы с ума сошли, — сказала Марья.

— Это по договору.

— Каспар, у вас платёж восемнадцать тысяч в месяц и никакой работы.

— И договор, который я сам составил и в котором сам вписал срок, — сказал он. — Марья, я три года ничего вам не платил, потому что не мог. Сейчас могу. Если я сейчас не заплачу, потому что мне тоже тяжело, то договор ничего не значит, и все остальные мои договоры тоже ничего не значат.

Марья Хейккинен взяла деньги и потом два дня с ним не разговаривала, и он так и не понял почему.

Марта Веласкес поняла сразу.

— Она четыре года собирала твою машину, — сказала она. — И три года считала, что делает это, потому что ты человек, которому она верит. А теперь выяснилось, что она подрядчик и ей заплатили по счёту.

— Это неправда.

— Это правда наполовину, — сказала Марта. — Тем и обидно.

* * *

Две женщины, которые четыре года переписывались через девятьсот световых лет и ни разу друг друга не видели, познакомились двенадцатого марта в четвёртом боксе и через сорок минут поссорились из-за лотка боепитания.

Марья выводила лоток LRM-10 вбок, через технический люк, — так, как придумала в сорок пятом и как потом сделали на Wasp и на Panther.

Марта считала, что на шестидесятитонной машине с высоким расположением пусковой это лишние двенадцать килограммов на кронштейне и лишний изгиб направляющей.

Спорили они два часа, при Ланкинене, который сидел на ящике и молчал, и в какой-то момент Каспар понял, что впервые за пять лет присутствует при разговоре, в котором его мнение никого не интересует.

Победила Марья.

Не потому, что была права: Марта посчитала изгиб и оказалась права по расчёту. Победила, потому что сказала одну фразу, после которой Марта отложила карандаш.

— Он будет её заряжать в одиночку и с обожжёнными руками, — сказала Марья Хейккинен. — Ты видела его руки?

* * *

Собирали пять недель, с первых чисел ноября до десятого декабря.

Ланкинен ставил приводы. Марья — датчики и жгуты. Марта — прицельный комплекс, потому что синдикатский корпус с лиранским прицелом требовал переходной платы, а переходную плату надо было спроектировать.

Реактор запускали шесть раз. На четвёртом он вышел на режим за девять минут вместо одиннадцати.

Первый шаг Dragon DRG-1N сделал десятого декабря три тысячи сорок седьмого года в шесть утра, на бетоне у портовых мастерских, при семнадцати зрителях, из которых четверо были из планетарного подразделения обороны, а остальные пришли посмотреть.

Он прошёл сто двадцать метров, развернулся и прошёл обратно.

Марья Хейккинен стояла у стены и плакала, не вытирая лицо и не отворачиваясь, и Драгович, стоявший рядом, тоже не отворачивался.

* * *

Проблему Соляриса Марта нашла в ноябре, за месяц до отлёта, и нашла её в справочнике, купленном на Галатее за девяносто к-билов.

— Плохо, — сказала она.

— Насколько?

— Смотри. — Она раскрыла справочник. — Соларис Семь. Восемь арен, четыре лиги, дивизионы по классам. Лёгкий — до тридцати пяти тонн. Средний — до пятидесяти пяти. Тяжёлый — до семидесяти пяти. Штурмовой — выше.

— Я в тяжёлом.

— Ты в самом низу тяжёлого, — сказала Марта Веласкес. — Шестьдесят против семидесяти пяти. Против Marauder, против Warhammer, против Thunderbolt. У них на пятнадцать тонн больше брони и оружия.

Каспар посчитал.

Dragon DRG-1N: AC/5 на пятьсот сорок, LRM-10 на шестьсот тридцать, два Medium Laser, сто пятьдесят две единицы брони.

Warhammer WHM-6R: два PPC, два Medium Laser, SRM-6, сто девяносто две единицы брони.

— Не бой, а размен, — сказал он. — Он снимает с меня двадцать за цикл, я с него — пятнадцать. И у него на сорок единиц больше.

— Ты умрёшь на восьмой минуте каждого боя, — сказала Марта. — Стабильно.

* * *

Она вернулась через два дня с тем же справочником, заложенным в одном месте.

— Я прочитала, как определяют класс, — сказала она.

— По массе.

— По массе, — согласилась Марта. — А вот как её определяют.

Она прочитала вслух:

«Класс машины устанавливается по результатам контрольного взвешивания при регистрации в реестре лиги. Взвешивание производится в снаряжённом состоянии, с полным боекомплектом, без пилота.»

— Ну и что?

— То, что тебя взвесят, — сказала Марта Веласкес. — Тебя, а не справочник.

* * *

Каспар не понял ещё секунд десять, и она это видела, и не помогала.

— Марта.

— Открой любой каталог, — сказала она. — Dragon DRG-1N — шестьдесят тонн. Ты эту цифру знаешь с академии и я знаю. И ни ты, ни я ни разу не спросили, что она означает.

— Массу машины.

— Массу машины, которую собрали на заводе по проекту, — сказала Марта. — Полный проектный вес: каркас, двигатель, гироскоп, кокпит, броня, оружие, боекомплект. Всё вместе. Шестьдесят.

Она взяла карандаш.

— Каркас у неё шесть. Двигатель девятнадцать. Гироскоп три. Кокпит три. Броня девять с половиной. AC/5 восемь и две тонны снарядов. LRM-10 пять и тонна ракет. Два Medium Laser — две.

Она подвела черту.

— А теперь скажи мне, что из этого нельзя снять.

* * *

Каспар очень медленно поставил кружку.

— Каркас, двигатель, гироскоп и кокпит, — сказал он. — Тридцать одна тонна.

— Тридцать одна, — согласилась Марта. — Всё остальное — двадцать девять тонн навески, и она снимается ключом.

— Мне надо снять пять.

— Тебе надо снять пять, — сказала Марта Веласкес. — И тогда весы покажут пятьдесят пять, и класс тебе поставят по весам, а не по каталогу.

Она положила карандаш.

— Это не жульничество, если ты об этом сейчас думаешь. Это даже не хитрость. Это просто вещь, о которой никто не думает, потому что все привыкли, что цифра из каталога — свойство модели. А она свойство той машины, которую взвесили на заводе.

* * *

Пять тонн они искали четыре вечера, и каждая нашлась дорого.

Два Medium Laser — две тонны.

Десять единиц урона на двухстах семидесяти метрах. Всё, что у него есть ближе ста восьмидесяти, где не работает пусковая.

После снятия внутри ста восьмидесяти остаётся один AC/5 — пять единиц.

Четыре теплообменных контура — одна тонна.

Теплоотводы стоят внутри двигателя, и их не отвинчивают: снимается сам контур с трубопроводами, коллектором и запорной арматурой.

Теплосъём падает с десяти до шести.

AC/5 даёт единицу тепла, LRM-10 — четыре. Вместе пять при сбросе шесть.

Стоя — можно стрелять бесконечно. Шагом — ровно ноль запаса. Бегом — плюс единица за цикл, накапливается.

Одна тонна брони.

Сто пятьдесят два — минус шестнадцать. Сто тридцать шесть.

Марта сняла её с рук и с кормовых секций, а не с ног и не с фронтальных плит.

— Руки у тебя ничего не несут, кроме автопушки в правой, — объяснила она. — Левая вообще пустая. Пусть будет тоньше.

Одна тонна снарядов к AC/5.

Сорок выстрелов вместо шестидесяти.

Вот это Каспар отдавал дольше всего.

— Сорок, — сказал он. — При цикле в восемь секунд это пять минут двадцать секунд непрерывной работы.

— Средний бой в нижних лигах — одиннадцать минут, — сказала Марта.

— Я знаю.

— Значит, ты не сможешь стрелять всю дорогу.

— Значит, я не буду мазать, — сказал Каспар.

* * *

Взвесили они её сами, на грузовых весах портовых мастерских, четырнадцатого декабря, в шесть утра, потому что днём весы были заняты зерном.

Ланкинен настраивал их сорок минут.

Марья Хейккинен стояла рядом и держала журнал.

Первый заход — пятьдесят пять тонн четыреста сорок килограммов.

— Четыреста сорок сверху, — сказала Марья.

— Ищем, — сказала Марта.

Искали три часа и нашли: транспортные проушины на плечевых узлах, поставленные Марьей в сорок седьмом для лебёдки, — сто девяносто килограммов; ремонтный набор в кормовом отсеке, который Ланкинен туда сунул в сорок восьмом и забыл, — восемьдесят; и двести десять килограммов слежавшейся торфяной грязи в полостях левой голени, которую четыре года никто не выковыривал, потому что до неё не добраться.

Второй заход — пятьдесят четыре тонны девятьсот шестьдесят.

Порог среднего класса — пятьдесят пять.

* * *

Каспар смотрел на весы и молчал.

— Ну? — сказала Марта.

— Сорок килограммов запаса, — сказал он.

— Сорок килограммов — это очень много, — сказала Марта Веласкес. — Это два ведра. У них весы поверенные, погрешность двадцать килограммов на пятидесяти тоннах.

Она захлопнула журнал.

— И вот что запомни, потому что ты будешь про это думать весь сезон. Ты не обманул никого. Ты не подписал ни одной бумаги, в которой неправда. Ты пришёл с машиной, которая весит пятьдесят пять тонн, и её взвесили.

— Она в каталоге шестьдесят.

— В каталоге шестьдесят весит другая машина, — сказала Марта. — На которой есть два лазера, десять теплоотводов, шестьдесят снарядов и на тонну больше брони. Твоей больше нет. Ты её сам разобрал.

Она посмотрела на него.

— И вот это, кстати, единственное, что тебе будут припоминать. Не то, что ты жульничаешь. То, что ты вышел против пятидесятитонников на машине с шестидесятитонным каркасом, двигателем на триста и восемьюдесятью шестью километрами в час.

— Это плохо?

— Это чудовищно, — сказала Марта Веласкес. — У тебя будет тридцать одна тонна конструкции, которую они себе позволить не могут, потому что им надо ещё что-то на неё навесить. Ты снял навеску и оставил скелет.

Драгович собрал их всех девятнадцатого декабря, накануне отлёта, в столовой планетарного подразделения обороны.

Пришли двадцать два человека: подразделение, мастерские терминала и Аннели Вирта, которой было шестьдесят девять и которая по-прежнему вела бюджет.

Она посидела час, выпила один раз и, уходя, сказала Каспару у дверей:

— Молодой человек. Я тридцать четыре года веду этот бюджет.

— Я помню.

— Помните и второе, — сказала Аннели Вирта. — В сорок шестом вы принесли мне сорок девять страниц с цифрами и без единого вывода. Через семь месяцев страховщик заплатил всё. Мне до сих пор никто не объяснил почему, и я догадываюсь, что вы тоже не знаете.

— Не знаю.

— Вот и хорошо, — сказала казначей. — Люди, которые знают, почему им повезло, обычно ошибаются.

* * *

Восемьдесят тонн ушли с Хальденбрука двадцатого декабря три тысячи сорок седьмого года.

Перевозка Dragon DRG-1N с Хальденбрука на Соларис Семь — шесть прыжков, две пересадки, девять недель пути — обошлась в сто восемнадцать тысяч четыреста к-билов и была оплачена Каспаром Рейном из собственных средств.

Каспар и Марта Веласкес летели третьим классом, за свои.

Марья Хейккинен провожала их у аппарели и на этот раз не плакала.

— Пришлите фотографию, — сказала она. — С арены. Мне надо посмотреть, как она ходит по бетону.

— Пришлю.

— И вот ещё, — сказала Марья. — Вы мне четыре года писали в отчётах «прошу подтвердить состояние объекта залога». Каспар, она не объект залога. Я её собирала девять раз по кускам.

Она протянула ему сложенный лист.

Это была схема лотка боепитания, выведенного вбок через технический люк, с размерами и с припиской внизу от руки:

«Кронштейн я всё-таки усилила, как твоя Марта считала. Она была права по расчёту. Не говори ей.»

* * *

Итог на двадцатое декабря три тысячи сорок седьмого года Каспар посчитал в общем отсеке транспорта, на третьи сутки пути, когда стало нечего делать.

Обязательства. Консолидированный договор с Кредитным домом Донегала: один миллион семьсот тринадцать тысяч шестьсот. Ставка двенадцать. Двадцать пять лет. Платёж восемнадцать тысяч сорок семь.

Просрочка с января сорок девятого — восемь месяцев. Сто сорок четыре тысячи триста семьдесят шесть плюс неустойка, которую Ирина Хоффман в марте заморозила третий раз подряд, не объясняя причин.

Расписка Марте Веласкес — сорок девять тысяч пятьсот, накопительно, без процентов.

Активы. Dragon DRG-1N, ходовой, пятьдесят четыре тонны девятьсот пятьдесят килограммов по взвешиванию. Собственность пилота, залог банка.

Наличными — четырнадцать тысяч двести.

Доход — ноль.

Он посмотрел на последнюю строчку и вдруг понял, что смотрит на неё второй раз в жизни.

Первый был в октябре три тысячи сорок четвёртого года, на Галатее, под козырьком у бокса двести четырнадцать, четвёртый ряд, когда у него в кармане лежало четыреста к-билов.

Тогда он пошёл к доске и взял первое, что дали, потому что ждать было не на что.

Теперь ждать было тоже не на что, а доски не было вообще: ни одно подразделение Внутренней Сферы не подписало бы с ним контракт из-за одной строки в реестре MRB.

Оставалась планета, где реестра не спрашивают.

* * *

Одиннадцатого января, на пересадочной станции в системе Танхаузер, где транспорт стоял четверо суток, Каспар зашёл в приёмный зал станции гиперимпульсной связи, чтобы отправить обещанное письмо Марье.

На стене приёмного зала висела сводка новостей ComStar — та, которую вывешивают на всех станциях бесплатно и которую никто не читает, потому что она про далёкое.

Он прочитал её от скуки, стоя в очереди.

Третьим сообщением сверху, между сводкой цен на германий и сообщением о выборах на Скае, стояло четыре строки.

«Пограничные миры Свободной Республики Расальхаг. С августа сего года зафиксированы нападения неустановленных вооружённых формирований на планеты Гунценхаузен, Йезд и Иделбах. Связь с указанными мирами отсутствует. Принадлежность нападавших не установлена.»

Каспар прочитал это дважды.

Потом посмотрел на дату сводки — двадцать девятое ноября три тысячи сорок седьмого года — и подумал, что «принадлежность не установлена» это очень странная формулировка для человека, который четыре года составлял описи и знал, что принадлежность устанавливается по клейму на несущей балке за одиннадцать секунд.

Он отправил письмо Марье, заплатил сорок два к-била и вышел.

До Соляриса оставалось семь недель.